Нил Гейман

ОДД И ЛЕДЯНЫЕ ВЕЛИКАНЫ

Глава 1

Одд

Жил-был мальчик по имени Одд, что по-английски значит Странный, но в те времена и в той стране, о которой пойдет речь, в этом ничего странного не было. Имя означало «острие копья» и приносило счастье.

Странным он все-таки был. По крайней мере, так думали остальные жители деревни. А вот счастливчиком — нет, увы. Чего-чего, а счастья он в глаза не видел.

Отец его погиб во время морского похода два года назад, когда Одду было десять. Для его народа смерть в море была делом привычным, но отец не был убит шотландцем и не умер в пылу битвы, покрыв себя славой, как подобает викингу. Он прыгнул за борт, спасая пони, одну из коренастых лошадок, которых брали на вылазки в качестве вьючных животных.

На них погружали золото, драгоценности, еду и оружие, чтобы переправить добычу на галеры. Они были самой ценной рабочей силой на корабле. После того как Олафа и Верзилу убили шотландцы, отцу Одда пришлось взять на себя заботу о лошадках. Потомственный лесоруб и резчик по дереву, он мало смыслил в четвероногих, но любой работе отдавал всего себя. На обратном пути, когда викинги издали победный клич, конек шарахнулся, порвал привязь и свалился в море. Отец Одда прыгнул в холодные серые волны с веревкой, подтащил пони к лодке и с помощью остальных поднял на борт.

Он умер, не дожив до утра — от переохлаждения и воды, попавшей в легкие.

Вернувшись в Норвегию, викинги все рассказали матери, а та — Одду. Мальчик только пожал плечами. Не заплакал. Ни слова не вымолвил.

Никто не знал, что он чувствует. Никто не знал, о чем он думает. И это положение дел возмущало жителей деревни, стоявшей на берегу извилистого фьорда, где всем друг до друга есть дело.

В то время налеты не были для викингов, так сказать, основной работой. Все были чем-нибудь да заняты. Морские вылазки совершались ради забавы или чтобы раздобыть какую-нибудь вещицу, редкую в их краях. Даже жен себе таким образом брали. Отец Одда был ярко-рыжим, а у матери волосы были чернющие — чернее не бывает. Ее привезли на галере из Шотландии. Она пела Одду песни, которые запомнила в детстве, задолго до того, как отец Одда отобрал у нее нож, взвалил девушку на плечо и отнес на корабль.

Одду было любопытно, скучает ли она по Шотландии, но когда он спросил, мать ответила — нет, не особо, только по родному языку. На норвежском она нормально говорила, хоть и с акцентом.

Отец Одда был мастером топора. Глубоко в лесу он построил хижину, и на неделю, а то и дольше уходил на заготовки, возвращаясь с тележкой, полной бревен, ибо все, буквально все необходимое они изготавливали из дерева: деревянными гвоздями скрепляли деревянные, ясное дело, доски, из которых строили деревянные же дома или деревянные корабли. Зимой, когда снега выпадало столько, что по лесам не походишь, отец Одда сидел перед печкой и вырезал полешкам забавные мордахи, мастерил игрушки, чашки и миски, а мать шила или готовила еду — и непременно пела.

У нее был красивый голос.

Одд не понимал слов, но она всегда переводила песню, как допоет, и в голове у него так и толпились красавцы-лорды верхом на шикарных лошадях, на руке у каждого восседал гордый сокол, а рядом бежали храбрые гончие. А в какие приключения они попадали! Как сражались с великанами, спасали девиц и освобождали бедный люд от захватчиков!

После смерти отца мама пела реже и реже.

А Одд между тем продолжал улыбаться, своей улыбкой сводя с ума односельчан. Он улыбался, даже когда ему покалечило правую ногу.

Это случилось спустя три недели после того, как галера вернулась домой без отца. Одд взял отцовский топор-колун, — такой огромный, что от земли не враз оторвешь, — и отправился в лес. Он был уверен, что знает все про рубку деревьев, и намеревался применить эти знания на практике.

Возможно, — признал он потом в разговоре с матерью, — надо было взять топор поменьше, да и дерево выбрать потоньше.

Однако то, что он сделал, весьма примечательно.

Когда дерево придавило ему ногу, он при помощи топора раскопал под ней яму и выбрался, а еще отрубил ветку, чтобы опираться при ходьбе, ибо кости были переломаны. И каким-то образом он доволок до дома и себя, и тяжеленный топор, ведь металл в их горах — бооольшая редкость, и топор можно было только обменять или украсть, неужто бросишь его ржаветь.

И вот прошло два года. Мать Одда вышла замуж за Толстяка Альфреда, в трезвом виде вполне славного малого, однако он уже имел трех сыновей и трех дочерей от предыдущего брака — первую жену убило молнией, и времени на приемыша-калеку у него не оставалось, посему Одд все больше пропадал в лесах.

Одд любил весну, когда в долину сбегали водопады с гор, и лесные поляны пестрели цветами. Он любил лето с его ягодами и осень, когда поспевали орехи и мелкие дикие яблочки. А к зиме относился довольно прохладно. Зимой односельчане просиживали дни в Доме собраний. Мужчины жевали корнеплоды и соленое мясо, боролись и бездельничали, пели и спали, просыпались и снова боролись, а женщины, качая головами, шили, вязали и штопали дырки.

К марту сильные холода кончались. Снег таял, реки освобождались от ледяного плена, и мир вновь становился самим собой, будто скинув морок.

Но в том году…

В том году зима застряла над фьордом, как инвалид, не желавший отдать концы. Один серый день сменялся другим, а лед и не думал смягчить гнев на милость; мир оставался все таким же недружелюбным и холодным.

Односельчане стали срываться друг на друга. Они торчали в одном помещении нос к носу вот уже четыре месяца. Мужчинам давно пора было готовить галеру к походам, женщинам — расчищать землю для посадок. Игры стали опасными. Шутки злыми. Драки небезобидными.

Вот почему однажды ночью в конце марта, за несколько часов до рассвета, когда мороз был крут, а земля тверда, как сталь, когда Толстяк Альфред, его дети и мать Одда еще спали, Одд надел свои самые теплые, самые толстые одежки, стянул висевший на стропилах дома Толстяка Альфреда кусок копченого лосося и тигель с горстью тлеющих углей из печки, а еще взял второй по величине топор отца, и пристегнув его к поясу кожаным ремнем, похромал в сторону леса.

Снег лежал глубокий, плотный, покрытый толстой хрустящей коркой. По такому и мужчине на двух здоровых ногах идти нелегко, а для мальчишки с одной здоровой ногой, второй никуда не годной и с костылем всякий холмик кажется горой.

Одд пересек замерзшее озеро, которому давным-давно пора было растаять, и углубился в чащу. Дни стояли такие же короткие, как в середине зимы, и хотя время едва перевалило за полдень, когда он добрался до хижины отца, совсем стемнело.

Дверь завалило снегом. Чтобы попасть в дом, пришлось разгребать его деревянной лопатой. Он подкормил тигель щепками и раздувал, пока не увидел, что можно переложить угли в печку, где лежали сухие старые поленья.

На полу он нашел кусок дерева чуть больше кулака. Хотел бросить в очаг, но пальцы нащупали вырезанный завиток, и Одд отложил его в сторону, чтобы рассмотреть при свете. Набрал в сковородку снега, растопил над огнем и поел копченой рыбы, запив горячим бульоном.

Хорошо здесь. Есть одеяла в углу и набитый соломой матрас, и можно представить, что в доме до сих пор пахнет отцом, и никто не обзовет его калекой или идиотом, поэтому, убедившись, что огонь продержится до утра, он заснул вполне счастливым.

Глава 2

Лиса, орел и медведь

Одда разбудило какое-то царапанье снаружи. Он вскочил, в голове закрутились мысли о троллях и сказочных чудищах, и еще одна: «Хоть бы не медведь». С этой мыслью Одд открыл дверь. На дворе был ясный день, значит, проспал он долго, а на снегу, вызывающе глядя на него, стоял лис.

У него была узкая морда с острыми, торчком, ушами и хитрым, себе на уме, выражением. Он поймал взгляд Одда и подпрыгнул, будто красуясь, потом немного отбежал назад, остановился и оглянулся. Он был красно-рыжим, как пламя, этот лис. Он вернулся на пару шагов, пританцовывая, снова скакнул вперед и обернулся к Одду, явно приглашая следовать за ним.

Животное действует по плану, отметил про себя Одд. У него самого никаких планов не было, кроме одного: никогда не возвращаться в деревню. Опять же, не каждый день лисы зовут тебя прогуляться.

И он пошел.

Лис мелькал впереди между деревьями, как костер. Если Одд замедлял шаг, если заросли были труднопроходимыми, если мальчик уставал, лис терпеливо ждал, пока Одд соберется с силами, а потом его хвост снова взлетал вверх и сновал огоньком среди снежных кочек.

Одд торопливо шел следом.

Высоко в небе кружила птица. Ястреб, подумал Одд, но потом она села на сухое дерево, Одд увидел, какая она огромная, и понял: орел. Голова его была странно наклонена набок, Одд был уверен: орел наблюдает за ним.

Он протопал за лисом на холм, потом с холма — вниз было труднее, учитывая снег и больную ногу с костылем, несколько раз Одд падал, — и снова вверх до середины следующего склона, где, подобно гнилому зубу, торчала сухая сосна. Рядом с мертвой сосной росла серебристая береза. И тут лис остановился.

Их приветствовал скорбный рев.

В стволе сухой сосны было дупло — в таких часто селятся пчелы и разводят мед. В деревне Одда из меда готовили медовуху, жители употребляли ее, отмечая возвращение своих викингов из похода, или день середины зимы, или другой какой праздник — мало ли их, был бы повод выпить.

Это был огромный бурый медведь. Его передняя лапа застряла в дупле.

Одд хмуро улыбнулся. Понятно, что тут произошло.

Береза мешала попасть в дупло. Медведь надавил на дерево всем весом, отодвинув в сторонку. Но когда полез в дыру, давление на березу ослабло, и она вернулась в прежнее положение. Ловушка захлопнулась, зажав лапу.

Зверь снова издал утробный, раздраженный рев. Выглядел он скверно, но нападать вроде не собирался.

Одд осторожно приблизился к дереву.

Над ними кружил орел.

Одд снял с ремня топор и обошел сосну вокруг. Срубил длинную, крепкую ветку и немного раздвинул деревья, используя ее как рычаг, чтобы не покалечить медведю лапу. Потом точными, короткими ударами стал подрубать березу. Дерево было крепким, но понемногу стало поддаваться — вот-вот сломается.

Одд взглянул на медведя. Медведь глядел на Одда большими карими глазами. Одд сказал вслух:

— Я не могу бегать. Так что при желании стану легкой добычей. Но об этом надо было раньше беспокоиться, правда? Теперь-то чего.

Он вдохнул побольше воздуха и последний раз ударил топором. Береза обломилась и упала, медведь моргнул и вытащил из дупла лапу. С нее капал мед.

Он слизнул его ярко-розовым языком. Голодный Одд взял с края дупла кусок медовых сот и отправил в рот вместе с воском. Мед медленно потек по горлу, Одд закашлялся.

Медведь фыркнул. Он залез в дупло, выудил остаток сот и прикончил их в два укуса. Потом встал на задние лапы и зарычал.

Одд подумал, что настал его смертный час, видно, мед был просто закуской перед обедом, но медведь опять опустился на все четыре и продолжал опустошать дупло.

Начинало темнеть.

Одду пора было в обратный путь. Он пошел вниз по холму и был почти у подножия, когда вдруг сообразил, что не имеет ни малейшего представления, где его дом. Сюда-то он пришел за лисом, но лис не собирался провожать его обратно. Он постарался прибавить шагу и споткнулся, костыль взлетел в воздух, а сам он приземлился лицом в колкий, жесткий снег.

Он пополз к костылю, и пока полз, ощутил на затылке горячее дыхание.

— Привет, медведь, — бодро сказал Одд. — Давай, съешь меня, хоть какая-никакая польза будет. Все лучше, чем бестолково замерзнуть до смерти.

Но медведь, похоже, не испытывал желания есть Одда. Он сел перед ним на кочку и сделал лапой пригласительный жест.

— Серьезно? — не поверил Одд. — Ты не собираешься меня есть?

Медведь издал какой-то недовольный звук. Звук, впрочем, скорее ворчливый, а не голодный, и Одд решил: была не была. Ну до того уж странный день, дальше некуда.

Он залез медведю на спину, в одной руке держа костыль, другой цепляясь за медвежий мех. Медведь медленно поднялся, убедился, что мальчик держится, и рванул большими прыжками сквозь густеющие сумерки.

Медведь бежал все быстрее, холод стал просачиваться сквозь одежду и скоро пробрал Одда до костей.

Впереди мчался лис, сверху парил орел, и безумная мысль промелькнула в голове Одда, безумная и радостная: Я совсем как храбрый лорд из маминых баллад. Только вместо коня, пса и сокола — медведь, лис и орел.

Затем он подумал: Жаль, не расскажешь никому: не поверят. Да я бы и сам не поверил.

Сбитый с веток снег летел в лицо, но мальчик только смеялся. Вышла луна, огромная, бледная и холодная, страшно холодная, но Одд хохотал пуще прежнего, потому что его ждал дом, потому что он был непобедимым лордом верхом на медведе, и потому что был он все-таки немного «одд», а «одд», как вы помните, по-английски — «странный».

Медведь остановился перед хижиной, и Одд наполовину слез, наполовину свалился с медвежьей спины. Встав на ноги при помощи костыля, он сказал:

— Спасибо.

Медведь как будто качнул головой, а может, Одду просто почудилось в неверном лунном свете.

Раздалось хлопанье крыльев, и неподалеку на снег приземлился орел. Он склонил голову набок и глядел на Одда медовым глазом. На месте второго глаза зияла пустота.

Орел подошел к двери. Лис уже был тут как тут, сидел по-собачьи. Медведь тоже передвинулся поближе к хижине.

Одд переводил взгляд с одного животного на другое.

— Что? — попытался он сыграть дурочка, хотя было яснее ясного, чего они ждут. Поэтому он довольно быстро сдался: — Ладно, заходите, — и открыл дверь. И они вошли.

Глава 3

Ночной разговор

Одд рассчитывал, что лосося хватит ему на неделю сытой жизни, а то и больше. Но и медведи, и лисы, и орлы — все, оказывается, не прочь отведать копченой рыбы в знак благодарности за то, что доставили до дому. Они трапезничали, пока лосось не кончился, но только Одд и орел наелись досыта. Лис и медведь явно могли бы продолжить.

— Завтра найдем какой-нибудь еды, — сказал Одд. — А сейчас спите.

Животные смотрели на него с интересом. Одд сел на соломенный матрас, аккуратно поставив костыль к стене, чтобы утром опереться, вставая с постели. «Постель больше не пахнет отцом, — понял он, укладываясь. — Только сеном». Одд закрыл глаза и провалился в сон.

Ничего путного ему не снилось. Все какие-то обрывки, лоскуты сновидений — не за что уцепиться усталому уму. И вдруг сквозь дрему донесся гулкий бас:

— Я не виноват.

Голос повыше сказал с издевкой:

— Ну, разумеется. Я говорил тебе не трогать это дерево. Ты не послушал.

— Я был голоден. А этот мед так пах! Ты не представляешь. Вкуснее медовухи. Вкуснее жареного гуся. — И тут басовитый голос, до того низкий, что у Одда загудело в животе, сменил тон: — А вообще, кто бы говорил. Не тебе меня судить. Из-за кого мы попали в передрягу?

— Мнится мне, что был промеж нас уговор не мусолить эту тему. Подумаешь, пустяшное недоразумение.

— Пустяшное?!

Тут третий голос, высокий и резкий, проскрипел:

— Тихо!

Стало тихо. Одд повернулся. Угли в печке еще не погасли, этого приглушенного мерцания хватило, чтобы убедиться: кроме него, в хижине никого не было. Если не считать лиса, медведя и орла…

«Не знаю, кто они, — подумал Одд, — но человечиной, похоже, не питаются».

Он сел на кровати, прислонился к стене. Медведь и орел подчеркнуто не обращали на него внимания. Зеленый лисий глаз опалил его быстрым взглядом.

— Вы разговаривали, — сказал Одд.

Животные переглянулись и уставились на Одда. Нет, они не сказали «Кто? Мы?», но это отчетливо читалось в их позах и по выражению на мордах.

— Кто-то же разговаривал, — сказал Одд, — и это точно был не я. Никого другого тут нет. А значит, это вы, ребята. И не спорьте.

— Мы не спорим, — сказал медведь. — Потому что мы не умеем разговаривать. — Потом он сказал: — Упс.

Лис и орел посмотрели на медведя, который со стыда прикрыл глаза лапой.

Одд вздохнул.

— Кто из вас хочет объяснить, что тут происходит? — спросил он.

— Да ничего, — бодро сказал лис. — Подумаешь, несколько говорящих зверей. Было б о чем беспокоиться. Такое каждый день случается. Утром уйдем, делов-то.

Орел посмотрел на Одда единственным глазом. Потом повернулся к лису:

— Говори!

Лис нервно заерзал.

— Почему я?

— Даже не знаю, — сказал медведь. — Может, потому что это ты во всем виноват?

— Ну уж это слишком, — ответил лис. — Все сваливать на одного нечестно. Я же не нарочно. Такое с каждым из нас могло случиться.

— Что могло случиться? — раздраженно спросил Одд. — И почему вы говорящие?

Медведь встал на четыре лапы, произведя немало шума, и изрек:

— Мы можем разговаривать, о дитя смертного, но ты не должен бояться, потому что под этой звериной шкурой мы носим… ну, не шкурой, в смысле, не только шкурой, мы ведь и в самом деле медведь, лис и большая птица, вот ведь беда какая, в общем, мы… на чем я остановился?

— Боги! — проскрипел орел.

— Боги? — переспросил Одд.

— Ага, боги, — вздохнул медведь. — Я как раз к этому и вел. Я Тор, Бог Грома. Орел — Бог Один, Всеотец, величайший из богов. А этот назойливый, ушастый коротышка-лис…

— Локи, — спокойно сказал лис. — Кровный брат богам. Самый умный, самый острый на язык, самый блестящий из обитателей Асгарда,[1] по крайней мере, так говорят…

— Блестящий? — фыркнул медведь.

— Ты бы и сам попался на эту удочку, — сказал лис. — Любой бы попался.

— На какую удочку? — спросил Одд.

Быстрый взгляд зеленых глаз, вздох — и лис начал.

— Я расскажу тебе. И ты поймешь. Такое могло случиться с каждым. Итак, Асгард. Обитель могущественных — город посреди долины, окруженный неприступной стеной, которую выстроил для нас Ледяной великан. И только благодаря мне, позвольте добавить, мы избежали безрассудно высокой — просто-таки великанской — оплаты за эту работу.[2]

— Фрейя,[3] — сказал медведь. — Великан хотел забрать Фрейю. Самую прекрасную из богинь, не считая, конечно, моей дорогой Сиф.[4] А еще он требовал Солнце и Луну.

— Если прервешь меня еще раз, — сказал лис, — один раз, я не только перестану рассказывать, я вообще уйду, а вы двое останетесь добывать себе пропитание самостоятельно.

— Да, но… — заговорил медведь.

— Ни слова!

Медведь замолчал.

Лис продолжил:

— В великолепном большом зале Одина собрались все боги — пили медовуху, угощались и рассказывали байки. Они пили, хвастались, боролись, опять хвалились кто чем и пили — и так ночь напролет, до утра. Женщины давно ушли спать, поэтому огонь в каминах почти погас, и многие боги уснули не сходя с места, пристроив голову на столе. Даже великого Одина на высоком троне сморил сон, его единственный глаз был прикрыт — тоже спал. Но был кое-кто среди богов, кто пил и ел больше других, а сна ни в одном глазу. Это был я, Локи по прозвищу Небесный Скороход, бодрый и трезвый — да-да, как стеклышко…

Медведь издал негромкий звук, на всех языках мира означающий недоверие — эдакий полухмык-полукхек. Лис бросил на него острый взгляд.

— Я сказал — ни слова…

— Это было не слово, — прогудел медведь. — Это был звук. Ну? Значит, ты не был пьян.

— Да. Не был. И такой вот непьяный я вышел прогуляться в башмаках для хождения по воздуху, и поднявшись до верхушки стены вокруг Асгарда, заглянул за стену. Под стеной, вся залитая лунным сиянием, стояла и смотрела на меня красавица, какой свет не видывал. Кожа ее была молочно-белой, волосы золотыми, а губы и плечи — само совершенство. Голос ее, — а она обратилась ко мне, — напоминал звуки арфы:

«Приветствую тебя, храбрый воин».

«Приветствую и я тебя, — сказал я. — Приветствую тебя, о прекраснейшее из созданий! — Тут она мило рассмеялась, глаза ее блеснули, и я понял: понравился. — Что вынудило такую юную особу скитаться в одиночестве в столь поздний час, когда волки, тролли и прочая нечисть разгуливает на свободе? Не изволишь ли воспользоваться моим гостеприимством — гостеприимством Локи, могущественнейшего и мудрейшего из мужей Асгарда? Будь гостьей в моем доме, не пожалеешь, обещаю!»

«Не могу я принять твое приглашение, о храбрейший и красивейший из мужей, — сказала она, и луна сверкнула в ее глазах, похожих на сапфиры, — несмотря на то, что ты такой высокий, и мужественный, и невыносимо привлекательный. Я обещала отцу — королю из далекой страны, что не отдам ни сердца, ни губ своих никому, кроме человека, добывшего одну вещицу».

«И эта вещица…?» — я был готов принести все, что она назовет.

«Мьёллнир, — сказала красавица. — Молот Тора».

Ха! Я не медлил, — велел ей никуда не уходить, и мои летучие башмаки домчали меня до дворца как ветер. Все или спали, или были пьяны до беспамятства. Вот и Тор — дрыхнет в пьяном оцепенении, уронив лицо в лужу подливки на деревянном подносе, а вот и его молот — висит на боку. Только проворные пальцы Локи, коварнейшего и умнейшего Локи, могли стянуть его с ремня, не разбудив хозяина…

При этих словах медведь произвел горлом довольно громкий звук. Одарив его долгим взглядом, лис продолжал:

— Ох и тяжел он был, этот молот. Тяжелее, чем представляется людям. Весил он как небольшая гора. Такое оружие не поднимешь, если ты не Тор. Но не в моем случае, я же, как-никак, гений. Я снял башмаки, умеющие, как уже было сказано выше, ходить по воздуху, и привязал их с двух сторон молота. Потом щелкнул пальцами — и молот последовал за мной.

На сей раз я направился к воротам Асгарда. Отомкнул их и вышел в сопровождении — нет нужды напоминать вам — да, молота.

Красавица ждала. Сидела на валуне и рыдала.

«К чему эти слезы, о сама красота?» — вопрошал я.

Она подняла на меня мокрое лицо.

«Я плачу, потому что едва увидев тебя, прекрасный и благородный господин, поняла, что так сильно не полюблю уж никого другого. Но вот беда — я приговорена отдать мое сердце и всю мою нежность только тому, кто позволит мне коснуться Молота Тора».

Я протянул руку и дотронулся до ее холодной, влажной щеки.

«Осуши слезы, — сказал я. — И узри… Молот Тора!»

Она перестала плакать, потянулась к молоту хрупкими руками и крепко схватила. Я прикидывал, что развлекусь с девушкой и верну оружие во дворец до того, как Тор продерет глаза. Однако стоило поторапливаться.

«А теперь, — говорю, — как насчет поцелуя?»

На какое-то мгновение я подумал, что она снова рыдает, пока не понял — нет, смеется. Но это был вовсе не милый, переливчатый девичий смех. Это был низкий, громоподобный звук, с каким снежная лавина обрушивается в горное ущелье.

Красавица сдернула с молота мои башмаки и швырнула на землю. Она держала его, как перышко. Меня будто ледяной волной окатило, и я понял, что смотрю на нее снизу вверх, и что она — никакая уже не она.

Она стала мужчиной. Вернее, не мужчиной, а великаном. Он был огромен, как гора, с бороды свисали сосульки. Он сказал:

«Столько ждали — а нужно-то было всего ничего: один пьяный влюбчивый олух — и Асгард наш. — Ледяной великан поглядел на меня сверху. — А тебе, — сказал он рокочущим, страшно довольным голосом, — тебе пора бы сменить обличье».

Чую вдруг — спину мне как-то гнет. И хвост вытягивается из основания позвоночника. Руки скрючились до лап с когтями. Мне не впервой перевоплощаться в животное — уже доводилось бывать лошадью, ну, вы в курсе, — но против воли со мной такое проделывали первый раз, и должен вам доложить, ощущеньице не из приятных. Более чем.

— С нами было еще того хуже, — сказал медведь. — Ты спокойно засыпаешь, тебе, как обычно, снятся громы и молнии, а открываешь глаза уже в медвежьей шкуре. А нашего Всеотца превратили в орла.

— Гневаюсь! — рявкнул скрипучим голосом Орел, напугав Одда.

— Великан еще немного посмеялся над нами, размахивая моим молотом, а потом заставил Хеймдалля[5] открыть радужный мост и сослать нас сюда, в Мидгард. Больше мне нечего рассказать.

В маленькой хижине стало тихо. Только сосновое полено в печке потрескивало и плевалось.

— Что ж, — сказал Одд, — боги вы или не боги, но если зима не кончится, я не смогу вас кормить. Я и себя-то вряд ли прокормлю.

— Мы не умрем, — сказал медведь. — Потому что здесь умереть не можем. Но чем дольше мы будем голодать, тем больше дичать. Звериное начнет брать верх. Так происходит, когда принимаешь обличье животного. Слишком долго пробудешь зверем — зверем и останешься. Когда Локи превратился в лошадь…

— Не будем об этом, — сказал лис.

— Так зима поэтому не кончается? — спросил Одд.

— Ледяные великаны любят зиму. Они и есть зима, — ответил медведь.

— А если весна не наступит? Если лето никогда не придет? Если эта зима будет длиться вечно?

Медведь не ответил. Лис нервно дернул хвостом. Оба посмотрели на орла. Тот склонил голову набок и уставился на Одда огненно-желтым глазом. Потом хрипло сказал:

— Смерть!

— Со временем, — успокоил их лис. — Не сразу. Через годик-другой. Кто-то перекочует на юг. Но большинство людей и животных умрут. Такое уже случалось — давным-давно, когда у нас была война с Ледяными великанами, до начала времен. Когда они побеждали, эту часть мира накрывало гигантским ледяным саваном. Когда побеждали мы, — порой это занимало сотню тысяч лет, но мы побеждали всегда, — ледяной саван таял, и возвращалась весна. Но тогда мы были богами, а не животными.

— И молот был при мне, — добавил медведь.

— Ну что ж, — сказал Одд. — Выходим, как только рассветет.

— Выходим? — спросил лис. — Куда это?

— В Асгард, конечно, — сказал Одд и улыбнулся своей улыбкой, которая всех бесила. После чего вернулся в постель и спокойно уснул.

Глава 4

Как делают радуги

— Что это у тебя? — спросил лис.

— Кусок дерева, — сказал Одд. — Отец начал что-то вырезать много лет назад и оставил здесь, но так и не вернулся, чтобы закончить работу.

— А что это должно быть?

— Не знаю, — признался Одд. — Отец говорил, что фигура уже сидит в дереве. Нужно только почувствовать, чем дерево хочет быть, а потом взять нож и срезать все лишнее.

— Ммм, — равнодушно сказал лис. Одд ехал на спине медведя. Лис трусил рядом. Орел парил на попутных ветрах высоко над ними. Солнце сияло с ясного синего неба, и без облаков мороз прихватывал крепче. Они держали путь к высокогорью, вдоль скалистого кряжа по берегу замерзшей реки. Ветер больно хлестал Одда по щекам и теребил за уши.

— Это не сработает, — хмуро сказал медведь. — Что бы ты ни надумал в своей голове, ничего не выйдет.

Одд молчал.

— Ты там улыбаешься, да? — сказал медведь. — Я чую.

Дело обстояло таким образом: в Асгард, откуда явились боги, попадают по Радужному Мосту, который называется Биврёст. Если ты бог, ты просто скрещиваешь пальцы, появляется радуга, и ты по ней переходишь.

«Просто скрещиваешь пальцы», — так сказал лис, и медведь угрюмо согласился. Это просто, когда у тебя есть пальцы. А пальцев-то у них как раз и нет. Однако даже без пальцев, как заметил Локи, можно найти обычную радугу и воспользоваться ею. А радуги появляются после дождя, правильно?

Только не среди зимы.

Одд задумался: каким образом возникает радуга в дождливый день, когда выходит солнце.

— Знаете, — сказал медведь, — как умный и опытный воин, я должен кое-на-что обратить ваше внимание.

— Высказываться никто не запрещает, — сказал Одд, — но мудрец тратит слова с умом. — Так частенько повторял его отец.

— Я лишь хочу заметить, что вы зря тратите время. У нас нет никаких шансов попасть на Радужный Мост. И даже если мы каким-то чудом его перейдем, вы только гляньте на нас — мы звери, а ты едва ходишь. Нам не одолеть Ледяных великанов. Безнадежная затея.

— Он прав, — заметил лис.

— Если это безнадежно, — сказал Одд, — то почему вы со мной идете?

Звери молчали. Утреннее солнце сверкало на снегу, слепило, заставляя Одда щуриться.

— А чего еще делать-то, — чуть погодя, ответил медведь.

— Сюда, наверх! — сказал Одд и крепче вцепился в медвежий мех: они карабкались по крутому склону. Вдали показались горы. — Стоп, — скомандовал он.

Водопад — одно из самых красивых мест в округе. С весны до середины зимы его быстрые воды неслись по руслу, чтобы обрушиться с высоты почти ста футов на лежащую внизу долину, в каменную чащу, выбитую водой среди скал. В разгаре лета, когда солнце почти не прячется за горизонт, викинги приходят сюда поплескаться в природном бассейне, подставляя головы под грохочущую воду.

Теперь водопад замерз, и лед с утеса спускался в бассейн витыми канатами, нависал громадными прозрачными сосульками.

— Вот, — сказал Одд. — Мы сюда ходим купаться. И когда светит солнце, в падающей воде видно радугу, такую большущую радужную арку.

— Воды-то нет, — сказал лис. — Нет воды — нет и радуги.

— Вода есть, — возразил Одд. — Только замерзла.

Он слез с медвежьей спины, зажав костыль подмышкой, снял с ремня топор и пошел по льду к замершему водопаду. Оперся о костыль для прочности. И принялся махать топором. Звуки ударов железа о толстую сосульку, подхваченные эхом, отскочили от гор, окружавших долину — будто целая армия людей взялась колоть лед…

Потом раздался треск, и сосулина ростом с Одда разбилась о твердую поверхность водоема.

— Умно, — сказал медведь тоном, означающим как раз обратное. — Ты ее отломал.

— Да, — сказал Одд. Он осмотрел обломки льда, выбрал самый большой, с ровным сколом, отнес к берегу замерзшего бассейна, уложил на камень и стал смотреть.

— Это кусок льда, — сказал лис, — если кого интересует мое мнение.

— Да, — сказал Одд. — Думаю, радуги остаются во льду, когда вода замерзает.

Мальчик вытащил нож и начал процарапывать полосы на куске льда, со всей силы нажимая на лезвие.

Орел кружил высоко над ними, почти невидимый в зимнем солнечном мареве.

— Он там уже давно, — сказал медведь. — Как думаешь, может, ищет чего?

Лис сказал:

— Я за него беспокоюсь. Наверное, трудно быть орлом. Он может потеряться в этом состоянии. Когда я был лошадью…

— Ты хочешь сказать — кобылой, — хмыкнул медведь.

Лис тряхнул головой и отошел. Одд отложил нож и снова вытащил топор.

— Я часто видел радуги в снегу, — сказал он громко, чтобы лис услышал. — И на стене дома, когда солнце било сквозь сосульки с крыши. И подумал: лед — всего лишь вода, значит, в нем тоже должны быть радуги. Когда вода замерзает, радуги оказываются во льду, как в ловушке. А солнечные лучи их освобождают.

Одд встал на колено и ударил по большому куску льда. Ничего не произошло — топор отскочил и едва не попал по ноге.

— Еще раз лупанешь — и прощай, топор, — сказал лис. — Погоди-ка.

Несколько минут он рыскал по берегу пруда. Потом начал скрести снег.

— Вот, — сказал он. — Вот что тебе нужно. — И положил лапу на серый камень, очищенный от снега.

Одд взялся за камень, который легко подался из земли. Это оказался кремень. Местами серый, местами полупрозрачный, темно-розового, как лосось, цвета, он был со сколотыми краями, вроде как специально.

— Края не трожь, — сказал лис, — острые. Очень острые. Такие штуки делали на совесть, а если сработано с умом, то не затупится.

— Что это?

— Ручной топор. Здесь приносили жертвы, на том большом камне, и вот такими инструментами разделывали животных, отделяли мясо от костей.

— А ты откуда знаешь? — поинтересовался Одд.

С удовольствием и гордостью лис произнес:

— Кому, по-твоему, они жертвы приносили?

Одд принес камень к ледяному осколку. Пробежался ладонями по поверхности льда, скользкой, как рыба, и прицелился в него кремнем. Камень в руках был теплым, даже горячим.

— Он горячий, — сказал Одд.

— Неужели? — довольным голосом сказал лис.

Лед раскололся от удара именно так, как хотел Одд. Он обтесал его в форму пирамиды, с одной стороны чуть толще.

Лис и медведь стояли рядом и наблюдали. Орел спустился посмотреть, что происходит, и уселся на голую ветку дерева, неподвижный, как статуя.

Одд взял ледяную пирамиду и установил так, чтобы солнечные лучи сквозь нее падали на белый снеговой сугроб, наметенный на поверхности замерзшего бассейна. Ничего не случилось. Он крутил ее, наклонял, передвигал…

Вдруг на снегу появилась лужица света всех цветов радуги.

— Ну как? — спросил Одд.

— Но она же на земле, — с сомнением сказал медведь. — А должна висеть в воздухе. В смысле, это не похоже на мост.

Орел, хлопнув крыльями, снялся с дерева и стал кружить над ними.

— По-моему, не очень-то он впечатлился, — сказал лис. — Хорошая попытка.

Одд пожал плечами. И почувствовал, как губы вытягиваются в улыбку, хотя сердце упало. Он был так горд собой за эту радужную лужицу. Руки онемели. Он хотел отшвырнуть в сердцах каменный топор, но вместо этого просто уронил.

Резкий крик. Одд поднял глаза — прямо на них стремительно падал орел. Одд отшатнулся, поразившись скорости, с которой приближалась птица: как же он успеет выйти из штопора?

Орел не вышел из штопора.

Не замедлив скорости, он врезался в разноцветную лужицу отблесков на белом снегу, словно в воду нырнул.

Лужица рассыпалась брызгами света и… открылась.

Их озарило багряным, все вокруг было разлиновано зеленым и синим, и мир стал цвета малины и листвы, цвета пламени, и черники, и золотистого, и темно-красного, как густая наливка. Мир стал цветом и, несмотря на костыль, Одд почувствовал, как летит, его втянуло в радугу…

Внезапно потемнело. Понадобилось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к темноте, потом Одд увидел над собой ночное небо с мириадами звезд. Его пересекала радуга, по которой шел Одд… Нет, не шел, ибо ноги его не двигались. Его что-то толкало по разноцветной арке — вверх и вперед, непонятно с какой скоростью, в одном только Одд был уверен: его каким-то образом несут именно сами цвета.

Он оглянулся в ожидании увидеть снежный мир, оставшийся позади, но там не было ничего, даже звезд — одна черная пустота.

У Одда похолодело в животе. Он ощутил, что падает: радуга таяла. Через призму разных цветов проглядывали гигантские ели, неясные, фиолетовые, синие и красные, потом деревья оказались в фокусе, и проявился их собственный цвет — свежий, голубовато-зеленый, — и тут Одд брякнулся с еловой ветки в снежный сугроб. Его окутал запах потревоженной ели.

Был ясный день. Одд промок, замерз, но был цел и невредим.

Он поднял глаза… Наверху не было и следа Радужного Моста. По глубокому снегу к нему шли медведь и лис. Потом — с треском и хлопаньем — на соседнее дерево сел орел, и снег смачно хлопнулся с ветки на землю. «У орла-то вид уже не такой безумный, как прежде, — подумал Одд. — А еще — он, кажется, стал больше».

— Где мы? — спросил он, хотя догадался прежде, чем орел, задрав голову, хрипло прокричал — с торжеством и дикой радостью:

— Асгард!

Глава 5

Источник Мимира

Одд понял, что очень хочет, по-настоящему, без дураков хочет верить, что мир вокруг — это все тот же старый добрый мир, знакомый ему с рождения. Что он до сих пор в стране Северного народа, в Мидгарде. Но он знал: это не так. Да взять хотя бы запах, здесь пахло по-другому. Это был живой запах. Все, на что падал его взгляд, казалось более резким, более настоящим, более существующим.

И если оставалось хоть какое-то сомнение, достаточно было взглянуть на животных.

— Вы стали больше, — сказал он им. — Здорово выросли.

Да, они выросли. Теперь уши лиса оказались на уровне груди Одда. Размах орлиных крыльев, когда он потянулся под солнцем, стал в длину как галера викингов. Медведь, и без того размеров устрашающих, теперь был величиной с хижину отца Одда, нависая над мальчиком всей своей массой и медвежестью.

— Мы не выросли, — сказал лис, его мех отсвечивал рыжим, как языки разгоревшегося костра. — Мы здесь всегда большие. Это наш нормальный размер.

Одд кивнул. Потом спросил:

— Значит, эта страна называется Асгард, и город, куда мы направляемся, тоже Асгард, да?

— Мы назвали его в свою честь, — объяснил медведь. — В честь богов-асов.

— А далеко до вашего города?

Лис понюхал воздух, потом оглянулся. Позади них возвышались горы, а вокруг густой лес.

— День пути. Может, чуть больше. За этим лесом равнина, а посреди равнины город.

Одд сказал:

— Тогда надо торопиться.

— Время есть, — сказал медведь. — Асгард никуда не убежит. Я лично голоден. Пойду рыбу ловить. А вы двое могли бы заняться костром. — И огромный зверь, не оглядываясь, потопал во тьму леса, будто ему все равно, что происходит у него за спиной. Орел, произведя чудовищными крыльями хлопок, по громкости равный раскату небольшого грома, стал подниматься, наворачивая круги по спирали — выше и выше, и набрав достаточную высоту, последовал за медведем.

Одд с лисом собирали дрова, ища сухие ветки и прутья, потом Одд сложил их высокой горкой. Вытащил нож, заточил твердую палку, поставил острие на сухую, мягкую деревяшку и принялся крутить палку в ладонях, чтобы трением вызвать искру.

Лис глядел на его действия без интереса, чуть не зевая. Наконец сказал:

— Сколько суеты… Так гораздо проще.

И приблизив морду к куче хвороста, дунул. Воздух над дровами дрогнул, пошел волнами, и вдруг ветки с треском вспыхнули.

— Как ты это сделал?

— Это же Асгард, — сказал лис. — Здесь все менее… плотное, что ли… чем у тебя дома. Даже перевоплощенные боги — все равно боги… Само это место делает их сильными, понимаешь?

— Не очень. Но не бери в голову.

Одд сел к костру и стал ждать возвращения медведя и орла. От нечего делать вытащил деревяшку, которую начал вырезать его отец. Странно: форма как будто что-то напоминала, но догадка ускользала, он не мог уловить, чем хотела стать деревяшка и почему не давала ему покоя. Он погладил большим пальцем завиток, на душе стало тепло.

Спустились сумерки, когда вернулся медведь с форелью такой величины, какой Одд в жизни не видывал. Мальчик вскрыл рыбину ножом (лис жадно, с удовольствием слопал сырые потроха), насадил на длинную палку, срезал две рогатины для самодельного вертела и поджарил над огнем, переворачивая каждые пять минут, чтобы не подгорела.

Когда рыба была готова, орел взял себе голову, остальные поделили мясо, причем медведь съел больше, чем лис и Одд вместе взятые.

Сумерки незаметно перетекли в ночь, из-за горизонта медленно выкатывалась огромная, темно-желтая луна.

Покончив с едой, лис улегся спать возле костра, а орел тяжело перелетел на сухую сосну. Одд взял остатки форели и прикопал в снежном сугробе, чтобы не пропала, — так научила его мать.

Медведь наблюдал за Оддом. Потом сказал небрежно:

— Ты, небось, пить хочешь. Пойдем. Поищем воды.

Одд снова вскарабкался на медведя, уцепился покрепче, и они погрузились во тьму леса. Однако непохоже, чтобы они что-то искали. Наоборот, медведь, видимо, отлично знал дорогу и имел четкую цель. Они поднялись на горный кряж, спустились в узкое ущелье, прошли насквозь тишайшую, словно заколдованную рощицу, потом долго протискивались через колючий утесник, и наконец оказались на небольшой прогалине, в центре которой чернело озерцо незамерзшей воды.

— Осторожно, — тихо сказал медведь. — Тут очень глубоко.

Одд глядел во все глаза. Желтый лунный свет был, конечно, обманчив, и все же…

— В воде движутся тени, — сказал он.

— Там нет ничего опасного для тебя, — сказал медведь. — Это просто отражения, правда. Пить безопасно. Даю слово.

Одд отвязал от пояса деревянную кружку. Погрузил в озерцо и выпил. Вода была освежающей и странно сладкой на вкус. До сих пор он как-то не чувствовал жажды, но не пил, оказывается, очень давно, и кружка наполнялась и пустела четыре раза.

Потом он зевнул.

— Так спать хочется.

— Еще бы, столько шли, — сказал медведь. — Погоди-ка. Давай тебя устроим. — Он отошел на край полянки и отгрыз несколько еловых веток. — Ложись.

— А как же остальные? — спросил Одд.

— Скажу им, что ты уснул в лесу. Только никуда не уходи. Отдыхай.

Медведь улегся, примял ветки своим весом. Мальчик пристроился рядом, вдыхая густой медвежий запах, прижался к мягкому, теплому меху.

Мир вокруг был уютным и тихим. Одду ничто не угрожало, опустилась тьма…

Открыв глаза, он понял, что замерз, рядом никого нет, а громадная белая луна сияет высоко в небе. «Раза в два больше нашей луны в Мидгарде», — подумал Одд, гадая, оттого ли это, что Асгард ближе к луне, или у богов имеется собственная…

Медведь исчез.

В озерце, залитом бледным лунным сиянием, Одд заметил какое-то движение, он поднялся и подхромал поближе, чтобы приглядеться.

Стал на коленки у кромки воды, сложил руку ковшиком, зачерпнул, попил. Вода была ледяная, но Одд чувствовал, как она согревает и успокаивает.

Тени в воде менялись, перетекали одна в другую.

— Что ты хочешь увидеть? — спросил голос позади Одда.

Он промолчал.

— Ты пил из моего источника, — сказал голос.

— Я сделал что-то плохое? — спросил Одд.

Сначала было тихо. Потом голос ответил:

— Нет. — Голос казался таким старым, даже древним, что Одд не мог понять, мужской он или женский. — Смотри.

Отражения на поверхности воды сложились в живую картину. Он увидел, как они втроем с отцом и матерью зимой играют в дурацкую игру — жмурки, и смеются, оттого что совершенно беспомощны с завязанными глазами.

Он увидел гигантское существо с сосульками в бороде и морозным узором на волосах, какой остается рано утром на листьях и на льду. Оно сидело у высокой стены и беспокойно вглядывалось в горизонт.

Он увидел мать, она зашивала кожаную куртку Толстого Альфреда, глаза ее покраснели от слез.

Он увидел холодные равнины, где жили Ледяные великаны, и самих Ледяных великанов: они угощались огромным рогатым оленем и танцевали под луной.

Он увидел отца в хижине, которую Одд и сам недавно покинул. В одной руке отец держал нож, в другой — кусок дерева. Он начал вырезать со странной, отстраненной улыбкой. Одд узнал эту улыбку…

Он увидел отца молодым, тот спрыгнул с галеры и побежал по скалистому берегу. Одд понял, что это Шотландия, и скоро отец встретит маму…

Он продолжал смотреть.

Луна здесь была такой яркой! Одд мог увидеть все, что хотел. Чуть погодя он вынул кусок дерева, найденный в хижине, и нож, и уверенными, точными движениями начал срезать все, что было лишним.

Он работал, пока не разгорелся день, пока сквозь заросли на поляну не протиснулся медведь.

Зверь не спросил, что мальчик видел в озере, а тот не стал рассказывать.

— А ты снова уменьшился, — сказал Одд, влезая на медвежью спину. Это уже был не вчерашний гигантский медведь, а лишь немногим больше того, на каком Одд ездил в первый раз. — Усох.

— Тебе видней, — сказал медведь.

— Откуда появились Ледяные великаны? — спросил Одд, когда они бежали через лес.

— Ётунхейм, — сказал медведь, — означает «Дом великанов». Это по ту сторону великой реки. Они обычно на этот берег не суются. Но им и раньше случалось переправляться. Как-то один из них пожелал себе Солнце, Луну и Леди Фрейю. Перед этим им понадобился мой молот Мьёллнир и рука Леди Фрейи. А однажды они захотели все богатства Асгарда и Леди Фрейю…

— Похоже, Леди Фрейя у них в моде, — заметил Одд.

— Да, верно. Она красивая.

— А как там у них в Ётунхейме? — спросил Одд.

— Уныло. Деревьев не растет. Холодно. Пустынно. Не то что здесь. Спроси Локи.

— Почему?

— Он не всегда был богом-асом. Он родился Ледяным великаном. Самым маленьким из Ледяных великанов. Над ним потешались. И он ушел. И в своих скитаниях спас жизнь Одину. И он… — Медведь умолк — похоже, засомневался, стоит ли говорить, потом все же закончил: — С ним не скучно. — Чуть погодя, медведь сказал: — Все, что ты делал прошлой ночью, все, что видел…

— Да?

— Мудрец соображает, когда лучше промолчать. Только дурак выкладывает все, что знает.

Лис и орел ждали у почти погасшего костра. Одд доел остатки рыбы. Потом медведь спросил:

— Ну? Что теперь?

Одд сказал:

— Отвези меня к границе леса. Там жди. Я пойду к воротам Асгарда, один.

— Почему?

— Потому что не хочу, чтобы Ледяные великаны узнали, что вы вернулись. Пока не стоит.

Они отправились в путь.

— Что-то я часто на медведе разъезжаю. Так недолго и привыкнуть, — сказал Одд.

Медведь только фыркнул.

Глава 6

Ворота Асгарда

Там, где лес кончился, медведь остановился, Одд слез на землю. Он оперся о костыль и крепко ухватил его правой рукой.

— Ладно, — сказал он. — Пожелайте мне удачи. Благословение богов чего-то да стоит.

— А если ты не вернешься? — сказал лис.

— Хуже вам все равно не будет, — бодро сказал Одд. — Да и вообще, с чего бы мне не вернуться?

— Тебя могут съесть, — сказал медведь.

Одд моргнул.

— Эээ… А что, Ледяные великаны едят людей?

Повисла пауза. Потом они ответили одновременно. Лис сказал: — Иногда, — а медведь: — Почти никогда.

Лис кашлянул.

— Тебя есть одна морока, кому это надо. Сколько там в тебе мяса-то. Только в зубах застрянешь. — Он оскалился в улыбке. Одду от этого легче не стало. Он оттолкнулся костылем и медленно, тяжело пошел к огромной каменной стене, окружавшей город богов.

Снег начисто сдуло с тропы, и хотя земля местами была скользкой, идти оказалось не так трудно, как он ожидал.

Здесь, в Асгарде, дни были длиннее. Солнце серебряной монетой висело в белом небе. Одд отталкивался от земли, шаг за шагом преодолевая пространство, и вспоминал время, когда расхаживал с легкостью и не видел чуда в том, чтобы ставить одну ногу перед другой, с каждым шагом приближая к себе мир.

Сначала Одд думал, что стена Асгарда ростом с высокого человека, и что рядом с ней возвели белесую статую сидящего на валуне человека. Но по мере приближения стена медленно росла, и вместе с ней росла статуя, и в конце концов мальчик уже задирал голову, чтобы на нее смотреть.

С каждым шагом к воротам и к белесой гигантской фигуре на валуне он ощущал, как падает температура.

А потом статуя шевельнулась, и Одд все понял.

— КТО ТЫ? — голос пророкотал над долиной, как снежная лавина.

— Мое имя Одд, — крикнул Одд — и улыбнулся.

Ледяной великан смотрел на него сверху. С бровей свисали сосульки, а глаза напоминали замерзшее озеро за миг до того, как лед треснет, и путник рухнет в холодную воду.

— КТО ТЫ ТАКОЙ? БОГ? ТРОЛЛЬ? КАКОЙ-НИБУДЬ ХОДЯЧИЙ ТРУП?

— Я мальчик, — закричал Одд и снова улыбнулся.

— А ЗДЕСЬ ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ, ВО ИМЯ ИМИРА?[6]

Очень странно разговаривать с существом, способным раздавить тебя как человек мышонка. «Мышонок хоть убежать может», — подумал Одд.

— Я здесь, чтобы просить Ледяных великанов покинуть Асгард, — объяснил Одд. И улыбнулся великану широкой, раздражающе радостной улыбкой.

Да, все дело было в улыбке. Если бы не она, великан просто поднял бы его да уронил, или расплющил о валун, или откусил голову, чтобы доесть остальное, когда проголодается. Но эта улыбка, улыбка, намекающая, что Одд знает больше, чем говорит…

— Нет, — сказал Ледяной великан. — Ничего у тебя не выйдет.

— Не знаю, не знаю, — сказал Одд.

— Я перехитрил Локи, — с превеликой гордостью сказал Ледяной великан. — Провел Тора. Изгнал Одина. Покорил Асгард и взял над ним власть. А сейчас из Ётунхейма сюда идет подкрепление — мои братья. — Он глянул на север. — Боги теперь мои рабы. Прекрасная Фрейя — моя невеста. И ты всерьез рассчитываешь меня победить?

Одд только пожал плечами, продолжая улыбаться. Это была его самая широкая, самая наглая улыбка, за которую дома его всегда колотили. Даже великану хотелось стереть эту улыбку с его лица. И он бы запросто это сделал, но раньше никто так не улыбался великану, и это его тревожило.

— Я правлю Асгардом! — прогремел он.

— Зачем?

— ЗАЧЕМ?

— Я тебя прекрасно слышу, можешь не кричать, — сказал Одд, когда воздух перестал дрожать от звуковой волны. А потом заговорил так тихо, что великану пришлось наклониться, чтобы его слышать: — Зачем ты хочешь править Асгардом? Зачем ты его покорил?

Великан поднялся с валуна и показал большим пальцем себе за спину.

— Видишь эту стену? — спросил он.

Как ее было не видеть? Она заслонила весь мир. Каждый камень этой стены был больше любого дома в деревне Одда.

— Ее строил мой брат. Он заключил сделку с богами — построить стену за шесть месяцев, иначе не получит платы за работу. И в последний день, когда он как раз заканчивал… в последний час последнего дня они его обманули.

— Как?

— Кобыла — невероятно красивая — пробежала по долине и отвлекла жеребца, который носил камни для моего брата. Знаешь, есть у женщин разные уловки… В общем, жеребец порвал привязь, и лошади вместе сбежали в лес. И когда бедный брат потерял голову от обиды, что с ним так обошлись, и стал буянить, Тор убил его своим проклятым молотом. Этим кончается каждый рассказ о богах и Ледяных великанах — Тор их убивает. Но в этот раз такого не повторится.

— Разумеется, — сказал Одд, догадавшись, кто был кобылой. — Так что, говоришь, твой брат хотел получить за работу?

— Да так, ерунду, — сказал великан, переступив с ноги на ногу. — То, се, знаешь.

И снова сел на валун. Ледяного великана окружала морозная дымка. Одд замечал: такая же дымка вьется зимой над фьордом, когда воздух холоднее воды. Интересно, Ледяной великан сильно холодный на ощупь?

— Он хотел Солнце, — сказал великан. — И Луну. И Фрейю. Все это теперь в моей власти, потому что Асгард — мой!

— Да. Ты говорил.

Повисло молчание. «Ледяной великан выглядит уставшим», — подумал Одд. Потом снова спросил:

— Зачем? Зачем твоему брату понадобились эти вещи?

Великан набрал воздуха в легкие и прорычал:

— КАК СМЕЕШЬ ТЫ ЗАДАВАТЬ МНЕ ВОПРОСЫ?

Одд ощутил, как вздрогнула под ногами земля. И припал на костыль, чтобы удержать равновесие под порывом пронизывающего ветра. Он ничего не ответил. Зато снова улыбнулся.

Великан сказал:

— Не возражаешь, если я тебя подниму? Лицом к лицу было бы проще разговаривать.

— Только осторожно.

Великан нагнулся, положил руку на землю ладонью вверх, и мальчик неуклюже забрался на нее. Потом Великан согнул ладонь ковшиком, поднял так, что Одд оказался на уровне его рта, и шепот его был подобен завыванию зимнего ветра:

— Красота.

— Красота?

— Это три самых красивых вещи на свете. Солнце, Луна и прекрасная Фрейя. У нас в Ётунхейме ничего красивого, в общем-то, нет. Сплошные камни да утесы… ну, в них, конечно, тоже своя красота, если приглядеться. И Луна оттуда видна, и Солнце. Но Фрейя… Нет, такого у нас нет.

— Значит, ты пришел сюда ради красоты?

— Ради красоты и ради мести. Я сказал другим Ледяным великанам, что отомщу, а они только посмеялись надо мной. Теперь не смеются.

— А как же весна?

— Весна?

— Весна. В Мидгарде. Откуда я пришел. В этом году она не наступила. И если зима не кончится, все погибнут. Люди. Животные. Растения.

Холодные синие глаза, огромные, как окна, смотрели на Одда.

— А мне-то что за дело?

Ледяной Великан поставил Одда на верхушку стены Асгарда — стены, которую строил его брат. Наверху было ветрено, и Одд оперся на костыль, боясь разбиться о твердую землю, если его сдует. Он поглядел назад и не удивился, что город богов сильно напоминает деревню на берегу фьорда, откуда он родом. Больше, конечно, но устройство то же: большой Дом собраний, и вокруг дома помельче.

— Тебе же есть дело до красоты, сам сказал. А так скоро никакой красоты не останется. Все умрет.

— Мертвое тоже бывает красивым, — сказал Ледяной великан. — И вообще, я завоевал Асгард. Я их победил. Я их одурачил и обхитрил. Прогнал Тора, и Одина, и этого мелкого перебежчика Локи. — Он вздохнул.

Одд вспомнил, что видел прошлой ночью в озере, и сказал:

— Ты в самом деле думаешь, что твои братья на подходе?

— Нууу… — сказал Ледяной великан, — эээ… Может быть. В смысле, они все сказали, что придут… если я пойду. Просто вряд ли кто-то из них верит в мою победу, и потом, у всех свои дела, фермы, лошади, ребятишки, жены. Не думаю, что они сильно хотят поселиться в этих жарких местах, чтобы играть в солдатиков, охраняя горстку сварливых богов.

— И, наверное, они не могут все сразу обручиться с прекрасной Фрейей.

— Везет им, — мрачно сказал на это Ледяной великан. — Она, конечно, красивая. О да. Этого у нее не отнять. — Он помотал головой. Сосульки попадали с его волос и со звоном разбились о камни. — У нее карета, запряженная кошками, знаешь. Я тут попробовал одну погладить. — Он поднял указательный палец правой руки. Он весь был исцарапан. — Фрейя сказала, я сам виноват. Мол, нечего было их дразнить.

— Красивая она, — повторил он со вздохом. — Но размером она с мой ботинок, не больше. А орет как великанша, когда сердится. Впрочем, сердится она всегда.

— Но вернуться домой ты не можешь, раз победил, — сказал Одд.

— Вот именно. В такой жаре ждать подкрепления, которое к тебе и не торопится, при том, что местные тебя ненавидят…

— Ну так иди домой, — сказал Одд. — Скажи, что я тебя победил. — Он больше не улыбался.

Ледяной великан смотрел на Одда. А Одд смотрел на Ледяного великана.

Ледяной великан сказал:

— Ты слишком мал, чтобы драться. Тебе придется меня обхитрить.

Одд кивнул.

— Мама рассказывала мне сказки, где мальчики обманывали великанов. В одной такой сказке парень придумал соревнование, кто дальше кинет камень, но сам подкинул не камень, а птицу, та взлетела в небо и была такова.

— Ну, меня не заставишь в такие игры играть, — сказал великан. — К тому же птицы те еще лентяйки, сядут на ближайшую же ветку.

— Я пытаюсь, — сказал Одд, — помочь тебе вернуться домой с незапятнанной честью и целой шкурой. А ты мне задачу не облегчаешь.

Великан переспросил:

— С целой шкурой?

— Ты изгнал Тора в Мидгард, но он вернулся. Ему добраться сюда — всего лишь вопрос времени.

Великан моргнул.

— Но его молот у меня. Я превратил его в камень, на котором сижу.

— Иди домой.

— Но если я заберу Фрейю в Ётунхейм, она на меня и там орать будет, вот уж не велика радость. А если заберу молот Тора, он отправится следом и отберет его, а после убьет меня.

Одд кивнул в знак согласия. Это правда. Он знал: так и будет.

Когда много лет спустя, коротая вечера в большом зале дворца, боги рассказывали эту историю, они всегда делали здесь паузу, поскольку в этот момент Одд сунул руку за пазуху и вытащил некий предмет, вырезанный из куска дерева. Как ни спорили боги, что это был за предмет, так и не смогли прийти к общему мнению.

Одни считали — деревянный ключ, другие говорили — сердце. Существовало целое направление, уверявшее, что предмет был точной деревянной копией молота Тора, и что великан, будучи не в состоянии отличить подделки от оригинала, в страхе бежал.

Ничего подобного.

Прежде чем достать этот предмет, Одд сказал:

— Мой отец встретил маму во время морского набега у берегов Шотландии. Далеко к югу от наших краев. Он заметил, как она прячет овец в пещере. Она была самой красивой женщиной на свете — красивее он нигде не встречал. Он привез ее домой вместе с овцами. Но не притронулся к ней, пока мало-мальски не обучил нашему языку, чтобы она смогла понять. И тогда предложил ей стать его женой. Но он рассказывал, что на пути домой она освещала мир, так была прекрасна. И это правда. Она освещала его мир, как летнее солнце.

— Откуда ты знаешь, тебя тогда еще на свете не было! — сказал Ледяной великан.

— Верно, — ответил Одд, — но я видел.

— Как?

Одд знал: было бы ошибкой упоминать озерцо в лесу, тем паче — тени на его поверхности. Он не сказал правды, но и ложью это не назовешь.

— Я видел это в глазах отца. Он любил ее, и несколько лет назад начал кое-что для нее вырезать из дерева, но не доделал, ушел в морской поход и не вернулся. А вчера вечером я доделал эту вещь вместо него. Поначалу я не знал, как она должна выглядеть, но потом увидел… В смысле, просто представил ее, мою маму, в тот момент, когда они встретились. Вдали от своего народа, от своего дома, она была храбрая, никогда не поддавалась страху и грусти.

Великан молчал.

Одд сказал:

— Ты сюда шел за красотой, правильно? И не можешь вернуться с пустыми руками.

Тут-то он и вынул из-за пазухи деревянную поделку. Ту, что начал резать его отец, а он закончил. Это была фигура, вернее, голова его матери — молодой, еще до его рождения. Ничего красивее Одд в жизни не делал.

Ледяной великан пригляделся к ней, и вдруг — на какой-то миг — по его губам скользнула улыбка. Он сунул вещь в кисет и сказал:

— Она… замечательная. И красивая. Да. Я заберу ее в Ётунхейм — она осветит мой зал. — Ледяной великан помолчал, потом спросил с заминкой: — Как думаешь, я должен попрощаться с Леди Фреей?

— А вдруг она на тебя снова накричит?

— Или станет умолять забрать с собой, — сказал великан. Одд мог бы поклясться, что при этих словах гигант вздрогнул.

Ледяной великан пошел прочь. Удаляясь, он прибавлял в росте. Сначала стал размером с холм, потом с гору. Потом поднял руку в серое зимнее небо. Рука растаяла в облаке…

— Думаю, надо погодку поменять, — сказал великан. — Чтобы не оставлять следов, чтоб никто за мной не увязался.

Одд не видел, что именно сделал Ледяной великан, но когда он опустил руку, начал падать снег — огромные белые хлопья кружились и плясали, скрывая очертания окружающего мира. Фигура неуклюже уходила все дальше в снежную круговерть.

— Эй! — крикнул Одд. — Я не знаю твоего имени!

Великан то ли не услышал, то ли не захотел отвечать, миг — и он пропал, растворившись в метельном мареве.

Глава 7

Четыре превращения

Его нашел Орел: мальчик сидел на стене, смахивая снег, чтобы не завалило совсем. Огромная птица села рядом.

— Все хорошо? — спросил Орел.

Спустились сумерки, и снегопад немного стих.

— Меня пару раз чуть не сдуло, — сказал Одд. — Я замерз. И уже начал волноваться, что проведу на этой стене остаток жизни. Но ответ все же «да, все хорошо».

Орел молча смотрел на него.

— Ледяной великан ушел, — сказал Одд. — Я заставил его уйти.

— Как? — спросил орел.

— Магия, — сказал Одд и улыбнулся, а сам подумал: «Если магия — это разрешать кому-то делать что он хочет и быть кем он хочет»…

— Спускайся, — сказал орел.

Одд глянул вниз, на заснеженные камни.

— Я тут не слезу. Разобьюсь насмерть.

Орел оттолкнулся от края стены и стал спускаться кругами. Вскоре, тяжело хлопая крыльями, вернулся с поношенным башмаком из мягкой кожи. Бросил его рядом с Оддом и снова улетел в заснеженные сумерки, и принес второй башмак, близнец первому.

— Они мне велики, — сказал Одд.

— Башмаки Локи, — сказал орел.

— А-а, те, что по небу ходят, — вспомнил Одд, обуваясь. Потом подхромал к краю стены — и остановился. Сердце колотилось как бешеное.

Он попытался прыгнуть, но ничего не произошло. Он не смог двинуть ни единой мышцей.

«Ну давайте же, — сказал он своим ногам — здоровой и второй, сломанной и искореженной, которая постоянно болела. — На вас волшебные летающие башмаки. Просто идите по воздуху, ничего с вами не будет».

Но нет, ноги не слушались, и он не мог сдвинуться с места. Он повернулся к орлу, который выписывал вокруг нетерпеливые круги.

— Не могу. Я попытался — не получилось.

Орел испустил крик, мощно замахал крыльями и поднялся в снежное небо.

Еще один крик. Одд оглянулся. Орел мчался прямо на него с распростертыми крыльями, широко открытым клювом, нацеленными на него когтями и бешено горящим единственным глазом…

Одд невольно отступил на шаг, и когти орла просвистели рядом, промахнувшись на толщину перышка.

— За что?! — крикнул он вслед птице.

Потом глянул вниз и увидел землю. Вовсе не под ногами. А очень далеко внизу. Он стоял в воздухе безо всякой опоры.

— Ох, — сказал Одд. Потом улыбнулся и заскользил по небу, будто с ледяной горки, вопя при этом что-то вроде «У-и-и-и-и!» — и приземлился легко, как снежинка.

Потом снова оттолкнулся и принялся подпрыгивать — на десять, двадцать, тридцать футов…

Он направлялся к деревянным домам — к Асгарду, и остановился, когда услышал мявкающие звуки наподобие кошачьих.

По описаниям Ледяного великана Одд воображал богиню Фрейю довольно-таки пугающей, но — ничего подобного! Она и впрямь была красавицей — с золотистыми волосами и глазами, синими, как летнее полуденное небо, ее улыбка — радостная, нежная и всепрощающая — согрела сердце Одду. От этой улыбки стало спокойно, и он рассказал ей все… или почти все.

Когда она поняла, кто эти три зверя, улыбка стала еще шире.

— Так, так, так, — сказала она. — Мальчики! — Они находились в большом зале. Здесь было пусто, огонь в очаге не горел.

Богиня вытянула правую руку.

Орел, восседавший на спинке самого высокого стула с витиеватой резьбой, слетел с места и неловко сел к ней на запястье. Когти его с такой силой вцепились в бледную кожу, что на руке набухли багряные полосы, но она, казалось, не обратила на это внимания, по крайней мере, виду не подала.

Она провела пальцем по загривку орла, и он гордо вскинул голову.

— Один Всеотец, — сказала она. — Мудрейший из Асов. Одноглазый Бог Битвы. Тот, кто пил воду мудрости из источника Мимира,[7] возвращается к нам.

И принялась мять птицу левой рукой, придавать ей иную форму…

Теперь перед ними стоял высокий седобородый человек с жестким и умным лицом. Он был обнаженным, что, впрочем, его мало смутило. Подойдя к высокому стулу, он взял большой серый плащ и древнюю шляпу с обвисшими полями, которых, — Одд мог поклясться, — там не было раньше, и надел.

— Я был далеко, — рассеянно сказал он Фрейе, — и с каждым мигом все больше отдалялся. Спасибо.

Но Фрейя уже переключилась на медведя. Она мяла и месила его обеими руками. Так мать-медведица вылизывает своих новорожденных медвежат, языком придавая им форму. Под ее красивыми руками медведь изменился. Он стал рыжебородым, волосатым человеком с бугристыми руками, узловатыми, как очень старые деревья. Он был не великаном, но самым крупным из не-великанов. Вид у него был дружелюбный, и он подмигнул Одду, отчего мальчика неожиданно переполнила гордость.

Один бросил Тору тунику, и гигант отошел в тень одеться. Но на полпути остановился.

— Мне нужен мой молот. Мне нужен Мьёллнир.

— Я знаю, где он, — сказал Одд. — Спрятан в камне. Могу показать, если хочешь.

— Может, сначала все же закончим дела поважнее? — сказал лис. — Я следующий.

Фрейя весело поглядела на лиса.

— Знаешь, — сказала она, — многие предпочли бы лицезреть тебя таким. Уверен, что не хочешь остаться как есть?

Лис зарычал, потом рычание перешло в сдавленный кашель, и лис сказал:

— Милая Фрейя, ты со мной шутишь. Но недаром же про твое доброе сердце слагают песни:

С Фрейей прекрасной может сравниться

лишь та,

Что также красива, умна и состраданья

полна.

— Локи, все это случилось только из-за тебя, — сказала она. — Все.

— Да, — сказал он. — Признаю. Но зато я мальчишку нашел. Нельзя же видеть только дурные стороны.

— Однажды я об этом пожалею, — мягко сказала Фрейя и с улыбкой коснулась черного лисьего носа, дальше пальцы побежали между ушами, вдоль хребта — до самого кончика хвоста.

Легкое мерцание — и вот перед ними человек — безбородый, с огненно-рыжими волосами и кожей такой же бледной, как у Фрейи. Глаза — зеленые осколки льда. «Может, у Локи до сих пор лисьи глаза, — подумал Одд, — а может, наоборот, у лиса всегда были глаза Локи».

Тор бросил Локи одежду.

— Прикройся.

Теперь Фрейя перевела взгляд на Одда. Ее нежная улыбка наполнила его мир.

— Твоя очередь, — сказала она.

— Это мой обычный вид, — сказал Одд.

— Знаю, — сказала Фрейя. Она присела рядом на колени и протянула руку к изувеченной ноге. — Можно?

— Конечно, если хотите.

Она подняла его легко, как листок дерева, и положила на большой обеденный стол богов. Нагнулась к его правой ноге и ловко отстегнула ее в колене. Провела ногтем по коже — и плоть раскрылась. Фрейя вынула кость, оглядела и помрачнела.

— Размозжена, — сказала она. — Так перемолота, что даже мне не под силу ее восстановить. Но немного поправлю.

Она принялась прилаживать, скреплять, притирать друг к другу осколки кости. Потом повторила операцию на мелких косточках стопы и пальцев, возвращая их на свои места. А после снова поместила кости в плоть, заклеила и приставила ногу на ее законное место.

— Очень жаль, — сказала богиня Фрейя. — Сделала все, что смогла. Стало получше, но не идеально. — Она вдруг задумалась, потом сказала с воодушевлением: — А что если ее вообще заменить? Хочешь, вместо твоей поставим тебе заднюю кошачью лапу? Или куриную?

Одд улыбнулся и помотал головой:

— Нее, моя мне как-то роднее.

Он осторожно встал и оперся о правую ногу, всей душой желая стереть из памяти картину, как ее только что отделяли от колена. Нога не болела. Почти. Гораздо меньше, чем раньше.

— Должно пройти время, — сказала Фрейя.

Огромная ручища опустилась сверху и хлопнула Одда по плечу, отчего он чуть не грохнулся.

— Ну что, парень, — пробасил Тор, — поведай-ка нам, как ты победил Ледяных великанов. — Теперь он выглядел гораздо веселей, чем в медвежьей шкуре.

— Он был один, — сказал Одд.

— Когда я стану рассказывать эту историю, их будет не меньше дюжины.

— Башмачки верни, ага? — сказал Локи.

Вечером в большом зале богов устроили пир. Один сидел в торце стола на стуле с великолепной резьбой, роняя слова почти так же скудно, как в бытность свою орлом. По левую руку от него басовито рокотал Тор. Локи, сидевший в дальнем конце стола, был ровен и приветлив со всеми, пока не захмелел, после чего, приветливость с него как ветром сдуло. Он наговорил всем глупостей и гадостей и начал в открытую поглядывать на богинь, в конце концов Тору на пару с высоким одноруким богом, которого, как понял Одд, звали Тиром, пришлось уволочь Локи из зала.

— Так ничему и не научился, — сказал Одд.

Сказал вроде про себя, но Фрейя, сидевшая рядом, вздохнула:

— Да. Не научился. Как и все прочие. Не меняются они. Не могут измениться. На то они и боги.

Одд кивнул. Кажется, он понял.

— Ты наелся? — спросила Фрейя. — Сыт?

— Да, спасибо, — сказал Одд.

Старик Один поднялся со стула и подошел к ним. Он рукавом утер с губ гусиный жир, размазав его по седой бороде. И сказал Одду на ухо:

— Знаешь, что это был за источник, из которого ты пил, парень? Откуда эта вода, знаешь? Знаешь, чего мне стоило попить оттуда много лет назад?[8] Ты же не думаешь, что в одиночку победил Ледяного великана, правда?

— Спасибо, — только и сказал Одд.

— Нет, — сказал Один, — это тебе спасибо. — Всеотец опирался на трость, покрытую резьбой: собаки, лошади, мужчины и птицы, черепа и олени, и мыши, и женщины — все это вилось вокруг посоха Одина. Можно было разглядывать его часами, и все равно всех деталей не разглядеть. Один протянул посох Одду: — Это тебе.

Одд замотал головой:

— Но…

Один серьезно глядел на него единственным глазом:

— Не слишком мудро отвергать дар богов, парень.

— Спасибо! — Одд взял посох. Он был очень удобным. Казалось, можно прошагать долго, очень долго, если на него опираться.

Один опустил руку в кувшин и вынул, держа в ладони маленький шарик воды, не больше человеческого глаза. Поместил его перед пламенем свечи.

— Погляди в него, — сказал он.

Одд посмотрел в шарик, и его поглотила радуга, потом вокруг потемнело.

Когда он открыл глаза, перед ним был его привычный мир.

Глава 8

Послесловие

Одд оперся о посох и посмотрел вниз, на деревню. Потом пошел по тропе, ведущей к дому. Он немного прихрамывал. Его правая нога была слабее левой. Но болеть не болела, и за это он был очень благодарен Фрейе.

Вокруг все струилось и журчало. Так звучала новая вода, пытаясь сквозь мокрый, тающий снег пробиться вниз, к почве, к подземным ручьям. Иногда раздавался хлопок — это снежная шапка падала с дерева, иногда — звук «грумп-грумп-грумп», доносящийся из глубины, а после громкий треск — это лед, сковавший залив за время бесконечной зимы, давал трещины и ломался.

«Через несколько дней, — подумал Одд, — здесь будет сплошная грязь. А несколько недель спустя — буйная зелень».

Одд подошел к деревне. На какое-то мгновение он решил, что не туда попал: за несколько дней все стало другим. Он вспомнил, как выросли звери, когда попали в Асгард, и потом опять как будто уменьшились.

Может, это он вырос благодаря воздуху Асгарда, а может, воде, которую пил из источника.

Он подошел к дому Толстого Альфреда и постучал наконечником посоха.

— Кто там? — раздался голос.

— Это я. Одд.

В хижине послышался шум, торопливое перешептывание. Самый громкий из голосов ворчал о никчемном бездельнике, укравшем копченого лосося, мол, самое время преподать ему урок на всю жизнь. Потом послышался звук отпираемых засовов.

Из двери выглянул Толстый Альфред. Взгляд его стал сконфуженным.

— Виноват, — сказал он самым невиноватым тоном, какой можно извлечь из голосовых связок. — Я думал, это мой сбежавший приемыш.

Одд посмотрел на человечка сверху вниз. Потом улыбнулся и произнес:

— Это он. В смысле, я. Я — это он. Я Одд.

Толстый Альфред будто язык проглотил. Из щелей повысовывались головы его бесчисленных сыновей и дочек.

— Моя мама здесь? — спросил Одд.

Толстый Альфред откашлялся.

— Ты вырос. Если это ты, конечно.

Одд только улыбался — улыбкой столь знакомо раздражающей, что не оставалось сомнения — это он.

Младший из детей Толстого Альфреда сказал:

— Они ругались, когда ты удрал. Она сказала, что надо идти тебя искать и что это папаня виноват, что ты убежал, а папаня говорил: ничего он не виноват, и никуда он не пойдет, и скатертью дорога, а она тогда сказала, что возвращается в дом твоего бати на другом конце села.

Одд подмигнул мальчонке, как Тор однажды подмигнул ему самому, повернулся, и, опираясь о посох, похромал прочь через деревню, которая казалась намного меньше, и не только оттого, что сам он вырос. Скоро лед растает, и галеры начнут отправляться в море. Вряд ли кто-нибудь теперь откажет ему в койке на корабле. Вон он какой большой-то. Лишняя пара рук на веслах никогда не помешает. И никто не станет возражать, если он прихватит с собой пассажира…

Он постучал в дом, где родился. И когда мать открыла дверь — прежде чем она обняла его, прежде чем принялась плакать, и смеяться, и снова плакать, прежде чем бросилась накрывать на стол, поражаясь, до чего он вымахал, и как быстро растут дети, когда их не видишь, — прежде чем все это случилось, Одд сказал:

— Здравствуй, мама. Хочешь съездить в Шотландию? Хотя бы погостить.

— Это было бы замечательно, — ответила она.

Одд улыбнулся, пригнул голову, чтобы не стукнуться о притолоку, и вошел.

Примечания

1

Асгард (др. исл. Ásgardr — «ограда асов») — в скандинавской мифологии небесный город, обитель богов-асов. Один из трех космогонических миров германо-скандинавской мифологии, созданных триадой богов-демиургов: братьями Одином, Вили и Ве. Асгард — это мир богов-асов, небо и будущее; Мидгард — это мир людей, земля и настоящее; Хель — это подземье, мир умерших предков и прошлое. За пределами созданного тремя богами космоса лежит Утгард, «внешнее отгороженное пространство», трансцендентный мир демонической магии, неподвластный законам асов, иногда отождествляемый с Ётунхеймом, королевством великанов.

2

В «Младшей Эдде» рассказывается, что Асгард был построен каменщиком-великаном с помощью его коня, и за это асы должны были отдать великану солнце, луну и богиню Фрейю. Но бог Локи, превратившись в кобылу, отвлёк коня от работы, и, поскольку великан-строитель не уложился в оговоренный срок, боги избежали расплаты.

3

Фрейя — богиня любви и красоты. Имя богини переводится как «госпожа».

4

Сиф (Сив) — богиня плодородия, жена Тора.

5

Асгард (мир богов) и Мидгард (мир людей) связаны мостом радуги, стражем которого поставлен бог Хеймдалль.

6

Имир — Инеистый великан, предок ледяных великанов, первое живое существо, из которого был создан мир.

7

Мимир — слепой великан-ётун, хранитель Источника Мудрости у корней мирового ясеня.

8

За глоток из Источника великой мудрости Один отдал глаз Мимиру, хозяину источника. Оставшийся глаз символизировал солнце, а потерянное око, символ луны, плавало в источнике.

Content

Нил Гейман
ОДД И ЛЕДЯНЫЕ ВЕЛИКАНЫ

Глава 1 Одд

Глава 2 Лиса, орел и медведь

Глава 3 Ночной разговор

Глава 4 Как делают радуги

Глава 5 Источник Мимира

Глава 6 Ворота Асгарда

Глава 7 Четыре превращения

Глава 8 Послесловие

Примечания