Жан-Кристоф Руфин

Не бойся Адама

Кроткий человек идет к смертельно опасным хищникам.

Прознав об этом, они смиряют свой дикий нрав.

Ибо чуют исходящий от него запах Адама до грехопадения.

Во времена, когда они шли к нему, а он давал им имена в Раю.

Исаак Сириянин. Аскетические трактаты

Часть первая

Глава 1

Вроцлав. Польша

До самых клеток с обезьянами Жюльетта не чувствовала волнения. Или почти не чувствовала.

Надо сказать, что поначалу все шло как задумано. Лаборатория располагалась точно по адресу, указанному Джонатаном. Обходя здание слева, Жюльетта сразу заметила пожарную дверь, хотя та и не была освещена. Гвоздодер легко справился с замком. Выставив вперед руки, Жюльетта в темноте добралась до электрического щита и повернула выключатель. Свет неоновых ламп залил виварий.

Все хорошо, если бы не эта вонь. Жюльетта готовила себя ко всему, кроме того, что придется вдыхать эту омерзительную смесь запахов грязной шерсти, экскрементов и гнилых фруктов. К счастью, яркий свет словно загнал смрад заодно с тенью к самому полу, под клетки. Жюльетта пожала плечами. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы успокоить дыхание и проверить, не порвала ли она перчатки.

Потом она двинулась к клеткам. Джонатан не мог ничего сказать об их расположении. В зависимости от проводимых экспериментов клетки часто переставляли. Количество животных тоже менялось — одних приносили в жертву, другие занимали их место, распределяясь по подопытным группам. У самого пожарного выхода, дверь которого оставалась распахнутой в темноту, одна на другой стояли две клетки с кошками. Зверьки еще казались совсем здоровыми. Как только Жюльетта открыла дверцы, они вскочили и метнулись наружу.

Жюльетта не успела за них порадоваться. Глухой удар отозвался в шедших по потолку оштукатуренных трубах. Жюльетта замерла и долго прислушивалась. Снова тишина. «В лаборатории никогда никого нет за полночь», — Жюльетта прекрасно помнила слова Джонатана, хотя, для того чтобы окончательно прийти в себя, ей пришлось вызвать в памяти звук его голоса, почувствовать около уха его дыхание. Мало-помалу к ней вернулась уверенность в себе.

Жюльетта принялась за грызунов. Она думала, что наткнется на белых мышей, по ее мнению, не таких противных как серые, но зверьки в клетке не походили ни на тех, ни на других. По правде говоря, это были настоящие уродцы. Не которые совсем без шерсти, отвратительного розового цвета другие разных оттенков зеленого, оранжевого и фиолетового. У многих крыс были остекленевшие глаза, словно обесцвеченные и покрытые лаком. Жюльетта спросила себя, смогут ли эти твари вообще прижиться на воле. Она вообразила себе малышку, открывающую шкаф и нос к носу сталкивающуюся с такой уродиной. Все эти сомнения родились у нее не вдруг. Жюльетта помнила, как при подготовке к операции они часто обсуждали этот вопрос с Джонатаном. Она отлично понимала, что справедливость по отношению к животным не зависит от степени их полезности для человека. «У всех живых существ есть права, даже у самых омерзительных на вид, не важно, домашние они или дикие, съедобные или нет». Жюльетта усвоила этот урок. Она подавила отвращение, и вскоре слепые крысы проследовали тем же путем, что и кошки. Ей пришлось сделать усилие, чтобы снова ощутить удовлетворение.

Теперь наступала очередь обезьян. Им было суждено подвергнуть чувства Жюльетты еще более тяжкому испытанию. Пять существ, поразительно похожих на человека мимикой и взглядом. Сидящие парами обезьяны сплелись в объятиях как старые супруги. Когда Жюльетта даровала им свободу, они не сдвинулись с места. Она не решилась доставать их из глубины клеток. Обезьяны могли оцарапать или укусить ее до крови сквозь перчатки, а ей нельзя было оставлять генетического материала. Она дала им время подумать и занялась последним зверьком.

Это была маленькая уистити, сидящая, скрестив свои длинные лапы на животе. Тело ее казалось нормальным, во из головы торчало с десяток электродов, делавших ее похожей на индейского вождя в своем уборе из перьев. Увидев открытую дверцу, она инстинктивно рванулась наружу и приземлилась на белом плиточном полу. Какое-то время обезьянка оставалась неподвижной, уставившись в открытую дверь на улицу. По полу пробежал сквозняк, и электроды на голове зверька зашевелились. Жюльетта, совладавшая со своим отвращением к уродцам, чувствовала себя гораздо менее уверенно рядом с таким обыкновенным созданием. Тело обезьянки сотрясала дрожь, а ее исполненный боли и ужаса взгляд появлялся и исчезал в такт с движением век. Девушка, которую не смогли остановить ни риск, ни препятствия, ни загадочный звук, замерла. Она смотрела на последние шаги пленницы, которую невозможно было освободить, ибо пыточные орудия срослись с ней в единое целое. Жюльетта понимала, что сострадание ее нелепо и жалеет она прежде всего себя. Но что делать: маленькая обезьянка воплощала символ страдания и одиночества, не отпускавших ее годами. Именно эта мука привела ее сюда одетой в стянутый на щиколотках камуфляж, удушливую черную маску и слишком просторные кеды. Жюльетта перестала чувствовать время, хотя именно оно было решающим фактором успеха всей операции.

Маленькая обезьянка вдруг собралась с силами и встала на задние лапы. Она сделала два шага к выходу и упала, словно опрокинутая кукла. Тело ее сотрясли конвульсии, глаза закрылись, и полный упрека взгляд потух — к счастью для Жюльетты. Она вздрогнула и вспомнила о времени и о том, что надо спешить. Сколько же она так стояла? На часах три часа десять минут. Ей стало страшно. Пусть с животными она разобралась, но впереди еще много дел. «Вторая часть твоей миссии не менее важна, чем первая. Помни это хорошенько». Все непременно должно быть окончено к четырем.

Она опустила на землю висевший за спиной рюкзак и достала из него два баллончика с краской. Взяв черную, вывела на стене между двумя клетками в полутора метрах от пола печатными буквами первую надпись: «Уважайте права животных».

Потом вернулась к рюкзаку, взяла другой баллончик и, отставив руку, чтобы буквы казались выше, написала красным: «Фронт Освобождения Животных».

Она повторила то же самое на других стенах и с другими лозунгами, нарочно делая орфографические ошибки в тех надписях, что располагались повыше. Это чтобы обмануть следователей. «Если нужно, чтобы они подумали, что там орудовали двое, почему бы тебе не пойти со мной?» — спросила Жюльетта Джонатана и немедленно пожалела об этом. Единственный раз она осмелилась поставить под сомнение его инструкции. Джонатан сухо ответил, что есть приказ подставлять как можно меньше своих. Тем лучше! Здесь бы он ей только мешал. Это было ее дело, и она хотела сама довести его до конца.

Жюльетта спрятала баллончики в рюкзак. Как быстро она обернулась. Всего тринадцать минут с момента проникновения в лабораторию, хотя ощущение опасности обостряло чувства и словно растягивало время. С самого детства Жюльетта привыкла, что скучные годы могут лететь как секунды, но знала и то, что иной раз секунды способны растянуться на годы. Она любила это ощущение полноты жизни, моменты ее взрывной силы, хотя и научилась их остерегаться. Жюльетта чувствовала, что сейчас как раз такое время.

Дело шло к концу. Она нацепила массивные очки наподобие тех, которые защищают глаза дровосеков от щепок. В правой руке сжала рукоятку кувалды, которую вытащила из рюкзака. Стальная штуковина показалась ей восхитительно тяжелой. Теперь на все должно хватить трех минут.

В глубине вивария виднелась стеклянная дверь в какое-то темное помещение. Там, по идее, находится сама исследовательская лаборатория. Инструкции Джонатана звучали недвусмысленно. «Тут не до тонкостей. Просто бей и беги». Сначала дверь. Жюльетта обрушила кувалду на матовое стекло. Оно разлетелось на мелкие кусочки и рухнуло на землю водопадом градин. Жюльетта проверила, целы ли ее перчатки, потом осторожно перебралась через кучу мусора и повернула выключатель. Со звуком спускаемой тетивы одна за другой загорелись длинные неоновые лампы. Как и во всех лабораториях мира, сложные приборы соседствовали здесь с милыми пустяками: приклеенными скотчем фотографиями детей, стопками бумаг, смешными рисунками, приколотыми там и сям. У самой двери располагался похожий на орган хроматограф. «Начни справа и иди по кругу». Жюльетта подняла кувалду и ударила по прибору. Осколки стекла и капли беловатого желе брызнули на ее очки и маску. Липкая жижа оставалась на перчатках, но экипировка надежно защищала кожу. Ощущение опасности вызвало сладострастное возбуждение. Все остальные чувства Жюльетты притупились, и она лишь слышала грохот разлетающегося стекла и падающих металлических конструкций. Вытяжка ламинарного течения грохнулась о фаянсовый поддон. Жюльетта методически наносила умелые и точные удары. «Не забудь про генетический анализатор. На вид ничего особенного, вроде простых весов, но это там самая дорогая штуковина». Жюльетта обрушила кувалду на блестящую поверхность прибора. Она не чувствовала ни исступления, ни ярости, словно занималась этим каждый день. Даже странно, насколько холодная страсть к разрушению освобождает дух. Жюльетта была спокойна и в то же время возбуждена! В голове ее мешались мысли и воспоминания. Она словно стояла на опасном хребте между двумя безднами. Смех, рыдания, — она не знала, что пересилит. В последний раз она испытала похожее ощущение пять лет назад во время одной демонстрации, из которой не вышло ничего путного. Жюльетту тогда сбили с ног и топтали. Она слышала крики, чувствовала удары, но хохотала с полными слез глазами.

Вокруг нее громоздились следы разрушения. Пол усеивали осколки стекла и куски металла, залитые разноцветной жижей. Вместо чреватой опасностью тишины вокруг царила веселая какофония хлопков и треска. Жюльетта оставляла свой след в этом мире, и радость переполняла ее. Мягкая, застенчивая скромная — так говорили про нее обычно, но сейчас в минутном сиянии славы наружу вырвалась ее подлинная сущность, словно у личинки бабочки вдруг отросли огромные крылья.

Между тем пошел обратный отсчет. Хотя лаборатория стояла на отшибе, шум непременно услышат. Жюльетта заставила себя не спешить и продолжала действовать методично. Так советовал Джонатан. Ей вовсе не хотелось лишать себя удовольствия.

Вот, наконец, и дверь, через которую она проникла внутрь. Жюльетта обошла помещение кругом, круша все на своем пути. Невредимым остался лишь холодильный шкаф, на эмалированной поверхности которого сбоку вверху подмигивали два маленьких диода. Внутри рядами стояли пузырьки с зелеными и желтыми этикетками. Единственный из них, снабженный красной, сразу бросился в глаза. Жюльетта взяла его и засунула в чехол от мобильного телефона. «Разбей все остальные». Последний удар, рассчитанный и сильный, пришелся по стеклянным полкам холодильного шкафа. Содержимое пузырьков потекло на пол.

Жюльетта поняла, что все кончено. Она окинула взглядом разгромленную лабораторию. Внезапно ее зазнобило, и тело охватила дрожь. Оставалось еще одно. Она вспомнила о ботинке и достала его из рюкзака. Это был мужской ботинок большого размера с зигзагами на подошве. Жюльетта выбрала розовое пятно на полу и приложила к нему ботинок, потом снова засунула его в рюкзак и закинула рюкзак за спину. Над грудой обломков царила жутковатая тишина. Жюльетта выбралась из лаборатории и прошла через виварий. Глаза лежащей на полу маленькой обезьянки были теперь открыты. Жюльетта, не глядя, перешагнула через нее. Вслед за кошками, крысами и хомячками настала ее очередь выйти на зябкий ночной воздух. Давно она не была так счастлива, слишком давно. Жюльетта даже рассмеялась.

Глава 2

Атланта. Джорджия

Человек сидел, склонившись вперед. Затянутые в перчатки руки осторожно ощупывали его позвоночник. Вот они нашли ложбинку между позвонков. Тонкая игла сантиметров двенадцати длиной медленно вошла в нее. Человек не дернулся и не вздрогнул. Прозрачная, словно родниковая вода, мозговая жидкость стала медленно наполнять пробирки, которые одну за другой протягивала сестра. Закончив дело, доктор Поль Матисс медленно извлек иглу, бросил ее в картонный пакет и встал.

Он с треском стянул латексные перчатки и отправил их туда же. Положив руку на плечо больного, доктор дружески сжал ее. Внимательный и осторожный во время процедуры, теперь он стал живым и подвижным.

— Чего там, Нат, все будет хорошо. Лежи на животе и весь день полный покой. Главное, побольше пей.

Пациент — пуэрториканец лет двадцати со смуглым цветом лица и спутанными черными волосами — улыбнулся, но, вспомнив о своих неподвижных ногах, снова помрачнел. По всей видимости, он на всю жизнь останется паралитиком. Сейчас его отвезут в палату, и придется смириться с неизбежным. Три его соседа, как и он сам, попали в аварии на машине или мотоцикле, стали жертвами спортивных или бытовых травм.

Поль Матисс взглянул на часы: четверть двенадцатого. Время поджимало. Он посмотрел в свою книжку: да, еще два пациента.

— Попроси кого-нибудь подняться, пожалуйста, — сказал он сестре, — я должен сейчас же идти. Вызови Мильтона или Элмера, по-моему, они сегодня здесь.

В клинике их было пятеро, пять врачей, решившихся по окончании учебы на безумную авантюру: создание суперсовременного центра неврологических патологий, где могли бы бесплатно лечиться молодые «поломанные», не имеющие ни страховки, ни состояния. Всего за три года они добились ошеломляющих успехов. Пациенты прибывали со всех концов Соединенных Штатов, и на клинику требовалось все больше средств. С точки зрения медицины все шло блестяще, но финансовая сторона дела начинала внушать опасения. Образование Поля обеспечило за ним место директора. Ему приходилось общаться с чиновниками, кредиторами и спонсорами, и это не доставляло ему никакого удовольствия. Полю становилось все труднее выкраивать время для практической медицины.

С недовольным видом он толкнул дверь секретариата.

— Ну и где там эта встреча? — спросил он у своей секретарши Лауры, снимая халат.

— В баре отеля «Мэдисон».

Поль пожал плечами и застегнул плащ на две пуговицы.

— Этот тип мог бы и сюда приехать, — сказал он, завязывая шнурки на велосипедных ботинках.

— Постарайся быть с ним любезным. Похоже, что это очень состоятельный спонсор.

— По его словам. Но ведь он даже назваться не пожелал…

Поль встал и взглянул на угол стола. Он давно успел приглядеться к красному пластиковому контейнеру, куда Лаура складывала самые срочные счета. Он был полон доверху. Да уж, нельзя упускать такой шанс.

— Если все будет нормально, вернусь к двум часам, — бросил Поль, выходя из крошечного кабинета.

Клиника занимала четвертый этаж старого кирпичного здания. Ниже располагалась редакция дышащей на ладан газеты бесплатных объявлений. Через несколько недель помещение могло и освободиться. Другой такой возможности расширить клинику не будет, но их финансовое положение оставляло мало надежды на реализацию этого проекта. Всякий раз, когда Поль об этом думал, он приходил в дурное расположение духа. Вот и сейчас, спускаясь в гараж за своим внедорожным велосипедом, он злился.

Он отлично знал об опасностях, подстерегающих велосипедиста в таком городе, как Атланта, но устоять перед соблазном не мог. Бьющая через край энергия требовала выхода. В клинике его спокойствие внушало больным доверие. Вот бы они удивились, увидев, как он остервенело крутит педали, склонившись над рулем в мокрой от пота одежде! Что бы ни случилось, Поль сохранял невозмутимость, за которую платил двумя часами ежедневной бешеной траты энергии.

Внешность у него была самая обыкновенная. Среднего роста, он не обладал крепким телосложением, и ему приходилось следить за собой, чтобы не набрать вес. Если вглядеться, его лицо привлекало внимание европейскими чертами, сквозь которые едва проступало что-то африканское. У него была смуглая кожа и коротко постриженные вьющиеся черные волосы, оставлявшие на лбу две большие залысины. Несмотря на тщательное бритье, неукротимая борода Поля отрастала буквально на глазах. Он дал ей на откуп лишь бакенбарды, доходившие почти до середины щек. Все это делало его похожим на Бельмондо в фильме «Сирена с Миссисипи». Как и тот, в своей прежней жизни он сломал нос, из-за чего в его физиономии так и осталось что-то юношеское. Не красавец, он тем не менее излучал скрытую силу и обаяние. Он умел держаться скромно и незаметно, так что если на него и обращали внимание, то лишь после того, как он пускал в ход свое оружие.

Склонив над рулем голову в велосипедном шлеме, Поль пробирался в потоке машин, не брезгая тротуарами и ездой против движения. Он любил город, все города Америки, где ему довелось жить. Он всегда чувствовал себя тут как в настоящих джунглях, но только кишащих людьми. Полю нравился запутанный лабиринт их улиц, леса домов, долины площадей, ущелья, прорезаемые автомобилями в нагромождении зданий. За рулем велосипеда он прокладывал тропинки, известные только ему одному.

«Мэдисон» был старым зданием, служившим поочередно отелем, казино и сквотом. Теперь ценой основательной перестройки его снова превращали в гостиницу. Сюда, в центр, Поль заглядывал редко. Странно, что весьма обеспеченный спонсор назначил встречу именно здесь. Настоящее богатство выбирало теперь современные кварталы окраин. Подъехав к отелю, Поль убедился, что пристроить велосипед здесь негде. Он слез с него и подвел велосипед к приемщику машин, вышагивавшему по тротуару.

— Это вы тоже берете? — спросил он.

Парень, похоже, был в бешенстве от того, что его вырядили в серую ливрею и дурацкую фуражку блином с надписью «Мэдисон». Он бросил на Поля презрительный взгляд, прошедшийся по его в меру заляпанной грязью зеленой с коричневым куртке и спортивным ботинкам, купленным три года назад на зимней распродаже. Улыбнувшись, Поль дал понять, что он не рассыльный, а приехал на встречу в отеле. Приняв, наконец, решение, приемщик с недовольной миной взял у Поля велосипед, пообещав пристроить его в надежном месте.

Коридоры отеля устилал толстый палас, новый, но с давно вышедшим из моды рисунком. Поль спрашивал себя, как он узнает этого человека. К счастью, бар оказался пустым. Единственный клиент сидел спиной к входу в самой глубине заведения. Виднелась лишь его лысая голова.

Поль обошел его, чтобы представиться, и сразу узнал но было уже поздно. Он отступил назад и бросил взгляд на дверь. Мужчина быстро поднялся и протянул ему руки.

— Милейший мой Поль… Прошу прощения, я должен был сказать: мой милый доктор, ибо сейчас…

На лице Матисса читалась злость, и он не протянул старику руки. Он стоял, не сводя с него взгляда.

— Вы, — прошептал Поль.

— Ну да, собственной персоной.

Человек склонил голову в старомодном поклоне.

— Арчибальд, — сказал он. — Старина Арчи во плоти как он есть. Просто накинул десяток лет. Ведь десять лет прошло, так?

— Что вы от меня хотите? — произнес Поль.

Удивление и гнев звучали в его голосе.

— Да просто повидать вас, мой дорогой.

До этой минуты Поль мог уйти. Но тут к ним бесшумно подошел официант и встал за спиной. Как-то незаметно для самого себя Поль сел.

— Что вам принести?

— Легкую кока-колу.

— Легкая ко-ка! — насмешливо произнес человек. — Режим, как всегда! По-прежнему стройный и мускулистый, просто восхитительно… Вы не из тех, кто к сорока набирает лишние пятнадцать кило. Я ошибаюсь или на будущий год вам и правда сорок?

— Что вы хотите? — повторил Поль.

Он все еще злился, но теперь стремился к одному — поскорее с этим покончить. Старик пригладил волосы. На его костлявом пальце блеснул перстень с каким-то гербом. Он был одет в черный костюм безупречного английского покроя в едва заметную полоску. Казалось, что цвета его галстука с туго завязанным узлом были подобраны совершенно случайно, но Поль знал, что для избранных они так же точно, как буквы, указывали на определенный колледж, где вроде бы обучался Арчи.

— Прежде всего, для меня большое удовольствие видеть вас, мой дорогой Поль. И кроме того, поскольку я знаю, что вы не можете уделить мне много времени…

— Так и есть.

— Ну вот. Я хотел видеть вас, чтобы предложить одно дело.

— Спонсирование нашей клиники, — отрезал Поль. — Предупреждаю, что ни о чем другом я говорить не буду.

— Да, спонсирование, — подтвердил Арчи, в то время как официант подавал Полю напиток.

— Так начинайте, я вас слушаю.

— Сначала позвольте сказать, что я восхищаюсь вашей работой. По правде говоря, когда вы нас покинули, я не был уверен, что вы доберетесь до этого чертового диплома. Начать занятия медициной почти в тридцать лет…

Поль настороженно ждал продолжения. Двумя пальцами он подхватил в стакане дольку лимона и выжал ее в напиток.

— Все те же привычки, — усмехнулся Арчи.

Видя, что Поль поднял брови, он прибавил:

— Это я о лимоне.

Поль не сдержал улыбки. Ну вот, он таки дал втянуть себя в игры этого старика. Еще несколько минут назад он был полон решимости уйти, а сейчас вступил в разговор.

— Кроме того, решить заняться безнадежными случаями, как это похоже на вас! Все эти юнцы, кувыркающиеся с мотоциклов. Бедняги! Ужасно!

— Послушайте, Арчи. Я и так слишком хорошо знаю вашу человечность. Выкладывайте все начистоту. Чего вы от меня ждете?

— Вы правы. Поговорим напрямую. Я был взволнован, когда узнал, чем вы занялись, и спросил себя, не могу ли я вам помочь.

— Ну конечно.

— Вы, может быть, в курсе, что я член полудюжины административных советов. Возможно, я смог бы привлечь для вас фонды, которые сегодня расходуются на другие цели. Вы ведь найдете им применение, верно?

— Например?

— Ну, пусть это будет «Хобсон и Ридж».

— Производители металлических конструкций?

— Точно. У них есть специальный фонд производственного травматизма. Там, знаете ли, много серьезных травм при падениях.

Как всегда, когда Арчи рассуждал о несчастьях других, он принимал опечаленный вид, но Поль отлично знал, что, как и все хищники, пресытившиеся жизнью, но все же стремящиеся выжать из нее все до последней капли, он не испытывал к побежденным ничего, кроме презрения.

— Эта фирма растет как на дрожжах. Китайский рынок стали обеспечил в этом году колоссальные прибыли. В последнем квартале они хотят потратить миллион долларов на благотворительность. Выплата в конце этого месяца, как только они оформят счета. Фирма уже помогла отделу неврологических исследований в Нью-Хэмпшире. Сдается мне, что вы с большей пользой потратите эти деньги. Я прав?

Поль мгновенно представил себе этаж, за счет которого они бы смогли расширить клинику. Перед его взором промелькнули новые койки, кабинеты физиотерапии, комната для приезжающих родственников, но Поль быстро пришел в себя и в ярости посмотрел на Арчи. Негодяй, как же быстро он подцепил его.

— Понятно, что это только начало. Я говорю лишь о том, что можно получить немедленно. У меня есть и другие идеи.

— А что взамен, Арчи? Говорите уж сразу.

Несмотря на присвоенные отелю четыре звезды, кондиционер в баре работал скверно. Арчибальд вынул белый платок с вышитыми инициалами и протер лоб. Какой же должен быть у Арчи интерес, если его занесло в Джорджию. Он всегда говорил, что Юг — это варварские земли.

— Не скучаете по своему ремеслу? Я имею в виду, первому?

Поль напрягся.

— Я завязал десять лет назад, Арчи.

— Кто может быть уверен, что навсегда? То, чем занимаешься в двадцать лет, не забывается, верно? Поговаривают, кстати, что в клинике вас прозвали Доктор Шпион…

Он не дал Полю времени возразить и поднял руку.

— Знаю, знаю, вы врач и вам ни до чего больше нет дела. Мировая политика вам противна, и вы никогда не суете носа в газеты. Вы постарались, чтобы старые друзья вас забыли (но не все, как видите). Я уважаю ваш выбор, но никто не убедит меня в том, что разведка не была важным этапом вашей жизни. К тому же это отличная подготовка к нынешней работе. Найти улики, разгадать тайну и действовать: ведь именно этого ждут от врачей, не так ли?

Поль должен был встать и уйти. Еще не поздно, но он чувствовал, что не в силах подняться. Арчи снова получил над ним странную власть, замешенную на симпатии, раздражении, понятным обоим юморе и вкусе к делу, — этой странной смеси, которая столько лет побеждала все то, что их глубоко разделяло.

— Вы знаете, что у меня нет никакого желания возвращаться в Контору.

— Успокойтесь, Поль, я тоже больше там не работаю. Государственная служба, пусть даже и секретная, больше меня не привлекает. Там теперь одни бюрократы, как вспомнишь о ЦРУ былых времен, каким мы его застали… Нет, теперь я сам по себе. Как вы, в некотором роде.

Поль не поддержал сравнения.

— Можете быть совершенно спокойны, я не предлагаю вам особое задание. Речь о том, чтобы немного помочь.

— Помочь кому?

— Мне.

Арчи всегда умел упрашивать. С годами он добился того, что его скромный и беззащитный вид почти внушал доверие.

— Помочь вам и получить вознаграждение от «Хобсон и Ридж», — усмехнулся Поль. — Вы, как всегда, — мастер влияний и противовесов.

Старик сморщил нос и поправил галстук.

— Не расстраивайте меня, Поль. Я ненавижу громкие слова. В деле, которое я предлагаю, все будут в выигрыше.

— Так о чем речь?

Арчи откинулся на сиденье и обвел взглядом бар, в котором, кроме официанта, протиравшего стаканы за стойкой, так никто и не появился. Несмотря на все усилия скрыть свой интерес, было ясно, что он прислушивается. Арчи мрачно взглянул на него.

— В таком заведении, как это, лучше не распространяться. Мне нужен такой человек, как вы, Поль, вот и все. Но такого, как вы, больше нет. Есть вы, и точка. Я не знаю другого профи в своем ремесле, который потом стал врачом. Сейчас мне нужно и то и то, понимаете? В моем агентстве есть все специалисты, но не такие, как вы.

Поль прикрыл глаза. Вообще говоря, именно такого предложения он и опасался. Вот уже десять лет, как он боялся, что прошлое догонит его. Так и вышло. Странно, но он ничего не чувствовал. Все в порядке вещей. В глубине души он этого ждал. В памяти у него всплыл образ Керри. Она стояла против учебной мишени и перезаряжала свой глок.

— Вы меня слышите? — спросил Арчибальд, склонившись над столом.

— Конечно, — пробормотал Поль.

— Повторяю, тут дела всего на месяц. Я знаю, что у вас четыре партнера. Они ведь могут подменить вас на месяц, верно?

За вежливыми манерами и шутливым тоном просвечивал настоящий Арчи. Он, ясное дело, все просчитал, выяснил ситуацию в клинике и все возможности Поля. И его тайные желания.

— Вам ведь уже все известно, так, Арчи? Сдается мне, что вы наизусть знаете все счета больницы и даже цвет моего нижнего белья.

— Я знаю то, что мне нужно. О вас, чтобы быть честным, вот уже десять лет. Я никогда не терял вас из виду, Поль, мой мальчик. Но признайте, что я вас и не беспокоил.

С этим не поспоришь. Несмотря ни на что, Поль был ему благодарен за эти долгие годы молчания.

— Я на вас рассчитываю, — быстро проговорил Арчи, положив ладонь на плечо Поля, словно желая подчинить его своей воле. — Я расскажу остальное, когда мы встретимся в агентстве.

С ловкостью игрока в баккара он подвинул Полю по сработанной под корень можжевельника столешнице свою визитку. Несколько мгновений Поль смотрел на нее, потом положил в карман. Буркнув в ответ что-то неразборчивое, он встал и быстро вышел из бара.

— До скорого, — пробормотал Арчи слишком тихо, чтобы быть услышанным.

Потом взял с дивана номер лондонской «Таймс» и, улыбаясь, погрузился в чтение.

Глава 3

Провиденс. Род-Айленд

Самолет на малой высоте совершал плавный разворот над береговыми скалами, и Поль спросил себя, не стал ли он жертвой дурной шутки. Виллы внизу белели на утреннем солнце, разбросанные на зеленом ковре лужаек и полей для гольфа словно костяшки слоновой кости. Тут должны жить курортники или обеспеченные пенсионеры. Это явно не то место, где могло бы располагаться разведывательное бюро.

Отъехав от аэропорта Вестерли, Поль немного успокоился: на окраине такси углубилось в мрачноватый лес, более соответствовавший представлениям о подобной работе. На повороте дороги они наткнулись на забор, оборудованный самой современной системой безопасности. Проехав вдоль него около полумили, такси остановилось перед раздвижными воротами. Стоявшие у них два охранника с рациями не пустили такси на территорию, и Полю пришлось пройти пешком сотню метров до главного здания, все четыре этажа которого сияли стеклом, отражавшим березы и дубы парка. Вход в дом защищал от дождя бетонный навес.

Арчи ждал его в холле и поспешил навстречу.

— Я рад, что вы приехали, — воскликнул он, исчерпав этой фразой запас вежливых излияний. — Хорошо, что вы здесь именно сейчас. Я собрал кое-кого из своих сотрудников. Я вам их представлю.

Он повел Поля к лифтам. На верхнем этаже они вышли в коридор без окон, по которому проследовали в зал заседаний, похожий на стеклянный шатер, окруженный террасами. При их появлении разговор в зале смолк. Арчи сел на свое место, устроив Поля справа от себя.

— Дорогие друзья, перед вами Поль Матисс. Собственной персоной, единственный и знаменитый, о котором я часто рассказывал. Мне придется сократить нашу встречу, чтобы заняться делами с ним, но прежде я хочу, чтобы каждый из вас кратко представился. Возможно, вы ему скоро понадобитесь, так пусть уж лучше за масками он увидит ваши настоящие лица.

Расположившись за длинным овальным столом, каждый коротко рассказал о своей специальности, сфере деятельности и профессиональном опыте. Мужчин было больше, чем женщин. Народ по преимуществу молодой, но уже успевший поработать в федеральных разведывательных агентствах, полицейских управлениях или на таможне. Их навыки позволяли решать практически все задачи, стоящие перед бюро.

Все, как настоящие профессионалы, говорили точно и прямо, что особенно заметно контрастировало с делаными светскими манерами и ложной скромностью Арчи. На Поля это произвело благоприятное впечатление.

— Мне кажется, вы получили достаточно полное представление, — сказал Арчи, положив руки на стекло, покрывавшее стол. — Если нашему другу Матиссу понадобится что-то еще, он прямо обратится к вам.

Зал наполнился шумом отодвигаемых стульев, участники встречи встали и вышли.

— Ну, видели? — сказал Арчи, одергивая жилет и разглаживая галстук. — Это уменьшенная, но гораздо более совершенная копия Конторы. Никаких жирных котов, никаких скелетов в шкафу, ни одной сухой ветки.

Он поднял трость, которую положил рядом с креслом, и проворно поднялся.

— Вы их увидите в деле: все они компетентны, у каждого — высокая мотивация. Вот Марта, к примеру, та, что сидела у окна. На ней наружка. Ничего общего с папиным ЦРУ, со всеми этими типами, которых никто не мог уволить, пока они без толку болтались по улицам и через четверть часа давали себя обнаружить. К черту все это кривляние и дилетантство. Марта, это новое поколение. Она где хотите засечет для вас цель и проследит за ее передвижением с точностью до метра при помощи GPS, спутников и других штуковин. Или Кевин, коротышка, который сидел в глубине: он гений информатики. Вы, конечно, заметили Клинта, ну того, в ковбойской рубашке и сапогах, словно из «Великолепной семерки». Он просто чудо перехвата и прослушки.

Зал был пуст, и Арчи указывал на стоящие в беспорядке кресла, поглядывая на них с нежностью.

— Пойдемте перекусим. Это довольно далеко, так что успеем поговорить по дороге.

Под навесом их поджидал длинный зеленый «ягуар». Они устроились сзади на сиденье из кожи цвета сливок. Шофер захлопнул дверь за Арчи. Поль потянул за ручку своей и тут же почувствовал тяжесть брони. Машина бесшумно подъехала к воротам, миновала их и покатила по узким лесным дорогам.

— Почему вы решили обосноваться в Род-Айленде?

— Да, знаю, знаю, — сказал Арчи не без кокетства, — все считают, что это место отдыха богатеев. Род-Айленд — один из самых дорогих штатов Америки. В какой-нибудь дыре вроде Аризоны мы бы за те же деньги получили вчетверо больше площадей, но здесь мы в двух шагах от Нью-Йорка и Бостона. Я беру вертолет и через час уже встречаюсь с кем-нибудь в Вашингтоне или Лэнгли.

Арчи украдкой взглянул на Поля и увидел, что тот улыбается.

— Да ладно, отчего не сказать правду? Я не могу жить нигде, кроме Новой Англии.

Все, кто долго принадлежал к разведке, рано или поздно обретают свою истину, иначе говоря, должны ее выбрать. Для Арчи ее воплощала Англия, мифическая Англия, к которой он мечтал принадлежать. Временами он даже начинал верить, что родом оттуда, и все же никак не мог забыть, что он американец. Арчи утешался тем, что старался держаться поближе к своим сердечным привязанностям, выбирая жилье в тех местностях Восточного побережья, где британские манеры казались почти к месту.

— Кроме того, — сказал он, — наше бюро находится в графстве Провиденс. Мне приятно думать, что этот город заложен свободным человеком. Он проповедовал религиозную терпимость в те времена, когда Америка кишела фанатиками.

Генри Уильяме, основатель Провиденса, прежде всего, был беглым. Арчи не признавался, но именно этим он его и привлекал, ибо, прежде чем стать англичанином, Арчи приходилось мириться с тем, что он итальянец, рожденный в Аргентине в семье с еврейскими корнями. Его родители эмигрировали в Америку, когда Арчи исполнилось пять лет.

— Ну, так что же вы думаете о Провиденсе? — спросил Арчи, поудобнее устраиваясь на сиденье. — Я имею в виду о нашем новом бюро? Оно вам нравится?

Поль знал, что с Арчи лучше не попадаться в капкан комплиментов. Тут он переиграет любого.

— Я бы прежде всего хотел знать, как вы управляете вашей организацией. Вы что, частный филиал ЦРУ?

— Ни в коем случае! — воскликнул Арчи. — Они наш самый крупный клиент, но так вышло почти случайно. Я и создал-то бюро, чтобы не иметь больше дела с Конторой.

Когда Поль ушел из ЦРУ, Арчи значился там номером третьим. Он стоял у его истоков и, казалось, прирос к нему намертво.

— Вы с кем-нибудь поссорились?

— Верно! А я и забыл. Вы же не следили за тем, что происходит. Вы удалились от мира, по своей воле оказались за бортом.

Поль пожал плечами.

— Вот вам все в двух словах. Я ушел из ЦРУ через два года после вас. Восемь лет назад. Я ни с кем не ссорился и мог бы закончить карьеру на своем посту или даже стать специальным советником нового директора. Я не захотел. Вокруг творился настоящий ад. Кто тогда знал, чем станет разведка после краха коммунизма? Оснований для оптимизма имелось мало. Потом первая война в Заливе, Босния, Сомали и вся эта неразбериха. Мы сами пугали себя, чтобы доказать свою незаменимость, но ни один из этих кризисов по-настоящему не угрожал Америке. Мы отчаянно искали врага.

Поль кивнул. Он прекрасно помнил атмосферу тех лет: свою готовность выложиться на все сто процентов и поиск честного и законного боя, как и во времена холодной войны. Вместо этого на его долю досталось лишь унижение, провалы и чувство, что он ввязался во что-то грязное и ничтожное.

— Вы ушли вовремя, — продолжал Арчи. — Вы избежали сведения счетов. Те, кто нас не жаловал — а таких было много, — использовали момент, чтобы поприжать нас. Сокращения бюджета, всякие комиссии, публичные скандалы. В Конторе каждый стремился раскрыть свой зонтик: никакой оперативной работы, лишь бы избежать сомнительных ситуаций. Никакого действия, я имею в виду силового. Упор на технологии! Те, кто сохранил хоть немного профессиональной гордости, сказали себе, что пора уходить. Чтобы спасти оставшееся, его следовало перенести в частный бизнес.

— А так как вы числились среди ветеранов, да еще в самом высоком звании, вам и поручили перевезти мебель?

— Никто никому ничего не поручал. Мы ушли без шума, каждый туда, где мог найти себе применение. Помните Рональда Ли?

— Шефа коммандос?

— Да. Со своими людьми и кое-кем со стороны вроде нескольких южноафриканцев он создал крупное охранное агентство. Защита, управление рисками, устранение угроз американскому бизнесу за рубежом и прочее в таком роде. Об этой конторе много болтали. Они оказались настолько глупы, что попытались организовать переворот в Сан-Томе. Вы, наверное, об этом слышали. Они там теперь все в тюрьме, и таких историй немало.

Дорога вилась среди все более застроенных холмов и вскоре вывела их к обрывистому берегу моря. Внизу виднелись черные скалы с клочьями пены. Они спустились к берегу и остановились у здания гранитного маяка, покрашенного в бело-красные шашечки.

Поль давно не выезжал из пропитанной смогом Атланты и сейчас с наслаждением вдыхал свежий воздух, напоенный запахом соли и водорослей. Вокруг маяка кружили чайки. Арчи повел его к длинному кирпичному зданию с белыми окнами и опускающимися ставнями. На вывеске красовалась голова моряка и шлюпка охотника на китов. Судя по видневшейся там же дате, здание служило трактиром уже почти триста лет.

Внутри оно было поделено на маленькие помещения с просмоленными балками. Не ожидая приглашения мэтра, Арчи пересек первый этаж и вошел в небольшой кабинет, где уже стоял накрытый на двоих стол. В окне виднелись только море и небо. Время от времени в воздух вздымался клок пены.

— Здесь можно говорить? — спросил Поль, бросая взгляд на стены, украшенные голубыми фаянсовыми тарелками.

— Нет проблем. Мы отлично знаем это заведение, — ответил Арчи, разворачивая накрахмаленную салфетку. — Честно говоря, оно нам и принадлежит.

Вместе с Полем и по рекомендациям мэтра он выбрал блюда и прибавил:

— И принесите бордо. Что-нибудь приличное… «Шато Бешевель», например. И непременно девяносто пятого года.

Когда официант вышел, Арчи сказал:

— Год, когда вы ушли от нас, Поль…

Они мирно пообедали. У Арчи хватило такта не перейти немедленно к делу. Он расспрашивал Поля о жизни и планах на будущее, прерываясь лишь для того, чтобы пригубить вино из бокала. Делал он это не как французы — с улыбкой и выражением полнейшего удовлетворения, — а как англичане, с суровым и обиженным видом, словно представляя вино строгому судье. Он казался готовым принять как оправдание, так и самый суровый приговор.

Наконец, он вынес постановление о прекращении дела: — Можно пить.

Потом он с грустью вспомнил о своей жене. Поль ее никогда не видел. Она скончалась два года назад, и смерть, казалось, наделила ее всеми мыслимыми добродетелями, хотя при ее жизни Арчи не жалел слов, оплакивая свою долю. Место жены заняли его четыре дочки. Арчи сокрушался о том, что они его разоряют и вышли замуж лишь оттого, что хотят поскорей довершить свое черное дело. Все его зятья не имели работы и, что хуже всего, не были англичанами. Арчи умел посмеяться над собой, но шутить на эту тему не позволял.

Они отказались от предложенного мэтром десерта. Арчи заказал к кофе напитки и сам церемонно выбрал арманьяк. Он так и сяк вертел свой бокал, согревал его в руках, нюхал и, наконец, с насупленным видом сделал большой глоток.

— О чем это мы говорили по дороге? — спросил Арчи. — Ах да, я рассказывал о новых частных бюро.

— Можно сказать и так, но мне кажется, они существовали всегда.

— И да и нет. Кое-какие фирмы издавна перебивались на рынке. Обычно их возглавляли уволенные сотрудники Конторы, которых таким образом отблагодарили и вытурили, так как больше они ни на что не годились. Время от времени они получали пару контрактов от фирм, впечатленных образом бывших разведчиков. В лучшем случае этого едва хватало на скромную жизнь, в худшем — они принимались писать мемуары.

После своей отставки Поль получал предложения от такого рода организаций, но всякий раз вежливо отклонял их.

— Признаюсь, что когда я начинал дело, — сказал Арчи, — я боялся повторить их судьбу. Но, о чудо, мы увидели настоящее возрождение частной разведки. Это был потрясающий шанс, настоящий золотой век. Упадок Конторы открыл нам дорогу.

— Там дела идут все так же плохо? Мне казалось, что после одиннадцатого сентября они воспрянули духом.

Поль боялся признаться в том, что после терактов в Нью-Йорке он какое-то время хотел бросить все и вернуться на службу. Он даже созвонился с двумя из своих бывших коллег, чтобы расспросить их на этот счет, но оба раза беседа свелась к обсуждению выслуги лет и зарплаты. Поль решил не продолжать.

— Я полагал, что вы не читаете газет, — усмехнулся Арчи. — Выходит, об одиннадцатом сентября все-таки слышали?

— Ко мне в клинику привезли двух парней из этих башен. С полным параличом.

— Простите. Мне не всегда удаются шутки. Вы правы. После трагедии в Международном торговом центре правительство получило сполна, и в ЦРУ дела пошли лучше. Во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы сохранить все свои дурные привычки и бюрократию.

Арчи ничего так не любил, как смесь острого словца с дорогим налитком. Вот и сейчас он запил последнюю фразу глотком арманьяка.

— Мы необходимы, потому что Конторе нужны результаты.

Он помолчал и прибавил:

— А как получить результаты, если все рогатки никуда не делись? Проще простого. Конторе нужны субподрядчики во всех областях. К примеру, задержание подозреваемых при всех этих проверках Конгресса, законах, защитниках прав человека… Как запереть человека на такой срок, чтобы сломать его и что-нибудь выудить? Приходится прибегать к помощи не столь щепетильных стран. Кто не знает, что у Конторы полно государственных и частных секретных тюрем по всему свету? Ну а частным бюро приходится обеспечивать перевозки, контракты и связи за рубежом. Та же история с допросами. Допросить подозреваемого в США стало просто невозможно. Я имею в виду, допросить как надо, понимаете? И здесь им нужны посредники.

Полю надоело сидеть в помещении. Он бы с большой охотой размял ноги. Он с завистью смотрел на парусники, бороздящие бухту, и их наполненные свежим ветром паруса.

— Ничего, если я приоткрою окно?

— Конечно. Когда принесут кофе, мы даже сможем пойти прогуляться.

Поль приподнял раму, уселся на край окна и заговорил:

— Вы говорили о новых сферах деятельности: незаконное задержание, пытки. Государственные перевороты тоже?

— Вы неподражаемы, — произнес Арчи, приподнимая верхнюю губу.

Он с грустью посмотрел на остатки арманьяка, каплями застывшие на стенках бокала.

— Да нет же, наш бизнес вполне традиционен. Бюро в Провиденсе — это добрая старая оперативная структура. Качественная информация, изредка силовые действия, если необходимо, но все это на основе современной методики и с помощью лучших профессионалов. Скажу вам, что в отставке я делаю то же, что делал до этого всю свою жизнь. Прошлое догнало меня.

Как и меня, подумал Поль.

— Надо понять, — прошептал Арчи, склоняясь к Полю и словно выдавая секрет, — что ЦРУ вернуло себе влияние, поставив все на карту исламизма. Чтобы запустить механизм такого мастодонта, нужен простой и понятный лозунг. Раньше была борьба с красными, теперь с бородачами. Ребятам из Конторы пришлось изрядно потрудиться, чтобы поднатореть в этой области. Надо было учить языки, обновить досье, освоить совершенно иную историю. Они уже близки к цели, и поскольку их новый враг вездесущ, им кажется, что они держат под колпаком весь мир. В реальности это не так.

Спиртное сделало рот Арчи не таким чувствительным, и он залпом выпил чашку горячего кофе, поставленную перед ним официантом.

— В сегодняшнем мире, — продолжил он с горькой усмешкой, — кроме бородачей есть и другие угрозы. ЦРУ не в силах отслеживать все, но и забыть про них не может. Согласитесь, ведь и Бен Ладен когда-то считался паяцем. Ничего из того, что может показаться странным, маргинальным и потенциально опасным, нельзя упускать из виду. Вот тогда-то, вместо того чтобы отправить досье в архив или расходовать бюджет без ясной цели, они обращаются к нам.

— Ну и как это все происходит? Вы сами выбираете цель или идете по следу, который укажут?

— У нас есть геополитический отдел и отдел аналитики, но здесь мы не можем сравниться с Конторой. В большинстве случаев все обстоит точно так, как вы говорите: мы бежим за поднятым ими зайцем. Нам дают наводку на нечто странное, на запах следа, который не кажется важным, но не должен быть просто отброшен. Иногда след ведет далеко, иногда прерывается сразу.

— И этого хватает, чтобы содержать бюро?

— Контракты весьма солидны, и их у нас много, вы знаете.

Поль улыбнулся. За признанием Арчи сквозил всегда удивлявший его инфантилизм, прикрытый взвешенными словами и жестокостью. В мире разведки каждый старался придать себе угрожающий или очень занятой вид. На деле же главным было детское удовольствие от игры. Арчи больше не принадлежал к государственным структурам, и это избавляло его от необходимости искать моральные оправдания своим действиям. Он больше не должен выдавать себя за героического защитника свободного мира. Его цель — деньги. Эта простая истина лишала его слова того налета лицемерия, который обычно смазывал подлинные цвета шпионажа — грубоватые, но довольно яркие.

Поль допил кофе, и Арчи сразу повел его наружу через маленькую дверь со стороны моря. Вода лишь немного не доходила до здания. Они дошли до подступов к маяку, откуда в море выдавался длинный пирс.

— Там в самом конце маленькая площадка, — сказал Арчи, указывая на пирс. — Пойдемте туда, немного разомнем ноги. Кроме того, я вам должен что-то сказать.

— У вас есть для меня заяц!

— Господи боже! — воскликнул Арчи, стуча о землю тростью с металлическим наконечником. — Как вы сообразительны!

Глава 4

Провиденс. Род-Айленд

— В прошлом году мы открыли маленькое бюро в Лондоне, — сказал Арчи. — Не для работы в самой Англии, ясное дело. Бриты сами доки в разведке. Мы им не нужны. Кроме того, они не любят поручать кому-то свои дела. Это бюро всего лишь плацдарм на подступах к новым рынкам на континенте.

Чем дальше в море, тем пирс становился все уже, превратившись в узкую цементную полоску на скалах. Небо прояснялось, а море приобрело цвет старого олова.

— Сегодня слишком опасно зависеть от одного клиента. Бюро в Провиденсе должно все время думать о новых источниках финансирования. Примерно как ваша клиника…

Поль обернулся, чтобы посмотреть, не шутит ли Арчи, но тот выглядел серьезным и сосредоточенным.

— В перспективе я, конечно, присматриваюсь к Дальнему Востоку. Я туда, кстати, скоро надолго уеду. Но пока суд да дело, мы пошли по самому легкому пути и занялись Европой. Я имею в виду не Западной. Бельгия и Голландия — заповедник ЦРУ, Италия тоже. Французы могли бы воспользоваться нашей помощью, если бы трезво оценили свое положение, но это довольно странный народ. Они мыслят не так, как остальное человечество. Надеюсь, я не задел вас, Поль.

Поль не отреагировал. Это была их старинная шутка. Арчи не упускал случая назвать его французом, ведь Поль родился в Новом Орлеане.

— Нет, главный растущий рынок — это прежняя Восточная Европа. Там два десятка стран, переживших пятьдесят лет диктатуры. Их разведки далеко не бездарны, любой диссидент это подтвердит. И все же они не могут избавиться от вышедшей из моды манеры силовых действий. Они не вполне приспособились к современному миру. Стоит ситуации усложниться, и они теряются.

Они добрались до конца пирса, вышли на маленькую дощатую площадку и облокотились на балюстраду. Казалось, что вокруг открытое море. Большие парусники прямо перед ними огибали буи. Они проходили так близко, что было слышно, как полощутся на ветру паруса и хлопают снасти. Арчи поднял воротник своей куртки и, по мнению Поля, стал похож на типичный персонаж времен холодной войны. Как бы ни смеялся Арчи над поляками и их коммунистическим наследством, он и сам принадлежал к старой школе. Пустынная площадка, два прислонившихся к балюстраде неожиданных посетителя, уставившиеся в горизонт, — вся сцена нелепым осколком давно исчезнувшего мира словно служила иллюстрацией к Джону Ле Kappe. Почти не разжимая губ, Арчи повел рассказ, ради которого все и затевалось:

— Польские власти недавно вышли на английские спецслужбы и попросили совета. Мой старый друг лорд Брентам все еще авторитет по вопросам безопасности в Уайтхолле. Он обещал мне, что, хотя и не может сотрудничать напрямую, будет держать нас в курсе некоторых просьб о помощи, время от времени поступающих из-за границы. Он вызвал меня и передал досье поляков.

Дувший с земли бриз вдруг усилился, и волны покрылись барашками пены. Шедшие против ветра парусники стали заметно крениться.

— Коротко расскажу, в чем дело. На прошлой неделе на западе Польши во Вроцлаве была разгромлена биологическая лаборатория. Похоже, что орудовавшая там группа принадлежит к радикальным экологическим движениям. Точнее, речь идет о защитниках животных. Были открыты все клетки и выпущены подопытные животные. Говоря между нами, я сочувствую этим ребятам. Там бог знает что делают с несчастными невинными тварями…

Арчи не задержался на этой теме, ибо не привык примешивать к делу эмоции. Поль ни разу не видел, чтобы тот когда-нибудь обращал на животных внимание.

— Поляки провели классическое полицейское расследование, похоже, весьма недурное. Они решили, что в деле принимала участие группа по крайней мере из двух человек. Вполне возможно, что они прибыли из-за границы. Польские экстремисты у них под неусыпным контролем, и, судя по всему, среди них нет групп, планировавших такого рода акции. С юридической точки зрения дело закрыто, но, поскольку есть риск, что информация просочится за пределы страны, они на всякий случай сообщили о случившемся своим спецслужбам. Вот эти-то и забеспокоились. Они знают, что во многих странах Западной Европы и в США экстремистские группы такого типа представляют серьезную угрозу. Их активисты не останавливаются перед вандализмом, а иногда и перед убийствами. Вам это известно?

— Кое-что слышал.

— Короче, поляки навели справки и выяснили, что главным рассадником воинствующих экстремистов, выступающих в защиту животных, сегодня является Англия. Им пришло в голову попросить англичан оценить ситуацию в Польше. Они хотят знать, отчего именно их выбрали мишенью и нет ли в стране других способных привлечь внимание преступников целей. Попросту говоря, есть ли риск заражения. Лорд Брентам любезно сдержал данное слово и, так сказать, вложил нам ногу в стремя. Английские спецслужбы передали нам все досье. Они заявили, что США подвергаются такой же опасности террора, что, кстати, полная правда, и что бюро в Провиденсе располагает лучшими в своем роде специалистами.

— Что, кстати, неправда?

— Ну конечно. Мы никогда не работали в этой области.

Поль приехал из Атланты в легкой куртке и начинал зябнуть.

— Может, пойдем потихоньку обратно? — предложил он.

Поглощенный своими мыслями Арчи повернулся, не ответив ни слова.

— Вот так нам и достался контракт на консультирование поляков. Финансово он не очень интересен, но, если мы хорошо поработаем, появятся неплохие шансы на регулярное сотрудничество. Мы сможем выйти на европейский рынок разведки. Начинаете понимать, почему вы мне необходимы?

— Я ничего не смыслю в животных, — сказал Поль с улыбкой. — Вам скорее нужен ветеринар.

Арчи немного откинулся назад и провел рукой по волосам, растрепавшимся от ветра.

— Подумайте, Поль, — сказал он без тени улыбки. — Вы можете быть нам чрезвычайно полезны.

Шофер подогнал машину к началу пирса. «Ягуар» ждал их с открытыми дверцами, напоминавшими паруса приплывшей откуда-то с земли яхты. Арчи обошел машину. Поль уселся рядом с ним в дышащий теплом салон. Старик согревал руки дыханием.

— Во-первых, — продолжил он разговор, — вы и сами знаете, что хорошие оперативные работники — редкость. Для бюро в Провиденсе я легко могу найти техников и исполнителей, но оперативные работники — совсем другое дело. Нам их чертовски не хватает.

— Поищите получше, я не один такой.

— Это еще не все. В нашем случае нужен очень разносторонний человек. Он должен быть своим в кругах исследователей-медиков, понимать их язык и ставки в игре. Ему придется на месте осмотреть эту самую лабораторию. Польские спецслужбы в курсе всего дела, чего нельзя сказать о полиции, у них там свои особенные понятия национального суверенитета, и наш агент должен будет выдавать себя за медика, а кто же лучше врача сможет сыграть эту роль? Если он обнаружит улики, агенту придется идти по следам группы, ответственной за всю эту историю. Он должен будет сблизиться с ней и уяснить себе ее намерения. Учитывая потенциальную опасность всех таких групп, он должен уметь работать под прикрытием. Это дело требует многосторонней квалификации. Вы, мой дорогой Поль, единственный в своем роде, вы ею как раз и обладаете.

— Судя по вашим словам, на такую работу уйдет не меньше года. У меня сейчас другое ремесло, и я вовсе не собираюсь его бросать.

— Вы слишком серьезно подходите к делу, — сказал Арчи, помотав головой. — Речь не идет о том, чтобы обеспечивать безопасность Польши. Мы же сейчас не в Конторе, у нас просто свой бизнес, и точка. Мы оказываем услугу, добиваясь лучшего соотношения цены и качества. Мы должны знать достаточно, чтобы составить внятный отчет о проблеме и предоставить возможность спецслужбам заняться своим прямым делом. Вы понимаете?

Машина снова въехала на сельскую дорогу. Арчи, извиваясь, стянул с себя пальто.

— Поверьте мне, здесь работы не больше чем на месяц. Я лично ручаюсь за это. Через тридцать дней вы выходите из игры. Как вас еще убедить? Возможно, даже и месяца не понадобится. На мой взгляд, тут все легче легкого.

— А если это не так?

— Послушайте, Поль, вы всегда были въедливым парнем оттого и продвинулись, но именно поэтому вы нуждаетесь в дружбе благоразумных людей вроде меня.

После всех передряг своей жизни Арчи еще смел называть себя благоразумным! Поль посмотрел на него с таким изумлением, что оба расхохотались.

Атланта. Джорджия

Поль поднимался на грузовом лифте с раздвижной сеткой. Он с грохотом открыл ее. В конце-то концов, ночью, в опустевшем здании, он мог дать выход дурному настроению. Арчи отвез его в аэропорт Кеннеди на своей машине. Успев на последний рейс и взяв по прилете такси, Поль добрался до дома к двум ночи.

Входная дверь плавно закрылась сама. Не зажигая свет, Поль рухнул в старое кожаное кресло. В доходивших до самого потолка шестиметровых оконных проемах сверкали огни города. Было еще тепло, и верхние рамы оставались открытыми. Сквозь них подобно шуму прибоя доносились звуки мегаполиса и приглушенное шуршание шин. Где-то вдалеке слышалось завывание сирены «скорой помощи».

Поль и дня не провел в поездке, но этого хватило, чтобы почувствовать себя чужим в собственном доме. Бесплодная, но непобедимая лихорадка мира разведки, живым символом которой выступал Арчи, снова охватила его, и Поль винил себя за это.

Старая мастерская, которая служила ему квартирой, была окружена галереей и не имела перегородок. Огромный холодильник со стеклянной дверцей стоял внизу в самом центре комнаты. Поль вынул оттуда баночку колы. По-прежнему не зажигая света, он обошел привычный мир своего дома. Стол для пинг-понга, боксерские груши, книги в ящике, два поставленных один на другой телевизора, которые он всегда включал одновременно. Располагавшаяся прямо тут же в углу уборная пряталась за пианино, на котором Поль никогда не играл, если не считать недели перед каждой поездкой к матери в Портленд. Он все никак не решался признаться ей, что бросил фортепиано, которому она посвятила всю жизнь.

Поль всегда спрашивал себя, не смерть ли отца привела его в армию. Другой серьезной причиной этого шага могло стать желание навеки избавиться от занятий музыкой… Уже давно он испытывал к ней отвращение. К счастью, в его жизни появилась труба, и все изменилось.

Он пересек комнату и взял инструмент, лежавший на подоконнике. Одно лишь прикосновение к нему всякий раз вызывало на лице улыбку. Поль пробежался пальцами по пистонам и машинально дунул в мундштук. Потом он сжал его губами и извлек из трубы все более громкую восходящую гамму. Последняя нота прозвучала в полную силу. Ее легко могли услышать на другом конце парка, лежавшего прямо перед окнами. Это обстоятельство и решило дело при выборе жилья. Полю было плевать на комфорт и размеры, он просто хотел иметь возможность играть на трубе в любой час дня и ночи.

Он выдул из инструмента две-три высокие ноты и заиграл любимую мелодию дикси, старую мелодию Нового Орлеана двадцатых годов. Поль поиграл полчаса и остановился. Лоб его покрылся потом, губы горели, а в глазах блестели слезы счастья. Теперь он чувствовал себя в силах зажечь свет. Он опустил общий рубильник, включавший одновременно лампы под потолком, оба телевизора и радио. Взору его предстало хаотическое нагромождение спортивной одежды, разномастных ботинок и разобранных велосипедов.

Поль включил автоответчик и разделся, чтобы принять душ. Пришло около тридцати посланий, ибо Поль никому не давал свой номер мобильного. Те, кто хотел с ним связаться, звонили сюда. Пара приятелей предлагали ему пробежаться, знакомые супруги звали на годовщину свадьбы, партнер по клинике выражал озабоченность по поводу бюджета на следующий год (это было еще до визита к Арчи), Марджори уверяла, что думает о нем, директор банка напоминал о необеспеченном долге, Клавдия говорила, что не забывает его, четверо коллег сообщали о вечеринке по поводу присвоения одному из них профессорского звания, Мишель утверждала, что мечтает о нем…

Затянув полотенце на бедрах, он выключил автоответчик. К Полю вернулось забытое чувство времен его оперативной работы: ощущение чистоты и гигиены, как в душе. Тайна и собранность действовали как настоящий растворитель. Все, кроме самого существенного, немедленно исчезало, как только мозг концентрировался на деле. Дружба, конечно, возвращалась на свое непрочное место. Неприятности, к счастью, тоже, а Мишель, Клавдия и Марджори мгновенно пропадали, как люди, выпавшие за борт на полном ходу в открытом море. Это было сладостное и жестокое испытание свободой и пустотой.

Поль снова уселся в кресло. В застекленном пространстве отражались теперь его комната и он сам. Перед его глазами вставали Могадишо, Босния, чеченские горы, давно прошедшие операции. Он вдруг подумал о той, которая ему предстояла. Поль представил себе белых мышей, улепетывающих из клеток, и расхохотался.

Он дотянулся до бутылки пива, выпил ее и спросил себя, хочется ли ему спать. Поль постепенно погружался в мечты, заменявшие ему сон.

Он никак не мог понять, что его тревожит. Ему не хотелось отвечать ни на одно из полученных сообщений, но тянуло что-то сделать. Постепенно он понял что. Он протянул руку и поднял валявшуюся на полу записную книжку. Перелистав ее, нашел номер телефона. Она сказала, что это офисная линия, но работала она дома. Будет ли слышен звонок во всей квартире? Думая об этом, Поль машинально нажимал кнопки. Услышав гудок, он вздрогнул. На втором гудке на том конце включился автоответчик. Поль узнал ее голос.

— Привет, Керри, — сказал он и кашлянул, чтобы придать голосу уверенности. — Да, семь лет прошло, знаю. Что ж, время летит. Надеюсь, у детей все хорошо, и у Роба тоже.

Он помолчал. Можно было тут и закончить. Поль встал и выключил электричество, потом снова сел, успокоенный сумерками. Чтобы не говорить в пустоту, он устремил взгляд на едва виднеющийся огонек за стеклом. Керри, ясное дело, сейчас на Манхэттене, а не в Атланте. Это не был ее огонек, но что из того? К кому-то же он обращался.

— Завтра я уезжаю в командировку в Европу. Просто хотел сказать. Да, прихлебываю помаленьку из того же стакана. Странно, после всего того, что я тебе рассказал, правда?

Он снова помолчал, выпив глоток колы.

— По телефону многого не расскажешь, но тут вроде как все сошлось, хотя я еще не совсем уверен.

Он слишком усердно играл на трубе. Голос его становился все более хриплым.

— Коли это и вправду так, мне бы доставило удовольствие… Конечно, если это и для тебя возможно…

Я выгляжу идиотом, подумал он, просто плавлюсь, как воск.

— Ладно, я перезвоню, когда разберусь. Если захочешь присоединиться, вот мой номер…

Поль продиктовал цифры и замолчал. Он искал, что бы такое сказать, чтобы звучало не совсем по-идиотски, и конечно же ничего не находил. Автоответчик вдруг дважды прогудел и отключился. Поль спросил себя, не могла ли Керри слушать его и отключиться. Да нет, он просто замолчал, и аппарат отключил линию.

Поль встал и пошел к постели. Подобрал с пола упавшую банку и улегся. Он чувствовал себя страшно усталым.

«Белые мышки…» — подумал он, пожал плечами и уснул.

Глава 5

Шом. Франция

Селение Шом затерялось в сельской глуши Юра, хотя город Монбельяр уже подступал к нему вплотную и грозился вырвать из оцепенения, в которое, казалось, оно было погружено навеки. Шом расположилось в глубине прохладной долины и представляло собой скопище внушительных каменных ферм с воротами для повозок с сеном. Судорожно лепясь друг к другу, дома оставили место лишь для маленькой часовни и мэрии, небольшому квадратному зданию, перед которым стоял памятник погибшим в 1914 году. Вокруг селения до крутых склонов гор простирался мрачноватый лиственный лес.

Пейзаж этой глухомани в горловине долины неожиданно прерывается на линии горизонта виднеющимися индустриальными районами большого города. С крыльца мэрии уже можно различить серый куб стоящего ближе других здания, а вокруг него джунгли высоковольтных мачт, проводов и металлических конструкций склада.

Примерно на полпути между селением и городом на участке, где был обнаружен источник и сведен лес, стоит необычное сооружение, как будто не принадлежащее ни к одному из миров, границу между которыми оно отмечает. Сразу и непонятно, кто мог бы его построить: разбогатевший фермер, едва высунувший нос за пределы своей земли, или горожанин, решивший жить поближе к природе. По всей высоте дом украшен деревянными фризами и балками, чем-то отдаленно напоминающими стиль Довиля. Вопреки очевидности на долину выходят глухие стены, а две большие ниши с террасами смотрят прямо на скалы и стоящий в нескольких метрах черноватый утес, перекрывающий вид.

Именно это и понравилось Жюльетте больше всего, когда она попала сюда в первый раз. Отползший как можно дальше от селения и города дом, капризно повернувшись к ним задом и уткнув нос в сырые скалы, был как раз то, что нужно. В этой мрачноватой сельской дыре Жюльетта оказалась по решению администрации, определявшей ей первое место преподавательницы после окончания университета. Она приехала в Юра в обычном своем угрюмом настроении, которое навязанная ей ссылка нисколько не улучшала. Дом в Шоме как нельзя лучше ему соответствовал.

Она решила снять первый этаж. Мэрия навела справки у владельцев, престарелых брата с сестрой. Они жили на ферме по соседству и уже отчаялись найти охотника на свой дом, который молва называла проклятым местом. Они приняли предложение Жюльетты и предоставили в ее распоряжение все помещения, двенадцать комнат, за цену, которую она была готова заплатить за две. Между тем свободное пространство в этих краях дорогого стоило. Жюльетта поняла это зимой. Холод проникал повсюду, на стеклах внутри намерзал ледок, и ей пришлось укрываться в передней, где как раз не было окон. В самом центре ее стояла круглая металлическая печь Годена, около которой она пристраивалась проверять тетради. Примыкавшая к передней не слишком сырая комнатушка служила ей спальней. Весь остальной дом был предоставлен сам себе. Жюльетта постепенно привыкла к грохоту хлопающих ставень, каким-то звукам шагов в амбаре и даже стала разыгрывать для себя одной сцены из таинственной жизни привидений, обитавших с ней под одной крышей.

Но все это — тоска, холод, привидения, — все это уже в прошлом. Вот уже неделя, как наступила весна, вернулось тепло и солнце, так что можно открыть ставни во всех комнатах. Уже неделю лес полон белок и птиц. Вечером к дому подходили лани, и Жюльетта хохотала до слез, пытаясь погладить их. Но главное, вот уже неделю она вспоминала о Вроцлаве.

Идя холодной польской ночью к своей машине, Жюльетта боялась, что охватившее ее блаженство недолговечно. Нет, оно не только жило в ней, но и ширилось. Жюльетта помнила чувство сладостного возбуждения, испытанное ею, когда она разгромила стеклянный шкаф. Оно все еще не покинуло ее, и его напор прогонял все мрачные мысли. Жюльетта чувствовала себя полной ветром, как парус, напряженной, летящей вперед, не зная еще куда. Порой она ощущала трепет и дрожь, готовую вот-вот сломить ее слабость, но этот страх лишь удесятерял удовольствие. Вернувшись, она спала не больше двух часов в сутки и не ходила на работу. Жюльетта проводила все время, слоняясь по дому, открывая разбухшие от сырости рамы и переставляя заплесневевшие стопки книг. Она наудачу листала страницы, выхватывая случайные фразы и вспоминая другие, застрявшие у нее в голове. Она смеялась и плакала от счастья. Одна мысль прогоняла другую. Жюльетте случалось делать два движения одновременно и вдруг останавливаться.

В одном из сараев она нашла старый сундук с женской одеждой и целый вечер разбирала его. Она примеривала платья, глядясь в старое зеркало, стоявшее на полу у стены. В нем она казалась себе выше своих метра шестидесяти пяти. Жюльетта изобретала все новые прически: шиньон, косы, конский хвост, челка, пробор. Прежде она ненавидела зеркала, но в этот раз ей показалось, что она видит какую-то незнакомку.

Вся эта суета и глупости скрывали зреющую в ней силу, и когда однажды ее одиночество было прервано звуком едущего по склону мотоцикла, она почувствовала, что готова. Мотоцикл остановился у ее крыльца. В окно Жюльетта увидела Джонатана, снимающего перчатки и шлем. Он уже бывал здесь, и Жюльетта не вышла навстречу. Она знала о его приезде и готовилась к нему, но все же ощутила дрожь по всему телу: ей всегда приходилось себя контролировать и сдерживать исходящие от него флюиды страха. Жюльетту знобило, руки ее сделались липкими, но постепенно разум подчинил себе тело, и она поняла, что все пройдет хорошо. Плоть была еще слаба, но послушна. Некоторая степень напряжения и риска даже превращала ее в безупречную и исполнительную машину. Во Вроцлаве Жюльетта лишний раз убедилась в этом.

Она постаралась спокойно спуститься по лестнице. Джонатан показался в кухонной двери в тот самый миг, когда нога ее коснулась фаянсовой плитки пола в передней.

— Привет! — воскликнул он, улыбаясь.

Джонатан прошел за Жюльеттой в комнату, служившую гостиной, ту самую, за окном которой маячили вечно сырые скалы. Он бросил свой шлем на покрытое белым чехлом кресло. Волосы его прилипли к голове. Джонатан расстегнул кожаную куртку и развязал палестинский платок.

Призраки, ночами не дававшие покоя Жюльетте, нередко выглядели именно так: широкий подбородок, покрытый бело-рыжей щетиной, глаза с припухшими веками, делавшие его взгляд пресыщенным, волнующим, почти гипнотическим, нос с горбинкой, на котором, словно на боку слишком тощего зверя, четко виднелась граница хряща и кости. Это и был Джонатан. Как все привидения, он плохо переносил дневной свет и вдруг обретенную Жюльеттой проницательность. Он выглядел как усталый денди, чья непринужденность плохо скрывала слабость.

— Я тут принес чем отметить твой подвиг, — объявил он, подмигивая.

Джонатан водрузил свою сумку на стопку книг и извлек из нее две маленькие бутылки «короны», в которой плавали ломтики лимона. Достав швейцарский нож из кармана, он открыл их и протянул бутылку Жюльетте.

— Давай, — сказал он, приподнимая свою, — за блестяще выполненное поручение!

Джонатан сделал большой глоток и выставил напоказ зубы — ну и горечь!

— Я посмотрел в интернете польскую прессу. Черт разберет их язык, но и так видно, что они клюнули. Броские заголовки: освобождение животных, разгромленная лаборатория и все в том же духе… Не на первой странице, но очень заметно. Плюс фото обезьян в клетках, уж не знаю, где они их откопали.

Жюльетта сидела на подоконнике. Джонатан подошел, но она не подвинулась, и он облокотился на стол красного дерева.

— Неплохо подготовлено, правда? Подал тебе с лучком прямо на тарелочке.

Как всегда, Джонатану не терпелось поговорить о себе. Жюльетта готовила себя к его приезду, но Джонатан слишком быстро поставил ее на место. В голове Жюльетты проносились сумбурные мысли, сплетаясь каким-то нелепым образом. Лук напомнил ей тушеную говядину, сад и розовые кусты с ее любимым запахом. Жюльетта сдержалась и не пошла в ванную надушиться своими «Шанель № 19». Она так и стояла с перехваченным спазмом горлом, не зная, что сказать. К счастью, Джонатан мог говорить за двоих. Он принялся расхваливать профессионализм подготовки операции, не забыв отдать должное своей собственной идее послать туда Жюльетту одну и на машине.

— Ты знаешь, — признался он, — я бы так хотел быть там с тобой.

Джонатан наклонился вперед, и эти слова, сказанные немного в нос нежным голосом, заставили Жюльетту вздрогнуть. Ей показалось, что он хочет взять ее за руку. Она напряглась и отодвинулась на безопасное расстояние.

Джонатан скривил губы в улыбке утомленного человека, чьи чувства давно угасли.

— Для тебя ведь это тоже не просто так. Расскажи. Что ты испытала отпуская этих тварей на волю?

Он кривил душой, она в этом не сомневалась. В те времена, когда она была во власти депрессии, он еще мог заблуждаться на ее счет. Теперь это было не так. Жюльетта видела все так же ясно, как в лучах зимнего солнца, когда ледяной воздух безжалостно высвечивает мельчайшую деталь пейзажа.

— Все случилось так быстро, — сказала она, не узнавая своего слишком громкого голоса, — что я и понять ничего не сумела. Хочешь есть?

«Он трус», — решила Жюльетта.

Редкие лучи солнца косо пробивались сквозь еловые ветви. Всегда такой неприветливый, лес вдруг стал цвета карамели и каштанов.

— Да, — заключил Джонатан, уставившись на свое пиво, — я понимаю, что ты испытала.

На мгновение Жюльетта едва не поддалась соблазну рассказать, какое блаженство она почувствовала, обрушив кувалду на стеклянную дверцу, похожее на то ощущение полноты жизни, которое она узнала при их первом знакомстве, когда его исключили из организации. Ей мучительно захотелось подробно описать это чудесное превращение. Он был единственным, с кем она могла бы поговорить, но, глядя на склоненную спину и начинающую лысеть, несмотря на его тридцать лет, голову, Жюльетта сказала себе, что Джонатан — последний человек на свете, кому ей хотелось бы все рассказать.

— Я понимаю, — сказал он.

«Ну вот, ты понимаешь, — подумала Жюльетта, — как всегда…»

Желание прошло, оставив противный осадок. Она спокойно ждала продолжения. Джонатан повернулся и озабоченно посмотрел на нее:

— Черный комбинезон?

— Сожгла.

— Вместе с маской и сапогами?

— Да.

— Ты нашла для костра пустырь у границы?

— Запросто.

Она любила допросы. Если что-то ей и удавалось, то это игра в подчинение. Все ее детство было сплошным безропотным послушанием. В теплице унижения никто лучше ее не умел пустить в рост и получить плоды со спасительного побега мечты.

— Где провела вторую ночь?

— В мотеле недалеко от Лейпцига.

— Платила наличными?

— Да.

— А как граница?

— Без проблем. Полицейские прикалывались.

— Они тебя не вспомнят?

— Они были пьяны.

— Когда возвращала машину, хозяин взглянул на счетчик? Две тысячи это все-таки больше положенных шестисот в день. Он ничего не сказал?

— Ничего. Ему было на все наплевать. Турецкий студент, подрабатывающий по вечерам.

Джонатан задал еще несколько вопросов, потом откинулся назад и улыбнулся.

— Отлично! — заключил он. — Удачнее не бывает.

Он поставил пиво на стол и взглянул на часы:

— Мне надо к Шипи. Сегодня я начинаю.

Джонатан работал в ночном баре в Лионе. Он любил представляться как гитарист, но вообще-то патрон заставлял его делать все понемногу. Большую часть вечера Джонатан разносил налитки.

Жюльетта ждала продолжения. Ее бесстрастие подпортило ему всю игру. Он был уже не так уверен в себе, когда сделал вид, что собрался с мыслями.

— Ну, к делу, — сказал он.

«Ну вот, — подумала Жюльетта, — перейдем наконец к делу».

— Не забудь отдать мне красную колбу.

Жюльетта продолжала молчать, и Джонатан залился румянцем.

— Ты ведь взяла ее, правда?

— Да, взяла.

Жюльетте захотелось кричать, смеяться и танцевать. Она устроилась на стуле, подложив под себя ногу. Она сидела в позе стреноженной лошади, которая может унести свое тело и душу вскачь. «Ну давай, время пришло».

— Я много думала, Джонатан.

Тот уронил ключи. Жюльетта дала ему время поднять их, чтобы не нападать со спины.

— Я остаюсь в деле, — сказала она.

Джонатан замер. Его улыбка сползла с лица, а в глазах появилась твердость. Он нависал над ней всем своим ростом.

«Смешно, — подумала она, чувствуя себя всевидящей чайкой, парящей над сценой и озирающей ее сверху. — Он пугает меня, а я не боюсь».

Когда они были студентами, Джонатан влиял на нее, но разве она хоть когда-нибудь принимала его всерьез? Жюльетта понимала, что нет. Иногда они проводили свободное время вместе. В постели учишься не бояться. У него были слабости, которые Жюльетта не могла забыть.

— Жюльетта, отдай мне эту колбу, пожалуйста. Ты ведь даже не знаешь, что в ней. Тебе от нее никакого толку.

— Ты должен кому-то ее передать?

— Тебя не касается. Это мое дело.

— Я хочу пойти туда вместо тебя.

— Куда? — сказал Джонатан, пожимая плечами. — Ты просто с ума сошла!

Было заметно, чего ему стоит сдержаться. Джонатан взял стул, сел напротив Жюльетты и даже выдавил из себя улыбку.

— Жюльетта, то, что от тебя требовалось, ты сделала хорошо. Мои заказчики будут очень довольны. Раз ты хочешь остаться в деле, будут и другие задания. Но это дело очень серьезное. Свою роль ты сыграла, а я доиграю свою, когда передам колбу.

«Мои заказчики». Бедняга Джонатан! Ей вдруг стало жалко его. Как же вкрадчиво он это сказал… Даже совершая преступление, он сохранял почтение к порядку и иерархии. Он преступил черту, но, сделав это, немедленно остановился и никогда не пойдет дальше. А она пойдет.

— Во всех делах я иду до конца.

— До конца! Но какого конца? Ты ж не имеешь понятия, в чем дело. Я тоже, да и не надо нам знать. Мы посредники, всего лишь солдаты, понятно?

Взгляд темных глаз Жюльетты словно кислотой вытравлял слова Джонатана.

— Разбирайся как хочешь со своими «заказчиками», — заключила она с неожиданным для себя самой спокойствием. — Скажи им, что я взбунтовалась и сама хочу принести им колбу. Мне надо с ними встретиться.

— Опомнись! — сказал Джонатан, сменив тон на более доверительный. — Это заведет тебя далеко и свяжет надолго. Ты же не хочешь бросить свою работу, свой дом?

— Я попросила отпуск на ближайший учебный год. Контракт на дом истекает в июне, а через неделю колледж закрывается на пасхальные каникулы.

Он понял, что она все обдумала давно и серьезно. А главное, он осознал, что она свободна, живет без семьи и привязанностей. То, что показалось ему достоинством в начале операции, стало сейчас фактором риска. Жизнь нос к носу столкнула эту девчонку с болью и всеми возможными страхами, кроме, наверное, тех, что прорастали из нее самой. У него над ней не было власти, но, главное, он ее совсем не знал.

— Когда это все пришло тебе в голову?

— Когда ты предложил мне туда отправиться. Я сразу поняла, что все эти мышки и обезьянки выходят на сцену лишь в первом акте, а за кулисами что-то готовится, что-то более важное.

Ему следовало ее остерегаться. Вялость, скромность и меланхолия были только прикрытием. Как не поверить, что ею легко будет управлять! Вот только она захотела сама вести игру.

А может быть, применить силу? Ударить ее? Легко бить того, кого боишься. Он бы с радостью облегчил душу, но какой толк? Он бросил взгляд на девушку, воплощением твердокаменной хрупкости пристроившуюся на стуле. Да, она точно прошла пустыни тоски и одиночества, но сегодня в ее глазах светилась насмешка. Изнутри она словно кипела, а иногда смеялась без всякой причины. Джонатан вспомнил прежние времена, когда они только узнали друг друга. Да, неважно все кончилось.

Он встал и взял шлем.

— Это твое последнее слово?

Вопрос был дурацкий, но Жюльетта приготовила достойный финал и как милостыню бросила снисходительное «да».

Джонатан порывисто застегнул куртку и пересек комнату. Потом, стараясь вновь пресыщенно улыбнуться, сказал:

— Все предусмотрено, можешь поверить. Такой поворот мы предвидели, и ответ готов, скоро сама убедишься.

Он говорил это скорее сам себе, хотя слова предназначались для того, чтобы убедить Жюльетту в проницательности его «заказчиков».

Джонатан помахал двумя пальцами в знак прощания и, покачиваясь, вышел из комнаты.

Жюльетта подождала, пока затих звук мотора, и закрыла окно. Наступала прекрасная ночь, мрачная и ветреная, без луны и без привидений.

Глава 6

Вроцлав. Польша

Вроцлав очень неудачно расположен, и каждая война дает лишнее тому доказательство. Во время последней он едва не исчез. Трудно, правда, сказать, какое решение Советов оказалось бы хуже: стереть его с лица земли или отстроить. Если не считать нескольких площадей в центре, восстановленных в средневековом обличье, Вроцлав превратился в чудовище из бетона, унылое скопление серых зданий, немного оживляемых рекламой.

Короче, это не самое лучшее место для отдыха на каникулах, но Поль, прогуливаясь по бесконечным проспектам с их дребезжащими трамваями, чувствовал себя туристом. Партнеры легко согласились на месяц заменить его, а Поль рассчитывал покончить со всем еще раньше. Главное, что Арчи сдержал свои обещания. Письмо из дирекции «Хобсон и Ридж» пришло через день после его возвращения с Род-Айленда. Оно официально подтверждало выделение клинике еще в текущем году крупной спонсорской помощи.

В тот же вечер Поль сел в самолет до Варшавы, а потом местным рейсом добрался до Вроцлава. Он снова чувствовал бешеный ритм американской школы разведки. Англичане были, конечно, более вероломными, русские более изворотливыми, а немцы более последовательными, но никто и в подметки не годился американцам, когда дело шло об эффективности планирования и скорости исполнения. К счастью, эти традиции наследовал и частный сектор.

Таксист высадил его у лаборатории без десяти пять. О встрече договорились еще из Соединенных Штатов. «Начните с посещения этого места, — сказал ему Арчи. — Вы сможете ознакомиться с досье польской полиции в самолете. Нет нужды заново проводить расследование, просто оглядитесь там».

Лаборатория располагалась в здании еще более мрачном, чем большинство городских построек. Какие-то ржавые железяки, остатки недостроенных балконов и старых лестниц торчали из его штукатурки. Квадратные, без выступов и лепнины, частью закрытые ставнями из растрескавшегося дерева окна…

Дом окружал не то сад, не то пустырь, скучное и грязное пространство с островками травы. Он служил стоянкой для автомобилей и был весь изрезан колеями. Поль приехал чуть раньше времени и решил осмотреться вокруг. Он без труда обнаружил запасной выход, описанный в полицейском отчете, — тот располагался в торце здания.

Поль отметил про себя, что с этой стороны все стены соседних домов были глухими, а сами строения заняты мастерскими, по ночам пустующими. Понятно, что никто ничего не видел.

Он вернулся к главному входу и толкнул стеклянную дверь. Несмотря на теплую весну, в силу каких-то распрекрасных бюрократических правил отопление работало. Воздух был до отвращения сухим и густым. Запах линолеума и кофе мешался в нем с трудно определимым химическим духом. Холл был совершенно пуст. Его стены пестрели объявлениями на польском и на английском с сообщениями о конкурсах и конференциях. Какая-то надпись со стрелкой, по всей видимости, указывала, как пройти в секретариат. Он размещался в комнате с открытой дверью, куда Поль и вошел, сделав вид, что постучал. В комнате не было ни души. Ее охрану нес лишь маленький портрет Папы Иоанна Павла II, висевший на стене. Папа был в красной сутане и, как всегда, немного таинственно улыбался.

Еще одна дверь вела в соседнее помещение. Оттуда до Поля донесся шелест каких-то бумаг. Вскоре в проеме двери появился мужчина.

— Я тут услышал… Кто вы?

— Поль Бенвиль.

Поль впервые употребил выбранное для прикрытия имя, звучавшее на французский манер и подкреплявшее его легенду.

— Очень рад, господин Бенвиль. Я профессор Рогульский. У нас назначена встреча…

— На пять часов, по-моему.

Поль проследовал за профессором в соседнюю комнату, и они сели по обе стороны рабочего стола, заваленного папками. Профессору было уже далеко за шестьдесят, но он все еще одевался по моде своей студенческой молодости: вельветовые штаны, полосатая рубашка с обтрепанными манжетами, скаутские ботинки с толстой подметкой. У него было бледное лицо с прозрачной кожей, как у всех, кто проводит много времени в помещениях со спертым воздухом. Поредевшие и седоватые волосы уложены волнами, должно быть, как в молодости. Студентом-медиком Поль уже встречал таких профессоров. Эти люди, полностью поглощенные иным миром, жизнью микробов, молекул и клеток, выставляли напоказ лишь неказистый фасад, чьи поблекшие цвета без слов говорили: «Закрыто на ремонт».

На лице Рогульского выделялись лишь маленькие очень темные глаза, увеличенные толстыми стеклами очков и без устали двигавшиеся во всех направлениях.

— Сегодня у нас пятница, нет ни секретарши, ни сотрудников. Чем я могу быть полезен вам, господин Бенвиль?

Это не было простой вежливостью, а скорее заученным заклинанием всех университетских работников мира, жалующихся на отсутствие средств и препоны исследованиям.

Поль оглядел комнату. По ветхому виду здания не скажешь, что оно оснащено таким современным оборудованием. Компьютер Рогульского был одной из самых последних моделей. Такой Поль мечтал заполучить для своей клиники.

Он вынул из бумажника визитку и протянул ее профессору.

— О, вы из Атланты! Из Си-ди-си, конечно?

Рогульский говорил на беглом английском с сильным славянским акцентом.

— Учреждение, на которое я работаю, связано с Си-ди-си, но мы независимы.

— «Агентство безопасности исследовательского оборудования». Не слышал о таком. Недавно создано?

— Мы работаем уже три года, — твердо объявил Поль.

На этом этапе знакомства следовало действовать без малейших колебаний. Профессор долго изучал карточку. Он перевернул ее, поднес к глазам и даже поместил в круг света лампы, как будто хотел различить водяные знаки.

Поль не ожидал такой недоверчивости. Решение действовать под прикрытием объяснялось нежеланием вводить в курс дела полицию, а вовсе не стремлением обмануть собеседника.

Подозрительность ученого оказалась полной неожиданностью, возможно намеком на что-то. Работая на Контору, Поль знал, что легенды там готовили безупречные. Насчет бюро в Провиденсе у него оставались сомнения. Если бы профессор снял телефонную трубку и набрал значившийся на карточке номер, он попал бы на оператора, сидевшего на этот случай в Провиденсе и вполне способного его успокоить. Оставалось надеяться, что все сработает.

Поль поначалу беспечно отнесся к заданию, черпая уверенность в том, о чем говорил ему Арчи. Неожиданная подозрительность профессора заставила его насторожиться. Он вдруг окунулся в давящую атмосферу тайной жизни и мешанину лжи скрывающей препятствия и опасности.

Профессор положил, наконец, карточку.

— Ничего, если я закурю? — спросил он.

Не успел еще Поль ответить, как тот достал зажигалку «зиппо» и закурил светлую сигарету без фильтра.

Американец не чувствует себя за границей, пока перед ним не оказывается некто, пускающий ему прямо в лицо клубы сигаретного дыма в душной комнате. Путешествие Поля по-настоящему началось.

— Вы биолог? — спросил Рогульский.

— Медик, но прослушал курс биологии.

Пересекая Атлантику, Поль на всякий случай перечитал курс инфекционных болезней и микробиологии. Ему казалось маловероятным, что Рогульский втянет его в сугубо профессиональную беседу. Сейчас он чувствовал себя уже не так уверенно.

— Вы хотите поговорить о нападении, которому мы подверглись?

— Совершенно верно, — ответил Поль.

— Я уже отвечал на вопросы полиции.

— Конечно, но у нас совсем другая работа. Мы проводим обычные проверки, — Поль особенно выделил слово «обычные», — в случае, если в научный центр проникают посторонние. Нас волнует риск биологического заражения, а не поиск виновных.

— Понимаю. Так что же вы хотите узнать?

— Быть может, начнем с осмотра помещений, чтобы я мог представить себе, что там случилось?

— Идите за мной.

Профессор поднялся и повел Поля по знакомому коридору.

— Это случилось ночью, не так ли?

— В три часа.

— Лаборатория не охраняется?

— Охрана совершает обход, но только снаружи, конечно. Кроме того, для экономии средств мы делим охрану с банком, расположенным в конце улицы. Охрана следит за обоими зданиями. Так выходит дешевле.

— Они ничего не заметили?

— С трех до четырех их здесь никогда не бывает, у них смена караула.

— Не знаете, кто мог бы сообщить нападавшим об этом? Вы не увольняли сотрудников в последнее время?

Рогульский остановился и пристально посмотрел на Поля.

— Нет, — ответил он, помолчав.

Поль сказал себе, что надо бы не особенно выходить из своей роли сотрудника исследовательского учреждения. Вопросы, более свойственные полиции, могут вызвать подозрения.

Они прошли дальше по коридору, профессор отпер какую-то дверь, и они оказались в просторном пустом помещении. Стены его были недавно покрашены белой краской.

— Это как раз та часть лаборатории, которую они разгромили. Оборудования на два миллиона долларов.

— У вас есть перечень? Мне надо приложить его к отчету.

— Да, список страховой компании. Я дам вам копию, когда вернемся в кабинет.

— Это единственное помещение, подвергшееся налету?

— Единственное.

— Как вам кажется, почему они выбрали именно его? Какие исследования вы здесь проводили?

Они попали сюда, потому что вошли через виварий и без труда разбили соединявшую их стеклянную дверь. Чтобы пройти дальше, пришлось бы ломать настоящие двери, которые мы каждый вечер закрываем на ключ.

— Зачем?

— Чтобы избежать воровства компьютерной техники, мы обязали всех, уходя, запирать свой кабинет или лабораторию.

Они пересекли зал и очутились у двери со вставленным новым стеклом. Рогульский открыл ее и провел Поля в виварий.

Это помещение без окон освещалось неоновыми лампами. На стенах, до которых еще не дошли руки уборщиков, красовались лозунги защитников животных. Оглядев эту пустую комнату, Полю почудилось, что он видит женщину в черном проникающую сюда глубокой ночью. Он не смог бы сказать отчего он видит именно женщину, и тем не менее с самого начала операции вопреки всякой логике это было так.

— Мы не размещаем тут животных, пока не укрепят входную дверь, — хмуро уточнил Рогульский.

Поль читал надписи на стенах. Как и указывалось в докладе, одни располагались выше, другие ниже, одни были выведены печатными буквами, остальные нет.

— Написано по-английски, — заметил Поль.

— Да, но, похоже, это ничего не объясняет. По всей Европе полно групп вроде антиглобалистов, которые пользуются английским. Когда я был молод, здешние противники войны во Вьетнаме тоже кричали: «US go home!»

Поль взглянул на Рогульского. Он с трудом представлял себе, как профессор выкрикивает лозунги против американского империализма. Да, но был ли вообще выбор в коммунистической Польше?

— Что стало с животными?

— Нам понадобилось три дня, чтобы решить проблему. Вся округа кишела мышами, и их пришлось отравить. Крысы сбежались в булочную и вызвали настоящую панику. Обезьяны далеко не ушли, а одна умерла прямо здесь, даже не добравшись до двери. Одни только кошки пропали.

Поль вдруг принял заинтересованный вид и достал из кармана блокнот.

— Итак, есть животные, которых вы не смогли отловить. Как я понимаю, они и сейчас где-то бродят?

— Да, две кошки, — подтвердил Рогульский, пожимая плечами.

— Простите, профессор, но это как раз то, что больше всего интересует мое агентство. Бесконтрольный контакт животных или материалов, используемых для биологических опытов, с природной средой может иметь серьезные последствия. В вашем случае, возможно, животные не представляют никакой опасности, но для полной уверенности мне необходимо точно знать характер исследований и экспериментов, в которых они участвовали.

Рогульский продемонстрировал всем своим видом, что это явно нелепые предосторожности, но долгая жизнь наверняка приучила его подчиняться абсурдным распоряжениям. Властный тон Поля отбил у него желание спорить и, казалось, снял последние подозрения насчет его личности. Все эти контролирующие органы вечно лезут из кожи вон и все-таки попадают впросак.

— Что именно вы хотите узнать? — спросил профессор с видом побежденного.

— Какие работы вы здесь ведете и что в лаборатории представляет опасность.

Рогульский пошарил в карманах и обнаружил, что у него нет сигарет.

— Вернемся в мой кабинет, там нам будет удобнее, — предложил он.

Едва усевшись в кресло, он стал выдвигать ящики стола, нашел, наконец, немного примятую сигарету темного табака и жадно закурил.

Поль скрестил ноги и пристроил на коленях блокнот, готовясь записывать.

— Как ясно из самого названия, — начал Рогульский, — моя лаборатория занимается молекулярной генетикой, если хотите биохимией генома. Не судите о нас по зданию: мы работаем на уровне самых передовых центров.

Рогульский указал на висящие на стене дипломы:

— Вот лишь некоторые из наград, которых мы удостоились. Если вас это заинтересует, я дам вам копии статей из «Нейчур» или «Ланцета», посвященные нашим последним публикациям.

Оттого ли, что профессор вернулся к любимому делу, оттого ли, что перестал сомневаться в Поле, но теперь он уже не сидел с затравленным видом и даже улыбался.

— Прочту с удовольствием, — сказал Поль. — А пока не могли бы вы в нескольких словах очертить основное направление ваших исследований?

— Главная наша тема — это генетическая стабильность, — ответил профессор, чертя по воздуху сигаретой. — Мы хотим понять, почему некоторые живые организмы сопротивляются изменениям, а другие подвергаются частым мутациям на генетическом уровне. Это фундаментальная проблема, от решения которой зависят многие вопросы медицины: появление раковых клеток, сопротивляемость бактерий антибиотикам, изменение областей воздействия вирусов.

— Какой живой материал вы используете?

— Мы не занимаемся вирусами. Для этого потребовались бы специальные устройства обеззараживания и многое другое…

Поль изобразил на лице удовлетворение и сделал пометку в блокноте.

— Мы проводим исследования на двух типах живых организмов. Быстро делящиеся клетки — вроде базовых цепочек костного мозга — мы получаем от разных животных: кошек, мышей, крыс, обезьян.

— Таким образом, сбежавшие животные были донорами клеток. Они не носители каких-либо патогенных веществ. Они не подвергались и генетическим модификациям?

— Нет. Именно поэтому я говорю, что нет повода для беспокойства.

— А второй тип организмов?

— Это бактерии.

— Какие?

— У нас классические методики: все та же вечная колибацилла. Мы также запустили программу на базе холерного вибриона.

Поль резко поднял голову.

— Вы занимаетесь холерой?

— Вы конечно же знаете, что холерная бактерия чрезвычайно устойчива. Во время гигантских пандемий микроб воспроизводил себя бессчетное количество раз, а между тем со времен Средних веков он практически не изменился. Именно эта устойчивость нас и интересует.

— А другие патогенные микробы?

— Да, золотые стафилококки, как раз из-за их способности быстро мутировать. Некоторые штаммы возбудителя дизентерии… Ничего особенно зловредного, поверьте.

— Холера, стафилококк, дизентерия. Вы не считаете их зловредными? Ну ладно. Но это все? Вы уверены?

— С точки зрения потенциально патогенных микробов, да.

— Вы говорили об этом с полицией?

— Меня никто не спрашивал.

— Откуда вы получаете штаммы холеры?

— Самым обычным образом: из больницы в Кракове. Время от времени они имеют дело со случаями заражения среди мигрантов. По моей просьбе они передали сюда образец.

— Где он хранится?

— Он был в холодильном шкафу вместе со многими другими образцами.

Поль ждал, подняв ручку. Рогульский все так же спокойно сказал, пристально посмотрев на него:

— Он попал в число уничтоженных материалов.

Поль оторвал взгляд от блокнота и чрезвычайно серьезно спросил:

— Вы хотите сказать, что они хранились в зале, который мы посетили?

— К несчастью.

— В простом шкафу?

— Да, в холодильном шкафу. Им хватило одного удара, чтобы все уничтожить. Мы нашли у шкафа настоящую кашу из стекла и живой массы.

— Преступники в нее наступали?

— Конечно.

— Тогда они ведь могли вынести вещества наружу или заразиться сами?

Рогульский опять встревожился. Глаза снова забегали во все стороны. Казалось, что он напряженно размышляет, слушая слова Поля о возможных тяжелейших последствиях распространения инфекции. Наконец он поднялся и уставился в окно, повернувшись к Полю спиной.

— Какой раздел биологии вы изучали? — спросил Рогульский.

— Нейрохимию.

— Понятно.

Рогульский обернулся. С его лица исчезла улыбка и всякая тень радушия. Глаза едва не вылезали из орбит.

— Это не освобождает вас от обязанности знать, что стафилококк и возбудители дизентерии повсеместно распространены в природе. Мы топчем их каждый день, хотим того или нет.

Поль слишком поздно понял, что затронул предмет, в котором совершенно ничего не смыслил.

— Что же до холеры, мой дорогой коллега, то это чудище можно сокрушить простым мытьем рук. У нас первокурсники знают, что заразиться можно только от испражнений живого больного, а не от бактерий в пробирке. Во всех лабораториях мира холерный вибрион хранится в обыкновенных шкафах.

Профессор остановил на своем госте холодный и презрительный взгляд. Потом он посмотрел на медные часы, висевшие над дверью, и поднял брови.

— Уже семь! Простите, но у меня встреча в городе. Если вам нужны другие бумаги, то обратитесь к моей секретарше. Я провожу вас.

Поль прошагал по улице не меньше километра, прежде чем пришел в себя. Он злился на себя за то, что так плохо подготовился к этой встрече. Он был слишком самоуверен и не дал себе труда разобраться в проблеме, положившись на туманные воспоминания о прослушанных курсах и забыв, что никогда особенно не интересовался инфекционными заболеваниями.

Оправившись от мучительного удара по самолюбию, Поль принялся размышлять об услышанном. Странно, что ни говори. С одной стороны, обычный вандализм защитников животных. Надо, конечно, проверить всю эту историю с холерой, но Рогульский был так уверен в себе, что Поль понимал — он прав. И все же что-то было не так. Профессора волновало не то, что Поль может найти, а то, кто он такой. Чьего же визита он так опасался?

Оказавшись в отеле, Поль позвонил в Провиденс и узнал, что сразу после его ухода Рогульский набрал номер, значившийся на карточке. Его, как могли, успокоили, но дело может на этом не кончиться. Достаточно связаться с Си-ди-си, чтобы узнать, что никакого Агентства безопасности исследовательского оборудования на свете не существует. Глупо дожидаться неприятностей с полицией, которую Рогульский, конечно, поставит об этом в известность. Разумнее всего здесь не задерживаться. «После Польши вам надо повидать наших английских друзей, — сказал ему Арчи перед отъездом. — Их мнение для нас очень ценно». Поль подтвердил бронь на завтрашний рейс Варшава — Лондон.

Глава 7

Лондон. Англия

Майк Белл, почти двухметрового роста великан африканского происхождения, родился в Лидсе. Под твидовым пиджаком легко угадывалось атлетическое сложение бывшего чемпиона-баскетболиста. Майк представлял интересы Провиденса в Лондоне и встретил Поля в Хитроу. В руках он держал маленькую картонку с надписью: «Матисс». Поль представился, Майк дружелюбно приветствовал его, без липших слов подхватил багаж Поля и понес его, прижимая к животу обеими руками, словно хотел забросить в корзину.

— Я отвезу вас домой, — сказал он, подмигнув Полю.

Майк называл «домом» маленькую квартирку в Кенсингтоне, которой владело агентство. Напичканная системами против прослушки, она могла служить удобным местом для переговоров и дать надежное убежище агентам, не желавшим оставлять слишком много следов.

— В Варшаве все прошло нормально?

— Во Вроцлаве. Да, все в порядке.

Поль уселся в маленький синий «форд» и подивился, с какой ловкостью великан устроился за рулем.

— Когда мы встречаемся с этим типом? — спросил Поль.

Тут все не так просто. Арчи пришлось не раз говорить с лордом Брентамом. Все как всегда: политики берут на себя обязательства, а за ними маячат спецслужбы. Никто не хочет подвергать риску своих агентов. Мы хоть и одним миром мазаны, а все-таки иностранцы. Кому охота спалить прикрытие ради нашего удовольствия?

— Мне вовсе не обязательно встречаться с оперативным сотрудником.

— А вы думаете, только оперативники рискуют, разрабатывая этих помешанных защитников животных? Любой чиновник, собирающий о них информацию в тиши своего кабинета, может в один прекрасный день погибнуть, возвращаясь домой.

— Ну и как все устроилось?

— Через крышу, если так можно сказать. Человек, с которым у вас встреча, координирует всю борьбу с Фронтом освобождения животных на самом высоком уровне. Они считают это большой услугой. На самом деле его выбрали потому, что он уже засвечен. Сами увидите, что я имею в виду.

Майк Белл бросил взгляд на Поля и загадочно улыбнулся.

— Встреча назначена на сегодняшний вечер. Я за вами заеду. Приготовьтесь к тому, что у вас могут возникнуть трудности.

Пристанище агентов оказалось обыкновенной комнатой с низким потолком и окнами на улицу. Второй выход из нее вел во множество внутренних дворов, которыми можно было пройти к Холланд-парку и большим улицам, ведущим на запад Лондона. Стены были выкрашены белым, а лежавший на полу ковер из сизаля служил неким намеком на комфорт. Кроме низкой кровати и столика в комнате имелось все, без чего англичане не мыслят себе жизни, — чайник и чай.

Поль устроился на ковре и проверил сообщения. В клинике все шло нормально, сообщений от Керри не было. Чтобы подбодрить себя, Поль подумал, что автоответчик отключился как раз тогда, когда он диктовал свой номер… Потом он стал думать о своем задании. Разговор с Рогульским добавил пищи для размышлений. Выходило, что во всей этой истории гораздо больше темных пятен, чем это казалось Арчи.

В виде приложения к письму Поль получил из Провиденса большое досье. Он рассортировал находившиеся в нем документы и углубился в чтение, но царившая вокруг тишина и разница во времени после перелетов быстро сморили его.

Майк Белл пришел в пять часов. Он сменил костюм на просторные джинсы, свисавшие с бедер. На ногах у него красовались розовые и пухлые, словно подушки, кроссовки «Найк», а торс прикрывала красная майка без рукавов, делавшая особенно заметными могучие черные руки.

— За безопасность встречи отвечают англичане, — сказал он. — Этого типа охраняют лучше, чем королеву. Я буду болтаться сзади, чтобы убедиться в отсутствии хвоста по дороге туда и особенно обратно.

Видя, что Поль с удивлением рассматривает его одежду, Майк сказал:

— Понимаете, если я одет как банкир из Сити, все на меня оглядываются, а так никому до меня дела нет.

Майк дал Полю указания о маршруте, они сверили часы и вышли с интервалом в три минуты. Поль пешком пересек Гайд-парк и вышел к Марбл-Арч. Там, ежесекундно рискуя жизнью, он перешел на другую сторону улицы. Левостороннее движение и бесконечные указания, начертанные на земле: «Посмотрите направо!», «Внимание! Опасность!», «Одностороннее движение!» — не давали сосредоточиться и собраться с мыслями. Как и большинство коренных американцев, он чувствовал себя как дома в Греции или Италии, но в британском мире, несмотря на обманчивое сходство языков, ощущал себя в водовороте нелепиц.

Район Мэйфер с его узкими улицами был гораздо спокойнее, ибо плата за въезд отваживала от него большинство водителей. Это было одно из мест, откуда изгнали детей, бедняков, иммигрантов, да и вообще всех жителей. Тут можно не опасаться неприятных встреч и быть уверенным, что останешься жив, но лишь оттого, что сама эта часть города мертва. Поль шел вдоль ряда кирпичных домов. Ярко выкрашенные двери выставляли себя напоказ, и вот, извольте, медные дощечки указывают, что тут располагается контора модного архитектора или известного рекламного агентства. Поль, следуя указаниям Майка, дважды повернул направо и вышел на Беркли-сквер. На платанах набухли почки, а из травы там и сям выглядывали нарциссы. На углу одной из улиц Поль заметил белый разбитый грузовичок, в котором, без сомнения, засели английские шпики. Поль с удовольствием подмигнул бы шоферу, который старательно орудовал зубочисткой, слушая радио, но такое ребячество могло все испортить. Он сделал вид, что ничего не заметил, и, как было условлено, направился к дому номер 12.

Это было современное здание, неуклюже пристроенное среди маленьких викторианских домов, увитых цветами. В холле за мраморной стойкой сидела женщина, словно солдат за грудой мешков с песком.

— Пятый этаж, — сказала она еще до того, как Поль успел открыть рот, — комната двадцать два.

В лифте он никого не встретил. Дверь номера 22 открылась сама собой, и две руки втянули Поля внутрь. Майк предупреждал его об этом, и Поль не сопротивлялся. Стоящий перед ним мужчина держал в руке девятимиллиметровый пистолет, направленный прямо на Поля. Свободной рукой он ощупал его с ног до головы. Потом, не говоря ни слова, подтолкнул его к соседней комнате, где находились три агента в штатском, предложившие Полю присесть.

Рация, висевшая на поясе одного из мужчин, принялась попискивать. Англичанин приложил ее к уху. Все напряглись. Поль встал. Дверь, расположенная прямо напротив входной открылась, и он ступил в кабинет, широкое окно которого выходило на площадь. Человек, сидевший на длинном черном кожаном диване, сделал Полю знак занять место напротив себя. Стоило Полю привыкнуть к яркому свету, заливавшему комнату, как он инстинктивно отшатнулся.

Человек, расположившийся перед ним, был одет в элегантный голубой костюм с желто-красным шелковым галстуком, повязанным поверх жилета. Ботинки были безупречно начищены, однако на живую плоть, не прикрытую материальной оболочкой, Поль боялся смотреть.

Мужчина, низкорослый и сухой, выглядел лет на шестьдесят. Наверное, долгое время о нем говорили, что он не имеет особых примет. Увы, сегодня это было не так. Всю правую сторону его лица уродовали шрамы и следы пересадки кожи. Их розовый цвет и воспаленный вид позволял думать, что несчастье случилось с мужчиной года два-три назад. От глубокого ожога образовались рубцы и спайки. Редкие волосы он зачесывал так, чтобы прикрыть отсутствующее ухо. Правый глаз заменил протез, а на месте правой руки, отрезанной чуть выше локтя, болтался пустой рукав.

— Майор Коуторн, — резким голосом отрекомендовался мужчина. — Чем могу быть полезен?

— Благодарю, что согласились меня принять, — начал Поль.

— Я получил приказ, — оборвал его Коуторн, не оставляя сомнений в том, что эта встреча не доставляет ему никакого удовольствия. — Мы ведь ни в чем не можем отказать лорду Брентаму, верно?

Поль покашлял, чтобы собраться с мыслями.

— Я здесь с заданием от одного агентства, которое…

— Мы все это знаем. У меня довольно мало времени, доктор Матисс. Не могли бы вы перейти к делу и задать вопросы, на которые хотите получить ответы?

Поль кратко изложил досье по Вроцлаву. Нетерпеливый жест майора заставил его завершить рассказ.

— Лондон является лучшим местом для наблюдения за применяющими насильственные действия движениями в защиту животных, — заключил Поль. — Мы решили, что вы сможете предоставить нам некоторые разъяснения по этому делу.

— Какого рода?

— Ну, например, имеем ли мы дело с группой, связанной с Фронтом освобождения животных, который базируется у вас?

Майор замер. Здоровая часть его лица напряглась, отчего стала особенно заметна мертвенная неподвижность другой. Прежде чем ответить, он помолчал.

— ФОЖ как таковой не существует, — наконец резко сказал он. — Это конгломерат групп и даже отдельных личностей, которые не имеют между собой ничего общего, кроме заявленной цели. Вы можете передать это вашим доверенным людям и таким образом оправдать ваш гонорар. Ничто не мешает вам подсобрать сведений, чтобы сделать отчет более весомым. Все, что вам нужно, есть в интернете.

За нарочитой грубостью ответа сквозило раздражение агента, которого политическое давление заставило вылезти из своей скорлупы, к чему примешивалась и традиционная ненависть плохо оплачиваемого государственного служащего к частному консультанту, априори невежественному, но хватающему жирные куски.

Поль опустил голову, стараясь сдержать злость. Оптимизм Арчи насчет работы бюро в Старом Свете представлялся явно преувеличенным. Разговоры с Рогульским и этим майором пока принесли сплошное разочарование.

Но в этот раз он не хотел покорно мириться с судьбой. Тем хуже для бюро, и тем хуже для Арчи. Хватит сносить презрительные манеры этих европейцев, которые Поль принимал за ничем не оправданное личное оскорбление. Он знал за собой эту склонность впадать в гнев еще с той поры, когда мальчиком играл с папой в футбол. Поль нагибал голову как бульдог и бросался вперед. Позже, в колледже и в армии, он прославился приступами ярости, внушавшими страх даже более крепким парням. Немногие решались оставаться у него на пути, когда он втягивал голову в плечи и собирался напасть на обидчиков.

Поль наклонился вперед, упер локти в колени и вытянул шею так, чтобы ему не пришлось поднимать голос.

— Послушайте-ка меня, майор, — сказал он с нарочитым южным акцентом, которому научился, посещая бабушку с дедушкой в луизианской глубинке. — Я солдат, вот и все. И никто другой. Как и вы, если на то пошло. Я не знаю ни лорда Брентама, ни прочих шишек. Скажу вам, что это вовсе не мое дело. Я подчиняюсь приказам. Другие, возможно, и набивают карманы, но мне тут ловить нечего.

Майор немного подался назад, уловив перемену тона и глухую угрозу, сквозившую во всем облике собеседника. Чтобы развить успех, Полю требовалось пустить в ход тот запас симпатии, на которую молодой и наивный американский военный всегда может рассчитывать со стороны англичан старшего возраста. Поль блеснул глазами и со всем доступным ему шармом заговорил с интонацией славных ребят с Юга, лучших из тех тысяч храбрецов, которые улеглись в землю Нормандии, освобождая Европу от нацизма.

— Меня, майор, интересует только мое задание. Для солдата самое важное — знать, кто его враг. Мне кажется, у нас враги общие, не так ли? Если мерзавцы, которые вас так изуродовали, обоснуются в других странах и начнут затевать всякие штуки, грозящие жизни невинных людей, мы оба будем заинтересованы в том, чтобы помешать им, верно? На свете не так много дел важнее этого.

Майор произнес «хм» и с неожиданной сноровкой поднялся. Он стал мерить шагами комнату, посмотрел в окно, потом подошел к Полю и пристально взглянул на него.

— О'кей, Матисс, — сказал он нарочито безразличным тоном, за которым старшие начальники обычно скрывают симпатию к подчиненным. — Вы честный агент. Забудем все и поговорим о вашем деле по существу.

Поль распрямил тело и улыбнулся. Этого он и ждал от Коуторна. Пусть он и дальше говорит с ним снисходительно, лишь бы между ними установился контакт.

— Прежде всего, вы должны знать, — начал майор, вышагивая по комнате и не глядя на Поля, — что ФОЖ сегодня — одна из самых опасных террористических организаций Англии. Исламисты, конечно, тоже опасны, но они наносят удары довольно редко и по случайным целям. Армия освобождения животных, которая является «боевым» крылом ФОЖ, нацелена на специфические объекты — промышленность, политических и общественных лидеров — и действует целенаправленно и выборочно. Не проходит недели без того, чтобы они не заявили о себе. Борьба с терроризмом такого рода заставляет нас идти на серьезный риск. Именно поэтому мы не желаем светиться без надобности.

Поль на мгновение испугался, что майор снова вспомнит о лорде Брентаме и безответственности политиков, но майор продолжал:

— Мы рады, что новые страны вроде Польши начинают отдавать себе отчет в опасности этих движений. Не знаю уж, к счастью или несчастью, но не похоже, чтобы ваше дело было прямо связано с той формой терроризма, с которой мы сражаемся здесь.

Выходило, что Коуторн соглашался признать ФОЖ организованным движением, а не расплывчатым конгломератом групп.

— Не могли бы вы подробнее рассказать о структуре движения?

Майор напрягся и посмотрел на Поля с оскорбленным видом. Да, лучше всего действовать напрямую. Напористая непосредственность американца действовала на майора обезоруживающе. Ему приходилось опускать все свои умозаключения и держаться грубых фактов, доступных пониманию стоящей перед ним деревенщины.

— ФОЖ образовался здесь, в Англии, в 1979 году. В самом начале своим лозунгом и главным коньком они сделали запрещение псовой охоты. Поначалу все думали, что имеют дело с очередным движением в защиту животных вроде SPA, иначе говоря, с людьми скорее симпатичными и полностью безобидными. На самом деле все обстояло иначе. Появление ФОЖ знаменует рождение новой идеологии. Вы знакомы с их библией, книгой Питера Зингера «Освобождение животных»?

— Нет.

Она имелась в досье, присланном из Провиденса, но Поль заснул прежде, чем до нее добрался… К счастью, для отношений, установившихся у Поля с Коуторном, это был скорее плюс — лишний штрих к его образу безграмотного, но честного парня.

— Прочтите ее и сами поймете, в чем дело. Для Зингера освобождение животных не имеет ничего общего с гуманизмом. Дело тут вовсе не в том, чтобы любить животных или признавать за ними практическую пользу. Для него это вписанная в историю человечества политическая и философская баталия. Рабство уже уничтожено, религиозная терпимость завоевана, равенство рас признано, равноправие женщин прописано в законах. Теперь пришло время заняться собаками, гориллами и рыбками.

Поль улыбнулся, но майор ответил ему бесконечно грустным взглядом. Было понятно, что все это для него уже давно не предмет для шуток.

— Для этих теоретиков человек всего лишь одна из разновидностей живых существ. Она ничем не лучше других и не должна иметь больше прав.

— Человек ничем не лучше собаки?

— Нет, но и не хуже, заметьте.

— Какое везение!

— Понимаю, вас это шокирует. Этот пункт программы доставил Зингеру больше всего неприятностей. Ему даже пришлось уехать. В своей книге он утверждает, что человеческий детеныш с умственными отклонениями достоин не большего внимания, чем разумная горилла. Улавливаете?

Коуторн говорил совершенно ровным голосом в полном соответствии с британским духом, признающим право на жизнь самых крайних теорий, но при этом готовым безжалостно с ними сражаться.

— Считать одну расу выше других — расизм и преступление. Для активистов ФОЖ те, кто ставит человека выше других живых существ, — те же преступники. Люди каждый день совершают по отношению к животным то, что по отношению к человеку называлось бы убийствами, пытками и рабством. Животных убивают, чтобы употребить в пишу, в лабораториях животных приносят в жертву науке, обезьян на всю жизнь запирают в клетки на потеху детям. Все это ужасные преступления, а значит, убивать тех, кто в них замешан, вполне оправданно.

— Какое число активистов ФОЖ переступило эту черту?

— Все признают, что немного. Большинство воюет по старинке. Они мирно борются за улучшение жизни животных, но вы не хуже меня знаете, что терроризм силен не числом. Его безжалостность часто обратно пропорциональна количеству бойцов. Костяк активистов ФОЖ ограничен, но очень опасен.

Ну вот, Коуторн признал-таки наличие организационного центра. Поль решил не напоминать ему о начале разговора.

— Люди из ФОЖ начисто лишены всякого чувства сострадания к человеку и именно поэтому легко жертвуют собой. Вы ведь помните, что во время войны в Косово около миллиона гражданских лиц бежали в Албанию от натовских бомбардировок. Так вот, активисты ФОЖ нелегально проникали в пустынные районы, чтобы ухаживать на фермах за брошенной скотиной.

— Под бомбами?

— Именно так. Они без колебания рисковали жизнью, чтобы спасти жизнь коров.

Лицо Коуторна скривилось в жуткой гримасе. Только так он и мог улыбнуться.

— Если не ставишь ни в грош свою жизнь, что тебе до жизни других? Когда они взорвали мою машину, вряд ли очень переживали…

— Вы вышли на них?

— Оставим детали. У нас не так много способов вести наблюдение за террористами, и уж конечно, это не спутниковая разведка.

Этот камень в огород американцев не задел Поля, ибо и он с подозрением относился к новейшим технологиям.

— Другие заняли ваше место?

Снова бестактность, и Поль это знал. Он словно нарочно сердил пожилую маркизу. Сдержав порыв негодования, Коуторн снова сел и проговорил совершенно бесстрастно:

— Так надо.

— Какое влияние имеет секретный центр на операции? Он непосредственно разрабатывает и направляет их?

— Только главные, те, которые определяют важнейшие цели. К примеру, кампания против «Рексо», международной корпорации косметики, проводилась по заранее составленному плану.

Один из охранников просунул голову в дверь, через которую Коуторн, очевидно, проник сюда с другого входа на другой улице. Он указал на часы. Коуторн кивнул, давая понять, что не потерял счет времени.

— Особенность ФОЖ, — торопливо продолжил он, словно желая как можно больше успеть рассказать Полю до своего ухода, — в его раздробленности. Центр распространяет через интернет советы по проведению насильственных акций. Как взломать замок, отключить сигнализацию, проникнуть на промышленный объект? Как определять цели? В самых разных местах неизвестные люди принимают эти послания и группами или поодиночке переходят к действию. Затем центр ФОЖ собирает информацию обо всех этих акциях и помещает ее на свой сайт.

— Не думаете ли вы, что акция в Польше была спланирована в рамках стратегии по распространению движения на новые страны Востока?

— Сильно сомневаюсь. Это вполне традиционная операция без серьезных последствий. Если бы они выбрали своей целью Польшу, то спланировали бы масштабную акцию.

— Какую, к примеру?

— Атаку на промышленный объект. Но, главным образом, они бы обставили это разными коммюнике, объяснениями и призывами к новым действиям.

— Что же в итоге?

— По-моему, это инициатива какой-нибудь местной группы, начитавшейся материалов на сайтах ФОЖ…

— Поляки решительно утверждают, что у них нет подобных активистов.

— Вы полагаете, они достаточно компетентны?

— В деле слежки за собственным населением у них есть кое-какие традиции.

— Да, тут вы правы.

— Они думают, что все было спланировано за границей. Вроцлав почти пограничный город. Быть может, это и не случайно.

— Пограничники никого не задерживали?

— Ни на границе с Германией, ни с Чехией. Никого, кто хоть отдаленно напоминал бы коммандос. Это наводит на мысль, что отход был тщательно подготовлен.

— Что говорят немецкие спецслужбы? Им этот народ хорошо знаком.

— Поляки связывались с БНД. Те не в курсе подготовки какой-либо акции немецкими экологическими группами. Вот отчего они и подумали о ФОЖ.

— Это и в самом деле кажется мне маловероятным.

— Но акция не была анонимной. Что вы думаете об этих надписях на стенах?

— Не знаю… Отвлекающий маневр, возможно.

— Что вы хотите сказать?

— Да так, то, что приходит в голову. В таких делах все возможно. Эта акция может иметь совсем другое значение. Быть, например, первым этапом другого большого проекта. Чтобы не ставить под угрозу дальнейшее, ее решили выдать за рядовой протест сторонников освобождения животных…

Поль кивнул головой, не скрывая своего удивления. Коуторн был явно доволен, продемонстрировав триумф сложных умозаключений над глуповатой простотой приезжего с другой стороны Атлантики.

— Это интересная мысль, — сказал Поль. — Как бы ее проверить?

— Вы отлично знаете, что в такого рода расследованиях можно надеяться только на случай. Чтобы разобраться в массе сведений об этих кругах, нужна хоть какая-нибудь зацепка.

— Вроде чего?

— Откуда мне знать? Телефонная прослушка, сходство с другим эпизодом, особенности объекта атаки.

Они замолчали. Теперь уже сам Коуторн посмотрел на часы. По соображениям безопасности встречу следовало завершить, и он поднялся. «Особенности объекта атаки». Поль протянул руку и положил ее на здоровую руку майора.

— Вам приходилось в этой связи слышать о холере?

Коуторн словно спустился с небес на землю.

— Холере?

— Да. Быть может, в публикациях, планах и философских трактатах этих экстремистов холера играет какую-то роль или просто упоминается?

— Ничего не слышал об этом.

Повисла короткая тишина. Поль казался таким разочарованным, что Коуторн решил пожалеть и подбодрить его.

— Не забивайте себе этим голову, дружище. Если проблема вам интересна, подвернется немало случаев напасть на след этих типов. Надо признать: что бы ни говорила полиция, это польское дело — заварушка местного розлива. Два-три полоумных, обуреваемых разными идеями. Восток открылся, и они получили прививку всех наших чудачеств. Защита животных, к примеру. Это не удивительно и не слишком опасно. Для того чтобы такое движение стало опасным, нужна либо серьезная поддержка из-за границы, либо давние местные традиции. Мне не кажется, что поляки слишком чувствительны к проблемам животных. Я ошибаюсь?

Поль только пожал плечами.

— Во всяком случае, вам теперь хватит информации для отчета?

Они расстались на этой почти дружеской ноте.

Выйдя на улицу, Поль пошел назад той же дорогой. У решетки Гайд-парка его поджидал Майк Белл, и они вместе двинулись в сторону Кенсингтона.

— Ну что, побеседовали?

— Да.

— Поздравляю. Вы знаете, говорят, он чертовски непростой тип. Я не хотел вас заранее разочаровывать. Не думал, что вы продержитесь дольше трех минут.

Покачиваясь в своих розовых кроссовках, Майк разразился таким заразительно звонким смехом, что Поль не смог сдержаться и тоже расхохотался.

Ничто на свете не могло заставить Арчи пропустить рассказ о свидании с английскими спецслужбами. Он позвонил на квартиру Поля в час ночи, и тот кратко изложил ему итоги встречи с майором Коуторном.

— Н-да, — резюмировал Арчи. — Не густо.

— Я тоже так думаю. Но этот парень выложил все, что знал сам. Вся эта польская история, как он и говорит, без сомнения, спонтанная и изолированная акция.

Арчи надолго замолчал. Поль представлял себе, как он задумчиво теребит бутоньерку на том месте, где носят ордена в странах, еще придающих этому значение. В Штатах он их не надевал.

— Нечего было особенно и надеяться, — подытожил Арчи. — Со стороны лорда Брентама уже то, что он подкинул нам это дело, — большая любезность. Никто и не рассчитывал на досье первостепенной важности. Ну и ладно. Мы сообщим полякам все, что сказали бы им англичане, если бы сами занялись этим. Сварганьте небольшой отчет на основе того, что сообщил этот достойный британский офицер. Мы снабдим его несколькими научными приложениями, в которых они все равно чего не поймут. Все это сдобрим вашими университетским званиями. Под чужим именем, естественно. Я сам поеду в Варшаву и вручу отчет их министру внутренних дел.

Поля чуть не силком заставили согласиться на эту работу и вот, когда дело пошло, ему не нравилось, что его миссия завершается.

— Мне еще надо кое-что проверить из информации, полученной от Рогульского.

— Как он вам показался?

— Немного странный.

— Помешанный ученый, — вынес вердикт Арчи.

Поль представил себе, как тот пожимает плечами. Среди всех презираемых им типов людей образ убогого гения занимал почетное место.

— Он не сумасшедший, он просто чего-то боится, но я не знаю чего.

— Вы обнаружили что-то странное или подозрительное с научной точки зрения?

— Не думаю. Правду сказать, я допустил неловкость, и он перестал мне доверять. Я не очень силен в его специальности, микробиологии, и мне бы хотелось завернуть в Париж, кое-что проверить.

— Париж! А нельзя ли вернуться и проверить все в Штатах?

— У нас мой интерес к подобным вещам вызовет подозрение, а в Париже работают лучшие из лучших в этой области.

Арчи всегда относился к Франции как к родине глупых безделиц и месту, где можно развлечься. Он разрешил Полю посетить ее, но исключительно в целях отдыха.

— Если вы ничего не найдете, возвращайтесь немедленно, — сказал он на прощанье.

Глава 8

Женева. Швейцария

Весной Тереза не любила карабкаться по своему косогору. В это время погода часто менялась. Неожиданно становилось холодно, и ветер с дождем делали булыжник мостовой скользким. И все же каждый день и чего бы ей это ни стоило она поднималась по крутому склону к Бур-де-Фур, покатой площади в самом высоком месте города Кальвина. Ей стукнуло семьдесят пять, но ни за что на свете она не согласилась бы жить где-нибудь еще. Она миновала круглый фонтан, полицейский участок и нависающие друг над другом кафе, а потом решительно пошла на приступ каменной лестницы, открытой всем ветрам и ведущей к ее жилищу.

Вот уже восемь дней ей было не по себе. Она точно знала, что должно случиться, не знала лишь, как и когда это произойдет. Она нервничала, и вот сегодня утром, заметив сидящего на поручнях парня, она испытала не страх, а облегчение. По крайней мере, нечего больше ждать.

Отчего это она воображала его темноволосым, крупным и страшноватым? Нет, держащий на коленях мотоциклетный шлем парень оказался стройным блондином с вполне симпатичным лицом. Он и обратился к ней весьма почтительно:

— Госпожа Тереза? Здравствуйте. Я по поводу вашей племянницы.

Тереза поклялась сыграть свою роль до конца. Сделав над собой усилие, она изобразила на лице удивление.

— Племянницы? А, вы о Жюльетте.

Если бы это касалось только ее, она бы вежливо приняла юношу, провела к себе и угостила оранжадом. Но Жюльетта особенно настаивала на том, чтобы она ни под каким предлогом не пускала его домой. Тереза с некоторым сожалением отбросила правила приличия и продолжила разговор, стоя на продуваемой ветром площадке.

— Что вам от нее нужно?

— Похоже, что она с неделю назад покинула Шом и оставила на автоответчике ваш адрес. Не скажете ли, как я могу с ней связаться?

— Она тут не живет, но каждый день мне звонит. Она сейчас нечасто выходит и никого не принимает. Мне кажется, она не совсем здорова. Если хотите что-то сообщить, я непременно ей передам.

Говоря с Терезой, юноша прикрывал глаза, а весь вид его выдавал одновременно усталость и уверенность в себе, что производило приятное впечатление.

— Все очень просто. Скажите, что Джонатан хотел бы с ней встретиться. Хотите, запишу имя? Джо-на-тан. И еще скажите, что ее условия приняты.

Тереза понимающе взглянула на него. Какое счастье быть в возрасте, когда любви ставятся условия с единственной целью благосклонно им подчиниться!

— В таком случае, — сказала Тереза с довольным видом человека, знающего больше, чем кажется, — она с радостью встретится с вами сегодня в семнадцать часов. Вы свободны?

— Семнадцать часов? Идет. А где?

— Она предлагает кафе «Грютли» около театра. Вы знаете Женеву?

— Да, да, я знаю, где это, — живо отозвался Джонатан. — Я непременно там буду.

Он немедленно и, как показалось Терезе, весьма любезно с ней распрощался.

Тереза одолела последние ступеньки, открыла дверь и поставила на пол пакеты. Потом присела прямо в передней и задумчиво улыбнулась.

Племянница всегда пробуждала в ней чувство нежности и страха одновременно. С самого ее детства Тереза относилась к дочке своей сводной сестры как к своему собственному ребенку, особенно после того, как осталась вдовой без детей. Она с болью наблюдала, как воспитывали малышку. Ее отцу было уже под шестьдесят, когда она появилась на свет. Бизнесмен, получивший в наследство небольшое состояние в виде доли в фирме морских перевозок, он сумел его приумножить. Богатый и эгоистичный, он не терпел дома никакого шума, запрещал девочке приглашать подруг и вечно ее отчитывал. Поначалу мать боялась ему перечить. Ей так не хотелось оставаться старой девой… Она еще не привыкла к тому, что под занавес оторвала столь завидного жениха. Потом, когда отношения супругов начали портиться, она принялась вымещать на девочке свое раздражение и мучить ее. Казалось, что у родителей больше нет ничего общего, кроме отвращения к маленькой Жюльетте и всему, что ждало ее впереди: молодости, движению, жизни. Девочка в ответ замкнулась в себе и принимала все совершенно бесстрастно. Она была так молчалива и заторможена, что напоминала умственно отсталого ребенка. Только Тереза различала таившуюся за вечным спокойствием бурю. На каникулы родители всегда посылали девочку к тетке, только бы от нее избавиться, а та терпением и лаской добилась от нее нескольких признаний. Уже в отрочестве она раза два или три поддержала племянницу и в более серьезных обстоятельствах.

Итак, она вовсе не удивилась звонку Жюльетты на прошлой неделе. У той не было никого на свете, к кому обратиться в трудную минуту. Жюльетта спросила, не могла бы она на несколько дней поселиться в пустой студии, которой Тереза владела в Каруже. Как всегда, Тереза согласилась, не задавая вопросов.

Ей оказалось тем более приятно познакомиться с Джонатаном. Теперь смысл этого маленького происшествия прояснялся, и дело, судя по всему, шло к счастливому концу. Она только надеялась, что у Жюльетты хватит ума повести дело правильно. Да к тому же она поговорит с ней и еще раз напомнит о том, что жизнь коротка. Тереза дышала ровно, сердце больше не колотилось. Она сняла телефонную трубку и набрала номер племянницы.

Дворец Грютли около Новой площади и театра слыл местом сбора киноманов и всех тех, кто числился в Женеве интеллектуалами. Его левацкая и антиглобалистская атмосфера больше подошла бы Парижу 68-го, чем городу Реформации, но для Жюльетты главной притягательной его силой оставалось наличие трех выходов, иначе говоря, трех возможностей смыться.

Она дождалась четверти шестого и толкнула стеклянную дверь со стороны площади Племпале. Со своими прямыми волосами, падающими на плечи, слегка потертыми джинсами и свитером с высоким воротом она отлично соответствовала духу этого места. Здесь всегда было хоть отбавляй красивых девушек, одетых, правда, в какое-то подобие мешков. Жюльетта нервно подкрасилась, ожидая назначенного времени. В возбуждении она немного перебрала с помадой и тональным кремом. Войдя в зал, она издалека заметила Джонатана. Он сидел в одиночестве перед опустевшей чашечкой эспрессо и нервно подергивал ногой. Жюльетта удостоверилась, что в кафе только обычные посетители, не вызывающие подозрения.

Со времени последнего свидания с Джонатаном в Шоме Жюльетта не переставала поражаться собственной решительности и активности. Мир представал перед ней столь пронзительно и резко, что это и завораживало, и пугало ее. Она чувствовала себя ребенком на ярмарке. Мгновения полета и эйфории сменялись внезапным головокружением, словно она должна вот-вот упасть на далекую землю и разбиться. Это ее немного пугало, но ни за что на свете она не хотела, чтобы все кончилось.

Она покинула Шом, чтобы на всякий случай держаться подальше от Джонатана и его «заказчиков». Но самым главным было то, что заброшенная и застывшая в молчании деревня, так созвучная ее прежней тоске, стала теперь для нее совершенно непереносима. Ее страхи никуда не исчезли, но стали жить какой-то иной, неизвестной жизнью. Жюльетта была охвачена внутренней дрожью, ей беспрерывно хотелось шума, движения и суеты. Для всего этого есть места получше Женевы, но все-таки это столичный город. Жюльетта днем и ночью бродила по улицам, зная, что вокруг всегда будет народ, свет, машины. Она чувствовала себя одинокой и хрупкой, но в то же время непобедимой. Ничто не могло заставить ее отказаться от принятого решения.

Она сделала еще несколько шагов в сторону ресторана, и тут Джонатан заметил ее. Жюльетта подошла к его столику и присела на модерновый стул из стальных трубок.

— Извини, я чуть-чуть опоздала, — сказала она.

— Ничего, я сам только вошел.

Джонатан выдавил из себя улыбку, потом постарался снова придать себе безразличный и самоуверенный вид.

— Зачем весь этот балаган, объясни.

— Какой балаган? — спросила Жюльетта удивленно.

Он сделал рукой жест, который мог относиться как к бару, так и ко всему мирозданию.

— Ты убегаешь из Шома. Вся эта история с теткой, странные встречи…

— Осторожность никогда не помешает.

Джонатан опустил глаза. В разговорах со своими заказчиками он и вправду обсуждал возможные способы отнять у Жюльетты то, что она взяла во Вроцлаве: похищение, насилие, ограбление дома… Все они, к немалому удивлению Джонатана, были отброшены. Он даже не пытался скрыть, что разочарован.

Официантка из Эритреи, очаровательная, но облаченная в какую-то бесформенную хламиду и горные ботинки, подошла к ним принять заказ. Жюльетта попросила кофе, потом передумала и заказала газировку. Она и так была возбуждена. Мысли путались у нее в голове, она не помнила, о чем они говорили.

— Я спросил тебя, почему ты сбежала.

— Ах да. Меня потянуло в большой город, вот и все. В Шоме мне было не по себе. Ночью я слышала странные звуки, ну так, как будто кто-то хочет ко мне залезть. Понимаешь, о чем я?

Она рассмеялась так громко, что сама сочла свой смех болезненным. Многие из посетителей повернулись в ее сторону. Они решили, что она обкурилась, и снисходительно заулыбались.

— Не хочешь поговорить на улице?

— Нет, мне хорошо здесь.

Жюльетта видела, что он не в своей тарелке, и только сильнее смеялась. Ясно, что Джонатан хочет как можно быстрее со всем покончить.

— Ладно, — сказал он отрывисто, наклоняясь к ней, — хочешь прокатиться? Поверь, тебе доставят это удовольствие.

Он вынул из кармана куртки длинный плотный конверт, глянул по сторонам и подал его Жюльетте. Его едва не тошнило от отвращения, ибо он был решительно против того, что его попросили исполнить. Каждый жест давался ему с неимоверным усилием.

— Ты едешь послезавтра, — сказал он, кисло кривя губы. — Здесь твой билет на самолет.

Жюльетта чуть быстрее, чем следовало, схватила конверт. Стараясь взять себя в руки, она открыла его и вытащила билет.

— Йоханнесбург! — сказала она изумленно. — Это правда?

— Ты умеешь читать?

Он не мог скрыть горечи.

— А ты не летишь? — спросила Жюльетта, не отдавая себе отчета в жестокости своих слов.

Ответ был и так ясен. Джонатан помотал головой.

— Я-то никому не навязываюсь, — сказал он, задетый.

Его агрессивный тон не мог скрыть глубокого разочарования. На секунду Жюльетта пожалела его, но тут же подумала: «Поделом. Это цена предательства». Билет на самолет поднял настроение Жюльетте еще на один градус. Руки ее дрожали от возбуждения, глаза горели, а рот нервно подергивался.

— С кем я должна там связаться?

— Не забивай себе голову. Найдется кому тебя встретить.

В голосе Джонатана звучала угроза, но интуиция Жюльетты подсказывала ей, что он просто-напросто ничего не знает и всего лишь не может скрыть собственного желания отомстить за унижение. Но ведь она все равно решила идти до конца, да и страховкой она озаботилась.

— Ладно, — сказал Джонатан, протягивая руку за шлемом. — Желаю удачи.

— Что ты теперь собираешься делать?

Она говорила искренне, с остатком прежней нежности, но именно это и вывело Джонатана из себя.

— Нашла время об этом думать! Сделала из меня клоуна! «Что собираешься делать?» — повторил он, подражая Жюльетте. — Что ты еще можешь сделать? Вот вопрос. Подумай об ответе на него в самолете.

— Прости меня.

Жюльетта была в том состоянии, когда неудача других нервирует, даже, как в случае с Джонатаном, неудача совершенно заслуженная и даже желанная. К счастью, настроение ее быстро менялось. Кто-то за соседним столиком встал, опрокинул чашку и дернулся, чтобы ее подхватить. Жюльетту стал разбирать бессмысленный нервный смех.

— Главное, не забудь то, что ты должна взять с собой, — раздраженно бросил Джонатан. — Понимаешь, что я имею в виду? Красную колбу.

Она кивнула с послушным видом, словно желая смягчить гнев Джонатана. На самом деле он был ей глубоко безразличен.

Устроившись в «Евростаре», Поль погрузился в задумчивость, лениво перелистывая присланное из Провиденса и теперь вряд ли уже полезное досье. Сидящий напротив него мальчуган пристально всматривался в темноту за окном. Перед отправлением с вокзала Ватерлоо его отец пошутил, заговорщически подмигнув Полю:

— Ты сразу поймешь, когда мы окажемся под Ла-Маншем.

— Как, пап?

— Потому что вокруг поезда будет полно пузырьков и рыбок.

Мальчик всю дорогу ждал рыбок и пузырьков. Его нетерпение и разочарование тронули Поля настолько, что он сам удивился. В конце концов Поль решил, что сам похож на этого мальчика. Арчи лишь поманил его в путь обещанием рыбок, и он преисполнился сладостного ожидания, теперь сменившегося разочарованием.

Хорошо хоть, что эта сценка лишний раз показала ему, какие примитивные страсти движут миром разведки. Он написал длинное послание Керри, в котором сказал и об этом. В его компьютер была встроена антенна, позволявшая выходить в Сеть везде. Поль отыскал свой сервер и почтовый ящик, но в конце концов решил, что этого письма посылать не будет.

Выйдя на Северном вокзале, Поль взял такси и поехал в Институт Пастера. В этом истинном храме микробиологии ученые день и ночь создают будущее, осваивая самую современную технику, но сам он дышит прошлым, располагаясь в центре Парижа по обе стороны улицы с оживленным движением. Лаборатория холеры и вибрионов помещается в историческом здании, том самом, где полтора века назад Луи Пастер взбалтывал свои таинственные пробирки.

Договариваясь о встрече, Поль назвался своим настоящим именем и объяснил, что готовит для местной медицинской ассоциации в Джорджии доклад о крупных пандемиях.

Все это оказалось ненужным. Профессор Шампель не поинтересовался ни его именем, ни причиной визита. Он дорожил лишь возможностью поговорить о холере с заинтересованным собеседником.

Одного взгляда на пустынные коридоры лаборатории хватало, чтобы сразу понять: холера перестала быть модной болезнью. Прорывы в науке совершаются сегодня на других фронтах. Чудовища вроде ВИЧ, вируса Эбола или птичьего гриппа — вот что занимает ныне публику, средства массовой информации и политиков. Именно они притягивают средства и фабрикуют нобелевских лауреатов. Старушка холера выступает в роли заслуженного ветерана. Она обломок минувших войн, разрушительных, но победных. С первого взгляда было заметно, что профессор Шампель держится иных взглядов. Разговоры о холере он мог вести до бесконечности и видел смысл своей жизни в ее изучении. Поль сказал себе, что его радушие выгодно отличалось от сдержанности Рогульского и лишний раз наводило на мысль о необычности поведения польского ученого.

— Известно ли вам, что делает холеру самой интересной патологией в мире? — спросил Шампель Поля. — А ведь это так просто! Холера — это литературная болезнь.

Профессор был человеком небольшого роста с круглым красноватым лицом и отвислыми щеками. Он принялся зачитывать Полю отрывки из сочинений в стихах и прозе, посвященные холере. Они принадлежали многим знаменитым, преимущественно французским, писателям. Закончил он в крайнем возбуждении, почти усевшись на узкий стол, отрывком из «Гусара на крыше» Жана Жионо: «Холера, — завывал профессор, — это стра-а-ах…» Полю стоило немалого труда вернуть его к ощущению реальности и ответам на свои вопросы.

— Нет, — признался в конце концов Шампель, заправляя рубашку в брюки, — холера больше не является проблемой для медицины. Гигиена вполне способна с ней справиться.

Правда, он тут же попытался смягчить свои слова:

— Это вовсе не значит, что холера не доставляет больше хлопот. Она остается одной из самых распространенных болезней бедных стран, точнее, «бедных людей в бедных странах».

— Иными словами, в лабораторных условиях микроб безопасен и вам не нужно принимать какие-то особые меры предосторожности?

Профессор взял со стола маленькую пластиковую баночку.

— В сухом виде вибрион прекрасно сохраняется вот в таких сосудах. Мы даже получаем его отовсюду по почте.

— По почте! А если контейнер треснет? Если они пропадут?

— Видите ли, дорогой коллега, необходимы особые условия, чтобы вибрион стал опасным. Нескольких отдельных бактерий для этого недостаточно. Они должны присутствовать в очень значительном количестве, к примеру, размножаться в организме больного. Необходимо, чтобы они передавались в благоприятной жидкостной среде при достаточно высокой температуре и наличии взвешенных органических веществ. Но самое главное, они должны напасть на подходящий объект: ослабленное и недоедающее население с низким уровнем гигиены. Холера — это чудовище, которое сокрушают простым мытьем рук.

Те же слова, что произнес Рогульский! Это, должно быть, известное выражение, частичка литературной истории холеры. Теперь нет сомнений: поляк не погрешил против истины. И все же Поль хотел проверить еще кое-что.

— А здесь, профессор, где вы храните образцы вибриона?

— Пойдемте со мной.

Шампель повел Поля по коридору. Казалось, что он старательно избегает смотреть направо.

— А что тут? — спросил Поль, указывая на комнаты справа.

— Это уже не мы, — с горечью признался Шампель. — Вот уже пять лет, как у нас осталась только половина лаборатории. С той стороны занимаются листериозами, ну, теми микробами, которые живут в сыре и способны убить беременную женщину.

В голосе его звучало презрение ко всем этим выскочкам, неспособным вдохновить гения.

Они прошли по комнатам, заставленным приборами, за которыми сидели несколько ученых. Шампель пояснил, что здесь холера практически повсюду: в холодильных шкафах, под вытяжками, на мойках, но никто из присутствующих не носил масок и спецодежды.

— Множество людей заблуждается по поводу холеры, считая ее гораздо более опасной, чем она есть на самом деле. Я вспоминаю появившуюся здесь в один прекрасный день русскую стажерку. Она прошла в коридор и без колебаний направилась вон к тому шкафу.

На его дверце была привинчена табличка с надписью: «Не входить — опасно».

— Это техническое помещение с электрощитом. Она ждала моего прихода в полной уверенности, что настоящая лаборатория по изучению холеры должна располагаться именно там!

Они вышли из лаборатории и оказались в холле у лифтов. За ними находилась маленькая неказистая дверь, запертая на самый обыкновенный замок.

— Вот тут мы и храним штаммы холеры.

Комната была до потолка уставлена стеллажами, на которых в порядке располагались штаммы холеры, добытые во время пандемий за последний век. Весь ужас и горе, принесенные этим бедствием, родились из образцов, мирно лежавших здесь, словно коллекция марок. Шампель объяснил, что в коробках хранятся засушенные вибрионы, а замороженные лежат холодильных шкафах, но и те и другие полностью жизнеспособны и могут в любое время стать основой культуры вируса. Это было захватывающе увлекательно и воплощало всю мощь человеческого ума. В эту маленькую тюрьму наука смогла заключить злодеев, некогда угрожавших роду человеческому.

Поль и Шампель вышли из комнаты. В конце коридора они увидели через стеклянную дверь группу детей. Они бегали, кричали и упирались носом в стекло.

— Школьники на экскурсии, — сказал Шампель.

— Вы хотите сказать, что та сторона открыта для публики?

— Да, там музей Пастера. Вы его не видели? Зря.

Рогульский оказывался прав во всем. Вибрионы холеры не требовали какой-то специальной защиты, так что все эти спящие штаммы могли храниться в нескольких метрах от прогуливающихся детей. Его нельзя было ни в чем упрекнуть.

Возвращаясь в кабинет профессора, Поль решил проверить последнее.

— Правда ли, что вибрион генетически очень стабилен?

— А! Вам и это известно? Совершенно верно. Есть примерно две сотни разновидностей вибрионов, и большинство из них не вызывают инфекции. Холеру провоцирует только тот, который мы называем Οι. Вы же видели нашу коллекцию и заметили, что она не меняется веками. Лет десять назад появилась одна опасная разновидность, вызвавшая пандемию среди привитых против Οι. Но это исключение лишь подтверждает правило: холера не видоизменяется.

Они сели, и Поль привел в порядок свои заметки. Пришло время задать последний вопрос, маячивший за всеми остальными, а там можно и закрывать расследование.

— Возможно ли использовать холеру целенаправленно?

— Вы имеете в виду террористов?

— Да.

Шампель скривил губы. Было видно, что он с трудом скрывает разочарование.

— Холера — не самое лучшее оружие для биотеррористов. Теоретически все возможно. Холера все-таки опасное эпидемическое заболевание, против которого не существует эффективной и дешевой вакцины массового применения. Время от времени о ней говорят в связи с секретными военными разработками, но все это только неподтвержденные слухи. Правда в том, что наш старый добрый вибрион не особенно подходит террористам. Во-первых, в отличие от бацилл, которые образуют споры и могут долго жить во враждебной среде, он не очень стоек. Во-вторых, его не так уж трудно победить, и большинство антибиотиков с этим отлично справляется. Поскольку он генетически стабилен, то быстро формирует иммунитет. Человеческий организм начинает вырабатывать антитела, и болезнь становится эндемической, иначе говоря, микроб не вызывает больше заболевания. Для того чтобы он снова мог привести к эпидемии, нужны социальные катаклизмы, наводнения или войны, резко ухудшающие ситуацию с гигиеной.

Профессор излагал все это с таким опечаленным видом, словно рассказывал о ком-то из близких, впавшем в нищету.

— А кроме того, я уже говорил, что холера — это болезнь бедняков. Она не имела бы никакого воздействия на население развитых стран, а террористы, знаете ли, не очень-то интересуются бедными…

Поль захлопнул блокнот. Мощные звуки трубы из «Tuba mirum» зазвучали в его ушах. Реквием по холере. Смерть намека на появившийся след. Польская история окончательно обретала свой истинный масштаб незначительного происшествия.

Поль вежливо принял от профессора объемистую документацию по проблеме и распрощался. Было восемь часов, и на город опускались сумерки. Если все пойдет как положено, завтра вечером он будет спать в своей постели в Атланте.

Глава 9

Атланта, Джорджия

Через окно такси Поль смотрел на тяжелые облака, которые обволакивали небосвод. Он уезжал из дома, не надеясь вернуться раньше чем через несколько недель. Никто не нарушал порядка, который его прислуга старалась наводить раз в неделю. Кровать застелена, раковина вымыта, холодильник отключен, открыт и пуст.

Поль чувствовал, что его задание длилось достаточно долго, чтобы поколебать сложившиеся привычки и тот образ жизни, к которому он привык, уйдя из разведки. И все же оно завершилось слишком быстро для того, чтобы он достиг некого пика, который дал бы ему решимость вернуться к той жизни без размышлений и с радостью. Поль чувствовал себя опустошенным. Ощущая усталость от разницы во времени, он улегся, не разбирая чемодан, и глубоко заснул.

Голод разбудил его в четыре часа утра. В ясном небе блестели последние предрассветные звезды. Город казался каким-то особенно тихим. Поль решил, что сегодня воскресенье. По крайней мере, не надо задаваться вопросом, идти или нет в клинику. Воскресенье отведено для посещений родственников. Никого из его партнеров не будет, да и персонал сокращен до предела.

В предвкушении целого дня дома Поль облачился в тренировочный костюм и кроссовки. В кухонном шкафу он отыскал несколько пачек печенья, растворимый кофе и сахар. Из всего этого можно сварганить вполне подходящий завтрак. Поль ел, глядя на восход солнца над плоскими крышами Ист-Сайда. Потом включил автоответчик и прослушал сообщения, не отрывая взгляда от розовеющего горизонта.

Уезжая, он забыл сменить приветствие, так что большинство звонивших просили его связаться с ними не позже чем завтра. Ничего важного не было: сообщение из банка, предупреждение о начале ремонта водопроводной трубы на лестнице, раздраженные голоса женщин, недовольных тем, что Поль больше не объявляется. Одна из них даже плакала. У Поля возникло чувство, что он вторгается в чью-то чужую жизнь.

Вдруг раздался голос Керри. Он не слышал его почти семь лет. Поль думал, что совсем позабыл его и вспомнил только после свидания с Арчи. Он поставил чашку, уселся поудобнее и увеличил громкость.

— Привет, Поль! Не везет, ты, наверное, уже уехал. Мне было приятно тебя услышать. Даже очень приятно.

Голос ее был приглушен, временами едва слышен. Поль решил, что она записала сообщение поздно ночью. Интересно, она уже лежала? Ну да, лежала на спине, уставившись в потолок. Раньше именно в этой позе она любила делать признания, словно ища вдохновения в какой-то точке, располагавшейся точно по вертикали.

— У нас тут в Нью-Йорке еще холодно, но весна не за горами, и я сама начинаю оттаивать. Недавно я вновь стала видеть сны. Представляешь, я даже не удивилась, что ты позвонил. Как это ты раньше говорил? Наши мысли как близнецы. Верно?

Временами она замолкала, словно прихлебывая что-то маленькими глотками.

— Скорее, пара законченных идиотов.

Поль представил себе, как она едва слышно смеется. Керри помолчала и продолжила более строгим тоном:

— Да, дети в порядке. Я очень счастлива с ними. Мальчик и девочка, все как я хотела. Они больше не мешают мне спать, но дерутся весь день. Их папа рассказывает им сказки. Мне тоже, судя по всему.

Снова этот беззвучный смех, едва различимый по телефону.

— Но я люблю Робина таким, какой он есть. Надо бы тебе с ним познакомиться. Ты знаешь, он настоящий гений в бизнесе. У него прямо дар из всего делать деньги. Сейчас он увлечен банковским страхованием. Не спрашивай меня, что это такое, все, что я знаю, это то, что он превращает его в доллары. А кроме того, у него талант их тратить. Слышишь меня, каждый вечер он возвращается с чем-то новым и очень красивым. У меня в шкафах десятки платьев. У меня! Наша квартира на Манхэттене полна картин и изящных вещей. Лучше уж сразу сказать, что мне-то на них наплевать. Ты ведь знаешь, деньги меня никогда особенно не интересовали, но можно сказать, что я все-таки счастлива, Поль. Даже очень счастлива.

Она замолчала. Поль уже решил, что связь прервалась, и, наклонившись, протянул руку к автоответчику, но Керри вдруг снова заговорила:

— И все же, видишь, я тебе отвечаю.

Снова молчание.

— Я не забыла наш договор.

Она говорила теперь так тихо, что Поль едва разбирал слова сквозь шум на линии.

— Если ты уверен, что сейчас все сошлось… действительно все сошлось… тогда ты должен знать…

Опять тишина, и вдруг свист из динамика. Сообщение завершено. Поль нервно потыкал в кнопки. Ни продолжения, ни другого звонка.

Солнце уже поднялось высоко, гораздо выше леса труб и антенн. Поль встал и странным образом вспомнил русскую молитву, которую повторял за матерью в углу под иконами, когда ему было пять или шесть лет. Он больше не помнил слов, но в ней говорилось о духовной связи между людьми. До святых им с Керри было далеко, но именно эту связь с ней он ощущал, когда Керри была невесть где.

Поль взял трубу и сыграл старую мелодию Армстронга, затасканную всеми кому не лень, но не потерявшую своей неподражаемой прелести: «Это прекрасный мир». Потом он снова сыграл ее, громче, и в третий раз так громко, что в глазах у него потемнело. Поль отложил трубу и в воцарившейся после стона трубы тишине услышал голос, который не мог принадлежать никому, кроме Керри.

«Если все сошлось…» — говорила она.

Эта фраза сводила на нет все другие, напоминая об условии, которое никогда не будет выполнено. «Нет, Керри, ничего не сошлось. Это было всего лишь дурацкое задание, и оно уже выполнено». Поль стоял, размахивая руками, потом уронил трубу на ковер.

«Будь проклят Арчи и его идиотские затеи», — подумал он. Будь сам он проклят за то, что даже просто намекнул на такую возможность Керри.

Поль схватил бутылку, стоявшую на подоконнике, швырнул ее в сторону пианино и принялся мерить шагами комнату. Он искал, что бы еще такое расколошматить, но взгляд его упал на велосипед. Поль подхватил его на плечо, спустился на лифте и покатил по пустынным улицам, где болтались несколько непутевых бездомных.

Он возвратился после двенадцати, разбитый усталостью, выдохшийся, с гудящими ногами, но спокойный. Поль долго стоял под душем, потом надел штаны для карате. Он хотел привести свои чувства в порядок, составив простой и ясный план действий на следующую неделю. Завтра он напишет черновой вариант отчета. Потом отправится в Провиденс, чтобы вручить его и завершить свою миссию. Никто и никогда больше не заставит его свернуть с выбранного пути. Он стал врачом, врачом и будет. Арчи и все остальные могут назначать любую цену, он больше не продается.

Поль разобрал чемодан и разложил бумаги на письменном столе, собираясь писать отчет. Примерно через час он снова прослушал сообщение Керри, на этот раз совершенно невозмутимо. Он прокрутил его еще четыре раза и вдруг решительно стер. Потом вытянулся на кровати и уснул.

Глубокой ночью его разбудил звонок. Поль дотянулся до городского телефона, но, сняв трубку, понял, что звонят на сотовый. Никто и никогда этого не делал. Он пользовался им, только когда звонил сам. На экране высветилось время: два часа тридцать четыре минуты.

— Коуторн у телефона.

Поль вспомнил, что в виде исключения оставил свой номер майору.

— Если вы еще в Лондоне, я бы хотел повидаться с вами сегодня же.

— Это невозможно, — ответил Поль, потирая лицо. — Я уже в Штатах.

— Я думал, что вы все еще здесь. Тогда извините! У вас, наверно, глубокая ночь. Мне действительно неудобно. Я позвоню позже.

— Нет, майор, не отключайтесь. Я уже проснулся. Все в порядке, мы можем поговорить прямо сейчас.

— Тогда вот что: я звоню по поводу нашей короткой беседы…

— Да?

— Я обдумал то, что вы мне рассказали, вы помните?

Поль встал и свободной рукой достал баночку из холодильника.

— Вы изменили мнение о вроцлавском деле? Что-то новое выплыло?

— По правде говоря, ни то ни другое. Просто одна деталь, которая меня заинтриговала…

— Какая деталь?

— Вы говорили мне что-то в связи с одной инфекционной болезнью, помните?

— Конечно помню. Речь шла о холере.

— Хм…

На том конце воцарилось молчание. «Майор, привыкший говорить полунамеками, возмущен моей американской бесцеремонностью», — подумал Поль.

— Так, ради любопытства, мы заложили эти данные в наш компьютер, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Поль решил, что это либо насмешка, либо желание продемонстрировать, что и британцы не чужды современных технологий.

— И что получилось?

— Мы прошерстили сайты множества радикальных движений, чтобы посмотреть, нет ли где связи с… инфекцией, о которой вы говорили.

— И вы что-то нашли?

— Да. Это довольно неожиданно. Речь идет совсем не о той группировке, о которой вы меня спрашивали.

— То есть не о ФОЖ. О ком же тогда?

— Послушайте, — ворчливо сказал Коуторн, — наши линии не защищены. Я предпочел бы переслать информацию на кодированные терминалы.

— Я скоро буду в Провиденсе.

— Простите?

— Я имею в виду штаб-квартиру нашего бюро в Провиденсе, штат Род-Айленд. У них там абсолютно надежная связь. Майк Белл может с вами связаться немедленно и дать нужные номера.

— Пусть позвонит мне на службу.

— Я предупрежу его прямо сейчас.

Майор, наверное, почувствовал, что Поль возбужден настолько, что вот-вот отсоединится. Он слегка повысил голос:

— Мы тут кое-что сопоставили, Матисс. Мне кажется, дело серьезное. Вы же знаете, я не люблю говорить больше, чем следует.

— Спасибо. Правда спасибо. Вы удивительный человек, майор.

— Поль?

— Да.

— Будьте осторожны, если решите туда сунуться. В некотором смысле эти люди еще более опасны, чем те, которыми мы занимаемся. Вы понимаете?

— О'кей, майор, я понял. Мы будем очень внимательны.

Поль отсоединился и немедленно набрал номер «Америкэн Эйрлайнз». Первый самолет на Бостон вылетает в семь. Поль забронировал место, быстро оделся и закрыл чемодан, который так и не успел разобрать.

«Если все сойдется…» — подумал он.

Хлопая дверью, Поль пел во весь голос.

Часть вторая

Глава 1

Провиденс. Род-Айленд

Тот же самый зал заседаний теперь выглядел как после команды «к бою». Все кресла за столом были заняты, и Поль узнал тех, кого Арчи представил ему при первом посещении: коротышку гения информатики, специалистку по наружке и прочих. Теперь все сидели здесь, не исключая и двух директоров.

Оперативное управление в Провиденсе делили между собой два заместителя, устроившиеся по обоим концам стола. Трудно было представить двух столь непохожих людей, вряд ли питавших друг к другу нежные чувства. Это вполне в духе Арчи: доверить дело заклятым врагам, чтобы надежнее их контролировать.

Барни, оперативный управляющий, был по отцу гаитянином. Поль вспомнил, что когда-то уже встречал его в Конторе, но Барни, как старший, уже тогда был вхож на верхние этажи. Высокий мужчина с серьезным лицом, элегантный, ухоженный, он всегда держался тихо и незаметно. На лице его читались доброжелательность и глубокое разочарование. Казалось, что он настолько преуспел в познании рода человеческого, что благоразумно решил держаться от него подальше.

Лоуренс, сидевший напротив него, отвечал за довольно неопределенную сферу безопасности. В его облике сразу бросались в глаза винно-красные нос и щеки. Любой, а не только врач, сделал бы вывод, что имеет дело с застарелым алкоголизмом. Однако Лоуренс не пил ничего и оказался, так сказать невинной жертвой. Он нес на себе проклятие наказания, не разбавленное удовольствиями греха. Эта несправедливость служила источником его постоянного раздражения, которое он вымещал на всем мире вообще и на Барни в частности.

По просьбе Арчи Барни представил документы, присланные ночью Коуторном.

— Ясно, что англичане не раскрывают источники информации. Все присланные сведения предельно кратки.

Участники встречи казались внимательными и сосредоточенными. Перед большинством стояли портативные компьютеры. Только Лоуренс нервно барабанил пальцами по столу и смотрел в окно.

— Англичане настоящие профи, — глубокомысленно изрек Арчи.

— Никто и не спорит, — сказал Барни устало. — Коротко говоря, они обращают наше внимание на информацию из интернетовских форумов и блогов. Все тексты принадлежат членам одной и той же группы. Они полагают, что это может иметь отношение к истории в Польше.

В эту минуту, стараясь не обращать на себя внимания, в комнату проскользнул маленький лысый мужчина. Не увидев свободного места, он вышел и притащил кресло из соседней комнаты. Двое из присутствующих встали и помогли ему пронести его вверх тормашками. Раздраженный этой неожиданной помехой, Арчи кисло представил вошедшего:

— Александер, директор по стратегии, настоящий дипломат, как вы и сами видели.

Мужчина принял вид оскорбленного достоинства и сел, не говоря ни слова.

— Группа, которой принадлежат эти тексты, — продолжил Барни, — относится к американскому радикальному экологическому движению.

— Американскому? — спросила высокая блондинка, торопливо делавшая записи.

Поль вспомнил, что Арчи уже представлял ее в начале встречи. Женщину звали Тара, и она была специалистом по прикрытиям — разработке легенд для тех, кто действовал не под своим именем.

— Да, это главное в документах, присланных англичанами: они наводят нас на американский след.

Некоторые из сидевших за столом изобразили на лице удивление, но Барни дал понять жестом, что обсуждение будет позже.

— Речь, по-видимому, идет о группе, отколовшейся от движения «Одна планета». Это совершенно легальная организация, старающаяся казаться радикальной, но озабоченная главным образом разработкой успешных пиаровских акций.

— Насколько я знаю, они никогда не прибегали к насилию! — неожиданно вмешался в разговор Лоуренс.

Он раньше Барни пришел в разведку, имел больше опыта и считал совершенно недопустимым подчиняться ему как начальнику. Между тем иерархическая лестница в Провиденсе строилась по своим законам: Барни был нанят бюро при его основании и считался теперь ветераном.

— У меня есть племянник, активист «Одной планеты», — настаивал Лоуренс. — Полный придурок с пустой головой, но никто не упрекнет его в том, что он причинил ближнему зло.

— Ты прав, Лоуренс, — спокойно подтвердил Барни. — Именно по этой причине некоторые активисты решили, что «Одна планета» слишком консервативна. Они надумали создать свою, гораздо более радикальную группу, и называют себя «Новые хищники». Похоже, поначалу они задались целью вернуть руководство «Одной планеты» к ее изначальной цели: борьбе против развращенной цивилизации, разрушающей планету и ставящей под вопрос ее выживание.

— Не понимаю, каким боком это нас касается, — пробормотал Лоуренс достаточно громко, чтобы все его слышали. — Такое впечатление, что британские родственнички водят нас за нос.

Он улыбался куда-то в сторону, ища поддержки у присутствующих. Арчи бросил на него ледяной взгляд, и Лоуренс опустил голову.

— Для этой группы характерна враждебность к защитникам животных. Не спрашивайте меня, отчего это так, я не знаю. У них там свои заморочки.

— Это напоминает мне приснопамятные идеологические баталии между маоистами, анархистами и другими кретинами, — проворчал Александер. — Хотелось думать, что окончание холодной войны избавит нас от всей этой неразберихи…

— Суть в том, — продолжил Барни резко, призывая к порядку, — что эта группа не раз выступала против защитников животных. Она не упускает случая, чтобы не извалять их в грязи в интернете. Так, кстати, их англичане и засекли. Их кроты донесли руководству, что ФОЖ относится к этим угрозам очень серьезно и думает об отпоре.

Все это было очень далеко от тем, обычно обсуждавшихся в Провиденсе. Некоторым из присутствующих пришлось по душе такое отступление от обычной рутины разведки. Другие, вроде Лоуренса и Александера, не скрывали своего удивления и возмущения.

— Текст, присланный англичанами, иллюстрирует идеологические разногласия между раскольниками из «Одной планеты» и защитниками животных. «Новые хищники» начинают с насмешек над нелепой чувствительностью — это их выражение — защитников животных. Они указывают на довольно очевидный парадокс: как низко готовы те спускаться по лестнице видов, когда борются за права животных? Иначе говоря, логично защищать слонов, обезьян и свиней, на крайний случай мышей, рыб и крабов. Но что делать с земляными червями, морскими губками и комарами?

— Боже милостивый! — воскликнул Лоуренс, вздымая руки к небу. — Вы хоть понимаете, что мы тут все обсуждаем?

— Голубые водоросли, — вмешался в разговор Тайсен, не замечая возмущения Лоуренса. Это был совсем молодой человек, красневший от смущения.

— Я вычитал это в документах, которые вы поручили подготовить для Поля. Идеолог защитников животных, Питер Зингер, говорит, что они готовы выступить на защиту голубых водорослей.

— Он признает поражение, — отрезала Тара.

Все рассмеялись, а некоторые даже зааплодировали.

— Вернемся, пожалуйста, к делу, — сказал Барни, постучав по столу авторучкой. — Не важно, что отвечает на этот вопрос ФОЖ. Главное, что имеют в виду те, кто его задает. Текст иронизирует по поводу микробов и вирусов, убивающих человека и тем самым мстящих за природу. Все эти микроорганизмы, бесстрашно вступающие в бой с человеком, являются хищниками и посланцами величайшего из хищников. Тем самым они тоже достойны защиты.

— Совсем свихнулись, — прошептала Марта, помотав головой.

— Возьмем, к примеру, холеру, — продолжил Барни, голосом выделяя именно этот пункт. — Разве не исчезает с лица земли этот несчастный вибрион, некогда сеявший ужас и унесший миллионы жизней? Так вот, они говорят: не пора ли встать на его защиту? Отчего не делают этого радетели за животных? Текст кончается программным заявлением: чтобы спасти жизнь на Земле, надо спасти холеру!

Барни кончил, и в зале воцарилось молчание. Вдруг Лоуренс резко откинулся назад, и кресло его жалобно скрипнуло.

— Мне кажется, ты просто над нами издеваешься, Барни.

— Погодите, — сказала Марта, стремясь не допустить нового эпизода в извечной войне двух начальников. — Что вы хотите выудить из этих документов, Барни? Я пока что не вижу никакой связи между вроцлавским делом и всей этой историей с холерой.

— Пусть Поль сам вам все объяснит.

Поль единственный из присутствующих не работал в бюро, но все были в курсе его послужного списка и знали, что Арчи придерживался о нем очень высокого мнения. Его рассказа ждали с особенным интересом.

— Попытаемся расположить факты по порядку. Прежде всего я убежден, что группа, напавшая на лабораторию, прибыла из-за границы. Не вижу оснований не верить полякам, когда они утверждают, что среди местных таких активистов нет. На мой взгляд, то, что они не обнаружили следов перехода границы этой группой, объясняется просто ошибками следствия. В полицейском отчете говорится, что на месте преступления обнаружено много отпечатков обуви. Размеры ботинок сорок один и сорок пять. Поляки решили, что в преступлении замешаны двое мужчин, и в этом духе сориентировали пограничников. Внимательно изучив отчет, я обнаружил деталь, не привлекшую ничьего внимания: на тридцать следов сорок первого размера нашли только один сорок пятого. Вполне возможно, что это либо случайность, либо примитивная уловка. Весьма вероятно, что действовал всего один преступник.

— Это старый как мир трюк, — ухмыльнулся Лоуренс. — Ложный отпечаток ботинка…

— Который все еще срабатывает, если полиция не слишком дотошна. В нашем случае, когда нет ни явного воровства, ни убийства, она не очень-то и усердствовала.

— В любом случае Польша член Евросоюза, — сказал Александер. — Ничего не стоит оттуда уехать.

— На германской границе контроль все еще очень строгий. Но если ждали двоих мужчин, а в операции участвовал только один…

— Или женщина, — сказала Тара. — Сегодня многие женщины носят сорок первый размер.

Поль вздрогнул. Вот оно, пусть и ненадежное подтверждение его тайных мыслей о том, кем был нападавший.

— Продолжайте, Поль, прошу вас, — прервал размышления Поля Арчи.

— Итак, признаем, кто бы это ни был, он прибыл из-за границы. Откуда и с какой целью? Англичане решительно отвергают след «защитников животных». Я встречался в Лондоне с лучшим их специалистом и доверяю ему.

Ему было бы нелегко объяснить почему. Не поражен ли он той же слепотой, которой страдал Арчи по отношению к британцам вообще? К счастью, никому из присутствующих это не могло прийти в голову.

— Обдумав все, я вижу только две возможности. Первая: это просто группа любителей. Но для любителей они слишком хорошо осведомлены: прекрасно знали расположение объекта, тип замков, время смены охраны. Вторая… Надо посмотреть на дело с другой стороны.

Простота, с которой изъяснялся Поль, обеспечила ему симпатии аудитории. Тара и Марта, сидевшие напротив него, полагали к тому же, что слова Поля еще выигрывают, слетая с таких чувственных губ. Один лишь Лоуренс ерзал на стуле и скептически покачивал головой.

— Забудем про то, что бросается в глаза: лозунги ФОЖ, защитников животных. Все это может быть только обманка, способ отвести нас от настоящего следа. Представим себе, что главным является то, что кажется второстепенным. Иначе говоря, то, что случилось в лаборатории. Но, внимание! То, во что нам предлагают поверить, и здесь может быть сделано лишь для отвода глаз, для того, чтобы мы приняли версию о слепом и бессмысленном вандализме. А если это тоже всего лишь прикрытие?

— Прикрытие для чего? — прошипел Лоуренс.

— Для кражи.

Поль взглянул на Лоуренса горящими глазами. Тот опустил голову и принялся теребить свою ручку.

— Я знаю, что это только гипотеза. Но поскольку в этом деле все так запутано, она заслуживает внимания. Представим себе, что все это представление затеяно с одной-единственной целью: скрыть нечто очень простое. Кражу штаммов холеры, к примеру. Возможно, что коммандос преследовали только одну эту цель.

Говоря, Поль имел обыкновение поглаживать прядь волос и бороду с левой стороны.

— Откуда вы взяли всю эту историю с холерой?

— Из своих наблюдений в Польше. По правде говоря, сначала эта мысль мелькнула почти случайно. Мой английский собеседник спросил, не могло ли это все быть операцией прикрытия. Я думал об этом. Прикрытия чего? Может быть, действий конкурентов, желавших украсть результаты исследований? Но работа Рогульского не имеет никакой коммерческой ценности, и он ничего не сказал о пропаже документов. Возможно, охотились за деньгами или приборами? Из лаборатории, оснащенной самым современным оборудованием, ровно ничего не украли. Тогда-то я и задумался о холере. Не была ли она той самой редкой и желанной целью операции? Честно скажу, это была просто догадка. На месте я ничего необычного не обнаружил. Мой собеседник не сказал ничего, что наводило бы на такую мысль. Он высказывался осторожно, но я и сам плохо подготовился к разговору. Все предоставленные им сведения не вызывают сомнения. И все же…

— Все же? — спросила Тара.

— У меня создалось впечатление, что если и есть где-то след, то он связан с холерой. Я говорил о ней с англичанами, но без всякой надежды откопать что-то новое. И вот теперь эта информация. Я приятно удивлен, что этот след привел хоть к чему-то.

В зале воцарилось неловкое молчание. Никто из сидевших здесь не знал Поля настолько хорошо, чтобы прямо высказать ему свое мнение. Многие перешептывались между собой.

— Хм. Сколько текстов они нам переслали?

Марта вложила в вопрос все запасы своей доброжелательности, обращаясь к нему словно прокурор к побитому мальчишке. Она задала вопрос Полю, но ответил на него Барни:

— Два полных текста, но англичане сообщают, что в их распоряжении находятся еще не меньше десятка подобных деклараций на интернетовских сайтах или «других носителях». Речь, скорее всего, идет о материалах прослушек и донесениях агентов. Все они связаны с «новыми хищниками», и тема холеры возникает там постоянно.

— К какому времени относятся документы?

— Все примерно двухлетней давности.

— Ого! — расхохотался Лоуренс. — Два года!

— Все выступления этой группы в интернете внезапно прекратились полтора года назад, — уточнил Барни.

— Группа распалась? — спросила Тара.

— Никто не знает. Никаких объяснений никто не давал. Англичане считают, что это еще одна причина принимать их заявления всерьез. Их опыт свидетельствует: когда экстремисты умолкают, они начинают воплощать свои идеи на практике.

Снова тишина. Многие из присутствующих посмотрели в окна и убедились, что над парком ярко сияет солнце. На деревьях пробивалась свежая листва. Вдоль паркинга выстроились лиловеющие ряды сирени. Сидевшие за столом заерзали на стульях, потянулись к кофе и печенью. Молчание прервал Александер:

— Поль, вы исключительно хорошо поработали, правда. Ваши предположения довольно смелы, но из того, что оказалось в вашем распоряжении, больше и не выжмешь. Но, простите меня за прямоту, все это не кажется мне логичным.

Александер имел обыкновение во время разговора водружать свои очки на лоб. Взгляд его становился туманным. Он слегка наклонял голову, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, и часто замолкал.

Лоуренс воспользовался одной из таких пауз:

— Гипотезы — это здорово, правда? Особенно когда человек новичок в деле. Мы все научились остерегаться гипотез. Все, что нам тут представили, похоже на карточный домик, ни больше ни меньше. Ничто не указывает на то, что имела место кража. Ничто не доказывает, что в этой истории засветились американские группы, — если не считать туманных философских бредней двухлетней давности. И уж если каким-то чудом эти типы заполучили микробы, нет ни малейшего намека на то, что они ввезли их в Соединенные Штаты. Работать с таким материалом — значит гарантированно сломать себе шею. Вот тут-то нам и понадобятся ваши услуги, Доктор Шпион!

Все головы повернулись к Полю. Сделав этот выпад, Лоуренс оказал Полю большую услугу. Поль отбросил последние сомнения. В боксе именно такой удар пробуждает силы и дает энергию из безнадежного положения перейти в атаку.

— На этом этапе возможны лишь два решения, — спокойно парировал Поль. — Либо мы считаем, что эти данные не стоят внимания, и тогда дело пора закрывать. Нет виновных. Нет мотива. Нет даже самого преступления. Составляется отчет об отсутствии состава преступления.

— Либо? — сказал Александер, видя, что Поль колеблется.

— Либо мы говорим себе, что не имеем права просто наблюдать за умалишенным, заполучившим опасный вибрион, уже приведший к гибели сотен миллионов людей и ужасающим пандемиям. К тому же это американские группы. В таком случае мы продолжаем.

Поль не без колебаний пустил в ход эту уловку: врожденный страх человека перед холерой. Шампель ясно сказал, что она малопригодное оружие для биотеррористов. Два обстоятельства решили дело: оскорбительная выходка Лоуренса и, главным образом, желание Поля продолжить операцию. Вместе с Керри.

Он сразу понял, что уловка сработала. Ни у кого из присутствующих не хватило духа принять его вызов. Лишь Александер, подумав, напомнил об одной юридической тонкости.

— Не надо забывать, — сказал он, опуская очки на нос, — что в этом деле у нас есть клиент: польские спецслужбы. Они хотят знать, что происходит у них в стране. Не думаю, что они будут долго финансировать операцию по выслеживанию каких-то непонятных американских групп.

Сказав это, он замолчал. Всем было отлично известно, что только один Арчи имел право обсуждать контракты бюро и вступать в контакт с политическими кругами.

Арчи не сразу прервал молчание.

— Александер совершенно прав, — сказал он. — Поскольку я знал, что это соображение рано или поздно всплывет, то, уж простите, кое-что предпринял заранее.

Выдержав театральную паузу, еще подогревшую любопытство аудитории, он продолжил:

— Прежде всего, позвольте еще раз заявить следующее: я полностью согласен с выводами Поля. Мой, увы, немалый опыт работы в разведке говорит мне, что террористы всегда в конце концов приводят в исполнение свои угрозы.

Арчи поправил манжеты и помолчал.

— В 1915 году в коридорах женевского Общества чтения — весьма, кстати, красивое здание, бывшая резиденция посланника Франции, — можно было встретить очень вежливого лысого коротышку…

Кое-кто из присутствующих опустил голову, другие переглядывались, подняв брови. Выслушивание ученых сентенций Арчи входило в издержки их ремесла.

— Люди знали, что этот коротышка пишет довольно пугающие работы о революции и диктатуре пролетариата, но никто не предполагал, что в один прекрасный день Ленин осуществит то, что проповедовал Ульянов. Теперь вы знаете, что они ошибались, ибо это был один и тот же человек.

Арчи приподнял губу, сдержанно подчеркивая элегантность шутки. Многие из сидевших за столом подняли глаза к потолку.

— A кто бы, читая «Майн Кампф», сказал, что Гитлер решится воплотить в жизнь все свои бредни?

Подняв руку и показав жестом, что примеры такого рода можно многократно умножить, он заключил:

— Что касается группы, на которую любезно обратили наше внимание англичане, то мне ясно, что они не ограничатся декларациями. Пока не доказано обратное, мы должны считать их опасными экстремистами.

Порыв ветра в саду налетел на тополиную аллею, на мгновение посеребрив ее.

— Положение, надо признать, довольно сложное. Мы не знаем, чему или кому грозит опасность. Похоже, что эти типы зачислили во враги все человечество. Но с чего они собираются начать? Давно известно, что абстрактная ненависть идеологов в конце концов обращается на вполне конкретные группы людей. Евреи, к примеру, чувствуют это кожей. К несчастью, первые громы и молнии падают часто на них. В нашем случае нет никаких указаний на то, какого рода цель выбрали себе экстремисты. Именно это нам надо постараться побыстрее выяснить. На данном этапе мы можем быть уверенными лишь в том, что террористы действуют во всемирном масштабе. Лоуренс и Александер справедливо удивляются тому, что американцы отправились за штаммом холеры в Польшу. Но ведь где-то же надо было ее достать! Насколько я знаю, эта болезнь не является у нас эндемической, а после 11 сентября лаборатории в Штатах защищены лучше, чем где бы то ни было. Если эти люди мыслят глобально, то и действовать должны так же. Нам придется привыкнуть к мысли, что поле для воплощения их зловещих планов — весь мир. Именно здесь мы должны выложить наши козыри.

Тара оторвалась от своих заметок, чтобы сменить стержень в ручке. Арчи был столь любезен, что прервал свою речь.

— Наши службы плохо подготовлены для разработки подобных групп. ФБР пасет экстремистов внутри страны, и только. То, чем занимаются эти группы за границей, им плохо известно. ЦРУ действует по всей планете, но только тогда, когда нападает на след, ведущий в Соединенные Штаты. В итоге за американскими группировками, действующими за границей, практически нет наблюдения. У меня был случай обсудить эту проблему с министром обороны. Пентагон отдает себе отчет в наличии этого слабого звена.

Поль в замешательстве смотрел на Арчи. Этот человек демонстрировал странную смесь внешней суетности, деланой манерности и блестящего профессионализма. Подчеркнутые псевдобританские повадки не могли скрыть его редкую способность воплощать в жизнь свои идеи и предчувствия.

— Это обсуждение в каком-то смысле подготовило нам почву. Когда сегодня утром я связался со своим другом Маркусом Брауном, его уже не пришлось убеждать.

Маркус Браун, мастер закулисных комбинаций и заместитель директора ЦРУ, сменил на этом посту самого Арчи. Его назначение провели политические круги откровенно консервативного толка. Он управлял Конторой с флорентийской ловкостью, почти не покидая своего кабинета и практически никого не принимая. Только Арчи имел прямой доступ к своему бывшему подчиненному.

— Мы договорились о том, что Контора должна воспользоваться этой польской историей, чтобы ужесточить контроль над американскими группами вне США. Поскольку она не может использовать своих агентов, не вступая в конфликт с ФБР, для Конторы лучше всего поручить это дело нам. Мы начнем как раз с «новых хищников». На сегодня назначена встреча, в ходе которой мы обсудим детали контракта.

Одобрительный шепот пронесся по залу.

— Если я правильно вас понимаю, — подал голос Александер, — мы больше не будем иметь дела с поляками?

— Мы направим им детальный отчет, составленный на основе того, что Поль узнал в Англии. Говорить о холере на этом этапе не надо, мы просто отметим, что начинаем дополнительное расследование в Соединенных Штатах. О полученных ответах на интересующие их вопросы сообщим дополнительно. Если они заплатят, конечно.

— Итак, мы начинаем идти по американскому следу?

— Именно так.

— А команда?

— Та же. Поль любезно согласился продолжить работу.

Именно этот момент выбрал Лоуренс, чтобы выплеснуть свое раздражение.

— Я понимаю, что мы частная лавочка и нам приходится довольствоваться крошками со стола. Но это уже слишком. Мы начинаем разрабатывать группу шалопаев, которая, возможно, давно распалась, на основе туманных подозрений и нескольких слов на каком-то форуме. Как будто в интернете мало околесицы! Никто не заставит меня поверить в то, что в мире не существует более серьезных угроз.

Арчи реагировал настолько резко, что с него вмиг слетела вся британская сдержанность.

— Ты снова упустил отличную возможность помолчать, Лоуренс. Быть может, мы и питаемся крошками, но крошки со стола Пентагона все еще кое-чего стоят. Достаточно посмотреть на цифры в контракте. Что же до остального, пора наконец понять, что холодная война окончена. Сегодняшние угрозы похожи на тебя: у них странные физиономии. Что бы ты сказал, если бы тебе поручили следить за «Аум» и ее паршивым главарем? А ведь именно они распылили газ в токийском метро. Или я ошибаюсь? А зараза, которую присылали по почте в начале иракской войны? Ее отправлял не Саддам Хусейн и не другие любимые тобой крутые дяди. Это делали группы помешанных, которых так и не удалось изловить.

Лоуренс кивал в знак того, что готов согласиться со всем, но мнения своего не переменит.

— А Бен Ладен в своей джеллабе и с бородой до колен? Ты думаешь, он казался серьезной угрозой? Мы потеряли пять лет, пока наконец не сообразили, с кем имеем дело. Возможно, что хоть сейчас мы начнем действовать до того, как случится беда.

Видя, что его оппонент не протестует, Арчи оглядел присутствующих и повернулся к Полю:

— Решайте сами, что предпринять, но доберитесь до этих подонков. Надо постараться понять, что ими движет, кто их направляет, подбрасывает идеи, финансирует и какова их цель. Бюро в Провиденсе обеспечит вас нужными документами, прикрытием и связями. Ну и, конечно, к сожалению, защитой.

— Как вы думаете сформировать команду? — спросил Александер.

— Мы должны быть осторожны и незаметны, — ответил Поль. — Мне понадобится только один человек.

— Мы его вам предоставим. Какой специалист вам нужен?

— По правде говоря, у меня тут… Я полагаю… У меня уже есть такой человек.

Глава 2

Нью-Йорк. Соединенные Штаты

Поль посмотрел в окно и едва не решил отложить встречу. Изогнув шею, ему удалось из окна своего номера углядеть среди небоскребов Лоуэр-Вест-Сайд кусочек неба. Оно было черным-черно. В апреле Нью-Йорк преподносит такие сюрпризы. Еще вчера стояла отличная погода, а сегодня Атлантика готовилась обрушить на город ушаты воды. Завтрак придал Полю бодрости. Сквозь дождевые облака стали просвечивать лоскуты голубого неба. В любом случае что-либо менять было поздно. В десять Поль вышел наружу и пешком отправился к Центральному парку.

У западного входа на уровне Пятнадцатой улицы он остановился, поднял воротник плаща и стал ждать. Он оказался тут на десять минут раньше срока и знал, что она либо придет вовремя, либо не придет совсем.

Дождь моросил без перерыва. Волосы Поля намокли, и он пристроился под деревом на улице. Вход в парк располагался почти напротив французского консульства. От нечего делать Поль разглядывал полощущийся на ветру флаг. Три его цвета вызывали в нем противоречивые чувства. Что ни говори, а шутки Арчи о его происхождении не были совсем лишены оснований. Через два века после продажи Луизианы все его родные по отцу продолжали настолько остро ощущать свои французские корни, что для отца Поля стало совершенно естественным шагом отправиться в 44-м на войну добровольцем. Он так и не бросил армию до самой гибели во Вьетнаме. Поль пошел по его стопам в восемнадцать лет, желая что-то себе доказать. Его отношение к Франции всегда отличалось двойственностью. С одной стороны, он понимал, что эта страна неотделима от истории его семьи. С другой — именно из-за этого он и выбрал военную службу, которую потом с таким трудом бросил. Разглядывая все темнеющие облака, Поль спросил себя: так бросил или нет?

Ровно в десять тридцать он увидел вышедшую из парка женщину, направляющуюся прямо к нему. Ее лицо скрывал мужской зонт с двумя провисшими сломанными спицами, с которых на плечи женщины стекали струйки воды. Еще не разглядев ее хорошенько, Поль понял: это она.

— Привет, Поль!

— Привет, Керри!

Когда он в последний раз ее видел? Если бы кто-то задал ему этот вопрос, Поль без колебаний сказал бы: вчера. Семи лет как не бывало.

Поцеловать ее? Как это сделать? В их отношениях осталась та робость, которая рождается только от долгой и подлинной близости. Им были совершенно ни к чему все те знаки внимания, которыми обмениваются чужие друг другу люди. Керри неловко подергала зонт, словно пытаясь его сложить, и на них обрушился поток воды, скопившейся в углублении наверху. Они отпрянули друг от друга, стряхивая капли с рукавов плащей. Вопрос с поцелуями отпал сам собой.

— Все так же здорово выбираешь места для свиданий?

— Такой любитель поплавать, как ты, не может бояться легкого дождичка.

На ней был зеленый плащ из легкой и блестящей материи. Ясное дело, дорогая вещица — из тех, которыми набиты ее шкафы.

— Пройдемся по парку или сразу отыщем кафе?

— Если уж мы играем в секретных агентов, то парк как-то больше подходит.

Они пошли по аллее, засаженной уже зеленеющими грабами. Попадавшиеся им прохожие, наклонив голову, быстрым шагом направлялись к выходам из парка, как рыбаки, спасающиеся от бури.

— Как дела в клинике? — спросила Керри. — Все еще собираетесь выкупить нижний этаж?

— Кто тебе об этом сказал?

Поль полагал, что она, как и он сам, окончательно порвала с прежней жизнью.

— У нас ведь было одно ремесло, верно?

Поль обернулся и удивленно посмотрел на нее.

— Ладно уж, бросим тайны. У меня подруга работает в твоей клинике. Она получила диплом психолога в тот же год, что и я.

— Трейси?

— Она специально ничего тебе не говорила. Дала обет молчания.

Зеленоватые глаза Керри блестели. Поль вгляделся в ее худое лицо и загадочный изгиб губ. Время стерло с ее лица последний налет юности, проявив присущую зрелости строгость. И все же Поль не совсем узнавал Керри.

— Тем лучше, — сказал он, — не придется вводить тебя в курс предыдущих событий. Что ты еще знаешь?

— Трейси позвонила на прошлой неделе. Она сказала, что ты взял отпуск на месяц. Я сопоставила это с твоим звонком. Ты опять в деле, Поль?

— Арчи попросил меня об услуге.

— Для Конторы?

— Арчи больше на них не работает. У него своя фирма.

— Какая? Разве он что-то еще умеет делать?

И тут Поль понял: волосы! На Керри была скрывавшая их ирландская шляпа. Лицо без обрамления волос казалось хрупким и полуживым, как опера, представленная без оркестра.

— Он занимается тем же самым, но теперь работает на себя.

— А ты на него…

— Только временно. Он попросил помочь.

Они перешли горбатый мостик. Лужа под ним была исполосована дождем, а неподвижно сидящие в ней на доске утки казались прибитыми гвоздями.

— Рассказать тебе про дело?

— А как ты думаешь, зачем я пришла? Помнишь, о чем мы уговорились, когда уходили со службы?

— Забавно, но я думал, что семья и дети заставили тебя забыть…

— Похоже, ты плохо меня знаешь.

Они оказались в части парка, заросшей высокими раскидистыми деревьями. Густой полог листьев вяза и бука почти не пропускал дождь. Керри сложила зонт. Они шли рядом, не спуская взгляда с аллеи, которую иногда перебегали серые белки.

Поль рассказал Керри о вроцлавском деле, следе, на который навели англичане, и честно изложил все то, что оставалось в области догадок.

Керри слушала его, не прерывая.

— Еще одна история про биотерроризм, — сказала она наконец. — Излюбленная тема триллеров, которые я никогда не покупаю.

— Не думаю, что здесь все так просто. Холера — плохое оружие. Тут есть что-то, чего мы еще не понимаем, что-то гораздо более хитрое.

— Почему ты сказал мне по телефону, что все сошлось?

— Потому что я так думаю. Это дело для добровольцев. Во-первых, мы не можем рассчитывать на сотрудничество с ФБР. Нельзя, чтобы они знали, что мы проводим расследование, а это все усложняет. Во-вторых, экологи весьма чувствительны к вопросам политики. Обычные люди не видят разницы между классическими активистами и экстремистами. Если заметят, что мы следим за умеренными, возможен большой скандал, а если экстремисты узнают, что мы ими интересуемся…

Перед Полем на мгновение возникло изуродованное лицо Коуторна. Он оборвал фразу на полуслове.

— Нас должно быть немного, и мы обязаны полностью доверять друг другу.

— Кто еще будет в команде?

— Никого. Только мы двое.

Керри шла, не говоря ни слова, и ее молчание стало тревожить Поля.

На вершине холма в центре парка они увидели небольшой павильон, окруженный террасой. Металлические столы и стулья блестели после дождя. Заведение казалось закрытым, но внутри они различили желтоватый свет ламп. Поль и Керри вошли внутрь.

За стойкой скучал бармен, разглядывавший мокрый газон за окном. В сыром воздухе царил аромат пива и кофе. Керри встряхнула и сняла свой плащ. На ней была облегающая черная блузка и джинсы со складками. Закинув голову немного назад, она сняла шляпу и освободила волосы. Они были все так же великолепны, все в мелких завитках, отливающих тем цветом темного золота, каким мастера эпохи барокко выписывали нимбы вокруг голов святых на своих картинах. Удивительно, что на этих холстах зримый атрибут святости подчеркивает плотскую и почти греховную природу тех, кто его удостоился. У Керри с ее правильным и почти невыразительным лицом каштановая копна волос выдавала ум, энергию и глубоко запрятанное бесстыдство.

Поль скрыл свои чувства и поспешно обратился к официанту с просьбой указать им столик. Это выглядело нелепо, ибо все столики были свободны.

Они сели и заказали кофе. После довольно продолжительного молчания, которое Поль не решался прервать, Керри сказала, смеясь:

— Я немного застоялась, увидишь сам. Какие там прыжки с парашютом с моими беременностями! Последний раз прыгала лет восемь назад, как раз перед рождением Джулии. Давно не тренировалась в беге, но думаю, пробегу стометровку минут за тридцать, а уж если стартовать в марафоне, то без спального мешка не обойтись.

Поль вспомнил, как они под вечер тренировались на стадионе в Форт-Брэгте. В желании Керри освоить все виды спорта было что-то от древних греков эпохи Олимпиад. Никогда не стремясь к рекордам, она добивалась более чем приличных результатов. В этом желании совместить несовместимое была вся Керри. В ней всегда уживались противоположности. В разнообразии, противоречиях и всякого рода разладе она находила смысл жизни.

— Ты не бросила айкидо?

— Это меня и спасло. Перебравшись на Манхэттен, я нашла поразительного учителя. Он разрешил мне тренироваться до последней недели перед родами. Я говорила Робину, что иду в кино…

Она рассмеялась, помешивая ложечкой кофе. Потом Керри наклонилась к Полю и сказала доверительно:

— Я и стрелять продолжала. По-прежнему с тридцати метров кладу все пули в мишень из своего девятимиллиметрового. Может, я ошибаюсь, но мне кажется, что после родов мне стало легче концентрироваться.

— Мне тоже так показалось.

— Идиот!

Они громко рассмеялись. Увидев реакцию официанта, подпрыгнувшего от изумления, Керри приложила палец к губам Поля.

— Мой вопрос может показаться неуместным, — сказал Поль, — но как же семья, дети, вся твоя жизнь…

— Оставь в покое детей. Они тут ни при чем. Ты знаешь, кстати, почему я не родила их от тебя.

Керри потянулась к чашке и обхватила ее ладонями, чтобы согреть руки. Она улыбнулась, и Поль улыбнулся в ответ. Он никогда не думал о том, как ему себя с ней вести. Выражение его лица зависело лишь от того, как она на него смотрела.

— Ты говорила Робину о задании?

— Нет, да это и не нужно. Он в курсе контракта.

— Что он об этом думает?

— Послушай, мне было двадцать два, когда я пришла в Контору и подхватила эту заразу. Болезнь может отступить, но вылечить ее нельзя. Робин это знает. Он в силах отсрочить приступ, но это и все. Быть может, я слишком самонадеянна, но думаю, что такой он меня и любит. Я в жизни никогда и ни от чего не отказывалась, и это ему по душе.

Какие-то люди, вымокшие еще сильнее, чем Керри с Полем, устроились за соседним столиком. Это была пожилая пара с собакой, одетой в дождевик-шотландку. Они были явно не в духе и хранили молчание.

— Скажи правду, Поль. Зачем тебе все это? Деньги? Острые ощущения? Сам-то ты веришь во все эти сказки с холерой?

— Да, за всем этим что-то есть, да и деньги не будут лишними. Но, если хочешь знать…

Поль в замешательстве пощипал бакенбарды, и Керри улыбнулась, увидев знакомый жест.

— …мне просто приятно раскрутить это дело вместе с тобой.

— Грязный приставучий французишка!

Она все еще держала чашку в ладонях, глядя поверх нее прямо в глаза Полю.

Вот уже несколько минут тот чувствовал, что соседи хотят завязать разговор и прислушиваются к каждому их слову. Поль видел, что и Керри это раздражает.

— Дождь унялся, — сказал он. — Пойдем.

Бросив на пожилую пару зловещий взгляд, Поль добавил:

— У меня револьвер в машине. Что, если нарисовать пару мишеней на этих манхэттенских лопухах?

Соседи вытаращили глаза. Поль вынул десятку, подал ее официанту, и они вышли. На востоке за кронами деревьев уже виднелся ряд небоскребов. Над Гудзоном небо было еще черное. С огромной японской вишни прямо ко входу в кафе падали набрякшие от воды розовые бутоны.

— Когда приступать, шеф?

— Ты можешь быть в Провиденсе послезавтра утром?

— Послезавтра в Провиденсе, — повторила Керри, смеясь. — Для начала неплохо. Прямо строка из стихов Эмерсона.

Глава 3

Йоханнесбург. Южная Африка

Жюльетта не боялась. Скорее, она чувствовала нетерпение студента, ждущего результатов экзаменов. Отступать было поздно, да и не собиралась она отступать. Сидя в салоне аэробуса «Бритиш Эйруэйз», она попыталась пристроить руку на подлокотник. Пустое дело. Сидевший рядом с ней мужчина не умещался в своем кресле и всем своим весом вдавливал ее в иллюминатор.

Поначалу она подумала, что этот южноафриканский верзила с коротко стриженными светлыми волосами приставлен к ней для слежки, но, завязав разговор, быстро убедилась, что он — безобидный фермер на каникулах, навещавший своих дочерей-студенток в Париже. Нельзя поддаваться на уловки, подбрасываемые взвинченными нервами и ставить каждое лыко в строку. Ее посадочный талон застрял в аппарате; стюард посмотрел на нее что-то слишком внимательно; ряды кресел спереди и сзади нее пустовали — всякий раз она думала, что это какой-то знак, а не чистейшая случайность.

После обеда она отыскала свободный ряд и вытянулась, но сон все не приходил. Неуемное воображение переполняло ее сладострастием и ужасом, беспрерывно меняя маски ее тревожных мыслей.

В Йоханнесбурге ей не пришлось ждать багажа. Все, что она взяла с собой, поместилось в небольшой сумке, разрешенной к провозу в салоне.

В толпе встречающих она почти сразу различила картонку со своим именем, которую держал молодой чернокожий. Он представился на немного вычурном английском и объявил, что его зовут Рой. Он был любезен, но ее вопрос о цели путешествия предпочел проигнорировать.

Несмотря ни на что, Жюльетта глядела вокруг глазами туристки. Погода стояла великолепная, хотя уже близилась осень. Она приоткрыла окно машины и высунула нос навстречу теплому ветру. Ей показалось странным, что в этой столь не похожей на Англию стране движение тоже левостороннее. Когда они добрались до центра и покатили по прямым улицам, засаженным эвкалиптами, Жюльетте вдруг почудилось, что она оказалась в только что завоеванном городе. Виллы, сады, стены с электрическими проводами — все дышало атмосферой колонии, хотя по улицам сновали толпы чернокожих, словно перебравшиеся сюда откуда-то издалека. Эти люди не казались испуганными или озабоченными, но все же вели себя словно в гостях.

Когда перед ними на мгновение возникли небоскребы делового центра, Жюльетта решила, что они едут туда, но Рой свернул налево, и они снова оказались в застроенных жилыми домами кварталах, которые в конце концов привели их к другому аэродрому, предназначенному для частных внутренних рейсов. Здание аэропорта было построено в пятидесятых годах, в эпоху, когда авиация казалась символом роскоши и комфорта. Современные картины и мраморный пол вписывались в эту традицию, хотя нынешними избранными счастливчиками стали в основном разбогатевшие фермеры и охотники на слонов, облаченные в выцветшие робы.

Рой взял паспорт Жюльетты и повел ее к проходу, за которым виднелась движущаяся дорожка. Сумка девушки проследовала через рентгеновский аппарат. Рой вернул Жюльетте паспорт, в который была вложена какая-то бумажка. Это, объяснил он, ваш посадочный талон. В нем не был указан аэропорт назначения. Жюльетта присела в пустынном зале ожидания в компании своего ангела-хранителя.

Вскоре два летчика в рубашках с коротким рукавом и кейсами в руках прошли по залу и вышли в дверь, ведущую на летное поле. Жюльетта видела, как они направились к двухмоторному самолету, стоявшему в ряду других машин, напоминающих флотилию прогулочных катеров.

Кто-то из экипажа дал знак, и Рой, взяв Жюльетту за руку, повел ее к самолету. Правый мотор уже работал, издавая немного прерывистое низкое урчание. В эту минуту девушка поняла, что она будет единственным пассажиром. Рой все еще держал ее за руку, то ли чтобы успокоить, то ли боясь, что она улизнет в последний момент. Как только Жюльетта поднялась на борт, второй пилот потянул за шнур, поднимавший трап, и дверь захлопнулась. Он указал Жюльетте на одно из кожаных кресел у иллюминатора, потом помог ей затянуть ремень и направился в хвост самолета. Первый пилот включил левый мотор, и самолет затрясся. Второй пилот вернулся с двумя баночками колы, протянул одну Жюльетте и чокнулся с ней. После царившей в машине жары она с удовольствием утолила жажду большим глотком.

Под рев винтов самолет тронулся с места. На мгновение перед Жюльеттой мелькнул большой ангар, где какой-то самолет стоял на ремонте. Второй пилот повернулся к ней, и девушка впервые обратила внимание на его солнечные очки и светлые усики. У нее не хватило сил ответить на его поднятый большой палец. На Жюльетту навалилась чудовищная усталость. Она бросила взгляд на баночку колы и подумала, что та показалась ей более горькой, чем обычно. Прежде чем самолет оторвался от земли, девушка уже оказалась во власти неодолимого сна.

Ее разбудила жара. Безжалостная жара, забиравшаяся своими кривыми пальцами ей в самое горло и дышавшая прямо в лицо.

Она лежала на походной кровати без подушки и одеяла. Вокруг зияла пустота, заключенная в бетонные стены без штукатурки, крашенные белой клеевой краской. На потолке деревянные рейки скрывали стыки квадратиков изорели. Окно закрывали глухие ставни. Приоткрытая дверь из пластин цельного дерева поскрипывала в такт сквозняку, несшему снаружи дополнительную порцию жаркого воздуха.

Жюльетта встала на пол, покрытый черной и красной плиткой, потянулась и пошла к двери. Она вела в маленький дворик с тыльной стороны дома. В углу стояли ведра и метлы, на веревке сушились клетчатые тряпки.

Не составляло труда понять, что этот двор не вел на волю. Со всех сторон его окружали блочные стены с колючей проволокой. Ведущая в дом дверь была заперта, на окнах красовались решетки. Задрав голову, она могла видеть кусок неба, своей прозрачностью и мрачноватой синевой напоминающего лист железа, едва вышедший из прокатного стана.

Самым лучшим было бы наблюдать и ждать, но Жюльетту мучил голод и особенно жажда. Она постучала в окошечко черного хода. В двери появилась женщина с очень черной кожей и такими большими проколами в ушах, что в них можно было просунуть палец. Увидев, что Жюльетта проснулась, она возвратилась на кухню и достала из холодильника заранее приготовленный поднос с едой. Она приоткрыла дверь и, не говоря ни слова, протянула его девушке. Жюльетта взяла поднос и расположилась под небольшим навесом в углу двора. Она поднесла кувшин ко рту и разом осушила его. Старуха ласково улыбнулась, взяла из ее рук кувшин и снова наполнила его. Жюльетта съела ветчину, горошек и рис, окунула хлеб в соус и с жадностью отправила его в рот. Завершили трапезу два небольших очень спелых банана. Жюльетта понятия не имела, сколько времени прошло с ее отлета из Йоханнесбурга. Если судить по аппетиту, не менее суток. Женщина снова появилась во дворе и унесла поднос.

Жюльетта постаралась собраться с мыслями. Ясно, что впереди серьезные испытания, но она чувствовала себя как никогда в форме. Снотворное подарило ей отдых, в котором она отчаянно нуждалась последние недели. Ее по-прежнему переполняло редкое чувство абсолютной уверенности в себе, энергии, оптимизма. Вдобавок вместе со сном пропало ощущение тревоги и беззащитности.

Жюльетта решила спокойно ждать того, что должно случиться.

Ожидание продлилось до самого вечера, когда жара стала расползаться по углам под натиском наступающей тени. Жюльетте показалось, что где-то вдали прозвучал призыв муэдзина, но в царившей вокруг тишине ей могло почудиться что угодно. Быстро смеркалось, в доме зажглись огни. Дверь во двор открылась, и в ней показались два человека в масках.

Они провели Жюльетту по дому давно знакомым им путем через пустынные коридоры и скупо обставленную прихожую. Вот, наконец, и просторная комната, где из всей мебели имелись только стол и стул. Этого Жюльетта и ждала: идеальное место для допроса. Она чувствовала себя в силах долго держать оборону и, улыбнувшись, присела. Против нее стояли рослый мужчина и стройная спортивного вида женщина, оба в шерстяных масках. Кондиционера в комнате не было, а ходить в таких масках в самое пекло было немыслимо. Оттого-то они и ждали вечера, решила Жюльетта. Мужчина и женщина стали по очереди задавать вопросы. Женщина говорила с сильным американским акцентом, на техасский манер выделяя горловые звуки. Простонародный выговор мужчины выдавал представителя одной из диаспор: австралийца, новозеландца или южноафриканца. Никто из них не делал записей: комната явно прослушивалась.

Жюльетта быстро сообразила, что на первом этапе они стремятся не столько получить новую информацию, сколько проверить ту, которой уже располагали. Они задавали вопросы, на которые уже знали ответы, и всячески старались запутать ее. Первые три часа речь шла в основном о ее происхождении, семье и знакомых. Потом они проводили Жюльетту в ее комнату. Через два часа ее разбудили и повели обратно. Мужчина и женщина дали ей резюме первого разговора, в котором нарочно расставили много ловушек.

— Вы родились 8 июня 1977 года в Булонь-сюр-Мер, недалеко от Кале, — начала американка, встав за спиной девушки. — Ваша мать, Жанна-Элен Пикте…

— Жанна-Ирэн.

— Жанна-Ирэн Пикте была швейцаркой. В сорок восемь лет она вышла замуж за уроженца Лотарингии, Эдмона Левассера, которому тогда исполнилось шестьдесят семь лет. Вы были их единственным ребенком. Ваши родители познакомились по объявлению. Они обосновались в Булони, где ваш отец владел фирмой по транзиту грузов в Англию.

Жюльетта не могла не подумать о превратностях судьбы. Кому бы пришло в голову, что имя ее родителей, этих патентованных буржуа, прозвучит в Южной Африке с техасским акцентом из уст женщины в маске?

— …ваше одинокое детство. Побеги в подростковом возрасте. Вы добрались даже до Бельгии.

— До Швейцарии. Мне тогда было двенадцать.

— Вы обучались английскому дома в духе семейных традиций. Ваш прапрадедушка уже вел торговлю с Англией.

На самом деле для отца это был только способ лишний раз показать, кто в доме хозяин. Он единственный безукоризненно говорил по-английски. Жюльетта занималась языком с тем же терпением, с каким выковывают оружие для защиты или, кто знает, для нападения.

— У вас не осталось друзей детства и молодости? — вмешался в разговор мужчина, уже по меньшей мере три раза задававший этот вопрос.

— Ни одного.

— Ваш отец был единственным ребенком в семье. Из родных вы доверяете только тетке, проживающей в Женеве.

Да, подумала Жюльетта, единственной, у кого хватило храбрости восстать против унижений и грубости, обрушивающихся на ребенка. Забавно вот так снова взглянуть на свое прошлое, которое она впервые в жизни видела глазами других. Теперь, когда она выросла, все, что было в нем невыносимого, мрачного и трагического, выступало особенно ярко. А ведь тогда Жюльетта не желала считать себя жертвой, ее просто переполнял гнев, и она до поры сдерживала копившуюся в ней беспощадность. Ее внешнее смирение было всего лишь военной хитростью, на манер повадок животных, втягивающих голову и сворачивающихся при малейшей угрозе.

— В девятнадцать лет вы отправились в качестве компаньонки в США. В Чикаго.

— В Филадельфию.

— Вы провели год в семье преподавателей с двумя детьми, которые были старше вас.

Это была самая главная ложь. Надо удвоить внимание. Жюльетта подтвердила эту информацию, саму по себе далекую от истины, но соответствовавшую тому, что она говорила раньше.

— Старшим был юноша по имени Роджер. Именно с ним вы впервые вступили в сексуальные отношения.

Вот это уже ближе к правде, если не считать того, что Роджер был вовсе не сыном хозяев, а мерзким соседским пареньком, как-то вечером, когда она возвращалась домой с дискотеки, оказавшимся у нее на дороге. Жюльетта не стала бы употреблять слово «изнасилование». Что ни говори, но в том, что последовало, она тоже сыграла свою роль. Сексуальные отношения казались ей в ту пору одной из жестоких игр, позволявших выплеснуть душившее ее бешенство. Роджер оказался просто живым орудием ее посвящения. Это было почти то же самое, что побег из дома.

— Вернувшись во Францию, вы записались на английское отделение филологического факультета университета Лион III.

— Лион II.

— Шесть месяцев вы пробыли активисткой студенческого профсоюза. Потом вы вступили в экологическую группу «Зеленый мир». Вы участвовали во многих акциях протеста, в частности в демонстрации у атомной станции в Трикастене. Именно там вы познакомились с Джонатаном Клазесом.

Их группа решила тогда блокировать ворота станции, чтобы помешать выехать грузовику с радиоактивными отходами. Операцию сорвали переброшенные туда в огромном количестве люди из ЦРС. Жюльетта пустилась в путь ночью с еще пятерыми товарищами. Рано утром пошел дождь, и они заблудились в хитросплетении дорог, окружавших станцию. Взвод жандармов бросился на них в тот момент, когда они, сами того не зная, приблизились к защищенной током решетке. Жюльетта потеряла своих. Голодная и промокшая, она добралась до какого-то кафе и там познакомилась с Джонатаном. Он сказал, что тоже участвовал в акции, но с самого начала считал, что она обречена, и расположился в кафе, наблюдая за происходящим. Он показался Жюльетте высокомерным кривлякой. Его пресыщенный вид, манера томно прикрывать глаза, затягиваясь сигаретой, делали Джонатана похожим на театрального денди. Он предложил девушке воспользоваться его мотоциклом. Жюльетта отказалась. Она вернулась в Лион на автобусе и немедленно забыла про Джонатана.

— Вы до того никогда не встречали этого парня?

— Никогда.

Мужчина и женщина обменялись взглядом.

— Но ведь он уже год был членом «Зеленого мира», — сказала американка.

— Я только позже узнала об этом. В организации много групп, всех знать нельзя.

Жюльетте показалось, что, задавая эти вопросы, они интересуются Джонатаном не меньше, чем ею самой.

На этом вечер закончился. Она с трудом заснула, а весь следующий день бродила по двору или мечтала, валяясь в постели. Жюльетта с нетерпением ждала продолжения. Допрос возобновился уже в сумерках.

— Что с вами произошло в июле две тысячи второго года?

— «Зеленый мир» готовил акцию протеста против приезда Буша в Париж. Следовало бойкотировать США, не подписавших Киотского протокола. Это было главной целью. Мы отправились поездом в Париж и в шесть утра поехали на метро к площади Согласия. В переходе метро мы переоделись. У американского посольства мы появились в майках со скелетами и масках в виде черепов. В общем, устроили им небольшой Хэллоуин…

Это была смехотворная выходка. Сегодня она судила все это очень строго, хотя именно там и тогда она по-настоящему узнала себя.

— Полиция вела себя довольно жестко. Они накинулись на нас, чтобы рассеять.

— Вы были ранены?

— Да. Идиотское стечение обстоятельств. Я споткнулась и свалилась прямо под ноги легавому. Сломала правую лодыжку, но он ничего не понял. Заорал, чтобы я встала, и в конце концов схватил меня за волосы. Вокруг крутились фотографы, и назавтра эта сцена оказалась на первых страницах газет. Меня превратили в жертву и мученицу.

— И все-таки через два месяца вы вышли из организации.

Жюльетта помолчала. Как объяснить, что она тогда чувствовала?

Она, которую так долго травили, которую отец называл дебилкой и паразиткой, а мать никогда не жалела, вдруг испила чашу унижений до дна. Она валялась в ногах мужчины в каске и кованых сапогах, который над ней издевался, но взамен ее ждали возмездие и слава. Это была судьба святых и пророков, воскрешение, достойное самого Христа. Мир воздал ей должное, заменив последнее место на первое. Ей казалось, что она никогда не спустится с небес на землю.

Целых пятнадцать дней после происшествия она принимала важных шишек и раздавала десятки интервью. Поначалу все шло хорошо. «Зеленый мир» радовался шумихе в прессе, но вскоре стало совершенно ясно, что Жюльетта потеряла контроль над собой. Она втягивала организацию в свои мстительные планы и объявляла войну всему миру. Активисты движения пытались ее урезонить, но она продолжала спать по два часа в сутки и составлять многостраничные прокламации, рассылая свои послания по всему миру.

— Кто принял решение поместить вас в психиатрическую клинику?

— Не знаю. Я всегда считала, что «Зеленый мир», но у меня нет доказательств.

— Как долго вы там оставались?

— Три недели.

— А потом?

— Потом я вернулась в Лион.

Та осень была ранней и серой. Жюльетта вернулась к привычному самоуничижению. Она бросила принимать лекарства и днями валялась в постели.

— У вас больше не было контактов с «Зеленым миром»?

— Они исключили меня из своих рядов и, видимо, велели никому меня не навещать.

— Кроме Джонатана.

— Он тоже вышел из организации.

Мужчина и женщина заметно удивились, и она прибавила:

— Во всяком случае, он так мне сказал.

— Он стал жить у вас?

— Нет, у него была комната в районе Сен-Поля, но он часто приходил. Мы стали любовниками, если именно это вас интересует.

— Он вам нравился?

— Он смешил меня и был ласков. Заставил меня встряхнуться. Только из-за него я смогла сдать экзамены и найти место учительницы в Юра.

— Недалеко от вашей тетки?

— Ну да.

— А что он рассказывал о своих занятиях, своем прошлом?

— Он рассказывал о Соединенных Штатах.

На этом двое решили прерваться и отвели ее в комнату. Она чувствовала, что они дошли до того момента, когда все становилось возможным, даже насилие.

Глава 4

Провиденс. Род-Айленд

До самого последнего момента Поль не был уверен в том, что Керри сделает решительный шаг. Она его сделала. Керри прибыла поездом из Нью-Йорка, и Поль встретил ее на вокзале. На сей раз дождя не было, а значит, не было и причин, чтобы не расцеловаться. Керри подставила ему одну щеку, потом другую, держась сдержанно, почти по-военному.

Поль положил вещи Керри в багажник служебной машины, позаимствованной в Провиденсе. На вид вполне обычная сумка из телячьей кожи, но стоит, наверное, бешеных денег. В нее помещалось только самое необходимое. Может быть, она не собиралась оставаться здесь надолго? Или по-прежнему считала, что на задании надо держаться старых добрых армейских привычек: действовать по уставу и не позволять себе ничего лишнего? Поль уселся за руль и, не заводя мотор, обернулся к Керри:

— Готова?

— Да.

— Никаких сожалений и колебаний? Знаешь, еще есть время…

— Езжай, пожалуйста, и с этой минуты считай, что мы на задании, так что постарайся не говорить глупостей. Я говорю «постарайся»…

Поль улыбнулся и кивнул.

Им не нужно было ехать через весь город. Прямо от вокзала одна из дорог вела к побережью. За окном проплывали летние пейзажи. Погода радовала великолепием.

— Отчего этот старый боров решил устроиться именно здесь? Говори начистоту: он что, прикупил себе домик на старость и позвал нас немного расслабиться?

Керри никогда не скрывала своей антипатии к Арчи, хотя, насколько знал Поль, тот всегда вел себя с ней корректно. Любивший иной раз дать волю рукам, Арчи никогда не позволял себе этого с Керри. Ему хватило ума понять, что единственным результатом станет пощечина, которую Керри предпочтет дать прилюдно. И все же, видя, что он позволяет себе с другими, Керри немедленно зачислила его в категорию старых развратников.

Проведя свое детство в компании пяти сестер и овдовевшей матери, Керри взяла за правило употреблять в отношении мужчин целый набор слов, позаимствованных из арсенала колбасников. Тут были и старые свиньи, и сальные туши, и сопливые поросята, и похотливые боровы. Все нюансы чувств выражались прилагательными: как-то в минуту искренней нежности ей случилось назвать Поля симпатичным поросеночком. Но Арчи никогда не удостоился других эпитетов, кроме «старый», «грязный» и «злобный».

— Ты ведь знаешь, он любит Новую Англию. После работы садится в свой «ягуар» и едет покататься по Ньюпорту, где собираются британские яхтсмены. Ему этого хватает для счастья.

Керри пожала плечами.

— В любом случае ты его не увидишь. Этим утром он отправился в обзорное турне по Дальнему Востоку.

— Обзорное турне! Отчего бы, как делают все остальные, не назвать это тайским массажем?

Они прибыли в бюро, и поведение Керри немедленно изменилось. Еще недавно свободная и раскованная, она превратилась в скромную и застенчивую недотрогу. Поль прекрасно знал, что это значит, и забавлялся, поглядывая на нее. Времени прошло немало, а приемы все те же, думал он, видя, как из-под красной шапочки выглядывают волчьи уши. «Это для того, чтобы быстрее съесть тебя, дитя мое».

Они сразу поднялись в кабинет Барни. По дороге Керри пыталась вспомнить, как он выглядит. Когда-то они пару раз встречались в Конторе, но им не приходилось работать вместе. Керри первая подошла к нему.

— Очень рада с вами познакомиться, — сказала она, протягивая руку и глядя Барни прямо в глаза.

Керри удалось укротить свои волосы, которые она собрала на затылке в негнущуюся тугую косу, достойную африканского тотема. На ней были зеленые саржевые брюки полувоенного кроя, очень женственно сидевшие на бедрах. Барни был покорен. Еще немного, и он встал бы по стойке «смирно».

Барни усадил их по другую сторону своего стола. Керри якобы между делом, но не скрывая своего интереса, обвела взглядом стену, завешанную дипломами и фотографиями Барни. На некоторых он позировал в тоге и квадратной шапочке, но по большей части красовался в бейсбольной форме с кожаной перчаткой.

— Я позову Александера и Тару.

Рассчитанным жестом он нажал на кнопку переговорного устройства, подчеркивавшего его властные полномочия. Поль не думал, что Барни способен на такие мелкие проявления тщеславия, но притягательность Керри оказалась, ясное дело, сильнее его.

Поль посмотрел на нее с наслаждением. Это было не просто счастье — ощущать ее рядом с собой. Он знал, что выбор оказался верным: их тайный сговор никуда не исчез. Поль понимал, что скоро он снова будет жестоко соперничать с ней, но сама эта непримиримость станет для обоих источником неизъяснимого счастья.

Александер появился быстро, словно ждал приглашения под дверью. Керри сразу же попыталась обезоружить его своим застенчивым видом и преданным взглядом огромных глаз, но Александер настолько терялся в присутствии женщин, что не заглотнул наживки. Он посмотрел на нее со смесью ужаса и отвращения. Ситуацию разрядила вошедшая в кабинет Тара. Некоторое время назад она служила в Конторе в соседнем с Керри подразделении и помнила ее энергичной и напористой на грани агрессивности девушкой. Она взглянула на Керри с умудренной улыбкой зрелой спокойной женщины и не сразу показала, что узнала ее. В конце концов, все кончилось объятиями и шумными проявлениями радости.

Наконец, Барни усадил их за круглый столик в углу кабинета, предназначенный для неформальных встреч.

— Прежде всего, позвольте представить вам вашего связника. Это один из наших продвинутых молодых сотрудников, Тайсен. Все стратегические аспекты операции вы будете обсуждать прямо со мной, а Тайсен обеспечит вам любую поддержку на месте, какая вам потребуется. По вопросам документации и аналитики обращайтесь к Александеру. Он введет вас в курс того, что ему удалось разузнать.

— Спасибо. К несчастью, мне нечем вас порадовать. В моем подчинении нет ни одного человека, имевшего дело со всеми этими чокнутыми радикалами. Что делать, нам приходится оставаться в тени, а потому и речи нет о том, чтобы завербовать кого-то на стороне.

По виду Александера нельзя было сказать, что положение видится ему безнадежным. Получив диплом в Гарварде по специальности «международные отношения», он демонстрировал совершеннейшее презрение ко всему, не имевшему касательства к геополитике, проблемам стратегии и макроэкономики. Он не испытывал ни малейшего желания хлопотать по поводу сбежавших из клеток кошек и куда-то запропастившихся холерных микробов.

— Так как же тогда мы поступим?

На этого типа у Поля не хватало терпения, а тот факт, что он чем-то неуловимым смахивал на Наполеона, только обострял положение. Не он, конечно, продал Луизиану, но Поль подозревал, что Александер на это способен.

— Мы предоставим вам то немногое, что нам удалось накопать, но думаю, лучше всего вам самим провести расследование.

— Именно этим мы и хотим заняться.

— Тогда все отлично.

— Кроме того, что довольно затруднительно гоняться за террористами и одновременно разбираться в их писанине.

— Какой писанине?

— Нам надо, — уточнил Поль, — понять, откуда взялись их идеи, собрать все, что они опубликовали, уяснить себе, кто повлиял на них, а на кого они сами. Иными словами, сделать то, что вы и так сделали бы, зайди речь о бородачах, угрожающих нефтяным скважинам на Ближнем Востоке.

Поль все повышал голос, а Александер с оскорбленным видом подыскивал аргументы для контратаки.

— Дело не так безнадежно, — вмешалась Керри. — У меня есть время. Если хотите, я могла бы этим заняться. Надо собрать воедино все данные об этой группе, проанализировать их и запросить разные службы по интересующим нас вопросам. Верно?

— Конечно, — ответил Александер, избавленный от роли дуэлянта.

— Великолепно! — воскликнул Барни. — Прекрасная идея. Мы устроим вас прямо тут, в этом кабинете. Вы будете совершенно независимы, а мы снабдим вас всем, что необходимо.

Что ни говори, это было правильное решение. По крайней мере, у них наконец будет целостное видение событий, а не набор отрывочных сведений, которыми часто вынуждены обходиться оперативные работники. Поль обернулся к Керри. Она, как обычно, держалась бесстрастно и, набравшись нахальства, даже опустила глаза. Она сделала блестящий первый ход и Поль знал, к чему это приведет. Потасовка начиналась. Удовольствие тоже.

— А у вас, Поль, есть что-то новое? — спросил Барни.

— Да.

Теперь уже Керри посмотрела на Поля. Он явно припрятал какую-то карту, и она ждала продолжения.

— Вы помните о враче из Института Пастера, которого я видел в Париже?

— Специалиста по холере.

Александер произносил слово «холера» с таким выражением, словно принюхивался к отхожему месту.

— Да. Ознакомившись с информацией из Лондона, я решил с ним связаться. Поскольку все эти «новые хищники» испарились два года назад, я спросил его, не случилось ли в мире за это время чего-то нового с холерой.

Поль произнес слово «холера» с нарочитой брезгливостью, пародируя манеры Александера. Все повернулись к нему и заулыбались.

— Доктор подумал и рассказал мне об Островах Зеленого Мыса.

Тара, казалось, пытается вспомнить, где могли бы быть эти самые острова. Александер воспользовался моментом, чтобы заявить о себе.

— Это архипелаг у берегов Сенегала. Раньше принадлежал португальцам, получил независимость в тысяча девятьсот семьдесят пятом.

— И что там произошло?

— Год назад там разразилась эпидемия холеры.

— Я ничего об этом не слышал, — сказал Барни.

— Никто ничего об этом не слышал. В страну приезжает много туристов, и власти предпочли хранить молчание. Официально там ничего не случилось.

— А на самом деле?

— Ничего особенного.

Александер сдержал усмешку. Барни бросил на него недовольный взгляд.

— Они изолировали больных, провели гигиенические мероприятия и пресекли эпидемию.

— Больных было много?

— Несколько десятков бедолаг, живущих в хижинах без водопровода, мучились поносом. Всех, кроме одного старика, удалось спасти. Старику, похоже, и так оставалось недолго.

— Да уж, в этом деле чем дальше, тем круче, — съязвил Александер, доставая платок из кармана.

— Это, конечно, не сногсшибательно, но интересно, — поправил его Поль.

— Чем же? — спросил Барни.

Присутствие Керри отбирало у Барни последние силы, и он постепенно принимал свой обычный усталый вид замкнутого человека.

— Прежде всего тем, что, по мнению профессора Шампеля, Острова Зеленого Мыса не лежат на привычном пути распространения эпидемий.

Предупреждая очередной выпад Александера, Поль поспешно продолжил:

— А главное, что эпидемия началась одновременно в трех разных точках архипелага, что противоречит элементарной теории вероятности.

— Вы в этом уверены?

— Шампель не допускает и тени сомнения. Он получил официальный отчет группы португальских исследователей, которая разбиралась с этим на месте. Они не довели работу до конца, потому что правительство не хотело шума и выслало их из страны. Они успели, однако, картографировать случаи заболевания, и их вывод бесспорен: речь идет о трех очагах эпидемии.

— К какому же выводу вы приходите? — спросила Тара.

— Надо туда съездить, — ответил Поль.

Он почувствовал, что Керри улыбается. Она увидела его карту и поняла, что удар не опасен.

— Проблем со средствами нет, — сказал Барни. — Подписанный Арчи контракт дает вам полную свободу передвижений.

— Готов быть добровольцем, — с усмешкой сказал Александер. — Обожаю острова.

Никто не подыграл ему, и Барни продолжил:

— Когда вы планируете ехать?

— Как можно скорее.

Поль бросил взгляд на Керри.

— По правде сказать, я уже забронировал место на сегодняшний вечерний рейс.

— Решено, поезжайте и постарайтесь поскорее вернуться, — сказал Барни и повернулся к Керри. — Я освобожу вам кабинет после обеда. Где вы решили остановиться? Если хотите, можете остаться здесь, у нас есть комнаты для агентов. В противном случае берите машину и снимите номер в одном из отелей на побережье.

— Нет, — отрезала Керри. — Мне прекрасно подойдет небольшая комната здесь. Пляжи не для меня.

Через плечо она едва заметно улыбнулась Полю.

«Поехали, — подумал тот. — Без гонок не обойдется».

Глава 5

Где-то на юге Африки

С каждым новым допросом Жюльетта все лучше понимала своих тюремщиков. Как ни старались те казаться крутыми, девушка не считала их настоящими профессионалами. Американка была импульсивной и возбудимой, она неумело скрывала свои чувства и задавала слишком прямые вопросы. Мужчина, кто бы он там ни был по национальности, явно привык лишь к допросам с пристрастием. Он так и рвался пустить в ход кулаки, и ему стоило большого труда сдержаться. Все это будило в Жюльетте беспокойство, которое только подхлестывало ее нетерпение. Она все время была на грани смеха и слез. Делая свой хитрый ход в Шоме, Жюльетта понимала, что шансы на успех невелики. И вот она оказалась в чужих краях и впуталась в совершенно непонятное дело, оказавшись во власти людей, бывших все же опасней ее прежнего бездарного и неумелого дружка.

Ясное дело, эти двое в масках — лишь неотесанные исполнители. Они действуют по плану, который разработал кто-то другой, тот, кто решил пока что не раскрываться. Вполне возможно, что его в этом доме и не было, Жюльетта ни разу не видела, чтобы ее тюремщики выходили из комнаты, чтобы посоветоваться с кем-то. В конце каждого допроса они принимали растерянный вид, словно исчерпали врученный им вопросник и не знали, что делать дальше. На следующий день список, по-видимому, пополнялся.

Так было и в этот раз, когда они снова вернулись к вопросам о Джонатане.

— Что он дословно говорил о своей жизни?

— Он рассказал, что жил в Штатах почти в одно и то же время со мной.

— Он объяснил, что там делал?

— Преподавал французский в колледже.

— В каком?

— Бринмор, недалеко от Вашингтона. Колледж для девушек. Сдается мне, он вволю этим попользовался…

— Он говорил с вами о своей военной службе? — резко перебила ее американка, которой было противно, что объектом дурацкой французской иронии стал один из почтеннейших колледжей Соединенных Штатов.

Привыкнув к ночным допросам, Жюльетта стала позволять себе вольности со своими хозяевами. Иногда она избегала прямого ответа на вопрос и пускалась в отвлеченные рассуждения, стоило только дать волю хаосу мыслей и воспоминаний, роившихся в ее голове. Это злило ее собеседников, но в то же время позволяло им не так быстро истощать запас вопросов, которые следовало растянуть на всю ночь.

— Знаете, в то время я еще не отошла от этой истории с «Зеленым миром».

Жюльетта принялась рассказывать все перипетии своих отношений с организацией. Терпение американки наконец лопнуло.

— Я спросила вас, говорил ли Джонатан в Штатах о своей службе?

— Подробно нет. Говорил так, между делом.

— Между делом? — проворчал южноафриканец, сжимая кулаки.

— Вы должны понять. В то время я словно спустилась с неба на землю. После периода славы и возбуждения я все видела в черном цвете. Я смотрела на мир с отвращением. Джонатан говорил то, что я хотела слышать. Мне кажется, он черпал слова из своих американских переживаний.

— Какие слова?

— Он говорил мне, что везде и во все времена люди, обязанные защищать великие идеалы, оказывались недостойными своей миссии и предавали их. Именно поэтому все революции тонули в буржуазном реформизме. Экология представлялась ему последним великим сражением. В этом бою на кону стоят не интересы общества или даже рода человеческого, а судьба всей планеты. Но и эта революция не избежала общей судьбы, погрязнув в болтовне и компромиссах.

Вот уже две ночи американка приносила с собой блокнот, возможно, чтобы придать себе солидности. Казалось, сейчас ее очень заинтересовали заявления Жюльетты, и она без устали в нем строчила.

— Во Франции, по его мнению, экологическое движение оказалось самым беззубым в мире. Французские университеты по горло погрязли в политике, они почувствовали вкус власти и до отвращения склонны к компромиссам. Даже такие, как «Зеленый мир». Хоть они и стоят от всего этого в стороне и считают себя свободными, но всегда боятся зайти слишком далеко. Я и сама чувствовала точно то же самое. После демонстрации, на которой меня ранили, я ощутила в себе дух Жанны д'Арк. Я хотела драться до конца, а аппаратчики испугались и позорно наложили в штаны.

— Хватит о Франции. Вас спрашивают о том, что он говорил о Соединенных Штатах.

— Ну да. Как я поняла, там есть по-настоящему боевые группы, настроенные на революцию. Джонатан примкнул к одной из таких групп, у которой имелась довольно активная ячейка в Бринморе. Зная его, я думаю, что там были две-три пришедшиеся ему по душе девчонки…

— Вы не верите в искренность его намерений? — резко спросила американка.

— Трудно сказать. Он ведь никогда не расставался с маской иронии и безразличия.

В долгие часы одиночества между допросами Жюльетта много думала о Джонатане. Она чувствовала, что ее отношение к нему меняется — после короткого периода страсти, а потом презрения к ней пришло что-то вроде отстраненной нежности.

— Как называлась организация, с которой он сотрудничал?

— «Одна планета».

— Вы о ней знали?

— Нет. Они не работают в Европе.

— Вы пытались навести справки?

— Нет. Судя по тому, что он говорил, «Одна планета» создавалась, чтобы порвать с традиционными защитниками природы вроде «Сьерра Клуба». «Одна планета» стремилась к активным действиям, не исключая даже насилия. Именно это его привлекало, но в конце концов он понял, что и «Одна планета» предала свои принципы, а ее руководители превратились в типичных буржуа.

— Джонатан упоминал о том, что вышел из организации?

Жюльетта достаточно хорошо узнала своих собеседников, чтобы понять, что об этом они знают не больше ее. Однако интерес их был неподдельным: южноафриканец не сводил с девушки глаз, а американка оторвалась от своего блокнота.

— Он не рассказывал мне об этом в деталях. Мне кажется, что под конец его пребывания в организации велись жаркие споры. Большая группа активистов осуждала реформистское крыло и призывала к решительным действиям.

— Каким же?

— Об этом он ничего толком не говорил.

Жюльетта помолчала, вспоминая эпизоды из той, прежней жизни, всплывающие у нее в памяти.

— Знаете, мы всегда избегали определенности. Так, общие слова, возмущение порядком вещей, призывы к насилию, гневные лозунги против тех, кто убивает планету, и их приспешников… От этого мне становилось легче.

— Он говорил, почему покинул Соединенные Штаты?

— Его стажировка завершилась, вот и все. Родители хотели, чтобы он окончил университет.

— Вас не удивило, что этот неукротимый бунтарь послушно вернулся к родителям?

— Я поняла это позже. Тогда все выглядело совсем по-другому. Он говорил, что активисты радикального крыла выделились в отдельную группу и советовали ему вернуться. Они сохранили контакт, а Джонатан думал, что принесет больше пользы, став их связным в Европе. Он намекал, что вскоре может представиться случай оказать им большую услугу. Я сказала, что, если дойдет до дела, я очень хотела бы в этом участвовать.

— Когда точно он говорил об этом?

— Два года назад.

— Эти два года вы были вместе?

— Нет, я сдала экзамены и устроилась в Шоме преподавателем колледжа Монбельяр. Джонатан оставался в Лионе. Мы стали видеться реже.

— Он был вам верен?

Услышав этот вопрос, американка в бешенстве обернулась к мужчине.

— Мне было все равно. Я больше его не любила.

— Почему? — настаивал южноафриканец.

— Я стала ловить его на лжи, и это мне не нравилось.

— По какому поводу?

— Его жизнь, родители.

— Вы с ними знакомы?

— Об этом не шло и речи. Поначалу мне показалось, что он, как и я, свободен и когда-то взбунтовался против своей семьи. Потом я поняла, что все совсем не так. Его комнату оплачивали родители, и он постоянно брал у них деньги.

— Вы требовали у него объяснений?

— Нет. Я просто начала от него отдаляться, потом нашла место в Юра, и мы расстались без ссор.

— Вы знаете, чем занимаются его родители?

— Об этом я узнала позднее.

— Когда?

— Когда он попросил меня помочь ему во Вроцлаве.

— А отчего именно тогда вас заинтересовали его родители?

— Я и не интересовалась. Все выяснилось случайно, когда я захотела с ним связаться. Он оставил мне номер мобильного, который никогда не отвечал. Я решила поехать к нему домой, и оказалось, что он дал мне адрес своих родителей. Я увидела табличку с их именем, точнее, с именем его тестя. Я пошарила в интернете и поняла, кто он такой.

— И кто же?

— Большая шишка в производстве оружия. Один из главных отравителей окружающей среды, да еще и торговец смертью вдобавок. Из тех типов, которые возглавляют черные списки любого экологического движения.

— Но это не помешало вам выполнить задание Джонатана?

— Нет, — сказала Жюльетта задумчиво. — Странно, не так ли?

Жюльетта часто думала об их первой встрече после неудачной акции у ядерной станции. Джонатан оказался в кафе вовсе не оттого, что потерял товарищей, — теперь она была в этом уверена. Он нарочно отстал от всех, чтобы не попасться под руку полиции. Он оказался просто трусом, неспособным пойти хоть на какой-то риск.

И все же именно в этот момент Жюльетте захотелось сказать о Джонатане что-нибудь хорошее. Она не понимала, зачем это ей надо, но чувствовала, что в этом деле их судьбы неотвратимо переплелись. Подтвердить преданность Джонатана значило в каком-то смысле заявить и о своей собственной.

— Конечно, — сказала она, — он никогда не мог решиться на бунт. И все же он был по-своему искренним. Уверена, что он не смог бы предать ту группу из Штатов.

Мужчина и женщина с удовольствием отметили эту фразу и объявили, что на сегодня разговор окончен.

Все эти допросы давно надоели Жюльетте, но они по крайней мере соответствовали ее состоянию, заставляя быстро соображать, предупреждать удары и всегда быть настороже, пытаясь втиснуть бешеную череду своих мыслей в прокрустово ложе вопросов ее тюремщиков и их реакции на ее ответы.

Днем бывало гораздо хуже. Мысли и память больше ничто не сдерживало, и поток воспоминаний, образов и мимолетных желаний хлестал через край. Она проводила время, слоняясь по своей комнате и дворику, ища, чем бы занять руки. Ей удалось распустить на нитки кусок полотна, валявшийся во дворе. Возбуждение не давало ей заснуть, но это ее не мучило. Она чувствовала себя быком перед корридой, прекрасно отдающим себе отчет в том, что ему предстоит. В темноте хлева ей уже чудились отливающие золотом цвета арены и крики публики, пришедшей поглазеть на то, как прольется ее кровь. Нетерпение Жюльетты росло по мере того, как допросы, она это знала, приближались к концу. На следующую ночь это предчувствие оправдалось.

— Как в точности описывал Джонатан акцию во Вроцлаве?

— Он сказал, что та самая группа из Штатов связалась с ним, потому что планировала акцию в Европе.

— Какую акцию? — Похоже, этой ночью американка собиралась вести допрос сама.

— Он сказал, что планируется освободить лабораторных животных.

— Вы думали, что группа, с которой был связан Джонатан в Америке, заинтересована в освобождении животных?

— Я знала, что они выступают за прямые действия в защиту природы.

— Как он объяснил выбор цели?

— Никак. По правде говоря, я ни о чем и не спрашивала. Мне было просто приятно снова играть активную роль.

— Вам ничего не показалось странным в его описании всей операции?

— Нет. Он объяснил все, чего я не понимала.

— Например?

— Еще один след на полу, чтобы решили, что там орудовали двое. Так легче запутать людей на границе и сбить с толку следователей.

— А разгром в лаборатории?

— Джонатан говорил, что дело не только в том, чтобы освободить животных. В их состоянии несчастные твари все равно не могли уйти далеко. Надо наказать тех, кто способен на такую жестокость. Мне это очень понравилось.

Воцарилось молчание. Южноафриканец, державшийся немного сзади, встал рядом с американкой прямо напротив Жюльетты. Вокруг его подмышек рубаха пропиталась потом.

— Джонатан говорил вам, зачем нужно привезти колбу с красной наклейкой?

— Нет.

«Если станут бить, то прямо сейчас». Жюльетта выпрямила спину.

— Вы не пытались узнать, что там внутри?

— Нет.

Теперь заговорил южноафриканец. Жюльетте показалось, что это раздражает американку.

— А сейчас знаете?

Американка тревожилась не зря. Не сдержавшись, мужчина продемонстрировал, что они не очень уверенно себя чувствуют, добравшись до ключевой фразы всего разговора. Жюльетта расслабилась и откинулась на спинку стула.

— Джонатан дал понять, что вся операция является частью более обширного плана, что она лишь камень в грандиозном здании.

В тишине ночи стало слышно кваканье лягушек и шелест листьев. Где-то вдали послышался бой барабана.

— Связью между акцией во Вроцлаве и дальнейшими действиями могла быть только эта колба. Об этом догадаться нетрудно.

— С кем вы поделились этими выводами?

— Ни с кем.

— Кто просил вас сохранить колбу?

— Никто.

— Кто подал вам мысль использовать ее для шантажа?

— Я никого не шантажирую.

— Тогда отчего вы не передали ее тем, кто об этом просил?

— Вы хотели разрушить весь план? — злобно спросил южноафриканец, чуть-чуть подавшись вперед.

— Нет, я хотела участвовать в продолжении.

Жюльетта смотрела им в лицо, не мигая. Она приняла решение уже во Вроцлаве. Страница гложущей тоски была перевернута. К ней вернулось судорожное чувство счастья, которое она впервые ощутила на демонстрации «Зеленого мира» и безуспешно стремилась вернуть себе все эти годы одиночества. Нравится им это или нет, но она не уйдет в сторону. Никому сейчас не удастся отделаться от нее.

— Эта вещь и я сама неразделимы, — твердо сказала она. — Во Вроцлаве я на вас хорошо поработала. Я буду в игре и дальше. Никто ничего не знает, никто меня ни о чем не просил. Я сама все решила. И я пойду до конца.

За время ночных допросов между ней и ее тюремщиками установилась странная враждебная близость. Жюльетта стала понимать их отношение к ее словам. Какими бы они ни были тупыми, но теперь и они наверняка поняли, где ложь, а где правда.

Молчание затягивалось. Наконец, американка заговорила гораздо более спокойным тоном:

— Где она?

— Что?

— Эта колба.

Жюльетта знала, что они забрали и уж конечно тщательно обыскали ее вещи. Она не сомневалась, что в ее дом в Шоме тоже наведались после ее отъезда. Конечно же они обшарили ее студию, а может быть, и дом тетки.

— В надежном месте, — ответила она.

— Где?

— В Соединенных Штатах.

Из рассказов Джонатана следовало, что координация всех действий проводится в Соединенных Штатах. Жюльетта сделала вполне логичные выводы и переправила колбу именно туда. Поездка в Южную Африку оказалась для нее полной неожиданностью.

— Где конкретно в Соединенных Штатах? Кому вы ее передали?

Жюльетта заметила, что это признание повергло ее собеседников в панику. Они прокручивали в голове разнообразные варианты один хуже другого. В безумном мире радикальных движений каждому повсюду чудится предательство. Джонатан не раз говорил ей об этом. Жюльетта не сомневалась, что сумеет извлечь из этого пользу для себя, — надо лишь заморочить тюремщикам голову насчет ее контактов и истинных намерений.

— Не будем об этом. Те, у кого она находится, отдадут ее только мне, либо в моем присутствии.

С самого начала разговора Жюльетта смотрела на крупные, покрытые черными волосами руки мужчины. Интересно, какое применение он им найдет: даст ей пощечину, ударит, задушит ее? Казалось, что руки с нетерпением ждут окончания этапа разговоров.

Последовавшее за ее словами молчание могло разрешиться как угодно. Жюльетта хорошо понимала проблему выбора. Они могли принять ее в группу и использовать ее преданность и решимость, а могли и вступить с ней в единоборство, которое еще неизвестно чем окончится. И тот и другой варианты, бесспорно, подразумевали риск, но в любом случае на кону стояла ее голова. Однако же, выведя из игры Жюльетту, они рисковали потерять все.

Американка сделала какой-то жест, и девушка поняла, что силовое решение пока откладывается. Им, должно быть, придется советоваться со своими таинственными начальниками.

Не говоря ни слова, они проводили ее до комнаты. Южно-африканец раздраженно хлопнул дверью, и его руки дали себе наконец волю, с грохотом дернув задвижку. Впервые после своего приезда Жюльетта оказалась запертой, словно в камере.

Напряжение отпустило, и ей удалось забыться сном. Она проснулась после полудня на следующий день с засохшей слюной на губах и отпечатком подушки на щеке. Разбудил ее звук отпираемой двери. Она так и не успела спросить себя, что же будет дальше. За дверью стояли два африканца в голубых футболках с короткими рукавами. Один держал в руках чемодан Жюльетты. Они сделали ей знак следовать за ними. Во дворе Жюльетте завязали глаза.

Переезд на машине оказался недолгим. Жюльетта с наслаждением вдыхала рвущийся в окно сухой и теплый воздух. Потом она уловила запах керосина и всем телом ощутила кожу сидений двухмоторного самолета, на котором прилетела сюда. Кто-то снял с ее глаз повязку. Через два часа она уже была в международном аэропорту Йоханнесбурга с билетом на рейс до Майами. Шагая по выложенным мрамором коридорам, Жюльетта что-то напевала про себя. Первую партию она выиграла.

Глава 6

Острова Зеленого Мыса

Во время перелета до Ила-до-Саль Поль спрашивал себя, не окажется ли в итоге прав Лоуренс. Они включились в мировую игру на основании весьма зыбких улик. Вся эта история с холерой была лишь рабочей гипотезой, а теперь она затянула их с головой. Зависимость, в которую попал от холеры такой вроде бы разумный человек, как профессор Шампель, оказалась настоящей заразой. В холере было и вправду что-то потрясающее воображение. Поль прихватил с собой пухлое досье на эту тему и не отрывался от него всю дорогу.

С какой стороны ни посмотри, холера выглядит простой и малоинтересной патологией, с не очень-то аппетитными классическими симптомами. В несколько минут холера превращает человека в худой бурдюк, сочащийся из всех дыр. Вряд ли именно это к ней привораживало. Что же тогда? Ее древние корни в истории человечества? Или неудержимость, сделавшая из этой болезни первое проявление глобализации? А может, ее коварная близость к человеку, которого она сопровождала во всех его несчастьях, войнах и бедности, а пуще всего в ежедневных тяготах нищеты?

Холера — это оборотная сторона человеческих судеб. В то время как мы завоевывали планету и приручали стихии, холера всегда напоминала нам о пределах нашей отваги и силы. Она без устали собирает плату с тех, кто мнит себя в расчете с прогрессом. Она царит среди обреченных на нищету и принесенных на алтарь войны, среди всех жертв нашего неудержимого стремления к завоеваниям. Холера — это осознание наших неудач, свидетельница нашей слабости, символ Земли, детьми которой мы все остаемся, даже когда наш дух воспаряет к чертогам высоких идей, идеалам прогресса и бессмертия.

Кому же понадобилось завладеть этим орудием? Что выйдет из союза человеческого ума с этой черной стороной нашей жизни? В самой мысли о том, что холерой можно манипулировать вне зависимости от ее эффективности в качестве биологического оружия, было что-то пленительное. Выходит, что Поль бросился в погоню за чистой воды химерой без всякой надежды добыть что-либо кроме платы за пустопорожние размышления.

Поль с неохотой признался себе в этом, когда пилот заложил над морем вираж, заходя на посадочную полосу. Спускаясь по трапу во влажную духоту солнечного дня, Поль физически ощущал нелепость происходящего. Зачем он явился на эти Богом забытые острова? Что приехал искать? Следы преступления, совершенного с помощью вибриона холеры? Но ведь жертв, можно сказать, и не было. Следы человеческой воли в распространении болезни? Как же установить эту связь спустя почти год после событий?

Ему нестерпимо хотелось признать поражение и снова сесть в самолет, но Саль — не то место, откуда легко улизнуть. Весной все самолеты забиты до отказа. Продолжительность туров определена столь же строго, как сроки тюремного заключения. Смешавшись с небольшой группой приезжих, с радостью принимавших свой восьмидневный приговор, Поль подошел к полицейскому контролю.

И в Варшаве, и в Лондоне он совершил слишком много ошибок. На этот раз Поль считал себя подготовленным. На нем были бермуды серфера, бейсболка с надписью «Найк», сандалии и теннисная ракетка на ремешке — полный набор обыкновенного туриста. Никакого другого прикрытия у него не было но и это казалось достаточным.

Шампель переслал ему копию отчета португальских ученых. В документе оказался анализ характеристик недавней эпидемии холеры. Во введении напоминалось о риске, которому подвергнется любой, занимающийся расследованием этого дела. Власти Островов прекрасно отдавали себе отчет в зависимости своей экономики от туризма, а холеру никак не причислишь к хорошей рекламе. Государство схватило бы за руку всякого, кто решился бы вынести сор из избы. Португальские эпидемиологи испытали это на своей шкуре. Через неделю после начала расследования к ним заявилась полиция, поместившая врачей под домашней арест, а потом и выставившая из страны. Именно этим объяснялась фрагментарность отчета, содержащего лишь указание на то, что некоторые аспекты эпидемии показались португальцам подозрительными.

Из объяснений Шампеля выходило, что зараза стала одновременно распространяться из трех очагов, располагавшихся на двух островах. Поскольку всякая возможность контактов между людьми была практически исключена, гипотеза о естественной передаче болезни выглядела малоправдоподобной. Возбудитель холеры принадлежал к весьма распространенному штамму Οι, определить источник которого не представлялось возможным. Один из португальских ученых имел доступ к анкетам приехавших на Острова непосредственно перед эпидемией. Ни один из них не жил в эндемически опасных районах и не посещал их перед приездом.

К этому, собственно, сводились скудные данные, которыми располагал Поль, приступая к собственному расследованию.

Он отправился на катере в Сан-Тиаго и оставил багаж в гостинице «Прахиа», где у него был заказан номер. В окне виднелся кусочек океана среди двух рядов крашенных белым домов. Поль немного погулял по городу и купил себе солнечные очки взамен забытых дома.

Португальцы распространили свою фарфоровую цивилизацию по всему миру. На Островах Зеленого Мыса контраст казался особенно разительным. Кружева кованого железа, бело-голубая фаянсовая облицовка фасадов, черные и белые арабески полов — португальцы приложили невероятные усилия, чтобы загримировать труп остывших вулканов. Они любовно вывели изысканные завитушки на серой и сморщенной поверхности лавы, но все их труды не могли скрыть глубокой трагичности пейзажа. Особенно если вспомнить историю. Веками Острова Зеленого Мыса служили мрачной пересылкой на морском пути перевозки рабов. Полю был внятен голос судьбы его чернокожих предков, спасенных в Луизиане неизвестными героями великого освободительного пути, прозванного «подземной железной дорогой». Если не считать густых волос и матового оттенка кожи, далекие праотцы не передали Полю никаких внешних черт, растворенных многократными приливами чужой крови, но что-то в глубине души цепко держало его, словно архипелаг оставался частью его семейных преданий.

Заметки эпидемиологов содержали довольно подробное описание локализации отдельных случаев холеры. Первый очаг был зафиксирован на острове Сан-Тиаго в жилых кварталах, протянувшихся вдоль побережья к северо-западу от Прахиа. Поль решил назавтра сам побывать там.

Утром он взял такси, доставившее его в окрестности намеченного района. Дальше Поль рассчитывал идти пешком, как обыкновенный турист. К несчастью, местность оказалась совсем не похожа на ту, какой он ее себе представлял. Крутые скалы нависали над береговой линией, и дорога шла очень высоко, почти на уровне гребня гор. Она оказалась узкой и неудобной для пешехода. Со стороны моря один за другим плотно стояли дома, в каменных заборах которых через каждую сотню метров виднелись глухие металлические калитки. Конечно, можно попытаться заглянуть в одно из этих владений, но такой шаг требовал тщательной подготовки, да и вряд ли Поль сумел бы узнать что-нибудь в этих оазисах роскоши. На одном из поворотов дороги Полю открылся кусок побережья. Весь склон до самой кромки воды утопал в зелени тщательно ухоженных садов, прорезанных каменными и деревянными лестницами, спускавшимися к небольшим причалам, где стояли спортивные суда. Ничто не казалось таким далеким от холеры, как этот рай для миллиардеров.

Кстати, в отчетах врачей содержались указания на то, что в этом первом очаге болезнь поразила не «господ», а прислугу, охранников и других служащих, которые по большей части жили, конечно, в отдельных помещениях.

Главный вопрос заключался в том, как могло происходить заражение в этих тщательно изолированных одна от другой резиденциях, контакты между которыми, ясное дело, сведены к минимуму? Для любого, кто, как Поль, обладал хоть какими-то познаниями в этой области, ответ напрашивался сам собой: через воду.

— Что за воду они здесь пьют? — спросил Поль шофера такси. Это был чернокожий парень с гладко выбритым черепом.

Он вел машину, почти улегшись на баранку. Он давно поджидал случая поболтать со своим неразговорчивым пассажиром, с первой минуты продемонстрировав тому свое знание английского.

— Что они пьют? Эти богатеи? Виски, портвейн, вино. Черт подери. На их месте грех не попользоваться.

— Я имел в виду именно воду. Тут есть источники пресной воды?

— Ни одного!

Шофер выпрямился и высунул руку наружу. Теперь, говоря об острове с наивным туристом, он чувствовал себя в своей стихии.

— Когда я был маленьким, хотите верьте, хотите нет, здесь не было ничего. Вообще ничего. Мы с братом ловили под скалами маленьких красных крабов. Если забывали взять с собой фляжку, легко могли сдохнуть от жажды. Вот как тут было.

— Но все эти деревья…

— Им столько же лет, сколько мне. Чуть меньше. Они появились, когда начали бурить там, наверху.

Шофер махнул рукой, указывая на левую сторону дороги. Там, не скрытый никакими стенами, взору открывался черноватый иссушенный склон, покрытый чахлыми кустиками. Вверху виднелись контуры какого-то резервуара.

— Оттуда, наверное, очень красивый вид. Не остановитесь на несколько минут, я пойду разомну ноги?

Шофер поглядел в зеркальце заднего вида. За ними никто не ехал.

— Давайте. Я тут подымлю, пока вы прогуляетесь.

Он вынул смятую пачку табака, бумагу и начал скручивать сигарету.

Поль, обходя камни и заросли, поднялся к самому гребню. Он оказался лишь вершиной предгорья, тянувшегося до далекого Пико-де-Сан-Антонио. Отсюда, с высоты, сразу стало заметно, что буйная растительность внизу облагорожена искусными руками садоводов.

Нет, холера сама собой никак не могла проникнуть в этот бастион роскоши. Для нее существовало только два пути, и оба они отчетливо просматривались с того места, где стоял Поль.

Первый — деревенька, где, без сомнения, обитала прислуга. Это скопление домишек, незаметных со стороны дороги, располагалось прямо за гребнем горы. Очевидно, там жили семьи тех, кто работал на виллах. Не исключено, что очаг заразы находился именно тут. Издалека — у Поля не было времени спускаться вниз — сооруженные из самана и крытые толем лачуги казались прибежищем нищеты. Против этой версии говорил отчет португальцев, где отмечалось, что жертвами болезни стали только работники вилл, а не жители деревеньки. Значит, источник заражения следует искать в царстве роскоши, а не бедности.

Оставался еще один путь — через резервуар с водой. Он представлял собой стоящее прямо на земле цилиндрическое сооружение с бетонной крышей. Делая вид, что фотографирует море, Поль поймал его в объектив.

Шофер подтвердил, что выкачанная из-под земли вода собирается в резервуар и предназначается только жителям резиденций. Обитатели деревеньки берут воду примерно в километре от своих домов.

Поль велел отвезти себя в отель, посетив, как заправский турист, еще несколько живописных мест острова.

На другой день он сел на пароходик, отправлявшийся к Агосто. Этот островок на юго-западе архипелага лежит ближе всего к берегам Сенегала. Именно там были зафиксированы два из трех очагов заражения холерой. Встававшие перед Полем берега очерчивали контуры старой кальдеры, погруженной в море.

Едва ступив на дебаркадер, Поль понял, что здесь ему придется нелегко. Остаться незамеченным на этом миниатюрном клочке суши просто невозможно. Все вокруг казалось крошечным: пристань, набережная, деревушка. Гнетущая скука словно сковала группу мужчин, расположившихся на террасе кафе. Туристов насчитывалось совсем немного, и каждый из них становился объектом настоящей охоты. Три носильщика ринулись к чемоданчику Поля, который ему пришлось яростно защищать. Водители мототакси буквально рвали его на части, волоча к своим машинам. Какие-то молодые люди, одетые в то, что когда-то давно называлось костюмом, предложили ему услуги гидов и стали наперебой выкрикивать названия местных отелей.

К счастью, Поль и в этот раз заказал себе номер еще из Провиденса. Подняв голову, он прямо на набережной увидел здание, на фронтоне которого красовалась надпись «Отель Тубарао». Поль ринулся внутрь, оставив преследователей на пороге гостиницы. Поместив на одной из реклам слова «Первый отель острова», его владельцы сыграли на двойном смысле определения. Массивные стены здания, окруженное аркадами патио, каменные полы наводили на мысль, что отель и вправду мог быть первым зданием такого рода, построенным на острове, однако, глядя на смятые покрывала, бакелитовые выключатели в форме оливы и треснутую эмаль умывальника, с трудом верилось, что он конкурентоспособен в смысле комфорта. Хотя, кто знает, быть может, другие гостиницы еще хуже. Агосто лежал в стороне от архипелага и привлекал совсем мало туристов.

Поль сразу понял, что главной проблемой станет назойливое внимание, которым его мгновенно окружили со всех сторон. Если он продолжит играть роль обыкновенного туриста, сойти с проторенной дороги ему не удастся. Любая чуть-чуть необычная просьба немедленно вызовет подозрения. Эпидемия холеры, без сомнения, стала одним из главных событий на острове за все последнее время. Хотя в разговорах эта тема не мелькала, каждый из островитян помнил об эпидемии и связал бы чрезмерное любопытство приезжих именно с ней. Поль решил перехватить инициативу и представить синьору Жоао, владельцу отеля, собственное объяснение причин своего приезда на остров.

Ложь срабатывает тем легче, чем больше использует стереотипов. Любому русскому легче сойти за разоренного князя, чем за почтенного хозяина фирмы. Француз без труда оправдает свои самые невероятные выходки пикантной любовной историей. Американцам досталась роль людей, на кону у которых стоит технологический вызов, великий и немного наивный идеал и много денег.

— Я работаю в исследовательском бюро НАСА, — объяснил Поль хозяину на простейшем английском, доступном для понимания любому трактирщику в мире. — Ваш остров лежит точно на вертикали, выбранной для входа космических челноков в атмосферу. Я говорю об этом, хотя пока информация довольно… конфиденциальна.

В глазах хозяина зажглись искры, которые начинают плясать на сетчатке при взгляде в упор на доллар. Множество долларов. Синьор Жоао рванулся к двери своего кабинета, запер ее и облокотился на косяк.

— И что же?

— НАСА хочет построить здесь наблюдательный пункт. Мне поручено определить подходящие места для строительства.

— На Островах Зеленого Мыса?

— Нет, именно на Агосто.

Жоао был светлокожим метисом. Он провел десять лет в Португалии и три в Англии, прежде чем накопил денег на покупку отеля. Он щеголял манерами европейца, изнемогающего в тропиках, и стремился не иметь ничего общего с теми, кого презрительно называл «неграми». Новость, которую сообщил ему Поль, могла перевернуть всю его жизнь. Он уже представлял, как его гостиница наполнится командированными сюда американцами, тратящими уйму долларов. Он оценивал немыслимые преимущества, которые знание такой новости давало ему перед конкурентами. Он уже прикидывал, как скупит земли за понюшку табаку и перепродаст их НАСА, настроив вилл для инженеров. У него начала кружиться голова. Поль видел, как он облокотился на стол и отер пот со лба.

— Вам нехорошо?

— Очень хорошо. Очень. Не беспокойтесь. Вы кому-нибудь еще говорили об этом проекте? Власти уже в курсе?

— Нет, в том-то и дело. Вы же знаете, что будет, если мы объявим обо всем заранее. Начнутся политические склоки, разгул коррупции. Мы хотим вначале спокойно подыскать подходящее место.

— Вы совершенно правы! Никому говорить и не надо. Вам повезло, что вы на меня напали. Я совершенно бескорыстно помогу вам. Второго такого, как я, вам не найти на всем острове.

Полностью уверовав в бескорыстие Жоао, Поль поручил ему организовать поездки по острову. Жоао вызвался сам сопровождать его, представившись дальним родственником, демонстрирующим красоты острова. На следующее утро в большом внедорожнике с кондиционером они по разбитой дороге катили к первой деревне, где была зарегистрирована холера.

Деревушка оказалась скопищем хижин, стоящих на иссушенном солнцем плато. Стенки из камня и заросли колючего кустарника делили серую лавовую почву на отдельные участки, оказавшиеся полями. Дома из щелястого деревянного штакетника, небрежно замазанного саманом. Некоторые из них хранили следы давно выцветшей краски. Должно быть, подумал Поль, дожди тут все-таки бывают, короткие, но обильные. Поль вошел в деревню. Присутствие Жоао внушало ее жителям почтение.

— Есть тут вода?

Жоао вызвал главу поселения и грубоватым тоном перевел вопрос.

— Он говорит, что они вырыли резервуар чуть выше деревни.

— Кто это «они»?

Жоао снова перевел вопрос:

— Шведы или что-то в этом роде. Мне кажется, это какая-то программа развития.

— Которую курируют НПО?

— Кто?

— Неправительственные организации.

Жоао вступил в бесконечные объяснения с крестьянином злясь на его тупость.

— Он говорит, это были молодые люди, но я припоминаю что программа финансировалась Всемирным банком.

— Сколько ему лет, этому резервуару?

— Пять или шесть.

Они отправились посмотреть на резервуар, оказавшийся похожим на здоровенную лужу, почти пересохшую в это время года.

— Кроме этого тут нет источников пресной воды?

— Есть еще колодец, но он далеко, на окраине другой деревни. Когда резервуар пустеет, они ходят туда.

Они снова сели в машину, и Поль попросил отвезти его к другому склону кальдеры. Там был зафиксирован второй очаг заболевания.

Дорога вилась по безводной долине, приведя их к перевалу между двумя поросшими мхом гребнями. За перевалом им открылось нечто необычайное. Без всякого перехода сухое плато сменялось буйным тропическим лесом, поражавшим своей зеленью и влажностью. Даже жара не была прежней — воздух стал терпким и вязким, наполненным запахом почвы и пальм. Поль не хотел сразу ехать в деревню, боясь, что Жоао что-нибудь заподозрит. Он знал, что в этой части острова располагалось всего три деревни. Если он попросит показать ему все, то доберется и до нужной.

Деревни оказались похожи одна на другую, не исключая и последней, той самой, куда стремился попасть Поль. В отличие от поселений с другой стороны хребта, где дома стояли свободно, здесь они, казалось, хотят подпереть друг друга и вместе сражаться с духами леса. Здесь царила та же нищета, но она представлялась особенно вопиющей на фоне роскошной растительности.

— Здесь у них, по крайней мере, нет проблем с водой, — предположил Поль.

— Да, с этой стороны много источников, но вода в большинстве из них насыщена газом и теплая. Она проходит сквозь вулканические породы, и пить ее невозможно, но люди как-то устраиваются. Они привыкли.

В середине деревни вода из источника струилась по уступу, наполняя канавки, из которых она попадала в глиняные цистерны рядом с домами. Оттуда местные брали воду для людей и скота. Никаких следов эпидемии конечно же не сохранилось. Судя по прочитанному Полем отчету, всего здесь заболело девять человек, из которых только один скончался. Это был уже пожилой человек, живший поодаль от деревни. Глядя на окружающую бедность, Поль представил себе, в какой нищете окончил свой путь этот отшельник. Понятно и то, что врачи поставили под сомнение причину его смерти. Она могла настигнуть старика в любой момент.

Да, из этой поездки много не вытянешь. Чтобы не возбудить подозрений Жоао, Поль сделал несколько ритуальных жестов: сфотографировал местность с разных точек, измерил шагами большой пустырь и несколько раз бросил взгляд на небо, словно пытаясь на глаз определить траекторию космических челноков.

Они вернулись в отель к семи часам. Поль связался по телефону с Провиденсом. Керри была вне досягаемости. Все, с кем он пытался обсудить положение, уклончиво отговаривались занятостью. Расследование, должно быть, шло полным ходом. Поль в своем туристическом раю чувствовал себя вне игры. Он отказался от предложения Жоао пообедать вместе, заказал в номер ужасный сандвич с паштетом и устроился с ним на балконе. Ему требовалось хорошенько подумать.

Полю казалось совершенно очевидным, что эпидемия не могла одновременно вспыхнуть в увиденных трех очагах без чьей-то злой воли. Трудно даже представить себе более изолированные друг от друга и внешнего мира места, три маленьких вселенных, куда зараза не могла попасть в одно и то же время — если только кто-то не принял такое решение.

Но с какой целью? Кому понадобилось заражать этих несчастных людей? При наличии воображения в первом из очагов можно было заподозрить месть. Но остров Агосто? Трудно и представить себе более безобидное и Богом забытое место.

Над портом опустилась ночь. Вместо рева моторов она полнилась голосами прохожих, доносившимися из соседнего кафе гитарными переборами и лаем бесчисленных псов, переругивавшихся из-за ограждавших поля стен.

Поль вытянулся на кровати, нестерпимо заскрежетавшей всеми своими пружинами. Большое желтое пятно на потолке свидетельствовало о недавней протечке. Оно напоминало остров с бухтами и мысами, а оттенки цвета наводили на мысль о рельефе поверхности. Внезапно Поль сел на кровати. Он вспомнил фразу профессора Шампеля: «Острова — это самые настоящие маленькие лаборатории».

Лаборатории для наблюдения за развитием эпидемии, их распространением и скоростью поражения населения.

Если считать эпидемию холеры на Островах Зеленого Мыса террористическим актом, он оказывался лишенным всякого смысла, но если видеть в ней научный эксперимент, все сразу становилось на свои места. Три очага соответствовали трем способам распространения вибриона. В Сан-Тиаго оно произошло, без сомнения, через закрытый резервуар. На Агосто зараза проникла в открытый резервуар (в засушливой зоне) и источник теплой воды (в тропической зоне). Различия в природных условиях позволяли наблюдать за поведением вибриона в разных средах.

Кто мог разработать подобную операцию и с какой целью?

События на островах разворачивались до акции во Вроцлаве и не могли быть прямо с ней связаны. Значит, ответственная за распространение инфекции группа располагала вибрионом холеры значительно раньше. Тогда зачем нужен новый источник и почему выбрана именно Польша? Все это весьма подозрительно, но совершенно бессвязно.

Поль вспомнил о докладе в Провиденсе и спросил себя, можно ли обнаружить на острове Агосто следы пребывания американцев во время эпидемии? Если бы это удалось, то, возможно, среди них отыскались бы и члены подозрительной радикальной группы. Поль решил придумать для отвода глаз какую-нибудь историю и попросить Жоао свериться со своими книгами и поговорить с коллегами.

После тряски во внедорожнике Поль чувствовал, что не может больше сопротивляться царившим вокруг тишине и покою. На следующий день Жоао появился только во второй половине дня. Утром он зачем-то срочно отправился на Сан-Тиаго. Полю он показался не таким приветливым, как накануне, и чем-то обеспокоенным. Его ощущение подтвердилось, когда Жоао предложил ему выпить по стаканчику пива во внутреннем дворике.

— Я помню, что вы просили никому не говорить о вашей работе, но знаете, у меня есть молочный брат в Прахиа, от которого у меня нет секретов. Понимаете, он — это второй я. Мы полностью доверяем друг другу. Он будет молчать.

— И что ж вы ему рассказали?

— То же самое, что и вы мне. О ваших проектах, исследовательском бюро…

С лица Жоао не сходило замеченное Полем недоверчивое выражение.

— Мне это не нравится, но если вы говорите, что он умеет молчать… Чем он вообще занимается?

— Фернандо? Работает в полиции.

Приехали, сказал себе Поль. Будучи разумным человеком, Жоао решил подстраховаться. Разговор с этим самым Фернандо, брат он или не брат, был хитрым ходом. Если все окажется правдой, то контакт с человеком в столице, да еще близким к власти, будет весьма полезным. Если же Поль лжец, то кто лучше Фернандо разоблачит обман?

Главным для Поля было то, что у хозяина отеля появились некие подозрения. Вся эта история с холерой случилась уже давно, но здесь, где время течет медленно, она не могла не оставить следов. Во время эпидемии было официально предписано сообщать властям обо всех, кто сует свой нос в проблемные зоны. Полю вовсе не улыбалось повторить судьбу португальских эпидемиологов, которых до выдворения две недели держали под стражей.

— Фернандо будет здесь послезавтра. Вы сможете поговорить с ним самим.

По тону Жоао Поль понял, что этот полицейский — парень не промах. Наспех состряпанная Полем история вряд ли убедит мало-мальски внимательного полицейского, даже при содействии Провиденса. Тем хуже для списка туристов. Придется постараться добыть его как-то иначе. Самое лучшее убраться отсюда побыстрее, если он не хочет застрять здесь надолго.

Поль заявил хозяину отеля, что ему нужно купить в Прахиа кое-какие принадлежности и побывать в банке — на Агосто их не было. Потом он купил билет туда и обратно на пароходик, отплывавший на другой день утром. Чтобы не вызывать подозрений, Поль оставил все свои вещи в комнате, взяв только маленький рюкзак с компьютером и бумагами. Звонок в Провиденс позволил, хоть и не без труда, зарезервировать место на завтрашний вечерний рейс. Оказавшись в Прахиа, Поль без промедления отплыл на Саль и вечером сел на самолет, вылетающий в Чикаго. Он очень надеялся, что там уже тепло, ведь из всей одежды у него остались только бермуды и гавайская рубаха.

Глава 7

Провиденс. Род-Айленд

Поль нисколько не удивился. Именно на это он и рассчитывал, возвращаясь в Провиденс. Агентства, можно сказать, больше не существовало. Оно превратилось в секретариат Керри.

Это почувствовалось уже у решетчатых ворот. Стриженный на манер кадетов Вестпойнта охранник наклонился к дверце машины Поля и бросил ему, перекрывая хрип рации:

— А, вы к Керри.

Сотрудницы, встретившие Поля в холле первого этажа, подмигнули ему:

— Она на третьем.

В лифте Полю пришлось потесниться, уступая место двум девушкам, одна из которых держала в руках пачку документов.

— Я очень спешу, — сказала та. — Керри ждет эти бумаги.

На третьем этаже стало ясно, что весь он реквизирован Керри. Официально ей отвели небольшой кабинет в углу коридора. Барни выделил его, ничего не подозревая и даже извиняясь. Он и в мыслях не имел, что своими руками прививает вирус беззащитному организму.

Первым делом Керри оккупировала зал заседаний, примыкавший к ее кабинету. С семи утра до полуночи там беспрерывно шли совещания. Потом она перетасовала людей так, чтобы необходимые ей сотрудники находились поблизости. Тайсен превратился в ее пажа, оруженосца, прислугу и бог знает кого еще. Его функции вписывались скорее в систему средневекового подчинения, чем в круг обязанностей обычного агента связи. Тара полностью переключилась на выполнение поручений Керри, окружившей себя вдобавок небольшой командой секретарш. Их любезно предоставил в ее распоряжение Александер, надеявшийся за такую цену купить себе покой. При Керри находился также компьютерщик Кевин и пара ковбоев, одетых на манер Клинта Иствуда. Они проходили как специалисты по связи.

Когда Поль наконец добрался до Керри, она сидела, склонившись над компьютерными распечатками в окружении четырех юношей и девушек, жадно ловящих каждое ее слово. Было яснее ясного, что они забросили все остальные свои дела. Выслеживание «новых хищников» превратилось в цель их жизни. «Хуже всего, — подумал Поль, — что ей ничего не стоит так же подбить их на любое предприятие».

Когда Керри заметила Поля, ее лицо приняло забавное выражение, с которым она обычно подсчитывала очки, особенно если выигрывала.

— О'кей, — сказала она, обращаясь к своему маленькому двору, — общий сбор через десять минут. Надо ввести Поля в курс того, что мы обнаружили. Если у него нет более важных дел, пригласите Александера.

Последнее замечание вызвало дружный смех. Весь этот молодняк явно и вообразить себе не мог дела важнее, чем быть при Керри и следить за тем, как она ведет расследование.

В ожидании собрания Поль прошел за Керри в ее «официальный» кабинет, маленькую клетушку, куда она заходила, только чтобы привести себя в порядок.

— Похоже, дела тут у вас идут неплохо, — сказал Поль с улыбкой.

Керри не захотела ему подыгрывать. Поль увидел все, что следовало, а она не испытывала ни малейшего желания обращать все в шутку.

— Я очень довольна, что с моими детьми все в порядке. Роб отвез их к своему брату Берту. Ты ведь знаешь, он из Канады и у него ранчо у самого озера Онтарио. Мои ребята играют с его, катаются на лодке и доят коров.

Прочно обосновавшись в Провиденсе, Керри стала одеваться свободнее. Косу сменил большой пучок, который она беспрестанно поправляла. На Керри была просторная майка, под которой едва намечалась грудь, но и этого хватало, чтобы сводить с ума юнцов, постоянно крутившихся вокруг.

— А как твои каникулы в тропиках?

— Великолепно. Море, секс и солнце.

— Ого! Секс?

— Да, в соседней комнате жила молодая пара, которая занималась этим всю ночь.

— Ха-ха. Расскажешь. Пошли?

Они направились в зал заседаний. Стоявший в нем огромный стол ломился под грудами папок. Тайсен поспешил освободить от них кресло Керри и помог ей усесться.

— Можешь начинать, Уилберн, — сказала Керри.

Она повернулась к Полю и тихонько добавила:

— Уилберн — птенец Александера. Очень талантлив и перспективен. Прежде чем мы доберемся до «новых хищников», он кратко расскажет об американских радикальных экологических движениях.

У Уилберна оказался более низкий голос, чем позволяло предположить его хрупкое телосложение. Легкий акцент выдавал австралийское происхождение юноши.

— В каждой стране сложились свои экологические движения, в чем-то отвечающие национальному сознанию. В Англии главным мотивом стала любовь к животным и протест против псовой охоты. В Канаде гораздо больше интересуются океаном: борьбой против подводных ядерных испытаний, защитой китов. Франция, как и положено, ударилась в экологию вслед за красивой женщиной: их обратила в эту веру Брижит Бардо.

В зале раздались смешки, и сама Керри сделала вид, что оценила сравнение. Поль сообразил, что, поддерживая в душе своих сотрудников священный огонь, Керри ничего не имела против фривольных намеков.

— В Соединенных Штатах в центре внимания оказались леса, не тронутая человеком природа, ландшафты Запада. «Одна планета», из которой впоследствии выделилась более радикальная группа «новых хищников», играла главную роль в разработке этого специфически американского мировоззрения. Организация была создана в 1980 году Элметом Слоаном, бывшим лесорубом и ветераном Вьетнама, присоединившимся позже к правому крылу республиканской партии.

— Мне казалось, что в подобных движениях больше всего леваков, — сказал Поль.

— Не во всех. «Одна планета» была создана в Сиэтле. Это недалеко от Канады и Британской Колумбии, где зародилось движение «Зеленый мир». Между обеими организациями установилась своего рода дружба-вражда. «Зеленый мир» занимался океаном, защитой китов и тюленей. Они-то как раз крайне левые. «Одна планета» болела за горы, леса и реки, мир консервативных американских трапперов и следопытов. Но, как часто бывает, крайности сходятся.

— В чем?

— И те и другие полагают, что традиционные консерваторы бьют мимо цели, а защита природы не может быть отдана на откуп чиновникам. Природа, загнанная в резервации на манер индейцев, благотворительные праздники в пользу медведей и познавательные экскурсии для сбора гербариев кажутся им безнадежно устаревшими. Они хотят возродить дух отцов основателей, священный бунтарский порыв Муйра и Генри Торо. Их библией стало сочинение пророка-пустынника Эдварда Эбби.

— Что это за книга?

— Роман под названием «Банда разводного ключа». Это история про шайку каких-то чокнутых, которые подсыпают песок в баки «катерпилларов», чтобы помешать им строить дороги, и сжигают рекламные щиты на обочинах.

— Этим они и занимались?

— Именно. В самом начале активисты «Одной планеты» прямо подражали героям книги, выводя из строя технику. Однажды они прикрепили к плотине огромное полотно, имитирующее трещину. Все это есть в романе. Потом они стали изобретать нечто новое.

— Что же?

— Ну, к примеру, вбивали гвозди в стволы деревьев, чтобы повредить бензопилы и помешать вырубке леса. Устраивались лагерем на берегах рек, протестуя против строительства плотин.

— Это им сошло с рук?

— Еще как. Было несколько громких стычек с властями, но их авторитет от этого только вырос. Им удалось сорвать проект строительства плотины в Колорадо. Сегодня «Одна планета» преобразилась. Конечно, у них репутация бунтарей, но все же людей вменяемых. К ним поступает немало пожертвований. Миллиардеры завещают им приличные деньги, а корпоративные фонды финансируют движение, чтобы обзавестись, как говорится, «гражданской позицией». В Сиэтле у них теперь огромное здание и масса служащих. К несчастью для них, в этих кругах успех порождает проблемы. Теперь их уже упрекают в том, что они превратились в чиновников. Народились новые активисты, критикующие буржуазность руководства и ратующие за возвращение к истокам.

— Вы полагаете, что это относится и к «новым хищникам»?

— Совершенно верно, хотя к нашей информации следует подходить критически. Организации такого рода чаще всего закрыты для публики. Вступая в них, можно рассчитывать максимум на получение публикаций и приглашение принять участие в демонстрациях. Их компьютерные базы тоже неплохо защищены, верно, Кевин?

— Да, — подтвердил тот ломающимся голосом, — компы у них огорожены как надо. Взломать-то их можно, это не вопрос, только фиг там чего найдешь. Так, фуфло одно. Ни одного стоящего файла. Походу, они вообще не доверяют компьютерам.

Керри одобрительно кивнула головой, глядя на Кевина, которому подобное красноречие стоило немалых усилий. Разговор подхватила Тара:

— Мы можем отслеживать внутренние разногласия в «Одной планете» и появление на свет «новых хищников» на основе лишь весьма фрагментарной информации.

— Как в старые добрые времена кремлинологии, — заметил Александер, который, пристроившись возле самой двери, рассеянно слушал коллег.

— Расскажи нам о главном, — попросила Керри Уилберна.

— Все началось года четыре назад. Первые признаки разлада появились во внутренней газете «Одной планеты», предназначенной только для членов организации. Похоже, что в самом начале руководство пропустило удар, позволив высказаться своим оппонентам, но быстро осознало опасность и решило приструнить движение. С этого времени во внутренних публикациях нет и следа полемики, если не считать исходящих от руководства редакционных статей, где вскользь упоминается о существовании некоторых противоречий, а мнения несогласных клеймятся как ереси.

— В чем же суть споров?

— В определении места человека в природе, — сказал Уилберн.

Александер испустил глубокий вздох и принялся старательно полировать ноготь. Керри сделала знак Уилберну не обращать внимания.

— В американской экологии всегда боролись два направления. Одно, которое можно назвать гуманистическим, призывает к защите природы, чтобы сделать человека счастливым. С точки зрения морали в центре всего стоит человек и его будущее.

— Это умеренное, «вменяемое» течение в экологии, — уточнила Керри и добавила, что считает проблему чрезвычайно серьезной.

— Другое направление можно назвать антигуманистическим. Оно существовало всегда и время от времени выходило на первый план. Для его приверженцев человек является всего лишь одним из множества видов, присвоившим себе всю власть на Земле. Необходимо поставить его на место. С этой точки зрения защищать природу — значит вернуть права всем видам животных и даже растениям, скалам и рекам. Природа, полагают они, есть явление в себе и для себя. Она может обойтись и без человека, а вот он без нее не может.

— Ну и что?

— Последствия трудно переоценить. Для антигуманистов природу надо защищать от человека. Уже в начале девятнадцатого века Джон Муйр, основатель Сьерра-Клаб, писал, к примеру: «Если разразится война видов между животными и его величеством Человеком, мои симпатии будут на стороне медведей». А Джон Говард Мур выражается еще яснее: «Человек — это самое разнузданное, пьяное, эгоистическое, лицемерное, жалкое и кровожадное из всех созданий».

— Он говорит о Человеке с большой буквы. Это не про меня, — пошутила Керри.

— Итак, весь вопрос в том, до какого предела можно дойти в борьбе против человека. В этом вопросе у «Одной планеты» нет четкой позиции. Идея насилия близка ей с самого основания: в борьбе за деревья, реки и ландшафт она готова саботировать многие общественные начинания. Совершенно неизбежно, что рано или поздно среди них должны появиться люди, готовые воевать не с человеческой деятельностью, а с человеком как видом.

— На этом и настаивали раскольники четыре года назад?

— Да. После множества схваток с лесорубами некоторые стали говорить: «С этим пора кончать. Убийцы природы не заслуживают ни капли жалости. Мало подсыпать песок в моторы их машин, надо уничтожить самих водителей».

— Четко и ясно.

— Такого рода споры возникали не только в «Одной планете». Леваки из числа защитников китов тоже договорились до чего-то подобного. Многие активисты считали «Зеленый мир» слишком умеренным движением. Они купили катер, укрепили его нос бетоном и отправились таранить португальское китобойное судно.

— В самом деле?

— Чистая правда. Когда дело дошло до такого, руководители «Одной планеты» забеспокоились и решили провести красную линию: человеческая жизнь неприкосновенна.

— Это правило соблюдалось?

— В первое время да, — сказала Тара. — Следующие шесть месяцев мы не видим следов внутренних разногласий, но радикалы не сложили оружия. Они были не слишком организованы, и наступление руководства застало их врасплох. Постепенно они обособились и снова подали голос.

— Когда?

— Примерно два с половиной года назад. Именно тогда на форумах организации снова зазвучали радикальные антигуманистические призывы.

— «Новые хищники».

— Они самые. Они успели выработать свою идеологию и выдвинуть более понятные лозунги. По-прежнему ратовали за насилие и даже убийство, но не абы как. Заявляли, что выступают против классических форм терроризма. По их мнению, уничтожать индивидуумов совершенно бессмысленно. Это похоже на жалкие попытки защитников животных освободить конкретных собачек и кошечек. Главный вопрос не в этом. Они не хотят защищать или уничтожать индивидуумов вне зависимости от вида, к которому те принадлежат. Гораздо важнее поддерживать систему равновесий. В природе индивидуум ровно ничего не значит. Между живыми существами и окружающим миром, между животными и растениями постоянно поддерживается система сдержек и противовесов. В природе их гарантом являются хищники. Распространение любого вида ограничено его естественными врагами, а распространение последних — другим видом хищников. Главная ошибка человека в том, что он оградил себя от хищников. Человек стремится гарантировать каждому из себе подобных право на жизнь, хотя такое право может быть только следствием естественного равновесия. В итоге человек бездумно размножается и губит все вокруг себя.

— Все это как-то запутанно, — пробормотал Александер, вытирая лоб. — Вы не могли бы выразиться яснее?

Керри испепелила его взглядом и решительно взяла слово:

— Это кажется сложным, потому что мы не говорим на их языке. В их текстах, особенно ранних, есть своего рода поэзия которая делает идеи простыми и доходчивыми. Они говорят к примеру, что Земле надо вернуть нормальное дыхание. Человечество потопом растекается по миру, подавляя все остальные формы жизни. Надо обратить вспять этот поток, построить плотины и выкачать лишнюю воду…

Поль восхищался тем, как за неполную неделю, оказавшись в атмосфере тотального недоверия, Керри сумела взять ситуацию в руки и де-факто возглавить бюро. Каждый из присутствующих, а через них и все остальные ключевые фигуры в Провиденсе теперь искренне верили, что на свете нет дела важнее, чем разобраться в тонкостях споров различных групп внутри движения «Одна планета». Даже Александер казался если не убежденным, то все же заинтересованным.

— Каков их план действий?

— Да, — вмешалась Марта, — что они собираются делать?

— На мой взгляд, сами по себе ничего. Главное, не принимать их слова за чистую монету, как это сделали англичане.

Керри бросила на Поля лукавый взгляд.

— Пусть так, — нетерпеливо сказал Александер, — но если я еще не забыл английский, преградить путь человеческому морю — значит убивать.

— Не обязательно, — возразила Керри. — Экологи давно полюбили подобные декларации. Я отыскала одну у крупного философа Эренфельда, который ничем не похож на преступника. Его сочинения изучают в лучших колледжах. Вот она: «Гуманизм следует защищать от его собственных крайностей».

— Сдаюсь, — сказал Александер. — Видимо, я недоучка, но все же не понимаю, о чем идет речь.

— Если вы хотите примеров, то их полно в любом тексте «новых хищников». Согласна, идеи шокирующие, но далеко не новые. Они радуются, что в бедных странах высокая детская смертность. По их мнению, это снижает демографическое давление на природу. Похожие декларации озвучил один из руководителей французских «зеленых». Радикалы выступают против программ гуманитарной помощи, поскольку это снижает смертность в районах с высокой рождаемостью и служит дополнительным фактором нарушения равновесия. В духе мальтузианства они признают пользу массовых эпидемий, которые восстанавливают баланс, когда численность населения перестает соответствовать имеющимся ресурсам. По их мнению, тому же способствуют гражданские войны и голод. Пандемия СПИДа считается полезным ограничителем роста населения.

— Подло и отвратительно.

— Да, но эти крайности сами по себе дискредитируют их слова и мысли, которые с самого начала присутствовали в экологических движениях. В текстах «новых хищников» легко увидеть старое антигуманистическое содержание, враждебное прогрессу и, прежде всего, развитию медицины. И все это во имя так называемых интересов окружающей среды. Надо отдать им должное — крупные экологические движения всегда отторгали такие взгляды. Это относится и к «Одной планете».

После такого подробного рассказа воцарилось молчание. Поль дал ему хорошенько отстояться и только потом спросил:

— Ну а холера?

— Да, кстати, — ответила Керри. — «Новые хищники» часто упоминают холеру, но ни в одном из их текстов не идут дальше общих слов. Основываясь на имеющейся у нас информации, невозможно заключить, что это — просто один из примеров болезней или холера занимает в их планах особое место.

По ее тону было понятно, что она считает холеру лишь предлогом для проведения расследования, хотя та занимала в нем совершенно особое место. Полю показалось, что и здесь проглядывает намек на соперничество. Керри специально приуменьшала значение холеры, чтобы подчеркнуть, что дело поручено именно ей и суть его отнюдь не в холере. Поль вовсе не хотел воевать с ней по этому поводу. Заговорив, он постарался изложить свои мысли максимально объективно и честно:

— Если это интересует присутствующих, то на Островах Зеленого Мыса я убедился в том, что эпидемия могла быть вызвана только сознательно предпринятым заражением.

— Это очень важное обстоятельство! — воскликнула Марта.

— Конечно, — согласился Поль. — Но я бы хотел сохранить объективность: на сегодняшний день я не в состоянии сделать из увиденного полноценные выводы. Вся эта история на Островах, по моему мнению, парадоксальна. С одной стороны ясно что холера каким-то боком входит в планы людей, затеявших все это дело. С другой стороны, результаты ничтожны — смерть старика, который и так стоял одной ногой в могиле. Если кто-то и вынашивал мысль использовать холеру в террористических целях, этот опыт в полевых условиях вряд ли подвигнет их на дальнейшие действия. Трудно поверить, что всего через шесть месяцев после подобной неудачи некая группа, чтобы раздобыть вибрион, доберется аж до Польши.

Все в недоумении молчали.

— Кроме того, — сказала Керри, — тут нет ни одной зацепки, позволяющей связать эпидемию с «новыми хищниками».

— Это так, — кивнул Поль. — Я ничего не узнал про тех, кто стоит за всем этим. Правда, и времени на это не было, пришлось уезжать… в спешке.

— Если позволите подвести итоги, — вступил в разговор Александер, выпрямляясь в кресле, — то скажу, что мы рассмотрели проблему с разных сторон и можем признать, что холерный след никуда не ведет. Что же до этой группы хищников-подмастерьев, то все их страшилки, видимо, напугали буржуа из «Одной планеты», а эти буржуа, как водится, вытурили всех несогласных вон. Вывод: прекратим рассуждать и пойдем обедать.

— Нет, — возразила Керри. — Мы ни в коем случае не должны прекращать расследование. Не важно, что там с холерой, мы разрабатываем весьма опасную группировку. Сегодня мы в состоянии утверждать только то, что они вышли из «Одной планеты», но даже не представляем, что с ними стало потом. Ничто не говорит о том, что они не предпримут каких-то действий. Расследование должно быть продолжено.

Поль понял, что Керри своего добилась. Значение холеры было поставлено под сомнение, а значит, под сомнением оказалась и позиция Поля, отстаивавшего важность этого направления работы. С другой стороны, продолжая расследование, Керри сохраняла ключевую позицию в управлении всей структурой бюро. Керри бросила на Поля хитрый взгляд.

— Как же мы можем продолжить, — спросила Тара, — если интересующая нас группа исчезла, в «Одну планету» проникнуть невозможно, а все документы уже изучены?

— Да, группа исчезла, но нам знакома личность одного из ее членов. Из руководства, кстати. Можно попытаться разузнать, где он сейчас. Марта?

— Информации не так много. Да, во всех текстах «новых хищников» фигурирует только одно имя. Оно же встречается в отповедях руководства «Одной планеты». Речь идет о некоем Теде Хэрроу, который, судя по всему, стоит во главе этой группы.

— Он существует на самом деле?

— Да, но след его потерялся два года назад.

— Что у нас на него?

— Родился в Коннектикуте в 1969 году. Уклонившись от военной службы, скорее всего, сбежал в Канаду. По возвращении несколько раз осужден за драки. Четыре года назад напал на водителя, валившего лес в Висконсине. В то время заявлял, что принадлежит к «Одной планете», но движение его не прикрыло. Насилие было слишком очевидным, и руководство, по-видимому, не захотело связываться. Это случилось в самый разгар полемики с отколовшимися радикалами.

— Известно, где он живет?

— У нас есть три адреса, но ни по одному он не проживает. Не женат, детей нет, друзей нет, счета в банке и работы тоже нет.

Все задумчиво молчали.

— Первым делом надо постараться разыскать Хэрроу, — сказала Керри. — Он единственный, чью личность удалось установить. Пока что мы только сидели на телефоне, а надо взять след всерьез. Удивлюсь, если этот парень долго продержится против нашего хитроумного доктора Поля.

Вот так работенка! Глядя на обращенные к нему со всех сторон улыбки, Поль почесал голову. Два-ноль, подумал он. Керри весьма элегантно выдворила его восвояси. Теперь Поль ждал, какой козырь она приберегла для себя.

— А ты? — спросил он.

— Мне кажется, что есть немало такого, что знают только в «Одной планете». Кто еще входил в группу «новых хищников»? Почему и куда она исчезла? А главное, есть ли у них возможность и средства действовать независимо от движения? Чтобы ответить на эти вопросы, надо внедриться в самое сердце «Одной планеты»…

Поль уже знал продолжение и не удивился, услышав, что Керри удалось записаться в штаб-квартиру «Одной планеты» добровольной стажеркой. Он наблюдал за реакцией присутствующих на новый подвиг его Дамы: одобрением ошеломленного Александера, искренней радостью Тары и безмолвным восхищением Тайсена. Поль сказал себе, что у него есть все причины снова ее ненавидеть. А значит, столь же сильно любить.

Глава 8

Колорадо. Соединенные Штаты

Жюльетта провела за рулем уже четыре часа. Из Денвера она выехала в западном направлении и поначалу катила через убогие пригороды. Вдруг все следы человеческой жизни исчезли, и Жюльетта попала в царство удивительной в своей первозданной мощи природы. Прочерченную почти по прямой до самого Булдера дорогу обступили красные скалы, а вдали маячили настоящие покрытые снегом горы. Чистейшего белого цвета облачка казались пришпиленными к плоскому небу.

С той самой минуты, как она въехала в США, Жюльетте чудилось, что за ней наблюдает какая-то невидимая сила. Жюльетта словно участвовала в таинственной игре, где кто-то подкидывает ей подсказки, ведущие к неизвестной, но неизбежной цели. У выхода из аэропорта Майами к ней подошел шофер такси, сказавший, что он «от Джонатана», и подбросивший ее до стоявшей поодаль машины. В отеле недалеко от аэропорта на ее имя был заказан номер. Из окна она видела топливный склад и плоскую крышу супермаркета. Огромный пустынный паркинг освещали оранжевые лампы. На следующее утро у администратора ее ждало сообщение. Жюльетте предлагалось получить у стойки «Америкэн Эйрлайнз» оплаченный билет на Денверский рейс и подтверждение аренды автомобиля в агентстве «Херц». Забирая новехонький внедорожник, Жюльетта обнаружила на водительском сиденье конверт. В нем лежала дорожная карта с обозначенным желтым фломастером маршрутом.

У Грин-Ривер она обогнула город с юга и покатила по все более узким дорогам, отмеченным на плане. Едва перевалило за полдень, и Жюльетта опустила стекла. Мысли все так же теснились в ее голове, но чувство тревоги отступило, сменившись приятным возбуждением. События ее жизни наползали одно на другое, словно стремительно прокручивающиеся картинки. Сразу после отъезда из Франции Жюльетте стало казаться, что земля разверзлась у нее под ногами и она, ощущая восхитительную невесомость, летит в темноту бездны. Теплый ветер дул ей в лицо, а она, прищурившись, пела во весь голос. Дорога поднималась вверх, сначала прямая, а потом петляющая среди каменистых холмов, заросших колючим кустарником и молочаем. У боковых съездов иногда мелькали таблички с названиями ранчо. Наконец, асфальт кончился, и под колесами оказалась разбитая каменистая дорога.

Судя по карте, Жюльетте предстояло проехать еще пару миль. Машина поднимала за собой тучи пыли. Вскоре Жюльетта оказалась на песчаной площадке, по краям которой росли четыре огромных вяза. От нее отходили тропинки, показавшиеся ей слишком узкими для машины. Жюльетта заглушила мотор и вышла. Здесь было по-настоящему жарко. Она сняла свитер и бросила его на заднее сиденье. Оглядевшись, девушка заметила, что у одной из тропинок висит указатель «Скала Джонатана». Жюльетта выбрала ее и пошла вперед. С самого начала Джонатан упоминался во многих сообщениях. Сначала Жюльетта решила, что это своего рода условный знак, но в конце концов спросила себя, не выйдет ли так, что именно Джонатан будет ждать ее в конце пути.

Конечно, приятно повстречать знакомого человека в этой глуши, и все же ее манило именно неизведанное. Если бы все кончилось встречей с Джонатаном, она почувствовала бы себя ограбленной и обманутой так жестоко, что никогда бы ему этого не простила.

Примерно через час она дошла до вершины холма. Довольно далеко впереди виднелся его пологий склон. Дорога шла по огромным ступеням, словно вырезанным в горе. Она змеилась от края к краю этой гигантской лестницы. Внизу, невидимый за крутым склоном, несся выточивший ее горный поток. От жаркого и сухого воздуха захотелось пить. Жюльетта пожалела, что не взяла с собой бутылку воды. Вдруг, спустившись немного по склону, она обнаружила на одном из нависавших над каньоном уступов плоский камень, похожий на стол. На нем стояла красная металлическая фляга. Жюльетта открыла ее и выплеснула часть содержимого: это была вода. Жюльетта сделала большой глоток прямо из горлышка.

Голова ее была все еще запрокинута, когда она почувствовала на своей шее чью-то руку. Фляга упала на землю. В затылок Жюльетте уперлось дуло револьвера.

Она не двигалась. Бульканье вытекавшей из фляги воды казалось в царившей вокруг тишине оглушительно громким. Странно, но Жюльетта не чувствовала страха. Ее пульс, зачастивший в самый первый момент, вернулся к обычному ритму. Всю дорогу она размышляла о том, что ее ждет. Ей казалось нелепым, чтобы кто-то заставил ее проделать весь этот путь лишь для того, чтобы убить. Сделать это в Южной Африке было гораздо проще.

То, как была обставлена встреча, ее тоже не удивило. Одинокое детство многому научило ее. Жюльетта знала, что слабость и страх чаще всего владеют насильником, а не жертвой. Вот и сейчас, сказала она себе, этот тип с оружием чувствует себя более уязвимым. Жюльетта решила заговорить первой:

— У меня нет оружия. Я одна. За мной никто не следил.

В тишине она слышала дыхание мужчины, державшего ее за горло.

— Я могу тебя убить, — сказал он.

Хриплый голос звучал гулко, хотя мужчина намеренно говорил тихо. Такой баритон, дай ему волю, будет отлично слышен в огромном театре или в лесу.

— Буду об этом помнить, — сказала Жюльетта. — Вы можете убрать оружие.

Она почувствовала, что дуло сильнее упирается ей в затылок, так, словно перед тем, как отпустить ее, человек пытается оставить на ней отметину, знак покорности и власти. Это было волнующе, даже приятно.

Вдруг хватка мужчины ослабла. Жюльетта не обернулась. Уперев дуло ей в спину, человек стал методично обыскивать девушку. Его большая и грубая рука, которую отделяла от кожи лишь тонкая ткань майки и полотняных брюк, ощупала ее сверху донизу. Мужчина вынул ее бумажник. Добираясь до лежавших в правом кармане ключей от машины, он дотронулся до ее паха. Жюльетта не сдержалась и рассмеялась.

Человек приказал ей заложить руки за голову и идти вперед. Он подтолкнул ее к тропинке, змеившейся между двух скал. Вскоре они оказались в узкой каменистой ложбине, снизу незаметной. По бокам ее росли сосны, чьи размытые водой корни торчали из земли, как лапы огромных высушенных пауков. Постепенно ложбина превратилась в ущелье с отвесными стенами. На одной из них Жюльетта заметила веревочную лестницу. Мужчина приказал Жюльетте лезть первой, а потом стал взбираться за ней. Наверху лестница была пропущена через отверстие в скале, через которое они попали на выступ, выровненный частично самой природой, а частично человеком при помощи стенок из сухих камней. В глубине виднелся грот с оштукатуренными стенами и квадратными окнами, приспособленный под примитивное жилище. Выступ был достаточно приподнят, чтобы сюда проникали теплые лучи послеполуденного солнца. Жюльетта обернулась и увидела, что мужчина втягивает наверх лестницу и закрывает лаз, через который они попали сюда. Револьвер он заткнул пояс.

Мужчина сделал ей знак присесть за плохо обструганный дощатый стол, занимавший добрую половину выступа, и сам сел напротив.

Это был широкоплечий парень высокого роста с огромными руками и длинной костлявой шеей. Его выдубленная смуглая кожа, узловатые пальцы и худоба отлично гармонировали с сухими деревьями и кривыми кустами, едва выживающими на здешней суровой земле, и все же полными влаги и соков, непобедимыми и растущими из всех щелей. Точно так же и в сидящем напротив человеке ощущалась ловкость, мощь и непобедимая сила сопротивления. Поразительное сходство природы и человека нарушал только его странный взгляд. У мужчины были немного выцветшие глаза, холодного голубого цвета морского горизонта и северной зари. Черные, зачесанные назад волосы оставляли открытым высокий лоб. Небольшой нос и тонкие губы мужчины не привлекали внимания, целиком прикованное к его глазам. Жюльетта не смогла бы сказать, что она в них увидела. В его взгляде не читалось ни грусти, ни угрозы. Казалось, он был просто-напросто устремлен не на нее, а куда-то внутрь, словно окно, распахнутое в иной мир, сквозь которое можно созерцать мечту, абсолют, небеса, полные умозрительных созданий, безумие. Не было нужды наставлять на нее револьвер. Этого взгляда вполне хватало.

— Вот ты и здесь, — сказал мужчина.

Жюльетта не казалась ни удивленной, ни испуганной, и это успокоило ее собеседника.

— Меня зовут Тэд Хэрроу.

— А меня Жюльетта.

— Я знаю.

Именно в это мгновение Жюльетта отчетливо поняла, что от этого человека исходят все распоряжения, от которых зависит ее жизнь. Это он задумал операцию во Вроцлаве, отдал приказ Джонатану и направлял действия ее тюремщиков в Южной Африке. Отчего она была так в этом уверена? Жюльетта не дала бы ответа на этот вопрос. Быть может ей просто не верилось, что такой человек подчиняется чьим-то приказам. Из всех ее собеседников он первый походил на настоящего «хозяина».

— Благодарю вас за то, что вы согласились, — сказала Жюльетта.

— Согласился на что?

— На то, чтобы я осталась с вами в игре.

— Ты меня благодаришь… — задумчиво произнес человек.

Хэрроу говорил, не отводя взгляда. В лице его не дрогнул ни один мускул, и только прищур глаз выдавал его чувства. Он словно опускал занавес, скрывая от собеседника свой внутренний мир, а потом поднимал его, давая взглянуть в голубизну пустынного горизонта. Жюльетта совершила ошибку, нарушив молчание.

— Я знаю, что не оставила вам выбора, — ляпнула она. — Не взыщите.

Из глаз, которые пришлось открыть не вовремя, метнулись молнии.

— Ты и вправду полагаешь, что не оставила нам выбора?

Жюльетта поняла, что сморозила глупость. Она слишком рано ослабила хватку. С таким человеком нельзя фамильярничать.

— Твой мелкий шантаж просто смешон. Мы прекрасно могли обойтись без тебя. Ты свое дело сделала.

Жюльетта отметила, что он первым из всех, казалось, вовсе не волновался из-за судьбы колбы с красной крышкой, украденной во Вроцлаве. Это лишний раз подтверждало, что он единственный, кто контролирует ситуацию и владеет информацией, к которой не имели доступа ни Джонатан, ни те двое из Южной Африки.

— Тогда почему вы меня не убрали?

Тед прикрыл на мгновение глаза, потом снова открыл их и встал. Он подошел к стене дома и взял с покосившейся полки глиняный кувшин и пару стаканов.

— Потому что ты еще можешь нам пригодиться, — сказал он, наливая обоим воды.

— Именно этого я и хочу, — воскликнула Жюльетта и снова пожалела о том, что не прикусила язык.

В сидевшем против нее человеке чувствовалась странная смесь силы и сдержанности. За ним хотелось идти без оглядки, но приходилось признать, что любое проявление эмоций провоцирует его гнев и ненависть. И все же Жюльетта ничего не могла с собой поделать. Переполнявшее ее возбуждение против ее воли выплескивалось наружу.

— Я хотела бы бороться вместе с вами, — сказала она, пытаясь сохранять спокойствие. — Я хочу послужить делу.

— Какому делу? — отрезал Хэрроу, грохнув стаканом об стол.

Несколько капель воды выплеснулось наружу, и они оба уставились на них как на знак безудержной ярости, прорвавшей плотину невозмутимости.

— Ты думаешь, — сказал Тед глухо, — что наша миссия сводится к освобождению собачек и кошечек?

— Не сомневаюсь, что дело куда серьезнее, — ответила задетая вопросом Жюльетта.

Тед встал, прошелся по площадке и снова уселся за стол. На губах его впервые заиграла улыбка, впрочем, вполне безразличная, на манер некрасивой вещи, чья ценность определяется лишь ее редкостью.

— Ты узнаешь, — сказал он. — У тебя еще есть немного времени, чтобы узнать.

Жюльетта не стала обращать внимания на плохо скрытую угрозу, прозвучавшую в этих словах. Главным было другое: она преодолела все препятствия и, в отличие от Джонатана с его нелепым подчинением своим «заказчикам», покинула затхлый мир исполнителей, чтобы приблизиться к тем, кто владеет ситуацией и принимает решения.

— Поживешь здесь, — сказал Тед с расстановкой, словно полководец, уточняющий план баталии. — Когда меня не будет с тобой останется Рауль.

Он кивнул в сторону человека, незаметно примостившегося в углу площадки. Любопытно, спросила себя Жюльетта, он так и сидел тут все время или незаметно проскользнул только что. Это был индеец с приплюснутым носом и черными волосами, стянутыми банданой. На нем красовалась рубашка с длинными рукавами и вышитыми коровами. Жюльетту поразило его сходство с Тедом. Если не обращать внимания на глаза — у индейца они оказались карими, — у них были одинаково темные волосы и цвет кожи. Любопытно, кем были предки Теда?

Услышав свое имя, индеец бесшумно скользнул к двери дома и исчез в сумраке.

— У тебя есть вещи в машине? — спросил Хэрроу.

— Сумка.

— Рауль принесет ее, когда отгонит машину.

Тед встал и сделал ей знак следовать за ним в дом. Чтобы не стукнуться о косяк, ему пришлось нагнуть голову.

Первая комната поразила Жюльетту своими размерами, о которых трудно было догадаться, глядя снаружи. Потолком ей служил свод грота, а пол был вымощен грубым камнем, кое-где выровненным и отполированным ногами. Стоявшая здесь топорная деревянная мебель выглядела довольно странно на фоне расставленной там и сям разнообразной электроники. Здесь имелись плазменный телевизор, два или три портативных компьютера последних моделей, принтеры и сканер, чьи серебристые поверхности выделялись на фоне шерстяных индейских циновок и дощатых лежанок, покрытых хлопчатобумажной тканью. Никто, конечно, и в мыслях не имел осуществлять тут какие-то дизайнерские задумки, но результат получился достойным статьи в глянцевом журнале.

— Здесь ты и работаешь? — спросила Жюльетта, решившаяся перейти на «ты».

— Я не работаю, — машинально ответил Тед. — Я здесь живу. Здесь тоже.

Грот оказался глубоким, и за большой комнатой обнаружился лабиринт коридоров, комнат и ванных.

— Да это просто мечта миллиардера, решившего пожить дикарем! — воскликнула Жюльетта.

Ледяной взгляд Хэрроу отбил у нее охоту продолжать в том же тоне.

Он показал отведенную ей комнату. Она располагалась в самой отдаленной части грота, так что Жюльетта не вполне понимала, как сюда попадает воздух. Два отверстия в потолке, видимо, выходили в расщелины скалы. Жюльетта почувствовала сквозняк, от которого несло запахом погреба.

— Сегодня мне надо в город, — сказал Тед. — Ты подождешь меня здесь.

— В этом гроте!

Жюльетта еще не забыла о своем заточении в Южной Африке.

— Я приеду завтра, и мы начнем.

Возвращаясь на площадку, Жюльетта заметила еще двух индейцев, застывших на своих местах, словно охотники в засаде.

Странно, что, попав в эту глушь, Жюльетта стала чувствовать себя спокойней. Она понимала, что это таинственное место — лишь промежуточный этап ее пути, но не могла отделаться от мысли, что попала наконец в тихую гавань. Жюльетта перестала нервничать, а мысли ее больше не неслись галопом. Ей самой вдруг захотелось вернуться в комнату и закрыть за собой дверь. Жюльетта вытянулась на кровати, уставилась в каменный потолок и заснула.

Глава 9

Сиэтл. Штат Вашингтон

Штаб-квартира «Одной планеты» размещалась в бывшем здании школы в северной части Сиэтла. Чтобы добраться до нее пешком, надо было пройти под огромным железным мостом, по которому машины и поезда попадали в город с другой стороны бухты. Вся конструкция ревела и содрогалась от проезжающих составов и грохота плохо пригнанных железных листов под колесами автомобилей. Несколько на редкость храбрых или просто глухих бездомных приноровились жить у этих врат ада. За мостом начинался безликий квартал, когда-то вотчина оптовиков и мелких фабрикантов, давно переселившихся в пригороды. Их место заняло множество учреждений, соблазнившихся низкой арендной платой и не помышлявших о перестройке старых зданий. Так, в помещении мясной фабрики разместилось местное радио, приспособив ледяные помещения под студии. В доме, некогда принадлежавшем страховой компании, обосновался восточный клуб, предлагавший уроки танца живота, — он завесил бывшую приемную коврами и тканями. «Одна планета» заняла под свой главный офис трехэтажное кирпичное здание школы, окруженное высоким решетчатым забором, возведенным с целью удержать учеников во дворе во время перемен. Сегодня решетки придавали зданию вид закрытой территории. Над главным входом укрепили камеру слежения. Посетителю приходилось сначала подробно объясниться со служащими через переговорное устройство, а потом довольно долго ждать щелчка, означавшего, что дверь открыта.

Холл оказался полон афиш и стоек, заполненных публикациями «Одной планеты». Вне всякого сомнения, это место оставалось единственным, открытым для публики. За стойкой суетился молодой веснушчатый клерк. Никто не входил и не выходил из дверей, ведущих внутрь здания. Ясное дело, решила Керри, для служащих у них отдельный вход.

Некоторое время она рассматривала афиши и листала брошюры. Теперь, более чем когда-либо, движение делало упор на прямые действия и стремилось представить себя активным и боевитым. Последний номер журнала «Зеленая битва» пестрел фотографиями бородатых активистов, схватившихся с продажными лесорубами. Вся эта воинственная риторика казалась странной — со времени выхода из организации радикалов вроде «новых хищников» она настойчиво позиционировала себя как умеренная.

Керри получила место с помощью Дина, бывшего сотрудника ФБР, который работал в отделе Барни. Он сохранил личные отношения с одним из своих прежних осведомителей. Этот человек стал ныне активистом «Одной планеты», и Дин не был уверен, что он по-прежнему не сотрудничает с полицией. Керри упросила Дина оказать ей личную услугу, напирая на то, что это не противоречит указаниям Арчи вести дело скрытно.

Керри все еще изучала брошюры, когда приятель Дина отвлек ее от этого занятия и, воспользовавшись электронной карточкой, провел внутрь здания. Это был парень лет тридцати страдавший болезненной полнотой, уродовавшей не только его лицо, но даже запястья.

— Меня зовут Роджер, — сказал он. — Дин рассказал мне, что с вами случилось. Это ужасно. Я очень рад, что могу вам помочь.

Керри бросила взгляд на Роджера и сопоставила его слова с собственным впечатлением. Пусть он и был полицейским осведомителем, — а может, им и остался, — этот парень казался ей искренним. Дин попросил его помочь знакомой, чей муж и двое детей недавно разбились в самолете над Атлантикой. Узнав об этом, Керри, обычно не страдавшая от предрассудков, пришла в ярость. Какая низкопробная ложь! К тому же способная накликать несчастье! И все же приходилось признать, что Дин избрал верный подход. Роджер нисколько не сомневался в ее истории. Как бы то ни было, выбора нет: игру придется довести до конца.

Керри нарочно явилась на работу непричесанная, с немытыми патлами. Она воспользовалась макияжем, чтобы подчеркнуть нездоровый цвет лица и круги под глазами. Как человек, заигрывающий с депрессией, Керри напялила какие-то неглаженые обноски. Соболезнования Роджера она приняла с натянутой улыбкой, вяло поблагодарив его.

Роджер рассказал о ее обязанностях. Все проще некуда: Керри должна отсылать заказчикам пропагандистские материалы организации. Для желавших ознакомиться с ней в общих чертах существовал стандартный набор брошюр и анкет. Случалось, кто-нибудь заказывал, к примеру, старый номер корпоративной газеты или публикации на определенные темы. Их каталог висел на стене, приклеенный скотчем. Крестиками отмечались распроданные экземпляры. Самым ходовым товаром оказались брошюры вроде «Техники зеленого саботажа» и «Самообороны зеленого бойца». Керри уже отметила, как часто в публикациях термин «боец» заменял привычное «активист». Книги и брошюры лежали на железных полках, около которых стояла стремянка. Склад располагался в бывшем физкультурном зале. На стене еще красовалась баскетбольная корзина, а на полу — белая разметка.

Когда Роджер кончил свои объяснения, Керри кивнула и спросила едва слышным голосом:

— Я буду тут одна?

— Да, но вот увидишь, работы не так уж и много. Правда, на этой неделе чуть больше обычного… Но потом, когда ты наверстаешь…

Керри опустила голову.

— Я не это имела в виду.

Казалось, что Керри душили рыдания.

— А что же?

— Одиночество. Я больше не могу, мне надо видеть людей. Я надеялась, что здесь…

Судя по всему, Роджер был славным парнем. Керри на минуту даже устыдилась. С другой стороны, чем больше она задурит ему голову, тем меньше ему придется расхлебывать то, что она собиралась сделать.

— Ты же не обязана оставаться на складе весь день! — воскликнул он. — У нас есть перерывы на кофе и на обед. Кафетерий довольно милый. В полдень я тебе покажу. А потом, ты же можешь всегда заглянуть ко мне. Я на первом этаже в самом конце коридора. Здесь случаются непростые заказы. Ты всегда можешь зайти посоветоваться.

Керри была довольна. Прекрасный предлог для того, чтобы обследовать здание. Керри взглянула на Роджера и попыталась улыбнуться поласковей. Парень был искренне счастлив. Уж не начинает ли он влюбляться? Это было бы совсем ни к чему. Керри вовсе не хотелось, чтобы он излишне опекал ее. Как она и опасалась, Роджер провел с ней почти все утро, стараясь помочь с рассылкой, хотя Керри и так поняла, что от нее требуется. Часов в одиннадцать, видя, что он не собирается уходить, Керри сказала:

— Послушай, Роджер, ты должен меня понять. Иногда я сама не знаю, что со мной. Я сказала тебе, что боюсь одиночества, но бывает, что оно мне просто необходимо. Я бы хотела…

Роджер простодушно взглянул на Керри.

— …хотела ненадолго остаться одна. Мне надо привыкнуть. Не обижаешься?

Оставшись одна, Керри бросила взгляд на часы. У нее был в запасе еще час. Она принялась быстро распределять материал по конвертам, одновременно перебирая в памяти все детали плана, разработанного при помощи Тары и других сотрудников. Он стал итогом огромной работы, проделанной в рекордные сроки. Бюро в Провиденсе лишний раз доказало свою эффективность.

План действий не предусматривал ничего сложного. В разведке такое бы не прошло, там сразу бы что-нибудь заподозрили, но в организациях наподобие «Одной планеты» мог сработать фактор внезапности. В любом случае отпущенные им сроки не оставляли другого выбора.

Керри зевнула. Она легла в три часа ночи, при помощи мобильного и камеры проведя из своего номера в гостинице последний инструктаж команды в Провиденсе. Теперь, как и много раз раньше, оставалось полагаться на Бога.

В полдень Керри вышла со склада и поднялась наверх. Кипа брошюр в руках придавала ей деловой вид. Коридоры были почти пусты. Попадавшиеся на пути люди машинально приветствовали Керри легким кивком головы. Здесь явно не все были знакомы друг с другом, так что на нее никто не обращал внимания. На этом этапе операции ей вовсе не требовалось разгуливать в одиночку по всему зданию, но Керри не терпелось понять, возможно ли это в принципе.

Она убедилась в том, что, миновав двери в холле нижнего этажа, можно легко попасть куда угодно. Керри обошла все три этажа, и ее ни разу не остановили. На дверях офисов не висело никаких табличек, но об их назначении любой легко бы догадался. В отделе внешних связей громоздились кипы газет, у ответственных за проекты к стенам были приколоты карты — несмотря на свое название, «Одна планета» для удобства отслеживания угроз окружающей среде делила мир на географические зоны, в бухгалтерии лежали стопки счетов. На первый взгляд все было прекрасно организовано, даже служащие казались сосредоточенными и опытными профессионалами, вовсе не похожими на скандирующих лозунги бородатых бродяг, не сходивших со страниц внутренних публикаций. Можно подумать, что находишься в обычной конторе. Единственное, что отличало «Одну планету» от сотен коммерческих организаций, — отсутствие сколько-нибудь пристойного директорского этажа. Здешнее руководство явно не хотело выделяться. Толстые ковры, стенные панели из тика, картины в тщательно подобранных рамах — все эти традиционные знаки руководящего положения удостоились изгнания из мира прямого действия. Единственным намеком на то, что на третьем этаже размещались кабинеты руководства, оставался царивший здесь беспорядок и несколько иной облик встречавшихся Керри людей. Через одну из открытых дверей она увидела парня в ковбойском жилете и мексиканских сапогах, говорившего по телефону, положив ноги на стол. Во многих других кабинетах сидели люди, казавшиеся старше и напористей большинства простых служащих. Плоды беби-бума, когда-то основавшие организацию, они все еще держали бразды правления в своих руках. Теперь они уже поседели, но всем своим видом демонстрировали принадлежность к этому агрессивному поколению.

Керри завершила осмотр здания и спустилась вниз по широкой бетонной лестнице, по которой некогда целый класс мог бы рвануть на перемену. На первом этаже она вдруг столкнулась с Роджером, который не смог скрыть своего удивления. Керри постаралась рассеять возможные подозрения, буквально бросившись ему на шею.

— Наконец-то я тебя нашла! — простонала она. — Никак не отыщу кафетерий. Здесь ни души в коридорах!

— Он не в этом здании. Надо выйти наружу и пройти через двор.

— Откуда мне знать!

Она сказала это голосом безутешной вдовы, и Роджер растрогался. Он взял ее за руку и отвел в кафетерий, который располагался в плохо проветриваемом одноэтажном здании с запотевшими окнами. Плитка, которой были отделаны стены и пол, усиливала голоса многочисленных посетителей, которые и так говорили громко, почти кричали. За одним из столов раздавался женский смех.

Роджер отошел поздороваться со знакомыми, и Керри воспользовалась этим, чтобы вычислить ту, кого она искала. Женщина сидела немного в стороне вместе с еще одной дамой и двумя мужчинами. Одежда и манеры выдавали их принадлежность к касте служащих, а не руководства.

Роджер предложил присесть за освободившийся столик. Керри устроилась так, чтобы оказаться прямо напротив все еще сидевшей за столиком метрах в пяти женщины. Керри стала пристально смотреть на нее. Брюнетка лет тридцати с сильно подкрашенными глазами и уже появившимися морщинами в углах рта. Керри так часто бросала на нее взгляд, что даже Роджер не мог этого не заметить.

— Кого это ты разглядываешь? У тебя что, есть тут знакомые? — спросил он.

— Странно, — ответила Керри. — Она похожа на мою школьную подружку.

Роджер обернулся.

— Может быть, я ошибаюсь, — прошептала Керри. — Это ведь было давно… Ее звали Джинджер…

— Так ты смотришь на Джинджер?

Керри уронила вилку.

— Что?

— Я сказал, что ту женщину тоже зовут Джинджер. Я говорю «тоже», но вдруг это она и есть…

Керри побледнела. Она так внимательно разглядывала женщину, что та не могла этого не заметить и тоже посмотрела на Керри.

— Не могу же я это так оставить, — сказала Керри, вставая.

Она подошла к женщине, пододвинула стул и села рядом с ней.

— Прости, я здесь новенькая, — сказала Керри. — Это, наверное, глупо, прости меня, но мне кажется, что мы с тобой вместе учились в начальной школе Марка Твена…

— Де-Муан!

— Ты ведь Джинджер, верно? — воскликнула Керри. — Не узнаешь меня?

Женщина одобрительно хмыкнула, но чувствовалось, что она колеблется и никак не может припомнить имя свалившейся ей на голову гостьи из прошлого. Реакция была вполне ожидаемой. Тара настаивала на осторожности в этот первый момент разговора. Сомнения женщины были понятны; главное — убедительно говорить об их общих воспоминаниях. Самое время вспомнить подробности.

— Меня зовут Керри. Я больше дружила с твоей сестрой, Линдси. Ведь по возрасту я как раз между вами. Ты же с семьдесят пятого?

— Да, июнь семьдесят пятого.

— Помню-помню, ты ровно на год меня старше. Тогда это казалось огромной разницей. Я была малышней. Ты на меня даже не смотрела.

Обе они засмеялись.

— Так у тебя всего восемь месяцев разницы с Линдси?

— Ну да. Кстати, как она там? Я уже лет десять о ней ничего не знаю.

— Вышла замуж за канадца. Трое детей. Они живут у Чикутими, далеко на севере.

— Надо взять у тебя ее адрес. Я ей напишу. А твои родители все еще в Канзасе?

— Нет, они купили квартирку в Форт-Лодердейл и проводят там три четверти года. Летом приезжают сюда.

Присоединившийся к ним Роджер объяснял спутникам Джинджер, в чем дело.

— Так и сказала: «Она похожа на Джинджер», а я, как дурак, отвечаю: «Эту тоже зовут Джинджер».

Его слова должны были подкрепить версию совершенно случайной встречи.

Роджер пошел за кофе для всей компании. Когда он вернулся, подружки успели припомнить школу, где Керри жила три года, бассейн, куда их водили по воскресеньям, крохотный старый город, магазинчик у школы, где продавали сладости… Сыграть на воспоминаниях детства проще всего, уверяла Тара. Избыток деталей всегда подозрителен. Достаточно вспомнить общую атмосферу, две-три бессмысленные подробности, которые собеседник чаще всего забыл… Картина выходит — не подкопаешься.

Потом они заговорили о жизни после их якобы случившегося расставания. Тут уже не могло быть общих воспоминаний, и Керри почувствовала себя свободнее. Надо было только остерегаться деталей, которые слишком легко проверить, или уж подчищать все до мелочей. Все как в обычном прикрытии.

— А сейчас что ты делаешь? — спросила Джинджер.

— Это долгая история, — ответила Керри, снова принимая удрученный вид, к которому уже привык Роджер. — У тебя ведь работа?

— Да, я должна вернуться в офис. Вот что, пойдем-ка со мной, там и поговорим. Ты ведь тоже работаешь в «Одной планете»?

— С сегодняшнего утра…

— Ну вот, обо всем и расскажешь.

Они вышли под ручку, как две закадычные подружки. Роджер нежно смотрел им вслед, счастливый тем, что приложил руку к началу выздоровления Керри.

По дороге на третий этаж Керри успела затронуть почти все темы: свое горе, жизнь до случившейся трагедии. Джинджер рассказала о своем муже и дочери, которой исполнилось десять лет. Разговор о работе Джинджер поддерживала неохотно и глубоко вздыхала.

— Представь себе, я в этом сумасшедшем доме уже пятнадцать лет.

— Работы много?

— Мне она опротивела, но тут есть свои плюсы.

— Чем же ты занимаешься?

«Задавай только те вопросы, из которых понятно, что ты ничего не знаешь», — говорила Тара.

— Трудно объяснить. Скажем так, я просто шарнир.

— Между чем и чем?

— Между руководством и служащими.

— Руководством?

— Да, шефами, но они не любят, когда их так называют. Большинство стояло у истоков движения. Сборище гениев, но один безумней другого. Сегодня они просто буржуи. Самим на все наплевать, но хотят, чтобы другие вкалывали. Вот я и кручусь между теми и этими.

— Да, поди разберись. Не понимаю, как тут у вас все устроено. Здесь есть президент, самый главный, тот, кто принимает решения?

— У нас были драки не на жизнь, а на смерть, как и во всех подобных движениях. Где-то около пары лет назад все успокоилось. Одержимые ушли восвояси. Трое наших, из тех, кто поспокойнее, взяли все в свои руки.

Джинджер даже слишком быстро подобралась к сути дела. Керри решила не развивать тему дальше и держаться прежнего курса.

— Мне надо вернуться к работе, — сказала она.

— А что ты делаешь?

Керри объяснила.

— Понятно. Ты замещаешь одного инвалида, который занимался рассылкой. Бедняга, похоже, ему стало совсем плохо. Тебе нравится?

— Это немного… Ну, скажем… примитивно.

— А чему ты училась?

Керри пожала плечами:

— Я архивист.

— Не может быть! Это что, специальность такая?

— И даже довольно сложная. Я шесть лет училась в колледже и защитила магистерскую диссертацию.

— О разборке архивов?

— Архивы — это не только пыльные полки. Это коллективная память, самая суть общественных институтов, печать времени на всех нас.

— Скажи-ка, тебя это, похоже, увлекает! Отчего же ты не работаешь по специальности?

— До смерти мужа я этим и занималась. А потом словно что-то оборвалось. Меня выгнали.

«Никаких подробностей о недавнем прошлом», — предупреждала Тара. Такое прикрытие всегда ненадежно. Профи называли его «одноразовым», годным в лучшем случае на несколько часов или дней. Любая проверка быстро вскроет обман. К счастью, операцию планировалось завершить в такие сжатые сроки, что вряд ли у кого-то найдется время всерьез заняться ее прошлым. Риск, конечно, есть всегда, но важно не допустить возможности слишком быстро проверить события недавнего прошлого.

Джинджер бросила взгляд на свой заваленный бумагами стол. Вдоль стен ее комнаты тянулись стеллажи, заставленные картонными папками. Некоторые из них лопались от документов. Другие, почти пустые, не выдерживали напора соседей. Она задумалась на секунду и сказала:

— Возможно, что ты пригодишься нам совсем в другом месте. Мне надо поговорить с тобой о наших собственных архивах.

— Кто за них отвечает?

— Никто, конечно. Работы всегда по уши.

Зазвонил телефон, и Джинджер увязла в долгом обсуждении заседания, которое следовало перенести. Положив трубку, она напрочь забыла об архивах.

— Слушай, я больше не могу с тобой болтать, — сказала она. — У меня дел по горло. Иди работай, увидимся завтра в обед. Постараюсь как-нибудь на днях организовать ужин дома.

Керри заколебалась, взвешивая за и против. Несмотря на риск, следовало действовать без промедления.

— Ты это серьезно говорила?

— О чем?

— Архивы. Ты знаешь, мне правда приятно работать с тобой. Это намного лучше, чем торчать на складе. Недели за две я бы все привела в порядок.

Джинджер внимательно посмотрела на Керри. Обе молчали.

— В Де-Муане… — начала Джинджер, с сомнением глядя на Керри. — Позволь-ка…

Керри чувствовала, как по подмышкам течет пот, но, как всегда, отлично ориентировалась в критических ситуациях. Впервые после возвращения к своему ремеслу она ощутила это особое напряжение, которое не забывается. Керри подумала о Поле.

— Ну да… Ты ведь была подружкой Джерри Ноба?

Всего лишь за неделю команда Тары совершила чудо: вычислила Джинджер по документам «Одной планеты», удостоверилась, что она по-прежнему секретарь совета организации, установила ее анкету, нашла школу, где она училась, послала туда человека для сбора сведений. Короче, сделала все для разработки одноразового прикрытия… Они отлично разобрались с проблемой, а Керри вошла в роль за рекордный срок, но никто и никогда ничего не говорил ей о Джерри Нобе. Джинджер смотрела на нее с загадочным видом. Что ж, орел или решка.

— Да, — призналась Керри, поднимая лицо. — Я и вправду дружила с Джерри Нобом.

Джинджер вскочила со стула и вскрикнула. Она обошла стол и расцеловала Керри в обе щеки.

— Что ж ты сразу не сказала? Теперь я тебя узнала! Ты знаешь, это, конечно, глупо, но я все время чуть-чуть сомневалась. Конечно, мы когда-то играли вместе, но я не могла тебя вспомнить. И вот, пожалуйста!

Керри встала, и Джинджер довела ее до двери в коридор, ласково поглаживая по спине.

— Как смешно, все эти воспоминания, — сказала она. — Сейчас все встало на свои места. Завтра увидимся, и я тебе еще много чего расскажу…

Керри уже стояла в дверях, когда Джинджер остановила ее и тихонько сказала:

— Джерри Ноб. Знаешь, я тоже на следующий год…

Она приложила палец к губам и прыснула как девчонка.

Часть третья

Глава 1

Пустыня Колорадо. Соединенные Штаты

Хэрроу вернулся поздно вечером. Он выглядел очень усталым и почти сразу лег спать, успев только спросить Жюльетту, умеет ли она держаться в седле. Жюльетта сказала, что да, умеет. По правде говоря, ее опыт верховой езды сводился к нескольким урокам, взятым в возрасте двенадцати лет в военном манеже. Ее отец, всегда склонный к строгости в вопросах воспитания, по своей воле записал ее туда, рекомендовав инструктору не спускать ей ни малейшего промаха. Когда же мать обнаружила, что Жюльетта входит во вкус занятий, она повела дело так, что Жюльетта распрощалась с манежем. И все же она надеялась усидеть на лошади с широким и мягким американским седлом.

Рано утром лошади были готовы. Жюльетта понятия не имела о цели их путешествия и считала, что не должна задавать вопросов. Она полагала, что стала членом команды и теперь должна привыкать к дисциплине, главным условием которой было молчание и подчинение.

В сухой ложбине под домом стояли оседланные лошади, которых держал один из индейцев. Небольшие тюки за седлами и сумки говорили о том, что путь может занять несколько дней. За одним из изгибов седла Хэрроу виднелся резной приклад карабина.

Перво-наперво они поднялись по ущелью до хаотического нагромождения скал, сорвавшихся с одного из обрывов. Между камнями едва виднелась пыльная тропинка. Казалось, что лошади ее уже знают и уверенно двигаются вперед безо всякого принуждения со стороны всадников. Хэрроу ехал на жеребце с могучей шеей. Жюльетте досталась спокойная и добродушная кобыла. Когда солнце начало подниматься над горизонтом они добрались до края гребня. Жеребец шел широким шагом, так что Жюльетте приходилось время от времени переходить на рысь, чтобы не слишком отставать. Хэрроу, похоже, не возражал, что они едут на приличном расстоянии друг от друга что исключало всякую возможность разговора. Ничто не отвлекало их от расстилающегося вокруг пейзажа.

Чем выше поднималось солнце, тем ярче расцвечивались огнем дали. Все было не так, как обычно, когда прибывающий свет заставляет природу бледнеть. Здесь пурпур струился не с неба, а словно изливался из земли. Простиравшиеся до самого горизонта изъеденные водой и ветрами скалы постепенно наливались кармином и охрой.

Сначала солнце расчерчивало все окружающее по горизонтали. Сливаясь, сияние солнца и мрак земли проступали пластами на обрывах каньонов. Стремясь к зениту, солнце все четче выделяло вертикальные линии: трещины в скалах, тонкие складки на склонах, каменные столбы, вздымающиеся на равнине. Лошади были некованы, и стук их копыт по пыльной тропе задавал поездке своеобразный ритм.

Жюльетта вздрогнула от переполнявших ее чувств. Впервые после того, как ею овладело это странное сочетание тревоги и возбуждения, окружающий мир показался ей способным вместить охвативший ее душу восторг. В чем крылась завораживающая сила этого пейзажа? Хотя на первый взгляд вокруг расстилалась безводная и враждебная пустыня, нигде с такой очевидностью не ощущалась бесконечность мира. Горизонт казался Жюльетте лежащим гораздо дальше, чем обычно, и не только потому, что они ехали по холмам. Сама земля вмещала здесь больше. Извилистое ложе каньона уводило взгляд в запредельную даль. Необыкновенное разнообразие рельефа наводило на мысль о том, что сама земля распахнулась, чтобы вместить его. А еще, странное дело, небо казалось от этого не съежившимся, а совершенно бездонным. Гряды кучевых облаков рисовали в небесах те же изрезанные равнины и колеблемые скалы, что и на земле. Жюльетта никогда не видела ничего подобного.

Едущий впереди на некотором расстоянии Хэрроу придавал всему вокруг человеческое измерение и смысл. Человек казался разумным отражением неподвижной природы. Он рождал некое мерило ценности и, созерцая мир, делал явной его красоту.

Они добрались до края плато и теперь должны были углубиться в каньон, из которого струился жаркий дух пыли. Хэрроу сделал Жюльетте знак ехать первой. Он хотел держать ее на виду, чтобы прийти на помощь, если кобыла споткнется. Теперь Жюльетта видела перед собой мир, лишенный присутствия человека, и он показался ей совсем не таким, как раньше. Природа перестала выглядеть скроенной человеком по его собственной мерке — самодостаточный мир отводил ему лишь жалкое и ничтожное место. Подавленная всем этим великолепием, Жюльетта поняла, что природа живет своей собственной жизнью и ничем не обязана людям, способным лишь на разрушение.

Она вспомнила книгу, найденную в комнате накануне и прочитанную в ожидании Теда. Ее автор, некто Альдо Леопольд, в прошлом работал охранником национального парка, книга называлась «Альманах песчаного графства». О горах, реках и картинах природы автор писал как о живых существах, над которыми человек не должен иметь никакой власти. Джонатан говорил ей об этой книге во времена их студенческих споров. Он высокопарно рассуждал о рождении новых взаимоотношений людей с природой, в которой человек имеет свое — крохотное — место и не претендует на власть над миром.

Европейцу было нелегко усвоить образный строй этой книги. В странах Старого Света настоящей природы уже не найти. Здесь больше не осталось ни одного квадратного метра земли, который не был бы промерен, обработан и закреплен за кем-нибудь. В пейзажах Америки еще сохранилась первозданная и неукрощенная сила. Для природы этой страны человек остается чужаком, обязанным подчиниться ее законам. Именно это старался внушить читателю Альдо Леопольд, и Жюльетта соглашалась с ним.

Весь день Хэрроу хранил молчание. В полдень он протянул Жюльетте два сандвича и флягу воды, которые достал из своего вьюка. Они перекусили, не слезая с лошадей. Часов в пять остановились на ровной площадке у склона небольшого каньона, по которому ехали уже несколько часов. Здесь росли только чахлые кусты и акации. Хэрроу принес веток и разрубил какой-то сухой ствол. Потом он разжег огонь и устроил лагерь, разложив на земле циновки, которые были приторочены сзади к их седлам. Они поджарили кукурузу, а потом захваченные с собой сосиски и котлеты.

Хэрроу продолжал удивлять Жюльетту своей неразговорчивостью и дистанцией, которую он неизменно сохранял между собой и всеми остальными. И все же ей казалось, что он начал ей доверять. Она не знала, куда они направляются, но ничего не боялась.

— Ты родился в этих краях? — спросила она, грызя зерна кукурузы.

— Нет, я вырос севернее, в Скалистых горах.

В сумерках его голубые глаза уже не блестели так завораживающе. Он казался более простым и доступным.

— Похоже, ты хорошо знаешь эти места. Как ты находишь дорогу? Я бы уже сто раз заблудилась.

— Здесь есть знаки.

— Знаки! С самого отъезда я не заметила тут и следа человека.

Хэрроу пожал плечами и впервые улыбнулся:

— Ты здесь на индейской территории. Индейцы не уродуют землю. Их знаки не бросаются в глаза: сломанная веточка, подвешенное к дереву перо, три камня в форме треугольника.

— Как же ты научился их распознавать?

Тед повернулся к ней, и его черты на мгновение осветил огонь. Прямые волосы, нос с горбинкой, высокие скулы, отливающие медью, — ошибиться почти невозможно.

— Ты сам индеец, ведь так?

Хэрроу хмыкнул и неопределенно помотал головой. Жюльетта решила не настаивать. Тед откинулся назад, уперев руки в землю. Он смотрел в искрящееся звездами небо.

— С самого отъезда я не видела ни одного индейца, — решилась продолжить разговор Жюльетта.

— Они держались поблизости, но не показывались. На своей собственной земле они не считают себя хозяевами. Они ничего не меняют и ничего не губят. Земля терпит их, и они относятся к ней с уважением. Они бы никогда не решились объявить себя собственниками и нарезать ее на куски, как порцию мяса. Для них земля живая. Индейцы ощущают себя частью мира. У них быстро учишься чувствовать взаимосвязь всего со всем во вселенной.

Тед говорил об индейцах, но прежде всего о себе самом. Именно таким Жюльетта его и представляла. Сила, опирающаяся на другую силу, человек, напитанный ветром, землей и пространством.

— Но чем же они здесь живут?

— Индеец никогда не задаст себе такого вопроса, — быстро ответил Хэрроу. — Они считают, что природа способна обеспечить их с избытком. Только цивилизации белых всегда чего-то не хватает.

Несмотря на резкий тон своего собеседника, Жюльетта радовалась, что разговор все-таки завязался. Она решила не сдаваться.

— Изобилие! В этой пустыне? Если бы мы не захватили котлеты!..

— В природе можно найти все, что нужно. Даже здесь. Конечно, если людей не слишком много.

— Ну вот!

— Да, — сказал Хэрроу, помешивая угли. — Это главная тайна которой владеют все традиционные общества. Ритуальные битвы, жертвоприношения, запреты — все служило тому, чтобы не дать коллективу расти. Тогда и природа была в состоянии кормить людей досыта.

Говоря об этом, Тед становился на удивление красноречивым. Он произносил слова медленно, но чувствовалось, что он коснулся чего-то важного для себя.

— А в один прекрасный день люди перестали видеть богов повсюду и вознесли над миром одного-единственного Бога. Каждая личность, его образ и подобие, стала священной. Человек сделался дороже коллектива, и род людской начал приумножаться. Природы стало ему не хватать, равновесие было нарушено. Изобилие сменилось нищетой.

Зашипел крохотный пузырек газа в угольях. Хэрроу прислушался к дрожащему в воздухе звуку, словно хотел уловить какое-то послание. Огонек погас, и он продолжил:

— Человек стал насильничать над природой, чтобы она производила все больше и больше. Он покрыл землю изгородями и межами, стал вспарывать ее плугом, колоть мотыгами, вскрывать ей кишки бульдозерами и взрывчаткой. И все это лишь для того, чтобы позволить людям размножаться. И получать от природы все меньше.

Казалось, что этим глухим и торжественным голосом говорит сама земля, окутанная прозрачной ночью пустыни и населенная вышедшими из скал призраками.

В тишине нетронутой природы Жюльетта слышала что-то вроде отдаленного гула. В иных обстоятельствах она бы сказала, что это просто кровь стучит в голове, но сейчас она понимала, откуда он шел. От городов с их щупальцами из асфальта и нечистот; от невода автострад, в который попадала земля; от тяжелого шага человеческих легионов, миллиардами живых существ выплескивающихся на беззащитные равнины до самых подножий гор… Это был стон вырубаемых лесов, истребляемой живности, замусоренных рек, загаженного дымом неба и отравленных нефтью морей. Их образы сменяли друг друга в воспаленном мозгу Жюльетты. Они так живо отпечатались в ней, что она была готова кричать. Ни одна книга или статья, ни один пропагандистский лозунг не смогли бы с такой силой воплотить эту грозную явь, как это сделала царившая вокруг молчаливая и пустынная бесконечность.

И все же само существование этого не тронутого тлением потрясающего и девственного мира говорило о том, что бой не проигран. На земле осталось еще не так мало не попранной человеком природы, пустынь, гор, лесов, чтобы неудержимое движение к смерти не могло быть обращено вспять и в один прекрасный день дикий мир не взял бы у человека реванш.

Хэрроу, конечно, почувствовал, что Жюльетту надо оставить наедине с ее мыслями. Завернувшись в одеяло, он пожелал ей спокойной ночи и повернулся на бок. А она еще долго лежала на спине и грезила о грядущем сражении, в котором, как ей казалось, и ей должно найтись место.

Утром они отправились в путь на заре. Не раз тропинка становилась такой узкой, что им приходилось спрыгивать на землю и вести лошадей за собой под уздцы. Потом по шаткому деревянному мосту они перешли бурный поток и двинулись берегом вверх по течению. Вскоре вода разлилась по равнине, образуя старицы с травянистыми и галечными пляжами. Легкий ветер дул им прямо в лицо, скрывая звуки и запахи. Вдруг, шагах в пятидесяти перед собой, они увидели антилоп, которые, не замечая людей, пили воду. Хэрроу знаком приказал Жюльетте остановиться. Среди ветвей они прекрасно различали головы животных, их подрагивающие носы и поворачивающиеся словно радары уши. Жюльетта увидела, как Хэрроу заряжает карабин и прицеливается.

Она не могла ваять в толк, как защитник природы хладнокровно берет на мушку диких животных. Жюльетта хотела отвести ствол, но Тед жестко перехватил ее руку.

— Почему ты хочешь убить антилопу? — прошептала Жюльетта.

— Ты думаешь, их следует защищать? — спросил Хэрроу, не сводя глаз с животных.

— Да.

— Что жизнь каждой из них священна?

Он говорил так тихо, что Жюльетта не могла различить интонации.

— Да, — повторила она. — Я так думаю.

— Так ты что, из этих придурков, которые защищают животных?

— Почему придурков? Они выступают в защиту природы.

Хэрроу ловчее пристроил приклад на плече.

— Они не защищают природу, а наносят ей последний удар.

Он прищурил глаз и прицелился.

— Они довели до абсурда уважение к личности, которое и губит природу. Они хотят и на животных распространить права человека. От этого все несчастья. К примеру, они защищают тюленей, и те размножаются совсем как люди. Теперь от тюленей нет жизни рыбам.

Одна из антилоп, должно быть, услышала шепот. Она подняла голову и посмотрела на берег, но не увидела ничего, кроме солнечных бликов на ряби воды. Антилопа снова принялась пить.

— Природа не знает уважения к жизни. В ней царит смерть. Каждый убивает и бывает убит. Равновесие — это гармония среди хищников. Защищать природу значит понимать, кого надо убить.

С этими словами Хэрроу протянул карабин Жюльетте. Она удивленно посмотрела на Теда, потом, ни о чем не думая, взяла ружье. Ей еще в жизни не приходилось держать оружия, даже игрушечного. Жюльетту поразила тяжесть и солидность карабина. Она сразу же поняла, какую уверенность он придает человеку. Хэрроу наблюдал за животными сквозь кустарник. Жюльетта догадалась, что бесполезно ждать от него приказа или хоть какого-то намека. Он оставлял ей выбор. Некоторое время она не могла собраться с мыслями. Наконец, приложила приклад к плечу и прицелилась.

Как-то случайно на мушке оказалась молодая антилопа, которая уже утолила жажду и стояла на берегу чуть выше других.

Жюльетта почувствовала, что Хэрроу повернулся к ней. Ей и в голову не приходило, что в ее глазу и лежащем на холодном спусковом крючке пальце может сосредоточиться столько волнующей энергии. Голова Жюльетты лопалась от мыслей. С этим надо было кончать, разогнать мысли как стаю ворон. Она нажала на спуск.

Раздался щелчок, который тут же услышали антилопы. Рванувшись прочь, они исчезли из виду. Жюльетта долго не шевелилась, словно все еще ожидая выстрела. Потом она опустила ствол, посмотрела на карабин и повернулась к Хэрроу. Увидев его улыбку, она поняла, что карабин не дал осечку. Он просто-напросто не зарядил его.

— Не надо убивать антилоп. Не потому, что жизнь каждой из них священна. Если бы их было много, можно бы одну и подстрелить, но их становится все меньше, и сегодня весь вид под угрозой.

Жюльетта смотрела на него с изумлением. С одной стороны, она была рада, что не убила животное. С другой — неожиданно ощутила где-то в глубине души досаду и разочарование оттого, что так колебалась с выстрелом.

— Защищать природу, — пробурчал Хэрроу, вставая и идя к лошадям, — это знать, кого нужно убивать.

Потом он громко добавил:

— Куда лучше разобраться с браконьерами на джипах.

Прежде чем расположиться лагерем, они ехали еще несколько часов, и у Жюльетты было время обдумать случившееся. Сначала она решила, что Хэрроу попросту издевался над ней, и обиделась, но со временем мысли ее приняли другой оборот. Скорее всего, это был своего рода обряд посвящения, переиначенная история Исаака. Авраам собирался лишить его жизни, но Господь послал ему овцу, которую следовало принести в жертву. Жюльетта должна была принести в жертву животное, а Хэрроу, олицетворение силы и власти, повелел ей уничтожать браконьеров. Иными словами, людей.

Она чувствовала всем своим существом, что если бы на месте антилопы оказался охотник, она бы без колебаний всадила в него пулю.

Не это ли волновало ее? Не мог ли Хэрроу разбудить в ней влечение, которое она слишком долго пыталась скрыть от себя самой?

Назавтра они продолжили свой путь по пустыне. Хэрроу по-прежнему ничего не говорил о цели их путешествия, но теперь Жюльетта начинала ориентироваться в пустыне, становившейся все более привычной. Она обращала внимание на положение солнца, направление рек и особенности рельефа, а однажды потешила свое самолюбие тем, что самостоятельно обнаружила индейские знаки на ветвях деревьев там, где им нужно было сменить направление. В конце концов Жюльетта пришла к выводу, что они сделали большой круг по пустыне и вскоре должны вернуться к исходной точке. Итак, они ехали в никуда. Целью дороги оказалась сама дорога. Хэрроу говорил ей, что она должна многому научиться, но, должно быть, решил, что опыт жизни в пустыне окажется лучше слов и глубже войдет в ее тело и душу.

Убаюканная ровным шагом лошади и тишиной, которую Тед не нарушал, ибо и сам привык к ней, Жюльетта перебирала воспоминания и думала о будущем.

Она привыкла считать, что когда-то вступила в «Зеленый мир» по чистой случайности, присоединившись к шумной компании студентов, позвавших ее на демонстрацию. Это случилось в Лионе прекрасным солнечным днем. Жюльетта толком не понимала, по какому поводу заварилась вся каша, ей просто нравилось дышать свежим воздухом и что-то кричать. Для нее это было время мучительного одиночества. Всю зиму она не могла отделаться от мыслей о смерти. Веселая толчея на набережных Роны, крики взявшейся за руки молодежи, яркое солнце, отражавшееся в черепичных крышах квартала Сен-Поль, — все это почти излечило ее. Лекарство называлось «Зеленый мир». Главное заключалось в том, что оно действовало.

Теперь, труся по пустыне, Жюльетта мысленно возвращалась к такому объяснению, понимая, что даже депрессия и отчаяние не заставили бы ее воевать за чужое дело. Нет, ее подкупило что-то более важное. Она ненавидела абстрактные теории, а политика всегда оставляла ее равнодушной, так что, если программа экологов оказалась исключением из правила, значит, сработало что-то глубоко личное.

Скоро обнаружилось, что мишенью «Зеленого мира» был именно буржуазный идеал жизни ее родителей. Отец Жюльетты, человек себялюбивый и извращенный, посвятил себя беспощадной борьбе не только с себе подобными, но и с природой. Его ненависть к дочери стала источником многих мучительных воспоминаний Жюльетты. Она не могла забыть, например, участок, который родители купили близ Экс-ан-Прованса. С одного края там стоял небольшой домик, а вся остальная земля заросла великолепными соснами. Однажды Жюльетта провела там целое лето. Она гуляла, прислоняясь к нагретым солнцем стволам деревьев, и на четвереньках ловила кузнечиков на усыпанной мягкой корой и хвоей земле. На следующее лето она увидела, как огромные желтые машины корчуют пни срубленных под корень деревьев и сваливают в углу необтесанные стволы. Отец Жюльетты решил снести старый домик и выстроить новую виллу. Остаток земли он продал, и на нем возвели две бетонные коробки, лицемерно названные «Резиденция „Сосны“».

Не таким наглядным, но даже более важным оказался урок который она извлекла из рассказа отца: посмеиваясь, тот говорил о том, как отдавал приказ танкерам сливать горючее на границе территориальных вод и топил в тропических бухтах изъеденные мазутом и ржавчиной суда, чтобы получить страховку.

А еще эти бедняги, которых он прогнал из принадлежавшей ему квартиры в Кале. Жюльетта сидела на заднем сиденье машины, которую отец припарковал на углу улицы, чтобы наблюдать за тем, как жандармы вышвыривают на мостовую матрацы и детские игрушки. Она отвернулась, увидев детей, в слезах выходивших из дома.

Все это могло бы пробудить в ней тягу к социальным вопросам и привести в лагерь левых, но их революционные фразы никогда не казались Жюльетте убедительными. Она полагала, что жестокость в мире распределяется поровну и бедные повинны в ней ничуть не меньше богатых.

Природа говорила ее сердцу гораздо больше. Родители Жюльетты утратили связь с корнями. Точнее не скажешь. Именно измена природе сделала ее отца безжалостным, нечувствительным к красоте деревьев, исполненным жажды рушить, строить и владеть вещами, что по сути одно и то же, а мать заставила предпочесть комфорт любви к ребенку; она возненавидела бедность и отреклась от здоровой простоты своих деревенских предков.

Здесь, в пустыне, Жюльетта осознала, что ненависть и презрение, жертвой которых она стала в детстве, сродни тем, что выпали на долю природе. От этой мысли ей стало легче. Она придавала смысл страданиям и оправдывала бунт. Жюльетте казалось, что она стоит на пороге зрелости.

К тому же Хэрроу помог ей понять, какую форму должен принять протест. Прежде, как и большинство симпатизирующих «зеленым», Жюльетта смутно представляла себе, что надо делать, чтобы защитить планету. Обычно все ограничивалось душевной привязанностью ко всему живому. Это чувство заставило ее с радостью согласиться принять участие в акции, направленной на защиту животных, о которой ей рассказал Джонатан. Она не задавала себе вопросов о конечных целях и возникающих неувязках. Теперь, благодаря Хэрроу, до нее дошла вся смехотворность ее действий, и она сделала главный вывод: надо помешать человеку калечить природу. Для достижения этой цели хороши все средства, не исключая насилия и даже убийства. Именно этой решительности и храбрости ей так не хватало в «Зеленом мире», особенно после того, как она сама стала жертвой насилия. Наконец-то она отыскала людей, говорящих с ней на ее языке.

Что же конкретно предстоит сделать? Какая роль отводится ей? Об этом она ничего не знала. Тед не сообщал никаких подробностей, зато поделился с ней чем-то гораздо более важным: жизненным кредо и состоянием души. Во всем остальном Жюльетта полагалась на него. Придет время, и она узнает, чего от нее ждут и каков план действий всей группы.

Важно лишь то, что теперь она к ней принадлежала.

Когда уже в сумерках они добрались до дома-пещеры, Жюльетта прошла в свою комнату и легла, измученная и разбитая. Мысли ее превратились в сны.

Глава 2

Сиэтл. Штат Вашингтон

В жизни Джинджер настала черная полоса. Ее муж, Марк, завел любовницу, и Джинджер об этом узнала. После нескольких мучительных объяснений Марк вернулся домой, но Джинджер не сомневалась, что он видится с той, другой… Ей как никогда нужно было кому-то поплакаться и спросить совета.

Керри это вполне устраивало. Ее «подруга детства» на другой же день договорилась с Роджером о том, что Керри будет работать на складе лишь до полудня. После обеда она могла подняться к Джинджер и остаться у нее. На деле Керри приходилось выслушивать бесконечные излияния новообретенной подруги. Главная трудность заключалась в том, что их представления о времени не совпадали. У Керри его было мало. Ее легенда была шита белыми нитками, и в любой момент правда могла выйти наружу. Сестра Джинджер возвращалась в Сиэтл меньше чем через неделю. Она «узнала» Керри по описанию Джинджер, но непременно заподозрила бы неладное при личной встрече.

Джинджер, напротив, никуда не спешила. Работы в «Одной планете» было немного. Кое-кто из руководителей разъехался по командировкам или болел, и до самого лета не планировалось никаких масштабных акций. Желание облегчить душу стояло у Джинджер на первом месте. Керри потребовалось немало усилий, чтобы снова навести ее на разговор об архивах.

— Ах да, архивы! Я и забыла, а вот ты помнишь. Ничего удивительного. Еще в Де-Муане ты считалась прилежной ученицей.

— Много материалов можно забить в компьютер. Ты бы сэкономила место.

— Верно. Тут уже повернуться негде. Все эти входящие и исходящие, приглашения на собрания, стенограммы заседаний совета директоров, списки членов — ты не поверишь, сколько всего скопилось за несколько лет. К тому же после всей этой истории с Марком у меня появилась аллергия на пыль и бумаги. Целый день текут слезы, а мой дурак думает, что это из-за него…

Керри испугалась, что Джинджер снова примется за свое, и твердо вернула разговор в прежнее русло.

— Считай, дело сделано. Завтра же с утра начну все это сканировать. Тебе только надо подробнее рассказать мне о вашей структуре, чтобы разработать схему хранения с уровнями секретности, датами и принципами поиска документов.

Джинджер скорчила рожу:

— Полегче на поворотах. Нельзя просто так заложить все бумаги в компьютер. Господа руководители не очень-то им доверяют. Это же поколение карандаша и ластика. Они полагают, что стоит информации попасть на жесткий диск, как тут же найдутся пройдохи, которые сунут в нее нос.

Керри поняла, что добралась до главного.

— Можно защитить доступ паролями…

— Нет! Тебе их не убедить. Они прямо параноики, хотя и их можно понять. В «Одной планете» не очень-то заботятся о юридической чистоте. Считается, что, с одной стороны, есть Закон, а с другой — Справедливость. Закон всегда на стороне сильных и если мы действительно хотим защищать природу, его можно и обойти. Понимаешь?

Джинджер говорила без воодушевления, как будто вела опостылевший ей урок. Все это интересовало ее куда меньше чем личная жизнь.

— Мы защищаем не Закон, а Справедливость, то, что нам кажется морально оправданным.

— И в этих бумагах?…

— Вот именно. Некоторые из них нужны лишь для того, чтобы показать, что мы уважаем законы. Их извлекают на свет при всяких проверках. Если взять протоколы заседаний совета, то там ничего не найдешь. Это товар на экспорт.

— А другие документы предназначены для своих.

— Точно.

Джинджер подкатилась на стуле к маленькому шкафчику и открыла его ключом. Там тоже стояли папки.

— Сюда я кладу бумаги, не предназначенные для ищеек. Сведения об активистах, протоколы важных заседаний… Эти я хотя бы разобрала, а многие так и лежат вперемешку…

— Как же узнать, что я могу сканировать, а что нет?

— Спросишь меня, и дело с концом.

В то утро они больше к этому не возвращались. Керри пришлось выслушивать болтовню секретаря совета, смеясь кстати и некстати. Она использовала это время, чтобы понять, как строится ее рабочий день.

Методичность и точность не принадлежали к числу достоинств Джинджер. Она принималась за несколько дел сразу и могла из чистого удовольствия сколько угодно болтать с посетителями. Многие важные дела откладывались в долгий ящик только по той причине, что требовали общения с людьми, казавшимися ей скучными. Она посещала множество заседаний, но трудно сказать, сколько времени проводила на каждом. Если Джинджер надоедало шептаться с соседями или тема оставляла ее равнодушной, она делала вид, что у нее срочный разговор по телефону и исчезала с загадочным видом. Лишь стаж работы и прошедшая через нее конфиденциальная информация позволяли Джинджер сохранять свое место. Если бы она впервые претендовала на него сегодня, ее бы сочли совершенно неподходящей для исполнения обязанностей ассистентки дирекции.

Итак, Керри не удавалось рассчитать, как много времени она сможет провести в кабинете одна. Операцию следовало спланировать так, чтобы уложиться в кратчайший срок.

Бюро в Провиденсе направило Керри досье с указаниями, на что обращать внимание, когда придет пора действовать. Керри выучила их наизусть, и это доставило ей радость. «Нормальная» жизнь редко предоставляет случай учить что-нибудь наизусть. Натренированная память секретного сотрудника постепенно слабеет, стоит ему оставить свое ремесло. Первое время после ухода Керри заставляла себя запоминать целые газетные статьи, чтобы не терять форму. Потом мало-помалу она распустилась и сейчас с удовольствием вспомнила о дисциплине.

Оставаясь в кабинете Джинджер, чтобы «оценить объем работы», она проверяла информацию по подсказке своей памяти. Официальные отчеты о заседаниях совета, свободно стоящие на полках, отличались предельной краткостью и не давали никакого представления о сути обсуждавшихся вопросов. Однако даже списки присутствующих и отсутствующих на каждом заседании могли помочь точно определить время исчезновения Хэрроу. Чтобы получить хоть приблизительное представление о составе его группы, Керри просмотрела в следующих отчетах списки вступивших в организацию и вышедших из нее, на что в принципе требовалось одобрение совета. Она запомнила имена пятнадцати человек, исключенных на ближайших к событиям заседаниях. Она не без оснований предположила, что это было как-то связано с появлением «новых хищников».

Оставалось уточнить подробности, но для этого требовалось получить полные версии отчетов и личные дела исключенных членов движения. Теперь Керри точно знала, какие сведения ей необходимы и где их можно найти. Дело было за малым.

Керри сняла себе комнату в невзрачном отеле на севере города. Каждый день в семь утра она связывалась по телефону с Провиденсом и разговаривала с Тарой. Утром дня «икс» она узнала, что поиски Хэрроу завели Поля на Запад. Поначалу Керри решила, что после завершения операции ненадолго заедет в Нью-Йорк и повидает детей, но накануне вечером пришло сообщение от Роба. Он писал, что детям так понравилось у кузенов, что они хотят остаться еще на неделю. На этих днях дядя организует поездку в дом на озерах. Наверное, им захотелось покататься на каноэ и поиграть в трапперов. Теперь времени было сколько угодно. Керри попросила Тару связаться с Полем и передать ее предложение увидеться где-то в этих краях, когда она покончит с «Одной планетой».

Потом она отправилась пробежаться по парку, разбитому вдоль берега бухты. Найдя уединенный уголок, Керри минут двадцать тренировалась в боевых искусствах. Увлекшись выпадами в сторону воображаемого противника, она вдруг заметила, что за ней с ужасом наблюдает какой-то пожилой господин. Судя по всему, он стоял здесь уже довольно долго. Керри скорчила ему рожу и, повернувшись к прохожему, встала в боевую стойку. Мужчина в панике бросился прочь, таща на поводке свою собаку. Керри чувствовала себя великолепно. Близость опасности наполняла ее радостью и энергией.

Для проведения операции выбрали вторник. Вечер понедельника был для Джинджер особым. Ей удалось разузнать, что ее соперница в этот день не работает, и она из кожи вон лезла, чтобы ее беспутный муж не имел в этот вечер свободной минуты. Каждый понедельник Джинджер приглашала друзей на ужин, тащила мужа в кино или на дискотеку. Вечер кончался требованием дать самые веские доказательства его преданности и страсти. Даже после всего этого безумия Джинджер не смыкала глаз, боясь, что у мужа достанет сил глубокой ночью набрать номер «другой»…

Во вторник утром наступала расплата. Джинджер являлась на службу не раньше одиннадцати с видом измученным, удовлетворенным и одновременно обеспокоенным, ибо ей всего-то и удалось, что выиграть еще неделю…

Накануне Керри удостоверилась, что в ежедневнике Джинджер на вторник не планировалось никаких дел до полудня. Раннее утро в здании организации оставалось самым спокойным временем. Все кабинеты обычно пустовали до девяти, но именно поэтому присутствие Керри на работе следовало как-то оправдать. Попасть внутрь Керри могла по карточке, которую ей вручил Роджер. Она решила войти через заднюю дверь, предназначенную для персонала. Керри не знала кодов сигнализации и рисковала наткнуться на кого-то из служащих. Значит, надо постараться прийти не слишком рано и не слишком поздно. Без четверти девять показалось ей подходящим временем.

Все предыдущие дни Керри старалась соответствовать своей легенде. Она одевалась в болтавшиеся на ней как на вешалке, затрапезного вида тряпки, как женщина, не обращающая внимания на свою внешность и не только не помышляющая о кокетстве, но, напротив, старательно избегающая чужих взглядов. Утром во вторник все это уже не имело значения. Керри хотела, чтобы в случае каких-либо неожиданностей ничто не стесняло ее движений. Она выбрала спортивные туфли, рубашку для гольфа и облегающие джинсы стрейч. Она не взяла ни куртки, ни портфеля, ни сумки — ничего, что могло бы ее задержать на месте. Керри заплела волосы в две косы, что делало ее чем-то похожей на венецианку. Одежда Керри и брызжущая из нее энергия привлекали внимание прохожих. Керри насторожилась, но возвращаться не стала — некогда.

Подойдя к зданию «Одной планеты», она постаралась принять свой обычный пришибленный вид, но это не помогло.

Какой-то юнец, работавший в африканском отделе и до того не сказавший с Керри ни слова, предложил ей пойти выпить кофе. Она отказалась, но парень потащился за ней.

— Ты ранняя пташка, — попытался он завязать разговор.

— Мне надо связаться с Лаосом.

Это был предлог, подсказанный ей из Провиденса на случай подобных вопросов.

— Ах да, разница во времени, понимаю.

Он все еще плелся за ней, свинья, но Керри винила во всем только себя. Она не придала значения фактору женской привлекательности, к действию которого сама еще не привыкла. Когда-то, во время работы в Конторе, она выглядела как девочка-переросток, — комок нервов, который забавляет, даже очаровывает, но заставляет держаться настороже. Никто не знал, чего от нее ждать. Возраст, материнство и пережитое счастье наделили Керри внутренней силой, которая тем больше привлекала мужчин, чем слабее они оказывались. Этот, судя по всему, просто тряпка, а вот поди ж ты, прилип и не отстает. Конечно, проблему можно решить, просто нахмурив брови, но зачем слишком светиться. Первое правило разведчика — быть «никаким»…

Дойдя до двери кабинета Джинджер, Керри обернулась и сказала, широко улыбаясь:

— Сожалею, дружок, но я должна отправить в Лаос конфиденциальное послание совета. Увидимся позже.

Едва скрытый смысл этой фразы был очевиден: «Проваливай, идиот!»

Керри вошла в кабинет Джинджер и закрыла за собой дверь. Она глубоко вздохнула и выбросила из головы эту дурацкую встречу. План действий встал у нее перед глазами.

Сначала запереть дверь.

Об этом они долго спорили. Тара была против. Если кто-нибудь и застанет ее тут, то ведь Керри только делает свою работу. Зачем же запираться на ключ? Да, но если придет сама Джинджер… Керри решилась. Она осторожно повернула ключ в замке, чтобы никто не мог услышать ее снаружи.

Потом Керри достала отмычку, склонилась над шкафчиком с конфиденциальными документами и без труда открыла его.

На часах половина десятого. На все про все у нее полчаса. После десяти к Джинджер в любую минуту мог кто-то зайти. Керри начала с папок, содержащих протоколы заседаний совета. Ее ждала приятная неожиданность — Джинджер относилась к этим бумагам со всей тщательностью, на какую была способна. Конечно, если руководство и могло проявить интерес к каким-нибудь бумагам, то только к этим, а Джинджер не хотела неприятностей. Керри не составило труда найти протокол последнего заседания, в котором участвовал Хэрроу. Она положила папку на стол и принялась методично фотографировать страницы при помощи аппарата, полученного в Провиденсе. Каждый документ занимал четыре-пять страниц. Керри сняла протоколы еще четырех заседаний — двух до и двух после того, на котором в последний раз присутствовал Хэрроу, и поставила папку обратно в шкаф.

Потом она вынула зеленую папку с конфиденциальными сведениями о членах организации. Даже беглый просмотр показал, что в ней нет дел участников группы «новые хищники». Наконец, Керри обнаружила папку, содержащую данные о тех, кого исключили из «Одной планеты» уже после Хэрроу. Каждое дело включало информацию о работе в организации (дата приема, круг обязанностей, дата исключения и прочее) и подробную биографию. Керри не вчитывалась в документы, она торопилась сфотографировать их. Всего страничек тридцать, работы на три-четыре минуты.

Ей оставалось еще страниц пятнадцать, когда ручка на двери неожиданно опустилась.

Все без исключения сотрудники знали, что Джинджер иногда не запирает свою дверь на ключ. Она считала охрану здания достаточно надежной, чтобы не опасаться людей, ходящих по коридорам. Того же мнения придерживались и члены совета. Они ничего не имели против самого строгого внешнего контроля, но внутри хотели сохранить атмосферу равенства и взаимного доверия, чтобы каждый, пройдя проверку на входе, потом был волен ходить где хочет.

Человек, желавший войти к Джинджер, задумался, должно быть, о необычности ситуации. Керри замерла, надеясь, что тишина убедит его в том, что кабинет пуст и заперт самой Джинджер по каким-то неизвестным причинам. Не тут-то было: ручка опустилась снова, и чувствовалось, что кто-то толкает дверь, проверяя на прочность замок.

Надо немедленно привести все в порядок, запереть шкаф и открыть дверь, отговорившись потом важным телефонным разговором. Таков был сценарий, предусмотренный в Провиденсе. К несчастью, осуществить его не удалось. Человек за дверью отпустил ручку и теперь колотил ладонью по двери. В утренней тишине звук казался оглушительным. Это надо прекратить без промедления. Керри закрыла папку и на ходу толкнула ногой дверцу шкафа. Потом она рванулась к двери и, осторожно повернув ключ, резко открыла ее. Прямо против нее стояла женщина, которую Керри уже доводилось видеть на этом этаже. Она выглядела гораздо старше основной массы сотрудников «Одной планеты». На подбородке у нее торчала огромная безобразная бородавка. Керри вспомнила, что кто-то мимоходом говорил о ней как о ветеране движения, сейчас работающей добровольным помощником. Она смотрела на Керри тяжелым взглядом. Объяснять такой что-либо бесполезно. Задурить ей голову тоже не получится. Она не такая простофиля, как Роджер или встреченный утром балбес.

Через секунду эта особа закричит, чтобы поднять тревогу. Керри не оставила ей такой возможности. Одной рукой она резко втащила женщину в комнату, а другой повернула ключ. Не успела та прийти в себя от изумления, как получила от Керри удар ладонью в солнечное сплетение и потеряла сознание. Керри уложила ее на пол за дверью.

Она чувствовала себя совершенно спокойной. Мгновения, которые оставались для подготовки к бегству, текли безмятежно, как отдых в кругу семьи. Керри неторопливо подошла к столу, вынула из кармана аппарат и завершила прерванную работу. Она уже собиралась закрыть папку и водрузить ее на место, но вдруг, осененная внезапной мыслью, открыла ее наугад на каком-то документе и положила на самое видное место посередине стола Джинджер.

Керри рассуждала так. Вторжение женщины заставило ее дать волю рукам. Если руководство не узнает, почему она это сделала, то непременно выставит «Одну планету» жертвой, поднимет на ноги полицию, прессу, юристов. Напротив, если оно поймет, что за всем этим стояло стремление ознакомиться с закрытой информацией, то дважды подумает, придавать ли делу огласку. Боссам «Одной планеты» вряд ли захочется, чтобы противник — будь то группа Хэрроу или ФБР — обнародовал их маленькие тайны, так что лучше вовсе не заметать следы.

Керри даже вознамерилась было забрать с собой одну из папок, к примеру ту, на которой значилось «Бухгалтерия». Здесь-то уж точно найдется такое, что сразу подействует на местную публику как холодный душ. Однако, если придется бежать или прятаться, лучше быть налегке, и Керри решила бросить все как есть.

Женщина стала постепенно приходить в себя и стонать. Керри перешагнула через нее, вышла и закрыла за собой дверь. Она спокойно прошла в конец коридора, миновав копировальный аппарат, у которого стоял пристававший к ней утром юнец. Хорошее место для засады. Парень едва успел улыбнуться Керри. Она сделала ему знак рукой и стала спускаться по лестнице. Внизу ей попался явившийся на службу Роджер. Он придержал входную дверь, и Керри проскользнула наружу, бросив ему на ходу:

— Надо же, я кое-что оставила дома.

Хорошо, что в руках у нее не было папки. Начальство строго запрещало выносить из здания документы.

Через секунду она уже была на улице. После серенького утра наконец распогодилось. Ветер с севера принес свежесть и разогнал на голубеющем небе облака. Быстрым шагом Керри прошла два квартала и припустилась бегом. В спортивной обуви, джинсах и майке — ни дать ни взять любительница размяться по утрам.

Какое счастье ощущать свое тело здоровым и сильным. Поль прав: теперь все сошлось. У Керри мелькнула тревожная мысль о том, что будет, если даст сбой разработанный в Провиденсе план. Но нет, в условленном месте стояла машина с шофером, и Керри с наслаждением ощутила себя отлично подогнанной деталью великолепных часов, отмечающих время на невидимом циферблате. За рулем сидел молодой сотрудник отдела Лоуренса. Он рванул с места, и машина понеслась на восток.

Глава 3

Кер-д'Ален. Айдахо

Весной Айдахо напоминает Спящую красавицу. После зимнего сна пробуждается зелень. В тени на склонах еще лежат языки снега. Взъерошенные и бледные люди с опаской выходят наружу, не представляя, что надеть: на солнце уже тепло, но, стоит задуть северному ветру, холод пробирает до костей.

Не менее трети штата занимает нетронутая природа, а на остальной территории выращивают картофель. Уроженцы этих мест в прошлом, должно быть, настолько увлеклись охотой на медведей и прополкой полей, что не имели досуга построить нечто, напоминающее настоящие города. Бойз стал столицей штата лишь потому, что не нашлось конкурентов.

Сидя за рулем взятого напрокат старенького «шевроле», Поль забавлялся, читая на указателях французские названия деревень. Надо же, до Нового Орлеана тысячи три километров, а он все еще в Луизиане, купленной Джефферсоном. Огромная территория французских владений когда-то простиралась до самых земель трапперов в Орегоне.

Тед Хэрроу вырос в Кер-д'Алене, на северо-западе штата Айдахо. С самого детства он слышал пронесенные сквозь века Французские слова, и это в чем-то роднило его с Полем. Хотя он и не надеялся обнаружить Хэрроу в этих краях, Поль чувствовал, что настигает того, за кем охотится.

Он провел в Провиденсе несколько дней, разбирая документы о Хэрроу и разрабатывая направления поиска. Всю необходимую помощь Поль получил в самые сжатые сроки. Ему весьма пригодилось то обстоятельство, что и после отъезда Керри в Провиденсе продолжала царить полная боевая готовность. Все отделы присутствовали на заседаниях, и дело «новых хищников» по-прежнему оставалось в центре внимания бюро, хотя отлаженная машина работала прежде всего на свою создательницу. Каждое утро во время ее сеанса связи с Провиденсом сотрудники толпились вокруг телефона. Поль начинал раздражаться, видя, с какой чуть жалостливой симпатией они относятся к Керри, и мечтал взять реванш. Не могло быть и речи о том, чтобы след Хэрроу вел в никуда.

К несчастью, чем дальше Поль продвигался, тем отчетливее понимал, что объект его поисков сродни призраку. Тед Хэрроу не просто исчез, он исчез бесследно. Заметать следы стало второй натурой этого парня. Еще до того, как он порвал с «Одной планетой», его жизнь проходила в постоянных передвижениях и была окутана тайной. В отличие от большинства людей Хэрроу не оставлял за собой следа из предметов, точек на карте и человеческих отношений. Даже если удавалось установить, чем он занимался в то или иное время, никто не знал, где он жил. Стоило Полю засечь его адрес, как вопрос о работе Хэрроу ставил его в тупик. Все это длилось довольно долго и странным образом касалось даже его родни.

Между тем в далеком прошлом все обстояло иначе. В родном штате Хэрроу, Коннектикуте, его семья считалась весьма почтенной. Бабушка Теда по отцовской линии принадлежала к славному роду паломников с «Мэйфлауэр». Все изменилось в 1920-х годах. Отцовская родня Хэрроу пустилась в сомнительные дела и разорилась. Семья прекратила всякие отношения с обедневшими неудачниками. Вот почему теперь, когда их расспрашивали о Теде Хэрроу, все его дальние родственники и однофамильцы отговаривались неведением. Деятельность отца Теда, подвизавшегося в гостиничном бизнесе на Восточном побережье, еще прослеживалась в архивах налоговой службы, но и он через пару лет после рождения сына совершенно пропал из виду.

Из-за спешки команда Провиденса не смогла раздобыть школьного досье Теда: его пришлось бы искать по всей территории Соединенных Штатов и даже за границей. Хэрроу вновь возник из небытия лишь в 1991 году, когда подошел срок его военной службы, но затем снова исчез. Хэрроу числили среди «уклонистов», не желавших отправляться на войну в Заливе. Похоже, что, как и многие другие, он перебрался в Канаду. Проверка показала, что он и вправду обосновался там, и даже позволила выявить некоторые из его местных связей. К несчастью, все они вскоре оборвались. Сотрудники Провиденса собрали множество доказательств участия Хэрроу в акциях экологов в Британской Колумбии, но и на этот раз оказалось, что Хэрроу не стремился сохранить отношения с соратниками.

Выходило, что больше всего сведений удалось получить о времени работы Хэрроу в «Одной планете». Он вступил в организацию в 1995 году и сделал головокружительную карьеру: менее чем через два года он уже был кооптирован в совет. Своему продвижению Тед был обязан дружбе с Джерри Меткафом, одним из отцов основателей движения. Меткаф никогда не давал интервью, так что его версия событий оставалась загадкой. Приходилось полагаться на мемуары этого деятеля, опубликованные год назад. Там говорилось, что Меткаф случайно познакомился с Хэрроу во время силовой акции на одном из участков порубки леса. Он оценил храбрость Хэрроу и убедил его вступить в «Одну планету». Меткаф восхищался его знанием жизни индейцев и считал, что Тед весьма удачно привил движению многие мысли индейцев о мире. При этом Меткаф признавался, что Хэрроу всегда оставался для него загадкой и он ничего не знал о его прошлой жизни. Даже делая скидку на вполне понятное раздражение — книга вышла в свет уже после конфликта с «новыми хищникам», — искренность Меткафа не вызывала сомнений.

Все это никуда не вело, и Поль понемногу падал духом. Идею подсказал Барни.

— А что его мать? — спросил он.

Среди всех белых пятен, из которых, по сути, и состояла жизнь Хэрроу, одно особенно удивляло: отсутствие сведений о его матери. Поль подумал, что она, должно быть, ушла из жизни вскоре после рождения малыша, но после слов Барни решил разузнать об этом побольше. В свидетельстве о рождении Теда после имени отца, сразу наводившего на мысль о Новой Англии, стояло и имя матери. Довольно странное имя: Мария Розария, рожденная 1.1.1946 в Бойзе, Айдахо. На свете, конечно, есть люди, появившиеся на свет 1 января, но чаще всего эту дату проставляют не имеющим подлинного свидетельства о рождении: подкидышам или тем, кто родился в районах, где такие записи не обязательны. Так делали после войны во множестве индейских резерваций.

Поль занялся католическими миссиями города Бойз и штата Айдахо. Имя Мария Розария могли дать монахини рожденному в резервации и крещеному младенцу. Два практиканта из отдела Барни связались со всеми монастырями штата на предмет информации о всех приемышах сороковых и пятидесятых годов. Одна из монастырских привратниц сообщила о том, что девочка с таким именем занесена в акты некой миссии графства Клируотер, расположенной на склонах Скалистых гор. В миссии девочка освоила ремесло прачки, а в восемнадцать лет отправилась попытать счастья на Восточное побережье, где ей предложили работу. Судя по датам, речь могла идти о матери Хэрроу. Сверившись с записями актов гражданского состояния штата Айдахо, где монастырь должен был зарегистрировать приемыша, сотрудники Провиденса нашли упоминание о Марии Розарии, дважды выходившей замуж. 7 июня 1968 года она стала супругой Эдгара Хэрроу, скончавшегося три года спустя. От этого брака родился ребенок по имени Эдвард. Вскоре Мария сочеталась браком с неким Миллером, но вот уже десять лет фактически с ним не жила. Если она взяла фамилию второго мужа, то раньше и не могла попасть в поле зрения сыщиков. В актах нашлось и последнее известное место жительства Марии Розарии: Кер-д'Ален, на севере штата Айдахо.

Эти края известны своим огромным и богатым рыбой озером. Сам городок живет почти исключительно за счет туристов, представая их взору таким, каким они хотят его видеть: декоративно подлинным местом поселения трапперов и продавцов шкур, несмотря на бревенчатые дома не лишенным достижений американской цивилизации вроде закусочных «Кентукки фрайдчикен» и бензозаправок «Шеврон». Вдобавок здесь процветают и полувоенные правые организации, борющиеся за превосходство белой расы.

Поль снял номер в одном из центральных отелей, населенном в основном пожилыми любителями ловли нахлыстом. Оставил там свои вещи и сразу же приступил к поискам Марии Розарии.

Она отыскалась на заднем плане всех этих причудливых декораций. Домом Марии служил поставленный на деревяшки вагончик, увитый плющом и окруженный густым кустарником. Пространство передвижного дома было расширено за счет хаотического нагромождения бочек, дощатых навесов и ящиков, свидетельствовавших о долгой жизни на одном месте.

Поль с трудом отыскал вход в виде похожей на корабельную двери со срезанными углами. Он постучал и стал ждать. Дверь открыла крохотная девочка-индианка в красном полотняном платьице, из-под которого торчали худые ноги.

— Я бы хотел повидать Марию Розарию, — сказал Поль.

Из глубины каравана раздался такой громкий голос, что вздрогнули хрупкие стенки машины.

— Кой дьявол зовет меня так?

Женщина лежала в кровати, укрытая сиреневой периной. Ее голова покоилась на подушке с кружевными каймами. На Поля уставилась пара черных пронзительных глаз. Они так блестели, что заставляли забыть обо всем остальном: распластанном бесформенном теле, ногах со вздутыми венами и скрюченными пальцами, давно не мытых руках.

— Подойдите. Вам страшно?

Поль подошел к кровати.

— Утренний Ветер слушает тебя, приятель. Теперь меня зовут так, а старое имя лучше забыть. Если хотите что-то продать, можете сразу проваливать. Денег у меня все равно нет. Я принимаю пожертвования, да и то, если не надо ничего подписывать. Так в чем дело?

— Я насчет Теда, — сказал Поль таким тоном, словно говорил со своим пациентом.

— С ним что-то стряслось?

Спазм почти всколыхнул массивную грудь женщины, но сила тяжести взяла верх, и она снова опустилась на подушку.

— Не знаю. Я его ищу.

Поль сразу понял, что у него нет ни малейшего шанса встретить здесь Хэрроу.

— О нем часто спрашивают?

— Никогда. Понятия не имею, как вы меня разыскали. Даже он меня не может найти, — сказала женщина, достала из-за спины платок и приложила его к глазам.

Поль рассматривал царивший вокруг беспорядок: сломанные лампы, фарфоровые кошки, искусственные цветы. Он чувствовал себя словно в египетской гробнице, где покойный лежит, окруженный вещами, которые он захотел взять с собой в вечность. Если что было важно, так это то, что, похоже, здесь никто не появлялся до него, а значит, ФБР еще не добралось до этой берлоги. Это давало какие-то шансы найти здесь хоть что-то, что поможет ему взять след.

— Он в опасности, так ведь?

— Возможно, — ответил Поль.

Он присел на край кровати, и женщина наконец его разглядела.

— Покажитесь-ка. Да у вас черные волосы! И вдобавок курчавые! Вы что, пуэрториканец?

Она взглянула на него безумными глазами.

— Негр! Негр, черт побери, вот вы кто!

На ее голос прибежала девчушка. Она с осуждением посмотрела на Поля.

— Успокойтесь же. Вы же видите, что я белый. Да и какое вам дело?

— Здесь черных не любят. Предупреждаю сразу, Тед любит их еще меньше, чем я. Принеси нам коку, малышка.

Ребенок исчез.

Мария Розария откинулась на подушку. Лоб ее покрылся испариной, и она начала бредить:

— Вы уже видели его глаза? Когда он родился, я испугалась. С его отцом я уже привыкла к таким глазам, но на его лице утонченного валлийца они смотрелись к месту. А представить, что я сама выродила такие глаза…

Она уставилась в потолок, расправив белесоватые складки на шее.

— Вас это тоже удивляет, ведь так? Бедная индейская сирота и породистый хлыщ?

Она так резко вскинулась на кровати, что, похоже, сама удивилась, оказавшись с Полем нос к носу.

— А он-то меня полюбил, вот ведь как. И я его тоже любила. Семья была против, но с его образованием работу найти нетрудно. Никто так не умеет ладить с богатыми, как обнищавший богач. Он был главным администратором отеля «Мажестик» в Балтиморе. Пять звезд, и сам он заместо шестой.

Женщина глотнула коку, которую подала девочка. Поль поставил свой стакан на маленький столик у кровати.

— A я была прачкой в отеле. Так вот. Чего уж там дальше рассуждать.

— У Теда есть братья и сестры?

— Господи, нет! Я и этого-то рожала, думала, помру. Это я сейчас чуть располнела, а убери с меня жир, ничего не останется.

— Вы долго прожили в Балтиморе?

— Пока дирекция не расчухала. После родов нас выкинули на улицу. Бедняга Хэрроу! Вы ведь знаете, эти отели делятся друг с другом черными списками. Так вот, его никто не захотел взять на работу. Это был человек, созданный для своего дела, вот он и пристрастился пить. Совсем стал на себя не похож. Потом решил обратиться к родне, а эти белые мерзавцы, один богаче другого, выставили его за дверь.

Мария Розария замолчала и взглянула на Поля:

— Зачем я вам все это рассказываю? Через три года мой бедный Эдгар сдох как собака. Вот и все.

Едва удержав рыдание, она хлебнула еще коки. Напиток, похоже, вправлял ей мозги.

— А теперь скажите, зачем вы ищете Теда?

— Хочу предложить ему работу.

Поль решил импровизировать. Он сразу понял, что рассчитал верно.

— Приличные деньги? — спросила Мария, и глаза ее вновь заблестели.

— Вполне.

— Дай-то бог.

Теперь она была спокойна и улыбалась.

— Ему нужны деньги?

— Теду? Да у него никогда ни гроша не было, а ведь он птица того же полета, что и его отец. Ну, погрубее, может. Он не может работать, как все. Не знаю, что вы хотите ему предложить, но сразу скажу: на долгий срок не рассчитывайте.

— Не думаете, что он может где-то здесь прятаться?

— Не заглянув ко мне?

— Когда он был здесь в последний раз?

— Два года назад.

— Что он говорил?

— Глупости, как всегда. Он не охоч языком трепать, Тед, но уж если начнет, то все о заумном.

— О чем же?

— Откуда мне знать. Что он, наконец, нашел свою дорогу… Разглагольствовал о Земле, Жизни, Природе, все с большой буквы. Попробуй мы с вами так говорить, весь свет насмешим, а ему ничего. Как вам сказать? Эти слова идут к его глазам.

Она прикрыла кулаком рот и глухо закашлялась.

— Это у него от индейцев.

— Что?

— Все эти слова.

— Вы хотите сказать, что он научился у вас?

Увидев, что Поль удивлен, она уточнила:

— Я родилась индианкой, но монашки пропустили меня через свою мельницу… А Тед, он бывал у настоящих индейцев. Тут большая резервация недалеко, так вот, Тед уже в двенадцать лет пропадал там по несколько дней. Я-то этих краснокожих знаю. Не настолько они уж и больше индейцы, чем я, просто решили вернуться к истокам. Вот и пережимают, чтоб показать, что все это серьезно. Сидят целую ночь, уставившись на луну, и произносят каких-то три слова — ни дать ни взять священные заклинания. Меня-то не купишь на все эти штучки. Я думаю, все они просто жулики, но Тед, он во все это верит.

— Вы давно уже здесь живете?

— Мы приехали через четыре года после смерти Эдгара. Даже не знаю, почему мне захотелось вернуться в эту дыру. Вдоволь поболталась по Восточному побережью. Прачкой ведь ни черта не заработаешь. Можно было бы кое-чего наварить с мужиков, монашки мне бы уже не помешали. Но со мной ведь был Тед, да и жили мы почти всегда в одной комнате. Все гадюшники Филадельфии обошли, а потом я добралась до Детройта, чтобы заработать побольше, только дела шли все хуже и хуже. Тогда я и приехала сюда. У меня было немного деньжат, вот я и открыла забегаловку на берегу. Потом вышла замуж за Миллера, он давал напрокат лодки. Прокатил меня раз на веслах.

Она охнула как паровой домкрат, и Поль понял, что это вздох пополам со смехом. Фирменный номер, за это, должно быть, ее и прозвали Утренний Ветер.

— А что он говорил два года назад?

— Да я же сказала, что, дескать, нашел свою дорогу, и всякие глупости в этом роде.

— А поточнее?

— Что ему придется много поездить. И что-то в том духе, что мир станет лучше.

— Вы не заметили ничего необычного в его поведении или одежде?

— Нет.

Она задумалась:

— А может, и да. У него были новые часы. Большие такие, знаете, с множеством циферблатов и кожаным ремешком.

— Раньше вы их не видели?

— Раньше у него вообще никогда часов не было. Он говорил, что индейцы научили его узнавать время по теням на земле. В итоге всегда опаздывал. Святая наивность!

— Вам показалось, что он разжился деньгами, не так ли?

— Ну, он впервые был прилично одет и принес мне цветы. Огромный букет, не меньше сотни долларов будет.

— Он говорил о работе?

— Нет.

— Тогда откуда же деньги? У него что, есть друзья, которые могут ему подкинуть?

— А ты, часом, не из полиции, негритосик? Тебе-то какое дело, есть у него друзья или нет?

— Я хочу разыскать его. Если кто-то знает, где он, это могло бы помочь.

— Нет, — проскрипела она, вновь укладываясь и прикрывая глаза. — Сдается мне, друзей у него нет. Представьте себе, никогда ни одного не видела. Он всегда держался особняком, понимаете?

Мария Розария зевнула, продемонстрировав изъеденные кариесом зубы.

— А теперь, легавый, оставь меня в покое. Ищи Теда где угодно только отвяжись. Мне приятно о нем говорить, но на сегодня хватит. Лучше посплю, глядишь, во сне приснится.

Поль встал, одернул штаны и отошел от кровати. В углу каравана он увидел малышку. Она, конечно, все слышала. Поль улыбнулся, но девочка ему не ответила.

— Только одно еще, — сказал Поль, делая шаг к кровати. — Отчего он так не любит черных?

Мария Розария уже почти спала. Ноздри ее раздувались в такт ровному дыханию.

— Это пошло от его отца, когда тот начал пить, — пробормотала она, не открывая глаз. — А может, с той поры как… ну там, на Востоке…

Поль решил, что больше она не скажет ни слова. Он повернулся к двери, но женщина заговорила булькающим голосом:

— По правде сказать, он не черных не любит, а бедных. Вы скажете, что сегодня это одно и же. Но не всегда. Да ладно, не важно. Ну да, он бедняков не выносит.

Поль едва не схватился за косяк вагончика. От этих слов у него закружилась голова, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это с ним. Потом он бросился бежать к отелю, где исчеркал две страницы заметками, чтобы не забыть все то, что представилось ему с необыкновенной ясностью.

Глава 4

Одесса. Штат Вашингтон

Жизнь научила Поля тому, как бывает с Керри. Разговоры, уколы, подначки, а потом все это куда-то уходит и наступает главное. Надо только дождаться. Поль ждал. Он чувствовал, что терпение его будет вознаграждено. Прелюдия подходила к концу. Грядет объяснение. Керри не могла этого не понимать, ибо сама предложила встретиться один на один где-нибудь на Западе в укромном уголке, где можно будет раскрыть карты.

Организовать встречу поручили Тайсену, который, никогда не бывав в тех краях, спросил совета у Барни. Какое бы подходящее место выбрать на примерно одинаковом расстоянии от Сиэтла и Кер-д'Алена, между которыми миль семьсот? Барни улыбнулся и сказал одно слово: Одесса.

Тайсен попался в ловушку. Вернувшись в свой кабинет, он перебрал все авиарейсы на Украину. Из Сиэтла туда еще можно добраться, но проложить маршрут из Кер-д'Алена требовало героических усилий. Меньше чем тремя пересадками не обойтись. Тайсен засомневался, правильно ли понял Барни. Случайно он вспомнил про город Одессу в Техасе и уже собирался снова налечь на компьютер, как вдруг получил по электронной почте короткое послание Барни: «Дом Ипатьева, Одесса, штат Вашингтон».

Вызвав на экран карту, Тайсен без труда обнаружил город Одессу, расположенный на северо-востоке штата. Одессу, как и ее соседку Москву в Айдахо, основали русские староверы, эмигрировавшие в Америку в XIX веке. И Керри, и Поль могли добраться туда всего за несколько часов езды на машине. Чуть в стороне от города лежало бывшее поместье, называвшееся «Дом Ипатьева». Теперь оно превратилось в отель на большом участке земли, заросшем березами и вязами. Главный дом появлялся перед взором гостей лишь в самый последний момент за поворотом ведущей к нему грунтовки. Простое вытянутое в длину здание, благодаря крашенному белым перистилю похожее на дворец, с треугольным фронтоном над входом, придававшим ему вид официальный и сдержанный.

Главным достоинством этого места была уединенность. Гостей селили в бунгало, разбросанных по парку. Тайсен зарезервировал для Поля и Керри четырехкомнатную избу с деревянной террасой. Она выходила на лужайку, сбегавшую к пруду, заросшему лилиями. При всем старинном очаровании дома он был оборудован интернетом для связи с миром и идеально подходил для работы.

Керри приехала первой. Ей не пришлось даже сидеть за рулем. Шофер, подобравший ее у «Одной планеты», сначала вывез ее из Сиэтла. Милях в тридцати от города они остановились на заправке, где смогли перекусить и отослать в Провиденс цифровые фотографии документов из кабинета Джинджер. После этого они снова двинулись в путь на восток. Первые три часа она подменяла водителя, а потом уснула. Они подъехали к Дому Ипатьева еще до рассвета.

После душа и завтрака Керри связалась с Провиденсом. Команде Тары уже удалось разобрать присланные документы и проследить биографии кое-кого из товарищей Хэрроу. Даже первые результаты привели Керри в состояние крайнего возбуждения.

Поль появился около десяти. Сначала он думал ехать не останавливаясь, но понял, что слишком измучен. Зарулив на какой-то паркинг, он поспал до шести утра. Поль решил не признаваться, что потерял еще час, остановившись посреди леса на маленьком выступе скал среди деревьев и отдавшись игре на трубе.

Он встретил Керри на террасе избы. Ее распущенные волосы золотились на солнце. Она была одета в голубую рубаху с закатанными рукавами и расстегнутым воротом. У нее гибкое и напряженное тело гончей, подумал Поль.

Керри сделала знак Полю сесть напротив нее.

— Сразу подведем итоги, — сказала она. — Надо принять решения, с которыми нельзя тянуть.

Внизу Поль заказал чай и пирожные. Служащий отеля поставил перед ними синий сервиз Ломоносовской фабрики.

— Я тебя слушаю, — сказал Поль, водрузив голые ноги на балюстраду террасы.

Сон пошел ему на пользу. Он чувствовал себя в форме. Поль дал Керри рассказать о результатах работы, отлично зная, что в рукаве у него есть карта, с которой он выиграет эту последнюю партию.

— Провиденс разбирает документы, которые я смогла переснять в «Одной планете».

Керри сказала это как бы между прочим, лишь чтобы начать разговор. Поль искренне и даже нежно поздравил ее с успешным выполнением задания в Сиэтле. Керри была удивлена и тронута.

— Расскажи, как там все прошло.

— Правда? Тебе интересно?

Она не заставила себя упрашивать и рассказала про Джинджер, коридоры здания «Одной планеты» и женщину, которая вломилась к ней как раз тогда, когда она фотографировала документы. Оба они посмеялись. Поль чувствовал, что время соперничества позади. Вновь окунувшись в дело, Керри нуждалась в таких вот невинных играх. Казалось, ей снова нужно доказать себе что-то, быть на высоте в своих собственных глазах. Керри никогда не отличалась болтливостью, и Поль почти ничего не знал о ее детстве, проведенном в обществе сестер. Ее семья происходила из Центральной Европы, точнее, из бывшей Чехословакии. Поль подумал о собственной матери и ее русских корнях и сделал вывод, что атмосфера, в которой выросла Керри, была пропитана одновременно нежностью и соперничеством. Ее, наверное, очень любили, как любят детей в этих краях — с бурными ласками, криками, плачем, объятиями. Но любовь не давалась даром — ей постоянно нужно было доказывать, что она везде может быть лучшей. Такое сочетание всегда питает тревогу. Всякий раз, как она встречалась с Полем и приступала к делу, ей прежде всего требовалось избавиться от этого беспокойства. Проникновение в «Одну планету» послужило хорошим лекарством. Поль сказал себе, что скоро могут возникнуть большие проблемы и они станут решать их вместе.

— Я только что говорила с Тарой о первых результатах. Она еще позвонит днем, когда они закончат анализировать документы и все проверят. Рассказать?

— Давай!

Керри встала и присела на деревянные перила. Поль видел ее против света на фоне деревьев и лужайки.

— Перво-наперво новость, которая тебя обрадует. Мы, скорее всего, нашли недостающее звено твоей теории.

— Между чем и чем?

— Между группой Хэрроу и Европой. Представь себе, что среди «новых хищников» есть европеец. Один-единственный. Это молодой французский студент по имени Джонатан Клюз. Был в Штатах на стажировке. Какая-то подружка свела его с «Одной планетой». У него уже была склонность к радикальным идеям, и он быстро клюнул на пророческие речи Хэрроу.

— Где он сейчас?

— Когда в «Одной планете» возникли разногласия, руководство решило его исключить, но в это время он уже покинул Штаты.

— Почему?

— По официальной версии, закончилась стажировка. А может быть, эта свинья Хэрроу подговорил его смыться.

— Он вернулся во Францию?

— Похоже на то. Мы проверяем.

— Ты думаешь, что этот парень стоит за историей в Польше?

Поль ничего не сказал Керри, но чувствовал себя немного разочарованным. Он уже утвердился в мысли, что в лабораторию наведалась женщина, хотя и не смог бы подтвердить это какими-то уликами. Как и при выполнении всех прежних заданий, он «нарисовал» себе цель, причем иногда очертания ее проступали весьма отчетливо. Сейчас Поль представлял себе девушку невысокого роста, стройную и спортивную, и ему очень не хотелось расставаться с этим образом.

— Он вовсе не обязательно действовал сам. Во всяком случае, это доказывает, что у Хэрроу есть связник в Европе и он вполне может планировать там операции с его помощью.

Керри и сама не была уверена, что существует связь между раскольниками из «Одной планеты» и польским делом, так что подобное предположение означало скорее миролюбивый жест в сторону Поля, некую гарантию передышки в сражении. Это была хорошая прелюдия к разговору.

— Что вы еще там нашли?

— Все отчеты о заседаниях совета эпохи разрыва с Хэрроу.

Поль снова восхищенно поднял голову.

— Поверхностный анализ позволяет заключить, что события разворачивались в три этапа. На первом — два с половиной года тому назад — сложилась сама группа «новых хищников». Тогда это было просто движение нескольких несогласных, объединившихся вокруг своего гуру, Хэрроу. Руководство «Одной планеты» было раздражено, ибо не одобряло раскола в своих рядах, но не считало проблему серьезной.

— А на втором этапе?

— Второй этап начался прямо перед разрывом, точнее говоря, примерно за месяц. Это было два года назад. Хэрроу вдруг поменял тон. Он информировал руководство об одном секретном проекте и призвал начать действовать. Это был прямой шантаж: либо вы со мной, либо я работаю в одиночку. Он утверждает, что располагает всеми необходимыми средствами. Руководство приходит в ужас. Начинаются жаркие споры. Одни утверждают, что он просто блефует. Они полагают, что на Хэрроу не нужно обращать внимания и все само собой кончится. Другие считали, что он говорит правду. В отчетах появляются интересные факты. Так, Хэрроу арендовал суперсовременный офис в Канзасе, стал много ездить и посетил ряд городов не только в Штатах, но также в Индии, Китае и Бразилии. Раньше у него никогда гроша за душой не было, а теперь кто-то его весьма щедро финансировал.

— Ну, и что же они решили в конце концов?

— Победили сторонники статус-кво. Совет постановил игнорировать ультиматум Хэрроу. В то же время его не исключают из организации, чтобы не делать парню лишней рекламы.

— А на третьем этапе лидирует Хэрроу?

— Именно так. Теперь уже он берет инициативу в свои руки. Примерно месяц спустя он объявляет о выходе из «Одной планеты». За два дня до назначенного срока руководство собирается на заседание и принимает решение вскрыть нарыв. Одному из членов совета поручается составить список сторонников Хэрроу, чтобы потом исключить их всех скопом.

— Но все это было бесполезно, потому что Хэрроу уехал…

— Ну да, они просто боялись, что он затянет «Одну планету» в свой дикий проект через кротов, которые могли остаться у него в организации.

Керри помолчала, чтобы придать больше веса тому, что собиралась сказать.

— Все это подтверждает наши опасения: группа Хэрроу действительно планирует действовать совершенно независимо от «Одной планеты». И парень на это способен: кто-то щедрой рукой дает ему средства.

— У тебя есть наводка на этого «кого-то»?

— Из документов понятно одно: ни у кого из группы Хэрроу нет таких финансовых возможностей, так что речь идет о человеке или организации, не имеющем отношения к «Одной планете».

Поль кивнул и задумался. Он встал и подошел к крыльцу, спускавшемуся на лужайку. В материалах Керри зиял один пробел. Она и сама это знала, так что все предшествующее было лишь приглашением к разговору, где должны прозвучать соображения Поля.

— Нигде в отчетах не говорится, в чем суть проекта Хэрроу?

— Нет, — ответила Керри. — Похоже, то, что Хэрроу говорил на совете, нигде не зафиксировано. Они постарались убрать всякое упоминание об этом даже из конфиденциальных документов. Ясное дело, не хотели заслужить обвинение если и не в сообщничестве, то в недонесении о преступлении, поскольку проект Хэрроу конечно же криминальный. Это вытекает из всей его человеконенавистнической идеологии.

— Конечно, — согласился Поль. — Суть дела понятна, но когда начинаешь действовать, надо определить цели, средства и время… Как по-твоему, какой конкретно план он им предлагал? Что могло так напутать боссов «Одной планеты»?

Керри помотала головой. Ей было нечего больше сказать. Оборона никогда не была ее сильной стороной в игре, и Керри решила обратить вопрос к самому Полю.

— У тебя есть мысли на этот счет? Расскажи, что ты накопал на Хэрроу.

— Пойдем, — предложил Поль. — Прогуляемся и подумаем.

Это вошло у них в привычку. Она появилась в не такую давнюю, но уже доисторическую эпоху, когда детей учили опасаться припрятанных микрофонов. О серьезных делах следовало говорить на ходу и на открытом пространстве. Для Керри и Поля такие прогулки быстро превратились в удовольствие. Это был лучший способ избежать служебных ограничений и лишнего любопытства.

— Надо пройти по цепочке с самого начала, — сказал Поль, опуская со лба на нос солнечные очки.

Они стали спускаться по лужайке к пруду.

— Итак. Отец Теда Хэрроу — отпрыск почтенной семьи из Новой Англии. Он разорился и кончил жизнь в нищете из-за неравного брака. Его мать — оторванная от своей среды индианка. Я ее видел. Она живет неподалеку отсюда в Айдахо. Ей крепко досталось в жизни, и она ненавидит весь род человеческий. Она не переносит индейцев, потому что считает их выродившимся народом, а также белых — потому что они ее не приняли. Но больше всего на свете она презирает черных, которые стали для нее воплощением нищеты. Похоже, что все это передалось ее сыну. Молодой Хэрроу водится с индейцами из резервации. Он лепит свое мировоззрение из чего придется, как бездомные подбирают всякий мусор для постройки хижины. Он бежит в Канаду, чтобы не попасть на войну в Заливе. В Ванкувере сближается с какими-то экологами. Они говорят ему о природе, дают читать книги, втягивают в потасовки с полицией. Вернувшись в Штаты, он появляется в «Одной планете», где его грубоватая простота приходится ко двору.

— Похоже, мы все это и раньше знали.

— Согласен, но я же сказал, что хочу восстановить всю картину.

Они подошли к пруду. Между кустами по берегу вилась протоптанная в черной грязи тропинка, огибавшая пруд. Поль и Керри двинулись к ней, продолжая разговор.

— Четыре года назад Хэрроу встречает в «Одной планете» первых бунтовщиков. Они обвиняют руководство в потворстве буржуазному духу. Хэрроу с ними согласен. Членам совета удается удержать власть. Хэрроу остается в «Одной планете», но начинает обдумывать свой план. Прямолинейное мышление и опыт активных действий ведут его к радикальным решениям. Он обладает огромной харизмой и цельностью натуры. Его идеи ужасны. Хэрроу предлагает просто-напросто объявить войну человечеству. Он формулирует свои мысли с невозмутимостью варвара, не раскрывая до времени средств, которые приведут его к цели. Ты и сама заметила, что его ранние тексты окрашены в поэтические тона. Все его образы заимствованы из арсенала индейцев.

Керри начала понимать, что все эти дни в Провиденсе Поль заново делал ее работу. Он постарался устранить пробелы в ее гипотезах и неувязки в доказательствах. Сейчас он предлагал ей новую версию всех тех выводов, которые она изложила на последнем собрании.

— При зарождении группы «новых хищников» Хэрроу ограничивается туманными рассуждениями о зловредности рода человеческого и его бесконтрольного размножения. У него еще нет четкого плана действий. Он без разбора вываливает свои мысли о способах сдержать давление людей на природу. Да здравствует СПИД, детская смертность и войны… Холера уже фигурирует среди прочих напастей, но в то время он не придает ей особого значения. Он вспоминает об этой болезни только метафорически. Но это не простая метафора. Холера, как известно, болезнь бедняков. В отличие от большинства радикалов, Хэрроу не придает большого значения промышленной деятельности человека. Нет, он больше всего боится, что на свете расплодится слишком много нищих. Это не столько итог размышлений, сколько горький опыт прожитой жизни. Именно это я понял из общения с его матерью. Маленький Тед сам жил в бедности. Она пропитала его шкуру, хотя он и умудрился выбиться в люди. Он ненавидит бедняков так, как может их ненавидеть только тот, кто презирает самого себя.

Поль больше не скрывал своего интереса к этому делу. Он говорил все громче и увлеченней. Керри внимательно следила за ходом его мысли. Они уже миновали этап соперничества и вступили в следующий, где каждый был счастлив поделиться мыслью с другим и действовать заодно.

— Отлично, — сказала Керри. — Я согласна: в самом начале у него нет никакого конкретного плана. Он просто хочет повлиять на «Одну планету» и, быть может, отхватить для себя самого толику власти. Руководство не особенно обращает на это внимание. И вдруг что-то происходит, и его имя начинает мелькать в отчетах.

— Прежде всего, он раздобыл деньги. Это заметили в «Одной планете», да и мать Хэрроу подтвердила. Человек, у которого в жизни гроша за душой не было, обзавелся дорогими часами, стал снимать офис, ездить по свету. В это же самое время заявления его группы становятся более обстоятельными и академическими. Похоже, на него стали работать не только деньги, но и чьи-то мозги.

— Эту связь я упустила, но так оно вроде и есть.

— Я проверял: эти тексты появляются ровно за полтора месяца до исчезновения группы.

— То есть в то самое время, когда он разжился деньгами.

— Посмотрим теперь на идеологию. Логика заявлений становится более четкой. Исчезает, к примеру, весь этот шум и гам по поводу детской смертности в странах третьего мира, не упоминается СПИД как полезный фактор регулирования численности населения. Но одна тема по-прежнему тут и даже начинает выдвигаться на первый план. На это нам и указывали англичане.

— Холера, — пришлось согласиться Керри.

— Именно! Холера. Заметь, что для Хэрроу в разное время это совсем одно и то же. В ранних текстах она служит простой иллюстрацией его теоретической зауми на индейский лад. Но вот у него появляются союзники, и Тед готов действовать. Теперь холера уже не просто первая попавшаяся метафора он видит в ней реальное оружие, надежду для одних и угрозу для других. Иными словами, это нечто вполне конкретное и готовое к употреблению.

Поль предложил Керри присесть на лежащий ствол дерева. В стоячей воде пруда отражались нависавшие над ней лиственницы.

— Все это наводит на мысль: если холера продолжает иметь такое значение для Хэрроу после его встречи со спонсорами значит, точки отсчета у них совпадают. Тем тоже кажется, что главная угроза миру — бедняки. Конечно же они не обычные террористы: эти выбирают цели в развитых странах, метят в промышленных гигантов и беззащитное население. А вот партнеры Хэрроу хотят нанести удар по беднейшим странам, используя болезнь бедняков.

— Кто может ставить такую цель? Ладно, Хэрроу еще можно понять: он чокнутый придурок, но люди с финансовыми и интеллектуальными возможностями…

— Идея не становится менее реальной оттого, что она чудовищна. Сейчас у меня нет ответа, но моим предположениям все это не противоречит.

— Но один-то вопрос остается, — сказала Керри, решившая отыграться на другом поле. — Ты же сам говорил, что холера как оружие никуда не годится, что против нее вырабатывается иммунитет, и почти везде в мире она становится эндемичной.

— Верно, это никудышное биологическое оружие. В нынешней форме болезни.

— А есть и другие?

— Лаборатория во Вроцлаве как раз и работает над мутацией вибриона.

— Ты хочешь сказать, что этот Рогульский вывел какую-то новую агрессивную форму микроба?

— Здесь пока что сплошные вопросы. Надо кое-что проверить через профессора Шампеля из Института Пастера, но из его же материалов следует, что вывести новый вибрион вполне возможно. Он мог бы вызывать тяжелые формы болезни, легче распространяться и не поддаваться лечению обычными антибиотиками.

— Значит, этот поляк заодно с ними?

— Не делай поспешных выводов. Вполне возможно, что новые партнеры просто заверили Хэрроу, что могут раздобыть ему модифицированный вибрион холеры. Он останется возбудителем болезни бедняков, но будет гораздо опаснее. Неизвестно, был Рогульский в это замешан или его самого обвели вокруг пальца.

— А Острова Зеленого Мыса?

— Как мы и думали: генеральная репетиция. Отличный способ испытать разные способы заражения на ограниченной территории.

Керри встала и двинулась обратно к избе. Поль молча шел следом. Оба были погружены в свои мысли, рождавшие смутные убеждения, приправленные желанием действовать и досадным чувством бессилия, смешанным с отвращением.

— Если мы правы, — прошептала Керри, — то понятно, почему наложили в штаны эти деятели из «Одной планеты», когда Хэрроу пришел к ним с таким планом. Естественно, они и не собирались отражать обсуждение в отчетах.

Они вернулись к лужайке перед избой. Солнце уже поднялось над кронами деревьев и золотило зелень густой травы.

— Это чудовищный и неслыханный план, — сказал Поль. — Самая масштабная из всех мыслимых операций по уничтожению людей, катастрофа мирового масштаба.

Он слегка улыбнулся и добавил на одном дыхании:

— С таким вызовом еще никому не доводилось сталкиваться…

Страстная убежденность Поля потрясла Керри. Она посмотрела на него. Его черные волосы были растрепаны, а бакенбарды от постоянного подергивания заплелись в косички. Таким она его и любила: возбужденным, знающим, кто его враг, готовым пустить в ход любое оружие. Она подошла к нему. Мгновение они стояли неподвижно, чувствуя дыхание друг друга. Потом Керри положила голову ему на грудь, а руки на спину. Поль ласково поглаживал ее волосы. Все напряжение последних дней разом исчезло, уступив место взаимной нежности.

— Знаешь, — прошептала она, — я действительно рада опять быть с тобой.

Так они и стояли, когда на лужайке появился старый русский слуга в косоворотке. Увидев их, он удалился, недовольно склонив голову и пряча морщинистое лицо, обрамленное седой бородой.

Керри и Поль стали любовниками давным-давно.

Их страсть, как это часто бывает, родилась из своей противоположности. Еще в училище Керри углядела в числе сокурсников молодого подтянутого военного, известного, как говорили, своей храбростью и дисциплиной. Поля задевали насмешливые замечания девчонки с огненными волосами, которая была вечно настороже и никому не спускала демонстрации мужского превосходства.

Тогдашние незамысловатые представления Поля о женщинах сложились в основном под влиянием образа его строгой неуступчивой матери и воспоминаний о случайных посещениях азиатских борделей. Свободная и дерзкая Керри не могла заслужить уважения, подобающего зрелой даме, но и не возбуждала на манер продажных девиц. Парни с его курса — а тогда их было еще подавляющее большинство — думали примерно то же самое и избегали рассказывать ей о своих похождениях. Керри делала вид, что это ей безразлично, но однажды в выходные, когда она, как обычно, осталась одна в лагере, Поль увидел, как Керри плачет в своей постели. Он тихонько прикрыл дверь и никогда с ней об этом не говорил.

У нее с деликатностью обстояло похуже. Как-то вечером Керри зашла в столовую, совершенно пустынную в этот час, поскольку курсанты отправились на вечеринку, организованную другим подразделением. Там оказался лишь Поль, которому выпало дежурить. Безделье и какая-то болезненная тоска, вызванная воспоминаниями о матери, заставили его сесть за рояль. Он стал перебирать клавиши, хотя не испытывал к этому инструменту ничего, кроме ненависти. Захваченный воспоминаниями детства и памятью пальцев, Поль принялся играть ноктюрны Шопена и переложенные для фортепиано произведения Баха. Он думал, что его никто не слышит, так что, когда Керри вдруг захлопала в ладоши, он с грохотом захлопнул крышку инструмента и встал, покраснев и дрожа, словно его застали за неприличным занятием. Она попросила его продолжать, но Поль грубо отказался и вышел вон, хлопнув дверью.

Ближайшие три месяца они не говорили друг с другом иначе как по необходимости. Потом подошло время распределения. По случайному совпадению оба они оказались в Форт-Брэгге в одном и том же подразделении, приданном Восемнадцатой воздушно-десантной дивизии. На первое задание их отправили в Боснию, поручив действовать совместно с группой агентов на сербской территории и наметить для авиации НАТО цели бомбардировок. В качестве прикрытия командование выбрало миссию гуманитарной помощи. Для надежности легенды решили послать смешанную группу из двух мужчин и одной женщины. В нее попал Поль и некий Тибор, американец венгерского происхождения, родители которого проживали в Воеводине. Он свободно говорил по-сербохорватски. Возраст и внешность Керри, особенно если она распускала волосы, идеально подходили для роли молодой идеалистически настроенной сотрудницы гуманитарной миссии. Снабженные новыми паспортами — австралийскими и финским, — они намеревались попасть на сербскую территорию, сопровождая конвой грузовиков с продовольствием. У них был приказ ночью покинуть конвой сразу за горой Игмам и заняться определением целей. В полученных группой спортивных рюкзаках имелось все необходимое для жизни в лесу и передачи шифрованных радиограмм. Великолепно обученные работе под прикрытием они обосновались в лесу прямо под Пале, временной столицей Республики Сербской в Боснии. Работать предстояло по двум направлениям. Прекрасно владевший языком Тибор мог свободно перемещаться в форме местной милиции. Его задачей было выявить места жительства и ночные убежища главарей сербских вооруженных формирований в Боснии. Керри и Полю предстояло вести наблюдение за ночными передвижениями танков и артиллерии около холма, под которым, по предположениям американской разведки, находился подземный склад. Первый прокол случился на другой же день после их прибытия. Тибор не вернулся с задания.

По радио они смогли узнать, что у того едва хватило времени привести в действие свой тревожный маяк, чтобы сообщить о том, что он схвачен.

В соответствии с разработанным планом, эвакуация группы вертолетом должна была состояться через три дня. Место было оговорено заранее. Существовал и запасной вариант, но гораздо более рискованный. Кроме того, после поимки Тибора сербы наверняка обложили весь район, так что добраться до площадки, где ожидалось приземление вертолета, представлялось практически невозможным.

Именно тогда начался отсчет часов, по напряженности не сравнимых ни с чем, что пришлось испытать Полю за всю его военную карьеру. Прежде ему случалось работать на пределе возможностей, но он всегда действовал в рамках системы. Он подчинялся приказам и, несмотря на усталость, страх и боль, черпал силы в строгой армейской иерархии, которую в обычное время недолюбливал. Теперь же они оказались одни. Совершенно одни. Кроме того, в отличие от Тибора, который был схвачен в гражданской одежде и мог рассчитывать на статус политического заключенного, они рисковали попасться в боевых условиях и получить пулю без суда и следствия.

Тогда-то Керри и показала себя. Без всяких видимых усилий она взяла руководство на себя и разработала план, который они привели в исполнение тем же вечером. Керри решила не только дождаться намеченной даты эвакуации, но и в оставшееся время продолжать собирать разведданные. Трудности словно удваивали ее силы. Она сохраняла полнейшее спокойствие и, казалось, получала удовольствие от выпавшей им свободы действий. Благодаря ее выдержке они мало-помалу организовали свою жизнь потерпевших кораблекрушение.

Прежде всего, выкопали землянку и, расположив вокруг датчики движения, стали днем и ночью вести наблюдение за округой при помощи инфракрасного прицела. На другой день после исчезновения Тибора Керри и Поль обследовали окрестности леса, служившего им укрытием. Картина выглядела вполне утешительной. Судя по всему, сербы не догадывались о присутствии еще одной команды на своей территории. Вокруг шла обычная жизнь: по дорогам ездили нагруженные сеном тракторы, разбитые машины и видавшие виды автобусы. Ночью им удалось заметить перемещение колонны пехоты и подразделения танков, которые, судя по всему, уже не могли двигаться своим ходом. Большинство использовались как артиллерийские установки, передвигавшиеся на грузовиках. С восходом луны Поль и Керри вернулись к землянке. Они чувствовали себя ускользнувшими от преследования, почти свободными. Решимость Керри передалась Полю. Позже они не раз замечали, как дерзость и смелость одного из них без всяких усилий подстегивали другого. Это не было соревнованием по оговоренным правилам. Между ними просто возник дух соперничества, удесятерявший силы обоих. Керри и Поль отдались стихии этого благородного состязания и никогда его не обсуждали. Всякая удача одного приветствовалась другим, и эта игра сближала их больше, чем любые откровения или признания. На второй же день игра вышла наружу. Керри решила, что кто-то из них должен остаться в землянке со средствами связи, a другой — отправиться за три километра и удостовериться в наличии подземного арсенала, ради которого, собственно все и затевалось. Поль немедленно вызвался идти и радовался что сумел обскакать Керри. Керри удивилась его прыти, а Поль с опозданием спросил себя, не разыграла ли эта хитрюга комедию специально для того, чтобы испытать его.

Поль вернулся на два часа позже расчетного времени и с удовольствием обнаружил, что Керри волновалась и обрадовалась его появлению. Ему удалось сделать четкие фотографии подходов к арсеналу и обнаружить расположение множества систем вентиляции. Вдобавок Поль смог запечатлеть на пленке конвой военных грузовиков, показавшихся на выезде из арсенала.

На другой день пришла очередь Керри отправиться к зоне наблюдения. Она решила сделать большой крюк в северном направлении, чтобы подобраться к подземному складу с другой стороны. Оставшись один в лагере, Поль мог вволю размышлять о своих чувствах. Поджидая Керри, он испытывал нечто большее, чем простое беспокойство о боевом товарище, вышедшем на опасное задание. В нем нарастала болезненная тревога и страх потери, которую он с трудом смог бы перенести. С каждым часом напряжение возрастало. Стало темно. После девяти поднялась почти полная луна, при свете которой все было видно как днем. Поль знал, что по дороге к землянке Керри придется идти неподалеку от ферм и пересечь дорогу. Если она еще не приблизилась к землянке, этот отрезок пути мог стать очень опасным. Около одиннадцати Поль услышал вдали лай собак, крики и приглушенный звук выстрелов из охотничьих ружей. Не размышляя, он принялся запихивать их вещи в рюкзаки на случай, если придется бежать немедленно. За этим занятием его и застала внезапно появившаяся из темноты Керри. Она обливалась потом и задыхалась, лицо ее было исхлестано ветками, но она вовсе не выглядела испуганной и не лишилась самообладания. Совершенно спокойно она рассказала Полю, что наскочила на местных крестьян, которые забили тревогу и навели на нее небольшой отряд ополченцев, бросившихся в погоню. Через мгновение Поль закончил собирать рюкзаки, они закинули их за спину и растворились в лесу.

Погоня продолжалась всю ночь, но в конце концов им удалось оторваться. Поль и Керри поднялись по сырому ущелью, заросшему колючими кустами и деревцами, и вышли на незаметный снизу покрытый травой уступ. Всю ночь они соревновались в выносливости и хладнокровии, но стоило им растянуться на травяном ложе, как они бросились в объятия друг друга. Вся тревога, боль и усталость выплеснулись наружу в одном долгом поцелуе. Потом, едва раздевшись, они с животной страстью стали заниматься любовью так, будто знали друг друга давным-давно.

Здесь, на каком-то выступе скалы во враждебной стране, откуда они могли и не выбраться живыми, началась история их любви.

На следующий вечер после долгого блуждания по лесу они добрались до намеченной точки. Вертолет сел в точно назначенное время и перебросил их в Сплит. Оттуда на «C-130» Поля и Керри доставили на базу Авиано. Через два дня они уже были в Форт-Брэгге.

Такое случайное и даже анекдотичное начало связи могло остаться без последствий, но оказалось, что оно навсегда отметило их отношения. Всякий раз, когда после заданий Поль и Керри встречались в «нормальных» условиях жизни казармы, их близость казалась обоим случайной, а соперничество брало верх над взаимопониманием. Они начинали мучить и почти ненавидеть друг друга. Напротив, когда на операциях, в которых они охотно вызывались участвовать вместе, Поля и Керри подстегивали опасность и непредсказуемость событий, они вновь обретали безграничное счастье первой близости. Они были похожи на наркоманов, попробовавших тяжелые наркотики и теперь не испытывавших к легким ничего, кроме отвращения.

Мысль оставить армейскую службу пришла им в головы одновременно, но по разным причинам. Поль не видел своего будущего в бесконечной череде заданий, которые будоражили кровь, но непременно оставляли какое-то ощущение пустоты. Ему казалось, что его жизнь превращается в бессмысленную круговерть, как ее понимал Паскаль, и он все больше отдаляется от чего-то главного. В ту пору во время затянувшихся перерывов между заданиями он много читал и имел вдоволь досуга, чтобы обдумать причины, по которым завербовался в армию. Верность слову и памяти той жертве, которую принес его отец, оставалась среди них главной, если не единственной. Сам Поль долгое время считал свой шаг доказательством смелости. Теперь же армейская служба виделась ему прибежищем трусости и бегством отличного выбора. В восемнадцать лет он мечтал об изучении медицины и установлении глубоких и искренних связей с людьми. В один прекрасный день Поль решил положить конец колебаниям и выбрал легкий путь армейской карьеры. Мысленно возвращаясь к тому времени, Поль подумал, что накопил достаточно опыта, чтобы пересмотреть свое решение. Было еще не поздно заняться медициной, к которой его неизменно влекло.

Керри тоже одолевали сомнения, но по совсем другим причинам. Поначалу она восприняла свою службу как вызов и возможность оправдать репутацию непокорной и дерзкой девчонки, которая установилась за ней среди сестер. Теперь она понимала, что приняла решение лишь под давлением крохотного мира своей семьи, державшей ее вместо мальчишки. Ей захотелось вернуться к серьезным занятиям психологией, которые ей пока заменяло беспорядочное чтение популярных статей и книг. Но главное, оказавшись заброшенной в мир мужчин, она стала иначе относиться к себе как к женщине. Глядя на своих кокетливых и бестолковых сестер, Керри постепенно привыкла использовать женственность как один из залогов успеха в жизни — вроде ума, спортивного духа и чувства юмора. Теперь она видела в ней нечто гораздо более важное. Ей захотелось жить жизнью женщины рядом с мужчиной, иметь семью.

Поль и Керри не раз обсуждали принятое обоими решение и то, что их к этому подвело. Велик был соблазн остаться вместе и в новой жизни, но после участия в последней перед отставкой операции они отбросили эту мысль. Поль и Керри были отправлены на Кавказ в расположение чеченских формирований, которым Соединенные Штаты оказывали тайную помощь. Само по себе задание не было сложным, хотя и требовало физического напряжения, но в этих непередаваемо красивых горах, среди принесенных в жертву суровых людей они испытали минуты такой любовной страсти, что даже мысль о том, что впереди маячит сытая и спокойная жизнь, казалась непереносимой. В двадцати километрах от разбомбленного Грозного, забравшись в бревенчатое убежище, которое начинал засыпать снег, они решили разорвать отношения на этой чистейшей ноте и сохранить воспоминания в неприкосновенности. Они распрощались друг с другом как путники, пошедшие после привала каждый своей дорогой.

Но перед тем они дали другу два обещания. Во-первых, оставив секс в стороне, всегда хранить взаимную привязанность, не изменять прекрасным воспоминаниям и помнить о том восхищении, которое всегда испытывали друг к другу. Второе было сродни зароку: они снова встретятся, если жизнь даст им шанс опять пережить минуты такой же близости, как та, что они испытали. Оба не очень-то верили в такую возможность, но поклялись ответить друг другу, если каким-то чудом опять «все сойдется».

В Одессе они убедились, что так и случилось.

Рожденная в подполье и напряжении службы, страсть Поля и Керри вспыхивала как огонь. Их близость подстегивали опасность, вечная гонка и необходимость принимать решения. После мгновения страсти и нежности на лужайке Дома Ипатьева они возвратились к работе.

В тот же вечер Керри и Поль суммировали свои выводы и наметили оперативные цели. Прежде всего, во что бы то ни стало найти следы вибриона холеры, похищенного в Польше. У них была единственная ниточка: Джонатан Клюз и его предполагаемые сообщники. Потом попытаться определить источник финансовой поддержки Хэрроу. Этим должны заняться в Провиденсе. В отправленном туда запросе они просили установить местонахождение офиса Хэрроу в Канзасе и выяснить, кто его оплачивал. Поль и Керри поручили Тайсену раскопать дополнительные сведения о Рогульском. Независимо от своей причастности к делу, профессор мог так или иначе контактировать с группой, помогавшей Хэрроу.

К девяти часам все было кончено. Поль и Керри пошли пешком к главному зданию, где им подали обед на крымских кружевных салфетках и вино в хрустальных бокалах, доставленных на транссибирском экспрессе к Берингову проливу. Отобедав, они вернулись в избу.

Встав рано утром, Поль и Керри пробежались по парку, едва освещенному бледными лучами зари. Учитывая разницу во времени, они смогли сразу же связаться с бюро в Провиденсе. В десять часов они в последний раз перед отъездом подвели итоги. Отдел Тары добыл важную информацию о списке членов группы Хэрроу. Выходило, что все, кто попал в разработку, два года назад просто-напросто испарились. След некоторых терялся еще до того, как им была отправлена официальная повестка об исключении из «Одной планеты». Установить их местопребывание будет непросто. До сих пор удалось зацепить лишь четверых из всего списка. Двое из них — мужчина и женщина — работали преподавателями в одном из колледжей Балтимора. Недавно они взяли билет в один конец в Южную Африку, откуда мужчина был родом. Установить их теперешний адрес не удалось.

Третий, двадцатилетний паренек, одним из последних примкнувший к Хэрроу, по сведениям Провиденса, имея «любительские познания в области строительства». До того как попасть в «Одну планету», он, судя по всему, работал на севере Канады. Люди из Провиденса установили, что он нанялся в отдел логистики организации «Врачи без границ» и недавно получил назначение в Африку в район Больших Озер.

Что же до Джонатана, то в бюро раскопали его адрес в департаменте Рона-Альпы, но не смогли подтвердить, что он там проживает и сейчас. Благодаря связям Дина удалось договориться о встрече с одним из инспекторов департамента безопасности, занимавшимся леворадикальными активистами.

Ближайший к Одессе аэропорт находился в Спокэйне, откуда после полудня отправлялся самолет на Нью-Йорк. Сделав там пересадку, они могли попасть в Париж на другой день к вечеру. Поль и Керри собрали вещи и сверили часы.

Ровно в пятнадцать ноль-ноль они вылетели из Спокэйна.

Глава 5

Париж. Франция

— Поль Матисс, это ведь французское имя?

Инспектор Лебель, которому родители легкомысленно дали имя Филипп, оказался тщедушным человечком с длинным носом. У него был особенный цвет лица настоящих парижан, способный под влиянием эмоций изменяться от белизны каменных фасадов до сероватого оттенка оцинкованных крыш.

Поль и Керри сидели вплотную друг к другу на маленьком диванчике, обтянутом красной кожей. В небольшом шумном кафе прямо напротив штаб-квартиры департамента даже усатый патрон заведения казался напичканным государственными тайнами.

— Да, это имя французского происхождения, — ответил Поль. — Но все это быльем поросло. Когда Наполеон продал Луизиану… Вы понимаете?

— Еще бы не понимать! Тысяча восемьсот четвертый! Ну и глупость! До такого, как сегодня, мы бы не докатились. Ну, ладно… А вас как зовут, сударыня?

Обращаясь к женщинам, Лебель говорил с интонацией, которую американки в зависимости от возраста и жизненного опыта считают либо абсолютно очаровательной, либо невыносимо похотливой. Керри, которой и в голову бы не пришло, что ее может соблазнить этот коротышка с желтыми от никотина пальцами, находила его просто забавным чудаком. Так или иначе, ей было приятно немного поупражняться в языке. Она говорила на нем не так бегло, как Поль, но ей всегда нравилась мелодия французского.

— Меня зовут Керри. Но осторожно, я просто чудовище: стопроцентная американка. За-ну-да!

Она произнесла это слово с нарочитым акцентом. Лебель рассмеялся, но по его глазам было видно, что он уловил намек и намерен держаться смирно.

— Как поживает сэр Арчибальд Мортон? — спросил он почтительно.

— У Арчи все хорошо, — ответил Поль. — Он скоро вернется из длительной поездки по Дальнему Востоку. На этой неделе мы собираемся встретиться в Италии.

Они связывались через бюро в Провиденсе, и Арчи, ничего не объясняя, просил о срочной встрече еще до своего возвращения в Штаты.

— Передайте ему мои наилучшие пожелания, — сказал инспектор. — Я восхищаюсь этим человеком.

Из уст довольно желчного на вид француза комплимент прозвучал так, будто он только что лично вручил Арчи орден Почетного легиона. На этом тема была исчерпана. Керри и Поль решили, что Арчи заслужил благодарность, оказав когда-то Лебелю большую услугу.

— Итак, вас интересует молодой Джонатан?

Заметив, что Керри и Поль покрутили головами, Лебель успокоил их:

— Не волнуйтесь, здесь можно говорить.

— Да, — сказала Керри. — Мы разрабатываем американскую группу радикальных «зеленых», к которой он принадлежал…

— Да, в ваших краях они могут быть очень опасны, — задумчиво сказал инспектор. — У нас это по большей части славные парни, только и мечтающие стать министрами. Честно говоря, не знаю, что лучше.

«Придется привыкать к философскому юмору инспектора, достойного представителя своего племени», — подумал Поль и вздохнул.

— Возьмете что-нибудь еще? — внезапно спросил Лебель и крикнул бармену: — Пожалуйста, еще кружечку, Раймон.

— Этот парень вернулся во Францию два года назад, — продолжила Керри, — и нам хотелось бы знать, что он делал с тех пор.

— Ваши люди мне уже сказали. А что, господин Арчибальд теперь работает на себя?

— У него частное бюро в Провиденсе.

— Провиденс! — Лебель сложил руки, словно молился. — Только американцы могут такое выдумать…

Видя, что его собеседники даже не улыбнулись, Лебель громко закашлялся и сказал:

— Перед тем как прийти, я заглянул в досье вашего клиента.

Поль достал из кармана блокнот и фломастер:

— Ничего, если я кое-что запишу?

— У себя в Америке вы все еще пользуетесь этими штуками? — спросил Лебель, блеснув глазами. — Мне казалось, вы без карманного компьютера никуда…

Чтобы польстить инспектору, Поль издал короткий смешок.

— Мы уже давно приглядываем за вашим парнем.

— Из-за его делишек?

— Нет, в основном из-за отчима.

Керри и Поль переглянулись. О таком повороте они и не подозревали.

— Его мать развелась лет пятнадцать назад, а отец вскоре после того скончался от рака. Да, именно от рака, не ищите полдень в два часа дня.

Поль и Керри вопросительно взглянули на Лебеля, и тот перевел выражение на школьный английский:

— Я хочу сказать, не ищите преступления там, где его нет. Отец умер совершенно естественной смертью. Потом родительница вашего Джонатана вышла за некоего Эрве де Бионнэ, блестящего выпускника Эколь Нормаль д'Администрасьон — знаете, что это? Что-то вроде национального блюда наподобие улиток по-бургундски, но гораздо более ядовитое. Он бросил государственную службу и стал боссом в промышленности.

— Какой промышленности?

— В том-то и дело. Он президент «Бета-текнолоджиз», главного в Европе производителя боевых ракет.

— Торговец оружием.

— Если угодно. Самое меньшее, что мы могли сделать, это приглядывать за его окружением. Собственных детей у него нет, жена ни во что не замешана. Кое-какие проблемы возникли как раз с Джонатаном.

— Какого рода проблемы?

— По правде сказать, ничего особенного. Кризис переходного возраста, протест против отчима, разные глупости.

— Как это все проявлялось?

— Что с этим парнем забавно, так это то, что он любит заигрывать с опасностью, но сам ни во что не вляпывается. Еле тянул в школе, но с помощью частных учителей родители дотащили его до аттестата. Джонатан крутился с какими-то музыкантами — он на гитаре играет, по-моему, — пропитанными наркотиками до костей, но сам только баловался.

— Не приторговывал?

— В том-то и дело, что да. У нас была наводка из таможни о переправке кокаина из Колумбии.

— Когда это было?

— Четыре года назад.

— Его судили?

— Нет, только по-хорошему предупредили отца, ну, этого отчима. Тот подключил министра внутренних дел. Когда всех накрыли, парень уже улизнул. Понятное дело, те решили, что это он их подставил, но проблем не возникло, потому что их всех засадили — и здесь, и в Колумбии.

— И тут родители отправили его на практику в Штаты.

— Именно так.

— У вас должно быть досье на него?

— Которое может надолго запрятать его за решетку, но хода ему не дали и держат так, на всякий случай.

— Вам известно, чем он занимался в Штатах?

— Мы знали только, что за ним присматривало ФБР. Он связался там с радикалами, а когда вернулся домой, ваши ребята посоветовали нам не спускать с него глаз. Он обосновался в департаменте Рона-Альпы. Мы дали указание нашим парням на месте время от времени проверять его. Ничего, если я закурю?

Лебель достал пачку «Мальборо» и с нежностью посмотрел на знакомый прямоугольник с надписью: «Курение убивает».

— Лучше не надо. Вас же предупредили, что я зануда.

— Я раб пожеланий синьоры, — сказал Лебель, улыбнувшись и продемонстрировав свои мелкие желтые зубы.

Он снова засунул сигареты в карман.

— Значит, он жил в Рона-Альпах?

— Ваш папенькин сынок записался в какое-то экологическое движение. Похоже, это он у вас там пристрастился. Он выбрал самую боевую организацию во Франции, хотя здесь у нас они не идут дальше протестов против ядерной энергии.

— Что, должно быть, не очень нравилось отчиму…

— И да, и нет. Дело в том, что вообще-то он симпатичный парень, хотя до сих пор живет на деньги родителей. Мне кажется, что они не считают все это трагедией. Думают, что он перебесится. Джонатан дилетант по натуре, плейбой. Все эти бунтарские игры — не более чем уловка, чтобы подцепить симпатичную девочку. Да простит меня мадам, — добавил Лебель, склонив голову.

Керри пожала плечами и улыбнулась.

— Он все еще тусуется с «зелеными»?

— Нет. Он расстался с ними чуть более года назад.

— По какой причине?

— Безо всякой. Это может быть совпадением, но у его тогдашней девчонки как раз в то время возникли трения с организацией.

Лебель грустно взглянул на дно своей пустой кружки, явно стесняясь заказать третью.

— Возьмете что-нибудь еще? — протянул ему руку помощи Поль.

— Почему бы и нет? Э-э… Еще кружечку.

— И два кофе, — крикнул Поль, делая знак патрону.

— Так вот, — продолжил приободрившийся Лебель, — эту девицу потрепал полицейский во время одной демонстрации. Ничего особенного, но об этом много шумели. Организация не упустила случая: слепое насилие, жестокость полиции, вся эта чушь… У нее брали интервью направо и налево. К несчастью для них, девицу в ответах определенно занесло не туда.

— Критиковала боссов?

— Вовсе нет. У нее что-то сдвинулось в голове после всей этой кутерьмы. Она призывала к всеобщему бунту и убийству полицейских, короче, во всю глотку несла бред, и это пришлось не по нраву экологам.

— Пассионария?

— Не совсем. Похоже, на нее просто что-то нашло. Была девчонка как девчонка, скорее замкнутая, скромная. Родители — почтенные буржуа из Па-де-Кале. В конце концов пришлось упрятать ее в психушку.

— Как ее звали?

— Жюльетта Декомб.

— И Джонатан поехал за ней?

— Нет, он остался в Лионе. После больницы Жюльетта получила место преподавательницы в одном колледже в Юра.

— Тогда где тут связь с уходом Джонатана из организации?

— Связь только хронологическая. Он ушел из организации сразу после этого инцидента. Точка. Надо сказать, он единственный из всех активистов навестил ее в клинике.

Поль кончил записывать. Лебель молчал и ждал новых вопросов.

— Кто-нибудь говорил вам о Вроцлаве?

— Не напрямую. Мне дали понять, что вас интересует март этого года из-за какого-то погрома в заграничной лаборатории. Верно?

— Вы смогли проверить, где был Джонатан в это время?

— Он не та птица, чтобы следить за ним круглые сутки. Наши люди время от времени наводят справки. Так что считайте, что вам повезло. Хотя не знаю, это может быть и случайность, но ведь в нашем деле не очень-то верят в случайность, ведь так? Ну так вот, в тот самый день, когда произошла вся эта история в Польше, Джонатан на своем мотоцикле проскочил на красный под носом у двух полицейских. Ему выписали штраф и пробили три дырки в правах.

— Где это случилось?

— В районе Белькур, в самом центре Лиона.

Керри и Поль обменялись взглядами: еще один след вел в никуда.

Лебель не нарушал молчания. Он похлопал себя по карману, снова достал пачку и вытащил сигарету.

— Я не буду курить, просто так мне спокойней.

— Да ладно, курите, — сказала Керри, которую вежливость инспектора сделала покладистой.

— Благодарю.

Лебель закурил и что есть сил затянулся. Поль завороженно смотрел на инспектора, ожидая, когда же дым выйдет наружу, но легкие бедняги страдали таким недостатком никотина, что поглотили его без остатка. Щеки инспектора стали цвета свежей ветчины.

Лебель улыбнулся, глядя на сбитых с толку собеседников. Он был явно рад восстановить вечно попираемое достоинство французской полиции и выложил свою последнюю карту:

— Ваше бюро связалось с нами только вчера. Мы не смогли копнуть глубже, и все же…

Он скромно замолчал, чтобы усилить эффект.

— …я взял на себя труд проверить, что делала Жюльетта в те дни, которые вас интересуют.

Поль прикусил губу. Такая проверка напрашивалась сама собой.

— И что же?

— Она отсутствовала в колледже как раз четыре дня. Уехала за два дня до погрома, вернулась на следующий день после. Официальный предлог: болезнь. Справки от врача нет.

Сильнейшее волнение охватило Поля. Выходит, интуиция его не обманула, хотя он уже внутренне смирился с такой возможностью. За погромом в Польше и вправду стояла женщина, и вот теперь он узнал ее имя.

— Жюльетта, — прошептал Поль.

— Вы знаете, где она? — нетерпеливо спросила Керри. — Можно ее допросить?

— Мы знаем ее официальный адрес, — ответил Лебель хитровато, — но не то, где она теперь.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что прелестная Жюльетта бесследно исчезла три недели назад.

Даже не заезжая в свой отель в квартале Сен-Жермен-де-Пре, Керри и Поль отправились на такси в Институт Пастера.

Шофер-камбоджиец рассматривал их в зеркало заднего вида и настойчиво предлагал совершить экскурсию по Парижу. Всю дорогу они отнекивались, так и не улучив минуты, чтобы обсудить разговор с Лебелем.

Поль еще накануне договорился по телефону о встрече с профессором Шампелем. Профессор охотно согласился принять их на другой день. Чтобы не стеснять себя в разговоре, Поль решил на этот раз открыться Шампелю. Был, правда, риск, что профессор упрется и не захочет сотрудничать со спецслужбами, но, если он согласится им помочь, они смогут узнать гораздо больше.

Немного смущенное признание Поля не вызвало никакой реакции у пожилого профессора. Казалось, что ему абсолютно безразлично, кто перед ним: секретный агент или коллега медик. Шампель был очарован присутствием Керри, благодаря которой число благодарных слушателей его рассуждений на любимую тему удвоилось. Вот и все, что его волновало.

— Нам совершенно необходимо прояснить некоторые моменты нашего предыдущего разговора, — сказал Поль.

— Охотно. Какие же именно?

— Мы говорили о генетической стабильности вибриона холеры.

— Да, она действительно весьма примечательна.

— Но не абсолютна? Вам приходилось сталкиваться с появлением совершенно новых штаммов?

— Мне кажется, я об этом уже говорил, — ответил профессор, нахмурив брови, словно отчитывая нерадивого ученика. — С 1992 года нам известен еще один вибрион. В отличие от всех, что существовали веками, он не распознается обычными сыворотками Οι. Его обозначение — Оι39.

— Где он появился?

— В Бангладеш. Подозрения возникли сразу, потому что эпидемия 1992 года не щадила и взрослых. Между тем там, где холера эндемична, у взрослых обычно вырабатывается иммунитет. Исследования нового микроба показали, что антитела против вибриона Οι не защищают от этого нового штамма. Последствия эпидемии оказались весьма серьезными.

— Откуда он взялся, по вашему мнению?

— Он появился путем включения в обычный микроб частиц генетического материала из множества штаммов не патогенного вибриона. От этого вибрион получил дополнительную защиту: он заключен в капсулу, позволяющую ему лучше сопротивляться внешним воздействиям и передаваться контактным способом. Кроме того, он обрел способность проникать в кровь. У одного из ослабленных больных мы наблюдали даже септисемию, чего никогда не бывает при заражении обычным вибрионом.

— Профессор, — вмешалась Керри, пристально глядя на Шампеля, — вы можете ответственно утверждать, что эта мутация носила естественный характер?

— Я понимаю ваш вопрос, мадемуазель. Действительно, может показаться странным, что микроб, остававшийся веками стабильным, вдруг мутирует. По правде говоря, я не могу ничего исключить. Возможно, что эти изменения самопроизвольны, но их могли и… спровоцировать.

— В таком случае можно предположить, что это лишь промежуточная стадия?

Шампель выглядел удивленным:

— Уточните, пожалуйста.

— Позвольте себе на минуту игру воображения, профессор. Можно ли спровоцировать новые мутации, чтобы… сделать вибрион еще более опасным?

— Генетические скрещивания со штаммами непатогенных микробов, конечно, возможны. Сегодня их известно более ста пятидесяти. У каждого свои особенности, я бы даже сказал, качества. Некоторые очень заразны, другие легко проникают в кровь и провоцируют септисемии. Как и при выведении новых пород собак или лошадей, можно выборочно делать акцент на тех или иных свойствах.

— И это может привести к созданию суперхолеры?

— Микроба с новыми свойствами, да. Более стойкого, более патогенного. Это, бесспорно, возможно, но изменить всю структуру микроба нельзя. В любом случае холера всегда останется болезнью бедных.

— Почему?

— Потому что заражение всегда будет происходить в антисанитарных условиях. Это касается всех микробов без исключения. Кроме того, эта болезнь не щадит только тех, кто ослаблен и плохо питается.

Поль устроился на самом краешке стула. Было заметно что возбуждение и круговорот мыслей физически притягивают его к профессору.

— Таким образом, — сказал он, — можно заключить, что по сути одна и та же болезнь при появлении микроба с иными иммунными свойствами может стать более заразной и патогенной, вызывая, к примеру, септисемию в сочетании с кишечным расстройством и лучше сопротивляясь антисептикам?

— Что-то вроде эффекта Бангладеш в десятой степени, — сказала Керри.

— Да, — согласился Шампель, — это вполне вероятно. Не понимаю, правда, кто бы мог захотеть, чтобы такая…

— Сколько жертв бывало при пандемиях обычной холеры?

— Последняя, шестая по счету, за тридцать лет унесла несколько сотен миллионов жизней.

— Значит, мутировавший вибрион приведет к тому же гораздо быстрее! Несколько месяцев, а может быть, и недель?

Поль вложил столько пыла в свои слова, что в голове у Шампеля зародилось сомнение. Он подозрительно обвел взглядом Поля и Керри и замолчал.

— Н-да, — сказал Поль, сознавая свою ошибку, — вы, без сомнения, заразили нас своей страстью к этой болезни, профессор.

— Очень рад, — ответил Шампель, протирая очки кончиком галстука.

Потом он водрузил их на нос и строго сказал:

— Надеюсь только, что эта страсть послужит благой цели.

Похоже, что он впервые задумался о намерениях своих собеседников.

Поль решил немедленно поставить все на свои места.

— Послушайте, профессор, — сказал он, — у нас есть основания предполагать, что некоторые, скажем так, террористические организации интересуются вибрионом холеры именно из-за избирательности ее действия.

— Единственное, за что можно благодарить 11 сентября, — со вздохом отозвался профессор, — так это за то, что теперь можно поверить во все, что угодно.

Он помотал головой, словно не одобряя выбор невесты дальним родственником.

— Нет ли у вас пусть даже косвенных сведений о любых исследованиях вибриона холеры в контексте биотерроризма?

— Нет. Во времена холодной войны ходили какие-то слухи, но ведь вы знаете, в долг дают только богатым: тогда русских подозревали в работах над всеми возможными мерзостями. Холера тоже упоминалась, но гораздо реже, чем оспа, чума или туляремия. Конечно же без всяких доказательств.

— А сегодня? Разве не происходит на наших глазах приватизация биологического оружия? Говорят, что любой при помощи простой скороварки…

— Верно, хотя все эти ремесленные приемы проходят только с такими простыми материями, как карбункулы и ботулизм. Напротив, изменение вибриона холеры путем рекомбинаций с другими штаммами можно осуществить только в специальных лабораториях усилиями целой команды ученых.

— В прошлый раз я говорил вам о лаборатории в польском Вроцлаве… — сказал Поль.

— Да, — перебил его Шампель, — и вы меня заинтересовали. Я решил разузнать об этом побольше и почитал специальную литературу. Об этом центре я раньше не знал, ведь они занимаются фундаментальными исследованиями, а я прикладными. Надо признать, что они работают на очень хорошем уровне.

— Чем они конкретно заняты?

— Они исследовали генетические особенности Οι39 и выяснили, какие цепочки генов приводят к наличию у него капсулы и где еще встречаются такие же последовательности генов.

— То есть как раз то, что нужно, чтобы «совершенствовать» микробы холеры.

— Вы полагаете, что… — воскликнул профессор. — Но речь ведь идет о фундаментальных работах и результатах, опубликованных в серьезных научных журналах!

Чувствовалось, что он искренне верит в свои слова, но в нем уже поселилось сомнение.

Поль и Керри попросили профессора сохранить их разговор в тайне и получили все возможные заверения. Они обещали держать Шампеля в курсе расследования.

— И последний вопрос, — сказал Поль, когда они уже прощались. — В районе Больших Озер холера является эндемичной, не так ли?

— Совершенно верно.

— Но разве года полтора назад не наблюдался эпидемический всплеск? Я что-то читал об этом.

— Да. Я сам ездил туда с научными целями.

— Не знаете, кто занимался там больными холерой?

— В этих краях больше нет никакой профилактики. Государство в полном маразме. Без НПО эти несчастные остались бы вовсе без помощи.

— Каких НПО?

— Самыми активными были «Врачи без границ».

Та самая организация, в которой работал один из членов команды Хэрроу… Поль и Керри переглянулись. Теперь они знали, откуда взялся «обычный» штамм, обнаруженный на Островах Зеленого Мыса, и получили подтверждение своих предположений о работах во Вроцлаве. Это было больше того, на что они могли рассчитывать. Пришло время возвращаться в отель.

Надеясь на то, что у Джонатана хватит деликатности дать им оправиться от последствий разницы во времени между Америкой и Европой.

Глава 6

Лион. Франция

Улочки старого Лиона очень своеобразны, это все знают. Знал и муниципалитет, отреставрировавший их булыжник за булыжником. Вся старина сохранилась, но приобрела безукоризненный вид. Толпы зевак перемещаются здесь как токсичные вещества в нержавеющих трубах.

Из окна Джонатана виднелся карабкающийся в гору проулок с ненужным уже желобком в мостовой и средневековыми лавками, превращенными в магазины сувениров и интернет-кафе. Чуть вдалеке над черепичными крышами возвышалась колокольня церкви Святого Павла. Обычно вид из окна успокаивал Джонатана. Забив лишний косячок, он представлял себе фантастические картины. Вот орды полицейских заполняют улицу и окружают его дом, а он со своей голубятни подстреливает их одного за другим, ухмыляясь. Однако сегодня мысли уводили его далеко от подобных видений.

Улица была почти пустынна. Выходящие из кабачков парочки медленно прогуливались, чтобы настроиться на любовные утехи и утрясти в животе колбасу с чесноком. Ничего подозрительного. Ни тени сыщиков в подворотнях, но вот ведь раздался же этот телефонный звонок в предвечерний воскресный час…

Американка сказала ему, что ее зовут Руфь и она видела Джонатана в «Одной планете». Она в Лионе всего на два дня, путешествует по Европе. Ей очень неудобно навязываться, но понимаешь, так вышло, что я без гроша. Если бы ты приютил меня на денек-другой… Ее чарующий голос дрожал. Она сказала что вполне может спать в кресле, на что Джонатан рассмеялся прямо в трубку. И все же что-то велело ему быть настороже. Он не помнил никакой Руфи, хотя это и ничего не значило. Как-то раз он пытался составить список всех своих девочек, но только потратил время впустую. Зачем отказывать себе, если уж подворачивается шанс? У нее был и вправду приятный голос, и если все остальное окажется не хуже… Он предложил ей встретиться в кафе на проспекте Республики, но она сказала, что предпочитает подъехать прямо к нему, это гораздо проще, не так ли? У нее довольно много багажа. Джонатан вздрогнул. Вот это уже странно и ни в какие ворота не лезет: откуда у нее его адрес? Он почти никому его не давал и уж точно не оставлял в «Одной планете». Он спросил, откуда она знает, где он живет. По чистой случайности, ответила она. Расскажет, когда встретятся…

Джонатан почувствовал прилив желания: ее голос его возбуждал. На прошлой неделе он едва не запутался в паутине лжи, закрутив с тремя девицами одновременно. Тощие твари; ему не хватало любви.

— Когда ты сможешь быть у меня?

— Через час. Подходит?

Джонатан окинул взглядом свои две комнаты: грязная посуда, носки и пустые банки из-под пива на полу. На все про все ему понадобится полчаса.

— Ну давай. Ты обедала?

Было уже половина восьмого.

— Не беспокойся.

У нее был довольный голос, и это его немного успокоило. Джонатан не стал медлить и взялся за дело. Через двадцать минут его квартирка уже обрела вполне пристойный вид. Легкий беспорядок лишь подчеркивал, что это жилище отверженного бунтаря.

И вот теперь он ждал, глядя на улицу, освещенную оранжевым светом фонарей. Он снова стал волноваться. Какой-то старик поднимался по улице, таща на поводке собаку. Бедная тварь что-то вынюхивала на земле. Ей ничего не светило, учитывая, что муниципальные службы поливали мостовую два раза в день.

Вдруг Джонатан замер. Он заметил ее. Женщина появилась из-за утла улицы Ферронри и оглянулась по сторонам как впервые попавшая сюда туристка. Потом она храбро двинулась в гору, несмотря на огромный рюкзак за спиной и две полотняные торбы, болтавшиеся на плечах. Из своего окна Джонатан не мог разглядеть ее лица, еще и прикрытого козырьком джинсовой бейсболки. Хотя широкие походные штаны и тяжелые туфли скрывали ее фигуру, силуэт женщины пришелся ему по душе: стройный, спортивный, влекущий. Джонатан пристроился у окна дальней от входной двери комнаты. Когда она постучит, он неспешно пересечет всю квартиру. За очарование с маркой дзен придется платить.

Он и вправду мог не спешить, так как ей еще предстояло одолеть целых пять этажей по каменной винтовой лестнице великолепной башенки XVI века, занесенной в реестр исторических памятников. Кто бы мог подумать, что эта квартира на пятом этаже без лифта расположена в одном из самых дорогих кварталов города. Когда родители решили купить ему жилье, Джонатан совершенно обдуманно выбрал именно это место. Буржуазность квартиры искупалась усилием, которое требовалось, чтобы в нее попасть. Плакаты с изображением Че Гевары и большие постеры, привезенные с саммита антиглобалистов в Дурбане, в этой голубятне под самой крышей казались вполне уместными, хотя квадратные метры стоили здесь не меньше, чем на так называемых престижных этажах.

Наконец раздался стук в дверь. Джонатан, не торопясь, пошел открывать. Взглянув на запыхавшуюся девушку, стоявшую на пороге, он замер на месте. Она сняла свою бейсболку, распустив роскошные вьющиеся волосы. По телефону ее голос звучал очень молодо, но сейчас Джонатан понял, что ей уже за тридцать. Он всегда обожал женщин старше себя, любил соблазнять их, но еще больше любил их бросать. Джонатан знал по опыту, что разрыв со зрелыми женщинами легко доводил их до предела покорности и унижения. Ничто не давало ему такого ощущения собственной власти. Джонатан взял себя в руки и придал лицу немного утомленное и пресыщенное выражение, делавшее его, по словам самих женщин, неотразимым. Руфь расцеловала его в обе щеки. Она не была накрашена и пахла сладким миндалем. Это считалось обычным делом в «Одной планете».

Руфь поставила рюкзак у двери и прошла внутрь. Большая комната немного напоминала мансарду. Главными предметами обстановки служили два сложенных в виде диванов хлопчатобумажных матраса, стоявшие под углом по сторонам килима желтоватого цвета.

Теперь Джонатан не сомневался: она не была его старой подружкой. Такую девушку он никогда бы не забыл, хотя встречаться в «Одной планете» они, конечно, могли. Там всегда толклось столько народу! Джонатану льстило, что она его вспомнила.

— Поставить кофе?

— Лучше чаю, спасибо.

Джонатан уединился в маленькой кухоньке без окна и стал рыться в шкафах в поисках пакетиков «липтона».

В это время девушка разглядывала комнату.

— Можно посмотреть квартиру? — спросила она. — У тебя очень славно.

С этими словами она подошла к городскому телефону и быстро перерезала провод.

— Будь как дома, — крикнул ей Джонатан, перекрывая бульканье чайника.

Она прошла в другую комнату, чтобы проверить, нет ли там второго аппарата, потом вернулась в гостиную, где Джонатан уже ставил на стол китайский поднос с двумя глиняными чашками и красным чайничком.

— Присаживайся, Руфь, — сказал Джонатан, садясь на диван и указывая на место рядом с собой. — Тебя ведь зовут Руфь?

— Да, — ответила она, улыбаясь.

Она все еще стояла.

— Прости, мне нужно принять лекарство.

Она вернулась в маленькую переднюю, где лежали ее вещи. Дальше все произошло очень быстро. Вместо того чтобы наклониться к рюкзаку, она отодвинула задвижку и распахнула дверь, за которой уже стоял Поль. Он быстро прошел в комнату и остановился перед диваном. Керри снова заперла дверь и достала оружие.

Джонатан как раз наливал чай. Он заметил Поля в последний момент, когда тот уже встал перед ним во весь рост.

— Теперь медленно встань, — сказал Поль.

От страха кровь отлила от лица Джонатана, и он задрожал так, что уронил чашку. Джонатан с глупым видом смотрел, как растекается чай между узлами килима. Его мускулы плеч и спины окаменели, так что он едва смог подняться. Поль обыскал его.

Врач пальпирует пациента, чтобы найти аномалии внутренних органов; обыск ограничивается поверхностью тела. Если отвлечься от этого, обе процедуры весьма схожи, и Поль улыбнулся, подумав о сходстве двух своих профессий.

Он взял в руки мобильник, который обнаружил в кармане Джонатана, вынул аккумулятор и зашвырнул его в угол. Потом знаком велел Джонатану сесть, и тот рухнул на диван, словно эпилептик, охваченный внезапным припадком.

— Чего вы хотите? — только и смог он выговорить.

— Поговорить.

— О чем?

Поль улыбнулся, спокойно взял восьмиугольный табурет, сбросил с него какой-то хлам и сел напротив Джонатана.

— Расслабься. Мы не собираемся причинять тебе боль.

Что-то похожее он говорил пациентам. Так, после пальпации опрос. Консультация продолжается.

— Кто вы вообще такие? — пробурчал Джонатан.

Спокойствие собеседника в какой-то мере приободрило его. Джонатан выпрямил спину и злобно уставился на Керри.

— А вы уверены, что имеете право вот так вторгаться в чужое жилище? Вы легавые или как? У вас есть жетон и удостоверение?

— Допустим, что мы доктора, пришедшие посмотреть, что у тебя в организме не так.

Джонатан презрительно пожал плечами, но тон и спокойная уверенность Поля не позволяли просто отмахнуться от его слов.

— Ты был активистом «Одной планеты», когда жил в Штатах?

— Это что, преступление?

— Почему ты вернулся во Францию?

— Кончилась стажировка. Вы из ФБР?

Джонатан разглядывал Поля и по акценту американца силился понять, из какого он штата. Он отчаянно хотел знать, что же все-таки происходит, и найти какую-то точку опоры, но главное — попытаться расположить к себе собеседника, а уж потом, используя связи родителей, и надавить на него.

— Мы хотим, чтобы ты рассказал о Теде Хэрроу.

— Не знаю такого.

— А «новых хищников»?

— Тоже.

Во времена работы на ЦРУ Поль бы повел допрос Джонатана не так. Он бы немедленно «поставил его на место» и продемонстрировал всю серьезность ситуации при помощи пары хорошо рассчитанных ударов. Но теперь он стал врачом и прекрасно знал, что при пальпации брюшной полости надо начинать с наименее чувствительных участков, а при болезненной реакции не пережимать, искать в другом месте и медленно возвращаться к цели.

— Ты сохранил связи с Сиэтлом?

— Никаких.

— Почему, вернувшись во Францию, ты записался в «Зеленый мир»?

— Чтобы бороться. Вас удивляет, что кто-то еще может во что-то верить?

Теперь Джонатан совершенно пришел в себя. Он даже выгнул спину и выпятил грудь. Непокорная белая прядь торчала над его лбом словно петушиный гребень. В его позе и выражении лица сквозили надменность и стыд человека, только что обнаружившего свою слабость.

— Где сейчас Жюльетта? — спросил Поль.

Было ясно, что Джонатан не готов к такой прямой постановке вопроса. Он заморгал.

— Что еще за Жюльетта?

Керри, все еще сидевшая спиной к двери, покачала ногой и тронула свое оружие. Джонатан дернулся и повернулся к ней. То ли он неправильно понял ее жест, то ли сообразил, что его линия защиты никуда не годится, но на лице его снова проступил страх, а тело съежилось.

— Я не знаю, где она. Вы были в ее дыре?

Это уже было глупо, он чувствовал. Поль не хотел давить на него. Напротив, решил позволить ему продаться относительно достойным образом. Вздохнув, он выложил на стол карту, которую приберегал напоследок:

— Ты уже виделся с Пеле Гузманом?

На сей раз Джонатан так и застыл с раскрытым ртом, и его вновь охватила дрожь. Левой рукой он взялся за серебряное кольцо, которое носил на указательном пальце, и пробормотал что-то похожее на заученную фразу кающегося грешника.

— Ты знаешь, что он выходит в этом году?

Поль дал Джонатану время погрузиться в свои, без сомнения, мрачные мысли, а потом протянул руку помощи, чтобы тот совсем не потерял голову.

— Не волнуйся. Мы не от него.

— Тогда почему вы его вспомнили?

— Чтобы ты знал, чем рискуешь. Если уж мы тебя разыскали, то твой старый колумбийский приятель тем более сможет. Особенно если ему дадут наводку.

Они в молчании смотрели друг другу в глаза. Поль постарался придать своему взгляду выражение глубокой печали с какой доктор предлагает больному мучительное, но эффективное лечение.

— Так что лучше уж тебе не запираться.

— Что вы хотите знать? — спросил Джонатан, опуская плечи.

О Хэрроу он не мог сказать ничего существенного. Джонатан входил в группу его сторонников, но держался в обычной своей манере на расстоянии, сдержанно и осторожно.

— Что тебе нравилось в Хэрроу? Почему ты пошел за ним?

Некоторое время Джонатан смотрел на свое кольцо и не без кокетства теребил оплетающую его змейку. Допрос был ему неприятен, но теперь, когда козырей у него не осталось, он хотел, по крайней мере, заинтриговать собеседника.

— Вообще-то с «зелеными» я связался почти случайно. Я всегда считал, что это сборище слабаков. Хэрроу был совсем другим. Он всегда говорил то, что есть, и не боялся делать выводы. Он говорил о нем словно о великом спортсмене.

— Ты в курсе его плана?

— Только в самых общих чертах.

— А детали?

— Какие детали? Не понимаю, о чем вы.

Он бросил на Поля взгляд снизу вверх, чтобы понять, поверил ли тот ему.

— Хэрроу ничего не поручал тебе, когда ты собрался домой?

— Он попросил заглянуть к нему перед отъездом.

— В «Одну планету»?

— Нет. Он там больше не появлялся.

— Ты был у него?

— Никто и никогда не бывал у него. Нет, он назначил мне встречу в заднем помещении кафе «Старбак» в Сиэтле. Там стоял дикий шум, потому что мы сели у самых дверей на кухню. У Хэрроу низкий голос, и я не понимал половину того, что он говорил.

Поль поднял бровь.

— Это так, клянусь вам. Я уловил главное, но не все.

— Так что же главное?

— Он хотел, чтобы я стал связным здесь.

— Чьим связным?

— Его и всей группы.

— Это было частью плана.

— Ему нужны были контакты.

— Организация-филиал.

— Он не очень-то любит все эти организации. Большинство из них — сборища хлюпиков, которые куста боятся.

Говоря это, Джонатан выпрямился, явно не желая, чтобы его смешивали с подобным сбродом.

— Но ты все-таки записался в «Зеленый мир»?

— Я не строил себе никаких иллюзий, но если хочешь встретить хоть чем-то интересующихся людей, надо же их где-то искать, верно?

— Тебе поручили вербовать людей, недовольных традиционной экологией?

— Допустим.

— С Жюльеттой ты познакомился в «Зеленом мире»?

— Да.

— И что ты заставлял ее делать?

Снова озабоченный взгляд Джонатана.

— Я не о ваших отношениях. Что ты просил ее делать для Хэрроу?

— Ничего.

Поль вздохнул, ухватился обеими руками за табурет и придвинул его поближе.

— Поговорим о Вроцлаве?

— О чем?

С самого начала допроса Жюльетта не выходила у Поля из головы. Глядя на юношу, которого она знала и, возможно, любила, на комнату, где она, без сомнения, спала с ним, он все лучше представлял себе девушку. Это как головоломка, к которой добавляешь фрагмент за фрагментом. Странно, но к его удовлетворению примешивалось чувство ревности к Джонатану. Совершенно не представляя себе, кто такая на самом деле Жюльетта, Поль чувствовал, что этот трусоватый безвольный сынок богатеев ей не пара.

— Послушай, — сказал он, подаваясь вперед. — В Лионе можно столько всего повидать в выходные. Моей подруге и мне не терпится покончить со всем этим, да и тебе тоже, наверное. Так вот, я сейчас напомню тебе кое-что из прошлого, и мы перейдем к настоящему. Твоя подружка Жюльетта отправилась навести шорох в научном центре во Вроцлаве. Так или нет?

— Так.

— Это ты отправил ее?

Джонатан кивнул.

Как только он понял, что Поль не легавый, ему стало легче. Он боялся гнева непрошеного гостя, но уж никак не официального обвинения в соучастии преступлению.

— Да, — буркнул Джонатан. — Это я послал ее в Польшу.

— Сам ты там никогда не бывал?

— Нет!

— Ни в этот раз, ни раньше?

— Никогда.

— Значит, кто-то дал тебе план местности. Тебе все разъяснили, а ты сообщил это Жюльетте.

— Да.

— Кто? Хэрроу?

— Я ведь сказал, что не видел его, после того как вернулся.

— Но ты сохранил с ним контакт.

— Не с ним самим.

Джонатан снова замкнулся в себе. Легонько тронуть больное место. Вернуться к нему позже. Поль изменил тактику:

— Что должна была делать Жюльетта во Вроцлаве?

— Освободить несчастных животных. Бедных кошек с электродами в голове. Мышей, превращенных в чудовищ. Обезьян…

— Хватит об этом. Мы хотим знать, что еще она должна была сделать?

По привычке Джонатан одним глазом взглянул на Поля, чтобы понять, блефует тот или в самом деле что-то знает. Но Поль был настороже, и Джонатан не сумел сообразить, какие у него на руках карты. Он решил обойти препятствие.

— Еще? Не понимаю…

Он не успел и глазом моргнуть, как получил по физиономии. Джонатан опрокинулся на левый бок и стал слизывать кровь с губы. Казалось, Поль даже не пошевелился. Физический страх охватил Джонатана. Боль была тут ни при чем, им овладела идущая из самых глубин его естества паника, прораставшая откуда-то из детства и похожая на не поддающуюся контролю фобию.

— Колбу, — произнес он, держась за челюсть.

— Где она должна была ее взять?

— В холодильном шкафу.

— Что в колбе?

— Об этом я ничего не знаю.

Джонатан, разинув рот, завыл во весь голос. Глаза его стали совершенно безумными, пальцы бессмысленно теребили окровавленные губы. Это был крик пилота аэростата, выбросившего из корзины последний мешок с песком и знающего, что его шар непременно рухнет на землю. Поль поверил ему и подбросил немного балласта, чтобы Джонатан еще продержался в воздухе.

— Куда поехала Жюльетта?

— В Соединенные Штаты.

Измученный Джонатан совсем запутался во лжи и принялся тихонько всхлипывать. У него не хватало духа изворачиваться дальше.

— У тебя есть ее тамошний адрес?

Заливаясь слезами, парень помотал головой. Поль был уверен, что на этой ступени падения Джонатан уже не мог лгать.

— Как ты выходишь на связь с группой Хэрроу?

Не подавая вида, Поль немного расслабился. Обладая звериным чутьем и интуицией, позволявшей ему всякий раз ускользать от насилия и не давать загнать себя в угол, Джонатан почувствовал это. Им овладела мысль, что худшее уже позади, допрос скоро кончится и он сумеет выскользнуть из ловушки, в которую угодил. Оставалось сказать последнее слово, но оно могло стоить дорого. Все еще хлюпая носом и хныча, он изо всех сил старался соображать. Джонатан выпрямился, он явно тянул время. Наконец, он указал на маленький металлический кляссер:

— Поглядите там.

Поль открыл кляссер, где между картонными вставками лежали бумаги.

— Первое отделение слева.

Поль взял тонкую голубую папку и подал ее Джонатану.

— Я не знаю адреса наизусть. Он записан здесь.

Джонатан вынул из папки два скрепленных листка и протянул их Полю. На первой странице стояло: «Правила игры в бейсбол», а в уголке было написано имя, адрес и почтовый индекс.

Поль сложил листок и сунул его в карман.

— Весьма сожалею, что потревожил, — сказал он.

Поль встал и пошел в прихожую к Керри. Через мгновение они были на улице.

Джонатан долго сидел в сумерках, обхватив руками голову. Потом вставил в мобильник аккумулятор и набрал номер, который помнил наизусть.

Глава 7

Турин. Италия

Михаил Горбачев, генерал Ярузельский, Беназир Бхутто, Джулио Андреотти и Джон Мейджор спокойно сидели рядом. Можно подумать, что находишься в итальянском филиале музея Гревен, если бы не одна мелочь: все фигуры двигались. Время от времени кто-то из них опускал на манер ящерицы веки или что-то шептал на ухо соседу. На длинном полированном столе были разбросаны совершенно одинаковые досье, на каждом из которых красовался логотип Фонда мира.

Никто так не любит потолковать о мире, как бывшие вершители судеб, подумал Поль. Грустно, что они так мало думали об этом раньше… Он сидел прямо за спинами докладчиков во втором ряду длинного зала. Керри позевывала, устроившись рядом с ним. Заседание происходило в Турине, который в соответствии с весьма приблизительными познаниями Арчи в географии находился «рядом с Лионом». Они прибыли сюда встретиться с Арчи сразу после свидания с Джонатаном. Арчи отчего-то забыл сказать, что прямая железнодорожная ветка между этими городами только строится. Дорога заняла у них шесть часов.

Арчи расстарался, и они попали в число счастливцев, допущенных на это закрытое шоу. С тем же успехом он мог дождаться вечера и спокойно встретиться с Полем и Керри в одном из многочисленных ресторанов, но оказался не в сил побороть желание покрасоваться перед кем-нибудь из своих одним столом с грандами международной политики. Придет час, и они расскажут об этом в Провиденсе.

Арчи сидел рядом с одним из британских парламентариев, который на редкость хорошо подошел бы для рекламы дорогой одежды или изысканного виски. Испещренный фиолетовыми прожилками нос народного избранника прекрасно гармонировал с торчащим из его кармана шелковым платочком. В его усталых глазах проглядывала давняя привычка к комфорту, лошадям и предательству. Когда пришла очередь Арчи просветить аудиторию насчет «частных организаций и их вкладе в дело мира», он принялся выражать свое одобрение сдержанными кивками.

Воодушевленный видом своего элегантного соседа, Арчи стал с удвоенной силой напирать на британские интонации, уснащая свою речь многочисленными «hum», «well», «indeed», отчего она стала напоминать отлично подстриженную лужайку. Присутствующие, нимало не стыдясь, перешептывались и не обращали на Арчи никакого внимания.

Горбачев даже не дал себе труда повернуть голову к докладчику. Когда Арчи закончил, он машинально захлопал в ладоши, не прерывая разговора со своим соседом.

Сразу за этим объявили перерыв. Поль и Керри оставили Арчи принимать поздравления и спустились в холл гостиницы, где разыгрывалось все действо.

Последний писк современной архитектуры, холл представлял собой огромный стеклянный куб, поддерживаемый паучьей конструкцией из полированной стали. В нем теснились тропические растения, туманившие своим влажным дыханием самые высокие стекла. Повсюду сновали очаровательные молодые девушки в деловых костюмчиках и молодые люди в очках и с папками под мышкой — ассистенты всякого рода, неизбежно крутящиеся вокруг политиков, даже когда те попадают в разряд бывших. Заняв стратегические позиции у входов и лифтов, стояли не теряющие бдительности охранники, вслушивающиеся в голоса громовержцев, доносящиеся из едва заметных наушников. Так как дело происходило в Италии, их костюмы цвета морской волны отличались безупречным покроем, а на темных очках красовались эмблемы известных домов моды.

Примерно через полчаса Арчи удалось отделаться от поклонников, которые, впрочем, и не стремились его задерживать. Приглаживая ладонью растрепавшиеся волосы, он подошел к Полю и Керри. Арчи сел рядом с ней напротив Поля на красный диван изысканного дизайна.

— Ну и толчея! — сказал он, покашливая в кулак.

Керри всегда недолюбливала Арчи. Ее раздражала его манера обращения с женщинами, и он вовсе не казался ей забавным. Зная об этом, Поль все-таки удивился, услышав, как агрессивно она спросила:

— Ну и что это за конференция такая?

— Одна из лучших операций по отмыванию денег, какую я только видел. Международный фонд со всем самым-самым. Мафия платит за все. Католическая церковь двигает свои фигуры. Они спят и видят обратить Горбачева в свою веру. После смерти жены он стал редкостным святошей.

— Ну и кому все это нужно?

— Понятия не имею, да это и не важно. Главное, что все довольны. Два дня живут как князья, вот и все. На будущий год, если не ошибаюсь, встречаемся в Венеции.

Высаживая и забирая каких-то шишек, у входа в отель беспрерывно останавливались черные «альфа-ромео».

— Вы знали, что здесь раньше располагались заводы «Фиат»? Теперь они все переделали и превратили квартал в деловой. Эти итальянцы знают толк в роскоши.

В личной системе ценностей Арчи главные призы доставались англичанам и иже с ними, ну а латинским народам приходилось довольствоваться первенством в таких второстепенных областях, как кухня, дизайн и любовь.

— Не сердитесь, Арчи, — спросил Поль, — но вы-то что здесь делаете?

Арчи насупился:

— Что за вопрос? Вы разве не знаете, что я почетный президент известной неправительственной организации?

— Вы?

— Ну да. Чему вы так удивляетесь? «Братья человечества» — одна из самых известных. Мы спонсируем Ассоциацию вдов Либерии, программы помощи сиротам в Перу… А может, в Эквадоре. Какая разница! Я не вникаю в детали.

Увидев ехидные улыбки своих собеседников, Арчи предпочел сменить тему.

— В любом случае главное — это контакты. Такие конференции — просто манна небесная для Провиденса. Ладно, давайте к делу.

— Прямо здесь?

В просторном холле на расстоянии нескольких метров от них сидели группы участников и гостей конференции.

— Никакого риска, — ответил Арчи. — Кому придет в голову подслушивать здесь?

Именно об этом и жалеют все эти бывшие, подумал Поль.

— Я должен вам сказать что-то очень важное. Потому я и хотел повидать вас как можно скорее.

— Это касается нашего расследования?

— Именно.

— Тогда, может быть, мы расскажем о том, к чему оно привело на сегодня? — спросила Керри.

— Бесполезно! Провиденс все это время держал меня в курсе ваших дел. Нечего зря терять время.

— Но вчера мы узнали важные вещи. Вам не могли об этом сообщить, потому что мы сами еще никому ничего не сообщали.

— Речь о французском студенте, — подтвердил Поль. — Мы встретились с ним. У него дома в Лионе. Он и есть недостающее звено между американской группой и всем этим делом в Польше. Девчонка, которую он тогда отправил во Вроцлав, теперь в Соединенных Штатах.

— И он подтвердил, что весь этот разгром понадобился только для того, чтобы украсть лабораторный образец, а вовсе не освободить собачек и кошечек.

Арчи отмел все это широким жестом руки:

— Отлично! Отлично! Это лишь подтверждает то, что вы уже знали. Сам-то я в этом и не сомневался. Великолепная работа. Великолепная, мои поздравления. Да, один капуччино.

Официант-албанец с усталым видом принял заказ и потащился к другому столику.

— И трех недель не прошло, а вы уже провернули это дело.

— Как это так, «провернули»?

Керри держалась настороже и отреагировала первой.

— Вы подтвердили подозрения британцев, — продолжил Арчи. — Речь и вправду идет об американской группе, которая ответственна за воровство в Польше. Это самые отпетые фанатики, которые по каким-то диким и несуразным причинам решили поквитаться со своими ближними.

Арчи взял чашку, которую поставил перед ним официант, расплескав на блюдечко немного присыпанной какао пены.

— Наш долг, — заключил он, — немедленно передать это досье официальным органам Соединенных Штатов.

Керри и Поль переглянулись. Оба были потрясены и возмущены.

— Передать досье! Но мы еще не завершили расследование.

Поль понял, отчего Арчи сел рядом с Керри: так он мог не смотреть на нее и не замечать гнева, сверкавшего в ее зеленых глазах.

— Это новые правила, — потирая руки, произнес Арчи тоном философствующего священника. — Частные бюро вроде нашего могут проводить расследования, касающиеся национальной безопасности, но должны действовать до известного предела. Вся штука в том и состоит, чтобы почувствовать, где эта граница, и не переступать ее.

— Чушь! — воскликнула Керри нарочито громко, желая заставить наконец Арчи взглянуть ей в глаза, от чего он упорно уклонялся. — Дело вовсе не в этом. Мы нащупали нечто чрезвычайно важное. Эти люди — опасные психопаты. Они обязательно нанесут удар, но мы пока не знаем, где и когда его ждать. Каждый день имеет значение. Черта с два мы отдадим это федеральным службам, которые и не почешутся, поставив на деле гриф тридцатой степени срочности.

Арчи морщил лицо, словно раздосадованный неуместным шумом. Потом он снова заговорил, и его голос зазвучал еще слаще:

— Подводя итог, могу сказать, что благодаря тому, что вы накопали, мы можем счесть дело довольно простым: речь идет об очередной бактериологической тревоге на территории Соединенных Штатов.

— С чего бы это? — возразил Поль. — Что позволяет вам так говорить?

— Я просто придерживаюсь фактов. Какое-то опасное биологическое вещество находится где-то в Соединенных Штатах. Оно попало в руки людей, желающих использовать его как оружие террора. Я не ошибаюсь? Мне дела нет, идет ли речь о борцах за природу, неонацистах или исламистах. Все это пустая болтовня.

— Мы убеждены, что план Хэрроу имеет глобальный масштаб, а целью удара будут вовсе не Соединенные Штаты.

— Почему?

Поль смутился. Простые и прямые вопросы всегда самые трудные.

— Как сказать… Его идея фикс — уничтожение бедных.

Арчи усмехнулся:

— А что, в Штатах их нет? Я полагал, что наводнение в Новом Орлеане…

В этот момент через холл прошел очень смуглый низкорослый человек, за которым семенила свита весьма озабоченных помощников. Арчи поднялся и поприветствовал его.

— Это костариканец, лауреат Нобелевской премии мира, — сказал Арчи, снова садясь. — Никак не припомню его имени… Весьма приличный господин.

Потом он снова вернулся к разговору с видом человека, который прервал важную консультацию ради примерки новых штанов.

— Не знаю, что там себе думают ваши экологи. Факты говорят о том, что все сходится на Соединенных Штатах. Ваша девчонка уехала именно туда, конечно же прихватив то, что украла в Польше. Террористическая группа, насколько я знаю, все еще там, и связник вашего французского студента тоже в Америке. Так что все ясно. Речь идет о деле государственной важности для Соединенных Штатов, и мы не имеем права и дальше играть в казаков-разбойников.

Почувствовав, что Керри снова хочет ему возразить, Арчи поспешил добавить:

— В любом случае ЦРУ настаивает на том, чтобы мы все прекратили.

— Что?

Арчи клюнул носом, делая вид, что стряхивает соринку с галстука, и заговорил тихим голосом:

— Два дня назад мне позвонили из Лэнгли. Можно сказать, хм, звонок на самом высоком уровне. Они хотят получить досье и запрещают нам продолжать расследование. Похоже, что это последствия вашей проделки в Сиэтле.

Керри вздрогнула.

— Я вас ни в чем не упрекаю. Это следовало сделать, и вы выкрутились, как могли. Но дело явно аукнулось в ФБР, и двум службам пришлось объясняться. Так это или нет, но мне позвонили из ЦРУ в Сингапур и попросили остановить все и передать им досье.

— И вы согласились? — спросила Керри.

— Успокойтесь, — сказал Арчи так, словно это и было главное. — Они будут полностью соблюдать условия контракта. Я уверен, что они весьма довольны нашей работой. Сейчас они уже, наверное, ознакомились с резюме, которое я отправил через Провиденс.

Поль понимал, что поделать ничего нельзя. Ему только не хотелось, чтобы Керри от досады и горечи ввязалась в бессмысленные арьергардные стычки. Он знал, что она труднее, чем он, переносила напоминания о дисциплине. На самом-то деле пора бы привыкнуть. В их ремесле без этого никуда, и, может быть, потому-то они его и бросили. Все и всегда начинается с энтузиазма, барабаны зовут вперед, и вот, наконец, первые результаты. Однако не тут-то было: как только хочешь получить дивиденды, следует удар хлыстом и команда «лежать».

Он внимательно посмотрел на Керри. На секунду ему показалось, что она готова броситься на Арчи, поколотить его и устроить скандал. К величайшему удивлению, она не сделала ни того ни другого и успокоилась. Она даже нашла в себе силы повернуться к старику и улыбнуться.

— Кто будет доволен, так это мои дети, — сказала она на удивление ровным голосом. — Увидят меня раньше, чем думали.

Арчи едва заметно улыбнулся, помешивая ложечкой капучино. Он еще не был уверен, что она говорит искренне и не набросится на него.

— Кстати, позвоню-ка я им прямо сейчас. Они как раз должны подниматься с постели.

Керри встала, поднесла свой мобильник к уху и отошла от столика.

— Поразительная женщина, — сказал Арчи, помотав головой. Он был не прочь немного поговорить об этом и расспросить Поля об их отношениях, но сейчас было не время. Он предпочел не обострять ситуацию.

— Два моих друга-сенатора устроили нам специальный рейс на Вашингтон прямо сегодня вечером. Можем прихватить вас с собой, если вы не против.

Поль все еще не отошел от известия о таком неожиданном и бесславном конце их миссии. Он чувствовал себя как альпинист, чье восхождение грубо прервали и заставили снова стоять у подножия горы.

Между тем Керри уже спрятала телефон и шла к ним, покачивая головой.

— Совсем забыла, — сказала она. — Ребята ведь на каникулах, и отец забрал их к родственникам в Сакраменто.

Поль почти не прислушивался, но вдруг до него дошел смысл сказанного, и он вздрогнул. Роб? В Сакраменто? Насколько он знал, ее муж был родом из Торонто и Саскачевана. Она же сама сказала, что отец повезет детишек в Канаду.

— Я предложил Полю взять вас на борт моего самолета.

— Отличная мысль. Отправляйтесь вдвоем. Мне торопиться некуда, и я, пожалуй, заскочу в Милан пробежаться по магазинам.

Арчи встал, весь лучась удовольствием видеть перед собой женщину в своем вкусе: грациозную и пустоголовую. А он-то боялся напасть на истеричную фанатичку. Арчи взял руку Керри и галантно поцеловал ее.

— Я возвращаюсь в гостиницу, — сказала Керри Полю. — Не хочешь забрать свои вещи?

— Обязательно, — ошеломленно ответил Поль. — Я тебя провожу.

— Давайте, давайте, — подбодрил их Арчи. — Я еду в аэропорт только в шесть. Не торопитесь, мой дорогой Поль. Я буду ждать вас прямо здесь, в холле.

Арчи уже приметил в конце коридора, который вел в конференц-зал, серебристую шевелюру лорда Лэндби, которого он непременно хотел поприветствовать. Покончив с делом, он повернулся на каблуках и торопливо удалился, снова приняв вид достойного джентльмена, которому предстоит общаться с благовоспитанными людьми.

Глава 8

Пустыня Колорадо. Соединенные Штаты

Всю неделю после возвращения из путешествия с Хэрроу по пустыне Жюльетта чувствовала, как в ее душе совершаются перемены. Из их короткой поездки она вернулась спокойной и умиротворенной; привычные скачки настроения и приступы страха почти оставили ее. Она по-прежнему пребывала во власти эйфории и какой-то лихорадочной активности, проявления которой время от времени нарушали первозданную тишину дома. Но в целом она чувствовала себя гораздо лучше, чем прежде.

В своем теперешнем состоянии Жюльетта отчетливо понимала, какая тревога владела ею все эти недели после Вроцлава. Поначалу она принимала таблетки, но потом беспокойство обернулось своей противоположностью: чем хуже ей становилось, тем лучше она себя чувствовала, так что мысль о лечении приходила Жюльетте в голову все реже.

Теперь, когда стало понятно, через что ей пришлось пройти, Жюльетта опять боялась. Ей хватало ума, чтобы понять, что душевный покой еще очень непрочен. Ее преследовала мысль о новом приступе, а ведь ей так хотелось, чтобы на нее могли рассчитывать в любых ситуациях. Она мечтала выглядеть в глазах Теда достойной возложенной на нее миссии.

Он все еще ничего не говорил о том, что в точности предполагал поручить Жюльетте. Таковы были правила игры, и она их принимала. В голову ей лезли мысли о каких-то нечеловеческих испытаниях. Возможно, ей придется действовать среди врагов, терпеть лишения, бессонницу, может быть, пытки… Сумеет ли она, такая хрупкая и неуравновешенная, противостоять всему этому? Жюльетта боялась, что нет.

Она решила снова начать принимать лекарства. Жюльетта прихватила с собой несколько упаковок нейролептиков, которые прописали ей еще в больнице. Она прекрасно знала, как они действуют, делая ее похожей на корабль, который сбавляет ход и зарывается носом в волны. Случалось, что потом проявлялся обратный эффект, и ею овладевали депрессия, уныние, отвращение к себе и миру.

Из двух зол Жюльетта выбрала это. Рядом с Хэрроу она не так боялась попасть во власть тягостной меланхолии, которая часто посещала ее во времена студенчества и жизни в Шоме.

Жюльетта понимала, что связывает с Тедом слишком много надежд, которые могут обернуться ничем. Видит ли она его таким, какой он есть, или сотворила себе идеальный и очень опасный образ? А может, она в него влюбилась?

Он часто отлучался из дома, и Жюльетта часами лежала на спине в своей комнате и размышляла. В конце концов она пришла к выводу, что ее чувства к Хэрроу не похожи на любовь, во всяком случае такую, какой она ее знала раньше. Жюльетте совсем не хотелось сократить расстояние, которое их разделяло. Ее восхищение и доверие рождались как раз благодаря этой дистанции. Сам Хэрроу и все, что он воплощал для нее, оказались бы униженными, примешай она к их отношениям плотскую страсть. Возможно, все было бы по-другому, сделай он сам первый шаг. Тогда ей, конечно, не устоять, но Тед оставался таким же замкнутым и нелюдимым, как в самом начале знакомства. Он уходил и возвращался, часами просиживал с телефонной трубкой или за компьютером. Иногда он пропадал на несколько дней, уезжая с одним из индейцев. Где-то на стороне у него, скорее всего, была машина.

Как-то раз он не выключил компьютер, и на его экране Жюльетта обнаружила список полученных сообщений. Она не решилась открыть ни одно из них, ибо достаточно себя уважала чтобы пойти на подобную низость. К тому же в доме находился Рауль, всегда появлявшийся из тени там, где его не ждали. И все же, не приближаясь к компьютеру, Жюльетта вгляделась в экран: послания приходили со всего света, из Китая, Европы и Африки. Ей вдруг пришла в голову мысль, что Хэрроу специально оставил компьютер включенным, чтобы ее проверить. Это вполне в его духе — действовать исподтишка и добиваться результатов. А может быть, он хотел показать, что организация, с которой она связалась, имеет связи по всему миру.

Все это наводило на мысль, что планировалась масштабная операция, требовавшая тщательной подготовки.

В те редкие минуты, когда они оставались вместе и Тед был ничем не занят, он расспрашивал Жюльетту о книгах, которые она читала. Он показывал ей звезды через подзорную трубу, которая всегда стояла у него на треноге в уголке террасы. Хэрроу ничего не говорил о предстоящей операции, а Жюльетта дала себе слово ни о чем его не расспрашивать. Только однажды она поинтересовалась, не боится ли он, что их убежище кто-нибудь обнаружит. Их перемещения в безлюдной местности могли показаться подозрительными. И все оборудование, которое хранилось здесь прямо посреди пустыни… А связь со всем миром? Жюльетта спросила об этом не из любопытства, она искренне волновалась за Теда, в глубине души опасаясь, что весь их план может провалиться, и тогда прощай надежды…

Тед выслушал ее совершенно спокойно и сказал то, что потом не выходило из головы Жюльетты весь остаток дня:

— Следят только за тем, чего боятся.

И, прикрыв, как всегда, когда он хотел скрыть свои чувства, голубые глаза, добавил:

— Люди не боятся того, чего не могут и вообразить.

Он, как обычно, говорил невпопад, словно и не слышал вопроса Жюльетты. Ведь наблюдение могло быть вовсе не связано с их планом. Полиция могла решить, что они просто злоумышленники или террористы, прибывшие из-за границы.

Хэрроу понял, что Жюльетта хочет обиняком разузнать про планируемую операцию, и подбросил ей эту подсказку, которая не приближала ее к разгадке, а лишь подогревала нетерпение и энтузиазм. Операция, которую они задумали, не имела аналогов в прошлом. Готовилось нечто совершенно невиданное и невообразимое.

Нужный эффект был достигнут. Два дня Жюльетта думала только о его словах. Больше никаких вопросов она не задавала.

Ее мирная жизнь, приправленная ожиданием событий и располагавшая к размышлениям, оборвалась в одно прекрасное утро. Поднявшись с кровати, Жюльетта увидела Хэрроу на террасе. Он был мрачен. Она села за стол, и против обыкновения Тед сразу же задал ей вопрос:

— Ты с кем-нибудь говорила до своего отъезда?

— До отъезда откуда?

— Из Франции.

Жюльетта пристально посмотрела на него:

— Пожалуйста, хватит допросов! Мне кажется, что я снова в Южной Африке. Что случилось?

— Тебя разыскивают.

— Кто?

— Не знаю.

Жюльетта пожала плечами и взяла чайник, чтобы наполнить кружку.

— Похоже, это люди, которые неплохо осведомлены. Они знают про Джонатана и про то, что во Вроцлаве работала ты.

— Легавые?

— Вроде бы нет.

— Французы?

— Американцы.

— Тогда это ФБР. Они же должны следить за тобой, верно?

— Не ФБР, это точно. У нас есть там пара друзей, которые делятся сведениями. Они оставили нас в покое с тех пор, как мы ушли из «Одной планеты».

— Ты полагаешь, они могут до нас добраться?

— Может быть, но мы знаем, как запутать следы.

Хэрроу говорил тихо, без всякой враждебности, хотя Жюльетта знала, какое значение он придает операции.

— Придется начать операцию раньше, чем предусмотрено.

— Когда?

— Завтра утром. Ты вступаешь в игру. Пора забрать колбу оттуда, куда ты ее положила.

Турин. Италия

Расставшись с Арчи, Керри и Поль остановили проезжавшее мимо такси. Это оказалась «джульетта-ти» выпуска 1970-х, и, похоже, шофер дорожил ею больше, чем жизнью. Ему самому было под восемьдесят, он носил черные очки и кожаные перчатки. На поворотах машину вело в сторону. Такого рода зрелище обычно веселило Поля, но в этот раз он обмяк на заднем сиденье и грустно смотрел на красные фасады домов, блестевшие от дождя.

— Что это с тобой? — спросила Керри, казавшаяся, напротив, расслабленной и довольной.

Поль пожал плечами:

— Я что, должен радоваться такому жалкому концу всей истории?

— Какому концу?

Поль внимательно посмотрел на Керри, чтобы понять, не смеется ли она над ним, но та держалась очень уверенно.

— Что ты хочешь сказать?

Она повернулась к Полю. Чтобы сполна насладиться пьемонтской весной, Керри выбрала легкое декольтированное платье, а голову с утра украсила замысловатой прической из вьющихся косичек. В этом была вся Керри — с ее способностью улавливать дух местности, становиться на время итальянкой больше, чем сами итальянки, а через минуту, натянув военный комбинезон, уже прыгать с парашютом. Ни одно из тысячи мыслимых обличий не могло посягнуть на цельность личности Керри. Она не погружалась в мучительные поиски своего «я», а просто увлеченно играла, демонстрируя завидный аппетит к жизни и ее радостям в любом их проявлении.

— Срок нашего контракта истек. Мы свободны. Так сказал эта свинья Арчибальд?

Поль кивнул в ожидании продолжения.

— Свободу, которую он вдруг решил нам возвратить, мы, насколько я знаю, никогда и не теряли. Мы не его служащие и никогда ими не были. Мы по собственному желанию согласились помочь ему в расследовании запутанного дела. Он дал нам отставку, — ну и что?

Под грохот мотора они влетели на окруженную колоннадами восьмиугольную площадь как раз тогда, когда первый луч солнца прорезал плотную пелену дождя. От мостовых шел пар и голубыми струйками поднимался к небу.

— Но никто не вправе решать за нас, что нам делать дальше.

— Ты хочешь сказать, мы продолжим, несмотря ни на что?

— А ты решил дать задний ход?

— Нет.

— Тем лучше. Я тоже.

Они взглянули друг на друга и рассмеялись.

Поль и Керри подъезжали к отелю. Заложив крутой вираж шофер остановил машину. Первый взгляд он бросил не на счетчик, а на часы, чтобы увериться в своем мастерстве. Несмотря на солнце, освещавшее дальнюю часть площади, дождь не хотел сдаваться и поливал землю теплыми струями воды. Поль распахнул плащ, чтобы укрыть Керри. Они добежали до входа, поднялись в свои комнаты, приняли душ и переоделись. Облачившись в белые брюки и завязав на талии элегантную блузку, Керри пришла в комнату Поля. Она уселась в кресло, а Поль завернувшись в белый гостиничный халат, растянулся на кровати, положив руку под голову.

— Первым делом, — начала Керри, — надо отыскать ту девицу. Необходимо проверить адрес в Нью-Йорке, который нам дал Джонатан. Вот, не успели сразу сообщить об этом в Провиденс, а теперь так и так поздно. Придется пахать самим.

— Интересно, чей это адрес: частного лица или каких-нибудь экологов?

— Это может быть просто ловушка. Чтобы подобраться к ним, надо придумать себе легенду, а мне и вовсе лучше держаться в стороне, потому что эти ребята меня уже знают.

— В «Одной планете»?

— Возможно, не только. Слухи распространяются быстро.

Говоря, Керри машинально теребила узел на блузке. Поль никак не мог отделаться от мыслей об этой Жюльетте, в чьих руках был ключ от всего дела и чье присутствие он начинал физически ощущать рядом с собой. Если только она не карта в чужой игре.

— Сегодня вечером сэр Арчибальд доставит тебя в Нью-Йорк. Когда ты от него отделаешься, не садись на самолет до Атланты, а бери такси и поезжай на Манхэттен.

— А ты? — спросил Поль.

— Все, чего я хочу, это остаться с тобой, но мне придется прокатиться по Европе прежде, чем мы снова встретимся.

— Поглазеть на витрины в Милане…

— К сожалению, нет, но это и к лучшему. Послушай-ка, этой ночью мне что-то не спалось, и я просмотрела почту, которую в последние дни нам присылал Тайсен. Там было кое-что весьма интересное об этом польском профессоре из Вроцлава.

Поль понял, что Керри в очередной раз вырвалась вперед, но теперь его это не задевало.

— Представь себе, что Рогульский не всегда работал на Востоке. В 1972 году он получил стипендию и два года провел в одном из австрийских университетов.

— Ну и что? — пробурчал Поль.

— А вот что. Догадайся, что он там изучал. Философию у некоего Конрада Фрича. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— Ничего.

— Мне тоже. Пожалуй, слабоваты мы в философии.

Поль готов был это признать, но восполнять пробел в образовании ему хотелось меньше всего.

— Так вот, я поглядела в Сети, и знаешь, что я обнаружила? Этот Фрич — один из гуру защитников окружающей среды, у него несколько пухлых трудов в той области, которую называют фундаментальной экологией. Он оказал огромное влияние на университетскую публику по всему свету.

— Ну и?…

— Надо бы побольше узнать о том, с кем там общался Рогульский, и повидать славного профессора Фрича — ему уже стукнуло восемьдесят восемь. Может быть, он и есть та ниточка между поляком и американцами, которой нам недостает. Если она существует, конечно.

Безупречная логика. Керри была права по всем пунктам.

— Значит, ты едешь в Австрию?

— Совсем ненадолго. Я бы хотела встретиться с тобой в Нью-Йорке самое позднее через три дня.

Филадельфия. Пенсильвания

Быть полицейским в Филадельфии — не очень-то завидная судьба. Спокойствие здесь только внешнее: всем кажется, что жизнь в городе замерла, а на самом деле в Филадельфии не меньше работы, чем в Майами или в Чикаго. К счастью, на склоне лет тут еще можно рассчитывать на несколько теплых местечек. Бертону Хопкинсу в его шестьдесят два досталось одно из самых желанных: он охранял Мемориал.

Работа заключалась в том, чтобы изо дня в день мерить шагами маленькую, засаженную деревьями площадь, где единственными выходящими из ряда вон происшествиями оставались перебранки пожилых дам с их песиками. Бертона часто фотографировали туристы, и иногда ему казалось, что он и сам стал частью исторического достояния страны. Его добродушный вид, нависающий над поясом живот и пугавшие детей усы безошибочно указывали на принадлежность Бертона к давно ушедшим временам, когда полицейских уважали, знали в лицо и даже иной раз любили.

Помимо прочего, он жил совсем недалеко от работы и ходил к Мемориалу пешком, вдыхая уличный воздух и запахи разных времен года. Больше всего он любил весну. В Пенсильвании она запаздывает, но приходит всегда как-то сразу, словно приехавший без предупреждения друг, которого ты и не надеялся уже увидеть.

В его возрасте Бертону больше не приходилось стоять на страже порядка. Он просто задирал нос и всматривался в бледно-голубое небо, видневшееся между стеклянными зданиями. Вот почему он и не заметил в то утро остановившийся возле одного из гаражей «шевроле». Когда Бертон поравнялся с машиной, ее дверца открылась, и на мостовую вышла женщина. Темноволосая, очень стройная, в чуть великоватом для нее пальто, она быстрым шагом приблизилась к старому полицейскому.

— Берт, — тихо позвала она.

Тот обернулся, нахмурив брови и посмотрев на нее одновременно возмущенно и добродушно, как, по его мнению, и полагалось представителю власти.

— Жюльетта!

Берт обхватил девушку за плечи и расцеловал в обе щеки. Потом он настороженно огляделся, боясь, что кто-то заметит его неподобающий чести мундира поступок.

— Каким ветром тебя занесло в Филадельфию?

— Я же писала, что буду у вас проездом. Вы получили письмо?

— Да, и посылку тоже. Я храню ее дома. Ты здесь надолго?

— Уезжаю сегодня вечером.

— Вот как! А Луиза отправилась на всю неделю к тетушке в Балтимор. Ты бы предупредила пораньше.

— Точно не знала, когда выберусь, — пробормотала Жюльетта, опуская глаза.

— Да, ты совсем не меняешься, — сказал Бертон, сдерживая всхлип сожаления о прошлом.

Когда Жюльетта впервые приехала в Филадельфию, ей было всего восемнадцать лет. Она выдержала настоящий бой со своими родителями, не желавшими отпускать ее, и Жюльетте пришлось соглашаться на одно из последних предложений ассоциации, подыскивавшей изучающих английский язык студенток для бесплатной — за стол и жилье — работы в американских семьях. От нее не скрыли, что место не очень завидное: дом вполне заурядного полицейского. Его жена была инвалидом, и честному служаке приходилось одному воспитывать свою внучку Луизу, оставшуюся у него на руках после скандального развода родителей. О своих отношениях со старым полицейским, считавшим теперь Жюльетту своей дочкой, она ни словом и не обмолвилась на допросах в Южной Африке.

Дело в том, что во время своей жизни в Филадельфии она впервые поняла, что такое нежность. Несмотря на пережитые неприятности, десятилетняя Луиза росла очень веселой девочкой. Квакерская строгость, унаследованная Бертоном от матери, уравновешивалась ирландской кровью по отцовской линии. Бертон показал Жюльетте, что такое тепло человеческих отношений и привил вкус к доброму виски, которым полагалось наслаждаться лишь после захода солнца.

— Проводи меня до Мемориала. Все-таки расскажешь мне про свою жизнь.

— Нет, Берт, мне очень жаль. Я обязательно приеду в следующем месяце дня на три-четыре, а теперь спешу на самолет. Сейчас весна, и мой друг-садовник — помнишь, я тебе о нем рассказывала, — ждет меня с семенами. Я просто заскочила их забрать. Увидимся позже.

Бертон нахмурился:

— Если хочешь знать мое мнение, в твоей истории с семенами концы с концами не сходятся.

Жюльетта вздрогнула. Она хотела что-то сказать, но старый полицейский уже подошел к ней и ткнул в нее пальцем:

— За всем этим любовные шашни, ведь верно?

На лице Жюльетты отразилось облегчение, которое Бертон принял за смущение.

— Загнал-таки тебя в угол! В этих делах меня не обманешь. Не для того я тридцать лет прослужил в полиции, чтобы ты меня обдурила! Я любого выведу на чистую воду.

Жюльетта заморгала, как будто ее застали врасплох, и опустила глаза.

— Ну все, ты арестована. Пошли со мной до Мемориала. По дороге во всем сознаешься. Как его зовут?

Бертон взял Жюльетту под руку и чуть отступил в сторону, словно собирался танцевать кадриль.

— Хм, Симон…

— Где он живет?

— В… Вайоминге.

— Теперь я понимаю: в тех краях сезон посадок короток. Холода стоят долго. Поторопись отвезти ему семена.

Вдруг Берт замер на месте и строго посмотрел на Жюльетту.

— Как вспомню, что ради тебя я нарушил федеральный закон…

— Мне правда жаль. Но все эти разговоры о птичьем гриппе, коровьем бешенстве и…

— …и ящуре! Да, понимаю, они просто свихнулись на этом импорте биопродукции.

Потом он взял себя в руки.

— Но ведь это на пользу всем нам. А кроме того, закон есть закон.

Ворча, он снова пошел вперед.

— Знаешь, Этель больше не дома. Пришлось поместить ее клинику. Бываю там каждый вечер. Это всего час автобусом.

Он вздохнул.

— Но дома теперь прислуга, мадам Браун. Позвоню ей, чтобы предупредить о твоем приходе.

Жюльетта обняла его за шею:

— Спасибо, Берт. Вы просто золото.

Старый полицейский поправил свою фуражку и на этот раз не стал озираться по сторонам. Это не преступление, когда тебя целует такая красотка.

— Тебе повезло, что это хмель, — пробурчал он.

— Но не абы какой, Берт, я же объяснила. Это редкий сорт, из которого получается фландрский солод высшего качества. Из него Симон сварит лучшее пиво в Штатах, а я пришлю вам бочонок.

Бертон пожал плечами:

— Можешь поверить, на луковицы тюльпанов я бы так легко не согласился.

Часть четвертая

Глава 1

Хохфильцен. Австрия

В долинах Тироля еще лежал снег. Весне никак не удавалось его растопить. На северо-восточных склонах виднелись грязные обледенелые наросты, окруженные уже зеленеющей травой.

Керри взяла напрокат машину в Зальцбурге, что стоило ей полдня погружения в моцартовский кошмар. Вольфганг Амадей присутствовал везде: на шоколадках, в витринах магазинов и на рекламных панно. Она побыстрее сбежала из города на своем «форде-фиеста», но и на брелоке автомобильных ключей обнаружила профиль гения в детстве.

Городок, где жил профессор Фрич, лежал в горах, и от автобана нужно было ехать еще километров двадцать по горному серпантину. Керри миновала множество почти опустевших деревушек с бессмысленно просторными барочными храмами. Прошлое Австрии слишком величественно для страны в ее нынешнем состоянии.

С утра было пасмурно, но по мере того, как Керри приближалась к цели своего путешествия, горизонт светлел. Когда она поднимала глаза к вершинам гор, то ее взору представало замысловатое переплетение облаков и ледников. Наконец, небо совершенно очистилось. Вдали сверкали вершины Кайзергебирге.

Дом профессора Фрича стоял немного в стороне от деревни. Во все стороны от него открывался вид на вершины гор до самых Китцбюля и Санкт-Йохана в Тироле, вздымавшихся из затянутых туманом долин. Коричневые коровы наслаждались свежей травой между ледяными языками на склонах гор. На балконах профессора, как и по всей стране, красовались недавно высаженные неизменные герани с маленькими ярко-красными цветками.

Керри припарковала машину на площадке у дома и прошла по усыпанной гравием дорожке до выступавшего в сад крыльца. Легкий ветерок издалека доносил до нее звук колокольчиков. Могучий сосновый лес, росший на склонах гор, источал запах смолы. Керри пообещала себе, что обязательно как-нибудь повезет ребятишек на несколько дней в Скалистые горы.

Ей не пришлось нажимать на кнопку звонка. Когда Керри поднялась на последнюю ступеньку, дверь открылась. В проходе стояла грузная женщина, одетая в рабочий халат в сиреневый цветочек, и широко улыбалась. Ее пышные светлые волосы были тщательно уложены вокруг головы и так обильно спрыснуты лаком, что производили впечатление стального шлема.

— Ви журналист, приходить фидеть профессор?

Английский язык женщины походил на пастбищную хижину: нагромождение едва обтесанных камней, уложенных без единой скрепы.

Керри кивнула, и женщина провела ее в дом. Внутри пахло мастикой и растворителем. Если бы каким-то пылинкам и вздумалось пристроиться на этой высоте, у них не было бы никаких шансов обосноваться здесь надолго. Керри проследовала за женщиной в гостиную, где в неверном свете все сверкало и поблескивало. Слабые лучи солнца падали сквозь маленькие окошки на полированное дерево, надраенную медь и картины, и отбрасывали желтые блики. Женщина усадила Керри на диван с многочисленными вышитыми подушками.

— Профессор быстро ходить. Я что могу потавать пить фам.

Керри недоумевала, пытаясь определить, кто эта мужеподобная дама с квадратной челюстью. Супруга профессора или его служанка? То, что она называла его «профессором», ничего не значило в германском мире, где мужья нередко величают жен «мамочкой». Керри не пришлось долго размышлять об этом. Через минуту в комнате появился сам профессор.

Фрич был то, что называется величественным старцем. С первого взгляда никто бы не догадался, что ему вот-вот стукнет девяносто. Ничего удивительного, если он провел весь свой век в этих краях. Говорят, что корсиканская колбаса пропитывается ароматом всех душистых трав, которыми питаются свиньи на острове. Точно так же нечего было и думать прожить вот так почти целый век, не вобрав в себя все самое целебное вплоть до местных пейзажей. Пышная вьющаяся шевелюра Фрича была белее снега, его нос, подбородок и надбровные дуги дыбились словно скалы. Широко открытые прямые и наивные глаза лучились тем голубоватым светом, который приобретает на глубине лед, производя парадоксальное впечатление чего-то теплого и шелковистого.

Любой, кроме Керри, нашел бы профессора весьма привлекательным. Фрич казался воплощением доброты и мудрости, этаким патриархом, которого всякий хотел бы видеть в роли своего дедушки, но Керри с молоком матери впитала инстинктивное недоверие к святошам вообще и лютеранским пасторам в частности. Оно конечно же питалось давними религиозными распрями в Центральной Европе, откуда происходила ее семья. Облик Фрича сразу заставил Керри насторожиться.

— Вы приехали из Нью-Йорка, мадам. Приветствую вас в наших краях. Для меня большая честь, что вы проделали такой путь, чтобы меня повидать.

Судя по его биографии, выуженной из интернета, Фрич три года профессорствовал в университете Чарльстона. Отсюда и его тягучий акцент, когда он говорил по-английски. Немецкая дикция добавляла к его речи монотонность, которой часто отличаются протестантские пасторы, покуда не заговорят о грехе.

— Если вы не против, удобнее поговорить в моем кабинете. Хильда, ты слышала? Мы идем в мой кабинет. Я еще не представил вам моего ангела-хранителя. Хильда необыкновенно преданно заботится обо мне вот уже два года. Ей хватает доброты не позволять мне делать чересчур много глупостей.

Рабочий кабинет Фрича располагался на том же этаже. Он был залит светом, струившимся из больших окон, выходящих на альпийские пастбища. После сумрака гостиной казалось, что они вышли на улицу. Все стены комнаты были уставлены книгами. На большом столе в центре лежали многочисленные папки, тщательно разобранные на стопки.

— Теперь я больше не пишу так много, но стараюсь читать и классифицировать, — сказал Фрич, словно извиняясь за неблаговидный поступок.

Керри села в обитое голубым бархатом кресло, а Фрич за свой письменный стол.

— Слушаю вас, мадам. О чем бы вы хотели поговорить со мной?

Керри избегала встречаться с ним взглядом. Этому научила ее мать: не глядеть в глаза всяких святош, чтобы не попасть под власть их лицемерной чистоты.

— О вас, профессор. Я пишу работу о крупных мыслителях в области экологии и просто не могла не встретиться с вами… Я независимая журналистка и хочу предложить свою статью «Тайм Мэгэзин».

Она протянула профессору визитную карточку. Фрич взял большую лупу с ручкой из рога серны и внимательно рассмотрел визитку.

— Дебора Карнеги. Очень приятно.

Он положил визитку на стол и прикрыл ее лупой.

— Мне казалось, что я уже мало кого интересую в Штатах. Когда-то мои работы считались новаторскими, это правда. Но теперь в этой области Америка впереди всех.

— Ваше влияние как философа чувствуется у большинства известных сегодня экологов. Кроме того, многие из них были вашими учениками.

— Это верно! — воскликнул Фрич.

У него была прелестная простодушная манера реагировать на слова собеседника. Несмотря на изрядный опыт, его отношение к миру казалось окрашенным доброжелательным удивлением, почтительным любопытством и вечным восхищением перед бесконечными поворотами судеб.

— Знаете, чем я больше всего сейчас горжусь? Семинарами, которые проводил, всей этой молодежью, приезжавшей издалека, чтобы поработать со мной и послушать мои советы.

— Как раз это меня и интересует, — поддакнула Керри. — Ваши труды известны мне по публикациям. Я бы хотела услышать воспоминания о вашей преподавательской деятельности и о том, как она менялась со временем.

— О, ничто не доставит мне большего удовольствия!

Можно подумать, Керри преподнесла ему подарок на Рождество. Старческая простота Фрича великолепно сочеталась в нем с младенческой наивностью.

— Когда вы стали вести семинары?

— Сразу после того, как оставил университет Вены, в 1959 году.

— Вы покинули его… по собственному желанию?

— И да, и нет. Там создалась удушливая атмосфера. Не надо забывать, что Австрия была оккупирована союзными войсками до середины пятидесятых. Университет находился под постоянным наблюдением. Немало предметов оказалось тогда под запретом. Я хотел рассуждать о природе, но это считалось в ту пору нацистской темой. Меня вечно попрекали гитлеровским законом об охране зверей…

— Но вы же держались тогда левых взглядов…

— И это меня не спасло, потому что другие, напротив, подозревали меня в симпатиях к коммунистам… Нет, знаете, о том времени лучше и не говорить. Для свободного мыслителя — сущий ад.

Фрич помотал головой, словно стряхивая с себя последние капли грязи. Потом снова блаженно улыбнулся:

— Наконец я сказал себе: сохрани лишь тех, кто умеет слушать. И объявил семинар прямо здесь.

— В этом доме?

— Нет, в старом. Он был попросторнее и поближе к Зальцбургу. В нем имелся большой зал для охотничьих обедов. Именно там мы и собирались.

Старик резво встал и снял со стены фотографию, запечатлевшую старинный дом:

— Вот где это было.

Он с умилением смотрел на снимок.

— С тех пор, как в 1925 году мать подарила мне первый «кодак», я все время снимаю. В моем возрасте это заменяет воспоминания.

— Какие темы вы обсуждали на семинарах?

— Я отталкивался от размышлений о философии науки. Меня как-то поразило одно открытие палеонтологов. В то время они сумели выделить в истории Земли пять периодов регресса животных видов, названные пятью вымираниями. Самый известный — это эпоха, в которую вымерли динозавры. Те же самые ученые пришли к пониманию того — я говорю о середине пятидесятых годов, — что мы входим в шестой период, когда исчезают многочисленные виды растений и животных. Принципиальная разница между ним и всеми предшествующими заключается в том, что тогда всему причиной стали природные феномены, а теперь — род человеческий. Этот вид — наш вид — губит все остальные. Это стало темой моего первого семинара: шесть эпох вымирания. Звучало на манер программ председателя Мао!

Фрич говорил с расстановкой, давая собеседнику время усвоить каждую фразу и каждую мысль.

Керри был хорошо знаком этот упорный, настойчивый и весьма эффективный способ шаг за шагом вдалбливать в головы аудитории свои аргументы. Таким логически выверенным рассуждениям нелегко противостоять, даже если знаешь, что они ведут к ложным выводам. Не чувствуя сродства с немецкой философией и тяжеловесной марксистской риторикой, в семье Керри гораздо больше ценили ироничную игру ума на манер Вольтера или Дидро. Керри и сама познакомилась с их трудами в атмосфере интеллектуальной свободы американских кампусов. Юмор, находчивость и интуиция стали для нее оружием против толстокожей грубости коммунистического мира, из которого она вела род.

— Сегодня, — продолжал профессор, — эти идеи у всех на слуху, но тогда я шел против течения. Размышлять о шестом вымирании значило идти прямиком к критике индивидуализма и данной человеку свободы разрушать мир вокруг себя. Вот немного двусмысленный вывод, который я сформулировал в моей первой книге: «Конечно, декларация прав человека 1789 года освобождает его от произвола и абсолютной власти. Но в то же время она вручает ему абсолютную власть и право творить произвол по отношению ко всем другим существам и природе в целом».

— Именно тогда вы подняли на щит Спинозу в противовес Декарту…

— Декарт, этот гнусный апостол разума! Он видит в животном простой механизм и не приемлет границ разгула человеческого разума… Он и есть главный виновник, я бы даже сказал — главный преступник!

Мимика Фрича была весьма выразительна. Когда он произносил имя Декарта, его лицо вопияло: «Сатана!» Он возвышал голос и начинал говорить быстрее:

— Спиноза, напротив, это гармония Целого, идея вездесущности Бога, наполненности им каждого существа, каждой вещи во всем мироздании. Это призыв к человеку знать свое место.

— У вас было много учеников в самом начале?

— Очень мало. Лишь несколько самых преданных остались со мной после ухода из университета. Потом я стал публиковать отчеты о моих семинарах. Не в Австрии, ясное дело. Забавно, но Соединенные Штаты оказались самой открытой страной, хотя я в своих работах критиковал капитализм. Я уехал туда на три года. В Южную Каролину. Прелестный штат, пострадавший от Гражданской войны и маловосприимчивый к идеям, насаждаемым янки, помешанными на производительности труда. Когда я вернулся в Австрию, мои мысли стали пользоваться огромной популярностью. Я получал по пятьдесят прошений о записи на семинары в год, но никогда не брал больше двадцати студентов.

— Я нашла имена некоторых из них, работая над статьей, — сказала Керри, роясь в своих записях. — Хочу повидать их и попросить поделиться воспоминаниями.

Она сделала вид, что наконец обнаружила нужный листок.

— Та еще работенка. Они ведь сейчас живут по всему свету. Вот, глядите, на той неделе я должна ехать в Польшу — нельзя упускать такую возможность, раз уж я в Центральной Европе.

— В Польшу? Как раз оттуда у меня было немного учеников.

— Ро-гуль-ски, — старательно выговорила Керри. — Вам что-нибудь говорит это имя?

— Павел Рогульский, конечно. Незаурядный и храбрый мальчик. Один из немногих, приехавших из коммунистических стран. В 67-м это было непросто. Вы знаете, что с ним сейчас?

— Он стал известным профессором биологии.

— Да? Меня это не удивляет. Немного замкнутый человек, но светлый ум. В том году собралась на редкость хорошая группа.

Фрич встал и направился к стоявшему у дальней стены шкафу. Он открыл резную дверцу, за которой обнаружились вертикальные перегородки и отделения для хранения бумаг. Из одного из них он вытащил большую черно-белую фотографию и прищурился, чтобы разобрать стоящую внизу дату.

— Ну вот, как раз шестьдесят седьмой год. Видите, порядок в делах бывает полезен.

Он протянул Керри прямоугольный снимок формата 21 на 29,7 и встал рядом с ее креслом.

— Вот он, Рогульский, с сигаретой в руке. Как всегда.

Фотография была сделана на фоне большого каменного дома, украшенного неизбежными геранями. Стояла осень, и на разросшихся растениях виднелись полуувядшие цветки. Человек двадцать молодых людей выстроились в два ряда. Стоявшие на первом плане преклонили одно колено. Чтобы сделать снимок, Фрич, должно быть, включил замедлитель. Он оказался на своем месте чуть позже, чем надо, и одна рука у него вышла смазанной.

— Настоящий космополитизм, не правда ли?

Среди учеников оказался один азиат и два смуглых юноши с индейскими лицами. Черты лица белых молодых людей выдавали в них испанцев, англичан, французов и американцев.

— Откуда они все приехали?

— Это еще что, — сказал Фрич, словно не слыша вопроса, — бывали и еще более смешанные группы.

Он взял у Керри снимок, и та заметила сзади написанные имена. Она не успела их прочитать, потому что профессор уже направлялся к шкафу.

— Не могли бы вы… одолжить мне снимок, чтобы я сняла копию. Он прекрасно подошел бы для моей статьи.

Старик сделал вид, будто ничего не слышал. Он поставил фото на свое место, закрыл дверцу и сел на свое место.

— Мадам, я никогда не отступал от одного принципа. Именно поэтому мое собрание и сохранилось. Я никому не даю своих снимков, а в доме нет копировального аппарата. Вам бы пришлось взять его с собой, а потом отсылать мне обратно. Этого, простите меня, я не могу допустить.

Тесто, из которого был слеплен Фрич, крепкий, как горы вокруг, было круто замешено на истинном смысле слов «всегда» и «никогда». Керри не стала настаивать, но выглядела разочарованной.

— Не расстраивайтесь, — сказал Фрич, похлопывая ее по руке. — Мне будет очень приятно сделать для вас копию, у меня тут маленькая лаборатория в гараже, и это не займет много времени. На следующей неделе я вам его отправлю. Так на чем мы остановились?

— На программе ваших семинаров. Вы отправились в Америку.

— Ну да! Я возвратился в шестьдесят шестом и на следующий год продолжил вести семинар. Группа, которую я показал, была первой после перерыва. Я еще и поэтому ее так хорошо запомнил. Как раз тогда я обновил программу. У меня родились новые мысли, я был ими захвачен, и студенты это чувствовали. У них складывалось впечатление, что они в каком-то смысле открывают нечто новое вместе со мной. Так это и было, по сути. Они подталкивали меня вперед и заставляли дерзать.

Хильда, все в той же каске, вошла в комнату и принесла напитки, которых Керри не просила.

— В Соединенных Штатах я познакомился с великим философом Гербертом Маркузе, и он оказал на меня большое влияние. Априори мы были противниками: он ратовал за полное освобождение человека, а я не прекращал обличать издержки индивидуализма. Нас объединяла только одна идея: протест против индустриального капиталистического общества. Но больше всего меня поразил отклик, который его мысль вызывала у молодежи. Не важно, о чем он говорил, Маркузе всегда мыслил ради действия. Его философские взгляды выстраивались в целую программу, даже если он сам не хотел ее формулировать. Когда я вернулся домой, то постарался выйти за пределы голословных утверждений и предложить решение наболевших вопросов.

По ходу разговора Керри делала какие-то пометки, но внимание ее было настолько занято наблюдением за окружающим и попытками наметить ход всей операции, что записывать рассуждения профессора слово в слово она была не в состоянии. Она полагалась на свой крохотный диктофон и надеялась, что он ее не подведет.

— В тот год я избрал темой семинара демографию. Я убедился, что здесь самый стержень взаимосвязи человека с природой. Сам по себе человек не представляет угрозы для экологии: жили ведь дикари в равновесии с природой, и она доставляла им все необходимое. Однако ключ от этого равновесия в численности. Чтобы иметь все в изобилии, число людей в этих племенах должно быть ограниченным и стабильным. Отсюда все ритуалы, призванные избавить людей от излишнего населения: человеческие жертвоприношения, кастрация врагов, ритуальный каннибализм, насильственное безбрачие для части соплеменников. Когда это равновесие нарушилось, человек стал размножаться бесконтрольно и сделался убийцей природы. Он не переставая требует от нее больше, чем она в состоянии дать. Изобилие ушло в прошлое, и человеку стало всего не хватать. Чтобы жить дальше, ему пришлось заняться сельским хозяйством и ремеслом, начать вырубать леса. Я огрубляю, конечно, но вы же и сами все это знаете.

Керри сидела как прилежная студентка, но, вспомнив, что она все-таки журналистка, решила подтолкнуть Фрича.

— Все, что вы говорите, профессор, это по-прежнему констатация фактов. Но ведь вы имели в виду действие…

— Именно так! Весь мой семинар посвящался поиску ответа на один-единственный прагматический и программный вопрос. Как уменьшить давление человеческих существ на природу?

Фрич сделал изрядный глоток какого-то напитка, который, судя по его отчаянно красному цвету, мог быть лишь сиропом из клубники или гренадина. Потом он вынул из кармана платок и тщательно протер губы.

— Студенты страстно увлеклись этой проблемой. Мы вели поразительный интеллектуальный диалог. Можно было подумать, что мы в одной из философских школ античности…

При этом воспоминании профессор едва не всхлипнул на манер всех стариков, давших волю эмоциям.

— Оттого-то мы и смогли продвинуться так далеко в поисках решений. Они оказались поистине революционными.

— В каких трудах вы изложили все эти мысли?

— Нет! — воскликнул Фрич. — Эти работы я никогда не публиковал! К счастью! Стоит только вспомнить атмосферу конца шестидесятых. Экологические науки еще барахтались в пеленках. Если бы я стал отстаивать такие радикальные мысли, то быстро превратился бы в маргинала.

— Но в чем же заключалась революционность ваших работ?

Где-то в комнате на свет вылезла кукушка и хриплым голосом прокукарекала десять раз.

— Подумайте, я ведь вам даже не показал дом! — воскликнул Фрич.

— Право, не стоит. В этой комнате так хорошо.

— Нет, нет, пойдемте. Мы можем поговорить на ходу.

С этими словами он встал.

Появившаяся в дверях Хильда подала ему пальто и фетровую шляпу. Керри поняла, что вежливость вежливостью, но изменять своим привычкам профессор не собирался. Каждое утро в десять часов он выходил на прогулку, и ничто не могло этому помешать. Под поверхностью ровного дружелюбия Фрича скрывались рифы эгоизма, опасные для всякого, кто подходил слишком близко.

— Это дом моих родителей. Я и на свет появился здесь, четвертым из шестерых детей, — рассказывал он, проходя по гостиной и направляясь через террасу в небольшой садик. — С возрастом, знаете, учишься подводить итоги. Вышло так, что, кроме трех лет в Штатах и нескольких поездок за рубеж, я всю жизнь провел в здешних краях, в этом и в другом доме.

Вся жизнь на одном месте, где кукушка отмеряет время, а коровы служат единственным развлечением, подумала Керри. И это вовсе не мешает ему отстаивать свое видение целого мира. Но, может быть, таков удел всех философов, по крайней мере большинства из них. Кант ведь тоже никогда не покидал родного города…

Фрич продемонстрировал Керри теплицу, где с гордостью похвалился своими фуксиями и лимонными деревцами. Потом пришла очередь кроликов, индюшек и ручных гусей, которых он, по-видимому, обожал. С большим трудом Керри удалось вернуть разговор в прежнее русло.

— Вы так и не рассказали мне об идеях, родившихся у вас в шестьдесят седьмом. Ну, тех, которые грозили превратить вас в маргинала.

Они стояли на птичьем дворе. Фрич вытянул руки вперед и дал двум гусям пощипать свои пальцы. Лицо его озарило вдохновение, а глаза посветлели.

— Да, это случилось именно здесь. Я приехал сюда повидать родителей. Тогда-то мне и пришла в голову эта мысль. Тема захватила меня целиком, понимаете?

— Какая тема? Демография?

— Да, размышления о гибели, которую мы, люди, несем породившей нас природе. Я вспомнил о собственной матери и вспоминаю ее всегда, когда думаю о природе. Как же иначе, они нас вынашивают, нас кормят. Мать-природа!

Гуси крутились вокруг Керри в надежде, что им удастся поиграть и с ее пальцами, но она с трудом выносила всякую живность и едва сдерживалась, чтобы не дать им пинка в жирные гузки. К счастью, Фрич, поглощенный своими мыслями, этого не замечал.

— Мне явился образ двух неблагодарных сыновей, доводящих своими капризами бедную мать до разорения. Ведь мы так же поступаем с природой, не правда ли? Но вот, представьте, что один из сыновей использовал достояние матери, чтобы зажить своей жизнью, стать богатым и независимым. Другой же так и остался капризным и жалким паразитом. Так кто же из них приносит меньше горя своей матери? Богатый. По крайней мере, когда-нибудь он уйдет и в свою очередь сможет помочь ей, а нищий всегда останется на ее иждивении.

Керри не знала, что ее больше раздражает: гусиный помет под ногами или все эти сентенции.

— Простите, профессор, но я что-то озябла. Может быть, нам вернуться? Вы сможете тогда разъяснить мне смысл вашей метафоры. Бедный сын, богатый сын, не совсем понимаю…

— Как! Вы не понимаете? — воскликнул профессор, с сожалением прикрывая калитку, ведущую в птичник. — Богатый сын — это развитый мир, промышленная цивилизация. Бедный сын — это страны третьего мира.

Они подошли к небольшой застекленной двери с тыльной стороны дома и почистили обувь на коврике в форме ежика. Потом они пересекли весь дом и снова устроились на своих местах в кабинете.

— В тот день я поступил точно так же: бросился к столу и записал свои мысли. Я назвал свою идею апорией развития.

— Апорией?

— Это философский термин, обозначающий проблему, которая не имеет решения, непреодолимое противоречие. Вот что такое апория развития: промышленная цивилизация, спору нет, губит природу, но, с другой стороны, она предлагает решение проблем, которые сама же и порождает. Все развитые страны, к примеру, имеют нулевой или отрицательный показатель прироста населения. Напротив, в отсталых странах, у, так сказать, бедного брата, численность населения постоянно растет. И разбухание этого муравейника, не сопровождаемого никаким развитием технологий, имеет драматические последствия: масштабная вырубка лесов, расширение территории пустынь и бесконтрольный рост мегаполисов. Так вот, когда размножение человечества вышло на этот уровень, не стало больше никакого решения проблемы. Стимулирование промышленного развития этих стран обернулось бы катастрофой. Посмотрите, что происходит в Китае с тех пор, как он встал на этот путь. Только представьте себе, что будет, если все китайцы, все индусы и все африканцы станут потреблять столько же, да что там, всего лишь половину того, что потребляет американец!

— И какие же выводы вы делаете?

— Именно это вызвало бурю эмоций и ожесточенные споры на моем семинаре. Если довести эту логику до конца, экология должна озаботиться бедным сыном, а не богатым.

В голове Керри начали складываться фрагменты головоломки. Это была самая суть логики «новых хищников» — неотесанная мысль Хэрроу, приправленная изощренным философствованием Фрича.

— Что вы имеете в виду, говоря «озаботиться»?

— Просто-напросто то, что экология не должна тратить силы на борьбу против индустриального общества, даже если его есть в чем упрекнуть. Да, оно достойно порицания, но ведь это всего лишь малая часть населения Земли и ее территории. Эта цивилизация постоянно увеличивает коэффициент полезного действия промышленности, борется с загрязнением среды, разрабатывает новые технологии замкнутых циклов производства. Большая его часть действует ныне в виртуальном пространстве, что практически никак не влияет на состояние среды обитания. При условии, что она не распространится на другие культуры, наша модель развития может быть признана наименьшим злом. Напротив, смертельная опасность исходит от бедных стран. Какие бы технологии они ни использовали — обычные или самые примитивные, — на них лежит основная вина за выброс токсичных газов. Перенаселенные страны с ранними формами цивилизации уничтожают последние нетронутые территории на Земле. Они истребляют диких животных, иссушают реки, торгуют охраняемыми видами фауны, вырубают ценнейшие леса, загрязняют сотни тысяч километров побережий. Их устаревшие дизели каждый год выбрасывают в воздух столько угольной пыли, сколько весят они сами.

В двери показался гренадерский силуэт Хильды, обменявшейся с профессором каким-то знаком.

— Вы останетесь на обед? Сегодня среда, будут канедерли с сыром. Типичное южнотирольское блюдо.

— Мне не хотелось бы вас беспокоить, — ответила Керри.

Ничто не могло так обеспокоить профессора, как перспектива пропустить время обеда. Он утвердительно кивнул Хильде.

— Ну да, — сказал он, снисходительно улыбаясь. — Вот чем я дышал тогда вместе с моей студенческой братией. Мы пришли к заключению, что важнее всего помешать расползанию по миру индустриальной цивилизации. Все парадигмы развития были поставлены под сомнение. Стремление направить страны третьего мира по пути промышленно развитых стран можно оправдать с человеческой точки зрения, но с позиции защиты окружающей среды это стало бы самоубийством.

Серая кошка, которую Керри раньше не замечала, стала тереться о ноги профессора. В доме царила такая тишина, что был отчетливо слышен звук поглаживания шелковистой шерстки о жесткую ткань брюк.

— Главное — утверждали мы в то время, — взять под контроль рост населения бедных стран.

— Взять под контроль… Но как?

— О, об этом мы яростно спорили, можете мне поверить. Некоторые из ребят были очень подкованы в этом вопросе и предлагали весьма радикальные меры. Они полагали, что надо любой ценой сохранить традиционную социальную структуру стран третьего мира со всеми ее обычаями, племенными вождями, малопроизводительной экономикой и так далее. Им казалось преступным осуществление медицинских программ, которые снижают смертность при постоянном уровне рождаемости и тем самым запускают механизмы демографического роста. По их мнению, не стоило ввязываться в бесчисленные локальные конфликты, противостоять пандемиям и кризисам мальтузианского толка, которые возникают из-за несоответствия численности населения продовольственным ресурсам. Короче, там, где рационализм еще не сокрушил традицию, люди должны быть чуть менее людьми и чуть более биологическим видом с собственными формами поддержания равновесия, своими рисками и хищниками. В шестидесятых годах такой подход еще можно было реализовать. Третий мир тогда не утратил связи со своими корнями, и эту связь следовало закрепить.

— Все это довольно… дерзко. В эпоху провозглашения независимости множества стран выступить против современного развития…

— Да, именно поэтому я и старался немного охладить их пыл. По окончании занятий я заявил, что все это очень захватывающе, но отвлеченно и несколько преждевременно. Следует продолжать думать. Международное общественное мнение еще не дозрело до понимания таких идей. Я признанный мыслитель, и мне прощают некоторую крайность суждений, но при условии, что они не подрывают определенных устоев.

— Что они отвечали на это?

— Мне кажется, что они сами все понимали. В любом случае ребята относились ко мне с уважением. Они бы не осмелились оспорить мой выбор.

— Вы когда-нибудь позже встречали студентов выпуска шестьдесят седьмого года?

— К сожалению, нет. Некоторые мне писали. Они очень много пережили за этот год. Тот факт, что результаты наших работ никогда не публиковались, создавал у них впечатление, что они окружены некой тайной.

Кукушка хриплым голосом выходящей в тираж певицы возвестила полдень. Профессор, по-видимому, уже справился со своими собственными часами. Он встал со своего места еще до первого «ку-ку». Керри и Фрич прошли в гостиную. Один угол ее был превращен в столовую с деревянными скамьями, шедшими вдоль стен. На белоснежной скатерти красовалась целая симфония фарфоровых тарелок и маленьких серебряных вещиц, которые Фрич стал с видимым удовольствием перебирать.

— Белого вина? Да, это местное. Один мой родственник держит винодельню в соседней долине. В нашем климате выходит совсем недурно.

За обедом оба молчали.

— А другие выпуски? — спросила Керри, тщательно прожевав последний кусочек сыра.

— Мой семинар, если можно сказать, стал более взвешенным. Мы продолжали искать практические ответы, но сделались реалистами. Изучали тему опасности, которой чревата промышленная цивилизация. Об этом мы как-то забыли за разговорами о третьем мире, но ведь и так называемые развитые цивилизации не очень-то щадят окружающую среду: здесь и атомная энергия, и парниковый эффект, и ядовитые выбросы… В семидесятых годах экологическое движение уже практически структурировалось. Стало ясно, что его главной мишенью будет индустриальное общество и вред, наносимый им природе. Ханс Йонас дал движению философское обоснование в труде «Принцип ответственности», который пользуется мировой известностью. Здравый смысл сделался пугалом технического прогресса. Угроза, которую несут развивающиеся страны с их множащимся населением, отошла на второй план. Непререкаемые моральные табу встали на пути любых обвинений в адрес стран третьего мира. Семинар шестьдесят седьмого года сделался далеким прошлым. Об этом можно жалеть, но ничего не поделаешь. Я сделал выводы из происходящего и примкнул к экологической философии в том виде, в каком она разрабатывалась.

Фрич подробно поведал об этом этапе своей работы, но Керри его почти не слушала.

— Простите, если я вернусь немного назад. Не занимался ли у вас вместе с Рогульским некий Тед Хэрроу?

— Англичанин?

— Скорее, американец. Индеец со стороны матери.

— Тед Хэрроу. Нет, не припоминаю. Хорошо было бы нам тогда иметь кого-то, кто мог бы рассказать об индейцах Америки. Их культура — один из важнейших примеров, который я всегда использовал для демонстрации образца экологической ответственности.

Профессор замолчал и зашевелил губами, словно произнося про себя имя Теда Хэрроу.

— Хорошо бы увидеть его фотографию. Имена для меня мало что значат, главное лица.

Чуть позже Керри зашла с другой стороны:

— Возможно, что мой вопрос покажется вам несколько странным… Но не могла ли холера играть какую-то роль в цепи ваших рассуждений?

— Холера? — сказал Фрич с выражением отвращения на лице. — Какого черта вы полагаете, что я мог интересоваться подобными ужасами!

Стало ясно, что, несмотря на сродство его мыслей с идеями «новых хищников», профессор ничего не знал ни о них, ни о каком-либо плане действий. Трудно было заподозрить его в неискренности на этот счет. Приходилось заключить, что распространением его идей занимался кто-то другой. Но кто?

После обеда Керри поняла, что распорядок дня Фрича предполагал в это время небольшой отдых. Он нервничал и старался свернуть разговор. Керри собрала свои записи и поблагодарила профессора.

— Теперь, когда уже близок конец, я говорю себе, что был неправ. В те годы мне не хватало смелости.

Керри не сразу поняла, что он снова говорит о знаменитом 67-м годе.

— Правы оказались они. Мои студенты. Теперь я в этом уверен.

Неожиданно он повернулся к Керри:

— Вы знаете майора Кусто?

— Я знаю, кто он такой.

— Это поразительный человек. Я встретился с ним на одном коллоквиуме в восемьдесят пятом году. Так вот, он сказал мне и, кажется, имел смелость написать это, что, по его мнению, на Земле не должно быть больше двухсот миллионов жителей. Я читал работы, где говорилось о ста или пятистах миллионах. В любом случае порядок цифр должен быть именно такой. Но нас теперь шесть миллиардов! Как сдержать этот рост? То о чем мы боялись сказать в шестьдесят седьмом, стало в наши дни главным вопросом выживания человечества.

— Вот что, профессор: как перейти от пяти миллиардов к пятистам миллионам?

Керри пожалела, что задала этот вопрос. Лицо Фрича осунулось, а глаза покраснели. Время, отведенное отдыху, проходило, а с ним испарялась и любезность профессора.

— Я могу говорить, — произнес он сердито, — только о философских принципах. Детали меня не интересуют.

Он распрощался с Керри, стараясь быть вежливым. В передней Керри заметила Хильду, стоявшую с домашним халатом в руках.

Глава 2

Нью-Йорк. Соединенные Штаты

Голос в телефонной трубке звучал тепло и приветливо, но легкая дрожь выдавала в нем неуверенность, если не страх. Поль не думал, что она боится именно его. Время от времени его собеседница замолкала на полуслове, как будто к чему-то прислушиваясь.

Поль представился старым приятелем Жюльетты, дружившим с ней в Соединенных Штатах. Он сказал, что вернулся из Франции, где безуспешно пытался связаться с ее домом в Шоме. Кто-то из соседей дал ему пачку пришедших на ее имя писем и номер телефона в Нью-Йорке, через который он мог с ней связаться.

Довольно жалкое прикрытие, трещавшее по всем швам, но без помощи Провиденса ничего лучше придумать не удалось. Он пытался говорить как можно увереннее, но и сам все явственнее ощущал, что фальшивит. К его огромному облегчению — и удивлению — собеседница, номер которой дал ему Джонатан, заглотнула наживку. Да, сказала она, они с Жюльеттой виделись. Нет, к сожалению, она уже не в Нью-Йорке. (Для легенды Поля это было даже предпочтительнее.) Не могла бы она рассказать о Жюльетте, помочь ему ее разыскать? С удовольствием, но лучше не по телефону, не правда ли? Ее зовут Наташа. Дело шло лучше, чем Поль мог надеяться.

Наташа не сразу назначила место встречи. Она сказала, что живет с родителями на Лонг-Айленде, но они люди пожилые и не любят, когда она приглашает гостей, особенно мужчин. Бесполезно пытаться разубедить их… Конечно, можно встретиться в кафе, но у нее отвращение к людным местам, где всегда толчея. Лучше всего, чтобы Поль заехал к ней на работу. Она химик и работает экспертом в одной экологической организации.

— Вы давно знакомы с Жюльеттой?

— Я встретила ее несколько лет назад в Лионе, когда она еще состояла в «Зеленом мире». Я тогда там стажировалась. У супостата.

— У супостата?

— Пешине! — сказала Наташа, смеясь.

— А теперь?

— Пашу на почтенную старую даму: Американскую ассоциацию защиты природы. Вы о ней слышали?

Поль читал кое-что в досье из Провиденса: ААЗП служила предметом особой гордости реформистской экологии. Основанная в конце XIX века, она оставалась одним из самых крупных лоббистов при самых разных кабинетах. Политическая власть относилась к ней как к почти официальному посреднику наподобие Красного Креста или Американской стрелковой ассоциации.

— Когда вы хотите, чтобы я подъехал?

— Погодите… Нас четверо в кабинете, и коллеги не очень-то любят, когда кто-то назначает личные встречи в офисе.

Вот почему она говорила по телефону не слишком уверенно.

— Лучше всего к вечеру, когда остальные уйдут.

Они договорились на восемь часов.

— Да, и еще! Я работаю не в штаб-квартире Ассоциации на Четвертой авеню. Научные отделы размещаются в маленьком здании на западном берегу Гудзона. Вы на машине?

— На такси.

— Тогда позвоните мне на мобильный от входа.

Она продиктовала номер.

— Главный вход в это время закрыт. Я открою вам дверь гаража.

Поль провел день в гостиничном номере, провалявшись в постели. Он прочитал сообщения из Провиденса, накопившиеся за последние дни, и открыл все приложения, что, учитывая соревнование с Керри, следовало сделать гораздо раньше. С момента их последнего разговора с Арчи новых сообщений не поступало, а когда Полю удалось напрямую связаться с Тайсеном, тот принялся болтать о пустяках.

В пришедших сообщениях не было ничего нового, не считая дополнительной информации о членах группы Хэрроу. Кроме четырех, о которых он уже знал, Провиденсу удалось напасть на след еще шестерых. Двое оказались журналистами известных телевизионных каналов, один — торговым представителем фирмы «Найк» в Пекине, двое работали в каких-то конторах на Восточном побережье. Последним стояло имя сотрудницы ААЗП…

Звали ее не Наташа, а Клара, и была она не химиком, а агрономом. И все же Поль не сомневался: она и есть та женщина, которая назначила ему встречу. Это лишь подхлестывало его любопытство. Она станет первым человеком из группы Хэрроу, с которым ему доведется познакомиться лично.

Расставаясь в Турине, Керри и Поль купили на чужие имена два мобильных телефона. Только они знали их номера, и каждый помнил всего один. Поль вынул сим-карту из своего бумажника, вставил в аппарат и набрал номер Керри, хотя они договорились созвониться в двадцать два по Нью-Йорку, а до вечера было еще далеко. Включился автоответчик, и Поль сообщил, что позвонит после встречи. И добавил, что все идет хорошо.

Ему с трудом удалось поймать такси. Шел дождь, и обитатели Нью-Йорка брали машины с боем. За рулем сидел гаитянец, помешанный на футболе. Он болтал без умолку и не отрываясь смотрел в зеркало заднего вида, лишь изредка бросая взгляд на дорогу сквозь лобовое стекло. Полю пришлось прервать его страстный монолог о Рональдино, чтобы набрать номер Наташи. Он уже увидел здание и предупредил ее, чтобы спускалась. Он вышел за квартал, чтобы дать ей время добраться до гаража. Поль употребил эту короткую прогулку на то, чтобы выкинуть из головы абракадабру, которой водитель накачивал его всю дорогу. Несмотря на поздний час, здание ААЗП было ярко освещено. Почему она сказала ему, что главный вход будет закрыт, если внутри еще полно сотрудников? Полю даже показалось, что кто-то выходит на улицу из огромных стеклянных дверей. Он сказал себе, что у Наташи, должно быть, есть свои причины не привлекать внимания, но не успел как следует обдумать эту мысль: железная дверь гаража с шумом поднялась, и внутри замигал желтый огонек. У конца подъездного пандуса Поль заметил силуэт женщины, выделявшийся на темном фоне стен паркинга. Она сделала ему знак. Поль пошел вперед, смотря под ноги, чтобы не поскользнуться на масляных пятнах. На полпути Поль заметил углубление в стене, скорее всего, решил он, место для мусорных баков. С первых шагов Поля охватило смутное ощущение того, что, не приняв самых элементарных мер предосторожности, он совершает ошибку, но он продолжал двигаться вперед. То, что произошло, не испугало его, а парадоксальным образом принесло облегчение — он оказался прав. Но было уже слишком поздно. На него накинулись два человека в масках. На затылке Поль ощутил холодок револьверного дула. Кто-то слева завернул ему руку за спину и подтолкнул вперед. Женщины, стоявшей у стены гаража, уже не было. Автоматически включавшиеся светильники погасли, и Поль шел вперед в неверном зеленоватом свете указателей выхода. Мужчины подтолкнули его к джипу, стоявшему против выезда из гаража. Багажник его был открыт. Поль скрючился, чтобы не быть раздавленным дверцей. Он услышал, как хлопнули двери машины. Она тронулась с места, и до Поля донесся скрежет металла об угол пандуса. На секунду перед ним мелькнул мигающий желтый огонек у въезда. Потом Поль смог различить отблески сияния неона, желтого света уличных фонарей и автомобильных фар. Машина выехала на скоростную дорогу.

Тироль. Австрия

Расставшись с Фричем, Керри решила ехать к Инсбруку через долины Тироля. Ей пришлось пройти десятки крутых поворотов, на влажном асфальте которых покрышки издавали жалобный скрип. Солнце то проглядывало сквозь облака над вершинами гор, то скрывалось за пеленой дождя. Трава альпийских пастбищ по цвету напоминала абсент и почти так же пьянила своей красотой.

Машинальные жесты водителя не отвлекали Керри от мыслей о детях, Робине, своей устоявшейся жизни, приятельницах, с которыми встречалась, провожая детей в школу. Им бы и в голову не пришло, чем она сейчас занимается. Потом она вспомнила о возбуждении гонки и радости, которую испытала, добравшись до сердцевины всего дела, корне сегодняшних событий: о Фриче, его вежливости и убийственных речах. Керри думала о Поле, их встрече в Одессе, об их задании, о Провиденсе. Вся эта оборотная сторона жизни подстегивала ее, будила сонное сознание, превращала благополучие в счастье, а близких существ — в далекую цель, к которой она страстно стремилась и знала, что будет любить их еще больше, когда кончится эта история, хотя это и трудно себе представить.

В Инсбруке Керри решила остановиться в самом центре, в дорогом и шикарном отеле. Ей показалось, что в атмосфере роскоши одинокая американка будет привлекать меньше внимания, чем в скромном семейном пансионе. По правде говоря, ей просто хотелось доставить себе удовольствие, всласть полежать в ванне и лечь в уютную кровать на тщательно отглаженные простыни. Насладившись всем этим, она задремала.

Часам к девяти вечера ее разбудил голод. Керри заказала в номер омлет с овощами. Это незамысловатое блюдо в сопровождении приборов, солонок, хлеба, масла, приправ, салфеток и прочего заняло целых два уровня сервировочного столика. Упитанная горничная поставила его на середину комнаты. Потом она энергично взбила перину и подушки, задернула занавески, положила на кровать маленькую шоколадку в золоченой обертке и вышла, не говоря ни слова.

Керри пробежалась по телевизионным каналам, задержавшись на титрах Си-эн-эн: Ирак, стрельба в школе Ньюарка, еще одно государство, регистрирующее однополые браки. Ничего необычного. Она выключила телевизор.

Учитывая разницу во времени, звонка от Поля можно было ждать в любую секунду. Она стала размышлять о тех решениях, которые им предстояло принять. Сначала надо узнать, что ему удалось накопать. Возможно, Поль разыскал эту Жюльетту, и тогда они вместе станут за ней следить. Это наилучший вариант, который позволит им вскоре увидеться. Если же в Нью-Йорке тупик, придется пойти по следу, подсказанному Фричем.

Здесь оставалось еще очень много неясного. Понятно, что группа Хэрроу либо напрямую, либо идейно связана с Фричем и знаменитым семинаром 67 года. Контакт мог быть установлен только через одного из студентов, ибо материалы исследований нигде не публиковались. Главный подозреваемый, конечно, Рогульский. Керри сказала себе, что Поль, наверное, прав, считая операцию во Вроцлаве лишь отвлекающим маневром. Если Рогульский прямо замешан в этой истории, взлом его лаборатории выглядит как отличный способ отвести от себя подозрения и превратить виновного в жертву.

И все же один Рогульский не мог послужить ключом ко всему делу. Легко допустить, что профессор выступил в роли идейного вдохновителя Хэрроу и его группы. Он мог передать им культуру вируса, необходимую для осуществления задуманного. Между тем, по их данным, его финансовые возможности были весьма скромными. После крушения коммунизма он попросту едва сводил концы с концами, так что никак не мог выступать в роли денежного мешка «новых хищников». Иными словами, в головоломке не хватало деталей.

Идти по следу Рогульского будет весьма деликатной задачей. Против него нет никаких прямых обвинений. Поездка в Польшу могла обернуться ненужным риском и пустой тратой времени. Разумнее сосредоточиться на планируемой операции. Если в руках Хэрроу действительно оказался смертельно опасный вибрион, то перво-наперво надо помешать ему пустить его в дело. Главные вопросы предельно просты: где и когда? Когда он начнет действовать? На этот вопрос невозможно ответить, если только Поль не обнаружил девчонку. Где он решил применить смертельное оружие? Керри не сомневалась, что Фрич знал ответ на этот вопрос. Она вспомнила о китайце и двух азиатах с индийской или пакистанской внешностью, о маленькой группе латиноамериканцев на фотографии семинара 67 года. Именно здесь таился ключ к разгадке. Керри не могла себе простить, что сразу вернула снимок, не прочитав имена на обороте. Ее учили запоминать текст почти мгновенно. Добудь она хоть одно имя, могла бы добраться и до других. Но это уже дело прошлое. Фрич обещал прислать ей снимок по DHL дня через три-четыре на указанный ей адрес (ее подружки Трейси, работавшей в клинике Поля). Оставалось одно, и как раз то, чего она не любила больше всего: ждать.

Керри сама не заметила, как снова заснула, сидя прямо перед опустевшей тарелкой. Ее разбудил телефонный звонок. Рядом с ней лежал аппарат, на который Поль собирался позвонить вечером, но звонком заливался другой, тот, что ей дали в Провиденсе. После официального завершения операции, он, как предполагалось, работать не будет. В этот день ее уже дважды заставал врасплох звонок этого аппарата. Керри отвечала, но на другом конце стояла тишина.

Она взглянула на экран телефона: номер не определен. Керри нажала кнопку приема, но ничего не сказала, ожидая очередной игры в молчанку. Но нет, сейчас на другом конце кто-то появился.

— Встаньте и подойдите к окну.

Это был голос Арчи, на этот раз лишенный и тени британской приветливости. Казалось, что он кипит от ярости.

— Но…

— Идите же, ради всего святого. Вы уже там? Видите улицу?

Керри встала и раздвинула тяжелую двойную портьеру.

За оком она различала внизу набережную реки Инн. Мокрые мостовые в свете фонарей отливали желтым. Вдоль берега шел металлический парапет, выделявшийся на фоне воды темной полоской.

— Вы у окна, да или нет?

— Да.

— На набережной стоит парень в шляпе, вы его видите?

В это время набережная была почти безлюдна. Какой-то коротышка с собакой. Держащаяся за руки парочка.

— Нет.

— Посмотрите получше…

Наклонившись чуть-чуть влево, Керри заметила высокого мужчину в габардиновом пальто и шляпе, словно вышедшего из «Третьего человека».

— Вижу, — произнесла Керри.

— Он подаст вам знак.

Ей показалось, что в телефоне раздался какой-то писк. Тот парень явно слушал их разговор. Керри увидела, как он поднял голову, прикоснулся одной рукой к шляпе, а другой помахал ей.

— Вы его видели?

— Да.

— Теперь садитесь и слушайте меня.

Керри вернулась к кровати и прислонилась к ней. Теперь она понимала, что значили эти звонки: они засекали ее мест положение по сигналу мобильника. В первый раз она была еще на трассе. Они перезвонили, как раз когда она въезжала в Инсбрук.

— У меня есть еще парни в холле и у заднего входа. Советую не двигаться, не предупредив меня. С кем вы встречались в Австрии?

— С Моцартом.

Она чувствовала, что переполнявшая Арчи ярость мешает ему говорить не только на классическом английском, но и на сленге Нью-Йорка. В трубке слышалось лишь сдавленное дыхание. Наконец, он собрался с силами.

— С этой минуты вы больше ничего не предпринимаете, ясно? Совсем ничего. У парней внизу приказ остановить вас, так что даже и не пытайтесь хитрить. Их одолжило мне одно здешнее охранное агентство, а там их выдрессировали так, что они сначала бьют, а уж потом задают вопросы. Так что вашей ангельской мордашке их не остановить.

— Спасибо за комплимент. К вашему сведению, я живу в весьма комфортабельном отеле и не собираюсь никуда уезжать.

— Поговори мне! — проворчал Арчи. — После того, что выкинул ваш дружок, я удивлюсь, если вы сойдете с круга.

При упоминании имени Поля Керри вздрогнула.

— Что он натворил?

— Вы что, надо мной издеваетесь? «Что он натворил?!»

Арчи издевательски подражал голосу Керри, что окончательно вывело ее из себя.

— Ну хватит, старая свинья. Скажете вы, наконец, что случилось с Полем?

Несмотря на оскорбление или как раз благодаря ему, Арчи пришел в себя и снова заговорил с британским акцентом:

— Так вот. После того, как мы расстались в аэропорту, он не вернулся в Атланту, а сунул свой нос в дела экологических организации Нью-Йорка. И не каких-нибудь, представьте себе, нет, он выбрал самую почтенную и влиятельную ассоциацию защиты природы в Америке. А сам обещал мне, как и вы, кстати, прекратить расследование. Он обещал…

— Что там случилось?

— Мне кажется, он даже поклялся, дал слово…

Арчи снова почти вопил. Керри прервала его, буквально вколотив свой вопрос ему в ухо:

— Скажете, наконец, что с ним случилось?

— Он попался. Ко всему прочему, он еще и попался.

Керри чувствовала, что он призывает небо в свидетели.

— Кто его взял?

— Служба безопасности Американской ассоциации защиты природы, в помещение которой он тайно проник с намерением что-то разнюхать. Вы отдаете себе отчет? С него берут обещание прекратить слежку за экстремистскими группами, а он что делает? Лезет в дела добропорядочных организаций, которые и мухи не обидят и чьи лотерейные билеты каждый год расходятся среди самых именитых американцев!

— Это невозможно!

— Как невозможно? Вы что, будете отрицать факты?

— У Поля была назначена с кем-то встреча. Вполне официальная.

— Смотри-ка, к вам возвращается память.

— С девушкой, на которую дал наводку студент из Лиона.

— Он бы передумал, увидев ее. Или еще до того. Он хотел воспользоваться встречей, чтобы шпионить. Бог знает, что ему еще пришло в голову. Как только мог я ему доверять! Этот тип неуправляем, да и вы тоже.

Керри молчала.

— Вы еще здесь? — спросил Арчи.

— Да. Кто сообщил о задержании?

— Представьте себе, ЦРУ. В довершение всего! И знаете, как это вышло? У них есть свой парень в частной конторе, которую наняли охранять ААЗП. Бывший сотрудник, который всегда рад поделиться информацией.

— А что полиция? ФБР?

— Насколько мы знаем, в данный момент его еще не сдали в полицию.

— Так он все еще в руках охраны? Вы не считаете это странным?

— Можете не сомневаться, что отдел ААЗП по связям с общественностью не упустит случая сопроводить его выдачу полицейским подобающей кампанией в прессе. Уж они вволю повизжат о нарушении основных свобод и представят себя жертвами неправедных гонений. К тому же еще и выставят своими защитниками известных певцов и кинозвезд.

— Но кто их гонители?

— Скорее всего, это они и хотят узнать. Ребята из охраны как раз сейчас и обрабатывают Поля. Если он будет молчать, они обвинят во всем федеральные власти, которые не простят мне этого никогда. А если им удастся разнюхать про нас, то они поднимут шум по поводу частного шпионажа и прочих глупостей. В любом случае для Провиденса это конец.

— Значит, сейчас Поль все еще в руках охраны?

— Вроде бы да.

— А вы могли бы без лишнего шума связаться с ними?

Арчи презрительно усмехнулся:

— Я уже навел справки, а как вы думали? Так уж вышло, что патрон этой частной конторы мой бывший сотрудник. Дело давнее, но я уверен, что он не забыл…

— Отлично!

— Не забыл, что когда-то я выставил его пинком под зад за финансовые махинации.

— Тогда что же делать?

— Ждать, черт побери. Вашего драгоценного Поля схватили вчера вечером, еще и десяти часов не прошло. Они сдадут его в полицию не раньше завтрашнего утра, а может быть, подождут до вечера, чтобы засветиться в теленовостях. Не забывайте, что идет предвыборная кампания, а экологи горячо поддерживают кандидата от демократов. Если у них хватит ума они смогут поиграть в своего рода «зеленый Уотергейт».

Только меткое словцо могло охладить пыл Арчи. Он помолчал, наслаждаясь найденным определением.

— Да, — с видимым удовольствием повторил Арчи. — «Зеленый Уотергейт».

Отступившая было ярость снова охватила его.

— А все оттого, что он не пожелал подчиниться приказу!

Керри молчала. Арчи явно горел желанием обрушить свой гнев на любую свежую жертву, ибо поспешил завершить разговор:

— Оставайтесь там, где вы есть. Вас будут держать в курсе событий.

И он отключился.

Глава 3

Инсбрук. Австрия

Керри слонялась по комнате, устраиваясь то в кресле, то на кровати. Она заходила в ванную, смотрелась в зеркало, потом подходила к окну, отодвигала штору и всякий раз убеждалась, что человек в фетровой шляпе стоит на своем месте.

Со временем Керри стала идеализировать свою службу в разведке. Ей вспоминались только минуты полной самоотдачи и возбуждения от страха, и необходимости действовать. То, что происходило сейчас, возвращало ее с неба на землю. Препятствия, возникающие на пути секретного агента, по большей части не подстроены коварными врагами и не скрывают каких-то благородных замыслов: это обычно мелкие административные препоны и проволочки, вызванные конкуренцией начальников разных служб. Почти все операции, в которых она принимала участие, заканчивались получением противоречивых приказов и необъяснимой волокитой. В прежние времена соперничество Востока и Запада давало всему этому удобные объяснения. Приходилось учитывать политические обиды, оставлять пространство для переговоров и компромисса, избегать нагнетания военной истерии. Но теперь холодная война ушла в прошлое, и Керри понимала, что подобное положение вещей не имеет никакого отношения к противостоянию держав. Оно явилось прямым следствием омерзительных условий работы, позволявших трусам и неудачникам командовать храбрецами. Здесь выживали только те, кого природа с избытком наделила способностями к дипломатии и двуличию, и Арчи служил воплощением этих качеств.

Часа в два Керри позвонила домой детям. У маленькой Юлии появилась новая подружка, а Дик начал заниматься бейсболом. Роб уехал на два дня в Сан-Франциско, и Керри говорила с няней Сью.

Положив трубку, Керри долго размышляла, лежа на кровати и рассматривая лепные украшения под потолком. Она думала о Поле, волновалась и пыталась отыскать способ ему помочь. Переполнявшая ее нежность перехлестывала через край и обволакивала всех, кого она любила: детей, с которыми она разговаривала, Роба, чей голос ей хотелось услышать. Керри подумала, что внутри нее существует планета любви, как есть еще планеты страха, презрения и ненависти. На этой планете любви проступали контуры материков Поля, Роба, детей, родителей и друзей — каждый со своим ландшафтом, заливами и перешейками, соединявшими его со всеми остальными. Судьба этой планеты едина и неделима. Страдания кого-то одного отдаются во всех остальных.

Она, скорее всего, задремала, потому что не сразу узнала в доносившемся до нее звуке колокольчика телефонный трезвон. Ясное дело, Арчи. Она не спешила брать трубку, но вдруг поняла, что звонит мобильник, который они купили с Полем. Только он один знал этот номер. Телефон лежал в кармане джинсов, висевших на стуле. Керри достала его и посмотрела на мигающий огонек. Это мог быть только Поль или его тюремщики.

Самые невероятные предположения мелькнули в ее голове, и Керри нажала кнопку приема. Она сразу услышала:

— Керри?

Голос Поля.

Керри не могла позволить себе расслабиться. Можно ли говорить открыто? Может, Поль звонит по требованию тех, кто держит его в плену?

— Керри, ты слышишь меня?

— Да.

— Дослушай, у меня нет времени рассказывать обо всем, но у меня тут маленькая неприятность.

— В чем дело?

Она не теряла бдительности.

— Я звонил той, чей телефон дал французский студент. Это девушка, и она назначила мне встречу. Когда я пришел к условленному месту, несколько горилл набросились на меня и похитили.

Керри улыбнулась: он не говорит ей, что оказался на свободе, потому что не знает, что она в курсе его задержания.

— Ты свободен? — оборвала она Поля.

Керри услышала в трубке его смех.

— Не очень-то они профессионально работали. Думали распотрошить меня перед свиданием с полицией, но я предпочел избавиться от их общества.

Как ни глупо, но Керри хотелось заплакать. После долгой бури над одним из континентов в ее сердце взошло наконец солнце.

— Куда они тебя увезли?

— В какую-то дыру в Бронксе. Когда мне удалось распрощаться с ними, пришлось два часа идти в обход полицейских патрулей. Не представляю, как бы я им объяснил, что я делаю в таком районе глубокой ночью.

— Они не отобрали у тебя мобильный? — настороженно спросила Керри.

— Я его с собой и не брал. Пришлось заскочить в отель. За ним, кредиткой и парой рубашек.

— Где ты сейчас?

— На автостоянке во взятой напрокат машине. На выезде из Нью-Йорка со стороны Нью-Джерси.

Его не покидало возбуждение беглеца, подхлестнутое опасностью и дыханием погони, пьянящее чувство свободного человека, не знающего, сколько времени у него впереди.

— Мы на правильном пути, Керри. Девушка, на которую навел Джонатан, действительно входит в группу Хэрроу.

— Откуда ты знаешь?

Поль рассказал о телефонном разговоре, свидании в ААЗП и совпадениях с информацией Провиденса.

— Мы никогда еще не подходили так близко к цели. Они это чувствуют и боятся. Мы им мешаем, иначе они не подстроили бы эту ловушку.

Керри представила себе рассвет над Нью-Джерси, уже зеленеющие верхушки ив и темные еще стволы, склоненного над рулем и рвущегося в бой Поля с вызывающей улыбкой на лице.

— Они хотели сдать меня ФБР, заявив, что я шпионил в помещении ААЗП. Неплохо задумано, верно? Но сначала они решили меня допросить. Судя по вопросам, они знают все о нашем расследовании: моей встрече с Рогульским, визите к матери Хэрроу, поездке к Джонатану. У меня впечатление, что они в курсе и нашего интереса к вибриону холеры. Они весьма неплохо осведомлены. Не удивлюсь, если они точно знают, кто мы и на кого работаем.

— Зачем тогда тебя допрашивать?

— Мне кажется, они хотят разузнать побольше о Провиденсе и о том, кто отдал приказ продолжать расследование, несмотря на указания ЦРУ. Они не упоминали об Арчи, но, сдается мне, именно о нем они и хотели поговорить позже.

— Как тебе удалось улизнуть?

— Я хотел выиграть время. Ясно, что они торопились. Чтобы их план сработал, надо было отвезти меня обратно в ААЗП до начала рабочего дня и успеть предупредить полицию. Около четырех ночи они прекратили допрос и стали готовиться к отъезду. Я на полчаса остался один и воспользовался этим, чтобы раствориться в ночи.

Керри пыталась вставить хоть слово о своем собственном положении, но Поль говорил без остановки:

— Теперь, когда я исчез, они начнут суетиться. Убежден, они попытаются начать операцию как можно раньше. Надо и нам поспешить. Я постараюсь подобраться к этой Жюльетте с другой стороны. А у тебя как? Что ты узнала у Фрича?

— Я уверена, что у него ключ ко всему. Все сходится на группе студентов, когда-то работавших с ним.

— Отлично. Есть имена?

— Я знаю, как их раздобыть. Но, прошу тебя…

— Давай. Вперед. Иди по следу, если он есть.

— Поль, успокойся хоть на минуту и дай мне сказать.

— Слушаю.

— Я заперта в Инсбруке. Пленница в некотором роде, правда, в отеле. На улице вооруженные люди. У них под контролем все выходы.

— Кто же это?…

— Арчи. Он позвонил мне вчера вечером. Он знает, что тебя должны сдать ФБР.

— Откуда?

— Он говорит, что от ЦРУ.

— ЦРУ? А они как узнали?

— У них кто-то есть в охране ААЗП.

— Это он так сказал? Арчи утверждает, что они внедрились в охрану ААЗП?

— Да.

Поль замолчал. Связь была не очень хорошая, но Керри слышала, что он с шумом дышит, как бычок, готовый броситься на человека.

— В чем дело, Поль?

— А в том, что люди, которые меня схватили, не имеют никакого отношения к охране ААЗП.

— Ты уверен?

— В это время дня внутри здания вообще нет охраны. Она приезжает, только если срабатывает сигнализация. Эти ребята хотели, чтобы я проник внутрь через вход в гараж. Наташа, девушка Джонатана, открыла его своей карточкой. Парни, которые были с ней, там не работают. Она впустила их раньше и спрятала. Они сразу же смылись на машине, а меня заперли в багажнике. Я думаю, они хотели вернуться со мной туда к половине седьмого утра. Тогда Наташа вызвала бы охрану, заявила, что пришла по делам пораньше, случайно с ней оказался ее друг, который обнаружил меня и скрутил. Не важно. Главное, что охрана никак не могла знать, что происходило во время моего допроса по той простой причине, что ее еще не оповестили о происшествии.

— Ты хочешь сказать, если в ЦРУ знают о твоем задержании, значит, они внедрились прямо… в группу Хэрроу?

— Это одна из возможных разгадок.

— Так вот почему они попросили Арчи прекратить расследование! Они идут по следу Хэрроу и не хотят, чтобы кто-то путался у них под ногами.

Поль задумался:

— Это самое разумное объяснение.

— Ты видишь другое?

— Другое заключалось бы в том, что… кто-то из ЦРУ прикрывает Хэрроу.

Чудовищность такого предположения погрузила обоих в молчание. Каждый пытался оценить возможные последствия. Подавленность Керри куда-то исчезла, и ей словно передалась энергия Поля. Совершенно обнаженная, она мерила шагами комнату, прижимая телефон к уху.

— У нас нет выбора, — сказал Поль. — Необходимо продолжить дело. Мы не можем больше никому доверять, если хотим помешать тому, что готовится.

— Дай мне время до завтрашнего вечера. Я постараюсь узнать побольше об учениках Фрича. Это наш последний шанс.

— Я думал, ты не можешь выйти из отеля.

— Ты забываешь, что нас учили одному и тому же. Кстати, по технике выживания во враждебной среде у меня были отметки получше твоих.

— Ладно, — ответил Поль. — Позвоню тебе завтра вечером.

— А что ты сам собираешься делать? Искать девчонку?

— Да, но сначала, по-моему, надо понять, что происходит в Провиденсе.

— Первый, кому удастся что-то узнать, вызывает второго. Мне бы хотелось быть с тобой, Поль. Очень хотелось.

Прелюдия завершилась, и теперь расставание давалось им тяжело. У обоих было только одно желание: оказаться вместе и разделить все, что предстоит. Стремление к этому переполняло их энергией.

Когда Поль дал отбой, уже совсем рассвело. Скрипнув покрышками, он резко рванул с места и, развернувшись, поехал на юг к побережью Род-Айленда.

Род-Айленд. Соединенные Штаты

Барни женился поздно. Он разменял уже пятый десяток, когда его супругой стала эфиопка Салехворк, моложе его лет на пятнадцать. Барни познакомился с ней на семинаре, организованном Всемирным банком в Вашингтоне, где он работал в службе безопасности после увольнения из ЦРУ. Именно там разыскал его Арчи, когда затеял авантюру с бюро в Провиденсе.

Салехворк была экономистом банка, специализирующимся в области структурного анализа. Она приехала в Соединенные Штаты вместе с родителями, после революции 1974 года бежавшими от красного террора. Сам не зная почему, после женитьбы Барни стал чувствовать себя в безопасности, словно этот брак положил конец мучительному состоянию раздвоения личности, свойственному афроамериканцам. Благодаря жене Барни осознал, что корни его не в Африке работорговли и колонизации, а в гордой, девственной и могучей стране, чье прошлое уходит в вечность.

Салехворк и сама воплощала торжествующую независимость своей родной Абиссинии. Барни любил, когда она ходила в белоснежном национальном платье, которое надевала на все торжественные церемонии коптов. В это утро он отвез ее на Род-Айленд вместе с их двумя дочерьми — восьми и десяти лет. На девочках были такие же белые платья, искусно расшитые золотом. Взгляд Барни, следившего за тем, как они удаляются, был преисполнен нежности. Все трое вдруг обернулись и помахали ему руками, поднимаясь по ступенькам православной церкви среди толпы прихожан. Из уважения к ним, а может быть, из тайного опасения заразить семью опасным вирусом сомнения, Барни не пожелал сменить веру. Он никогда не участвовал в торжественных обрядах и лишь провожал своих до храма.

Как с ним всегда бывало, садясь обратно за руль, он никак не мог успокоиться. Барни поставил машину довольно далеко от церкви, располагавшейся в пешеходной зоне. Какой-то охранник, приткнувшись в своей будке, лениво наблюдал за въездом на стоянку. Он смотрел фильм с кунг-фу на экране своего портативного DVD-плеера и не ответил на приветствие Барни. Тому пришлось дважды обойти ряды машин, пока он наконец не отыскал свой «форд». Барни сел в машину, вставил ключ зажигания и трижды крутанул стартер, ожививший видавший виды мотор. Он вырулил со стоянки и поехал на запад. Хотя было и воскресенье, он хотел заскочить в офис. Новые контракты, привезенные Арчи с Дальнего Востока, требовали внимания. Оперативный отдел был завален работой.

Барни настроил радио на какую-то музыкальную волну, потом открыл окно, поскольку кондиционер в машине едва тянул. Кроме того, Барни любил, посвистывая, разглядывать проплывающие мимо пейзажи. Он намотал уже двадцать миль от выезда из Род-Айленда, когда почувствовал, что в машине есть кто-то еще.

— Привет, Барни.

В зеркале заднего вида нарисовалось приветливое и спокойное лицо Поля.

— Вынужден предупредить тебя, что я вооружен. Поскольку лучше разобраться с этим сразу же, я бы просил тебя вынуть твой 7,65 и положить его на правое сиденье.

Арчи всегда настаивал, чтобы его агенты носили оружие только на задании. Исключение было сделано лишь для начальника оперативного отдела, чье положение считалось более уязвимым, чем у остальных.

Барни выполнил просьбу Поля, и тот забрал пистолет.

— Что это еще за игры, Поль?

— Возможно, мы и договоримся, Барни, но сейчас, уж прости, я никому не доверяю.

— Куда ты хочешь поехать?

— Съезжай с трассы и остановись у первого попавшегося кафе. Нам надо сесть и серьезно поговорить.

Барни сбавил скорость. Он снова закрыл окно, чтобы они лучше слышали друг друга.

— У тебя утомленный вид, — сказал он, поглядывая в зеркальце.

— Просто подыхаю, — ответил Поль. — Всю ночь не спал.

— Как дела в клинике?

— Уже неделя, как я туда не звонил. Эта чертова операция вконец меня измучила.

— Есть что-то от Керри?

Поль пожал плечами:

— Ты ведь не хуже меня знаешь, где она сейчас.

— Ошибаешься, Поль. Арчи всех отстранил от этого задания на прошлой неделе, и с тех пор на этот счет гробовое молчание.

— Об этом-то я и хотел поговорить.

Они съехали с трассы и катили теперь среди разбросанных там и сям белых домиков в окружении аккуратно подстриженных газонов. Первая лежавшая на их пути деревня оказалась совершенно пустынной. Все прихожане, должно быть, отправились на службу в храм. На выезде нашлась маленькая автостоянка, где расположился торговец гамбургерами. Его лавочка была переделана из старого контейнера, поставленного на кирпичи и разрезанного с одной стороны. Три или четыре столика поджидали клиентов. Барни запарковал машину, и они устроились за одним из них, подальше от провонявшего прогорклым маслом контейнера. Добродушный латиноамериканец принял у них заказ. На лице его отразилось разочарование, когда клиенты отказались от его хот-догов и попросили только кока-колу. Поль почувствовал себя неловко, оказавшись лицом к лицу с Барни. Ему стало стыдно, что он так грубо обошелся с ним.

— Не стоит обижаться, приятель. Сейчас я всего лишь беглец.

— Как бы то ни было, я твой друг. Не знаю, поверишь ли, но я ждал твоего появления в любой момент.

— Почему ты думал, что я появлюсь?

— Все дело в том, что произошло в Провиденсе. Кое-кто из ребят не понял решения Арчи. Вот так сразу взять и прекратить дело. Керри и Поль больше не имеют отношения к бюро. Прекратить с ними все связи.

Барни провел своей грубо вылепленной рукой по коротко стриженным волосам, как будто кто-то заехал ему по голове.

— Многие, и я в том числе, поначалу не слишком серьезно отнеслись к этому делу, но, когда вы подключились, мы все стали работать на совесть. Мы восстановили историю группы Хэрроу и не сомневаемся, что он задумал что-то невиданное, диверсию мирового масштаба.

Поль узнал действие энтузиазма Керри, которой во время работы в Провиденсе удалось сплотить всю команду. Он почувствовал легкую зависть. Ему одному никогда не удалось бы так мобилизовать людей.

— Для меня это стало чем-то личным. Я, как и вы, убежден, что атаке подвергнутся страны третьего мира, и Африка в первую очередь. Они просто нацисты, эти ребята. Они хотят убивать не за расовую неполноценность, мнения или верования. Они хотят уничтожать людей просто потому, что те лишние. Я ждал, что рано или поздно такая идея родится. Боялся за свой народ, африканцев, независимо от того, живут они здесь или там. Им плохо, и вот они уже вызывают ненависть, стоят на пути прогресса и ложатся грязным пятном на общество сытых. Однажды должны явиться некие типы и объявить: вас слишком много, и вы недостойны жизни.

По дороге ползли грузовики, почти заглушая их голоса, но Поль понимал главное. Барни был до конца с ним. Большая удача, что он к нему обратился.

— Послушай, — сказал Поль, — мы должны узнать, что там за возня вокруг Арчи. Почему он так быстро переменил свое мнение? Что заставило его срочно от нас отделаться? Просьба ЦРУ? Если так, то кто в Конторе принял это решение?

Барни задумался, сделав большой глоток колы. Лицо его было серьезно, как никогда, хотя с высокого стакана во весь рот улыбался большой Микки-Маус.

— Я кое-что проверил, узнав о решении Арчи, — сказал он. — По-тихому, через свои старые связи в Конторе я навел справки о том, кто вместо вас ведет это дело.

— И что же?

— Насколько я знаю, никому в Лэнгли не поручали разрабатывать группу Хэрроу.

— Ты хочешь сказать, что они отстранили нас, не перепоручив это дело никому?

— Никому. Дело закрыто и похоронено.

Они посмотрели друг другу в глаза, бешено прокручивая в голове эти сведения.

— Это подтверждает мой вывод, — сказал Поль. — Кто-то в ЦРУ прикрывает Хэрроу.

Он рассказал Барни историю с ААЗП и странную роль, которую источник Арчи сыграл в этом деле.

— Ты знаешь, с кем Арчи там связан?

— Нет. Он никому не говорит о своих контактах. Старая привычка держать язык за зубами, но с точки зрения табели о рангах он должен выходить на кого-то из боссов, возможно, на уровне директората.

— Вряд ли на самого директора. Их ведь тасуют как карты. Кроме того, они политики и не возьмут на себя ответственность за оперативные распоряжения.

— Арчи много раз говорил о Маркусе Брауне, заместителе директора… К несчастью, этот тип любит таинственность. Никто не имеет с ним дела напрямую.

— Я тоже об этом слышал. Если хочешь, могу попытаться проверить. Наведу справки и о других шишках в руководстве.

— Сделаешь это?

— Конечно.

Это было главное, что волновало Поля: захочет ли им помогать Барни. Результат даже не так важен, главное — они уже не одни. Поль протянул руку и пожал Барни локоть:

— Спасибо!

Барни не улыбнулся и кивнул головой. У него было лицо человека, действующего в силу своих убеждений и не ждущего ни от кого благодарности.

— А как там твои ребята? Думаешь, кто-то еще согласится помочь?

— Все. Тайсен, Тара, Кевин, даже Александер — все с вами. За них я отвечаю. Если у тебя будет к ним дело, обращайся через меня. Главное, не надо лишнего шума.

— Из-за Арчи?

— В основном из-за Лоуренса. Когда Арчи выкинул вас за борт, он чуть не прыгал от радости. Это был гол в мои ворота. Слышал бы ты, как он издевался над нашей погоней за лабораторными мышками… Благодаря этой истории он приобрел несколько новых союзников из темных лошадок и завистников, которые не могли пережить, что Арчи мне доверяет. К счастью, все это не зашло далеко.

Хозяин заведения уже некоторое время слонялся поблизости. Он все еще не оставил надежды сбыть им свои гамбургеры. Самое время смываться.

— Уверен, что Арчи поручил Лоуренсу разыскать вас во что бы то ни стало, — заключил Барни. — Скорее всего, это его ребята держат Керри взаперти.

— Скоро я попрошу у тебя помощи в одном деле. Керри пришлет мне список людей, которых надо найти и отработать. Она пытается заполучить его в Австрии. По-моему, дело непростое: сведения, которые ей нужны, относятся к шестидесятым годам.

— Присылай. Я дам тебе связь, чтобы выйти на меня без лишнего шума. Ты можешь послать мне все, что угодно, не привлекая внимания ребят Лоуренса.

На клочке бумаги Барни написал номер мобильного телефона и код доступа к почте.

— И последнее, — сказал Поль. — Помнишь эту француженку, которая замешана в разгроме лаборатории во Вроцлаве? Та, на которую нам указал инспектор департамента французской безопасности?

— Отлично помню.

— Разыскивая ее, я попал в западню в Нью-Йорке.

— Странно, но, когда ты мне сказал о наводке студента, я сразу подумал о какой-то ловушке.

— Я тоже, но выбора не было. Надо любой ценой выследить эту девчонку. Не мог бы ты собрать о ней сведения во Франции, проверить списки пассажиров трансатлантических рейсов, установить номера телефонов, на которые звонили с ее мобильного и проследить ее перемещения по стране? Любые сведения помогут мне возобновить погоню.

— Подумаю, что я могу сделать.

Они стояли на грязной обочине дороги и жали друг другу руку под умиленным взглядом мексиканца. Он бы весьма удивился, если бы узнал, что один из них привел сюда другого под дулом пистолета.

— Спасибо, Барни.

— Отвезти тебя куда-нибудь?

— Мой дом теперь — машина. Я бросил ее у западного выезда из Ньюпорта.

— Я отвезу тебя. Надень очки и бейсболку. Лучше, чтобы нас не видели вместе.

Глава 4

Инсбрук. Австрия

В отеле «Инн» селятся в основном туристы, но туристы особого сорта. Большинство путешествующей по всему миру братии направляется в Вену и Зальцбург. Поездка в Инсбрук, особенно летом, предполагает наличие более основательного интереса к Австрии. Иными словами, большинство туристов в этом городе — немцы. Они изучают своих ближайших соседей и вариации на привычные им темы: барочные церкви, дома с фахверком, готические надписи на вывесках. Большинство таких путешественников уже пожилые пары, разбавленные некоторым количеством вдов. Одинокие мужчины обычно держатся особняком и налегают на выпивку.

Присутствие среди такого окружения одинокой американки, выделяющейся своей вызывающей красотой и свободным поведением на грани местного представления о приличиях, породило в отеле массу сплетен, буквально ниспосланных провидением, ибо на улице не переставая лил дождь. К чему было ставить у входов здоровых парней, если и так любое ее движение подмечалось, обсуждалось, а может быть, и описывалось в дневниках постояльцев отеля?

После звонка Поля Керри немного изменила свое поведение и сама принялась наблюдать. Она спустилась к завтраку, едва открылся ресторан отеля. Сидя под люстрой из рогов оленя, она разглядывала посетителей, сновавших у подогреваемых прилавков с едой. Самыми ранними пташками были естественно, командировочные и торговые агенты. Потом пошли представители активного третьего возраста. В восемь утра о были уже упакованы с ног до головы, изысканно сочетая традиционную плотную шерсть с наимоднейшим гортексом.

Позавтракав, Керри перебралась в холл, чтобы понаблюдать за массовым выходом на прогулку. Некоторые отправлялись пройтись пешком по городу. Другие, с рюкзаками на спине, предполагали исследовать местные горы, проделав часть пути на автомобиле. Гостиничная стоянка автомобилей располагавшаяся во дворе, была видна с продолжающей холл веранды. Керри заметила пару, выезжавшую со стоянки на параллельную набережной улицу. На ней по сторонам черного хода стояли два охранника Арчи.

Керри провела день, слоняясь по номеру и нижнему этажу отеля. Она купила кое-что из австрийской одежды в лавочках, выходивших в холл, и написала открытки детям. Потом опустила их в огромный медный почтовый ящик с выгравированным гербом Габсбургов. В пять часов она снова заняла свое место в холле. Через некоторое время в отель возвратилась пара, отбывшая утром на автомобиле. Мужчина раскраснелся и с видом победителя шел, заломив тирольскую шляпу на затылок.

Около лифтов висела большая карта окрестностей, и Керри позаботилась о том, чтобы занять кресло поближе к ней. Войдя в отель, путешествовавшая чета подошла к карте, где их немедленно окружили любопытствующие. Они говорили по-немецки, но было нетрудно понять, что прибывшие распускают хвост, указывая на небольшую вершину в нескольких километрах от города. Керри встала и присоединилась к группе. Герой дня заметил ее первым и выпятил грудь, чертя пальцем по карте маршрут восхождения. Керри вежливо осведомилась не говорят ли они по-английски. Не очень хорошо, но вполне понимают. Керри спросила, какая программа у них на завтра. Супружеская пара гордо заявила, что в половине девятого они выезжают к довольно непростой цели: леднику в тридцати километрах от Инсбрука.

Керри вежливо пожелала им удачи и удалилась.

Остаток вечера, как повелось, тянулся бесконечно. Те, кто ходил на прогулку, сразу после ужина отправились спать, а любители канасты стали играть по маленькой.

На другое утро два вчерашних покорителя вершин спустились к завтраку в половине восьмого. Примерно через час они погрузили свои рюкзаки на заднее сиденье «пассата» и выехали со двора отеля в направлении Хохглейтчер, куда хотели добраться до десяти. Прибыв на место, они специально поставили машину в тени в самой глубине паркинга, откуда начинала виться тропинка. Закинули за спину маленькие кожаные мешки, взяли свои альпенштоки и, насвистывая, отправились в путь.

Через десять минут Керри, из предосторожности прислушивавшаяся к звукам вокруг, вылезла из багажника «пассата». Накануне вечером она успела изучить карту. От стоянки ей надо было пройти всего километр, чтобы попасть на трассу, соединявшую Инсбрук с Мюнхеном. Дальше уж как повезет. В Австрии, как и по всему свету, красивой девушке не придется долго поджидать какого-нибудь услужливого автомобилиста.

Жюльетта вернулась из Филадельфии в Солт-Лейк-Сити рейсом «Юнайтед Эйрлайнз». Она положила красную колбу в свой маленький чемодан и сдала его в багаж, чтобы не проходить контроля.

Во время полета она запила легкой кока-колой две таблетки нейролептика. Как она и боялась, связанный с началом операции стресс опять спровоцировал возбужденное состояние. Жюльетта снова испытывала эйфорию, чувство непобедимости и любопытство на грани суетливости. В любую минуту она могла потерять над собой контроль. Жюльетта взяла за правило регулярно принимать таблетки, даже если чувствовала себя хорошо. Особенно если чувствовала себя хорошо.

Хэрроу ждал ее на стоянке машин у аэропорта за рулем бежевой «ниссан-пэтрол» с номерами штата Юта.

Жюльетта разволновалась, увидев его, хотя расстались они всего два дня назад. Она гордилась тем, что выполнила задание. В радости подчинения приказам она черпала какое-то солдатское наслаждение. Ей было приятно думать, что отныне Тед и есть ее семья.

Пока он вел машину, Жюльетта смотрела на него, не произнеся ни слова. Когда в Колорадо она сказала себе, что не чувствует к нему физического влечения, она не лукавила. Теперь, когда у них был один секрет на двоих, она неожиданно ощутила внутри желание. Жюльетта постаралась как можно дальше отогнать эти мысли. Она сказала себе, что неудовлетворенность придаст ей больше сил для выполнения того, что от нее требуется.

Хэрроу подвез ее к ничем не выделяющемуся дому на окраине Солт-Лейк-Сити. По внешней металлической лестнице они поднялись на третий этаж, потом прошли по темному коридору до едва выделявшейся на фоне стены двери, в которую Хэрроу постучал три раза. Квартира оказалась почти пустой, если не считать стола и двух железных кроватей. Открывший им дверь высокий блондин объявил, что их отъезд назначен на половину первого ночи. Он указал им на два полотняных матросских мешка и сказал, что внутри все, что им нужно. На столе лежали приготовленные для них сандвичи и стояли бутылки с содовой. Хэрроу поблагодарил его, и парень вышел, назначив встречу внизу на одиннадцать.

Они вытянулись каждый на своей кровати, чтобы отдохнуть перед бессонной ночью. Жюльетта вертелась на скрипящем железном ложе.

— Тед…

— Да.

— Ты не спишь?

— Нет еще.

— Я хотела тебя спросить…

Тед лежал не шевелясь. Кровати стояли валетом, и она видела острые подошвы его мексиканских сапог.

— Что в этой колбе?

Сапоги раздвинулись, и показалось искаженное гневом лицо Хэрроу.

— Делай, что тебе положено, и не задавай вопросов.

Он говорил так агрессивно, что продолжать было невозможно. Жюльетта замолчала. Она была разочарована не потому, что Хэрроу нагрубил ей. Она ведь сама выбрала свою судьбу и не ожидала, что к ней будут относиться иначе. Ей было не по себе оттого, что Хэрроу ей не доверяет. Узнай она, что находится в колбе, ей было бы легче действовать. Она задала вопрос не потому, что ей не хватало веры в их дело, а потому, что хотела отдаться ему до конца.

Она мучительно думала о том, что такое истинное подчинение. В конце концов она поняла, что Хэрроу прав. Вера не имеет ничего общего с разумом. Если на свет рождается Блаженный Августин, это значит, что священное пламя первых христиан пылает уже не так ярко. Только слепое подчинение есть залог великих деяний, когда проходит первое озарение веры.

Она сама удивилась, что думает о религии, и пришла к выводу, что дух города мормонов каким-то образом повлиял на нее. Потом она провалилась в сон.

Как и предполагалось, в одиннадцать за ними пришла машина. За рулем сидел человек, смахивавший на немого. За два часа пути он не произнес ни единого слова. Место, куда они прибыли, оказалось совсем неприметным — простой поворот дороги недалеко от соленого озера. Отсюда, пройдя по каменистому склону, можно было выйти прямо к его берегу. Высадив их, машина сразу уехала.

Ночь выдалась безоблачной и безлунной, холодный свет звезд серебрил землю. Горная цепь на горизонте была различима только по отсутствию звезд на небе и сгустившейся темноте. Легкий восточный ветер нес прохладу со стороны холодных перевалов Скалистых гор. Примерно час Хэрроу и Жюльетта ждали, усевшись на свои мешки. Неожиданно в нескольких сотнях метров от них загорелись две линии белых огней похожих на лежащие рождественские гирлянды. Вглядевшись в даль, Жюльетта различила суетящиеся вокруг них силуэты людей и едва слышное урчание портативного генератора.

Не прошло и пяти минут, как на горизонте показались огни самолета. Когда он приблизился, Жюльетта узнала контуры легкого двухмоторного аппарата с тремя иллюминаторами с каждой стороны. На таком же она летела в неизвестную местность Южной Африки. Когда самолет приготовился к посадке между двух светящихся линий, Жюльетта смогла прочитать буквы на его крыльях. Они оказались не теми, что случайно врезались ей в память во время первого полета.

Не дожидаясь приземления самолета, Хэрроу встал и забросил мешок на плечо. Он сделал знак Жюльетте, и оба они бегом устремились к посадочной полосе.

Силуэты людей, готовивших посадку, едва виднелись в темноте ночи. Поднимаемый пропеллерами вихрь заставлял Жюльетту и Хэрроу пригибаться к земле. Они подошли к самолету сзади, когда, вопреки всем правилам безопасности, боковая дверь открылась при работающих моторах. Хэрроу сначала забросил внутрь их мешки, а потом подтолкнул Жюльетту вперед и вслед за ней забрался на борт. Самолет сразу же стал выруливать на взлет.

Кроме двух пилотов внутри никого не оказалось. Жюльетта спросила себя, не накачают ли ее и в этот раз наркотиками, но Хэрроу не предложил ей никакого напитка.

Откинувшись на дерматиновом сиденье, Хэрроу казался счастливым и умиротворенным. Впервые после начала операции Жюльетта заметила, что он улыбается. Он улыбался чему-то своему, но Жюльетта получала свою долю счастья от радости за того, кого любишь.

Они долго летели в полной темноте, и Жюльетта задремала. Когда справа на горизонте зарозовела заря, она поняла, что они летят на юг. Дважды они садились для дозаправки — во время первой посадки в совершенно пустынной местности Жюльетта видела каких-то людей, наполняющих баки из огромных бочек с керосином. Во второй раз они приземлились на небольшом аэродроме гражданской авиации. На здании аэропорта не было никакого названия. Жюльетта и Хэрроу вышли наружу и направились к небольшому строению, крытому римской черепицей. В крохотном помещении сидели трое незнакомцев, похожих на мексиканцев. Они говорили по-испански. Внутри царила нестерпимая жара. Жюльетта не знала, находятся ли они еще в Соединенных Штатах, но не стала задавать вопросов. Мексиканцы и Хэрроу вели себя так, словно ее не существовало. Жюльетта постепенно становилась экспертом по оценке молчания — на сей раз оно вызывалось не презрением или недоверием, а скорее охватившим мужчин волнением. Одна Жюльетта не знала, что происходит, но сохраняла полнейшее спокойствие. Таблетки укротили бег ее мыслей, и ее пьянило состояние стороннего наблюдателя. Похожая на Мадонну, она с нежной улыбкой расточала вокруг не требующее награды, вечное и доброжелательное милосердие.

Они вернулись в самолет, который стоянка на открытом солнце превратила в раскаленную печь. Пилоты подняли самолет в воздух, и Жюльетта увидела, что вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась засушливая степь. Раньше землю скрывала низкая облачность, теперь же они парили в сухом воздухе над изрытыми оврагами холмами и прямыми как стрела дорогами, уже под вечер они последний раз приземлились на маленьком аэродроме, расположенном неподалеку от деревни. Жюльетта поняла, что они в Мексике, ибо пилоты впервые повернулись к своим пассажирам и широко улыбнулись. Даже скупой на эмоции. Хэрроу не скрывал облегчения. Их поджидала машина с мексиканскими номерами. Жюльетте и Хэрроу отвели две комнаты в покрытом белой штукатуркой мотеле. Они пообедали каким-то блюдом из теста в крашенной охрой комнатке. В четыре часа утра за ними пришла та же машина и отвезла их по горным дорогам на аэродром чуть побольше того, где они сели. В конце асфальтовой взлетной полосы их ждал небольшой самолет. Новый экипаж оказался разговорчивее первого. Капитан, рыжеволосый крепыш, говорил с британским акцентом. Его жизнелюбие выдавали огромные, загнутые кончиками вверх и тщательно расчесанные усы. Он то и дело поворачивался к пассажирам и комментировал полет. Пилот объяснил, что им предстоит пересечь полуостров Юкатан и пролететь над несколькими островами Карибского моря. Потом они возьмут курс на Южную Америку.

Через некоторое время они заметили тоненькую полоску пляжа, отделяющего голубоватую рябь океана от безграничных просторов амазонского леса. Понять, Гвиана это или Бразилия, не было никакой возможности, да и сам пилот в ответ на их вопрос указал пальцем туда, где нелепая граница делила на части густо заросшую землю.

Около полудня они заправились в аэропорту Сантарема. Жюльетте стало ясно, что ореол таинственности вокруг их полета испарился. Какой-то полицейский в форме даже поприветствовал пилотов и дружески поболтал с ними. После последнего броска над Амазонкой и горами Минас-Жерайс они к вечеру приземлились в Рио-де-Жанейро.

Измученная перелетом Жюльетта чувствовала, что совсем раскисает во влажном пекле. Теперь она недоверчиво вдыхала смесь запаха моря и сахара, делающую неподражаемым воздух Бразилии.

Она машинально подала свой паспорт человеку, который их встретил. Он по специальному проходу провел их мимо полицейского контроля и возвратил Жюльетте паспорт. Она вспомнила, что для пребывания в Бразилии ей нужна виза, и спросила об этом Хэрроу.

— Виза? — ответил тот. — Но ведь она у тебя есть!

И он раскрыл паспорт на той странице, куда полицейский только что поставил свой штамп.

У Жюльетты не было времени поинтересоваться, что означает подобная предупредительность. Одной бюрократической формальностью меньше, а значит, можно лечь спать пораньше. Больше ей сейчас ничего не хотелось.

Глава 5

Хохфильцен. Австрия

Все грабители рано или поздно задаются вопросом: что лучше работать в перенаселенном центре города с его битком набитыми домами или в совершенно пустынном месте? В первом случае рискуешь столкнуться с любопытными соседями и прочими ненужными свидетелями. Во втором — опасность таится как раз в тишине, где каждый звук говорит о присутствии чужого.

Именно в этом положении находилась Керри. Облачившись в черные спортивные брюки и куртку, в перчатках и шапочке с прорезями, она приближалась к дому Фрича. Взятую напрокат машину она оставила в лесочке примерно в километре: дальше шли альпийские пастбища, не дававшие возможности ее спрятать. Ночь была ясной, а прохладный воздух разносил каждый звук с пугающей отчетливостью. Керри боялась спугнуть собак. Ни один луч света не проникал сквозь окна домов, но темнота не успокаивала, а пугала ее. Казалось, что мучимые бессонницей местные жители прильнули к окнам и всматриваются в ночь.

Дом Фрича, как и вся деревенька, был погружен в темноту. Он казался гораздо меньше, чем днем, — нависавшая над ним гора ночью выглядела гигантской. После бегства из отеля Керри попыталась подробно воспроизвести в уме план дома, а потом, сидя в маленьком погребке напротив агентства по найму автомобилей, начертила его на бумажной салфетке.

Кабинет профессора располагался на первом этаже на равном расстоянии от главного и черного хода. В него можно было попасть, проникнув с главного входа и миновав гостиную, но Керри предпочла обойти дом сзади, со стороны сада. Возможно, она подсознательно избегала риска оказаться на самом виду, если кто-нибудь из соседей выглянет-таки в окно и обнаружит, что она возится с дверным замком. Замок с иглами, стоявший у Фрича, мог потребовать времени. В одном из супермаркетов Керри купила нужные инструменты, но там, конечно, не продавали таких незаменимых вещей, как микрозаряды.

Керри скользнула за дом. К счастью для нее, он не был оборудован датчиками движения, автоматически включающими свет в саду.

Дверной замок отличался типично немецкой надежностью. В других обстоятельствах Керри, наверное, порадовалась бы возможности помериться с ним силами. В школе разведки этот предмет давался ей легче всего, но в темноте альпийских лугов подобное занятие не имело ничего общего с интеллектуальной игрой. Умом Керри понимала, что бояться нечего, но спазмы в животе напоминали о том, что плоть не обманешь, — она инстинктивно чувствует страх.

Где-то сзади, за оградой, в темноте всполошились птицы. Шлепанье перепончатых лап и шуршание крыльев выдавали волнение гусей. Гуси! Керри о них не подумала. Лучшие сторожи, чем собаки. Однажды они спасли Рим, а теперь могут ее погубить.

Отступать поздно. Керри склонилась над замком и изо всех сил нажала на вошедший в личинку бурав. Одним движением ручного сверла она раздробила маленькие иглы замка. Путь был свободен.

Керри замерла и прислушалась. Ей казалось, что быстрая операция по взлому замка наделала шуму, но тишина сомкнулась над домом, и ничто не говорило о том, что внутри кто проснулся. Керри вошла внутрь.

В полной темноте запах натертой воском мебели, растворителя и вареной капусты бил в нос еще резче, чем днем. Светя перед собой фонариком, Керри поднялась на две ступеньки прошла по коридору и оказалась возле кабинета Фрича. Дверь была закрыта, и, нажав на ручку, Керри обнаружила, что кабинет заперт на ключ. Это вряд ли могло быть мерой предосторожности — примитивный замок оказался из тех, которыми обычно оснащают внутренние двери. Нет, эта привычка — часть установленного порядка, в соответствии с которым в строго организованном домашнем мирке профессора каждая вещь и бумага лежат на своем месте. Керри вдруг подумала, как забавно и одновременно страшно то обстоятельство, что один из самых бесчеловечных на свете планов родился в мозгу такого любезного, дисциплинированного и безобидного на вид человека.

Керри взломала замок без всякого труда, стараясь шуметь как можно меньше. Она открыла дверь и увидела письменный стол с аккуратно разложенными бумагами и принадлежностями для работы. Стул располагался точно посередине, пенал, бювар и небольшие часы занимали свои неизменные места.

Керри взглянула на потолок, чтобы удостовериться, что оттуда не падают лазерные лучи системы безопасности, и, не обнаружив их, подошла к шкафу с колонками, где хранились архивы Фрича. Он тоже был заперт, но ключ торчал тут же, в замке. Керри открыла шкаф. На ящиках значились годы соответствующих семинаров. Да, профессор сделал все, чтобы облегчить ей задачу. Керри дошла до 67 года и выдвинула ящик. На папках перечислялось, какие именно документы в них хранятся. Керри хотела взять все. На одной папке стояла пометка «Лекции», и в ней хранились данные о прочитанных в этом году курсах. На другой указывалось «Упражнения», на третьей — «Библиография». Все папки оказались весьма объемистыми, и Керри решила не делать лишней работы. Она взяла папку с надписью «Оценки» и нашла листок с годовыми оценками студентов. Здесь были только имена без фамилий. Керри заглянула в папку с надписью «Фотографии студентов» и с изумлением убедилась, что она пуста.

Ей вдруг почудилось, что тишина стала полниться какими-то подозрительными звуками. Керри вздрогнула. Все, что происходило до этого, она предвидела и могла просчитать. Исчезновение снимка стало для нее полной неожиданностью. Она прошлась по комнате лучом фонарика, но ничего не обнаружила. Фотографии не было ни на письменном столе, ни на одноногих столиках, служивших подставками под лампы.

Вдруг Керри вспомнила, что профессор обещал ей сделать отпечаток снимка. Наверное, он отнес фотографию в лабораторию, по его словам оборудованную в гараже. Как же туда попасть? Керри вышла в коридор. Вокруг стояла непроницаемая тишина, не внушавшая доверия. Перед ней располагалась гостиная и веранда с желтыми и белыми стеклами, служившая столовой. Туда идти бесполезно. Керри свернула направо и оказалась на маленькой площадке у входной двери. Здесь имелась еще одна деревянная дверь, которая вела, должно быть, в погреб или пристройку. Она была закрыта на засов с замком внутри. Вполне возможно, что это и есть ход в берлогу, где профессор уединялся для занятий фотографией. Керри толкнула дверь и увидела уходящую вниз бетонную лестницу. На нее пахнуло теплой сыростью. Откуда-то снизу доносилось урчание горелки. Керри спустилась вниз и вышла в просторный гараж, где стояла старая серебристая «ауди». На стенах висели лопаты для снега, санки и алюминиевая лестница. Керри обошла гараж, открывая множество маленьких дверок, которые вели в чуланы. Один из них был приспособлен под фотомастерскую. В воздухе витал едкий запах проявителя. На этажерках были расставлены картонные коробки «Агфа». На высоком столике красовался цейссовский увеличитель. С огромным облегчением Керри обнаружила там же и фотографию студентов 67 года. Две ее копии сушились на шнуре, натянутом над красными пластиковыми ванночками с проявителем. Оригинал снимка с именами студентов нашелся в ящичке под увеличителем. Керри едва успела протянуть к нему руку, как вдруг в гараже вспыхнул свет. Керри быстро повернулась и вышла из лаборатории. Она услышала, как кто-то медленно спускается по бетонной лестнице. Керри проворно юркнула назад, схватила снимок и, согнув его пополам, запихнула в карман куртки, а потом спряталась за автомобилем. Через задние стекла машины Керри увидела силуэт человека, остановившегося на последней ступеньке. Рука человека водила по комнате чем-то черным. Наконец, он двинулся вперед, и Керри поняла, что это Хильда в красной ночной рубашке с неизменной каской блестящих волос. В руке она держала помповое ружье.

Керри продумала план бегства, но к бою не готовилась. Из всего оружия с ней были только многофункциональные клещи с одним небольшим лезвием. Она вытащила их из кармана, но вдруг в гараже раздался оглушительный грохот. Хильда выстрелила в сторону лаборатории. Увеличитель разлетелся на части, а коробки рухнули на пол.

Теперь Хильда всматривалась в дальний угол гаража. На какую-то секунду Керри поймала ее взгляд. На лице прислуги не читалось ни тени страха или тревоги. Ее хладнокровие и ловкость, с какой она перезарядила оружие, уперев приклад вертикально в бок, говорили о том, что перед Керри не почтенная матрона, а отлично тренированный агент. Кто бы это мог так позаботиться о профессоре? Второй выстрел вдребезги разнес стекла машины. Керри почувствовала, как осколок стекла задел ее щеку. Она бросилась на пол.

Двойной щелчок подсказал ей, что Хильда снова перезарядила ружье. На пол с металлическим звяканьем упала гильза. Не оставалось сомнений: Хильда стреляла на поражение, прекрасно зная, что сумеет оправдаться необходимой самообороной. Керри понимала, что грохот выстрелов слышен в соседних домах и скоро сюда набегут другие любители поохотиться. Надо как можно скорее исчезнуть.

Прижавшись к полу, Керри увидела, что служанка обходит машину спереди. Керри рванулась к багажнику и присела за бампером. Рукой она нащупала замок багажника и надавила на него, сразу почувствовав, как нехотя поддается пружина крышки. С легким свистом амортизатора крышка начала подниматься. Хильда насторожилась, пытаясь обнаружить, откуда идет подозрительный звук. Увидев появившуюся над машиной крышку, она выстрелила. Град из мелких осколков стекла заполнил багажник.

Керри воспользовалась этим мгновением, бросилась к стене и схватила лопату. Отточенным движением она ударила прислугу в тот самый миг, когда та собиралась вновь передернуть затвор. Та попятилась назад, но не выпустила из рук оружие. Перевернув лопату, Керри заехала ей рукояткой в живот. Хильда отлетела к стене, и блестящая каска волос слетела с ее головы, обнажив лысый череп. Почтенная матрона оказалась мужчиной.

Он сидел на полу среди мотков провода и пластиковых баков. Керри могла бы бежать, но мужчина все еще сжимал в руках ружье. Она боялась не успеть проскользнуть на лестницу до того, как он снова выстрелит. Керри несколько раз ударила его ногами, как учили ее на уроках французского бокса. Она била его по рукам, которые наконец выпустили ружье. Керри схватила его, бросилась к лестнице и оттолкнула с дороги Фрича, который в растерянности стоял наверху. Гуси голосили вовсю.

— Слишком поздно, красавцы! — крикнула им Керри.

Она припустилась бегом по дороге. Ружье она выкинула в первую же попавшуюся канаву. Было восхитительно прохладно. Керри чувствовала себя гибкой и невесомой.

В одном из шале загорелся свет, но людей на улице не было. Керри добралась до машины без лишних задержек и ощущения погони. Фрич, должно быть, заново знакомится с тем, кого он так долго принимал за преданную повариху. Если только с самого начала не знал, кто она такая на самом деле.

Все это не имело больше никакого значения. Керри до тронулась до картонной поверхности снимка, лежавшего у нее в кармане: вот что действительно важно. Она повела машину по горной дороге, скрипя шинами на поворотах. Добралась до перевала Бреннер, пересекла границу и стала спускаться к озеру Гарда. Еще до полудня она будет в Венеции.

Глава 6

Рио-де-Жанейро. Бразилия

Маленький пансион, в котором остановились Жюльетта и Хэрроу, располагался в районе Ларанжейрас, заросшем манговыми деревьями, бугенвиллеями и цезальпиниями. Он стоял прямо над множеством крыш и террас, спускавшихся к морю. Им отвели две смежные комнаты с выходами на общий балкон. Они позавтракали в крошечном садике пансиона, украшенном цветами, растениями в горшках и дарившем прохладу маленьким каменным фонтанчиком.

Номер Жюльетты был зарегистрирован на ее подлинное имя, а Тед представился Патриком Халлом из Абердина, Шотландия. Жюльетта поняла, что бурное прошлое Теда не позволяло ему пересекать границы под собственным именем.

На первом этаже помещались устланные циновками комнаты, служившие гостиными. Им отвели одну из них, вскоре превратившуюся в настоящий штаб. На одноногом столике разместился портативный компьютер, а в ящиках комода место кружевных скатертей заняли папки с досье. Сидя в обитых малиновым бархатом креслах со львиными лапами, они принимали сменяющих друг друга посетителей.

Первым оказался бразилец лет сорока, стройный и добродушный. На нем был строгий костюм, в котором он легко мог затеряться в толпе, если бы не матовый цвет его кожи, черные блестящие глаза и необычный рисунок век, которые выдавали кипящую индейскую кровь. Он просил называть его Убираши. Его задачей было принять и отправить дальше ту колбу, которую привезли Тед и Жюльетта. Убираши дал понять, что он и его люди обработают содержимое и подготовят его к использованию. Он заверил Хэрроу, что на все про все ему понадобится меньше недели. Отвечая на вопрос Теда, он объяснил что конечный продукт будет доставлен в четырех контейнерах по десять литров каждый.

Жюльетта была счастлива присутствовать при таких разговорах. Это означало, что теперь она стала полноправным членом команды, несмотря на то, что Убираши время от времени бросал на нее настороженные взгляды. Было видно, что в ее присутствии он не решается коснуться некоторых вопросов и время от времени употребляет кодовые слова, смысл которых оставался ей непонятен.

Чуть позже они приняли еще одного посетителя. Этот был совсем иного типа: дородное мускулистое тело, могучий костяк. Садясь, он скрещивал руки на выпирающем животе, словно укладывал их на стол. Он сильно потел и беспрестанно протирал лицо белым носовым платком. Вышитые на нем инициалы не соответствовали имени, под которым он представился. Зе-Паулу из Альбукерке держал в руке платок с инициалами «Р.Б.». Скорее всего, назвался вымышленным именем.

Зе-Паулу принес карту Рио, которую развернул на маленьком столике. В центре на ней располагалась бухта Гуанабара с проходом под Сахарной Головой, вокруг шли старинные кварталы Фламенгу, Боттафогу и Грасас, жилые районы вдоль Атлантики: Копакабана, Ипанема, Леблон, Сан-Криштован и промышленная зона с другой стороны залива, связанная с городом мостом Нитерой. Все эти районы были заштрихованы и закрашены голубым цветом. Вокруг них простирались отмеченные красным кварталы, особенно многочисленные на севере.

— Красным выделены фавелы, — сказал Зе-Паулу, водя по карте толстым пальцем с тщательно наманикюренным ногтем. — Самые старые здесь, вокруг исторического центра. Новые районы расширяются с каждым днем, особенно в долине под названием Байшада-Флуминенсе.

Хэрроу с сосредоточенным видом склонился над картой:

— Сколько там примерно живет людей?

— Во всем Рио около восьми миллионов. Население кварталов регулярной застройки можно довольно точно оценить по числу налогоплательщиков и результатам переписей. Считается, что здесь примерно два миллиона жителей. Что касается остальных районов, то здесь точных данных нет.

— Остальных? — спросила Жюльетта.

Зе-Паулу настороженно взглянул на нее, но решил ответить:

— Тех, где люди не имеют прав собственности, то есть фавел. Самые старые из них, те, что поближе к центру, в конце концов застроились каменными домами. Там есть улицы, тротуары, что-то похожее на дома. Хотя и здесь в каждый сезон дождей все тонет в грязи. А на окраинах бидонвили растут беспрерывно, каждый год на много сотен гектаров. В этих новых районах лачуги строят из железных листов, старых ящиков, даже из веток. Никто не ведает, сколько народу набивается в эти жилища. Завтра я вас туда отведу, и вы сами все увидите.

Хэрроу все еще вглядывался в карту, словно летчик, оглядывающий район, где ему предстоит летать.

— А что это за черные стрелы на красных зонах?

Зе-Паулу снова кинул взгляд на Жюльетту и задумался, прежде чем ответить:

— Это коллекторы для воды тех районов, где предстоит действовать.

— Сточной воды или питьевой? — спросила Жюльетта.

В том-то и дело, что установить это нет никакой возможности. Вы не должны забывать, что здесь все краденое: земля, конечно, электричество и вода. Сточные воды сбрасываются в те же каналы, из которых кто-то другой берет воду для стирки, приготовления пищи и даже питья. Потом вода снова попадает в каналы, прорытые когда-то для отвода стоков из жилых кварталов, или в ручьи и речки. Ясное дело, сегодня это просто клоаки.

— Сколько людей используют эти коллекторы?

— Повторяю, господин Халл, никто этого точно не знает. Надо полагать, три-четыре миллиона.

Думая о предстоящей операции, Жюльетта склонялась к мысли о том, что это будет масштабная акция по стерилизации населения. Хэрроу не раз говорил о том, в какую ловушку попало человечество, желая снизить уровень смертности по всему свету и ничего не предпринимая для контроля над рождаемостью. Его доводы казались весьма убедительными, да и звучали на редкость гуманистично. Он страстно говорил о нищете, на которую обречены дети, рожденные в мире, где само их существование ничем не обеспечено. Между тем из слов Зе-Паулу следовало, что благодаря колбе, похищенной ею во Вроцлаве, Хэрроу собирается решить эту проблему куда более радикальным способом.

Жюльетта чувствовала, что все больше нервничает, хотя это и не походило на знакомое состояние, которым у нее сопровождались обычно периоды возбуждения. Она подсознательно ощущала серьезность проблемы, которую не могла и не хотела отчетливо сформулировать, хотя и отдавала себе отчет в том, что она так или иначе связана с предстоящей им миссией. Жюльетта знала, что должна задать много вопросов и постараться разобраться в деталях операции. Она была готова к сражению и жертве, но что-то говорило ей, что главное совсем не в этом.

Ничто вокруг них не напоминало противника, то есть некую силу, способную нанести ответный удар. Кто же тогда был их целью? Она могла бы это узнать, а может быть, и просто догадаться, но сама боялась правды, которая подорвала бы ее волю к действию. Жюльетта изо всех сил старалась убедить себя, что все происходящее жизненно важно для природы и людей, лишенных всякой надежды на лучшее.

При появлении самой малой тени сомнения она гнала из головы все мысли и представляла себе ночь у костра в Колорадо и почти физическое ощущение земли и ее страданий.

Похоже, таблетки уже на нее не действовали, хотя она принимала их вдвое больше, чем раньше. Сухость во рту, легкое онемение в мышцах и постоянная сонливость лишь немного отвлекали от навязчивых подозрений.

Зе-Паулу продолжал свой рассказ, без всяких объяснений указывая Хэрроу какие-то пункты на карте. Частью из-за своего состояния, частью из вежливости Жюльетта почти не вслушивалась в их беседу, а однажды на несколько минут даже вышла из комнаты. Единственное, что врезалось ей в память, это слова бразильца о значении погодного фактора. Он особенно настаивал на том, что до сезона дождей предпринимать ничего нельзя. «Чтобы реализовать проект на полную катушку», — выразился он.

Хэрроу хотел остановиться на какой-нибудь определенной дате, но Зе-Паулу решительно возражал. Он объяснял, что погодные условия нельзя предсказать с точностью до дня. Ждать начала сезона дождей можно недели две, а можно и месяц. Бывали годы, когда он начинался еще позже. Правда, ободрял он Хэрроу, дожди могут пойти и раньше обычного.

— Возможно, что вам повезет и первые ливни пройдут дней через восемь.

Жюльетта впервые почувствовала страшный приступ тошноты.

Часть пятая

Глава 1

Ньюпорт. Род-Айленд

Расположенный на берегу забитого парусниками залива к западу от Ньюпорта, магазин Сомерсета Брауна со временем стал считаться лучшим шипчандлером всего побережья. Здесь не старались привлечь клиентов красующимися на стенах макетами кораблей или морскими узлами в рамочках. Пусть все эти компасы и прочие медные штуковины действительно красивы, тем лучше, считал Сомерсет, но он выставлял их на продажу не поэтому, а благодаря их точности и надежности. Узкая, завешанная морскими картами витрина вытянутого нижнего зала магазина выходила на набережную. С другой стороны здания сюда вел служебный вход, выходящий в пахнущий водами прилива переулок. Здесь располагались кухни множества ресторанчиков и полные рыбных костей и ракушек мусорные баки.

Барни открыто вошел в магазин через главный вход с набережной. Чего хитрить, когда он и вправду идет повидать своего кузена. Сомерсет приходился сыном тетке Барни, светлокожей гаитянке, и моряку из Нантакета, сыну шведских эмигрантов. В полную противоположность черному Барни, он был белокож и светловолос, так что кузены совсем не походили друг на друга. Это никак не мешало им отлично ладить. Именно поэтому, решив устроить тайное свидание с Полем, Барни сразу же вспомнил о Сомерсете. Шипчандлер жил на втором этаже над магазином. Его квартира, вытянутая в длину, как и сам магазин, в отличие от нижнего помещения была обставлена очень скупо. На крашенных белым стенах висели вещицы, доставшиеся Сомерсету от отца и все как одна связанные с китобойным промыслом. На огромном полотне красовался гарпунер, стоящий в весельной шлюпке и вглядывающийся в кровавую пену, которую оставляет за собой уплывающий кашалот. Картина дышала жестокостью и романтикой, отличаясь удивительной цельностью: нос шлюпки был того же цвета и формы, что и спина кашалота, от которой тянулся к людям трос гарпуна. Невозможно было понять, чья судьба сложится трагичней — охотника или его чудовищной жертвы. Единственной мебелью в гостиной служил окруженный стульями стол красного дерева. Ровно в одиннадцать двадцать пять Барни в полном одиночестве уселся за него. Сомерсет обслуживал клиентов внизу, а все остальные еще не подтянулись.

В одиннадцать тридцать в незапертую дверь служебного входа проскользнула Марта. Она поднялась наверх и присоединилась к Барни.

— Все в порядке? — спросил тот.

— Слежка — мое ремесло, — ответила Марта, смеясь. — Пусть-ка жирный неумеха Лоуренс попробует меня переиграть!

Через пару минут они услышали глухое звяканье китайского колокольчика в магазине. С лестницы донесся звук шагов, и они увидели входящего в комнату Поля. Он был одет в дождевик и полосатую шапочку с помпоном. Щеки его покрывала трехдневная щетина, а на носу красовались квадратные солнечные очки: типичный клиент Сомерсета, не вызывающий никаких подозрений.

Еще через четверть часа пришла Тара. Чтобы избавиться от возможной слежки, ей пришлось зайти в большой супермаркет и выйти через служебный вход. Наконец, к огромному удивлению Поля, с опозданием в десять минут появился и сам Александер. Дипломат и блестящий аналитик, он никогда не обучался специфическому ремеслу разведчика и представлял собой самое слабое звено во всей цепочке и самую легкую добычу для службы наружного наблюдения Лоуренса. Накануне Марте пришлось взять его в оборот и разработать целый сценарий (визит к больной матушке, отъезд на машине ранним утром, множество маневров на пустынных дорогах, чтобы засечь наблюдение, переодевание на автостоянке и приезд в Ньюпорт под видом туриста). Все это отлично сработало. Слежки за ним не было.

Когда все оказались в сборе, Барни объявил, что Тайсен свяжется с ними по телефону. Будучи одним из младших сотрудников, он не пользовался такой свободой передвижения, как остальные. Как и всем агентам-аналитикам, ему полагалось всегда сидеть в бюро в Провиденсе. Тайсен обещал позвонить им с мобильного около полудня, и они смогут поговорить по громкой связи.

Все присутствующие уже знали о разговоре Барни и Поля. Все отдавали себе отчет в опасности, которую представляла собой группа Хэрроу, все понимали неизбежность крупномасштабной диверсии. Все, несмотря на лояльность, были убеждены, что Арчи совершил серьезную ошибку, согласившись положить конец расследованию.

— Я разговаривал с Керри, — сообщил Поль. — Она вылетела рейсом компании «Свис», села в Нью-Йорке в шесть тридцать. Присоединится к нам через час-другой.

— Нам нет необходимости ее ждать, — отрезал Барни. — Она покажет нам оригинал фотографии, но не думаю, что на ней есть что-то новое по сравнению с присланной копией JPG.

Барни протянул Полю фотокопию снимка. Все остальные достали свои экземпляры и стали вглядываться в лица участников семинара 67 года.

— Я убежден, что Керри права, — сказал Барни. — Ключ ко всему делу на этом снимке. Здесь люди, входящие в группу поддержки Хэрроу. Вычислив их, мы сможем понять, кто финансирует операцию, а главное, в какой стране будет нанесен удар.

— Предлагаю немедленно приступить к анализу результатов расследования. Начнешь, Марта?

Марта положила на стол ноутбук и выпрямилась на стуле.

— Напомню, особенно для Поля, что мы распределили между собой работу по идентификации этих людей. Каждый из здесь присутствующих занимался одной или несколькими личностями, фигурирующими на фотографии семинара Фрича. Аналитические подразделения Александера оказали нам значительную помощь, но в архивах нашлось далеко не все. Пришлось поработать в других направлениях.

Поль кивнул в знак того, что принял к сведению это методическое замечание.

— На мою долю, — продолжила Марта, — выпали два азиата из первого ряда. Для установления личности, кроме самого изображения, мы располагаем фигурирующим на обороте списком имен и копией ведомостей оценок, которые Керри нашла в том же досье. Сопоставив эти данные, я получила следующее.

Все машинально повернулись к стене, но, увы, привычной в Провиденсе техники здесь не было. Вместо большого экрана на стене красовалась лишь сцена охоты на кита, который безумным взглядом озирал тянущийся за ним кровавый след.

— Первое из двух «китайских» лиц — это южнокореец по имени Ким Рай. Сегодня он занимается строительным бизнесом в Сеуле. На него нет ничего компрометирующего, если не считать близости к секте Муна. Известно, что он построил для нее целый ряд зданий.

Марта сказала все это не очень уверенным тоном, а слушатели несколько раз хмыкнули, демонстрируя, что ожидали большего.

— Другой действительно китаец. Его зовут Тен Ли Ченг. Семьдесят лет. Член партии с 1960 года. Уроженец Северного Китая, монгольская кровь со стороны матери.

— Какого черта он делал в Австрии пятидесятых годов?

— Изучал лингвистику. Владеет немецким и русским. В то время он был студентом, но это, скорее всего, прикрытие для шпионажа за русскими. Похоже, что к Фричу он попал по ошибке. Университеты отказались его принять, а ему позарез требовался статус студента. Тогда он и обратился к Фричу.

Большинство сидевших за столом скривили губы в знак недоверия, но Марта выложила еще не все козыри. Она заговорила громче:

— Он оказался у Фрича случайно, но со временем увлекся его идеями. Вернувшись в Китай, он стал одним из ведущих специалистов в области ограничения рождаемости. Ну, вы все про это слышали — не больше одного ребенка в семье… Он изо всех сил отстаивал эту стратегию на самом высоком уровне, а теперь стал членом Центрального комитета партии. Два его сына…

— Два? — воскликнула Тара. — За это ему самое место в тюрьме, не так ли?

— Он родил их еще до начала кампании «Один ребенок на семью». В любом случае партийных бонз это никогда не касалось.

— Какой уж там!

Марта предпочла не замечать смешков и ухмылок, переходя к главному.

— Я хотела сказать, что жизнь его двух сыновей сложилась весьма любопытным образом, особенно в свете нашего дела. Старший стал директором аэропорта в Шанхае, что теоретически позволяет ему легально или нелегально ввозить на территорию Китая все, что угодно.

Судя по всему, присутствующие скептически отнеслись к важности этого направления расследования, но Марта приберегла главное напоследок:

— А младший занимается биологией, специализируясь в вопросах дикой фауны. Он провел два года на стажировке в… Сиэтле. Есть доказательства его контактов с радикальными экологическими группами, в том числе с «Одной планетой».

— Но его нет в списке членов группы Хэрроу, — возразил Барни.

— Ну и что? Он покинул Соединенные Штаты за шесть месяцев до того, как Хэрроу порвал с организацией, следовательно, не было необходимости его исключать.

Все присутствующие глубоко задумались. Александер потирал ухо, а Поль крутил в пальцах карандаш.

— Горячий след, Марта, — заключил Барни.

Горячий и опасный, ибо все понимали, чем чревато расследование подобного рода в Китае.

— У кого-нибудь есть что-то более интересное? Да, Тара?

— Я проверяла четверых. Не знаю, кто из вас распределял работу, но, кажется, наших клиентов группировали по цвету кожи: у меня оказались все смуглые.

— Этот метод не хуже других, чтобы облегчить работу: азиаты все вместе, и так далее.

Барни чуть-чуть слишком эмоционально отреагировал на это замечание. Было видно, что эта тема ему не по душе.

— Что касается меня, — продолжила Тара, — то это не сработало. Мои клиенты — албанец, ливиец, индиец и канак из Новой Каледонии…

— Да уж, — закашлялся Барни, пытаясь изобразить на лице улыбку.

— С албанцем все просто, ибо он умер четыре года назад, не оставив наследников. Парень из Новой Каледонии стал безобидным океанографом в Нумеа, а сегодня уже вышел на пенсию.

— А ливиец? — спросил Александер — невольная жертва пропаганды администрации Буша, согласно которой Ливия считалась одним из столпов «оси Зла».

— Не хочу вас разочаровывать, но, похоже, этот ливиец вне подозрений. Я знаю, что, как только в мире совершается какое-то преступление, все сразу смотрят на эту страну, так что за последние тридцать пять лет мы неплохо изучили то, что там происходит. Мой ливиец — профессор, работал в университете в Бенгази, в прошлом году вышел на пенсию. Он прославился, если так можно сказать, удручающим конформизмом в науке. Напомню еще, что Хэрроу метит в бедные и перенаселенные страны, а в Ливии население немногочисленное и хватает состоятельных людей.

— Индиец?

— Сейчас. Раджив Сингх — человек скромный, но в своей стране весьма влиятельный, особенно когда речь заходит о проблемах демографии. Он тоже попал под влияние идей Фрича. Одно время занимал политические посты в Партии конгресса. Выдает себя за профессионального биолога и везде представляется профессором. На самом деле он родом из многодетной семьи Раджастана. После смерти отца в семьдесят четвертом году унаследовал семейное состояние и больше никогда не работал, хотя публиковал статьи и доклады на тему народонаселения Индии. Считается ортодоксальным мальтузианцем.

— Что это значит? — спросил Барни.

— Он полагает, что развитие экономики возможно только при стабильном уровне численности населения, а для того, чтобы этого добиться, надо соблюдать естественные законы его регулирования. Иначе говоря, отдать приоритет инвестициям в производство, поощрять состоятельных людей и снижать социальные расходы, направленные на борьбу с бедностью. Совершенно в духе семинара шестьдесят седьмого года.

Солнце совершало свой путь по небосклону. Теперь оно светило в окна со стороны порта, и его лучи падали прямо на картину. Жест гарпунера стал почти грациозным, а черты его лица озарились неожиданной радостью. Казалось, что плещущийся в кровавой пене кашалот лукаво подмигивает присутствующим.

— Чтобы убедить вас в серьезности данного направления расследования, добавлю, что этот тип два десятка лет был женат на американке, которая пять лет назад после развода вернулась в Штаты. Заметьте, что она фигурирует в списке группы Хэрроу. После исключения из «Одной планеты» она вернулась в… Дели. Я жду подтверждения от кого-нибудь из нашего посольства, но похоже, ее частенько видели в обществе бывшего мужа. Возникает даже вопрос, действительно ли они развелись. Итак от господина Сингха тянутся ниточки ко всем фигурантам нашего дела — от Фрича до Хэрроу.

— Ты сказала, что он очень богат, — вступил в разговор Поль. — Как, по-твоему, он может оказаться загадочным спонсором всей операции?

— Он не очень богат. Скорее, просто хорошо обеспечен и родовит. Не думаю, что он располагает достаточными средствами, чтобы финансировать такой масштабный проект.

После информации Тары в комнате воцарилось радостное возбуждение. Дискуссия еще не началась, когда появилась Керри, добавив присутствующим хорошего настроения. Керри то ли не успела переодеться, то ли хотела напомнить всем о своих подвигах в Австрии, но в комнату она вошла все в той же черной куртке, в какой орудовала в доме Фрича. Она подчеркивала бледность лица Керри и делала ее похожей на мима. Коса ее была стянута еще туже, чем обычно, а глаза блестели от возбуждения и желания действовать.

Барни ввел ее в курс полученной информации. Прежде чем перейти к обсуждению, он настоял на том, чтобы выслушать остальных коллег.

Голос Тайсена, с которым связались по телефону, шел из небольшого динамика, поставленного в центр стола. Ему было поручено идентифицировать двух мужчин с внешностью американских индейцев, которые фигурировали на фотографии во втором ряду. Первый оказался колумбийцем, убитым вскоре после возвращения из Австрии в ходе какой-то преступной разборки. Второй был бразильцем.

— Мне не пришлось особенно много трудиться. Его имя известно каждому в этой стране. Ожвалду Лейте — политик правоцентристского толка, не раз уличен в коррупции, но всегда уходил от суда. По слухам, политический представитель могущественного лобби производителей сахарного тростника.

— Бывших рабовладельцев? — спросила Марта.

— Во всяком случае, самых консервативных землевладельцев. Радикальное крыло деловых кругов и латифундистов.

— И это ты называешь правым центром? — вмешался в разговор Поль.

— В Бразилии все это понимают не так, как у нас. Политика там строится на клиентеле, — мудро заметил Александер.

Покашливание в динамике означало, что Тайсен хочет продолжить. Барни дал знак всем молчать.

— Да, Тайсен.

— Я хотел бы сказать об одной детали: сегодня этот парень занимает пост министра внутренних дел… Он, в частности, надзирает за полицией и имеет обширные связи. Не лезет на первый план, но считается одним из самых влиятельных людей в стране.

Все молчали, обдумывая услышанное. Тишину нарушила Керри:

— Ты не знаешь, что подобный тип мог делать у Фрича в шестьдесят седьмом году?

— Неплохой вопрос, хоть я и не знаю, кто его задал.

— Керри.

— Браво, Керри. Здесь и зарыта собака. Начало шестидесятых в Бразилии отмечено бурной политической жизнью. Левые силы переживают лучшие времена. Строится Бразилиа, великая утопия нового времени. Консервативные круги охвачены тревогой из-за активности простонародья. Тогда Ожвалду Лейте 18 лет. Он отпрыск семьи разорившихся плантаторов. Его мать переживает тяжелую депрессию, а отец вынужден стать мелким чиновником в Сан-Пауло. Лейте в живет Ресифе, где его воспитывает бабушка. Он по натуре мечтатель — я вычитал это в его биографии, — увлеченный рыбами и растениями. Интересуется биологией и много читает. В один прекрасный день ему попадается статья Фрича. Он словно громом поражен. Бабушка разбивает копилку, чтобы отправить внука учиться в его семинаре. В Австрии Лейте приобретает вкус к политике. В голове его теснятся мысли о бедности, проблемах демографии и необходимости защиты природной среды. Он понимает, что надо заниматься не только природой, но и социальными проблемами, и решает посвятить себя политике.

— В Бразилии в шестьдесят седьмом уже военная диктатура, — вставил Александер.

— Да. Поддержанный нами государственный переворот перевернул жизнь в стране. Ожвалду все еще за границей. Несмотря на то, что его семья поддержала хунту, он из осторожности решает держаться в стороне. Он очень хитер и понимает, что на долю военных выпадет вся грязная работа: скрутить левые силы и сохранить привилегии богатых. Ну и пусть занимаются этим, а он выступит в роли диссидента. Когда в стране восстанавливается гражданское правление, Ожвалду возвращается на родину и продолжает защищать прежние ценности, но уже в костюме и галстуке.

— Мне кажется, ты очень увлечен этой историей, — усмехнулась Марта.

— Есть чем увлечься, — сказала Керри, раскрасневшаяся от возбуждения и духоты. — Это очень важное направление расследования. Если этот тип остался верен теориям Фрича, он может легко воплотить их в жизнь в своей стране…

Барни поднял руку, призывая всех к молчанию:

— Подождите, пожалуйста! Прежде чем перейти к обсуждению, мне бы очень хотелось выслушать всех. Александер?

— На мою долю выпали европейцы. Я хочу сказать, те, у которых европейская внешность.

— Короче говоря, белые, — сказал Барни устало.

— Да, белые. Начну с Рогульского. Вы все его знаете с самого начала расследования, но мне удалось раскопать несколько неизвестных фактов благодаря контактам в среде почившей в бозе советологии. В шестидесятых годах он три года провел в России. По-моему, мы все не придавали этому серьезного значения. Нам казалось вполне естественным, что поляк регулярно наведывается к старшему брату. Приглядевшись получше, я обнаружил интересную деталь. Все эти три года Рогульский пробыл на берегу Аральского моря, а там, как известно, советская армия содержала лабораторию, где велись исследования в области разработки оружия массового поражения, в частности химического и бактериологического.

— Гляди-ка…

— Да, Поль, это подтверждает ваши предположения. Рогульский мог запросто овладеть техникой превращения патогенного вируса в оружие массового поражения. Приходится признать, что имеющийся сейчас у Хэрроу вибрион является значительно усовершенствованным вариантом обычного штамма.

— Все это мало что дает для ответа на главный вопрос. Мы хотим знать, где они планируют нанести удар, — сказала Керри.

— Сожалею, что разочаровал тебя, — ответил задетый ее замечанием Александер.

— Продолжай, приятель. На этом этапе нам нужна любая информация, — вступил в разговор Барни, не желавший присутствовать при очередном кризисе самолюбия своего коллеги.

— Спасибо, Барни. Я хотел сказать еще кое о чем. По правде говоря, я приберег под конец парня, который кажется мне самым интересным из всех.

Александер взял со стола копию снимка и указал пальцем на молодого человека, стоявшего у левого края. У него был немного смущенный и отсутствующий вид, а на лице играла неопределенная улыбка, вызывающая смутное беспокойство, ибо юноша казался полностью погруженным в мир химер и мечтаний.

— Алистер Маклеод. Удивительная судьба, хотя поначалу парень мог показаться обычным средним шотландцем. Он из Глазго, родился в семье рабочих. Отец пастор. Алистер восьмой ребенок, после него родилось еще четверо. Прекрасный ученик получил королевскую стипендию, изучал агрономию в Манчестере, потом в Оксфорде. На еще одну стипендию отправился стажироваться в Германию. Не знаю, как он в конце концов очутился у Фрича. Маклеод так беден, что Фрич зачисляет его к себе без обычного в таких случаях взноса. В ведомости оценок имя его стоит отдельно, как у какого-нибудь вольнослушателя.

Монотонная дикция Александера расхолодила присутствующих. На солнце нашло большое облако, и комната погрузилась в полумрак. Речь Александера звучала эпитафией проваленной операции.

— Прошу тебя, Александер, не тяни! — попросила Керри, принимавшая все близко к сердцу.

— Спокойно выслушайте меня до конца. Сами увидите, оно того стоит. После окончания занятий у Фрича Маклеод против ожидания не возвращается в Англию. Он уезжает в Южную Африку и исчезает из поля зрения почти на десять лет. Его официальная биография утверждает, что он сколотил состояние на торговле удобрениями. Это правда, но многие подозревают, что он начал свою карьеру с какой-то аферы. Говорят, отравил своего конкурента… Единственное, что не вызывает сомнений, так это то, что после стажировки в Австрии на свет появился другой человек. Маленький мечтатель Алистер, сын пастора, воспитанный в строгих правилах, превратился в предпринимателя, одержимого бешеной страстью к наживе и твердо решившего никогда больше не жить в бедности.

После слов «никогда больше не жить в бедности» Поль насторожился.

— Вся его дальнейшая жизнь — это легенда о сколачивании одного из самых значительных состояний в мире. В зависимости от года «Форбс» отводил ему с десятого по четырнадцатое место.

— Ты думаешь, он может быть спонсором Хэрроу? — спросил Барни.

— Я ничего не думаю. Думать будете вы, если дадите мне кончить.

— Валяй.

— Развитие бизнеса Маклеода было вполне предсказуемым. Сначала удобрения, потом транспорт: он покупает владеющую грузовиками фирму, чтобы осуществлять перевозки товара.

— В Южной Африке?

— В первое время да. В семьдесят третьем году он пробует силы в области грузовых авиаперевозок, приобретая компанию, которая до сих пор остается его талисманом, — «Груз Эйрлайнз». Это время марксистских переворотов в Анголе и Мозамбике. Похоже, что его компания участвовала не в одной секретной операции южноафриканских спецслужб. За четыре года Маклеод заработал такую кучу денег, что смог купить частную компанию в Соединенных Штатах. Потом стал вести дела в странах Карибского бассейна и в Латинской Америке. В восьмидесятых основал фирму чартерных перевозок, потом первую компанию дешевых авиаперевозок «Фан Джет».

— А, так это он! Я не думала, что это тот самый тип, который стоял у истоков революции в авиационных тарифах. О нем была программа по телевидению. Похоже, он сказочно богат.

— Он и есть. Он всегда держал нос по ветру. Его главный талант — умение диверсифицировать бизнес. Он не ограничился одной авиацией, а стал вкладывать деньги в другие отрасли: энергетику и недвижимость, направил колоссальные средства в строительство на побережье Карибских островов, на Родосе, а после окончания войны и в Мозамбике.

— Отлично, Александер, — прервал его Барни. — Я полагаю, всем все понятно. Он стал миллиардером. Теперь скажи нам, где тут связь с нашим делом, если не считать его контактов с Фричем.

— Я вместе с Тайсеном работал над досье той девчонки которая разгромила лабораторию Рогульского.

— Жюльетты?

— Да. Я попросил Тайсена кое-что проверить. Она покинула Францию двадцать третьего марта, однако, по документам иммиграционной службы Соединенных Штатов, въехала в Америку только шестого апреля. Чтобы понять, где она могла быть все это время, мы подняли списки пассажиров авиакомпаний. Выяснилось, что в Штаты она прилетела рейсом не из Франции, а из Южной Африки, точнее, из Йоханнесбурга.

На лицах присутствующих появились улыбки. Для оперативных сотрудников Александер всегда оставался чиновником, способным лишь подшивать бумаги, а у него оказался несомненный талант следователя.

— В Южной Африке непросто узнать, куда она ездила. Вероятных мест слишком много. Мы положились на свое чутье и присмотрелись к частным фирмам, совершающим рейсы из Йоханнесбурга. Интуиция нас не подвела: двадцать четвертого марта утром Жюльетта зарегистрировалась на рейс «Груз Эйрлайнз» в Шимойо в Мозамбике. Вернулась утром пятого апреля. В обоих случаях она летела единственным пассажиром.

Последняя фраза Александера была встречена восторженными восклицаниями.

— Надо допросить Маклеода! — сказала Керри.

— Где он сейчас живет?

Александер с огромным усилием согнал с лица выражение полного удовлетворения. Чтобы взять себя в руки и сдержать наворачивающиеся на глаза слезы, он снял очки и стал протирать их галстуком.

— Постойте, — сказал он немного сдавленным голосом. — Я еще не все сказал.

Он снова нацепил очки и стал копаться в своих бумагах.

— Года три назад Маклеод удалился от дел, доверив управление состоянием надежным сотрудникам. У него есть единственный ребенок, дочь Карлотта, которую он обожает. Она родилась от его брака с итальянской графиней, который продлился всего пару лет. Карлотта живет на широкую ногу в Хьюстоне, Париже и Санкт-Петербурге. Он не подпускает ее к делам, но выплачивает щедрое содержание и потакает всем ее капризам. Она ведет себя по меньшей мере неблагодарно и даже не хочет носить его имя, называя себя баронессой де Кастельфранко по имени рода своей матери. И все же Маклеод любит ее до безумия.

— А сам-то он где? — повторила вопрос Керри.

— Живет недалеко от Женевы затворником на своей вилле. У него практически нет контактов с внешним миром.

— С какого времени? — спросил Поль.

— В конце две тысячи третьего года он перенес что-то вроде депрессии. Сорвал целый ряд важных сделок. В деловой прессе появились тревожные статьи. Потом вернулся в норму, принял меры к тому, чтобы бизнес развивался без его непосредственного вмешательства, и вот тогда-то обосновался в Швейцарии.

— Иными словами, он в добровольном заточении около двух лет? — уточнил Поль.

— Что-то вроде того.

— Как раз в это время Хэрроу расстался с «Одной планетой» и стал разрабатывать свой план.

— Я хотел, чтобы вы сами пришли к такому выводу, — скромно сказал Александер.

— С тех пор он никого не принимает?

— С ним нельзя связаться, он никому не назначает встреч и абсолютно никого не принимает. С ним контактирует только охрана.

— Он как-нибудь объяснил свое удаление от мира? — спросил Барни.

— Никак. Известно, что он страдает каким-то хроническим заболеванием. Что-то вроде вялотекущего рака костей. Он держится только на химиотерапии, которая лишает его сил. Напомню, что все это только слухи.

Полученная информация повергла присутствующих в оцепенение. Каждый напряженно думал. Раньше все стремились высказать свои соображения, но теперь, когда Барни предложил начать обсуждение, никто не попросил слова.

— Итак, — подвел итог Барни, — этот Маклеод явно финансирует предстоящую операцию, но никто не имеет к нему доступа. В вопросе о том, где она будет проводиться, мы почти не продвинулись. Есть лишь три ориентира: Индия, Китай и Бразилия. Это слишком большой разброс.

— Если только они не намерены нанести удар одновременно в трех странах, — предположила Марта.

— Если бы мы обладали возможностями ЦРУ, то могли бы установить слежку за всеми тремя типами, — высказала Тара то, что тревожило всех. — Но до этого нам далеко…

— Да уж, — раздраженно произнес Барни. — И кроме того, мы точно не знаем, какую роль играет Контора во всем этом деле. Значит, предстоит выпутываться самим.

В комнате воцарилось молчание. Все думали о двусмысленности их положения. Они рассматривали стены скромного жилища и казались обескураженными. Они не только больше не принадлежали к могучей государственной организации, но и поставили себя на грань разрыва с частной фирмой, в создание которой вложили столько сил. Все были убеждены, что отстаивают правое дело, но сражаться им приходилось одним против всех. Они дошли до предела того, что можно осуществить в такой ситуации.

Поль наконец прервал молчание.

— Ключ ко всему у Маклеода, — сказал он.

Он втянул голову в плечи, по-боксерски выставил руки вперед и стал выглядеть еще более собранным, чем обычно.

— Его надо допросить во что бы то ни стало. Допросить с пристрастием, чтобы он ответил на все наши вопросы. Если он финансировал операцию и обеспечивал ее проведение, он должен знать, где находится Хэрроу.

— Повторяю, что доступ к нему совершенно невозможен, — сказал задетый за живое Александер. — Попытка применить силу может обернуться катастрофой. У этого типа связи на самом высоком уровне в Соединенных Штатах и других странах. Ходят слухи, что он близок к неоконсерваторам и финансировал многие из их кампаний.

Столкнувшись с решительностью Поля, Александер снова превратился в крючкотвора, которым на время перестал быть. Никто не дал бы и цента за его мнение.

— Это понятно, — пробурчал Поль. — Задача трудная, но я убежден, выполнимая.

И он добавил глухим вызывающим голосом:

— Доверьте это мне.

Поль замолчал на минуту, чтобы увериться в молчаливом одобрении присутствующих, и добавил:

— Жаль, Керри, что тебе пришлось делать такой крюк. Чтобы попасть из Австрии в Швейцарию, не надо заезжать в Род-Айленд.

Он поймал взгляд ее заблестевших глаз.

— Тайсен, — крикнул Поль в направлении микрофона, — ты еще на линии? Закажи нам билеты на ближайший рейс до Женевы.

Глава 2

Рио-де-Жанейро. Бразилия

Они съехали с трассы, и сидевший за рулем Зе-Паулу сбросил скорость. Пейзаж вокруг изменился так сильно, что казалось, они попали в другую страну. Бразилия пляжей, роскошных отелей и скоростных магистралей осталась позади, сменившись серой равниной, усеянной до самого горизонта растущими из земли лачугами.

В Байшада-Флуминенсе ничто не напоминало о ее сельскохозяйственном прошлом. Под щедрыми лучами солнца к небу поднимались лишь клубы пыли и глинобитные стены. На улицах возились босоногие ребятишки. Видно, что они довольно сносно питаются и большинство из них не сироты. Они просто-напросто бедны, бедны до такой степени, которую даже и вообразить трудно, ибо эти люди не жертвы природного катаклизма или расстройства в делах — бедность стала их истинной и, скорее всего, вечной долей. Они родились бедняками, как другие существа рождаются лисами или лошадьми. Для них бедность не состояние, а биологическая характеристика. Они по-своему приспособились к ней. Видя, как дети смеются и улыбаются, гоняя тряпичный мяч, не знаешь, что и подумать. Что это, высшее проявление страдания или парадоксальное воплощение счастья?

Сидевшая на заднем сиденье «форда» Жюльетта прилепилась к стеклу. Она глубоко дышала через нос, но не чувствовала ничего, кроме отдающего лесом запаха кондиционированного воздуха. Ничем не пахнущая нищета показалась ей особенно нереальной. Дети поворачивали головы к машине. Кое-кто бежал за ней, стучал по стеклам и строил гримасы, выставляя напоказ беззубые рты. Устроившийся впереди Хэрроу напряженно смотрел прямо перед собой, как человек, проходящий мимо змеи и боящийся ее разбудить. Зе-Паулу делал устрашающие жесты, стараясь отогнать маленьких попрошаек, но все его попытки вызывали у детей только новый взрыв смеха.

— Это несчастные люди, — объяснял он, старательно объезжая выбоины на дороге, — несчастные и чудовищные. Здесь всегда так: от невинности до преступления всего один шаг. Лет до пяти они невинны, потом начинают курить, нюхать, торговать. И убивать.

За ними все еще бежали выдубленные солнцем бритоголовые чесоточные ребятишки в превратившихся в лохмотья футболках. Жюльетта встречалась с ними взглядом, читая в глазах детей все то, о чем говорил Зе-Паулу: загубленную невинность, трудно переносимую жестокость, почти животную ненависть и добродушие.

— Здесь самые старые лачуги фавелы. С некоторой натяжкой можно даже назвать их домами. Ясное дело, тут все кишит паразитами, и каждый год прибавляется детей с лицами, изуродованными укусами крыс. Но здесь, по крайней мере, есть окна и двери. Когда очередной алкоголик лупит свою жену, он может это делать не на виду у соседей.

Машина ехала по широкой дороге в самом центре Байшада.

— Чем дальше в ту сторону, тем жилища беднее, — говорил Зе-Паулу, указывая на затянутый облаками пыли горизонт. — У самого края кое-кто строит жилища из веток, старых мешков и кусков пластика. Там те, кто прибыл недавно.

— И много сегодня таких?

Зе-Паулу повернул голову, чтобы ответить Жюльетте:

— Тысячи в месяц. Может быть, и десятки тысяч. Они стекаются сюда из внутренних областей, особенно с Северо-Востока.

Он резко вывернул руль, чтобы не раздавить лежащего на земле человека: то ли труп, то ли мирно спящий пьяница.

— Наши города превратились в чудовища. Люди все прибывают и прибывают. Они думают, что тут жизнь лучше, но не находят ничего из того, на что надеялись. Их удел — нищета и преступность.

— Может быть, там, откуда они пришли, выжить вообще невозможно.

Зе-Паулу как-то странно взглянул на Жюльетту:

— Конечно. Там бы они не выжили. В сельской местности число человеческих особей должно соответствовать природным ресурсам. Когда их используют на пределе возможностей, население стабилизируется или сокращается. Это закон Мальтуса. Но здесь закон больше не действует. Правительство не может обречь свои города на голод. Оно их кормит. Ничто больше не сдерживает размножение бедных. Их способность к деторождению и сейчас поражает.

Они съехали на узкую грунтовую дорогу. Укрывшись в тени лачуг, женщины стирали белье в разноцветных пластиковых тазах.

— Мы рассчитываем, что вы сможете обратить эту тенденцию вспять, — сказал Зе-Паулу, посмотрев на Хэрроу. — Это все, на что мы надеемся: повернуть ход событий. Уничтожить смертельную притягательность городов. Восстановить союз человека и природы в сельской местности.

В машине воцарилось неловкое молчание. Жюльетта чувствовала, что мужчин смущало ее присутствие. Ей казалось, они ждут от нее каких-то слов. Ведь и правда, последние несколько дней ее мозг сверлил один-единственный вопрос: «Как?» Как сможем мы изменить ход событий? Что нужно отнять у бедняков и что дать им, чтобы достичь цели?

Всякий раз, когда этот вопрос вставал во весь рост, Жюльетта чувствовала приступ мигрени и тошноту, которая прогоняла все мысли. Последние дни она слишком налегала на таблетки. Она чувствовала какое-то оцепенение, словно плотиной защищавшее ее от приступов тревоги, и не позволяла себе нарушить обязательство полного подчинения. Она исполнит все, чего от нее ждут, лишь бы снова не погрузиться в серые будни монотонного существования.

— Канал там, — сказал Зе-Паулу, к счастью прервав молчание. Машина подпрыгивала на колдобинах, а ее разбитая подвеска только усиливала тряску. Сквозь распахнутые двери лачуг виднелись силуэты изможденных мужчин, отходящих от ночного пьянства. Зе-Паулу проехал еще немного и остановил машину прямо посередине маленькой площади, огороженной насыпью.

— Тут всего-то два шага, и вы увидите систему водоснабжения.

Они вышли из машины, и в лицо им дохнуло жарой, влажным и густым воздухом, полным резких запахов липкой краски, загаженной земли, отбросов и протухших потрохов.

Хэрроу шел выпрямившись и сжав кулаки. Жюльетте хотелось взять его за руку. В эту минуту ее сердце вдруг переполнили жалость и нежность. Она вспоминала его в пустыне Колорадо и представляла себе, что должен он чувствовать там, где сейчас оказался. Вместо погибшей природы здесь царил человек в своем самом жалком обличье. Человек, чьим уделом стало разрушение и смерть. Она дотронулась до руки Хэрроу. Он инстинктивно подался назад, и Жюльетта еще сильней пожалела его.

Они направились к насыпи. На земле валялся всякий мусор: обрывки пластиковых мешков, куски железа, раздробленные кости кур и овец. Все это в сезон дождей мешалось с грязью. Высохнув, земля отдавала отбросы как часть своего существа, обнажившегося под размытой землей.

Узкие утоптанные тропки позволили им без труда взобраться на насыпь. Вверх и вниз по ней сновали женщины с бидонами для воды в руках. Взобравшись на самый верх, Жюльетта увидела что они находятся на берегу канала, пересекающего всю Байшада. Зе-Паулу без церемоний прогнал стайку мальчишек, которые хотели приблизиться к ним. Он напялил панаму и беспрерывно протирал лоб платком, другой рукой указывая на горизонт:

— Этот канал идет от реки к побережью залива. Он одновременно и подводящий канал, и коллектор.

В ложе канала среди его бетонных стен стояла зеленовато-коричневая вода. Было видно, как над ней склонялись женщины, набирающие воду в бидоны или стирающие белье.

— И они это пьют! — воскликнула Жюльетта.

— У них нет выбора. Когда могут, они ее кипятят. Природе от этого не легче, потому что топят они исключительно деревом.

С высоты нескольких метров они могли видеть струйки дыма из труб, сливавшиеся в коричневое облако, застывшее над равниной.

— В сезон дождей вода в канале резко прибывает. Ребятишки иной раз даже тонут. Поскольку уклон тут совсем небольшой, канал на деле служит резервуаром воды.

— Здесь нет течения? — спросил Хэрроу.

— Есть, но едва заметное.

— Надо определить поточнее. Это важно для наших расчетов. На Островах Зеленого Мыса мы вычислили соотношение между количеством вещества и скоростью распространения в зависимости от силы течения. Чтобы все получилось, здесь нужна точность.

Заговорив о технических деталях, Хэрроу, казалось, почувствовал себя свободней.

— Я найду данные о среднем уклоне канала. Вам хватит для вычислений.

Прохаживаясь по насыпи, мужчины обсуждали вопросы, касающиеся распространения вещества из одной или нескольких точек. Жюльетта больше не слушала их. Она снова чувствовала недомогание, которое приписывала жаре и лекарствам. Она предупредила Хэрроу, что будет ждать их в машине. У подножия насыпи за машиной собралась группа мужчин, женщин и детей. Дети не решались шалить при родителях. В глазах всех стоявших застыли угроза, немой упрек и требование объяснений.

Жюльетта стала рассматривать собравшихся, ища хоть один открытый взгляд, тень улыбки, намек на симпатию, но на всех лицах застыла маска враждебности.

— Не бойтесь, — крикнул ей Зе-Паулу сверху, — они ничего вам не сделают.

Только тут Жюльетта заметила, что в сотне метров слева остановилась машина полицейского патруля. Пять вооруженных людей присели на выступ насыпи, а еще двое стояли, прислонившись к капоту машины.

Жюльетта снова повернулась к жителям фавелы. Хэрроу и Зе-Паулу уже спустились с насыпи и приближались к ней. Именно в этот момент Жюльетта встретилась взглядом с девчушкой, стоявшей немного поодаль. На ней было что-то вроде мешка из красной разодранной холстины. Лицо ее было все в грязи, а из носа текла струйка, в которой она мочила палец. Из-под грязной коросты сияли глаза цвета сапфира. В них светилась бездна ума, мольба о нежности, притяжение мечты.

Жюльетта улыбнулась. Лицо девочки на мгновение вспыхнуло, и она унеслась прочь.

Зе-Паулу, успокоенный присутствием полиции, нарочито небрежной походкой обогнул машину, сделав знак собравшимся расступиться. Хэрроу и Жюльетта заняли свои места.

На обратном пути они не прерывали разглагольствований бразильца, который, не выходя из машины, рассказывал им про разные фавелы города.

В пять часов тени уже легли на манговые деревья Ларанжейрас. Хэрроу и Жюльетта поднялись в свои комнаты, чтобы принять душ. Когда они спустились в гостиную, уже стемнело. Из кафе на соседней улице доносились гитарные переборы. Сидя за столом в саду перед блюдом креветок и пивом, Хэрроу и Жюльетта молчали.

Странно, что эта поездка в Байшада заставила ее иначе посмотреть на Теда. Она словно проникла в святая святых, где рождались все его мысли и хранилось хрупкое сокровище: чувство гармонии мира, страдания, порождаемого страданием, взыскательное отношение к человеку, не желающему поддаваться разложению.

Так, по крайней мере, ей показалось, ибо на самом-то деле все осталось по-прежнему. Хэрроу был все так же молчалив и замкнут.

Мысли Жюльетты заводили ее в пустоту. Пиво после таблеток вызвало у нее легкую дрожь. Она сидела скованная, неподвижная и волнующая.

Они не обменялись и парой слов, согласие родилось само собой. Хэрроу и Жюльетта поднялись по узкой железной лестнице, держась за кованые перила, и вместе вошли в ближайшую из комнат, оказавшуюся жилищем Жюльетты. Окно было открыто, и в него проникал теплый ночной воздух, лунный свет и аккорды самбы. Все так же, не говоря ни слова, они занялись любовью.

Вглядываясь в темноте в глаза Теда, Жюльетта поняла, что у них был за цвет. Он был таким же, как у маленькой девочки из фавел. Жюльетта заснула, погрузившись в их чистейшую синеву, а наутро обнаружила ту же синь на небосводе.

Глава 3

Женева. Швейцария

Решив лет двадцать тому назад обосноваться на набережной Роны, доктор Шарль Йегли не просто сделал уступку снобизму. Само собой разумеется, это был самый дорогой район города, и жить там значило быть успешным человеком. Йегли не был к этому равнодушен, но его коллеги и друзья весьма удивились бы, узнав, что главная причина, по которой он здесь поселился, носила чисто поэтический характер. Больше всего он любил вид озера весной, когда воды Роны дышат ледниковой свежестью. Ничто не могло заменить пожилому врачу завтраки в столовой, где он в одиночестве усаживался за столом и наслаждался зрелищем леса мачт в порту. Солнце всеми цветами радуги расцвечивало стекла теплиц на другом берегу. Этот живой холст в голубых тонах был вставлен в стеклянную раму пятиметровой высоты. Оконный проем был сделан на совесть и не пропускал ни звука с набережной, что придавало озеру Леман особенно величественный и спокойный вид, достойный его плавных очертаний.

Лиши его этого наслаждения, и доктор Йегли, возможно, перестал бы сопротивляться натиску смерти. Он едва не потерял смысл жизни еще пять лет назад, когда его супруга скончалась от церебрального тромбоза. Вряд ли он смог бы утешиться после гибели единственной девятнадцатилетней дочери от быстротечного гепатита, которым она заболела после путешествия на Сицилию. А главное, как бы он продолжал ежедневно сталкиваться со смертью своих пациентов? Смертью подлинной, ибо многие из них умирали от болезней, и смертью воображаемой, о которой не переставали думать больные, узнавшие, что у них рак.

Надо сказать, что рак был второй, после озера Леман, страстью доктора Йегли. С тех пор как он пережил смерть матери, которую в тридцать пять лет сгубила опухоль груди, он всего себя посвятил изучению этой болезни, занимаясь ей в самых прославленных научных центрах Швейцарии и Соединенных Штатов. Потом стал профессором Женевского университета и с этой должности, к своему глубокому удовлетворению, ушел на пенсию. Профессорский корпус, по его мнению, превратился в сборище удручающей посредственности. Теперь он только консультировал больных. Кабинет доктора Йегли помещался в старом городе на Большой улице, куда он обычно отправлялся пешком. Его мировая известность привлекала к нему богатых и знаменитых пациентов. За редкими исключениями он не посещал больных на дому, особенно если не был с ними знаком. Тогда почему он поддался на уговоры вчера вечером?

В его кабинет в конце дня пришел молодой, неизвестный ему американский коллега и проводил его до двери на улице Роны, болтая всю дорогу. Старика профессора покорил энтузиазм молодого человека, рассказывавшего о своих учителях в Соединенных Штатах. Многие из них, повторял он, с гордостью представлялись «учениками доктора Йегли». Прославленные американские онкологи считали его, скромного швейцарского практикующего врача — именно так он любил говорить, — мировым авторитетом в своей области. Это было приятно.

Но главное, ему просто показался симпатичным этот юноша с бульдожьей хваткой, скошенным носом и взъерошенными волосами. Не имеющие сына мужчины часто попадают под власть подобного чувства. Йегли понял, что не способен отказать своему коллеге, доктору Джону Серрано. Кроме того, тот не просил ничего невозможного. Он хотел лишь, чтобы старый профессор проконсультировал его жену и высказал мнение о методике лечения.

— Пусть придет завтра утром в мой кабинет, — согласился Йегли, консультации которого были расписаны на три месяца вперед.

— Простите меня, профессор, если я злоупотребляю вашей любезностью, — сказал Серрано, — но моя супруга не знает о природе своей болезни. А на дверях вашего кабинета слово «Онколог» написано большими буквами. Если бы вы могли осмотреть ее в нашем отеле…

Йегли запротестовал. Он никогда не наносит визитов больным, если только речь не идет о терминальной стадии или особых случаях, когда приходится учитывать, к примеру, соображения безопасности лиц, попавших в деликатные обстоятельства.

— На этот раз я согласен, — услышал он тем не менее собственные слова. — Я загляну к вам в отель до приема, в семь часов завтра утром.

И вот время пришло. Доктор Йегли положил свою белую накрахмаленную салфетку рядом с серебряной подставкой для яиц, выпил последний глоток кофе из чашки такого тонкого фарфора, что его могло бы разбить неловкое движение губ, встал, взял пальто и отправился консультировать госпожу Серрано.

За три дня пришлось совершить настоящие чудеса. Поль поздравил себя с тем, что снова мог рассчитывать на помощь Провиденса, даже если эту помощь приходилось держать в секрете и она предоставлялась не так оперативно, как обычно. Без поддержки всей команды ему никогда не удалось бы так быстро подготовить настолько сложную операцию.

Как и предупреждал Александер, добраться до Маклеода оказалось практически невозможно. Его дом в Морже служил настоящей крепостью. Спускавшийся по склону к озеру сад занимал не менее двух гектаров. На первый взгляд дом вполне соответствовал местной эстетике и не отличался показной роскошью. Ограда нормальной высоты, охранные устройства, вовсе не бросающиеся в глаза. Однако, воспользовавшись биноклем можно было легко различить сеть находящихся под током проводов и весьма изощренную систему видеонаблюдения. По берегу озера днем и ночью бегали сторожевые собаки. Чуть сзади голая полоса земли была усеяна флуоресцентными колышками, указывающими на присутствие датчиков, а возможно, и мин.

Все это Поль и Керри обнаружили с борта взятого напрокат парусника, проплывшего на расстоянии примерно полумили от берега. Этого оказалось достаточно, чтобы на берегу поднялась тревога — доказательство того, что охрана не упускала из виду и озеро. К паруснику подплыла моторка швейцарской полиции, без сомнения предупрежденной людьми Маклеода. Поднявшийся на борт бригадир легко поверил, что имеет дело с обычными влюбленными, но посоветовал им порезвиться где-нибудь подальше отсюда.

Проехав на машине по улице, на которой стояла вилла, Поль и Керри немедленно убедились, что устроить здесь засаду практически невозможно: у входа постоянно дежурили две машины охраны.

И все же, изучая карту генерального штаба, они обнаружили водокачку, стоявшую к северо-западу от дома Маклеода, которая могла служить отличным наблюдательным пунктом. Они решили проникнуть туда тем же вечером. Поль и Керри облачились в камуфляж и взяли с собой кое-какие инструменты, поместившиеся в рюкзаке вместе с едой и напитками. Водокачка оказалась старой постройки и напоминала огромный гриб. Они вошли в нее через железную дверь, без труд взломав замок. Узкая винтовая лестница привела Поля и Керри на крышу. Звуки льющейся воды гулко отдавались в бетонном столбе, и им казалось, что они исследуют подземный лабиринт. На самом верху они легли на выложенную стеклянными плитками крышу. Инфракрасный бинокль подтвердил их предположения: вид на дом открывался великолепный — в поле зрения попадала площадка перед входом и западный фасад, куда выходил черный ход и кухни.

Впереди была целая ночь. В темных брюках и шапочках с прорезями для глаз Поль и Керри напоминали пришельцев из космоса, исследующих неизвестную планету. Весь район вокруг башни был погружен в сон. Поль и Керри ощущали волнующую близость озера с его цепочками огней вдоль заливов. Бульканье воды в башне отдавалось в их животах. Они уже успели немало сделать, хотя приехали только накануне утром. Усталость от перелета, разница во времени и напряженное ожидание гнали из их сознания все мысли, обнажая его древнейшие пласты, где царят простые чувства голода, жажды и страха. Поль и Керри провели на теплой крыше башни всю ночь, время от времени засыпая и утоляя голод сандвичами, которые прихватили с собой.

Рано утром они снова принялись наблюдать за домом. Внутри него, казалось, ничего не происходило. Голый фасад и плотные шторы на окнах не позволяли определить планировку. Кроме охраны никто не входил и не выходил из дома. Охранники были в гражданской одежде. Их было много, не менее двух десятков.

Отдельные ворота для поставщиков выходили на примыкавший к зданию маленький дворик. Около восьми часов в них въехал грузовичок. Две служанки помогли выгрузить корзинки с овощами и фруктами, а потом снова все замерло.

Незадолго до десяти часов Керри, наблюдавшая за домом в бинокль, заметила какую-то суету у главного входа. Ровно в десять на улице показался серый «вольво», медленно подъехавший к дому Маклеода. В ту же секунду два охранника распахнули ворота, так что машина вкатила во двор, даже не замедляя хода. «Вольво» остановился у входа, и из него вышел держащийся очень прямо мужчина, снявший автомобильные перчатки и бросивший их на кожаное сиденье. Потом он открыл заднюю дверь и вынул традиционный докторский чемоданчик, сработанный роскошным кожевенных дел мастером. Захлопнув дверцу, мужчина церемонно взошел по ступеням.

— Это он, — прошептала Керри.

Поль взял у нее бинокль. Ему был прекрасно виден номер автомобиля. Поль зафиксировал его в своем мобильном и тут же отослал Барни эсэмэской. Они получили ответ из Провиденса еще до того, как врач вышел из дома.

В одиннадцать тридцать он подошел к машине. Теперь Поль и Керри уже знали его имя. Профессор Шарль Йегли, 37, набережная Роны, третий этаж. Его биография тоже высветилась на экране Поля. Оставалось вывести на сцену доктора Джона Серрано.

Когда Йегли представлялся администратору отеля «Астрид» на улице Лозанны, его на секунду охватили сомнения. Шестое чувство подсказывало, что надо уйти, но доктор в очередной раз поздравил себя с тем, что уже давно не подчиняется импульсам из подсознания. В последний раз это случилось с ним тридцать лет назад: он разорвал в клочья билет на поезд, который должен был увезти его в Париж, и отправился в Невшатель, чтобы просить руки своей будущей супруги. Об этом он не жалел, но теперь полагал, что мог бы жениться на ней и после поездки в Париж.

Серрано отвлек его от этих мыслей. Он устремился к доктору, широко улыбаясь, и повел его к лифтам. Отель «Астрид» — это современное здание, вдоль безликого фасада которого тянется парк. На седьмом этаже можно видеть длинный коридор с одинаковыми дверями, около которых иногда стоят столики для завтрака, тележка горничной или ботинки.

Они вошли в номер 739. Внутри оказалась глухая передняя с дверями в ванную и туалет. Поль закрыл дверь, как только они вошли. В комнате Йегли увидел молодую цветущую женщину с пышными волосами. Она любезно приветствовала профессора, и тот немедленно понял: женщина совершенно здорова. Это была ловушка, но когда доктор повернулся к входной двери, он увидел прислонившегося к ней Серрано. В руке тот держал направленный на него пистолет.

Десять лет назад Йегли уже пришлось пережить вооруженный налет в своем собственном кабинете. Он знал, как надо себя вести в таких случаях: отдать все, не делать никаких резких движений, не смотреть в упор на грабителей. В этот раз что-то ему подсказывало, что ситуация не совсем обычная. Эти люди не хотят ни его жизни, ни его кошелька. Чего же им надо?

— Простите нас за этот спектакль, профессор, — сказала Керри, — но у нас не было выбора. Если вы будете так любезны и сядете, мы вам все объясним.

Керри указала ему на мягкое низкое кресло, обитое желтой тканью. Йегли облегченно сел.

— Итак, — сказал Поль, отбросив чуть-чуть простоватый тон Серрано, — мы не хотим причинить вам зла. Нас интересует только одно: вы личный врач Алистера Маклеода.

Лицо Йегли разгладилось. Он посмотрел на своих собеседников понимающим и немного презрительным взглядом. Так вот в чем дело: банальный преступный сговор с целью ограбления миллиардера. На этом берегу Лемана обычное дело. Чаще всего такие затеи выходили грабителям боком. Швейцария умеет защитить себя гораздо лучше, чем принято думать, а богачи крайне редко держат дома больше того, что надо, чтобы расплатиться с парикмахером. Йегли спокойно ждал продолжения.

— Вы знаете, кто такой Маклеод? — спросила Керри.

— Мой пациент, мадам.

— Такой ответ делает вам честь. Это очень в духе вашей страны. У нас такая деликатность не принята. Назовем вещи своими именами: Маклеод просто дерьмо.

Йегли был немного сбит с толку таким началом беседы. Обычные бандиты имеют много общего с врачами и банкирами: клиент для них свят. Они с легкостью ограбят его, но моральное осуждение не в их привычках. Чего же они хотят?

— Мы не говорим о происхождении его состояния, — сказал Поль, — нам безразлично, как он его сколотил. Важно лишь то, на что он его употребляет или хочет употребить завтра.

— Мне кажется, — решился вставить слово профессор, почувствовавший себя немного увереннее, — что бедняга не в том состоянии, чтобы сильно кому-нибудь навредить.

— Он в силах оплатить гибель миллионов людей.

Йегли откинулся назад и засмеялся, издав целую гамму различающихся по тональности звуков.

— Ха-ха-ха! Ха-ха! Маклеод! Он почти не выходит из дома, да и из комнаты тоже…

— У него в руках много нитей, — сказала Керри, раздраженная такой самоуверенностью. — Достаточно потянуть всего за одну, чтобы натворить немало бед.

Старый профессор тряс головой, чтобы продемонстрировать, сколь абсурдно то, что он слышит. Он любил, чтобы все было ясно, однако сейчас решил придерживаться другого правила, принятого в психиатрии: не противоречить пациенту, какую бы околесицу тот ни нес.

— Довольно, мадам, — предложил он. — Лучше скажите мне, кто вы такие и чем я могу вам служить.

— Мы проводим расследование действий Маклеода.

— По заданию ЦРУ, конечно? — спросил врач. Шпионские страсти часто бывают темой бредовых видений, так что Йегли вовсе не удивился, услышав серьезный ответ Керри:

— По заданию частного агентства, имеющего контракт с ЦРУ.

Теперь в диагнозе сомнений быть не могло: они просто помешанные. Йегли спрашивал себя, хорошая это для него самого новость или плохая.

— Какую же роль вы отводите мне в этом деле?

— Вы были у Маклеода вчера утром, не так ли?

— Да, с врачебным визитом.

— Когда вы должны снова его посетить?

— Я бываю у него три раза в неделю, всегда в десять часов утра. Вы должны это знать, если следили за мной.

— Значит, вы едете к нему завтра?

— Совершенно верно.

Поль покинул свое место у двери и сел на край кровати. Его колени почти касались коленей Йегли.

— Мы хотим знать все о болезни Йегли, назначенном лечении и всех медицинских процедурах. Мы хотим, чтобы вы лично предупредили его, что не можете быть завтра и поручились за того, кто придет вместо вас.

— А кто же, позвольте узнать, будет вместо меня?

— Я, — сказал Поль.

Лицо профессора скривилось на манер морды верблюда, потревоженного во время отдыха. Он не испытывал ничего, кроме презрения, к подобному вздору, но, верный избранной линии поведения, решил продолжить игру и не противоречить бандитской логике.

— Это невозможно, — возразил он. — Вы не врач.

— Именно врач, уж поверьте. В вашем распоряжении будут мои дипломы и свидетельства о лечебной практике, о которых вы можете сообщить Маклеоду.

— Ах, бумажки… Все знают, чего они стоят.

— Профессор, — тихо сказал Поль, кладя руку на колено старика, — я действительно врач, верите вы бумагам или нет. Поговорите со мной как с коллегой и убедитесь.

— А… если я откажусь?

— Даже и представить себе не могу, что вы способны так поступить, — сказал Поль, печально склонив голову.

При этих словах Керри переложила пистолет с глушителем в другую руку и взвела курок с отвратительным звуком треснувшей кости.

Охранное агентство, работавшее на Маклеода, хорошо знало свое дело. Звонок в клинику имени Нэнси Рейган города Буффало позволил подтвердить личность доктора Джона Серрано. На другом конце провода было бюро в Провиденсе, и Тара отлично сыграла свою роль. Мобильный телефон предполагаемой домохозяйки Поля в Женеве лежал в гостиничном номере Керри. Поскольку Маклеоду предстояло встретиться с врачом уже на другой день, у агентства не было времени заняться более основательной проверкой. Решающее значение имел личный звонок профессора Йегли, который произвел надлежащий эффект. Заявив, что он предоставит в распоряжение коллеги свой собственный автомобиль, Йегли развеял последние сомнения.

И все же, когда без трех минут десять Поль вырулил на улицу, ведущую к дому Маклеода, он увидел, что его приезд обставлен особыми мерами предосторожности.

На этот раз охранники стояли с внешней стороны забора и были вооружены короткими автоматами «узи». Ворота загораживали специальные рогатки. Когда машина остановилась, за ней немедленно развернули ленту с шипами, делавшую невозможным движение назад. Поль вышел из машины и с неловким видом подвергся обыску. Потом был обыскан сам автомобиль и чемоданчик с медицинскими принадлежностями. Поль был одет в твидовый пиджак с кожаными налокотниками. В его карманах было множество листовок с описанием различных медикаментов. На некоторых из них были наскоро записанные телефонные номера. Вывернув карманы Поля, охранники обнаружили целую кучу нужных врачу мелочей: специальную линейку, две ручки, шприц без иглы и булавку. «Чтобы проверить симптом Бабинского…» — объяснил Поль охране.

Наконец, Полю позволили войти в дом. Входная дверь вела в просторный вестибюль с высоким потолком, куда выходили два симметричных пролета лестницы. Пол был покрыт мраморными плитами с черными вставками, что придавало помещению парадный вид, хотя вряд ли здесь хоть раз кого-нибудь принимали.

Поль нес в руке чемоданчик с лекарствами и инструментами, который ему доверил профессор Йегли. В холле надо было пройти через рентгеновский детектор, похожий на те, что стоят в аэропортах. Один из охранников специально просветил чемоданчик, бумажник, мобильный телефон и ботинки Поля. Пройдя эту линию контроля, Поль поднялся наверх по правому крылу лестницы. Лестничная площадка была столь же пустынна и безлика, как холл. Здесь дежурил еще один охранник, стоявший под картиной Климта, очень похожей на подлинник. Здесь Полю пришлось ждать добрых четверть часа. Он успокаивал себя, мысленно воспроизводя весь разработанный ими план действий и вспоминая разнообразные подробности из досье Маклеода, которое ночью прислал им Барни.

Наконец появился мажордом-индиец, сделавший Полю знак следовать за ним. Это был уже пожилой человек с равнодушным и сонным лицом. В голосе его чувствовался африканский акцент. «Возможно, индиец с Мадагаскара, — подумал Поль. — Должно быть, служит у Маклеода с незапамятных времен».

Предводительствуемый мажордомом, Поль прошел по узким коридорам, устланным зеленым ковровым покрытием, и попал в маленькую переднюю. Здесь обнаружился еще один охранник. Поль поставил свой чемоданчик на стол и по просьбе индийца достал из него все, что могло пригодиться при осмотре. Следуя указаниям Йегли, он отобрал флакон пятипроцентной сыворотки глюкозы, две ампулы NaCl и KCl для приготовления раствора, пластиковую трубку для капельницы, две ампулы антимитотиков, шприц, прибор для измерения давления, стетоскоп и пару резиновых перчаток. Несмотря на нежелание индийца, Поль настоял еще и на ампуле транксена.

— Смена врача может взволновать больного, — объяснил он. — Надо быть готовым к приступу тревоги во время инъекций.

Индиец снял трубку висевшего на стене телефона и поговорил с кем-то, прикрывая микрофон рукой. Окончив разговор он согласился на транксен.

Все необходимое Полю было разложено на белом эмалированном подносе. С достойным и немного отсутствующим видом мажордом взял его в руки и понес так, словно собирался подавать чай. Охранник открыл перед ним двустворчатую дверь. Поль прошел внутрь вслед за мажордомом.

В просторной и светлой комнате, где они оказались, в кресле-качалке полированного дерева спиной к ним сидел мужчина. Он медленно повернулся к вошедшим. Поль вздрогнул, потому что человек оказался почти неузнаваем. Между тем сомнений быть не могло. Перед ним был Маклеод.

Глава 4

Морж. Швейцария

Мечтательный и стройный блондин, бывший некогда учеником Фрича, стал зрелым и чрезвычайно уверенным в себе человеком. Для разных журналов он охотно фотографировался с актрисами, политиками и банкирами. У Маклеода стал смуглый цвет лица, зубы хищника, каждый месяц очищаемые ультразвуком, и появилась лысина, скрытая сделанными за баснословные деньги имплантами. Поль видел много снимков Маклеода на пике его славы, но ни одной свежей фотографии. Он полагал, что больной и ушедший от мира миллиардер не должен походить на того, кем он был в прошлом.

Накануне Поль постарался выделить главное в лице человека, чьи фотографии прислала ему команда Александера: квадратная челюсть, изгиб носа, не менявшийся в зависимости от мимики и освещения, загадочный блеск глаз, манера держать голову немного склоненной, так что нижняя часть зрачка показывалась из-за века, как солнце на вечерней заре.

Все это сохранилось у старика, которого Поль видел перед собой в кресле-качалке. Волосы его выпали — за исключением седой короны, украшавшей череп на манер венков римских императоров. Он пополнел нездоровой полнотой, за которой угадывались последствия приема кортизона: бычья шея на теле, чьи члены, напротив, иссохли. Пухлость лица странным образом наводила на воспоминания о лунообразной физиономии мечтательного студента из семинара 67 года.

Мажордом поставил поднос с инструментами и лекарствами на сервировочный столик. Как и сказал Йегли, Маклеод жестом приказал ему удалиться. Он всегда принимал врача один на один. Это был один из важнейших пунктов в разработанном плане, и Поль почувствовал облегчение.

— Здравствуйте, доктор, садитесь, прошу вас.

Напротив кресла и рядом со столиком был предусмотрительно поставлен стул.

— Значит, вы ученик профессора Йегли? Это, я полагаю, большая честь.

Маклеод говорил тихим вкрадчивым голосом, в котором не ощущалось и тени властности. Поль не мог понять, было ли так всегда или это следствие болезни.

— Репутация профессора Йегли признана во всем мире, — ответил Поль, прочищая горло. — Даже в Соединенных Штатах у нас нет профессионалов с таким опытом.

— Он информировал вас о моей болезни, не так ли? Вы смотрели мою историю?

Поль знал, что Маклеод вот уже четыре года страдает болезнью Калера, известной также как множественная миелома, с серьезными очагами в позвоночнике. После подбора лекарств химиотерапия стабилизировала состояние больного. Прогноз течения такого заболевания всегда приблизителен, но при условии регулярного наблюдения Маклеод мог рассчитывать еще на много лет жизни.

Они некоторое время поговорили о течении болезни, причем Поль старался ничем не выдать своего нетерпения, хотя кровь так и стучала у него в висках. Он был удивлен почти дружеским оборотом, который приняла их беседа. Это обстоятельство не успокаивало его, а рождало новые поводы для сомнений. Как в соответствии с планом резко переломить ход событий? Через несколько мгновений он взял себя в руки. Придется приспосабливаться на ходу. Да и пусть все лучше идет вот так, в спокойной атмосфере неторопливой шахматной партии.

Поль стал готовить раствор для вливания, продолжая отвечать на вопросы о достижениях американской науки. Маклеод демонстрировал неколебимую веру в прогресс. Он полагал, что не существует такой технической проблемы, которую не в состоянии решить наука за тот или иной срок.

Точным движением Поль ввел иглу в вену и закрепил трубку куском пластыря. В комнате он заметил подставку для капельницы. Поль придвинул ее к креслу и подвесил флакон с раствором. Настал тот самый момент. Поль решил сменить тему беседы.

— Самое страшное в прогрессе науки — то, что в один прекрасный день она облагодетельствует все человечество. Вы можете вообразить шесть миллиардов людей, живущих до ста лет?

Маклеод схватил наживку.

— Это очень верное замечание, доктор. Не уверен, представляете ли вы все последствия этого обстоятельства.

— Конечно нет, — согласился Поль.

Он взял шприц и стал наполнять его из ампулы, стараясь смотреть прямо в глаза Маклеода.

— То, что вы сказали о границах науки, может стать маленькой революцией в истории рода человеческого.

Поль кивнул и зажал в кулаке ампулу с антимитотиком, делая вид, что наполняет из нее шприц.

— Да, — оживился Маклеод, — это означает лишь то, что прогресс отныне не может быть достоянием всех и каждого. Часть человечества должна остаться за бортом корабля, иначе он просто перевернется.

— Это ужасно, — сказал Поль. — Значит, уделом миллиардов людей станут нищета и страдания.

Он поднес шприц к маленькой соединительной трубочке для инъекций. Произнеся последнее слово, он проколол ее иглой. Маклеод неожиданно заволновался. Он бросил взгляд на трубку потом на Поля. Атмосфера казалась еще спокойной, и напряжение выдавали только искорки в глазах обоих мужчин.

— Это не?… — выдавил из себя Маклеод.

— Нет, конечно.

Поль разжал левую руку. На его ладони лежала ампула антимитотика. Она осталась полной. Миллиардер перевел глаза на шприц и вопросительно поднял брови.

— Калий, — произнес Поль. — Если я впрысну его, ваше сердце начнет лихорадочно биться и вы умрете.

Маклеод молчал. Взгляд его метался между шприцем и Полем. Внешне он оставался совершенно спокойным.

— Вы действительно врач?

— Да.

— И вам не стыдно прибегать к таким методам? Вы злоупотребляете состоянием больного. По-моему, это нарушение клятвы Гиппократа.

— Вы абсолютно правы. Но есть случаи, когда надо уметь нарушать правила. К примеру, когда речь идет о спасении множества человеческих жизней. Вы сами не оставили нам выбора.

Они говорили спокойно и тихо, словно поглощенные игрой, где каждый ход должен быть тщательно взвешен.

— Я не собираюсь лишать вас жизни, — продолжил Поль, — если только вы сами меня не вынудите. Я хотел бы только спокойно поговорить с вами, пока не кончится капельница.

Клапан был отрегулирован таким образом, чтобы в соответствии с инструкциями Йегли процедура заняла примерно час.

— Считайте, что этот шприц то же самое, что наставленный на вас револьвер.

Маклеод сидел в своем кресле, чуть заметно склонившись вперед. Неожиданно он встряхнулся, откинулся назад и приподнял голову.

— Я вас слушаю, — произнес он.

— Агентство, на которое я работаю, некоторое время назад заинтересовалось вами. Мы абсолютно уверены, что вы стоите за масштабным планом уничтожения части человечества.

Маклеод широко улыбнулся, хотел что-то сказать, но сдержался и стал ждать продолжения.

— Нам кажется, что приказ о начале операции в той или иной форме должен исходить от вас. Мы хотим знать детали этой операции. Мы хотим, чтобы вы сказали, где и когда ее планируется провести.

— Ваши обвинения очень серьезны, — сказал Маклеод, продолжая улыбаться. — Надеюсь, что у вас есть доказательства, подтверждающие ваши предположения.

— Возможно, их будет мало для ФБР, особенно учитывая ваши связи.

Маклеод медленно прикрыл веки с невозмутимым видом китайского мудреца.

— Весьма сожалею.

— И все же их вполне достаточно, чтобы убедить баронессу де Кастельфранко.

Это был ход, сделать который ему посоветовали Барни и Александер, чтобы развязать язык Маклеоду. Его успех между тем был возможен только при условии, что дочь ничего не знает о планах своего отца, а тот пожертвует всем, чтобы не впутывать ее в это дело. Поль неохотно согласился с их предложением. Он не любил действовать угрозами и давить на чувства. Но Барни, которому Поль верил, в конце концов убедил его, что это единственный способ добиться успеха. И все же, произнося последнюю фразу, Поль чувствовал, что она не только омерзительна, но и бессмысленна.

Маклеод долго молчал. Он обвел взглядом комнату, остановив его на большой картине, изображавшей его самого молодым, в эпоху славы. Художник написал его небрежно опирающимся на бюст Сократа, одетым в твидовый пиджак со свисающим из кармана платком.

— Ваше появление, — сказал он наконец, — довольно неожиданно. Хотя в такого рода делах все может случиться в самый последний момент… Я понимаю, что вы приняли меры предосторожности (движением подбородка он указал на шприц). Но все ваши угрозы ничего не стоят. Как вы сами сказали, у вас нет достаточных доказательств, чтобы передать меня правосудию, и я знаю, что ваши отношения с федеральными службами, как бы это сказать… весьма двусмысленные. Что же до моей дочери, то уж ее суда мне бояться нечего. Она знакома с моими взглядами и, смею надеяться, разделяет их.

Полночи Поль обдумывал то, как может сложиться их разговор. Он знал, что в случае твердого отказа Маклеода у него практически нет аргументов, чтобы заставить его говорить. Поль пришел к выводу, что в таком случае ему ничего не останется делать, кроме как лишить Маклеода физической возможности отдать приказ о начале операции. Это предполагало хладнокровное убийство человека, в отношении которого существовали только подозрения. Поль знал, что не сможет решиться на это.

Маклеод, очевидно, прочитал его мысли и сам стал говорить о начале осуществления плана, порученного Хэрроу.

— Вы неплохо поработали, если смогли до меня добраться, — сказал он, склонив голову. — К несчастью, вы пришли слишком поздно. Операция уже началась. Ее фазы будут следовать одна за другой без моего вмешательства. Жив я или мертв, то, что должно случиться, случится.

Надежды больше не оставалось. Поль чувствовал себя со своим шприцем так, будто решил ограбить пустой банк, где идет ремонт. Парадоксальным образом, именно полная неуязвимость его самого и разработанного им плана развязала язык Маклеоду.

— Если бы что-то еще от меня зависело, я бы не сказал вам ни слова. Но на этой стадии операции мне даже приятно кому-то довериться. Поймите меня правильно. Я не страдаю от того, что удалился от мира. Теперь меня уже мало что интересует. Нет, меня мучает невозможность рассказать кому-нибудь о плане, который вот уже два года составляет смысл моей жизни. Мне тем проще рассказать о нем именно вам, что вы и сами уже почти все раскопали. Кто лучше вас оценит мою историю, а?

Поль спросил себя, почему Маклеод так уверен, что никто не сможет воспользоваться полученной информацией во вред ему. А может, старик просто стремится выиграть время, сочиняя всякие небылицы? Нет, Поль все-таки был убежден, что Маклеод не врет. Не отдавая себе отчета, Поль был заворожен своим полуживым собеседником, где-то черпавшим силы, чтобы сражаться за свой грандиозный план.

— Вы неплохо сработали там, у Фрича, — сказал Маклеод глухим голосом. — Парень, которого мы определили ухаживать за нашим старым учителем, не смог ничего поделать.

Они все еще сидели друг против друга, но Маклеод откинул голову на подголовник кресла, глядя куда-то в пространство. Поль понял, что он начнет рассказ с семинара 67 года и ему лучше не прерывать старика.

— Когда я попал на семинар к Фричу, я был беден. Очень беден. Иногда по утрам я нашаривал в кармане монетку и прикидывал, сколько хлеба смогу на нее купить — половину булки или только четвертушку. Фрич разрешил мне не платить за учебу, но столоваться у него я не мог. Вечером я на попутных машинах проезжал двадцать километров до маленького городка, где жил, и работал до поздней ночи. Я брался за все: работал на подхвате в ресторанах и барах, был ночным сторожем. Когда утром я приезжал к Фричу, то словно попадал в другой мир, мир беззаботных и сытых людей, которые могли посвящать все свое время и силы высоким материям.

Вы, конечно, удивитесь, если я скажу, что в то время ровно ничего не понимал из того, о чем говорилось на семинаре, хотя и осознавал, что речь идет о чем-то важном. В ту пору Фрич был еще молод, невероятно умен и образован. Слушатели воспринимали его идеи, спорили и подталкивали его к новым выводам. Тогда из всего этого я вынес только одно: ненависть к нищете. Это было, конечно, недоразумением. Для остальных все сводилось к рассуждениям о судьбах планеты, глобальном демографическом равновесии и природе. Для меня главным была моя собственная бедность. Студенты спорили о ней как об абстрактной идее. Я ощущал ее всем моим существом.

После окончания занятий я получил вожделенный диплом, но, главное, покончил с иллюзорной притягательностью образования. У меня была лишь одна цель: распрощаться с бедностью и никогда не возвращаться к прошлому.

Я уехал в Южную Африку, где были нужны белые иммигранты и не требовалось ни за что платить. Меня отправили в Трансвааль, и я оказался у славного грека, который торговал удобрениями. В ту пору спрос на сельскохозяйственную продукцию был огромным. Я сразу понял, что можно сделать из этого бизнеса, но старый Коста только посмеивался. Он ни к чему не стремился и проводил дни, попивая узо. Очень скоро я стал во главе всего дела. А потом этот прискорбный случай… Что ж, пришлось через это пройти. Я понимаю, о чем вы думаете. Нет, я его не убивал, но и не сделал ничего, чтобы его спасти. Врачи запретили ему выпивать, а я каждый день таскал Косте бутылки. В них было его счастье и гибель. Чьим желаниям я потакал: его или своим? Как бы то ни было, я добился того, что он подписал дарственную и умер. Все это быльем поросло, и я не хочу вспоминать о тех временах.

Потом дела пошли быстро и хорошо. У меня появилось то, чего всегда недоставало: точка опоры, трамплин, чтобы подниматься все выше и выше. Этого оказалось достаточно. О моих коммерческих достижениях можно прочесть в официальной биографии. Вы, без сомнения, уже с ней уже знакомы. Это не интересно.

Важно одно: детство в семье пастора не проходит для человека бесследно. Чем выше поднимаешься, тем ближе становишься к Тому, кто вершит судьбы мира. Чем ближе к Нему, тем больше страшишься Его суда. Я уже не был беден и мог быть уверен, что никогда не буду нуждаться. Я покупал дома, леса, машины и яхту. Я стал американским гражданином и спрашивал себя, чем могу послужить своей новой родине. Конечно же я был горячим сторонником свободного предпринимательства и верил в капитализм. Америка казалась мне его мотором и храмом. Так я сблизился с политическими кругами республиканцев. Я финансировал избирательные кампании, участвовал в работе мозговых трестов. Это было время нового расцвета консерватизма, породившее таких удивительных людей, как Норманн Подгорец, Ричард Перл и Алан Блум. У них я научился широко мыслить о том, что угрожает прогрессу и свободе.

Больше всего меня занимали проблемы окружающей среды. Забавно, но и здесь я видел влияние отца. Ведь в Библии ощущается невероятная ностальгия по временам, когда человек и природа существовали в полной гармонии. Тема потерянного рая — одна из главных в христианстве. Верующий хочет обрести его в иной жизни путем личного спасения, но для тех, кто, как я, потерял веру, образ земного рая, где восстановлена потерянная гармония, вполне реален.

Я вспоминал фразу, которую часто повторял мой отец. Я помню ее наизусть с самого раннего детства. Начало не имеет значения, но мне приятно произнести ее целиком:

«Кроткий человек идет к смертельно опасным хищникам.

Прознав об этом, они смиряют свой дикий нрав.

Ибо чуют исходящий от него запах Адама до грехопадения,

Во времена, когда они шли к нему, а он давал им имена в Раю».

Все дело именно в этом: как вернуть Адаму запах, который он источал до грехопадения, тот запах, который мирно привлекал к нему даже самых жестоких тварей? Как примирить человека и природу?

Когда я решил заняться вопросами экологии, ребята из журнала «Комментарии» и вся группа неоконсерваторов были вне себя от радости. Это были девяностые годы, когда Киотский протокол еще не был подписан. Соединенные Штаты стали объектом нападок, и мои друзья — да и я сам — не сомневались, что страны третьего мира используют проблему охраны окружающей среды для гнусного шантажа.

Все эти страны-банкроты и есть главные виновники гибели природы на планете. Они ровно ничего не делают для контроля над ростом народонаселения, превращают свои мегаполисы в монстров, а сельские местности в пустыню. Они вырубают леса, загрязняют реки и побережья, но именно от нас, деятельных и эффективных стран, требуют снижения производства. Невиданные в истории научные достижения позволили нам найти решения даже тех проблем, которые мы сами и создали. Мы постоянно снижаем выброс в атмосферу вредных веществ нашими машинами и заводами. Мы разработали и внедрили заменители практически всех природных материалов. Мы нашли лекарства против всех губительных эпидемий. Мы изобрели мотор, избавивший человечество от рабства. Мы создали столь совершенное оружие, что оно более полувека уберегает людей от войн. Мы построили государство всеобщего благоденствия, где различия в положении людей стали меньше, чем когда бы то ни было. И все же на скамье подсудимых всегда именно мы. А кто все это время загребает жар чужими руками? Китай, Индия, Бразилия — страны, которые развиваются за счет грязных технологий, где существует вопиющее неравенство и производство стоит на детском труде и рабстве, в котором фактически находятся две трети населения. Страны, которые хотят распространить нормы общества потребления на миллиарды людей, что грозит взрывом мирового масштаба…

Это может показаться смешным, но я доподлинно помню день, когда все мои представления о мире перевернулись. Это был октябрь, время бабьего лета в Новой Англии. Я участвовал во встрече экономистов того направления, которое стали называть неоконсервативным. Я только что прослушал блестящий, хотя и немного занудный доклад на тему «Следует ли поощрять развитие стран третьего мира?». Это довольно деликатный вопрос для защитников капитализма. Ответив «нет», мы признали бы провал глобализации, которую приветствуем между тем совершенно ясно, что невозможно обеспечить наш уровень жизни шести миллиардам людей. Но главное, нельзя ставить палки в колеса прогресса в наших странах под тем предлогом, что его плодами не смогут воспользоваться абсолютно все.

Докладчик ограничился изложением проблемы и перечислением плюсов и минусов того или иного решения.

Именно в этот момент я попросил слова. Я не готовился, все случилось само собой. Я сказал: «Не думаете ли вы, что все зависит от демографии? Страны третьего мира не встанут на путь развития, пока резко не сократят численность своего населения».

Нечего и говорить, что по залу пробежал холодок. Экономисты не любят, когда им напоминают о человеческом измерении вопросов, но поскольку именно я оплатил расходы на эту встречу, никто не решился меня упрекнуть. И все же я почувствовал, что не стоит продолжать в том же духе. Кроме того, там было много ортодоксальных христиан. Они поняли дело так, что я выступаю в защиту абортов и противозачаточных средств.

Больше я ничего не сказал. Я просто смотрел в окно на красную и желтую листву в парке. Я думал об Австрии, вспоминал Фрича, и вдруг у меня в голове все сложилось. Оказывается, споры в семинаре шестьдесят седьмого года сохранились у меня в памяти. В ту пору я ничего не понимал. Спустя тридцать лет выяснилось, что они произвели на меня огромное впечатление. Вопрос, который я тогда задал, всплыл из самой глубины прошлого.

Вернувшись домой, я стал искать старую папку, где хранились конспекты тогдашних занятий. Хоть я и организованный человек, на поиски у меня ушла целая ночь. Представляете себе картину? Я на четвереньках в комнате, где хранятся архивы, склонился над той самой фотографией, которую вы украли у Фрича. Весь следующий день я пытался отыскать имена и адреса. В шестьдесят седьмом году я больше всего общался с Рогульским. Понятно почему: мы оба сидели без гроша. Потом я вовсе потерял его из виду, поскольку деловая жизнь не выводила меня на страны Востока. Но на дворе стоял уже девяносто девятый год. Берлинская стена рухнула. Я пустил по его следу одного из моих сотрудников. Разыскать старину Рога оказалось не так уж и сложно. Я пригласил его в Нью-Йорк, где тогда жил. Бедняга в ту пору только что не побирался. Он провел несколько лет в СССР, а по возвращении был назначен в лабораторию второго разряда где-то у Гданьска. Единственная перспектива — жалкая пенсия года через три. Я предложил ему остаться в Америке, но он отказался. Представьте себе, этот идиот любит Польшу и не хочет уезжать в другую страну! Тогда я организовал анонимное пожертвование одному из занимающихся генетикой фондов, которым управляю. Мы создали сверхсовременный исследовательский центр во Вроцлаве, директором которого назначили Рогульского. Этого вы не знали, не так ли?

Во время своего пребывания в Нью-Йорке Рогульский помог мне разыскать других участников семинара. Тогда-то мы и узнали, что некоторые из них сохранили связи друг с другом и иногда устраивают встречи. Многие уже ушли из жизни. По фотографии вы, конечно, восстановили список участников, и я не буду затруднять вас деталями. Вы знаете, что многие стали влиятельными людьми в своих странах. Никто из них, уж поверьте мне, не забыл увлечений своей молодости и не отрекся от того, что обсуждалось у Фрича. Кое-кто постарался воплотить его идеи в жизнь, используя свое положение и средства.

Мы все встретились недалеко от Улан-Батора. У каждого был свой предлог для поездки. Кто-то выдал себя за туриста, кто-то за делового человека в командировке, кто-то, как китайцы, просто приехал в соседнюю страну. Мы спорили, стоит ли приглашать самого Фрича, и в конце концов решили, что не будем звать того, кто стал легендой для любого из нас. Мы хотели сохранить в памяти образ молодого и дерзкого ученого, которым он был в то давнее время.

Когда все прибыли в Улан-Батор, я прилетел на частном самолете и перевез их в более уединенное место. Мы устроили своеобразный семинар в юрте у Баян-Оглы, на северо-западе Монголии. Было забавно видеть все эти покрывшиеся морщинами лица людей, садящихся в кружок на туркменские ковры. Требовалось немалое воображение, чтобы узнать в них студентов шестьдесят седьмого года, но, когда мы начали говорить, прошлое немедленно всплыло.

Не помню сейчас, кто высказал идею первым, но проект родился именно в эту минуту. Один из нас — не я — сказал: «Что, если мы воплотим в жизнь идеи нашей молодости?» Другой, китаец, по-моему, добавил: «На что и употребить нашу жизнь и успех, которого добились некоторые из нас, как не на то, чтобы увидеть осуществление мечты нашей молодости?»

Вы и представить себе не можете, с какой силой способно проявиться у стариков желание вернуться к идеалам своей молодости. И вот нам подвернулся как раз такой случай… Нас воодушевляла мысль совершить вместе то, что многие пытались осуществить поодиночке. Мы принялись обсуждать детали и решили, что каким бы масштабным ни был наш план, реализовать его нам под силу.

Но сначала нам надо решить одну проблему. Времена Фрича давно прошли. Сегодня нам всем есть что терять, так что совершенно необходимо держать все в строжайшем секрете.

Подозрение ни в коем случае не должно пасть на кого-то из нас.

По общему согласию именно мне поручили проработать детали проекта, и это меня тронуло. Мы договорились о тайных каналах связи. Наша встреча завершилась объятиями.

Примерно в это самое время я узнал о своей болезни и увидел в этом перст судьбы. Я совершенно удалился от дел, укрылся на своей вилле и посвятил себя исключительно разработке операции.

Мы принялись за дело вместе с Рогульским. Чтобы держаться в тени, нам требовались помощники. Мы искали решительных и фанатичных людей, которые могли бы вместо нас использовать предоставленные нами средства. Надо сказать, что отыскать таких оказалось совсем не легко. Мы начали изучать в интернете материалы экстремистских групп, которые нас жестоко разочаровали.

Понятно, что сначала мы заинтересовались радикальными экологическими движениями, но сразу выяснилось, что с ними дела не сделаешь. Стоит появиться на свет какому-либо достижению прогресса, как они поднимают крик. Они против атомной энергии, против генетически модифицированных продуктов, против нанотехнологий. С такими людьми у нас нет ничего общего. Они сражаются совершенно не с тем, с чем нужно. Они нападают на промышленно развитые общества, использование энергии атома, нефть и исследования в области фармакологии. Никто из них не отдает себе отчета в демографической катастрофе стран третьего мира. Они лишь посылают ритуальные проклятия Западу.

Потом мы занялись воинствующими группировками самого разного толка: левыми радикалами, анархистами, регионалистами, антиглобалистами. Мы готовы были заключить союз с любыми из них, лишь бы они оказались способны на радикальные действия, как мы их понимали сами. К несчастью, мы не сразу поняли, как сильно они отличаются от нас в одном важном пункте: все они выступают против элит, а не против масс. Они неправильно представляют себе противника, сражаясь против решения, а не самой сути проблемы. Все они совершают ту же ошибку, что и Фрич в шестьдесят седьмом году, когда проиграл битву с официальной экологией. Было от чего пасть духом.

И вдруг в один прекрасный день случилось чудо! Мы напали на тексты отколовшейся от «Одной планеты» группы, висевшие на одном редко посещаемом форуме. Его участники называли себя «новыми хищниками». Они были озабочены деструктивной ролью масс бедноты, выступали против стихийного роста народонаселения и требовали адекватной оценки демографического фактора. Их заявления казались эхом идей семинара шестьдесят седьмого года, однако, как мы установили, у них не было никаких связей с Фричем или с кем-то из его учеников.

Я связался с парнем, чья подпись стояла под текстами в Сети. Назвавшись другим именем, наплел ему что-то об исследовательском фонде. По-моему, это его не обмануло, но он согласился увидеться со мной где-нибудь на стороне. Мы встретились на озере Эри. Это было мое последнее путешествие перед добровольным изгнанием. Тогда у меня была яхта, стоявшая в марине у Чикаго. Довольно большая, но технически настолько совершенная, что я мог управляться с ней один. Я отправился на моторе на север, а потом прошел под парусом вдоль побережья, чтобы не прибыть слишком рано. Была весна, и в тех краях в эту пору нередки туманы. К счастью, в условленном месте я вовремя заметил лодку с высоким парнем. Я бросил ему эллинг, и он поднялся ко мне на борт. Это был Тед Хэрроу. Думаю, не стоит его вам представлять.

Я попросил его рассказать о своих планах. Он повторил то, что я читал в его блоге, но, слушая его, я понял, откуда он набрался таких идей. Он пришел к тем же выводам, что и мы, идя совершенно другой дорогой: через индейскую мистику. Точнее мистику новой культуры индейцев, исправленной и дополненной в современной Америке теми группами, которые мечтают о возрождении истоков своей традиции. Этот парень называл себя индейцем, но его голубые глаза выдавали шотландскую кровь. Тогда он лишь интуитивно прозревал истину и формулировал свои мысли на манер пророка или поэта, ослепленного своими видениями. Мне кажется, в тот момент у него не было никакого определенного плана действий.

Мне бросилась в глаза пропасть между масштабностью его прозрений и весьма ограниченными возможностями практического воплощения. Единственным, что имело хоть какое-то отношение к реальности, была вся эта история с холерой. Я попросил его рассказать подробнее и понял, что и тут у него ничего не проработано. Тед говорил, что холера — это новый хищник для бедных и как таковая является благом. Ничего конкретного. Он никогда не рассматривал возможность практического использования вибриона. Для него это была лишь метафора, при помощи которой он надеялся повлиять на руководство «Одной планеты».

Тогда я понял, что союз между нами возможен. Прямо там, посреди озера, сидя в кают-компании моей «Пингуин-уинг», мы пришли к соглашению. Прежде всего, я обещал Хэрроу предоставить любые необходимые средства, которые могли бы ему понадобиться. Я рекомендовал ему нанять офисы и посетить все ключевые пункты, связанные с операцией. Ему следовало подобрать себе команду единомышленников. Он заверил меня, что, если не удастся убедить руководство «Одной планеты», он может располагать полутора десятками верных сторонников. Мы немедленно посчитали, сколько потребуется денег, чтобы содержать этих людей.

Потом я заверил его, что способен придать этому плану поистине планетарный размах благодаря влиятельным друзьям, которыми я располагаю по всему миру. Конечно же, я ничего не рассказал о тех, кто входил в группу Фрича. Я предложил Хэрроу серьезнее проработать его план. Прозрения индейцев это, конечно, неплохо, но необходимо подвести под них научную и философскую базу, которая сделает их более основательными. Я обещал сам проработать вопрос использования вибриона холеры.

Благодаря Рогульскому я уже и тогда немало знал о холере. Тот заверил меня, что как таковой этот вибрион практически не подходит для использования в качестве бактериологического оружия. Но еще он сказал, что работал над ним в России и убежден, что можно сделать его гораздо более эффективным. Необходимо совершить две вещи: создать патогенный вибрион с другими иммунными свойствами, чем обычный, что позволит ему быть опасным даже в эндемических зонах, и повысить сопротивляемость микроба, чтобы зараза распространялась быстрее. Именно такой штамм он и создал в своей лаборатории, откуда его похитили при известных вам обстоятельствах. Стоит только увлажнить и подогреть его, как новый вибрион станет исключительно заразным и стойким. К тому же ни у кого нет от него иммунитета. Во всех остальных отношениях это обычный микроб, сохраняющий свой основной признак: быть возбудителем болезни бедных, связанной с отсутствием должной гигиены и беспорядочными половыми связями.

Достаточно вызвать вспышку эпидемии в благоприятных для вибриона условиях, и благодаря авиации она распространится по всему свету. Везде, где студенты семинара шестьдесят седьмого года смогут способствовать ее распространению, она сделает свое дело: все участники встречи в Улан-Баторе готовы действовать. Наши сторонники в средствах массовой информации придадут гласности данные о роли бедности в этой трагедии. Проблема перенаселенности многих стран выйдет из тени, а перед мировым общественным мнением откроются новые перспективы. Это будет первое практическое применение идей Фрича.

Рогульский полагает, что седьмая великая пандемия холеры затронет около двух миллиардов человек, из которых половина погибнет. Замечу, кстати, что мы лишь бежим на перегонки со временем — этот миллиард появился на Земле за последние тридцать лет. В шестьдесят седьмом году его не существовало…

Флакон с раствором почти опустел. Маклеод казался очень усталым после своего долгого рассказа. Он слегка наклонил вперед голову и мирно улыбнулся:

— Теперь, мой дорогой друг, вы знаете все. Или почти все. Я мог бы говорить об этом часами. О наших надеждах, опасениях и достижениях. Никогда я не жил такой полной жизнью. Потом я узнал о вашем расследовании, и оно, признаюсь, придало дополнительной остроты всему делу. Вы заставили нас не терять времени даром и в этом смысле заслуживаете благодарности.

— Где должен вспыхнуть первый очаг эпидемии? — грубо спросил Поль, понимавший, что время на исходе и Маклеод уводит разговор в сторону.

— О! Об этом мы долго спорили. Сначала мы думали, что пандемия должна быть как можно больше похожа на природное явление. Мы хотели уничтожить все следы нашей работы и представить дело так, будто мутация вибриона произошла естественным путем, однако возникли опасения, что расследование все же выведет на лабораторию Рогульского. Тогда мы решили разыграть эту маленькую комедию с ограблением на случай, если на его счет возникнут какие-то подозрения. Хэрроу задействовал человека в Европе, какого-то студента, по-моему, а он уже привлек девицу, чтобы выкрасть штамм.

— Вы не предполагали, что она станет участницей всей операции?

— Нет. Ей отводилась роль только на первом ее этапе, но она упрямо хотела работать с нами. Мы могли бы решить проблему… радикально. Потом, когда мы узнали, что вы суете нос в наши дела, решили, что эта девчонка может быть даже полезна, пройдя весь путь до конца.

— Каким образом?

— Это не важно.

— Где она?

— Может быть, это и неосторожно с моей стороны, но я вам скажу. Нет, скорее, наведу на след и укажу путь. Какой путь, спросите вы? Хороший вопрос. Путь вашей судьбы.

Маклеод улыбался. Поль был потрясен тем, насколько усталость и возбуждение на грани помешательства, горящее в его взгляде, делали Маклеода похожим на юношу, с отсутствующим видом позировавшего фотографу в 1967 году.

— Хэрроу и она в Бразилии, дружище. Бразилия, конечно, большая страна, но вы ведь знаете девиз Скотленд-Ярда: кто ищет, тот найдет.

Поль вдруг понял, что пора спешить. Время процедуры давно истекло. Возможно, Маклеод на это и делал ставку. Если стоящий за дверью мажордом следил по часам, он с минуты на минуту войдет в комнату. Поль взглянул на шприц, который он так и не выпустил из рук. Маклеод тоже посмотрел на него и с удивлением увидел, что клапан пошел вперед и содержимое попадает в трубку. Он бросил на Поля удивленный и немного насмешливый взгляд. Поль решительно опустошил шприц.

Маклеод покачнулся, закрыл глаза и уронил голову на спинку кресла. Поль отсоединил трубки, разложил все на подносе и только шприц спрятал в карман, предварительно нацепив на него колпачок.

Потом он подошел к двери и открыл ее. В передней по-прежнему стояли два охранника.

— Он отдыхает, — сказал Поль. — Это утомительная процедура.

Охранники бросили взгляд на хозяина, расслабленно сидевшего в кресле.

Транксен, которым Поль наполнил шприц вместо калия, сделал свое дело, и теперь больной по крайней мере час будет спать.

Поль вышел из дома в сопровождении охранников, сел руль своей машины и уехал.

По дороге в Женеву, где ему предстояло встретиться с Керри и освободить доктора Йегли, Поль не переставал задавать себе вопросы. В рассказе Маклеода не сходились концы с концами. Как он мог узнать о расследовании, которое вело бюро в Провиденсе? Почему был так уверен, что операцию уже не остановить? Не навел ли он их на ложный след, сказав про Бразилию? Почти наверняка. Поль не мог забыть иронического выражения лица Маклеода, когда тот сделал это признание.

И все же при данном положении вещей у них не было другого выхода, кроме как взять этот след.

Глава 5

Рио-де-Жанейро. Бразилия

Наступала пора первых гроз. Заросли сахарного тростника окутывал туман. Дождей еще не было, но ясные дни остались в прошлом. У холодного и опустевшего пляжа Копакабана под чернеющими облаками плескалось море стального цвета.

Жюльетта часами лежала на кровати в пансионе Ларанжейрас, глядя сквозь затворенное окно на пробегающие облака. Нигде не бывает так холодно, как в теплых краях, когда исчезает солнце, а сырой ветер продувает дома, лишенные отопления.

Жюльетта чувствовала себя как гладиатор, которому предстоит играть главную роль в представлении, к подготовке которого он не имеет отношения. Она знала, что Хэрроу очень занят. Его то и дело звали к телефону, и ему приходилось выходить из комнаты, чтобы поговорить. Внизу, в гостиной, где хозяин жег в камине ветки эвкалипта, он одного за другим принимал посетителей. Зе-Паулу был непременным участником этих встреч. Иногда он увозил Хэрроу на машине и привозил назад поздно ночью. Жюльетта спускалась к столу в одиночестве. Ресторан в пансионе больше не работал, и она ела в столовой. Еду приносила старуха из соседней харчевни.

Когда Хэрроу возвращался, Жюльетта сворачивалась в постели рядом с ним. Тед неохотно отвечал на ее ласки. После первой близости он не стал более нежным. Они снова занимались любовью, потому что она этого хотела. Ей казалось, что все происходит механически и почти бесстрастно. Быть может, она просто ждала иного, чем раньше. Теперь, после чуда первой близости, опьянения неизведанным, стремительной смены ощущений, Жюльетте хотелось человеческой теплоты, нежных слов и внимания. Хэрроу, как оказалось, не был расположен одарить ее ничем из перечисленного.

Она объясняла его холодность огромным нервным напряжением. Теперь Жюльетта погружалась в мечты не о том, что им предстоит сделать, а о своем любовнике.

Первые дожди пришли ночью. Жюльетта не спала. Она вышла на балкон, чтобы полюбоваться потоками воды, струившимися по листьям пальм и завивающимися спиралями вдоль стволов жакаранд. Она слышала шум потоков, низвергающихся по мостовой соседнего переулка. Все вокруг пропиталось теплой водой, впитавшей откуда-то запахи моря. Жюльетта легла спать, когда заря стала окрашивать небо в сероватый цвет, и заснула под стук капель о навес балкона.

Наступление сезона дождей ускорило подготовку операции. Мобильный телефон Хэрроу звонил не умолкая. Жюльетта не прислушивалась к разговорам, но волей-неволей ловила их обрывки. Хэрроу говорил о прибытии контейнеров из Амазонии, паровых камерах для их хранения и расчетах концентрации раствора. Жюльетта чувствовала, что в голове ее что-то разладилось, и эти слова потеряли всякий смысл. Она больше не хотела узнать ни что должно вскоре произойти, ни какая роль отведена ей самой. Жюльетта словно парила в невесомости на равном расстоянии от возбуждения и грусти, похожая на прыгуна в воду, который устремляется в воздух с трамплина и чувствует, что порыв иссякает и его вот-вот неизбежно повлечет вниз.

Она мечтала о Хэрроу, рисунке его губ и крепких руках. На вопрос, любит ли она его, Жюльетта отвечала себе «нет», выискивала причины такого ответа и в конце концов понимала, что ни одна из них не может считаться вполне основательной.

На второй день вынужденного затворничества Хэрроу нашел наконец время для нее и пригласил присесть у камина в гостиной. Вокруг все время сновали люди, и Жюльетта поняла, что он хочет переговорить с ней с глазу на глаз, но без всякого намека на близость.

— Мы подходим к последней фазе операции, — объявил Хэрроу.

Жюльетта улыбалась.

— Вещество, о котором мы говорили, будет храниться в небольших контейнерах под давлением. Каждый размером со скороварку. Всего их четыре.

Жюльетта следила за взглядом Хэрроу, но он избегал смотреть ей в глаза. Она вовсе не желала знать, лжет он или говорит правду. Жюльетта мечтала лишь погрузиться в голубизну его глаз и испить из ее источника.

— Ты поедешь на такси в Байшада, в то самое место, где мы были с Зе-Паулу. Ты помнишь?

— Канал.

Она говорила механически, словно солдат, желающий убедить Хэрроу в своей готовности подчиняться и остановить на себе его взгляд.

— Тебя отвезет туда водитель. Он подождет, пока ты опорожнишь контейнеры, и вы вернетесь обратно. В половине девятого вечера уже стемнеет. На месте будут патрулировать четыре полицейские машины. Риска никакого.

Жюльетта протянула руку к огню, чтобы ощутить тепло, которого ей так недоставало.

— А где будешь ты? — спросила она, ловя голубизну его глаз.

— Из соображений безопасности я не могу поехать с тобой.

На секунду Жюльетта замолчала. Она чувствовала себя как существо, которое ударили, но еще не успевшее ощутить боль.

— Как только ты там закончишь, водитель привезет тебя. Ты проведешь здесь ночь, а на другой день…

— Тебя со мной не будет? — повторила Жюльетта.

— Дай же кончить: на другой день рейсом авиакомпании «Вариг» ты вылетишь в Денвер.

Жюльетта все еще смотрела на него широко открытыми глазами. Земля уходила у нее из-под ног, и что-то внутри проваливалось в бездонную пустоту.

— Тебя со мной не будет.

Хэрроу с выражением явного недовольства на лице пустился в рассуждения о требованиях безопасности, необходимости согласованных действий и разделения обязанностей: оперативные действия — с одной стороны, организация и страховка — с другой. Взгляд Хэрроу блуждал по комнате, и против обыкновения он размахивал руками.

Жюльетта почувствовала себя на расстоянии световых лет от него. Ей показалось, что она вдруг все поняла. События последних недель прокручивались перед ней, и она видела, что скрывается за оболочкой событий. Люди и обстоятельства всей этой истории принимали четкие очертания. Он не любил ее и не желал быть другом и соратником, разделяющим общие идеалы. Хэрроу и все остальные сделали только то, что необходимо, чтобы она поверила в то, во что сама жаждала верить.

Единственной причиной, по которой Хэрроу и все остальные притворялись, что уступили ее шантажу, было желание цинично ее использовать. Они считали ее просто свихнувшейся дурой, пациенткой психиатрической клиники, изгнанной из «Зеленого мира» за нелепые заявления и ограбившей лабораторию во Вроцлаве. Идеальной преступницей, на которую можно свалить всю вину, сняв ее с остальных. Тем более удобной, что вряд ли ей предоставят шанс оправдаться.

Хэрроу все еще распространялся о вопросах безопасности. Жюльетта больше не слушала. Она замкнулась в себе, как во времена своего детства, когда на нее сыпались побои и приказания. Она ощущала глубокое и непоправимое одиночество. В одно мгновение у нее отняли любовь, ощущение братства и идеал. Осталось лишь отвращение и парализовавший ее молчаливый протест.

Внешнее спокойствие Жюльетты сбило Хэрроу с толку. Он принял его за готовность подчиняться и одобрение. Ему показалось, что его аргументы подействовали, и, успокоенный, он вышел из комнаты поговорить по телефону.

Жюльетта поднялась к себе и легла на кровать. К ней доносились звуки из коридора, и она чувствовала себя как корабль, трещащий при натяжении якорных канатов. Паркет из красного дерева поблескивал в свете тусклой лампочки. Прекратившийся после полудня дождь снова лился теперь тончайшими струями, переполнявшими желоба и напевавшими что-то в цинковом стоке соседнего дома. Жюльетта ничего не чувствовала, кроме едва ноющей пустоты. Дождь притягивал ее к себе, ей хотелось ощутить на своем теле его теплые ласки. Она встала и, не взяв плаща, вышла из комнаты, неслышно спустилась по лестнице, миновала отделанный плиткой холл и вышла в сад.

Жюльетта прошла под черепичным навесом, у края которого дождь струился колеблющейся завесой, и замерла, словно страшась преодолеть границу между водой и тенью. Крупные капли стекали по навощенной поверхности тропической листвы. Укрывшаяся где-то жаба время от времени отрывисто квакала.

Вдруг Жюльетта вздрогнула. Что-то едва не коснулось ее. Она отступила в тень и в свете фонаря над входом различила силуэт человека. Жюльетта узнала Жуакина, портье отеля. Это был могучего сложения инвалид, живший скрюченным в кресле, сделанном специально для того, чтобы вместить его неправдоподобно большое тело. Он сидел со склоненной вперед головой, несмотря на металлический корсет, поддерживавший его шею. Привычный к вызываемому его обликом отвращению и страху, он постоянно широко улыбался, обнажая сверкающие зубы единственное, что делало его похожим на обычного человека. Эта улыбка, обращенная ко всем и ни к кому, была совершенно бессмысленна. Она служила для него своего рода пропуском в мир людей. Лицо Жуакина могло отражать целую гамму противоречивых и бурных чувств, которые внушали ему попадающиеся на пути люди. Он был влюблен в одну часть рода человеческого и ненавидел другую. Он обожал простых и чистых людей, детей и животных. Замерев в своем кресле, он следил за птицами, садившимися ему на плечи. Какое-то безошибочное чутье позволяло ему ощущать присутствие зла, и никакая лесть не могла сбить его с толку.

Жюльетта никогда по-настоящему не говорила с ним, но несколько раз он дарил ей букетик, когда она проходила мимо. В этот дождливый вечер встреча с Жуакином показалась ей подарком судьбы.

— Вы еще не спите, мадемуазель Жюльетта? — спросил тот.

Она почувствовала прикосновение чего-то шершавого к своей руке. Это Жуакин взял ее руку в свои ладони и держал, словно больную птицу.

— Он причинил тебе боль, верно?

— О ком это ты, Жуакин?

Он смотрел на нее снизу вверх глазами святого под пыткой.

— О твоем друге, — выдохнул Жуакин.

В его глазах вспыхнул злой огонек. Без всякого сомнения, Хэрроу принадлежал для него к другой половине мира, царству зла и опасности.

Жюльетта улыбнулась и погладила его лоб. Она осторожно присела на ручку кресла больного.

— Что тебе известно, Жуакин?

— Ничего, — буркнул тот, медленно прикрывая веки. — Но я слышал, как они говорят о вас. Я знаю, что нехорошо подслушивать чужие разговоры. Но вы ведь понимаете, меня никто не стесняется. Для них я как мебель или растение. Обо мне и не помнит никто.

— И что они говорили?

Дождь почти перестал. Крупные капли падали теперь только с сочащихся влагой листьев.

— Мадемуазель Жюльетта, — сказал Жуакин глухо, — они говорят о вас как о враге.

— Кто же?

— Ваш друг и все, кто приходит к нему. Этот Зе-Паулу, например.

Это был еще один враг Жуакина — его имя он прошипел, словно змея.

— Я не могу ничего сказать точно. Надо будет послушать внимательней. Если хотите, я так и сделаю. Знаю только, что они вам не доверяют. Советуют друг другу не говорить вам лишнего. «Главное, чтобы она ничего не знала». «Скажи ей только это, и больше ни-ни». Есть фразы, которые я не понимаю, но они меня беспокоят.

— Какие, Жуакин?

Пара попугаев сцепились в ветвях магнолии, и на землю упали несколько перьев, промокших от капель воды.

— Я не помню их слово в слово, но эти люди говорят о вас так, словно вы скоро должны сыграть свою роль и… не будете больше опасны.

Он широко раскрыл свои круглые глаза, обычно прикрытые складками слишком тяжелых век.

— … словно вы скоро умрете.

Жюльетта встала и отошла в сторону, вглядываясь в блестевшие внизу огни города. Все, что говорил Жуакин, подтверждало ее ощущение предательства и угрозы, исходившей от Хэрроу, но после разговора с больным она больше не чувствовала тяжелого груза одиночества. Жюльетта вернулась назад и присела на каменную вазу с кустом голубых гортензий, взглянув Жуакину прямо в глаза.

— Как думаешь, я могу отсюда бежать? — спросила она.

Жуакин вздохнул, напрягая свою тщедушную грудную клетку.

— В отеле никто за тобой не присматривает, если не считать Хэрроу. Но на улице, там, внизу, полицейский патруль. Их двое и они сменяются день и ночь. Они проверяют только машины спускающиеся с холма. Уверен, что у них приказ не упустить именно тебя.

— А дорога, ведущая вверх?

— Это тупик. Улица кончается через три дома отсюда. На машине не улизнешь.

— А пешком?

— Там есть тропинка. Как раз по ней прислуга приходит сюда по утрам.

— Она охраняется?

— Нет. К сожалению. Потому что там-то как раз несколько вооруженных парней были бы весьма кстати. Дорога идет через очень опасный район фавел. Там полно банд вооруженных до зубов подростков, которые могут вмиг тебя прихлопнуть.

Они помолчали. Жуакин одно за другим подтянул колени и скрючился в своем кресле. Жюльетта поняла, что он хочет сесть попрямее, и просунула руку ему под мышку. Старик ухватил ее за другую руку.

— Спасибо, — произнес он.

Снова тишина, прерываемая лишь лаем стай бродячих собак.

Вдруг в одном из окон наверху вспыхнул свет. Это была комната Хэрроу. Жуакин повел глазами, стараясь соображать как можно быстрее. Он задержал руку Жюльетты в своей, притянул девушку к себе и прошептал:

— Когда ты хочешь бежать?

— Этой ночью.

— В половине пятого здесь проезжает грузовичок, доставляющий мясо в ресторан напротив. За рулем мой кузен.

Ему показалось, что с лестницы, ведущей на первый этаж, доносится звук шагов.

— Будь здесь в четверть пятого.

Жюльетта выпрямилась, сделала несколько шагов и прислонилась к металлическому столбу террасы. Появившийся через мгновение Хэрроу застал ее вглядывающейся в огни Рио.

— Ты не спишь?

— Красиво, — сказала Жюльетта. — Ты не находишь?

Хэрроу посмотрел вниз, и Жюльетта снова уловила в его взгляде знакомое выражение брезгливости и презрения. Она вспомнила, каким он был в Байшада и на кишащих людьми улочках центра города. Любая мелочь выводила его из себя. Ему казалось, что против него весь мир.

Он не любит природу, подумала Жюльетта. Он ненавидит людей, и меня в том числе.

Есть открытия, которые укрепляют дух, даже если обнаруживают притаившееся рядом с вами зло. Взгляд на Хэрроу помог Жюльетте принять решение. В четверть пятого она будет здесь. Пока же она покорно взяла протянутую Хэрроу руку и поднялась с ним в комнату.

Глава 6

Ньюпорт. Род-Айленд

После исчезновения Поля и Керри, Арчи велел службе безопасности употребить любые средства, лишь бы разыскать их. Лоуренс проводил на работе дни и ночи, спал в своем кабинете, забыв про жену и детей.

Хорошенько обдумав дело, он пришел к выводу, что Барни и его команда все еще как-то связаны с беглецами. Два человека не могут скрываться и одновременно вести расследование. Им необходима чья-то поддержка.

На повешенном над письменным столом листе бумаги Лоуренс воспроизвел схему группы, которая, по его разумению, могла тайком оказывать помощь Полю и Керри. Ее ядро составили ближайшие сотрудники этого лжеца Барни. Лоуренс велел взять их под наблюдение. Большинство его агентов были отличными специалистами прослушки и наружного наблюдения. Они прекрасно умели не привлекать к себе лишнего внимания, но на данный момент не смогли выявить ничего выходящего за рамки рутины.

На периферии оказались люди, по поводу которых у Лоуренса возникали сомнения. Они по определению были более уязвимы. Труднее всего будет схватить за руку Александера. На первый взгляд он казался интеллектуалом, склонным к абстрактному мышлению, не получившим никакой специальной подготовки в области разведки. Вроде бы его опасаться не приходилось. Между тем доклады подчиненных заставили Лоуренса пересмотреть свое мнение. В отчетах содержалась информация о том, что привычки и поведение Александера в последнее время изменились. Он стал вздрагивать, если кто-то неожиданно заходил в его кабинет. Известный своей полной неспособностью одолеть беспорядок на рабочем месте, Александер теперь перед уходом тщательно раскладывал бумаги на письменном столе, а некоторые досье складывал в портфель и уносил домой.

Коллеги объясняли эти перемены домашними неурядицами. Один из них слышал, как Александер, уходя с работы раньше обычного, пробормотал что-то о своем старшем сыне Маттео, которому исполнилось шесть лет. Мальчишка неудачно спрыгнул с санок и заработал какой-то скверный перелом.

Лоуренс решил это проверить. Он позвонил Кэти, бывшей жене Александера, после развода обосновавшейся в Нью-Джерси. Как старый друг семьи, Лоуренс продолжал пару раз в год разговаривать с ней. Обменявшись с Кэти ничего не значащими фразами, Лоуренс убедился в том, что ни один из двух сыновей Александера никогда не вываливался из саней и ничего себе не ломал. С этого момента Лоуренс велел следить за Александером днем и ночью. Любительские уловки Александера не могли провести профессионалов наружного наблюдения.

В тот вечер, когда Александер зашел в афганский ресторан в северном пригороде Ньюпорта, где проходили секретные встречи группы Барни, его вели сразу три соглядатая. Зал ресторана делили на небольшие секции свисавшие с потолка ковры. В самой глубине зала располагались четыре ступеньки, которые вели в заднее помещение с низкими диванчиками, застланными тканями и заваленными подушками.

— Итак, — сказал Барни, поприветствовав вошедшего, — Керри и Поль прибывают в Рио-де-Жанейро завтра утром. Мы должны оказать им помощь на этой финальной стадии операции. Именно поэтому я хотел сегодня подвести некоторые итоги.

Никто не обратил внимания на то, что портьера над дверью колыхнулась. Все привыкли к тому, что постоянно входили и выходили официанты. Лоуренсу пришлось некоторое время постоять, прислонившись к стене и заложив руки за спину, прежде чем Тара заметила его и вскрикнула.

— У вас хороший вкус, — произнес Лоуренс в гробовой тишине. — Хоть они и афганцы, это не мешает им владеть одним из лучших винных погребов во всем штате…

Все смотрели на него в изумлении. Барни закрыл глаза.

— Вы скажете мне, что празднуете день рождения Марты, — съязвил Лоуренс. — Весьма правдоподобно. Сейчас уже март, а ты ведь родилась двенадцатого июня, не так ли?

Марта сердито уткнулась глазами в пол.

— В таком случае отчего бы не пригласить и меня? Если только здесь не обсуждается нечто такое, чего я не должен слышать.

Все понимали, что Лоуренс не упустит шанса вовсю насладиться своей победой, и приготовились к долгому монологу, в котором тот постарается унизить их на полную катушку и взять реванш за презрение к себе.

Именно поэтому неожиданное появление Арчи приятно их удивило. Тот был вне себя от злости. Отодвигая портьеру, он запутался в ней ногами и грязно выругался. Теперь он возвышался над обедавшими и подыскивал словечко еще посильнее того, которым наградил безвинный кусок ткани.

Барни воспользовался минутной передышкой и встал.

— Арчи, — сказал он твердо, — могу я поговорить с вами один на один?

Это был скорее не вопрос, а констатация факта, так что Арчи не нашел что возразить.

Они вышли из зала, оставив остальных в компании растерявшегося Лоуренса. Все поспешили покинуть обеденный стол.

— Вы на машине? — спросил Барни.

— Она у дверей.

— Лучше всего поговорить в ней.

Они вышли из ресторана. «Ягуар» Арчи стоял прямо у входа. За рулем дремал шофер. Барни постучал по стеклу и сделал ему знак выйти.

— Лоуренс отвезет тебя, — сказал он и, повернувшись к Арчи, добавил: — Я поведу.

Они сели в машину и тронулись с места.

Арчи всегда немного смущался в обществе Барни. В обычное время тот сносил все его капризы и даже крик, делая вид, что признает его авторитет, но и тот и другой отлично понимали, что это подчинение носит строго добровольный характер. Если бы Барни пришло в голову заартачиться, Арчи ничего не смог бы ему навязать силой. Именно так случилось на этот раз. Арчи прибыл с намерением устроить сцену, а теперь смирно сидел рядом с Барни, ожидая, что он ему скажет.

— Все это лишь дурной спектакль, Арчи.

Они обменялись взглядами.

— Спектакль, в который мы позволили втянуть себя по уши.

Арчи покашлял, прикрыв рот рукой. Он хотел возмущенно вскрикнуть или зло посмеяться, но знал, что слова Барни стоит принимать всерьез.

— Спектакль! Объяснитесь.

— Сначала поговорим немного о Маркусе Брауне.

Это предложение само по себе было провокацией. Контакты с заказчиками бюро в Провиденсе находились в компетенции Арчи. По его мнению, лучше бы все остальные даже имен их не знали. В случае Маркуса Брауна это было абсолютно невозможно, поскольку большинство сотрудников прежде работали в ЦРУ.

— И при чем здесь Маркус Браун?

— Симпатичный парень, не так ли? Возможно, немного замкнутый, но в этом ремесле это скорее плюс, верно?

Барни вел машину, слегка склонив вперед голову и не отпуская полированной вересковой головки ручки переключения скоростей.

— Я его знал в восемьдесят девятом в Ливане. Он был начальником группы. Война уже кончилась, и жизнь была ничего себе. Я был гораздо моложе, чем он. Он рассказывал мне много всего.

— И что?

— Мне казалось, я хорошо его знаю. Столько вечеров провели за выпивкой.

Арчи вздрогнул. Его хотят обвести вокруг пальца, он это чувствовал.

— Послушайте, Барни, не надо мне пудрить мозги. Вы сделали глупость и…

— Дайте мне кончить.

Когда на лице Барни появлялось сосредоточенное выражение, его авторитет признавали все, даже Арчи.

— Я поручил моим людям просмотреть документы о прохождении службы Маркуса Брауна.

— «Вашим» людям.

— Нашим, если вам угодно. В любом случае речь идет о Провиденсе.

— Результат?

— Большая дыра. Почти ничего. Ничего секретного, если не считать трех лет, о которых он никому не говорил, мне в том числе.

Красный сигнал невесть откуда взявшегося в чистом поле светофора заставил их остановиться.

— Южная Африка. С семьдесят пятого по семьдесят восьмой. Мозамбик попал тогда под власть коммунистов и начал вмешиваться в дела Южной Африки. Надо было организовать сопротивление. Родезийские спецслужбы снюхались со старыми португальскими поселенцами и компанией мозамбикцев, разочаровавшихся в революции. Они создали «Ренамо», не очень-то приличное движение. Главное, совершенно беспомощное. Их надо было буквально всему учить. Соединенные Штаты не возражали, но не хотели лишнего шума. Следовало найти приватный канал связи с повстанцами, но так, чтобы никого не скомпрометировать.

Политические потуги Запада в Африке вызывали у Барни почти физическое раздражение. Он говорил об этом, кривя лицо.

— Именно с этой целью они вышли на Маклеода. Тогда он был всего лишь мелким предпринимателем в сфере транспорта, готовым прогрызть любую преграду, даже если она из редких пород дерева. О нем уже начинают говорить. Маркус Браун отправляется с ним повидаться. У них большая разница в возрасте. Браун моложе на десять лет, но им удалось столковаться. ЦРУ нужен канал перевозок. Маклеод завязан с грузовиками и для забавы покупает маленькую авиакомпанию. Контракты ЦРУ принесли ему огромные деньги.

Арчи смотрел на строгий профиль Барни, не отрывавшего глаз от дороги.

— Как вы все это узнали?

— Я же сказал: тут нет ничего секретного. Это просто замалчивали. При доле везения все можно раскопать.

— Что дальше?

— Дальше Маклеод продолжил делать бизнес, а Маркус Браун — карьеру в разведке. Они сохраняют дружеские отношения. Маклеод не оказывает больше услуг Конторе, но старые приятели продолжают встречаться и предпочитают не болтать о прошлом. Они всегда видятся наедине. Иногда их дороги пересекаются в политических кругах. Известно, что Браун обязан своей карьерой республиканцам. Маклеод близок к неоконсерваторам. Одни и те же идеи, отношения и группы.

— Какие вы делаете выводы?

— Никаких, ясное дело. Никто не знает, что стоит за отношениями этой парочки. Чем черт не шутит, может, это и вправду обычная дружба.

Арчи давно раздражала привычка Барни упорно отстаивать точку зрения, которую он вскорости намеревался опровергнуть.

— Вы в это не верите?

Дорога стала извилистой, и Барни вел машину как гонщик, выпрямив лежащие на руле руки.

— За последние два года Браун уходил в отпуск чаще, чем за два предыдущих десятилетия. Мы смогли отследить с десяток его поездок. Каждый раз он пересекался с Маклеодом.

— За последние два года… — повторил Арчи, качая головой.

— Теперь слушайте меня хорошенько и больше не требуйте доказательств. То, что я собираюсь сказать, только предположения, умозрительные построения, в которые вас никто не может заставить верить.

— Валяйте.

— Весь связанный с холерой план задуман Маклеодом на пару с Хэрроу. Поль виделся с ним и подтвердил мне это по телефону.

При напоминании о предательстве Поля Арчи что-то пробурчал.

— Задумывая свой проект, Маклеод нуждался в гарантиях безопасности — собственной и других участников семинара шестьдесят седьмого года, в первую голову Рогульского. Он обращается с просьбой к Маркусу Брауну. У них ведь примерно одни и те же взгляды. Кроме того, возможно, что на Маркуса Брауна у него кое-что есть. Убежден, и ему перепало от контрактов с Конторой.

— О! Стыдно делать такие предположения.

— Хватит вашей английской чопорности, Арчи. Вы не хуже меня знаете, как дела делаются. В конце концов, это не важно. Суть в том, что Маркус Браун дает советы Маклеоду. Готов спорить, что мысль об ограблении лаборатории во Вроцлаве принадлежит ему.

Арчи скорчил гримасу, с прискорбием признавая такую возможность.

— К несчастью, Хэрроу не удержался от импровизации. Он не мог упустить шанс насолить своим соперникам. Так и появились надписи Фронта освобождения животных на стенах лаборатории. На первый взгляд тут нет ничего особенного, но эта деталь ставит под угрозу весь план. Поляки обеспокоены надписями и сообщают об этом англичанам. Ваш друг лорд Брентам увидел повод оказать вам услугу, а МИ-5 совершенно случайно наводит нас на американский след…

Барни улыбнулся и бросил взгляд на Арчи, вжавшегося в кресло.

— А вы вместо цветочка дарите это дело Маркусу Брауну.

— «Вместо цветочка» это уже слишком. Я бы даже сказал, неуместно.

— Так или иначе, но вы это сделали.

Капли дождя упали на ветровое стекло, хотя солнце ярко светило, и Барни наклонил голову, чтобы разглядеть облако.

— Что делает Маркус Браун, услышав ваши откровения? Он покупает. Если бы он не предложил контракт Провиденсу, вы могли бы обратиться к другой организации. Кто знает, вы могли решиться вести это дело и на свои средства.

— Вы плохо меня знаете.

— В любом случае Браун покупает. Он заключает с нами контракт. Таким образом, он имеет доступ к досье. Он дает нам возможность выявить слабые места своей собственной операции… К несчастью, Поль и Керри работают хорошо, даже слишком хорошо, и быстро идут по цепочке: Хэрроу, французский студент, роль Рогульского, план использования холеры. Они слишком много узнали, и Браун вынимает красную карточку. Стоп! Вы встречаетесь с Полем и Керри в Италии и даете приказ возвратиться в гнездышко.

— В гнездышко! — повторил Арчи, пожимая плечами, но было заметно, что он поддался силе убеждения Барни.

— Но вот беда — они не подчиняются, и Браун делает вам выговор. С другой стороны, он может помочь их нейтрализовать. Это его людей вы использовали в Австрии, чтобы посадить под арест Керри. Я ошибаюсь?

— Нет.

— А в Нью-Йорке он помогает группе Хэрроу подстроить ловушку Полю и захватить его в подвале ААЗП. Это объясняет, почему Браун первым узнал о его поимке.

Арчи надувал и втягивал щеки, словно играя на корнет-а-пистоне. Это был его способ сохранять выдержку. С того времени, как он стал занимать руководящие должности, Арчи отвык от того, что ему говорят правду в глаза. Сейчас он искал подходящую реакцию: поток ругательств, достойных жителя Бруклина, или едва заметная британская ирония. В конце концов, он решил быть джентльменом.

— Одно очко в вашу пользу, Барни. Признаю, что все это звучит правдоподобно. Но даже если представить себе, что вы правы, какие выводы вы из всего этого делаете? Как нам поступить?

— Хватит работать на чужого дядю. Надо поддержать Керри и Поля. Именно это я и собирался сказать вам завтра утром. На сегодняшней встрече я хотел свести воедино всю информацию, чтобы суметь вас убедить.

Барни подспудно ждал какого-то сопротивления и спора. Он предвидел шантаж с заклинаниями типа «После всего, что я для вас сделал» и «Вы хотите оставить меня не у дел». Теперь ему стало ясно, что в последнее время Арчи и сам терзался сомнениями, ибо он без всякого протеста признал свое поражение.

— Вы полагаете, они уже в Рио? — спросил он.

Барни дернулся и так крутанул рулем, что едва не выскочил на встречную полосу. К счастью, она оказалась пуста.

— Кто вам сказал, что они должны ехать в Рио?

— Браун.

— А он откуда узнал?

— Я полагал, от своих агентов. Команда его ребят идет по следу Керри и Поля.

— Когда он вам это сказал?

— Сегодня утром.

— Сегодня утром они еще не сели на самолет, и в любом случае у них фальшивые паспорта. Никто не мог утром знать о том, что они летят в Бразилию. Никто, кроме Маклеода.

— Маклеода?

— Именно он посоветовал им туда отправиться. Что конкретно сказал Браун?

— Посоветовал выяснить, кто в Провиденсе им помогает.

— Он не просил проследить за ними в Бразилии?

— Нет.

— Значит, он уверен, что и сам справится. Понятно почему; из всех фигурирующих в их плане стран это единственная, где бывший участник семинара шестьдесят седьмого года контролирует полицию.

Одним движением руля Барни круто развернул «ягуар» на первом же паркинге, и они поехали в обратном направлении.

— А тамошние полицейские не любят пустой болтовни. Они убивают.

Глава 7

Рио-де-Жанейро. Бразилия

В четыре часа утра бразильская ночь становится сухой и прохладной. Густая синева неба еще не светлеет, но в раскрытые окна начинает задувать ветерок, и привычная духота сменяется неожиданной свежестью, напоминающей о том, что в мире есть страны с иным климатом.

Предложение выпить с Хэрроу по последнему стаканчику, которое Жюльетта сделала, когда он спустился за ней, придавало ей веры в успех. Таблетки нейролептиков, которые она ухитрилась подмешать в его стакан колы с ромом, сделали свое дело, и теперь Хэрроу лежал с открытым ртом, дыша глубоко и ровно, погрузившись в сон. Возбуждение Жюльетты, напротив, дошло до предела.

Спустившись вниз, она увидела Жуакина, переместившегося со своим креслом к служебному входу в глубине сада. Он показал ей, как открыть дверь. Крутая улочка была еще совершенно пустынна. Вокруг фонарей мерцал золотой ореол. Содержимое перевернутого мусорного бака смешалось с водой, которую лакали худые и мокрые псы. Дождь снова полил тонкими струями.

— Подойдите поближе, — сказал Жуакин. — Не нужно стоять на виду. Он скоро приедет.

Он держал Жюльетту за дрожащую руку. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем показался старый грузовичок с округлым радиатором. Его желтые фары освещали дома по обе стороны улицы. Шофер, судя по звуку, часто переключал скорости и подъехал к дому на первой, рыча мотором. Он затормозил у служебного входа и выскочил на улицу через правую дверцу. Это был мужчина неопределенного возраста, чье сходство с Жуакином казалось тем более странным, что он был столь же крепко сложен, сколь его брат одутловат и немощен. Возможно, что сходство усиливалось одеждой водителя. Карлуш — так его звали — был в белой робе мясника, заляпанной на груди и плечах смесью жира и крови, так что казалось, что оба брата сопричастны миру страданий, болезни и переменчивой плоти: один из-за чудовищного уродства, другой из-за отдаленного сходства с врачом, который без колебаний исследует самые потаенные закоулки человеческого тела.

Жуакин схватил брата за грязный рукав робы и быстро сказал несколько слов на португальском. Он смотрел на него снизу вверх, вывернув голову на сторону, словно пораженный конвульсиями. Мясник сосредоточенно кивал. В Бразилии убеждены, что боги чаще всего говорят с людьми устами слепых и калек. Даже в немощи своей Жуакин обладал силой, несоразмерной с его искореженным телом и питаемой приписываемой больному близостью к таинственным хтоническим существам. Время от времени он односложно отвечал на вопросы кузена и наконец сказал:

— Все в порядке, мадемуазель Жюльетта. Они не обыскивают грузовик у въезда на улицу. Вы спрячетесь в нем между тушами. Это не очень приятно, но через десять минут все кончится. Потом он подвезет вас к стоянке такси.

Пока он говорил, Карлуш вернулся к грузовику и через заднюю дверь извлек из него половину свиной туши, которую взвалил на плечи как мягкий чурбан.

— Кстати, у вас есть деньги?

Бразильских денег Жюльетта за все время пребывай в этой стране ни разу не держала в руках. Так Хэрроу хотел крепче привязать ее к отелю.

Жуакин протянул руку к нашитому на груди карману и вытащил тонкую пачку банкнот и шариковую ручку. На одной из бумажек он написал номер телефона.

— Это если захотите со мной связаться, — сказал он.

Потом слабым движением руки он подтолкнул Жюльетту к выходу. Камни мостовой оказались скользкими от дождя и она едва не поскользнулась на краю тротуара.

Мясник поддержал Жюльетту и помог ей залезть в грузовик. Кузов был освещен тусклой лампочкой у потолка. Из полумрака проступали смутные очертания подвешенных на железных крюках белесоватых туш с выступающими костями и потеками крови. В воздухе витал тошнотворный запах мертвой плоти. Мясник сделал Жюльетте знак пробираться в глубину кузова. Там она отыскала свободный угол и забилась в него. Свет погас, и раздался звук закрываемой двери. Грузовик тронулся с места, и по наклону висящих туш Жюльетта поняла, что дорога круто пошла вниз. Колеса подпрыгивали на каменной мостовой. Добравшись до подножия холма, грузовик замедлил ход, и Жюльетта услышала голоса: мясник приветствовал солдат патруля. Вскоре машина снова тронулась в путь.

Поначалу Жюльетта, со всех сторон стиснутая трупами животных, решила, что не сможет думать ни о чем, кроме смерти. Но странным образом все ее существо переполняла отчаянная и неудержимая радость. В этом царстве смерти готовилось ее воскресение. Жюльетте хотелось кричать и смеяться. Она подумала о Хэрроу, который оставался все дальше позади. Это он, а не она заслужил место в этом кровавом месиве, ибо сам был воплощением смерти. Все его декларации о жизни, природе и ее изначальной чистоте были только лохмотьями, прикрывавшими жгучую ненависть.

«Он не любит никого и ничего. Ни меня, ни кого бы то ни было в целом мире. Он хочет спасти мир вовсе не потому, что на свете живет шесть миллиардов людей. Даже если бы на Земле жил кроме него всего один человек, он нашел бы причину его ненавидеть и мечтал бы его уничтожить».

Эти мысли делали ее счастливой. Отвратительный сладковатый запах смерти не оставлял сомнений в том, на какой стороне она хочет быть. Вот-вот дверца грузовика откроется, она станет свободна, и тогда, возможно, в первый раз в жизни она будет точно знать, что ей делать.

Ей пришлось ждать еще довольно долго, но вот шофер остановил машину, открыл дверцу и выпустил Жюльетту на свободу. Она узнала проспект, идущий вдоль пляжа Копакабаны прямо за первой линией домов. Снова пошел дождь. Улица была пустынна и казалась бесконечной. Жюльетта поняла, что Карлушу пришлось изрядно поколесить, прежде чем он нашел такси. Перед грузовиком стоял маленький желтый автомобильчик, шофер которого постукивал рукой по дверце в ритме самбы.

Жюльетта подошла поближе. На ней были легкие брюки и белая футболка. Она не взяла с собой больше ничего, так как ее одежда была заперта в скрипучем шкафу, и Жюльетта побоялась разбудить Хэрроу. Когда Карлуш увидел, что она направляется к такси, он бросился за ней и, неловко подталкивая, отвел обратно к грузовику. Из кабины он вытащил большое махровое полотенце, смочил его водой из канистры и протянул Жюльетте. Только тогда она поняла, что вся в кровавых пятнах. Она постаралась их оттереть и вернула полотенце Карлушу. Протянув руку к его запястью, Жюльетта повернула к себе часы. Они показывали четыре пятьдесят пять.

Таксист открыл дверцу, и Жюльетта забралась в «форд» с обитыми красным блестящим пластиком сиденьями. Стоявший на тротуаре мясник застенчиво помахал ей рукой, а она послала ему в ответ воздушный поцелуй. Потом Жюльетта вытянула ноги и откинулась на спинку сиденья. Шофер, уставившись в зеркало заднего вида, ждал указаний, куда ехать.

И правда, куда? Денег, которые ей дал Жуакин, хватит только на то, чтобы оплатить такси. В городе она никого не знает, и даже если ей удастся уговорить хозяина какого-нибудь отеля пустить ее жить в кредит, Хэрроу и его люди в полиции быстро найдут ее…

Тут ей в голову пришла неожиданная мысль. Жюльетта не стала думать о последствиях, понимая, что главное сейчас — решиться хоть на что-нибудь.

— В Байшада-Флуминенсе, — сказала она шоферу.

Тот бросил в зеркало настороженный взгляд и стал всматриваться в иностранку — вид невеселый, никакого багажа. Он назвал цену, желая проверить, есть ли у нее деньги. Не глядя на него, Жюльетта порылась в кармане джинсов, вытащила две бумажки и протянула шоферу. Он тронулся с места.

Ночной Рио в дождливую погоду напоминает разрушенный северный город. Обшарпанные туннели, плохо освещенные улицы, разбитые тротуары и покосившиеся фонарные столбы. В темноте нет и следа того очарования, которое придает нищете яркое солнце. Остаются на виду лишь сочащиеся язвы раненого города и упадочная красота приходящей в запустение столицы. Машина оставила позади центральные районы и оказалась в мрачных кварталах с приземистыми домишками. Жюльетта приоткрыла окно и ощутила во влажном воздухе запах земли и гнили, запах Байшада.

Шофер спросил Жюльетту, где ее высадить. Он говорил на ломаном английском, а Жюльетта старалась употреблять лишь самые простые слова. Она указала ему на канал. Они медленно поехали по разбитой главной улице. В чуть лучше освещенном, чем остальные, месте Жюльетта велела шоферу остановиться.

Дождь прекратился. Бледный свет луны высвечивал на небе ступенчатые массы облаков, среди которых, казалось, можно различить контуры настоящей горы. Над плоской поверхностью земли мерцали подвешенные к опорам высоковольтных линий лампочки, высвечивая лужи и свежие рытвины. Такси исчезло, улица совершенно опустела: ни пешехода, ни зверя, никого. Лачуги из картона и дерева поглотили все живые существа на манер огромного Ноева ковчега, мотающегося по черным волнам бурного моря.

Жюльетта наудачу сделала несколько шагов по улице. Вокруг царила такая же тишина, как в Колорадо, и небо столь же бесстрастно парило над землей. И все же вокруг словно расстилалась другая планета. Здесь не осталось ни следа природы. Ни одного человеческого существа, зверя или складки земли. Нельзя было различить даже намека на тот симбиоз природы и человека, который демонстрирует зрелище возделанных полей, домашних животных, окруженных садами домов. Единственной реальностью в этих краях оставалась аморфная масса человеческой плоти, размазанная по земле среди осколков вселенского разрушения.

И все же в этих двух ночах существовало что-то общее. Человеческие существа не казались Жюльетте более враждебными, чем явления природы. И те и другие влекли ее, так что, углубляясь в дебри Байшада, она ощущала то же смутное наслаждение, какое испытала в каньонах американского Запада. Кто знает, быть может, здесь она чувствовала себя даже увереннее, ибо царивший вокруг хаос оставался теплым и человеческим. Даже смерть, если придется с ней встретиться, будет по ее мерке.

Облака быстро мчались по небу на огромной высоте, и время от времени в просветах между ними возникала почти полная луна, бросающая на лачуги вокруг неяркий свет. Чей-то взгляд, должно быть, сверлил темноту, ибо Жюльетта вдруг поняла, что за ней наблюдают.

Она остановилась, никого не увидела, но отчетливо различила какой-то шепот и приглушенный свист. Неожиданно из тени выскочил босоногий мальчишка и помчался по лужам, поднимая фонтаны брызг. Он замер перед Жюльеттой, уперев руки в бока. Пареньку было не больше десяти лет, у него было темное лицо и коротко остриженные волосы с островками лишая. Двух передних зубов не хватало, и не стоило особенно надеяться, что на их месте вырастут новые. Руки мальчика хранили многочисленные следы ожогов и порезов. На тыльной стороне ладоней виднелись бороздки от расцарапанной ногтями чесотки. Он произнес какую-то фразу по-португальски но Жюльетта ничего не поняла. В его взгляде ей почудилось что-то, что могло быть и жестокостью, и страхом. Вдруг он схватил Жюльетту за руку и потянул в сторону, в тень лачуг. Открылась какая-то дверь, Жюльетта увидела отблески света, но такого слабого, что он едва пробивал темноту.

Следом за мальчиком она вошла внутрь.

Внутри царил резкий запах земли и пота. Свет шел от фитиля, плававшего в наполненной маслом консервной банке. Жюльетта различала какие-то силуэты и отблески света в глазах людей. Она не видела лиц, но отчего-то не чувствовала страха. Напротив, ей показалось, что ей дали укрытие, и, словно в подтверждение ее мыслей, снаружи донесся оглушительный удар грома. По крыше застучали крупные капли дождя.

Внутри немедленно поднялась непонятная суета и раздались приглушенные возгласы. Глаза Жюльетты немного привыкли к мраку, и теперь она могла разглядеть фигуры людей и устройство самого помещения. Оно состояло из одной комнаты, половину которой занимали размещавшиеся друг над другом нары. Наверху, под самой крышей, копошились люди. Через дыры в кровле вниз лилась вода, падая на постели и в подставленные кастрюли и пластиковые ведра. Обитатели верхних нар спешно перебирались на другие, этажом ниже. Над кроватями торчало с десяток детских головок. Кое-кто из них следил за дырами в крыше, другие не сводили взгляда с Жюльетты, неподвижно стоявшей посреди лачуги.

Прямо напротив, в глубине помещения, Жюльетта заметила могучую чернокожую женщину в темном платье. Она держалась отстраненно, словно подчеркивая свою власть над маленьким мирком дома. Она сделала Жюльетте знак присесть. Один из детей поставил перед Жюльеттой сработанный из ящиков табурет. Она опустилась на него, а женщина села напротив нее.

Говорить о тишине в доме было нельзя, ибо она постоянно нарушалась беготней детей и звяканьем переставляемых ведер, но для Жюльетты следующие несколько минут прошли под знаком смущения, неподвижности и молчания. Женщина напряженно вглядывалась в ее лицо. У нее были темные и блестящие глаза. Лицо, насколько позволяли разглядеть сумерки, казалось помятым, но сохраняющим юношескую свежесть. Жюльетта всматривалась в черты измученной женщины, которая, надо думать, приходилась матерью всей этой ораве детей, и с изумлением понимала, что та молода.

В какой-то момент, когда взгляд женщины проник в самую глубину существа Жюльетты, та откинулась на табурете и улыбнулась. Она взяла руки Жюльетты в свои, холодные и шершавые. В углу комнаты коптила печечка, на которой молодая девушка кипятила воду. По знаку женщины она принесла обеим по пластиковому стаканчику, наполненному обжигающей жидкостью, которая здесь считалась чаем. Жюльетта обхватила его ладонями, согревая руки. Женщина подняла свой стаканчик, словно желая чокнуться, и глухим голосом назвала свое имя: Кармен. Жюльетта тоже представилась, и они рассмеялись. Потом, после объяснений, произнесенных категорическим тоном по-португальски, женщина заставила назвать свое имя каждого из присутствующих. Дети исполнили требование, смеясь. Они спрыгивали на пол, приветствовали Жюльетту и забирались обратно. Лохмотья, которые заменяли им одежду, были омерзительно грязными, но глазенки детей светились такой непосредственной радостью, что в голову не приходило и мысли о нищете.

Жюльетта и представить себе не могла, что их так много, и решила, что некоторые повторяли представление на бис. Приглядевшись внимательнее, она убедилась, что это не так. В комнате находилось по крайней мере с дюжину ребятишек. Возможно, что кроме братьев и сестер среди них были приятели или сироты. Жюльетта не поняла ни слова из того, что они пытались ей втолковать.

Она еще больше удивилась, сообразив, что в комнате есть еще и подростки, и взрослые. Они выходили из тени и поочередно приветствовали ее. Жюльетта заметила даже костлявую руку какого-то старика, который был уже не в силах подняться с постели.

Это была семья Кармен. Когда процедура знакомства завершилась, она с удовлетворенным видом отступила назад, окинув исполненным гордости взглядом всех своих близких.

Снова воцарилось молчание. Оно стало даже еще более давящим, ибо дождь прекратился, а с ним и журчание воды, стекавшей из прорех в крыше. Кое-кто из ребятишек уже заснул. Их шепот становился все менее слышным. Чай был выпит. Кармен уставилась куда-то в пустоту. Жюльетта понемногу пришла в себя и стала думать о своем положении и Хэрроу, который наверняка уже лихорадочно ее ищет. Вдруг Жюльетта услышала перебор гитарных струн. Это был Шико, которого Кармен сжала в своих объятиях, когда он знакомился с Жюльеттой, любимец Шико, двадцатилетний широкоплечий парень с носом индейца. Он склонился над своей гитарой, видавшим виды инструментом, который, как и Кармен, хоть и изрядно потрепанный жизнью, не мог отказаться от музыки. Юноша едва тронул гитару, как зазвучала необыкновенно изящная мелодия, старый европейский менуэт, пропитанный африканскими ритмами, льющимися с четырех струн древнего индейского изобретения.

Жюльетта замерла. Все мысли вылетели у нее из головы. Внутри она ощущала лишь нечто, напоминающее порез от бритвы. Мелодия гитары словно размыла тщательно выстроенные плотины и освободила все самое хрупкое, нежное и тщательно оберегаемое в ее существе. Жюльетте стало невыносимо грустно при мысли о несправедливостях и одиночестве, выпавших на ее долю в детстве. Это было зло, но сейчас судьба дарила ей лекарство, действие которого она еще никогда не испытывала. В зловонной сырости этой лачуги легкие пальцы Шико и бесконечное терпение Кармен подарили ей чувство принадлежности к семье, вот этой самой семье и всей семье человеческой.

Рыдая, она упала в объятия Кармен.

Самолет, на который Поль и Керри сели в Женеве, делал посадку в Лиссабоне и прибывал в Бразилию после полудня. В полете они не спали, но, погруженные каждый в свои мысли, не обменялись почти ни одним словом.

Поль был прекрасно знаком с ощущением, возникавшим на этой фазе любой операции. Когда положение становилось опасным, а развязка приближалась, напряжение странным образом спадало. Они вели себя сейчас как лошадь, которая чувствует приближение смерти и больше не реагирует на удары хлыста. Мысль о том, что все вот-вот завершится, вытесняла все остальные.

Поль заметил, как Керри, делая вид, что разбирает бумажник, вглядывается в фотографии детей. Сам он подумал о клинике и о том, что будет делать после возвращения. Нормальная жизнь манила его к себе словно весна, прихода которой ждешь и все никак не можешь дождаться.

Между тем игра была еще далеко не сыграна. Когда Поль заставлял себя думать о деле, ему приходилось признать, что последняя часть их миссии может обернуться провалом. Они были уже у цели, но от главных действующих лиц их отделяло слишком большое расстояние, а обратный отсчет времени уже начался. Только этим фактором Поль мог объяснить признание Маклеода. Поль и Керри предпочитали думать, что старик послал их сюда, чтобы испытать извращенное наслаждение: он знал, что сорвать операцию уже невозможно, и представлял себе, как они из первого ряда партера будут беспомощно созерцать зрелище катастрофы, которую оказались не в силах предотвратить. Думать о другой возможности было слишком обидно: Маклеод мог просто пустить их по ложному следу… Если только все это не ловко подстроенная западня.

Самолет приземлился в четыре часа дня. У Поля и Керри была только ручная кладь, и через полчаса они уже вышли из здания аэропорта. Снаружи какой-то тип в форме орал во всю глотку, распределяя такси между пассажирами. Поль и Керри уселись в желтую «монца», в салоне которой пахло пылью и холодным маслом. Шофер даже не повернул к ним голову, и Полю пришлось обращаться к пластиковой Мадонне, болтавшейся под зеркальцем заднего вида. Он попросил отвезти их в простой, но комфортабельный отель где-нибудь в центре. Таксист довез их до Копакабаны и высадил у гостиницы «Океания».

Она помещалась в здании, выстроенном в тридцатые годы, в те времена, когда Копакабана считалась самым шикарным районом Рио. Со временем здесь все обветшало. Ветерок посвистывал в щелях огромных окон со стальными переплетами. Мебель казалась купленной на благотворительной распродаже. Лишь океан словно не чувствовал своего возраста. Огромные волны рождались где-то вдали, накатывались на берег и расплывались на песке нежным кружевом.

В небе несли свою вахту огромные черные облака, словно пронзенные копьями солнечных лучей, — они поджидали подкрепления, чтобы ночью пролиться на город дождем.

У Поля и Керри было время подумать о возможных контактах в Бразилии, способных помочь им в расследовании. Их оказалось немного. Керри вспомнила о некой Деборе, бразильской стажерке, с которой она познакомилась, когда писала работу по психологии для службы помощи детям-аутистам в Пасадене. Она знала, что Дебора живет в Рио, но не могла вспомнить ее адрес. У Поля имелся знакомый офицер, бросивший службу ради занятий бизнесом. Он консультировал множество связанных с обороной фирм и завязал в Бразилии прочные деловые связи. Сейчас он жил в Хьюстоне. Поль попытался дозвониться до него из гостиницы, но связь с Соединенными Штатами не действовала, мобильные телефоны, которые они купили в Европе, в Бразилии тоже не работали.

Полю и Керри пришлось выдержать долгие переговоры с местным справочным бюро. Наконец, Керри получила координаты психолога-клинициста с именем своей подруги, но на ее линии оказался автоответчик. Дальнейшие поиски они отложили на следующее утро.

В шесть часов вечера на Рио независимо от времени года опускается ночь. Через несколько минут стало совсем темно. Поль открыл окно. Воздух был все еще теплым и напоенным запахом патоки от спиртовых моторов. Поль чувствовал себя обескураженным и голодным. Он предложил Керри поужинать в городе и пораньше лечь спать. Они спустились в холл, нажав на огромную красную кнопку старинного лифта. Консьерж с презрительным выражением лица дал им адрес рыбного ресторана, куда можно было добраться пешком. Поль и Керри вышли на улицу и пошли в указанном направлении.

Пересекая холл, они не обратили внимания на двух мужчин, сидевших в обитых кожей зеленых креслах. Парочка встала немедленно после их ухода, и один из мужчин набрал номер на своем мобильном телефоне.

— Пошли ужинать, — проговорил он с сильным техасским акцентом. — Да, за ними пойдет Мауру.

Потом на лице его отразилась досада, и он отключился.

— Иной раз спрашиваешь себя, на кой черт ты все это делаешь, — проворчал он, обращаясь к своему товарищу.

— Они уже в курсе, не иначе?

— Ясное дело, они у них схвачены напрямую через GPS, Сейчас они точно видят, мимо какого дома эти двое идут.

Второй мужчина пожал плечами.

— Что нам теперь делать?

— Подождем их возвращения и перезвоним.

— Зачем, если они и так…

— Приказ есть приказ.

Его напарник опустошил свой стакан каипирина.

— Самое худшее это то, что нам никогда не найдется дела. Маркус ясно сказал: наблюдать, но всю работу сделают сами бразильцы.

— Ясно.

— Не надо строить такую рожу. Не забудь, что сейчас мы бы могли быть в Багдаде на мушке у этих психов из Аль-Каиды…

Глава 8

Рио-де-Жанейро. Бразилия

У старого трамвая, идущего по району Санта-Тереза, старинные колеса, из-под которых на поворотах летят снопы маленьких голубых искр. На остановках всегда толчея, особенно на той, у площади Се, где он делает разворот и отправляется в обратном направлении. Выкатить из трамвая инвалидное кресло в восемь часов утра может стать весьма рискованным предприятием. К счастью, все в округе знают Жуакина. Репутация человека, пользующегося милостью богов, окружает его уважением. Пассажиры в молчании расступаются, пропуская двух мужчин, выкатывающих кресло. Женщины крестятся, мужчины склоняют головы. Восседающий на своем помятом троне Жуакин важно прикрывает веки и время от времени, словно папа, поднимает один палец, благословляя людей вокруг. Каждый день мужчины подкатывают кресло к началу маленького переулка, где их сменяют подростки, толкающие кресло до самой фавелы внизу. К своему жилищу Жуакин прибывает с искаженным от боли лицом и совершенно измученным от тряски в железном кресле и необходимости сидеть, вцепившись в подлокотники. Именно поэтому он появляется у себя не чаще раза в неделю. Обычно это бывает в четверг, но на этот раз Жуакин решил посетить свой дом на день раньше. Жюльетта сбежала из гостиницы накануне, и об этой встрече они договорились заранее. Ни за что на свете он не хотел бы подвести ее.

В домишке Жуакина было всего две комнаты и только самая необходимая мебель, чтобы не мешать инвалидному креслу. В отсутствие Жуакина за домом приглядывала соседка, которая управлялась на кухне, когда бедняга возвращался к себе. Жуакин велел ей приготовить фруктовые напитки, поставить стул с подушкой и сбегать к бакалейщику за ванильным рулетом. Когда все было готово, он принялся ждать.

Жюльетта появилась около полудня в сопровождении одного из подростков, катившего утром инвалидное кресло. Жуакин усадил ее и тихим голосом предложил отведать пирога и напитков.

— Где ты провела ночь?

Жюльетта рассказала о своей поездке в Байшада. Жуакин с загадочным видом покачал головой. Ему было приятно, что Жюльетта сумела улизнуть от полиции и людей Хэрроу, но он немного завидовал беднякам, которые приютили девушку. Привыкнув не ждать ничего хорошего от жизни, Жуакин требовал от нее всего, погружаясь в мечты. Он понимал, что его чувство к Жюльетте безответно, и именно поэтому представлял ее целиком принадлежащей ему.

— Как там все прошло в отеле? — спросила Жюльетта.

Жуакин подмигнул ей. Он ждал этой минуты, чтобы начать играть свою роль. В мечтах он часто представлял себя тенором. Жуакин видел себя на авансцене. Он разводил руки, и его могучий голос заставлял вибрировать тела женщин от первых рядов партера до самой галерки.

— Бомба! — просвистел он, скорчив гримасу при звуках своего едва слышного голоса. — Зе-Паулу примчался весь в мыле с тремя полицейскими. Они приказали по телефону обыскать все отели и меблирашки города. Хэрроу звонил во французское консульство, представившись женатым на француженке американцем. Ясное дело, он назвался другим именем. Здорово, что ты остановилась в частном доме.

Говоря «в частном доме», он ясно давал понять, что она могла бы выбрать и более достойных людей, чем эти голодранцы из Байшада.

— Они начнут операцию без меня?

— Нет. Они все перенесли. По-видимому, они уверены, что ты вскоре появишься сама или тебя найдут.

Немного дрожа, Жуакин поднес к губам стакан с оранжадом. Он хотел продлить молчание и перевести мяч на половину Жюльетты, но, главным образом, подготовить эффектный ход.

— Что ты собираешься делать? — спросил он, отирая губы тыльной стороной ладони.

Об этом Жюльетта как-то не думала. Переживания от посещения Байшада были еще слишком сильны, и, сама не отдавая себе отчета, она целиком полагалась на прозорливость Жуакина.

— Не знаю. Может, мне вернуться туда?

— В гостиницу! Но для чего?

— Подыграть им, раз они этого так хотят. И спутать все карты в последний момент.

— Как?

— Ну, например, отказаться опорожнять их контейнеры, предупредить полицию, или еще как-нибудь.

Жуакин пожал плечами, вздернув их почти до ушей, как будто защищая голову от удара.

— Полиция заодно с ними, — сказал он. — От начала и до конца.

— Не могут же они заставить меня сделать что-то против моей воли.

Жюльетта говорила тихим голосом, подстраиваясь под манеру Жуакина и экономя те силы, которые у нее еще оставались.

— По-моему, ты не понимаешь. Они вовсе не хотят, чтобы ты что-то делала.

— Тогда какую же роль они мне отводят?

— Роль виновного.

Жюльетта подняла голову и посмотрела в глаза Жуакина, который моргал теперь вовсе не из кокетства, а от волнения.

— Ты нужна им вовсе не для того, чтобы вылить это их дерьмо. Этим людям надо привлечь внимание к кому-то чужому, защитить организацию. Этот чужой и есть ты, Жюльетта.

С улицы через окно доносился громкий лай сцепившихся бродячих собак, и Жуакин на минуту замолчал.

— У полицейских, дежурящих на канале, приказ застрелить тебя немедленно после конца операции. Уже готово коммюнике для прессы: «Психически неустойчивая женщина, изгнанная из экологических организаций, грабит европейскую лабораторию и пытается отравить самую большую фавелу Латинской Америки».

— Откуда ты это знаешь?

— Этот Убираши просто растяпа, — презрительно прошептал Жуакин. — Работай он на меня, я бы уже давно выставил его за дверь. Мало того что он болтун, так еще оставляет где ни попадя свой компьютер. Вчера он забыл его на столе в гостиной, когда уходил обедать.

Жуакин был доволен произведенным эффектом. Со вчерашнего вечера он только и думал об этой минуте славы. Он был вознагражден удивлением Жюльетты и ее улыбкой.

— Отлично сработано, Жуакин.

Тот наклонил голову, как никогда ясно видя себя тенором. По правде говоря, он не нуждался в целом театре. Ему хватало переживаний всего одной женщины.

А между тем это была только увертюра. Кульминационный момент еще впереди. Он дал Жюльетте время сосредоточиться и подумать. Потом последовал именно тот вопрос, которого он.

— Тогда что же мне делать?

Жуакин покашлял, давая понять соседке, что новая порция напитков им не нужна. Движением руки он сделал ей знак выйти из комнаты.

— Может быть… — сказал он и замолчал.

Жуакин хотел, чтобы Жюльетта подняла на него глаза и растворила свой взгляд в его. Мучившее ее любопытство могло легко сойти за желание, и ему этого было вполне достаточно.

— Может быть?

Жуакин скрестил руки.

— Да, может быть, есть решение. Непростое, согласен. Но есть ли у тебя выбор?

Он ощущал нетерпение Жюльетты. Дать ей надежду — это одно, а заставить мучиться — совсем другое, и этого он не хотел.

— Вчера в Рио прибыли два американских агента. Насколько я понял, они уже давно за тобой охотятся. Во Франции они отыскали твоего дружка, какого-то студента.

Жюльетта в последнее время совсем забыла о Джонатане. Произнесенное устами Жуакина, это имя звучало почти фантастично.

— Как они пронюхали о том, что я здесь?

— Не знаю, — сказал Жуакин, задетый тем, что должен признать свое неведение в этом пункте, — но Хэрроу и его компания хотят их убрать. Насколько я понял, к тебе это не имеет никакого отношения. Это приказ, который они получили. Хэрроу готовит им западню при помощи местной полиции.

Жуакин старался говорить медленно и членораздельно, чтобы Жюльетта хорошо поняла его слова и взвесила все последствия. Ему показалось, что она пришла к тем же выводам, что и он, и Жуакин посмотрел на девушку с нежностью учителя, глядящего на талантливого ученика.

— И… где они теперь?

— В отеле «Океания» на Копакабане.

После воцарившегося на минуту молчания оба рассмеялись. Жюльетта поцеловала Жуакина в лоб.

Есть мгновения счастья, подумал тот, но они не могут повторяться часто. Возможно, они даруются человеку один раз в жизни.

Поль следил за тем, как горничная пытается навести порядок. Гостиничный номер превратился в рабочий кабинет. На полу стояли открытые чемоданы, повсюду — на кроватях, возле телефона — валялись разбросанные бумаги. На маленький столик Керри вывалила содержимое своей сумочки. Не сумев связаться со своей старой знакомой, она решила разузнать о ней в кабинете, где та принимала больных. Поль посоветовал ей взять с собой только самое необходимое, оставив в гостинице даже часы и украшения. Набирая телефонный номер своего приятеля в Хьюстоне, он теребил золотую цепочку, которую Керри обычно носила на шее. Связи с Соединенными Штатами все еще не было.

Горничная нерешительно пробиралась среди всех этих завалов. Она как смогла взбила подушки и отправилась в ванную. Поль решил пустить ее, так как не знал, сколько времени еще пробудет в отеле. Пусть уж девчонка сделает свою работу с утра.

Он и вовсе забыл о ней, когда с пятого раза соединился с секретаршей своего друга в Хьюстоне. Увы! Тот как раз в это время сидел в самолете на пути в Японию, и до завтрашнего утра связаться с ним не представлялось возможным. Положив трубку, Поль на мгновение обхватил руками голову. Время шло. Он был убежден, что у них ничего не получится. Операция Хэрроу могла уже идти полным ходом где-нибудь совсем рядом в городе. Досада от того, что они так близко к цели и не могут достичь ее, овладела Полем.

Внезапно его насторожила тишина. В одну секунду перед ним промелькнули мелочи, казавшиеся подозрительными. Дверь номера была закрыта. Обычно, оставляя свою тележку в коридоре, горничные так не делают. Поль все еще стоял шиной ко входу, но чувствовал, что в комнате кто-то есть. Кто-то, как и он, застывший на месте. Поль обернулся.

Стоявшая у изножья кроватей девушка смотрела прямо на него. Она что-то держала в правой руке. Поль видел этот предмет, но от удивления не сразу сообразил, что это. Поль заметил, что девушка сняла пластиковую шапочку, которая раньше была у нее на голове, и длинные черные волосы упали на ее голубой форменный халат горничной. Поль обратил внимание на легкую дрожь в ее руках, и только тут понял, что девушка наставила на него пистолет.

— Встаньте и подойдите, — сказала она на отличном американском английском с явно не бразильским акцентом.

Поль встал. Он был одет в облегающую футболку и синие шорты. Девушка велела ему повернуться спиной. Полю показалась, что она хочет ощупать его на предмет оружия, но та не прикоснулась к нему, то ли испугавшись, что он сумеет отнять ее собственное, то ли решив, что под такой одеждой ничего не скроешь. Девушка указала Полю на обитое кожей кресло, которое несомненно было ровесником самой гостиницы. Потом отошла назад и прислонилась к стене ванной, чтобы унять дрожь.

Девушка не отрываясь смотрела на Поля. Ее жадный и напряженный взгляд напомнил Полю о пациентах, которых он встречал во время практики в психиатрическом отделении. Те тоже смотрели одновременно пронзительно и отстраненно, словно стремясь связать свое подсознание с подсознанием собеседника. Поль чувствовал себя совершенно обнаженным и беззащитным, понимая, что сейчас бесполезно лукавить или пытаться вести двойную игру, которая может обернуться для него смертным приговором. Через некоторое время девушка, державшая его на мушке, расслабилась, словно удовлетворенная тем, что увидела.

— Вы полицейский? — спросила она.

— Не совсем.

— ФБР?

То, что она не знает, кто он такой, оказалось хорошей новостью. Член банды Хэрроу или наемник на службе Маклеода не задавал бы таких вопросов. Но кто же она?

— Я работаю на частное агентство, — сказал Поль — но сейчас по правде говоря, представляю только самого себя.

— Вы ищете Хэрроу?

Поль вздрогнул. Она произнесла это имя не на американский манер, а почти проглатывая начальный звук, отчего слышалось «эрроу» — стрела. И вдруг он все понял. Манера произносить гласные и грассировать: она француженка! Поль знал наверняка, кто перед ним.

— Жюльетта!

Девушка моргнула и на секунду опустила оружие, словно почувствовав облегчение.

Хотя она все еще держала его на прицеле, Поль не чувствовал теперь никакого страха. Любопытство вытеснило в нем все остальное. Та, которую он столько раз мысленно представлял себе, стояла теперь перед ним. Героиня невероятной истории, отчаявшаяся, загадочная и так неожиданно появившаяся, стояла на расстоянии вытянутой руки. От недостатка ухода и сна кожа девушки посерела, лицо осунулось, а под глазами появились круги, и все же Поль каким-то чутьем узнавал ее и чувствовал удовлетворение. Открытый взгляд, отсутствие печати жестокости и эгоизма на лице, растерянное и возвышенное выражение полной искренности соответствовали тому образу, который Поль рисовал себе прежде. Несмотря на свою полную беззащитность перед направленным на него оружием, он смотрел на девушку с доверием и облегчением.

— Зачем вы нас ищете? — спросила Жюльетта.

Глупо было что-нибудь придумывать и пытаться ее обхитрить. Поль понимал, что она ничего не хочет вытянуть из него — девушка и так все знала, — а просто пытается понять, и желание это вызвано чем-то очень глубоким и искренним.

— Чтобы помешать совершить чудовищное злодейство.

— Из гуманных соображений, конечно?

Поль опустил глаза. С самого начала расследования он действовал почти механически, гоняясь за кроликом, которого Арчи велел изловить, но чем глубже он увязал в этом деле, тем чаще задавался вопросом: а что, собственно, заставляет его настойчиво продвигаться вперед. В одно мгновение Жюльетта разворошила все эти мысли. Поль был смущен и рад, что появилась возможность прояснить кое-что для себя самого.

— Я врач, — сказал он.

— Врач или секретный агент?

— И то и другое. Мне поручили это дело, потому что оно началось с лаборатории.

Жюльетта моргнула. Перед ней на мгновение всплыла картина Вроцлава. Все это казалось теперь таким далеким.

— Ну да, и врачи стоят на страже человеческой жизни, вы это хотите сказать?

— Да.

— И вы полагаете, что каждый человек имеет право на жизнь.

— В любом случае это не нам решать.

— Что вы говорите людям, которые хотят свести счеты с жизнью?

— Что они совершают ошибку.

— И все-таки принимаете решение.

Поль вспомнил свою первую практику в психиатрическом отделении. Он вошел в комнату больного с маниакально-депрессивным психозом в стадии меланхолии. Он вспоминал долгий разговор с ним и то, как человек вполне рационально, хладнокровно и если не убедительно, то совершенно логично доказывал, что ему следует умереть. В тот же день больной начал курс лечения антидепрессантами и через две недели растроганно благодарил врачей за спасение.

Он рассказал об этом Жюльетте, и та замолчала. И он, и она словно забыли о револьвере и шуме машин на Копакабане. Оба погрузились в самое сердце своих сомнений и убеждений откуда только и могло прийти спасение.

— А если болезнь неизлечима и вы лишь возвращаете человека в мир жестокости, крыс, нищеты и отчаяния? Если корень болезни не в жизни, а в невозможности жить?

— Ничто не оправдывает убийства.

Поль произнес это слишком быстро и сразу понял абсурдность того, что сказал. Жюльетта отвела на мгновение взгляд, словно не желая видеть его унижения, и произнесла то, что он отлично и сам понимал:

— Вы бы не стали убивать нацистов? Не стали бы убивать, защищая самое дорогое в жизни?

— Я бы не стал лить кровь за идеи, абстрактные построения.

— Значит, опустошенная земля, бидонвили, вырубленные леса и войны между бедняками, неспособными даже прокормить своих детей, это абстрактные построения? Как вы думаете, на что могут рассчитывать эти люди, кроме как на мучительную смерть, невыносимые страдания и разрушение всего, что еще живо на этой планете?

— Мне кажется, это не очень похоже на идеи Хэрроу и тех, кто стоит за ним.

— Что вы хотите сказать?

— Они считают человека таким же животным, как все остальные, только более опасным и жестоким. Они хотят стать новыми хищниками и уничтожить излишек вредной популяции.

— А это не так?

— Не так. Я считаю, что человека спасет то, что в нем есть человеческого, а не животного. Осознание своей судьбы в мире, чувство любви, солидарности, справедливости.

По удивленному выражению лица Жюльетты Поль понял, что попал в точку.

— Вас волнуют человеческие страдания. Хэрроу вообразил, что знает интересы целой планеты. Те же, кто стоит за ним, озабочены только шкурным стремлением осадить от угрозы свое процветание.

— О ком это вы говорите?

В эту минуту Поль понял все. Жюльетта ничего не знала об истинных механизмах всей операции. Она была не сообщником Хэрроу, а инструментом в его руках. В глубине души она должна это понимать.

Тогда он рассказал ей обо всех деталях разработанного плана, о семинаре 1967 года, Маклеоде и Рогульском, о встрече с Хэрроу и, наконец, о холере.

Когда он замолчал, Жюльетта дрожала всем телом. Слезы текли у нее по лицу.

Поль медленно наклонился вперед и встал. Не сводя с девушки взгляд, он приблизился к ней и взял револьвер, который она протянула ему, как передают эстафетную палочку следующему бегуну. Поль швырнул его на кровать. Он стоял совсем рядом с Жюльеттой, которая наклонила к нему голову. Поль прижал ее к плечу, и Жюльетта, задыхаясь, разразилась рыданиями, в которых звучали страдание и облегчение. Поль погладил ее по волосам, как гладят ребенка, чтобы подбодрить и успокоить. Жюльетта ухватилась за него, словно вытащенный из воды утопленник, еще не верящий в свое спасение. Вместо желания Поль чувствовал нежность к этому существу готовому доверить ему весь груз своего горя, разочарования и вновь обретенной надежды.

Он ощущал худое дрожащее тело девушки, задыхавшейся от счастья и избавления от тяготившего ее немыслимого напряжения. Поль ждал, пока она успокоится, и вот, наконец, Жюльетта стала понемногу приходить в себя, осознав, что Поль взял на себя тяжесть, с которой она не могла больше жить. Он усадил ее на кровать и сел рядом, держа за руку.

Вдруг Жюльетта подскочила с видом спящего человека освободившегося от привидевшегося кошмара, и крепко сжала руку Поля.

— Скорее, — воскликнула она, словно только в это мгновение осознала надвигающуюся угрозу, — вы должны им помешать. Они скоро начнут действовать. Возможно, даже сегодня.

Потом Жюльетта осела на кровать с видом акробата, который не в силах больше исполнять сложный трюк. Она снова замолчала и погрузилась в себя.

— Вы говорите о Хэрроу? — спросил Поль.

Она взглянула на Поля так, словно не понимала, откуда он знает это имя.

— Хэрроу? Да, Хэрроу.

— Где он?

— Отель «Ларанжейрас» на холмах Боттафогу.

Поль сам задрожал от возбуждения. Уже отчаявшись разобраться хоть в чем-нибудь, он волей судьбы получил то, что искал и уже не надеялся найти вовремя.

— Хорошо, давайте туда! — воскликнул он и схватил лежавший на кровати револьвер.

Жюльетта высвободила руку и сделала какой-то жест, словно очерчивая большой круг.

— Это невозможно! Они везде. Их много. С ним полиция, военные, все эти типы в отеле. Те, кто шлет ему электронную почту со всего света.

Жюльетта отпрянула и посмотрела на Поля. Казалось, что она только что поняла, к кому обращается.

— Вы не можете выйти отсюда. Они наблюдают за вами. Они прослушивают ваш телефон. Они решили вас убрать.

— Как же вы попали сюда?

— Через Жуакина, — ответила Жюльетта, едва улыбнувшись при воспоминании о калеке.

Потом, сообразив, что Поль и понятия не имеет о его существовании, рассказала о нем.

— Они все тут в отелях друг друга знают. Он поговорил с одной из горничных, и та согласилась уступить мне свою форму на это утро.

Размышляя, Поль стал осматривать револьвер. Это был «таурус» старой модели, тяжеловесный, как древний локомотив. Поль выдвинул барабан и повернул его. Револьвер был не заряжен.

— Жуакин нашел его в своей фавеле.

— Почему не зарядил?

— Там были пули. Это я их вынула.

Жюльетта бросила взгляд на Поля, и тот впервые увидел, что она улыбается.

— И что вы с ними сделали?

Жюльетта сунула руку под халат и вынула из кармана джинсов пять маленьких медных цилиндров. Она протянула их Полю. Поль улыбнулся в ответ, вложил патроны в барабан и поставил его на место. Жест Жюльетты сделал их сообщниками. Теперь они оказались на одной стороне, и риску них был один на двоих. Револьвер придавал им уверенности и делал не совсем беззащитными перед общими врагами, но странным образом от этого положение Поля не становилось менее запутанным. У него появилась возможность действовать, но он не знал, как поступить и с чего начать. Поль думал об этом, и вдруг его осенило. Он повернулся к Жюльетте:

— Вы говорите, что они прослушивают телефон?

— Так сказал Жуакин.

Поль подумал о Керри. Она звонила своей приятельнице из отеля. Он встал и подошел к окну. Перед входом в отель выстроились такси. На некотором расстоянии от них в другом ряду стояла какая-то одинокая машина. Водитель вышел из нее и встал рядом с дверцей. В руке он держал рацию. Полю показалось, что он узнал машину: на ней они с Керри ехали из аэропорта. Любопытно, не на ней ли уехала Керри? Перед отъездом она где-то записала номер телефона и адрес своей подруги, и Поль поискал взглядом бумажку на письменном столе и прикроватной тумбочке. Ничего. Должно быть, взяла ее с собой.

Жюльетта думала о своем. Она снова заговорила о Хэрроу и его плане, напомнив Полю, что у них не одна проблема, а две причем одинаково срочные.

— Не знаю, начнут ли они операцию без меня. Сейчас они меня ищут и, если не найдут, придумают что-нибудь другое. Они зашли слишком далеко, чтобы откладывать дело надолго.

Поль чувствовал головокружение и какой-то столбняк при мысли об опасности, которой подвергается сейчас Керри, и необходимости немедленно действовать, чтобы помешать Хэрроу запустить механизм катастрофы. Дело решила Жюльетта, у которой было свое представление о приоритетах.

— Если бы я была не одна, — сказала она, — то могла бы, наверно, остановить операцию…

— Как?

Жюльетта прикрыла глаза, словно пытаясь выудить из подсознания что-то, о чем она давно думала, но не пыталась выразить словами.

— Вернувшись туда, — произнесла она наконец.

— Вернувшись куда?

— К Хэрроу.

Она встала и сделала несколько шагов, расставив руки. Потом закинула волосы за плечо и, улыбаясь, изложила свой план:

— Они увидят меня, а я скажу, что это был нервный срыв, что я бродила по городу, что меня возмутила нищета, что я целиком на их стороне. Короче, скажу то, что они хотят услышать. Они снова включают меня в свой план. Так я узнаю, где и как они хотят начать действовать, и предупрежу вас.

— Как?

— Через Жуакина, — сказала Жюльетта, отбросив это препятствие нетерпеливым жестом руки. — Тогда у вашего агентства будет время что-нибудь придумать.

— Моего агентства! — простонал Поль.

Он, ясное дело, не рассказал девушке о своем разрыве с Провиденсом и о том, что только Барни в обход правил может хоть чем-то ему помочь. Он вспомнил, кстати, о том, что после приезда в Рио до сих пор не связался с ним и даже не сказал, в каком отеле остановился. Поль уже был готов сообщить Жюльетте эту невеселую истину, но выражение ее лица остановило его. На нем читалась такая беззаветная решимость, что Поль устыдился собственных колебаний. Как ни крути, теперь все карты у него на руках. Маклеод, отправивший его в Бразилию на верную смерть, и подумать не мог, что какая-то песчинка может нарушить прекрасно отлаженный механизм его операции. У Поля достаточно средств, чтобы сражаться и убеждать. Чем черт не шутит, может, он даже сумеет убедить самого Арчи изменить точку зрения.

— Ладно, — сказал Поль. — Похоже, ничего другого и не придумаешь.

Тень сомнения, против воли прозвучавшая в его словах, означала, что Жюльетта не может рассчитывать на стопроцентный успех. Она должна знать, что идет на большой риск и может заплатить за неудачу жизнью. Жюльетта прекрасно все поняла, и все же Поль впервые увидел, что на лице ее заиграла улыбка. Она улыбалась одними губами, но за разгладившимися чертами ее лица проглянуло какое-то неожиданное выражение. Это было как в театре, где новые декорации, слегка изменив первый план, вдруг открывают далекие перспективы, о которых зритель и не подозревал. Будь у Поля время обдумать свое впечатление, он сказал бы, что это выражение полнейшего смирения. Само это слово, происходящее от слова «мир», наводит на мысль о тех, кто этот мир населяет. А Полю оно напомнило фразу, процитированную старым миллиардером: «Кроткий человек идет к смертельно опасным хищникам». Поль помнил конец о запахе Адама, но не мог вызвать в памяти слова, стоявшие перед этим. «Кроткий человек идет к смертельно опасным хищникам», повторял он про себя, глядя на Жюльетту. Она доброй воле идет к Хэрроу и его бандитам. Поль смотрел на не с восхищением.

— Хорошо, — сказал он.

Жюльетта взяла его руки в свои. Поль встал, обнял ее и притянул к себе. Он почувствовал ее грудь и был не в силах скрыть охватившее его желание, но не решился разомкнуть объятия. Жюльетта словно черпала решимость в его мужской силе. Наконец, она отпустила Поля и подошла к двери.

— Чтобы покинуть отель, пройдите по служебным коридорам. Я нарисовала вам план. Когда выйдете на улицу, купите бразильский мобильный и позвоните Жуакину. Объясните ему, где вы находитесь. Его номер здесь же.

Жюльетта протянула Полю сложенный вчетверо листок бумаги, который он засунул в карман шортов.

— Кто-нибудь свяжется с вами, как только я узнаю о времени начала операции.

Напоследок она немного машинально улыбнулась Полю, словно ее голова уже была целиком занята мыслями о том, что предстоит сделать, и вышла в коридор.

Поль еще некоторое время стоял, взволнованный и тронутый этим растаявшим видением, так неожиданно вторгнувшимся в его жизнь.

Глава 9

Рио-де-Жанейро. Бразилия

Никто так легко не попадается на крючок, как легавые. Жюльетта достаточно хорошо изучила тропинки среди фавел, чтобы без помех добраться до отеля «Ларанжейрас», но для того чтобы все выглядело достоверней, решила попасться им в руки. Она вошла в один из пансионов Боттафогу, спросила комнату и назвала свое настоящее имя. По взгляду администратора Жюльетта сразу поняла, что у него, как и у всех остальных хозяев отелей, уже есть на нее наводка. Он сразу куда-то вышел, по-видимому позвонить. Через четверть часа, когда Жюльетта лежала вытянувшись на скрипучей кровати, дверь ее комнаты распахнулась от могучего пинка ногой и в номер ввалилась ватага полицейских во главе с толстяком-коротышкой с черными, коротко остриженными волосами. Они сжимали в руках пистолеты. Жюльетта не оказала никакого сопротивления, но постаралась выглядеть испуганной и удивленной. Полицейские втолкнули ее в заднюю дверь какого-то фургончика с забранными решетками окнами, внутренность которого воняла потом и отработанной смазкой. Под завывание сирены Жюльетту повезли через весь город к стоявшему недалеко от залива мрачному зданию. Она прошла по коридорам, где с безучастным видом стояли задержанные — юнцы в наручниках и проститутки. Поднявшись по лестнице, Жюльетта и ее стража подошли к двери, на которой висела табличка «Уголовный отдел». Коротышка полицейский постучал в дверь и распахнул ее. В просторном кабинете с голыми стенами, огромным, заваленным папками столом и стоявшими в беспорядке металлическими стульями Жюльетта увидела троих: неизвестного в форме офицера полиции, Зе-Паулу и Хэрроу.

Они обрабатывали ее больше часа. Хэрроу не задал ни одного вопроса и только сверлил ее взглядом своих голубых глаз, в которых не читалось ничего, кроме ненависти.

Жюльетта строго придерживалась избранной тактики. Она бежала из-за инстинктивного страха. Шла куда глаза глядят, охваченная неудержимой паникой. Может, все дело в приближении рокового дня, нервном напряжении от ожидания или в любовной лихорадке. (Здесь она бросила взгляд на Хэрроу.) Полицейские у входа так заболтались, что не обратили на нее внимания. Ночь она провела, лежа под каким-то навесом, и прохожие, должно быть, принимали ее за нищенку. Нет, она ни с кем не разговаривала. Нет, к ней никто не подходил. У нее не было никакого плана. Почему она выбрала отель в Боттафогу, где ее задержали? Случайно, она была совсем без сил. Да, она рада, что ее наконец нашли. Она надеется, что ей по-прежнему доверяют. Ей даже больше, чем прежде, не терпится приступить к делу. Надо только спешить, потому что она больше не выдержит ожидания и неопределенности.

Примерно через час офицер позвал двух полицейских, дежуривших все это время за дверью. Он поручил Жюльетту им, а сам вышел в соседнюю комнату. За ним последовал Зе-Паулу с видом прокурора, требующего смертной казни для обвиняемого, и Хэрроу.

Через несколько минут они возвратились. Зе-Паулу казался нервным и раздраженным. Было видно, что победа оказалась не на его стороне. На этот раз заговорил Хэрроу. Он поставил стул рядом с Жюльеттой, нежно взял ее за руку и опустил голову.

— Все в порядке, — сказал он. — Мы вернемся в отель. Тебе не придется больше ждать. Мы начнем операцию сегодня же вечером, как только стемнеет.

После того как Жюльетта ушла, Поль с полчаса нарочно маячил перед теми, кого поставили за ним наблюдать. Он попросил принести ему в комнату кока-колу и облокотился на подоконник прямо на виду шоферов, которые неловко прятали свои портативные рации. С городского телефона он несколько раз позвонил зубному врачу, нотариусу и гадалке на картах. Всякий раз он занудно объяснял своим почти не говорившим по-английски собеседникам, что он недавно прилетел в Рио, сегодня хочет передохнуть, а встречу назначить на один из ближайших дней. Вся эта информация по обычным каналам поступит к организаторам слежки. Поль подкинул работенки своим ангелам-хранителям, и теперь мог действовать.

Жюльетта сказала, что внутри здания за ним никто не следит. Поль как ни в чем не бывало вышел из комнаты, пошел по коридору, но не остановился у лифтов, а проследовал к двери, на которой висела надпись «Для персонала». По совету Жюльетты он нес большой букет цветов. Жюльетта сказала, что на столике в конце коридора всегда стоят свежие цветы, а для того, чтобы не бросаться в глаза в таких отелях, как «Океания», лучше всего казаться спешащим и озабоченным. С лицом, скрытым за огромным букетом, Поль выглядел абсолютно естественно. По пути ему встречались горничные, официанты и работники службы доставки, снующие по темным коридорам и на обшарпанных лестницах, украшением которым вместо потертого бархата служили пожарные топорики, тележки горничных и банки с краской.

Поль шел по плану, переданному Жюльеттой. Никто не задал ему ни одного вопроса, и он беспрепятственно вышел в дверь, за которой стояли помойные баки. Поль пошел по переулку, который вывел его на торговую улицу, шедшую вдоль Копакабаны прямо за стоящими у моря домами. Потом он взял такси и велел отвезти себя в центр. На проспекте Рио-Бранко он купил мобильный телефон с картой, работающей во всех странах мира. Присев на скамейку, он позвонил Барни в Провиденс.

К телефону подошел Тайсен, не сдержавший удивленного возгласа:

— Вас везде ищут! Почему вы не связались с нами из Бразилии?

Поль кратко обрисовал ему положение.

— Барни не сомневался, что это ловушка. И Арчи тоже.

— Арчи! Он знает, что мы здесь?

Тайсен понял, что Поль не в курсе последних событий в Провиденсе. Он рассказал о появлении Лоуренса, разговоре Барни и Арчи и перемене во взглядах их шефа.

— Где они сейчас?

— Летят в Рио.

— Вдвоем?

— Да.

— Когда они приземляются?

Тайсен набрал что-то на компьютере.

— Одиннадцать тридцать по местному времени, аэропорт Галеан.

Взглянув на часы, Поль увидел, что на них без десяти одиннадцать.

— Я заеду за ними, — сказал он.

Он отсоединился и пошел искать такси.

Керри отправилась в путь на такси в самое скверное время суток, до наступления жары, когда обитатели пригородов массами скапливаются на скоростных трассах, пытаясь добраться до места работы. Кабинет ее приятельницы Деборы располагался на противоположном конце моста Нитерой в районе особняков. Посаженные вдоль дороги деревья, стволы которых переполняла жизненная сила благодатных дождей и солнца, ломали асфальт тротуаров. За коваными решетками виднелись сады с магнолиями и лимонными деревьями. После десяти звонков перед Керри появилась темнокожая прислуга в похожем на медицинскую форму платье. Она открыла дверь, но не пустила Керри внутрь. «Доктор» не принимает по четвергам. Ждать бесполезно. Мобильного телефона у нее нет. Прислуга едва цедила слова, поглядывая на Керри со смесью настороженности и презрения. Она, без всякого сомнения, полагала, что подлинное безумие всех тех, кто приходил сюда жаловаться на всяческие расстройства, заключается в желании платить бешеные деньги за то, чтобы нашелся человек, готовый слушать эту галиматью. Исчерпав все аргументы, Керри придумала наконец вопрос, который показался ей достаточно разумным. Она спросила, ведет ли еще Дебора («доктор») прием в больнице. Ответ не должен прозвучать двусмысленно, да и сам вопрос внушал пожилой женщине еще большее уважение к своей хозяйке. Та ответила, что Дебора действительно ведет прием в больнице при монастыре Непорочного зачатия в Грасас. Она не знала ни часов приема, ни названия отделения, но теперь у Керри появился хоть какой-то след.

Такси стояло неподалеку. Керри спросила шофера, знает ли он эту больницу. Тот ответил, что нет, но, добравшись до Грасас, они непременно о ней у кого-нибудь выведают.

Они провели в пробках битый час, добираясь до другого берега залива. Время шло одновременно и слишком быстро, и слишком медленно. Медленно оттого, что Керри сгорала от нетерпения получить новую информацию. Она прекрасно понимала, что время работает против них и катастрофа может случиться в любую минуту. Слишком быстро, потому что близился конец операции, и нетерпение, стресс и тревога погружали ее в транс, который, возможно, ей больше не суждено будет испытать. Она чувствовала себя как человек, живущий последние часы в стране, где ему хорошо и удобно, зная, что завтра его уже здесь не будет. В Грасас шофер остановил машину на площади перед маленьким баром, где обосновались влюбленные парочки студентов. Он отправился навести справки о больнице монастыря Непорочного зачатия. Керри откинулась на подголовник, закрыла глаза, поддавшись дремоте, вполне объяснимой постоянными перелетами разницей во времени и бессонными ночами.

Усталость усиливала ее нетерпение, обостряла чувства цвета и запаха, но притупляла бдительность. Как и Поль, она не обратила внимания на то, что взятая у отеля машина стояла в стороне от очереди, а теперь шофер что-то уж слишком долго отсутствует. Ей и в голову не приходило, что совсем недалеко, за углом, он говорит по рации с теми, кто поручил ему наблюдать за ней.

Когда шофер возвратился, он объяснил, что в конце концов узнал адрес больницы, и Керри решила, что он просто-напросто выполнил ее поручение.

Они довольно долго добирались до нужной улицы, но, не зная города, Керри винила во всем лабиринт извилистых переулков, где машинам приходилось едва тащиться. Наконец шофер остановил машину у здания из красного кирпича, о назначении которого было невозможно догадаться. Только выстроившаяся у одного из подъездов очередь бедно одетых людей говорила о том, что здесь раздают бесплатную помощь. Керри прошла мимо и заговорила с охранником, который впустил ее без лишних формальностей. Внутри было пустынно и тихо. Здесь пахло скорее монастырем, чем больницей, несмотря на то, что даже стены казались пропитанными эфиром. Керри решила найти кого-то, с кем можно объясниться по-английски. В конце концов перед ней предстала внушительного вида сестра в белом платье и плиссированной косынке на голове, знаке принадлежности к ордену или профессии. Сестра неодобрительно поглядела на Керри, задержав взгляд на ее спутанных волосах.

Потом она сообщила, что психиатрическое отделение находится на третьем этаже. Керри поднялась по устланной линолеумом лестнице и оказалась в пустынном холле. Отсюда просматривался коридор с одинаковыми дверями по сторонам, тянувшийся во всю длину здания до самого окна, наполовину скрытого огромной пальмой в кадке. Предстояло либо ждать чьего-нибудь появления, либо открыть одну из дверей, рискуя прервать консультацию. Керри взглянула на часы: уже половина третьего. Нельзя больше терять время. Керри толкнула ближайшую дверь, за которой находилась комнатушка, где не было ничего, кроме стола и двух стульев. Керри открыла вторую дверь, третью и, наконец, обнаружила доктора, который выслушивал пожилого пациента. Старик продолжал говорить, не замечая ее присутствия. Доктор, казалось, обрадовался возможности передохнуть. Он встал, подошел к Керри и вывел ее в коридор.

— Простите, — сказала Керри, — я ищу одну из ваших коллег. У меня срочное дело.

Врач спросил имя и задумался.

— Она не врач, — уточнил он с оттенком презрения. — Дебора простой психолог. Если не ошибаюсь, она бывает у нас утром в среду.

Сегодня был четверг.

— Не знаете, где я могу ее разыскать?

— Подождите минутку.

Доктор вернулся в кабинет, взял лежавший под телефоном справочник и подошел к Керри, листая его.

— Вот, — торжественно заявил он, указав Керри на нужную страницу и предоставив самой разбираться в адресе. Это была та улица, где Керри уже побывала сегодня, и номер телефона, по которому она тщетно пыталась дозвониться.

— У вас нет ее домашнего адреса?

— Сожалею, но лично я с ней не знаком. Это все, что я могу для вас сделать.

— А есть здесь кто-нибудь, кто… — начала Керри, показывая рукой на другие кабинеты.

— Боюсь, больше вы ничего не узнаете. Мы все тут занимаемся частной практикой и почти не поддерживаем отношений.

Керри поблагодарила врача и спустилась к выходу. Еще один оборвавшийся след. Есть от чего прийти в отчаяние.

Грозной сестры в холле первого этажа больше не оказалось. Вместо нее Керри увидела какого-то мужчину, говорившего по мобильному телефону. Это был смуглый бразилец, одетый в элегантный белый костюм и хорошо скроенную рубашку без галстука.

— Вы что-то ищете, мадемуазель? — спросил он, захлопывая крышку телефона.

Мужчина говорил по-португальски, и Керри ничего не поняла, но по старомодно галантному тону догадалась и о прямом, и о переносном смысле фразы. Что делать, нельзя упускать ни одного шанса.

— Я ищу психолога, консультирующего здесь по средам, — сказала Керри по-английски.

— Как его зовут?

Он, должно быть, учил английский во Флориде или Техасе, где американские интонации окрашены шипящим акцентом.

— Дебора! — воскликнул бразилец, услышав имя. — Но это мой близкий друг.

Увидев смешанное с недоверием удивление Керри, он поспешил добавить, что тоже консультирует в этой клинике, хотя и специализируется в другой области.

— Я невролог и много лет работал с Деборой в одном университете. Позвольте представиться: Мауру Мота.

— Вы знаете… ее домашний адрес?

— Конечно. Только на прошлой неделе мы обедали вместе.

Это был перст судьбы, и, что бы ни думала Керри, она не могла позволить себе роскошь упустить такой шанс, требуя гарантий и доказательств.

— Не могли бы вы дать его мне? Я должна повидаться с ней по очень срочному делу.

— С удовольствием, но сначала лучше все-таки позвонить ей. Не уверен, что в это время дня она дома.

Мауру набрал номер на своем мобильном. После соединения он задал несколько вопросов на португальском и отсоединился.

— Она вернется домой к пяти.

— Где она живет?

— У вас есть машина?

— Такси. Шофер ждет меня.

Врач состроил гримасу:

— Таксист ни за что не найдет. Она живет на вилле на холмах Корковаду. Прелестный уголок, кстати. Точного адреса там и нет, надо просто знать это место.

Он поглядел на часы:

— Сейчас почти три. Я сам живу неподалеку оттуда. Консультации я уже кончил, так что мог бы вас отвезти, если желаете.

Что ей было терять? Парень был явно дамским угодником, но Керри уже приходилось видеть немало таких, и он не казался опасным.

— Очень любезно с вашей стороны. Если это и вправду вас не затруднит, я согласна.

Они вышли из клиники, и Керри направилась к такси, но Мауру Мота опередил ее, протянул шоферу купюру и отпустил его.

— Моя машина чуть дальше по улице.

Мауру повел Керри к гаражу, встроенному между двумя жилыми домами. Увидев их, служащий исчез внутри и вывел на улицу черный «лексус». Он остановил машину перед Мауру, не глуша мотора.

— У нас еще целый час в запасе, — сказал тот. — Могу я пригласить вас что-нибудь выпить?

Керри ничуть не удивилась, услышав подобное предложение. Оно вполне соответствовало облику бразильского плейбоя, и у нее не было никаких причин отказываться. Мауру отвез ее к озеру, над которым парит статуя Христа Спасителя. Они вошли в модное кафе, стиль интерьера которого чем-то напоминал Нью-Йорк, где посетителей обслуживали молодые официанты в черных рубашках.

— Простите, — сказала Керри, садясь. — Мой друг остался в отеле. Я позвоню и узнаю, не хочет ли он к нам присоединиться.

Ее заранее забавляла реакция ухажера, но тот ничем не выдал своего недовольства и галантно протянул Керри свой мобильный. Она набрала номер гостиницы, попросила соединить ее с номером Поля, но его телефон не отвечал.

— Куда-то вышел, — сказала Керри, отсоединившись. — Что ж, поеду без него.

Странным образом эта информация привела бразильца в большее замешательство, чем слова Керри о самом существовании некоего друга, но он быстро взял себя в руки и завел ничего не значащий разговор. Они заказали коктейли и немного поболтали. Керри сказала, что приехала просто посмотреть Бразилию, и попыталась казаться заинтересованной, выслушивая рассказы своего собеседника о Рио, местных достопримечательностях, зрелищах и карнавале.

Минут через пятнадцать Мауру извинился и направился куда-то в глубину кафе. Керри ждала его, размышляя о том, как построить разговор с Деборой. Найти ее было единственной заботой Керри. Сейчас, когда она была почти у цели, Керри поняла, что главное все еще впереди. Как с помощью Деборы добраться до Хэрроу? Надо постараться выйти на Ожвалду Лейте, который, скорее всего, был главным координатором операции в Бразилии. Дебора происходила из весьма почтенной семьи, давшей Бразилии немало политиков и крупных финансистов, но даже если предположить, что через подругу удастся добраться до Лейте, как надавить на него?

Пока Керри пыталась привести в порядок свои мысли, Мота разговаривал по телефону в задней комнате, вход в которую скрывала занавеска.

— Вы знали, что он ушел?

— Узнали только что, — ответил его собеседник. — Он прошел не через главный вход, так что ребята ничего не заметили. Мы занимаемся этим. Подключили всех, кого можно. Ему далеко не уйти.

— А мне что делать?

На другом конце провода молчали.

— Мы что-нибудь придумаем, когда поймаем его, а ты действуй по плану, даже если она одна.

Глава 10

Рио-де-Жанейро. Бразилия

— Как вы себя чувствуете?

Дыхание Зе-Паулу отдавало ментолом. Кто-то, наверное, сделал ему замечание, и тот решил добавить запах этих омерзительных леденцов к тому, которым наградила его природа. Жюльетта отвернулась:

— Хорошо.

Это была правда. Она никогда не испытывала такого ощущения, хотя и понимала, как оно хрупко и эфемерно. Что ж, сейчас ей и вправду хорошо, и этим надо пользоваться.

Машина забрала ее в пять у отеля «Ларанжейрас». Жюльетта села в нее вместе с Хэрроу и Зе-Паулу. Жюльетта понимала, что они ее побаиваются. Ее тренировали как камикадзе, а любой смертник вызывает у окружающих что-то вроде брезгливости.

Выходя из отеля, Жюльетта улыбнулась Жуакину, который подремывал около дверей, неловко устроившись в своем железном кресле. Он ответил ей почти незаметным движением век.

Хэрроу был молчалив и серьезен даже более, чем обычно. Жюльетте показалось, что он немного дрожит, и это ее позабавило. С тех пор как она вернулась, он относился к ней с несвойственной ему нежностью. Хэрроу не касался Жюльетты, a она не давала к этому повода. Он дотошно расспрашивал, не изменила ли она своих взглядов и готова ли начать действовать. Когда он убедился, что с ней все по-прежнему, то, похоже расслабился.

Жюльетта поместилась на заднем сиденье рядом с Хэрроу. Сидевший впереди Зе-Паулу давал указания шоферу, коротышке с квадратным лицом, поглаживавшим баранку пухлыми пальцами.

Бог весть почему, Жюльетта вспомнила соседскую старушку, к которой мать в детстве отводила ее. Это была тучная женщина, с трудом передвигавшаяся по дому. И вот однажды они ее просто не узнали. Платье болталось на ней как на вешалке, а соседка гордо заявила, что благодаря новой диете сбросила аж двадцать пять килограммов. Едва успев перешить свои платья, она скончалась через три месяца. Роль новой диеты успешно сыграл рак печени. Сделав ее счастливой, он отнял у нее жизнь.

Машина спустилась к Боттафогу, проехала вдоль залива и оказалась в длинном туннеле. Это не был самый короткий путь к Байшада. Мозг Жюльетты регистрировал окружающее с необыкновенной точностью, хотя она казалась безразличной ко всему. Потом они повернули направо к Лагону. По крутой улочке машина подъехала к внушительного вида решетчатым воротам, которые открылись при ее приближении. Зе-Паулу, должно быть, предупредил об этом с дороги по мобильному. За воротами открывался большой мощеный двор, окруженный растениями в горшках. В глубине виднелась вилла современной постройки с парковкой на три машины. Они заняли одно из двух свободных мест. Двор был пуст, но в стоявшей рядом машине сидел шофер. Машина оказалась старым «фольксвагеном-жуком», с серой краски которого давно сошел весь блеск. Низ кузова проржавел. Зе-Паулу вышел первым. Он открыл дверцу «жука» и знаком велел Жюльетте сесть внутрь. Зе-Паулу уже хотел закрыть дверцу, но Жюльетта помешала ему:

— Тед едет со мной.

Бразилец взглянул на Хэрроу, и тот подошел к машине.

— Да, — сказал он. — Я еду с ней. Я обещал.

На лице Зе-Паулу отразилось недоумение, смешанное с раздражением. Хэрроу положил ему руку на плечо.

— Это ничего не меняет, — сказал он глухо.

— Но тут нет места.

— Скажи шоферу, чтобы вышел. Я поведу сам.

После некоторой суеты шофер покинул свое место, и Хэрроу сел за руль.

Жюльетта поставила это условие во второй половине дня после своего возвращения. Хэрроу не спорил, ибо это позволяло ему приглядывать за Жюльеттой до самого конца. Бояться ему было нечего. Присутствие полицейских в районе операции было заранее оговорено. Ни один случайный прохожий не осмелился бы донести на него, а заявление какого-нибудь сумасшедшего немедленно отправится под сукно. Следствие установит, что Жюльетта прибыла одна за рулем «фольксвагена», и ни один факт не будет этому противоречить. Главное, чтобы все шло до самого конца по намеченному ими плану. Хэрроу будет тем легче проконтролировать это, что он ни на шаг не отойдет от Жюльетты и пресечет любую попытку отступить от плана, не допуская ни колебаний, ни предательства.

Они тронулись в путь почти сразу. Зе-Паулу открыл капот машины и удостоверился, что четыре контейнера на месте. Уже стемнело, когда они выехали за ворота и покатили вдоль озера. Освещенный прожекторами Христос Искупитель простирал руки, готовый принять всех грешников. Теперь Хэрроу ехал прямо на север в направлении Байшада.

Жюльетта видела профиль Хэрроу, смуглое лицо которого выделялось на фоне струящегося света. Фавелы, подумала Жюльетта, легко узнать ночью, потому что огоньки разбросаны там как попало, а в богатых кварталах они выстраиваются в горизонтальные и вертикальные линии.

— Ты помнишь, что должна сделать?

— Я сегодня целый час все повторяла, Тед.

С пустым контейнером в руках Жюльетта раз за разом повторяла движения, которые ей предстояло сделать на месте: открыть замок безопасности, погрузить контейнер в воду канала перевернуть его на бок, вылить все содержимое, снова закрыть контейнер, положить его в мешок для мусора, и так далее.

Все предыдущие ночи шел дождь. Грозного вида облака обещали проливные дожди в самые ближайшие часы. Воздух дышал сыростью, но было непонятно, поднимается ли она от пропитанной влагой земли или ею дышит предгрозовое небо. Треща мотором словно пулемет, «жук» храбро двинулся на приступ первых выбоин, отмечавших въезд в Байшада.

Время операции выбрали не случайно. Она должна была начаться в сумерки, когда вокруг меньше всего лишних глаз и ушей. Кроме того, после наступления темноты местные жители часто приходили к каналу помыться или набрать воды к ужину. Они будут заражены немедленно. По-тихому избавиться от Жюльетты тоже легче всего в темноте.

Когда они подъезжали к цели, солнце касалось линии горизонта, перечеркнутой путаницей электрических проводов и деревянными столбами. Хэрроу внутренне подобрался, как всегда, когда попадал в этот ненавистный ему мир. Жюльетте, напротив, показалось, что она дома.

Керри и ее ухажер задержались в кафе дольше, чем предполагалось. Мота несколько раз звонил Деборе. Узнав, что ее еще нет дома, он всякий раз предлагал подождать еще немного. Керри мучилась от нетерпения, но не могла ничего поделать. Мота раздражал ее своей болтовней типичного бабника и плоскими шутками. Керри решилась наконец заговорить о политике. Она спросила его об Ожвалду Лейте, про которого много слышала в Соединенных Штатах. Верно ли, что, как говорят, он будет кандидатом в президенты на ближайших выборах.

Мота заговорил о нем с восхищением, но не сообщил Керри ничего нового. Часов в пять он решил позвонить еще раз и с довольным видом сообщил, что Дебора звонила домой от своего парикмахера и обещала вернуться в течение часа. Не торопясь, Мота попросил счет, расплатился и, извинившись, отправился поговорить по телефону «о тяжелом больном». В четверть шестого они вышли из бара на боковую аллею, куда один из двух служащих автостоянки подогнал машину.

В конце рабочего дня улицы были забиты автомобилями. Керри подумала, что то ли ей просто не везет, то ли Рио всегда такой — одна сплошная пробка. Почти весь день она провела в едва ползущих машинах. Мота поставил диск с бразильскими мелодиями и принялся обсуждать музыкальные инструменты северо-востока страны, откуда происходила его семья. Керри меньше всего хотелось рассуждать о сравнительных достоинствах кавакинхо и скрипки Сартао.

Она разглядывала отливающее багрянцем озеро, вокруг которого там и сям зажигались огни. Холмы становились темно-зеленого цвета, а их базальтовые вершины отпивали закатными лучами солнца.

Мота болтал не переставая. У самого конца озера они свернули на дорогу, вьющуюся по склону Корковаду. Мота сосредоточился на дороге и замолчал. По бокам узкой и темной полоски асфальта возвышались каменные заборы частных владений. Нависающие над ними тропические растения подсвечивались изнутри прожекторами. Керри видела теперь только профиль сидящего за рулем мужчины, время от времени высвечивающийся прорывающимися сквозь листву лучами. Без маски галантности выражение его лица вдруг показалось ей опасным и жестким.

Время от времени на поворотах в разрыве стен появлялся свет простых электрических лампочек и белых неоновых трубок, выдававших районы фавел.

Теперь Керри заговорила первой. Она спросила Моту, сколько еще им оставалось ехать, кто жил в этих домах и не боялась ли Дебора ездить в темноте по этим дорогам одна. Тот отвечал короткими фразами. Мимика его лица изменилась, а улыбка из галантной стала напряженной.

Чем выше по склону холма, тем реже встречались виллы и им приходилось пересекать совершенно темные пространства, где, должно быть, вдоль дороги рос лес.

— Нет, — сказал Мота, — это не очень спокойный район.

Керри не видела его лица, но ей показалось, что Мота улыбается.

— Вы слышали об этом американском журналисте, который пытался разнюхать здесь что-то о торговле кокаином…

— Не помню. Что с ним случилось?

— Его нашли разрезанным на кусочки. Совсем маленькие кусочки. В ящике.

— И что?

— Это случилось там, в фавеле на склоне холма.

Керри почувствовала, как живот скрутило спазмом. Это не был страх. Ей вдруг показалось, что она должна быть начеку, приготовиться к какому-то испытанию, к схватке.

— А на дороге, — продолжал Мота, — нередко нападают, устраивают засады…

Керри смотрела на освещенную фарами пустынную дорогу, по которой они ехали все медленнее и медленнее.

— Вообще-то говоря, воры интересуются только деньгами.

Снова черный туннель без единого огонька.

— Но, бывает, — сказал Мота, смеясь теперь совершенно открыто, — что и людям не удается спасти свою шкуру.

Вдруг Керри заметила фары едущей им навстречу машины.

— Особенно не в меру пронырливым людям…

Керри все поняла еще до этих слов. Фары, которые она заметила, не двигались и светили вкось. Это была машина, поставленная поперек дороги. Рядом с ней виднелись силуэты людей. Керри попыталась открыть дверь, но она была заблокирована. Она повернулась к Моте и увидела, что одной рукой он держит руль, а другой готовится ее ударить.

— Спокойно, — приказал он. — Как это там у вас по-английски говорят: «Вы забрались в пасть к волку».

Вместо того чтобы напугать ее, эти слова сделали Керри способной на все. Вот оно: ловушка, двойная игра Моты, неизбежный конец. Керри из Форт-Брэгга немедленно заняла место послушной и немного наивной Керри, позволившей заманить себя в западню.

Машина отстояла еще примерно на сотню метров, и убийцы не осмеливались стрелять, поскольку шофер был одним из их банды. Мота не ожидал стремительного и неожиданного удара, которым наградила его Керри, сразу же перехватившая руль. «Лексус» резко вильнул на узкой дороге, выскочил за откос и устремился в пустоту. В этом месте склон оказался таким крутым, что на нем метров на двадцать не росло ни одного высокого дерева. Машина подмяла под себя кусты, как пуля проскочила между двумя стволами, врезалась в третий и застыла в почти вертикальном положении. Керри, свернувшаяся клубком, отделалась легким испугом. Мота не пристегнул свой ремень. Он ударился головой о ветровое стекло и теперь без сознания лежал на руле. Двери по-прежнему оставались заблокированными. Керри наклонилась к Моте и нашла у него револьвер в плечевой кобуре. Она ударила рукояткой по стеклу, разлетевшемуся на кусочки. Керри протиснулась в окно и почувствовала, что поранила себе левую руку.

Наверху по дороге и склону метались лучи фонарей. Керри слышала голоса и звук шагов. Земля здесь впитала влагу дождей и стала жирной и скользкой. Цепляясь за стволы деревьев и не обращая внимания на боль, Керри стала спускаться вниз.

Глава 11

Рио-де-Жанейро. Бразилия

Нашпигованный смертью «жук» медленно полз по главной дороге Байшада. Хэрроу и Жюльетта молчали, настороженно вглядываясь и вслушиваясь в темноту. Ничего подозрительного. Вокруг царило спокойствие. Двери лачуг были закрыты, но ни один старик не сидел на скособоченных лавочках, примостившихся вдоль фасадов. Оба решили, что всему виной сырость, висевшая в воздухе после дождя. Бразильцы всегда жалуются на холод, стоит лишь чуть-чуть отступить привычной удушающей жаре.

Между тем чем дальше они продвигались, тем это спокойствие казалось им все более странным. Улицы были абсолютно безлюдны. Даже дома, из окон которых обычно гроздьями свисали головки детей, казались заброшенными. Они еще не добрались до конца главной улицы, как им стало совершенно ясно: фавела покинута жителями.

Отступать было поздно, и в любом случае это удивительное явление могло иметь разумное объяснение. Люди могли уйти куда-то на праздник или попрятаться в норы после кровавого побоища.

Медленно продвигаясь вперед, они добрались наконец до берега канала. Хэрроу сбавил ход и внимательно огляделся. В переулках, выходящих на площадь, не осталось ни одной живой души. Хэрроу все еще размышлял над этим, когда заметил нечто еще более странное. Полицейского грузовика нигде не было, равно как и любого другого намека на присутствие стражей порядка.

Хэрроу резко затормозил, и машина как вкопанная встала на перекрестке. Он повернулся к Жюльетте, и та увидела его лицо, искаженное судорогой гнева и страха.

Тед не успел заметить, что она улыбается странной восторженной улыбкой, словно отдаваясь таинственной силе судьбы, которой суждено свершиться. Из хижин, стоявших перед машиной, вышла группа солдат. Другие военные с оружием наизготовку встали по сторонам машины. Послышался звук приближающегося вертолета, который вскоре завис над «жуком».

Все произошло очень быстро, но участники событий, не исключая Хэрроу, пережили эти моменты так остро, что они показались им бесконечными. Хэрроу не решался вытащить оружие, которое он прихватил на случай непредвиденного поступка Жюльетты или неожиданного сопротивления жителей трущоб. Но против вооруженных отрядов его пистолет был бесполезен. Хэрроу взглянул в зеркало заднего вида, чтобы оценить возможность бегства, и увидел метрах в пятидесяти шеренгу солдат, перегораживавших дорогу, по которой они приехали. Тогда он сделал вид, что готов сдаться. Он опустил руки и замер, а потом медленно, чтобы не привлекать внимания, включил первую скорость и что есть сил вдавил педаль газа. Машина рванулась вперед, раздались выстрелы. Пули впивались в землю в сантиметрах от машины, пробивали колеса. Жюльетта сидела неподвижно и все еще улыбалась. Машина разворотила металлический забор одного из домов и врезалась в саманную стену. Капот вздыбился, и «жук» застыл в месиве из кусков дерева и комьев глины.

Воцарилась тишина. Дверца водителя распахнулась. Жюльетта лежала, уткнувшись лицом в приборную панель. Правая сторона ее лица опухла от удара. Жюльетта не увидела ни специальной группы в резиновых антибактериологических костюмах, ни солдат, которые окружили весь район, когда стало понятно, что Хэрроу исчез. Она не присутствовала при извлечении из-под капота контейнеров с отравой, которые, к счастью не повредились при ударе. Жюльетта оставалась в забытьи когда бригада врачей переносила ее в машину, а вокруг сверкали вспышки фотокамер. Единственное, что ей запомнилось, была фигура маленького старика в твидовом костюме, который внимательно ее разглядывал.

— Она и вправду красива, — сказал старик с немного деланым британским акцентом. — Хорошо, что она легко отделалась.

Он говорил с верзилой негром, который стоял немного поодаль.

— Отойдите-ка, Арчи, — сказал Барни. — Дайте им закрыть дверцы. Ее надо как можно скорее доставить в больницу.

Лес сохранился в Рио лишь там, где строительство совершенно немыслимо: у подножий холмов, на крутых склонах и в неудобных лощинах. Пробираясь ощупью в темноте, Керри чувствовала это на своей шкуре. Иногда ее укрывал лес, но здесь на крутых склонах земля скользила под ногами, ко всему еще путающимися в лианах. Стоило попасть на пологий склон, как появлялись признаки человеческого жилья: ограды из проволоки, заборы, курятники, свалки мусора. Керри чувствовала себя в ловушке. Вокруг царила полная темнота, и лишь иногда среди стволов деревьев где-то внизу мерцали огоньки города, ожерельем охватывающие бухту Гуанабара, да высоко над ней начинали метаться лучи фонарей ее преследователей.

Никогда еще Керри не попадала в такой переплет. Ситуация казалась настолько безнадежной, что предвидеть дальнейшее было не трудно. Когда смерть настигает человека в постели, при падении с высоты или в результате аварии, какая-то судорога памяти вызывает в воображении образы любимых существ, картины минут любви и дорогих сердцу мест. Керри не переживала ничего подобного. В ее сознании вся память и все человеческое было словно выжжено. Оставался лишь инстинкт самосохранения, животное усилие существа, собирающего последние силы, древнее желание схватиться со смертью и победить ее. Это было необыкновенно похоже на сексуальное наслаждение, спазм тела, а не души, основной инстинкт, сливающий их воедино.

Пробираясь сквозь заросли, Керри поранила себе лицо и руки об иглы и ветки. Липкая жидкость текла по ее коже, и ничего не видящая в темноте Керри не сомневалась, что это кровь. Никакой боли она не чувствовала. Оступившись, она рухнула в какую-то яму, полную опавших листьев и грязи. Керри стала рыть землю руками и постаралась забросать себя перегноем. Быть может, ей удастся здесь спрятаться. Лучи фонарей и приглушенное эхо криков убедили Керри, что преследователи еще далеко.

Пытаясь зарыться в землю, Керри лишь измазалась с ног до головы грязью. Яма была недостаточно глубока, чтобы служить надежным убежищем. Ее обнаружат немедленно. Керри выбралась на ровное место и снова побежала вниз по склону. Вдруг в нескольких метрах впереди она увидела дорогу и вдоль нее лучи фонарей примерно через каждые пятьдесят метров. Ничего хорошего отсюда ждать не приходилось, и Керри пошла вдоль склона, надеясь найти проход к фавеле, чьи огоньки виднелись вдали. Вдруг она почувствовала, что в ее лоб что-то впилось. Керри протянула руки вперед и обнаружила тройной ряд колючей проволоки, преодолеть который нечего было и думать.

Керри остановилась, задыхаясь и ослепнув на один глаз от крови, которая заливала ей лицо. Она взглянула назад, чтобы по свету фонарей оценить расстояние, отделявшее ее от убийц.

Тут только она заметила, что сзади было совершенно темно и тихо. Фонарей больше не было видно, крики затихли. Вокруг царила ночь, из глубины которой едва доносился шум большого города.

Керри замерла и стала ждать. Все это могло значить, что преследователи ее обнаружили и подобрались совсем близко готовясь неожиданно наброситься на нее или просто-напросто пристрелить. Чем дольше Керри стояла, замерев в темноте, тем меньше верила в такую возможность. А может, эти люди приготовили ей другую ловушку, расставленную где-то дальше?

Она пыталась понять, что ей делать, когда вдруг послышались новые звуки, на этот раз идущие сверху. Керри насторожилась. Ей показалось, что она расслышала глухой звук закрывавшихся дверей машины, потом свисток и чьи-то голоса. Керри не двигалась. Она боялась надеяться, что ей таки удалось ускользнуть от своих преследователей.

Прошли три долгие минуты. Надежда росла, а азарт опасности и погони постепенно уступал место счастью освобождения.

Тем горше было ее разочарование, когда Керри снова увидела где-то вверху лучи фонарей, мелькающие среди стволов. Временное затишье могло объясняться прибытием подкреплений, лучше оснащенных для решения своей задачи. Стоит им пустить в ход инфракрасные прицелы, и ситуация станет критической. Но если они у них есть, тогда зачем опять использовать фонари?

Керри решила не тратить время на бесполезные размышления, и снова пошла вдоль проволоки, стараясь обнаружить какой-то проход, но тщетно.

Теперь она слышала совсем неподалеку хруст веток, сквозь которые продирались те, кто гнался за ней, и даже, как ей показалось, шорох листвы у них под ногами.

И тут совсем близко послышался ужасающе громкий голос мужчины. Керри инстинктивно пригнулась в бесплодной попытке остаться невидимой. Она не сразу узнала голос того, кто ее звал. Когда наконец ей это удалось, происходящее показалось Керри настолько нелепым, что оно не могло быть ничем, кроме галлюцинации.

— Керри!

Она бредит? Голос выкрикивал ее имя. На третий раз Керри уверилась, что слышит его наяву. Голос близился, и она стала узнавать его.

— Поль, — крикнула Керри.

Луч фонаря пробежал по колючей проволоке и осветил ее лицо. Керри с трудом поднялась на ноги.

Кровь, грязь и слезы, бежавшие по ее лицу, делали Керри неузнаваемой, и человек на какой-то миг замолчал.

И вот, наконец, Поль подошел к ней, обнял, и Керри зарыдала у него на груди.

Машина мчалась по Рио под звуки сирен и в окружении военных пикапов, в которых стояли солдаты, с угрожающим видом державшие у бедра свое оружие.

Керри откинулась на заднее сиденье, даже не пытаясь поберечь его светлую кожу. Поль по-прежнему держал ее за плечо, но больше не прижимал к себе. После шока Керри долго дрожала, словно весь страх выходил из нее вместе с холодным потом. Теперь она чувствовала себя хорошо и отлично соображала, мечтая лишь об одном: понять, что же все-таки произошло, как идет расследование и стоит ли ждать самого худшего.

— Как ты меня нашел? — спросила она Поля.

— Я проследил весь твой путь с самого начала: кабинет Деборы, клиника…

— Но как мог ты узнать о кафе в Лагоне?

— Туда мы добрались слишком поздно. Таксист, который тебя вез, вернулся к отелю «Океания». Я увидел его, когда совершенно отчаялся найти хоть какой-нибудь след. С дулом у затылка он стал разговорчивым: рассказал и о Моте, и о кафе. Понятно, что больше он ничего и не знал.

— Как ты мог понять, куда я поехала дальше?

— Ну, здесь помог другой случай. Ты помнишь ребят у кафе, которые подгоняют машины?

— Не особенно.

— Их было двое. Высокий блондин и плотный коротышка с вьющимися темными волосами.

— Вроде так.

— Высокий блондин оказался шотландцем, который пишет в Бразилии диссертацию по антропологии. Днем подрабатывает на карманные расходы. Пока толстяк подгонял машину Моты, шотландец слышал, как ты с ним разговаривала. Он показывал тебе пальцем на Корковаду и объяснял, где находится дом Деборы. Это был единственный след. Остальное ты и сама знаешь.

Керри повернулась к Полю и, сложив губы трубочкой, чтобы не заляпать его кровью и грязью, поцеловала в щеку.

— Спасибо, — сказала она.

Поль пожал ей плечо, и они замолчали.

Взглянув чуть вперед, Керри вдруг увидела военный эскорт с оружием на изготовку.

— А эти-то откуда взялись?

— За них ты должна благодарить Арчи.

— Арчи?!

В эту минуту кортеж остановился возле глухой стены с металлическими воротами, охраняемыми двумя солдатами в касках. Ворота открылись, и машины въехали внутрь, заливая стены оранжевым светом фар. Они пересекли просторный двор, заставленный военными грузовиками и джипами, и остановились перед ярко освещенным зданием. Повсюду бегали офицеры в форме и гражданские лица. Керри и Поль вышли из машины и поднялись по трем ступеням крыльца. Тут их ждал Барни. Он взял руки Керри в свои и с чувством пожал их. Потом все трое прошли внутрь.

На первом этаже был устроен настоящий штаб. Барни усадил их в углу за стол, уставленный портативными компьютерами, мобильными телефонами и рациями.

— Мне только что звонил Арчи, — сказал он. — Он все еще на заседании у министра обороны.

— А что в Байшада? — спросил Поль.

— Операция по обеззараживанию еще не окончена. На это потребуется примерно час.

— Хэрроу?

— Все еще не могут найти.

— Но как же он смог улизнуть? — воскликнул Поль.

— Это наша ошибка, — сказал Барни, поерзав на стуле. — Мы дали строгое указание солдатам не палить во все стороны, как они привыкли.

Поль вспомнил, что, когда они разрабатывали план, он настоял на том, чтобы Жюльетта в любом случае не пострадала.

— Солдат застали врасплох. Хэрроу въехал в какую-то лачугу, разметав повсюду железо и доски. Было темно, и ему удалось сбежать.

— Вас бы не затруднило кое-что мне объяснить? — сказала Керри. — Похоже, я пропустила много интересного… Я застряла на том месте, где Арчи объявил нам войну и потребовал прекратить расследование.

— Ну да, конечно, — ответил Барни, проведя рукой по глазам.

Усталым баритоном он рассказал о вмешательстве в дело Лоуренса, своем разговоре с Арчи и о том, как ему удалось перетянуть его на их сторону.

— Так теперь он не против нашей операции?

— Арчи ничего не делает наполовину. Поверив мне, он сделал все, что мог, и, надо признать, весьма эффективно.

— И что же он сделал?

— Лучше пусть сам расскажет. Он это обожает и не упустит ни одной детали.

— И все же?

— Ну, прежде всего, он задействовал свою записную книжку. За шутками и прибаутками мы как-то забыли, что он и вправду имеет немало связей.

— Даже в Бразилии? Его люди способны сорвать операцию разработанную самим министром внутренних дел?

— Нет. Не думаю, что у него много знакомых в Бразилии. Их гораздо больше в Вашингтоне.

Там и сям беспрерывно звонили телефоны. Целый взвод секретарш и помощников отдавали какие-то приказания по-португальски. Один из них положил перед Барни листок бумаги.

— Обеззараживание завершено, — сказал тот, пробежав его глазами.

— А Жюльетта? — спросил Поль.

— Ее отвезли в больницу.

— Она ранена?

В голосе Поля послышалась тревога. Керри обернулась:

— Ты с ней встречался?

— Да. Я потом все объясню. Сначала закончим с Арчи.

Барни кивнул.

— Он позвонил на личный мобильный одному из самых доверенных советников президента. По-моему, это его давний деловой партнер. А может, они вместе играли в гольф.

— Неважно.

— Вот именно. Главное, он смог убедить его в том, что положение серьезно. Он рассказал ему о действиях ЦРУ и Маркуса Брауна. Главным аргументом стало то, что ответственность за катастрофу может отчасти лечь и на американскую администрацию. Сам президент был в Кэмп-Дэвиде. Его немедленно поставили обо всем в известность. Он сразу распорядился, чтобы директор ЦРУ приостановил операцию.

— Но ведь ЦРУ никогда не действовало открыто. Это бразильцы…

— Конечно. Когда президент это понял, он позвонил своему бразильскому коллеге и рассказал о действиях его министра внутренних дел.

— И тот поверил?

— Тем охотнее, что Ожвалду Лейте — его соперник на предстоящих выборах.

— От политики никуда не деться, — заметил Поль.

— В данном случае это сыграло нам на руку. Бразильский президент срочно вызвал к себе Лейте и отстранил его от всех должностей, но поскольку он знал, что полиция на стороне министра, то поручил министру обороны сотрудничать с нами, чтобы сорвать операцию.

— Я встретил Барни и Арчи на аэродроме, — продолжил Поль. — Это выглядело весьма внушительно. Прямо как на войне.

— Арчи в роли главнокомандующего, — добавил Барни, устало улыбаясь.

— А как ты узнал, что они прилетают? — спросила Керри. — Отель был под наблюдением, а международные звонки не проходили.

— Кое-кто предупредил меня. И помог.

— Кое-кто?

— Жюльетта.

— Но как ты с ней встретился?

— Ей пришлось здорово рискнуть, чтобы нас разыскать.

— В отеле?

— Да, ты как раз ушла.

— Зачем она это сделала?

Поль опустил голову. Он вспомнил хрупкую фигуру девушки, уходящей из отеля, чтобы вернуться к Хэрроу.

— Потому что она хороший человек.

Волнение, звучавшее в голосе Поля, заставило всех замолчать, но молчание не затянулось: на первом этаже послышался какой-то гвалт и топот шагов по лестнице. Через секунду все увидели Арчи во главе своего воинства. Он расстегнул рубашку до самой середины груди, заросшей седыми волосками. Он покраснел и едва соображал, что делает, но в глазах его светилось торжество.

— Полный успех, — воскликнул он. — Браво!

Хотя Арчи и обвел взглядом всех присутствующих, было понятно, что похвалу он адресует прежде всего себе самому. Он так грузно опустился в офисное кресло, что то покатилось назад и уткнулось в стену.

— Нашли Хэрроу, — возвестил Арчи.

Он торжествующе оглядел все вокруг.

— Где он? — спросил Барни.

— Где они, ты хочешь сказать.

— Их что, много?

Арчи приподнял верхнюю губу и усмехнулся на английский манер, но не выдержал и расхохотался звонким бруклинским смехом.

— Да, много. Много маленьких кусочков.

Все смотрели на него в изумлении. Не переставая смеяться, Арчи сказал:

— Эти кретины военные никак не могли его разыскать. Тогда за дело взялись жители фавелы. Они добрались до него и свели счеты… как это там принято. Они принесли нам то, что осталось. Пренеприятное зрелище. Четырнадцать кусков тухлятины, нарезанных мясницким ножом.

Арчи вытирал глаза и пытался взять себя в руки.

— И представьте себе, их притащила женщина. Некая Кармен. Кармен! Бедняга. Солдаты хотели ее упечь за решетку, но я приказал отпустить ее. Пусть занимается своими восемью ребятишками. По правде говоря, ей бы надо дать орден.

Поглядев на стоявших справа и слева бразильских офицеров, Арчи спросил:

— Как у вас тут называется орден Почетного легиона? Ах да, Южный Крест. Так вот: мадам Кармен, от имени благодарного человечества объявляю вас кавалером Южного Креста!

Он взял стоявшую на столе бутылку пива и сделал большой глоток.

Эпилог

Атланта. Джорджия

Ритм медицинской практики, что бы ни говорили, довольно неспешен. Если не считать острой фазы болезни, пациенты видят своего врача обычно раз в месяц, а иногда и реже.

Именно поэтому большинство пациентов Поля Матисса даже не заметили его пятинедельного отсутствия. Некоторые нашли, что он похудел, и с улыбкой сказали ему об этом. Другие сочли, что у него усталый вид. Для большинства все шло как обычно.

Это было прекрасно. Поль смог убедиться, что секретная служба не оставила на нем такого глубокого отпечатка, как он боялся. Он с наслаждением снова облачился в свой белый халат. Дело Хэрроу завершилось в субботу, а в понедельник Поль уже приступил к консультациям в Атланте, чувствуя себя усталым, как после соревнований, но счастливым.

Поднимаясь по лестнице, он увидел, что вожделенный этаж свободен и там уже начался ремонт. Средства «Хобсон и Риджа» позволили клинике расшириться. Это был вполне осязаемый итог операции, и Поль хотел, чтобы именно он остался как память о пережитом.

В это первое утро его ожидали пятнадцать пациентов, каждый со своими волнениями, болью и страхом. Отличный стимул, чтобы вернуться в старую колею. Без такого хлыста невозможно отвлечься от мучивших его мыслей. Вечером Поль лег спать совершенно измученным и проспал почти двенадцать часов. В ближайшие дни он повидал за обедом старых друзей. Из всех подружек по крайней мере две сохранили ему верность и не сердились на Поля за долгое молчание. Через неделю Поль почти забыл о недолгой работе в Провиденсе.

И все же глупо думать, что такие события время от времени о себе не напомнят. Поль работал в клинике уже две недели, когда его навестил Арчи.

Поль не мог отказаться от встречи, ибо им оставалось еще кое-что обсудить, в частности, обещание дополнительных пожертвований клинике.

И все же Поль надеялся, что после этого свидания они уже долго не встретятся. Сидя в такси — отель, где они договорились встретиться, находился, к сожалению, слишком далеко, чтобы ехать на велосипеде, — Поль без труда придал своему лицу недовольное выражение. Он подогревал свое плохое настроение, словно вчерашнее блюдо, у которого испортился вкус.

Арчи, понятное дело, не обратил на это никакого внимания. Успех вернул ему всю изысканность настоящих британских манер. В его оксфордском выговоре не звучало ни одной бруклинской нотки.

— Следствие по Маклеоду, Хэрроу и его банде только что завершилось. Только что. Дело такого масштаба имеет глобальные последствия. Скрытые от глаз.

Арчи кокетливо рассмеялся и вновь посерьезнел, поднеся к губам чашку чаю. Поль надеялся, что разговор не затянется, но любопытство заставляло его не прерывать Арчи. Старик конечно же это понял.

— Такое дело потребовало от нашего президента изрядной дипломатичности. Я как только мог помогал ему советами.

Это замечание, в сопровождении мимики знающей себе цену скромности, Арчи репетировал несколько недель, и теперь не мог лишить себя удовольствия намекнуть на доверительные отношения с президентом Соединенных Штатов.

— С китайцами все устроилось, как и должно: в абсолютном секрете. Смерть товарища Тент Ли Ченга была с выражением всяческих соболезнований объявлена партийной газетой. Надо уметь на редкость хорошо читать между строк, чтобы понять, что его казнили. Индиец загремел в тюрьму по делу о налоговых махинациях, которое правительство придерживало от огласки на всякий случай. В Бразилии дело пришлось вести тоньше. Что ни говори, а министр внутренних дел не совершил никакого преступления. Историю с холерой нельзя вытаскивать на свет божий: без предъявления доказательств она всего лишь нелепа и обернулась бы против тех, кто ее обнародовал.

— Но Жюльетта все же дала показания?

— Девушка с маниакально-депрессивным синдромом и пациент психиатрической клиники?

Арчи состроил изысканную гримасу, и Полю больше чем когда-нибудь захотелось отхлестать его по щекам.

— Нет, они пустили в ход суд Линча над Хэрроу. Объявили, что его тело найдено в канале Байшада-Флуминенсе, где он исследовал загрязнение городского водоснабжения. Он был разрублен на мелкие куски. Соединенные Штаты заявили протест против убийства храброго активиста, и все экологические организации хором подвывали правительству. Министр внутренних дел снят со своего поста за неспособность обеспечить безопасность исследователя. Ловко, вы не находите?

— А сообщники Хэрроу?

— До малых сих власти нет дела!

После успешного завершения дела библейские обороты снова вошли в обиход Арчи. Поль задавался вопросом, сумеет ли он сохранить спокойствие до конца разговора. Он так сжал свою бутылку пива, что фаланги пальцев побелели.

— Перевод?

— Мелюзга. В Бразилии все прошло по-тихому. В пригороде Рио был застрелен некий Зе-Паулу, не подчинившийся требованиям дорожной полиции. Кто станет проверять? Еще один тип по имени Убираши был брошен в тюрьму по обвинению в торговле опасными наркотическими веществами, а это все равно, что бросить живого человека в бассейн с крокодилами. Приведение приговора в исполнение до суда. Хитро. Надо бы не забыть.

— А группа Хэрроу в Соединенных Штатах?

— А что им делать без своего гуру? Никто из них не осведомлен обо всем плане в целом. ФБР будет за ними приглядывать но готов спорить, что они станут вести себя тихо. Главное — обезглавить движение. Знаете, что стало с Маклеодом?

Поль вспомнил дом на холмах Моржа и ночь, проведенную на водокачке с Керри. Именно из-за таких моментов они и шли на риск.

— Он вызвал своего врача, ну, того, настоящего. Когда почтенный доктор Йегли прибыл, Маклеод дал ему установить капельницу, болтая как ни в чем не бывало. Потом он сделал знак своим охранникам. Два парня вытащили пистолеты и прицелились в Йегли.

— Но он был ни при чем!

— О! Дело совсем не в этом. Старый лис прекрасно знал, что Йегли обвели вокруг пальца.

— Тогда чего он от него хотел?

— Да просто, чтобы он его убил.

Чтобы подогреть любопытство Поля, Арчи принялся старательно катать во рту арахис.

— Вам будет приятно узнать, что вы подали Маклеоду неплохую идею. Он попросил Йегли одним махом ввести ему большую дозу калия… Бедняга миллиардер потерял вкус к жизни, можете себе представить? Его грандиозный план провалился, и он решил опередить свою смерть при помощи средства, которое вы ему подсказали. Очень забавно, мне кажется. Высокий класс. Во всяком случае, более элегантно, чем то, что сделал Рогульский.

— А с этим что?

Арчи проглотил арахис, который на глазах спустился вниз по его худой шее.

— Он повесился в своей лаборатории, — сказал Арчи, наклонив голову в знак неодобрения столь вульгарного способа умереть.

Вдруг он вскочил и хлопнул в ладоши с довольным видом.

— Мне поручено передать вам привет от всей команды. Провиденсу никогда еще так не везло. Просто поразительно. Контракты сами плывут в руки. Я немного боялся ухода Маркуса Брауна — вы ведь знаете, что его отправили на пенсию, — но поддержка самого президента нам еще более выгодна. Если все пойдет как надо, то в следующем году наш бюджет утроится.

Поль вздрогнул. Он знал, что последует дальше, и заранее готовился к сопротивлению. Арчи отодвинул вазочку, где лежало еще несколько орехов, и облокотился локтями о стол.

— Операция, которую вы так блестяще провели с Керри, подтвердила все мои предположения. Нам нужен медицинский отдел в Провиденсе.

Именно то, чего опасался Поль. Он отпрянул.

— Биотерроризм, здоровье глав государств, защита фармацевтических патентов — разведка и медицина сегодня неразделимы. У меня, без сомнения, найдется для вас несколько дел еще в этом году.

Поль помотал головой:

— Не надо настаивать, Арчи. Вы знаете мой ответ.

— Поль, вам представляется случай писать Историю, это не шутки!

— Я сказал «не настаивайте». В этот раз я сделал исключение, вот и все. Моя жизнь здесь, и я не хочу ничего менять.

Вместе с хорошими манерами к Арчи вернулись принципы честной игры. Он наклонил голову к Полю, словно желая поздравить с достойно заработанным очком.

— Браво! Вы правы, и я вас понимаю. Надо говорить открыто, верно?

К огромному удивлению Поля, Арчи действительно не возвращался к этой теме. Они перешли к обсуждению практических финансовых вопросов, связанных со счетами операции Хэрроу. Потом Арчи стал церемонно прощаться.

— Знаете ли, в моем возрасте не всегда бываешь уверен в том что свидишься с тем, кому говоришь «до свидания»…

С тех пор как старый черт стал употреблять подобные формулы, они изрядно поистрепались. И все же… Поль с удивлением поймал себя на том, что волнуется и жмет руку Арчи дольше, чем предполагал.

— Я должен извиниться, — сказал Арчи. — Вы с Керри проделали фантастическую работу, а я в какой-то момент начал уже сомневаться…

— Никто на вас не в обиде, поверьте…

Не хватало еще пустить слезу. Поль подобрался, выпустил руку Арчи и, прежде чем уйти самому, проводил Арчи до лифтов в холле.

Что ни говори, но эта встреча сбила его с толку. С тех пор как он вернулся, работа в клинике и радость быть дома почти не оставляли Полю время для размышлений. И вот Арчи снова разбередил все, что его волновало.

Поль чувствовал, что в тот день не сможет работать. Он решил вернуться домой. Над Атлантой ярко светило солнце. Поль вынул свою трубу, сел на диван перед окном и принялся ее чистить. Руки совершали привычные движения, но мыслями он был далеко. Поль вспоминал последний день перед расставанием с Керри.

Накануне отъезда она долго говорила по телефону с Робином, детьми и друзьями. Керри удалось решить вопрос со своим возвращением. Самолет «Юнайтед Эйрлайнз» вылетал из Рио в 18 часов. Все билеты на него оказались проданы, но с помощью одного из своих приятелей-пилотов Керри попала первой в лист ожидания, что практически гарантировало возможность улететь.

Поль старался не вмешиваться во всю эту суету, но все же подошел к Керри, когда они остались одни в номере отеля и та принялась собирать чемодан. Он сам не знал, чего хочет, может быть, просто поговорить. Керри немедленно сжалась, как после прикосновения ядовитого зверя, который до этого держался от нее в стороне.

Для Поля чары тоже развеялись. Вместо остроты переживаний в его душе царило недоверие, нетерпение и даже что-то вроде брезгливости. Им больше не следовало оставаться вместе, иначе, как всегда, не избежать взаимных упреков и сцен. В глубине души Поль понимал, что Керри права, не желая откладывать вылет домой.

До самого отъезда в аэропорт они болтали о всякой чепухе. Поль настоял на том, чтобы ехать вместе, хотя его собственный самолет вылетал только на другой день. Керри не спорила, казалось, что все это ей безразлично. В зале вылета шумела, смеялась и суетилась толпа. Они вместе прошли до проходов специального досмотра, которые вели к залам посадки. Момент расставания приближался, и Поль, как он и боялся, чувствовал себя все более неловко. Он не ждал, что все будет так просто. Керри привлекла его к себе, словно они были одни во всем зале, и долго обнимала его среди толпы.

— Все было хорошо, — сказала она наконец, — спасибо тебе.

В эти обыденные слова Керри вложила всю мыслимую нежность и чувство. Поль погрузил взгляд в зеленые глаза Керри и почувствовал такое волнение, что не смог произнести ни слова. Тогда она подергала его за черные пряди волос, спадавшие ему на уши, и сказала смеясь:

— До следующего раза! Если все сойдется…

Потом она исчезла в потоке пассажиров, направлявшемся к зоне вылета.

Поль вспоминал все это, протирая трубу. Инструмент выглядел теперь сверкающим и чистым. Он требовал дыхания и жизни. Поль сыграл несколько нот и гаммы.

Это был вторник. Поль подумал о Мэгги, которой назначил свидание на вечер. Милая, веселая, энергичная девушка, с которой при всем том не о чем говорить. Вечер, конечно, будет приятным.

Поль встал и прислонился к окну. Разглядывая геометрический пейзаж города, он тихо сыграл мелодию Майлза Дэвиса, потом вдруг бросил взгляд на почту, которую в его отсутствие принесла горничная. Один из конвертов привлек его внимание. Он был большего размера, чем обычно, грубоватый и с какими-то голубыми разводами. На нем печатными буквами был выведен адрес Провиденса. Кто-то там переслал его дальше.

Поль вскрыл конверт и вынул пять листочков, исписанных с обеих сторон округлым и правильным почерком, иногда выдававшим волнение автора.

Рио-де-Жанейро, 12 августа.

Месье!

Мы не виделись после короткой встречи в отеле «Океания». Я непременно хотела поблагодарить вас за то, что вы сделали. Что-то подсказывало мне, что я могу вам доверять, но я боялась поставить на кон то, что считала своим последним шансом. Вы не только помогли мне, но и проявили человеческое участие, которого мне так давно не хватало. А между тем у вас были все основания меня ненавидеть. Я ведь играла свою роль в осуществлении плана, который сегодня кажется мне еще более чудовищным, чем прежде. Из фавелы военные отвезли меня в госпиталь, где я пробыла под охраной пятнадцать дней. Врачи были очень любезны и, мне кажется, сделали все возможное. Они помогли мне разобраться в том, что называется циклическими нарушениями душевного равновесия, термине, который их успокаивает и позволяет не анализировать глубинные причины моих действий. Но ведь, по правде говоря, это и не их дело. Они стабилизировали мое состояние при помощи медикаментов, которые я принимаю каждый день. Как это, кажется, обычно бывает при такого рода заболеваниях, улучшение состояния рождает ощущение пустоты. Я больше не ощущаю пароксизмов страха и грусти, которые раньше заставляли меня желать свести счеты с жизнью. Вместе с тем я лишилась и ощущения восторга, который время от времени укутывал мир в сверкающую пелену и придавал чувствам такую остроту, какую я не в силах описать. Эта беспричинная радость, поднимавшаяся из самой глубины моего существа, распространялась повсюду вокруг, сглаживая шероховатости мира и делая его гладким, легким и восхитительным. Сегодня я вижу все хорошее и все плохое с такой отчетливостью, что это меня даже немного пугает. Я ощущаю всю пронзительность и остроту вещей, чувствую их контуры и вес. Это неприятно и даже болезненно, но, по крайней мере, не дает мне совершать опасных поступков и пускаться в губительные предприятия. Короче говоря, я стала разумным и взвешенным человеком. Это удивляет и утешает меня, иногда рождая легкую грусть.

Я стала много думать о своем прошлом и том, что пережила за последние месяцы. Конечная цель моих действий была трагической, а их непоследовательность очевидной. Между тем я не чувствую никакого сожаления. Я жила на всю катушку и окунулась в жизнь с такой смелостью, которой бы мне никогда недостало в «нормальном» состоянии. И вот я попала сюда, в Бразилию, где никогда бы не оказалась, не сложись все так необыкновенно.

После окончания лечения меня много раз допрашивала не только местная полиция, но и французские и американские агенты. Они дали мне понять, что все это дело следует сохранить в тайне. Пресса описывала события в успокоительном тоне. Журналисты так ничего и не узнали об истинной сути проекта. Для них все свелось к перестрелке в одной из фавел. Из Хэрроу они сделали трагически погибшего несчастного активиста-эколога, а из меня — его спутницу. Мне было тем проще молчать о подлинных масштабах задуманной операции, что множество ее деталей остались мне неизвестны. Сейчас я и не хочу их знать.

Французские власти сделали все для того, чтобы без лишнего шума переправить меня на родину. Только накануне отъезда я приняла решение остаться здесь.

Все эти допросы и лечение в больнице постоянно возвращали меня к прошлому, не оставляя времени оглянуться вокруг. Лишь за день до отъезда я вгляделась в окружающий мир и ощутила его. Вы, возможно, сочтете, что это один из моих дурацких вывертов, но тут уже ничего не поделаешь. Реальность часто кажется мне лишь оборотной стороной мечты. Думая о Жуакине, ночи в Байшада и террасе в «Ларанжейрас», с которой я смотрела на льющийся теплый дождь, я вдруг поняла, что все это по-прежнему живо вокруг и я не хочу никуда уезжать.

Дипломатом, понятно, это не нравилось, но ведь они привыкли подчиняться желаниям людей, которых вовсе не понимают. Они согласились не репатриировать меня во Францию и даже позаботились о бразильском виде на жительство прежде, чем вернули мне паспорт. В знак особого расположения они снабдили меня некоторой суммой денег, которыми располагают, чтобы помогать ограбленным за границей соотечественникам. Вот так я и осталась здесь. Я отправилась повидать Жуакина, и он нашел мне квартирку недалеко от своего дома. Я была согласна жить и в фавеле, но он решительно протестовал. Вы не знаете этого человека, но, кажется, я вам о нем говорила. Он инвалид и служит портье в отеле «Ларанжейрас». У него очень определенные представления о том, что подходит и что не подходит, как он выражается, дамам, и особенно иностранкам.

Я хотела сразу же найти работу, но, едва обосновавшись в квартире, решила повременить с этим. Я долго гуляла по городу и старалась совершенствовать свой португальский (я начала изучать его в больнице). Больше всего я любила спускаться по горбатым переулкам к аэропорту Сантуш-Думонт. Оттуда открывается самый прекрасный, на мой взгляд, вид на залив Рио. Там нет пляжей, и ничто не напоминает о каникулярном времяпрепровождении. Вокруг только насыпи и заброшенные производства. Это место замусорено и не тронуто одновременно, ибо контуры холмов и гармония побережья производят странное впечатление, что ты первая проникла в этот мир, как некогда португальские путешественники.

Я бродила там целыми днями вблизи старинного голландского форта, где сейчас расположено морское училище. Я садилась на скалы и наблюдала, как в зависимости от времени дня меняет свой цвет вода. Никто, кроме меня самой, не задавал мне больше никаких вопросов. Я могла, наконец, взвесить каждую мысль и спокойно обдумать ее значение и важность. Возможно, вас поразит, что я часто думала о своих разговорах с Хэрроу, и его слова предстали передо мной в новом свете. Сегодня я лучше, чем раньше, понимаю этого человека. Я отчетливо вижу всю таившуюся в нем ненависть, и иногда воспоминания о Хэрроу вызывают во мне отвращение. Я не желала его смерти, но она в некотором смысле стала для меня облегчением.

Но у меня есть о нем и воспоминания другого рода. Я не могу забыть ту ночь, которую мы провели одни в пустыне Колорадо. Никогда я с такой силой не чувствовала природу земли, ее хрупкость и смерть, которая ей грозит. Глядя с моих скал на залив и кружащие над ним чайки, я почти столь же отчетливо, глубоко и мучительно ощутила то же самое. Этого я не могу отрицать.

И все же Хэрроу был не прав. Решение, которое он предлагал, чудовищно. Его рассуждения были на первый взгляд убедительны: человек губит землю, ее надо от него защитить.

Где же таилась неправда?

Я не интеллектуал, и идеи оставляют меня равнодушной если за ними не ощущается любви и чувства. Поэтому прощу вас быть снисходительным к тому, что я собираюсь сказать. Это скорее прозрения, а не выверенная цепочка доказательств, так что любой может без труда опровергнуть мои слова. Вот они в том же беспорядке, в котором родились у меня в голове.

Той ночью в Колорадо и множество раз потом Хэрроу говорил мне о вере индейцев в то, что земля в некотором роде живая. Они не представляют себе, как можно обратить ее в собственность и поделить на части. Для них самое большое святотатство белых заключалось в том, что они вбили в прериях колья и опутали их колючей проволокой. Это может показаться дикарством, но, по-моему, здесь и таится первородный грех нашей цивилизации: возведение барьеров. Когда я смотрела на залив Рио со своего скалистого мыса, мне иногда казалось, что вся история быстро прокручивается передо мной. Я видела первые корабли, бросающие якорь у джунглей, где жили людоеды. Мне представлялись высаживающиеся на берег поселенцы, которые основывали города, рубили лес и проникали все глубже на материк. Из поколения в поколение — это прекрасно видно с насыпей Сантуш-Думонт — люди трудились без устали. Дома становились все выше, постепенно превратившись в небоскребы, автомобиль пришел на смену лошади. Появились самолеты, постепенно становившиеся все больше и больше. Все это кажется нам совершенно естественным. Это наш мир, в котором мы родились. Мы видим его изнутри и представляем огромной машиной, производящей все новые богатства, удовольствия и комфорт. И забываем о том, о чем говорили индейцы: цивилизация возводит барьеры. По другую их сторону оказывается все, что ей больше не нужно, все, что она использует и превращает в отходы. Все это потому, что она прежде всего машина, воспроизводящая бедность, горе и разрушение.

Со своей скалы на берегу залива я видела в небе прекрасные самолеты и медленно проплывающие корабли, вереницы машин на мосту Нитерой, а рядом с собой масляные пятна на воде между камнями и ребятишек в лохмотьях, копающихся в горах отбросов у старого форта, загаженный берег, до самого острова Губернатора заваленный цистернами от горючего и проржавевшими подъемными кранами. Мне казалось, что я как раз на границе между внешним и внутренним. Я ощущала это еще сильнее, прогуливаясь возле большого торгового центра Ипанема. С одной стороны видишь переполненные тележки и роскошные автомобили, а с другой — исхудавших и покрытых лишаями детей. Между ними решетка высотой в восемь метров…

Когда смотришь на бедняков Рио, понимаешь, откуда они родом. Лица индейцев и черные лица — это осколки уничтоженных культур и память о рабах, привезенных сюда для обработки плантаций. Иногда мелькают и светлые лица с голубыми глазами, принадлежащие потомкам разорившихся белых и отпрыскам связей между ними и местными слугами. В Бразилии понимаешь, что бедняки — это не какая-то особая порода людей, неизвестно откуда взявшееся уродство: они плоть от плоти нашего общества. Оно породило их и выбросило за ограду. Что может быть страшнее, чем обвинить их самих в собственном ничтожестве, и во имя Земли, общего дома, который мы пытаемся присвоить, попытаться их уничтожить? В этом и состоял план Хэрроу. Он считал себя врагом промышленной цивилизации и повторял это изо дня в день. На самом деле он был ее верным слугой. Я уверена, что объявление войны беднякам — это последний этап увлекательной истории современного Человека, породившего не меньше разрушений, чем богатства, создавшего и отвергнувшего бедность.

Не знаю, был ли Хэрроу искренним. Не имею представления о том, понимал ли он, что играет на руку лишь сильным мира сего, или не отдавал себе в этом отчета. На самом-то деле мне наплевать. Главное для меня — понять, что я делала раньше и что надлежит сделать сейчас.

На мой взгляд, единственное подходящее решение — разрушить барьеры, и именно этим я и хочу заняться. Успокойтесь, я не планирую никакой террористической операции. Моя цель скромна, как и сама моя жизнь. Я решила употребить мое время и силы на то, чтобы проникнуть из одного мира в другой. Шаг за шагом. Я получила место учительницы в одной из ассоциаций, работающих в фавелах. Я занимаюсь главным образом детьми: учу их началам чтения и счета. Я преподаю им историю, чтобы они чуть больше знали о мире, который видят по другую сторону колючей проволоки. Я не хочу сделать из них борцов. Пусть они станут людьми, которые когда-то сами постараются пересечь границы.

Я часто думала о том, что вы сказали мне в отеле «Океания». «Спасти человека, совершенствуя то, что в нем есть человеческого». Признаюсь, тогда я не поняла, какой смысл вы придаете этим словам. Теперь я уяснила его для себя, он освещает каждый день моей жизни и делает меня счастливой.

Еще раз благодарю вас и желаю счастья.

Примите уверения, дорогой месье, и проч…

Прочитав письмо, Поль надолго задумался. Он всматривался в далекие силуэты крыш, которые золотил закат.

Потом он взял трубу и изо всех сил заиграл знакомую мелодию, ускоряя темп. Звук вибрировал у него в ушах. Это был словно обращенный к джунглям зов, перелетающий с холма на холм.

Может быть, он долетит до нее.

Послесловие

Несколько слов об источниках

События, лежащие в основе романа, являются вымышленными, но, увы, не очень далекими от реальности. Они напоминают нам об опасной тенденции, заметной на каждой крупной международной конференции, посвященной будущему человечества: обвинениях в адрес бедняков, в которых видят не символ борьбы за солидарность и справедливость, а угрозу. От борьбы против бедности мы постепенно переходим к войне против бедных.

Нельзя, как я сам, проработать двадцать лет в сфере гуманитарных наук и не услышать окрашенных фатализмом высказываний. В Африке свирепствуют эпидемии, голод и войны? Что вы хотите, их слишком много. Вы уверены, что делаете доброе дело, пытаясь любой ценой их спасти? Геноцид в Руанде породил множество подобных комментариев, которые часто звучат, но редко публикуются: это перенаселенная страна, одна часть населения неизбежно будет стремиться уничтожить другую. И таких примеров множество.

Взгляд Запада на третий мир безусловно окрашен состраданием, но это человеческое чувство пробивается сквозь обломки надежд. Провал прежних моделей модернизации и растущая озабоченность проблемами безопасности ставят вопросы во все более радикальной и трагической форме: чем действительно можно помочь этим огромным массам бедняков? А может быть, их трагедия неизбежна? Не являются ли катастрофы логическим решением редко называемой своим именем проблемы перенаселенности планеты и особенно ее самых обездоленных регионов?

Мальтус не умер, а ведь именно он видел в голоде и эпидемиях «естественный» механизм регулирования численности населения, который адаптирует его к естественным ресурсам поддержания жизни.

Влияние его идей не ограничивается сферой гуманитарных наук. Они питают целый ряд современных идеологий и, в частности, экологических движений. Приведенные в этой книге цитаты абсолютно точны, включая самые чудовищные, вроде этого высказывания Вильяма Айкена: «Массовая смертность была бы вполне желательна. Спровоцировать ее — наш долг. Долг человека по отношению к окружающей среде — уменьшить нашу численность на 90 %» (Earthbound: Essays in environmental ethics, Random House, 1984).

Для французского читателя подобного рода декларации кажутся характерными только для маргинальных и безответственных групп. Экология в нашей стране привлекает симпатии множества искренних людей, ни в коей мере не разделяющих такого рода идеи. В нашей стране «нормальная» экология рядится в одежды добропорядочных политических движений, собирающих своих сторонников на улицах и использующих крохи доставшейся им власти для улучшения движения велосипедов и решения проблем переработки отходов. Даже впечатляющие акции Гринписа кажутся нам всего лишь безобидными шоу. Мы совершенно забываем, что в других странах, к примеру в Англии и Соединенных Штатах, экологические движения могут быть совершенно иными. Между тем специальные службы этих государств относятся к экотерроризму с полной серьезностью. ФБР даже считает его следующей по значению опасностью для Соединенных Штатов после исламского фундаментализма (обвинения в экотерроризме были недавно предъявлены пятнадцати активным борцам за права животных и защиту окружающей среды. См. Libération, 30-1-2006). Это мнение иногда оспаривается. Некоторые видят здесь манипулирование общественным мнением, и дискуссия продолжается. И все же наличие радикальных движений в этой области отрицать невозможно.

В их основе лежат теоретические положения, практически неизвестные во Франции. Книга Люка Ферри Le nouvel ordre écologique, Grasset, 1992, впервые привлекла внимание к целому комплексу исследований по так называемой глубокой экологии (deep ecology). Содержащаяся в них радикальная критика человека — еще одно свидетельство возрождения мальтузианской традиции. С точки зрения глубокой экологии «Человек не есть вершина иерархии всего живого на Земле, он вписан в экосферу как часть в целое» (см. Досье канадского радио о саммите в Йоханнесбурге). Практические следствия такого подхода смыкаются с «гуманистической» озабоченностью численностью населения. Среди знаменитых «восьми тезисов глубокой экологии» норвежского философа Арне Насса есть и такой: «Расцвет человеческой жизни и культуры совместим со значительным уменьшением численности населения».

До Франции доносится лишь приглушенное эхо таких постулатов. Популярные среди публики мыслители вроде Мишеля Серра (Le contrat naturel, Flammarion, 1992) и Альбера Жакара (Cinq milliards d'hommes dans un vaisseau, Seuil, 1987) высказывают идеи, близкие к этому течению мысли, но их приятный хриплый голос и добродушный облик лишь затрудняют понимание того, как в иных условиях такие взгляды могли породить исключительную жестокость и акты терроризма.

Мне показалось, что литературный вымысел позволит мне в бесхитростной форме показать всю сложность этой проблемы и то, какое исключительное значение имеют подходы к ее решению. Многие североамериканские писатели опубликовали в последние годы произведения на эту тему (Brian Brett, Coyote; David Homel, L'évangile selon Sabbitha; T. C. Boyle, Un amide la terre; Nicholas Evans, La ligne départage). Все они имеют то общее, что обращены к американскому читателю, уже имеющему представление о подлинном существе радикальной экологии. Упомянем еще книгу (Michael Crichton, Etat d'urgence, 2006), полемическая заостренность которой (дискредитация сторонников признания факта потепления климата) делает ее скорее пропагандистским сочинением.

Идея этой книги в значительной степени иная. Рассказывая о приключениях молодой француженки, замешанной в осуществление планов радикальных экологов, я хотел продемонстрировать совершенно неподготовленному читателю сущность и идеологию подобных движений. Моя книга — приключенческий роман, а не научное исследование.

Оставаясь верным духу моих предыдущих книг, я хотел не столько разложить по полочкам идеи современных экологов, сколько поразмышлять о нашем сегодняшнем отношении к третьему миру и проблеме бедности. В этом смысле мы подошли к поворотному пункту.

Целый ряд высказанных в последнее время идей привел к серьезному изменению сложившегося представления о бедных странах и появлению новой точки зрения на эту проблему, которую отстаивают многие — от радикальных экологов до американских неоконсерваторов. О переменах свидетельствует забвение прежних идеалов развития народов и призрачное торжество принципов гуманитарной помощи. Борьба без правил, которую ведут в третьем мире экономические гиганты, только усугубляет ситуацию. Появление на этой сцене новых беззастенчивых игроков, мало уважающих принципы социальной справедливости и прав человека (Китай), делает эту борьбу еще более неприглядной и приводит к игнорированию всяких этических норм во взаимоотношениях богатых и развивающихся стран с уязвимым и нередко истребляемым населением этих регионов.

Создавая роман, я опирался на огромное количество источников, перечислить которые здесь невозможно. Я ограничусь лишь перечнем некоторых фундаментальных работ, отталкиваясь от которых можно углубить познания в этой области, в частности, при помощи многочисленных посвященных этой проблематике сайтов в интернете.

Базовой работой по проблеме свободы животных остается книга Peter Singer, La Libération animale, 1993, и анализирующий юридические вопросы труд Tom Regan, The case for animal rights, 1983.

Интересующихся глубокой экологией отсылаю к классическим книгам Rachel Carson, Silent spring, 1962 и прекрасному повествованию Aldo Leopold, Almanach d'un comte de sable, 1949. Среди более «консервативных» работ (т. е. менее радикальных и стремящихся обосновать мероприятия по охране природы, а не поставить под вопрос всю деятельность человека) можно упомянуть книгу The Quiet Crisis, 1963, Стюарта Юдолла, занимавшего ответственные посты в правительствах Кеннеди и Джонсона.

Теоретическое обоснование deep ecology относится к более позднему времени. Его можно найти у таких мыслителей, как Arne Naess (полное собрание его сочинений опубликовано в 2005 году; резюме его взглядов см. у George Sessions, Deep Ecology for the 21st. Century, 1995) и его сотрудников и последователей вроде George Sessions и Bill Devall (сегодня сотрудник фонда deep ecology в Сан-Франциско и автор Deep Ecology: Living as if Nature Mattered, 2001). Критика современной технологии и ее опустошительного воздействия на природу была сформулирована в знаменитой работе Hans Jonas, Le principe de responsabilité. Об антигуманистической направленности этого течения философской мысли см., в частности, David Ehrenfeld, The arrogance of humanism, 1978. Джон Лавлокк обобщил эти идеи в имевшей огромный успех книге Gaia: a new look at life on earth, 1979. Количество оригинальных французских публикаций на эту тему гораздо менее впечатляюще, несмотря на значение (и плодовитость) такого автора, как Серж Латуш (Survivre au développement: de la décolonisation de l'imaginaire économique à la construction d'une société alternative, 2004. Латуш разработал концепцию сокращения роста, которая строится на необходимости изменения вектора макроэкономического развития в индустриальных странах).

Родерик Нэш разрабатывает эту проблематику в правовом ключе в работе The rights of nature: a history of environmental ethics. Стен Роув разработал концепцию «преступления против экосферы».

Осмысление сдвига от философской проблематики к обвинительному заключению против человечества является ключевым для понимания происхождения экологического насилия. Непосредственные и радикальные действия получают оправдание с того момента, когда появляется необходимость протеста против еще более ужасающих преступлений, в которых повинно человечество перед лицом других биологических видов и самой Природы. На многочисленных сайтах в интернете часто встречаются утверждения, что экотерроризм, в котором обвиняют некоторых активистов, на самом деле есть лишь ответ на «подлинный» терроризм, в котором в глобальном масштабе повинно индустриальное общество и, в более широком смысле, весь род человеческий.

Одним из вдохновителей перехода от слов к радикальным действиям стал Эдвард Эбби. Даже не будучи сторонником его идей, любому романисту приятно сознавать, что вымышленное повествование вроде The Monkey Wrench Gang, 1975, может оказать такое решающее влияние на реальную жизнь. Довольно эксцентричный рассказ о банде саботажников, написанный неподражаемым языком, стал настольной книгой для целого поколения активистов, которые воспроизводили описанные события в мельчайших деталях.

Дэйв Форман, основатель ассоциации Earth First, считает себя последователем Эдварда Эбби, что видно даже из названия его книги: Ecodefence. A field guide to monkey wrenching, 1993. Основатели другого движения, сконцентрировавшегося на вопросах ядерной энергетики и сохранения морей, тоже не поскупились на подробности о своей жизни. В этом отношении одной из наиболее интересных книг кажется мне Warriors of the rainbow Пола Уотсона, повествующая о зарождении организации Гринпис. Сам Пол Уотсон вышел из этой организации, полагая, что следует перейти к более наступательным действиям. Он «прославился», потопив португальское китобойное судно. В его книге Ocean Warrior, my battle to end the illegal slaughter on the high seas, 1994, нередко встречаются упоминания о войне и сражении, что весьма характерно для организаций, появившихся на свет в начале восьмидесятых годов. «Новые хищники», придуманные нами для этого романа, лишь доводят до логического конца подобную линию поведения. С того момента, как род человеческий начинает считаться виновным и достойным возмездия, все становится возможным. Единственной переменной величиной оказывается масштаб планируемых действий.

Введя в свое повествование холеру, я нарушил все каноны современного технологического романа: этот несчастный вибрион сейчас совершенно вышел из моды. Между тем все, кто и сегодня посвящает ему жизнь, говорят о нем со страстью. Я бы хотел выразить благодарность профессору Додену и особенно профессору Жан-Мишелю Фурнье, главе отделения холеры и вибрионов Института Пастера в Париже. Благодаря его помощи я смог проникнуть в святая святых исследований холеры и сделать мои описания лабораторий полностью соответствующими реальности.

И, наконец, поскольку я придал этой книге форму шпионского романа, мне хочется поблагодарить всех, кто помог мне прикоснуться к этому тайному и постоянно меняющемуся миру. Особой благодарности заслуживает мой друг сэр Рональд Грирсон, бывший глава британских спецслужб. Этот человек несравненно более сложен и благороден, чем Арчибальд из романа, хотя в чем-то я сделал их схожими. Многие агенты, которых я знал, занимаясь операциями по поддержанию мира в министерстве обороны, сегодня оставили службу. Во Франции, как и во всем остальном мире, разведывательная деятельность все более приватизируется. Я хотел отразить этот процесс, описав в книге несуществующее, но весьма схожее с реальными организациями агентство в Провиденсе.

Медицинские и биологические вопросы постепенно приобретают все большее значение в этом новом мире разведки, что вряд ли сулит нам спокойное будущее.

Content

Жан-Кристоф Руфин
Не бойся Адама

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть пятая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Послесловие Несколько слов об источниках