Корнев Виктор

Четыре реки жизни

Виктор Корнев

Четыре Реки Жизни.

Повесть состоит из 4-х частей. В ней повествуется, о жизни и приключениях ребенка, подростка, а затем взрослого и пожилого человека. И все это описывается на фоне богатой окружающей природы и красивых рек. Уральской реки Сим, что у Миньяра, на реке-красавице Белой в районе г. Салават, реки Сал у Волгодонска и реки Сестра, что в Подмосковье. Там, где и происходила эта самая Жизнь.

Сайт автора http://stixij.narod.ru/

ЧАСТЬ 1.

Река Детства.

Москва 2003 г.

Глава 1. Наши игры.

У нашего барака, недалеко от входа, стояла высокая раскидистая сосна и я, будучи еще дошкольником, любил с разбегу, залезать на нее, когда убегал от старших сестер или от матери, которые хотели меня нашлепать за какую-либо провинность. Наш барак стоял на лесистом склоне горы, рядом была стена колючей проволоки лагеря (1949-й год), к которой нельзя подходить и вышки с охранниками-попками. Вдали, внизу, чуть левее, располагался городок Миньяр, с деревянными, почерневшими от времени одноэтажными домами и лишь в самом центре проглядывало несколько громадных двухэтажных кирпичных домов. А напротив барака, через широкую низину, проходила по высокой щебенчатой насыпи, железнодорожная магистраль Уфа-Челябинск, с огромным грохочущим мостом через небольшую речушку с кратким названием Сим.

Набегавшись за день по своим активным ребячьим играм, мы с удовольствием, наперегонки, считали, сколько вагонов в проходящем составе, кто первым определит марку паровоза (ИС, ФД или "Кукушка"). Более старшие ребята, что уже умели читать и определяли, куда идет проезжающий пассажирский поезд. Да и мы, «мелкотня», по одним внешним признакам, тоже стремились правильно угадать маршрут следования. Кто ошибся, получал шелбан по башке. Вот так играючи, мы учились считать и читать, постигали азы интуиции и развивали визуальную память.

Иногда мы бегали за речку, на станцию, где останавливались пыхтящие черные паровозы с вагонами. Рядом со станцией была ремонтная мастерская, возле которой кучами валялись интересные железки и механизмы. Те, которые можно было легко поднять, мы уносили для игр, с более тяжелыми забавлялись на месте. С удовольствием вдыхали запах масляных колесных букс, лазали под вагонами, дергали тормоз "Матросова" и слушали, как шипят тормоза и ходят колодки. Нас, естественно, гоняли, но мы как стая мелких воробьев, передвигались очень быстро и все под вагонами, от одного состава к другому.

Отставшему пацану, нередко доставалось по заднице от проворных охранников и машинистов, а кто был невнимателен, разбивал лоб о висящие железяки под вагонами. Но я не помню ни одного случая, чтобы кого-то из нас сильно избивали, хотя то время было голодное, послевоенное. Шел пятый год после Победы над варварами-фашистами. Со свалки мы приносили всякие интересные железки, пружины и мелкие механизмы. Большой доблестью считалось сбить подшипник или найти разорванный противогаз. Два шарикоподшипника, две доски сбитые углом и третья доска на петлях из согнутых гвоздей - вот и готов самокат для семи-десятилетнего пацана. Главное же достоинство такого устройства - это шум. Нынешние импортные самокаты за сто долларов, на бесшумном каучуковом ходу не дают того куража, что получали мы от своих самоделок. Асфальта тогда у нас еще не было, зато были хорошо укатанные, гладкие места на дорогах и тропках, да и крутых горок и склонов вокруг было предостаточно. Вот мы и гоняли, кто быстрей съедет с горки. Еще одной шумной забавой были гонки обручей от бочек или тонких тракторных дисков. Из пружинистой проволоки изгибалась специальная ручка-водило и бежишь, ведешь впереди себя это неустойчивое колесо. Чуть остановился, оно и упало, так что всегда в движении. Поэтому росли худыми и ловкими, хотя и были вечно голодными, не в пример нынешним зажравшимся барчукам.

Зимой катались на кусках толи. Тогда ею покрывались крыши строящихся бараков, а кусков и обрывков толи было навалом в округе, как и тонкой фанеры. По склону горы рос прекрасный смешанный лес. В основном из сосны и березы, но попадались елки и осины и даже раскидистые липы. Заключенные валили лес, обрабатывали его, а бревна спускали вниз по укатанным желобам. Желоба поливали водой, они на морозе леденели, становились скользкими и бревна с большой скоростью скользили по желобам вниз, где их собирали и грузили на подводы, машины или громадные тракторные сани. Поэтому не было большей радости, как взобраться повыше, успеть сесть на бревно и мчаться с горы, что есть духу. Главное, чтобы следующее бревно не догнало и не ударило в спину и не втемяшиться на скорости в стоящие рядом с желобом деревья. Когда же бревен не было мы катались по желобу на кусках толи или фанерках.

Конечно, не обходилось без синяков, заноз и шрамов, но тяжелых исходов не помню. Более взрослые ребята гнули из водопроводных труб "гонялы". Удивляюсь, почему ушлые китайцы до сих пор не освоили их производство и не заполонили мир этим нехитрым, но везде проходимым видом детского транспорта. Форма "гонял" напоминает букву U, если ее плавно изогнуть в нижней части. Катаются на "гонялах" стоя ногой на одной из труб, отталкиваясь другой ногой, как на самокатах. Нередко спускались с горок втроем, один сидит в сетчатой проволочной люльке, а двое стоят на трубах. Разве сравнить нашу активность при спуске, со спуском на нынешних тяжелых, неуклюжих снегокатах. Наиболее технически смекалистые ребята повзрослее делали зимние лежачие самокаты. На них, вместо подшипников, использовались три конька-снегурка, с округлой передней частью. Один конек поворотный, а далее широкая доска, крестом к которой прибивается доска с двумя коньками на концах, вот и готово изделие. Ложишься на это сооружение и гонишь по укатанной скользкой дороге. До сих пор в глазах случай - внизу "полуторка", уже остановилась, сигналит, а я мчусь под нее с бешеной скоростью и не могу ни свернуть, ни остановиться, тормозов-то нет! В нескольких метров от грузовика, сумел скатиться с доски и убежал. Шофер же достал доску из-под машины, закинул в кузов и укатил. Мне же пришлось держать ответ перед грозным хозяином доски и в течение нескольких дней убегать от его тумаков.

В полутора километрах от нашего барака был карьер, где взрывами динамита крошили гору и добывали таким способом щебень для стройки. На карьер нас не пускали, потому взрывами мы любовались издалека, а вот ниже карьера располагалась дробилка-сортировка и к ней от карьера шла узкоколейка для малых вагонеток. Вагонетки грузились заключенными вручную, из тачек. Тачки катали по широким доскам и опрокидывали с них камни в вагонетки. Иногда нам давали тачку и мы по очереди в ней катались - двое ведут тачку за ручки, а один сидит в кузове тачки и радуется. Когда заполнялись три вагонетки, их разгоняли несколько человек, потом один вспрыгивал на последнюю и ехал вниз до фабрики-сортировки, чтобы после разгрузки дотащить лошадьми вверх, до карьера.

Тормозились вагонетки своеобразно — большой дубиной. Ею, как рычагом упирались в последнее колесо и тормозили его. Это только потом появились вагонетки с винтовым тормозом и мотовозом. Зато эти вагонетки были самосвальными - нажал на рычаг, кузов опрокинулся и пуст. Бывало мы воровали порожнюю вагонетку, разгоняли ее, вскакивали и с гиканьем неслись вниз. Потом спрыгивали и бежали домой от охраны. Однако все наши шалости были беззлобными, по детской глупости и простоте. Когда нас ловили взрослые, а это случалось очень и очень редко, мы были достаточно шустрыми и ловкими ребятами и у нас был хороший вожак, то дальше нравоучений и легких затрещин дело не шло. Никогда в нас не кидали камнями и не били палками, а охрана даже в воздух не палила, хотя многие из них прошли войну и не одна человеческая смерть была в их памяти.

Еще у нас было шумное занятие - это сбрасывание округлых плоских каменных плит с крутых склонов горы. Хотя в наших местах и начиналась тайга и вокруг рос прекрасный мощный лес, но слой почвы был очень тонок, попадались совсем голые места, всякие разломы, выходы известковых плит и пещеры. Так вот, найдя подходящую округлую плиту, которую можно поднять втроем, мы тащили ее к краю обрыва, ставили на ребро и пускали вниз. Шум был неимоверный, мелкие деревца и кусты плита срезала, как ножом, но ни одного смертельного случая на нашем счету не было. Такие вот детские шалости.

Нередко, в углублении от вынутой плиты, появлялась струя воды, а после расчистки своеобразный родничок, с чистой вкусной холодной водой. Иногда в воде появлялась небольшая рыбка, которую мы называли "сентявкой" (голец). Такое чудо, что по склонам гор живут в камнях рыбки, я более нигде не встречал, хотя побродил по России довольно много.

Глава 2. Река Сим.

А внизу, под горой, была равнинная местность, широко простиралась извилистая долина небольшой реки Сим. Зеленели осокой пойменные луга и болотца, виднелись стожки красноватого тальника и серебристого ивняка. Под самой горой, возле нашей тропки к реке, глазели в небо два маленьких округлых озерка. Да и наверное, назвать их озерками будет слишком круто. Это были два очень больших родника, диаметром около трех метров и глубиной под два метра в середине. Они соединялись друг с другом небольшим ручейком и дальше этот ручей, извиваясь среди осоки и камышей, где-то впадал в болотистый залив реки. Главной достопримечательностью родников, была их живая вода. Да, именно живая, чистая, прозрачная, как стекло, вода. До самой середины родника, были видны зорким ребячьими зрением мельчайшие камешки и растения на глубине, многочисленные рыбки и их норки-домики. Больше воды такой чистоты и прозрачности я нигде не встречал. Воды Байкала и Ангары намного мутнее. Но это пятидесятый год, когда еще не было кислотных дождей и гари от многочисленных автомобилей и тепловозов, да и люди в тех краях еще не столь плотно жили. Рыбки на дне были двух видов: "татарки", это те, что с красными губами и "сентявки", что с обычными. Они были небольшими, до пяти сантиметров, с черными спинками и светлым пятнистым «пузиком». Ловили мы их на самодельные крючки, согнутые из нагретых на огне иголок или тонких, заточенных гвоздиков.

Леской служила обычная белая нитка, 10-й номер. Удилища росли рядом, да и были разбросаны по берегам от предыдущих рыбалок, а грузом являлся кусок гвоздя или небольшой удлиненный камешек. Почему-то о свинце мы тогда еще ничего не знали и не видели его никогда на свалках.

Дно этих маленьких озер было темным от, шевелящихся в несколько слоев, маленьких рыбешек. У них там даже были даже какие-то домики, напоминающие гнезда в каменных расщелинах, поэтому процесс ловли сводился к следующему: опускали крючок в гущу тел и дергали вверх. Зацепленная, таким образом, рыбешка оказывалась на берегу, но часто, наиболее проворные не долетали до берега и бултыхались в воду. Старшие ребята, уже имели настоящие крючки, наживляли их червяками и использовали поплавки из пробок. Мы им очень завидовали и просили дать половить такой «взрослой» снастью. После рыбалки удочки прятались на берегу, а рыба на кукане (две спички на небольшой нитке) отправлялась домой. Этой рыбой мы обычно кормили кошек и кур.

От родников тропинка вела к реке и дальше шла к большому, по нашим понятиям, деревянному мосту, с двумя быками-водорезами, заполненными огромными камнями, чтобы мост не унесло в паводок. По этому мосту ходили на станцию люди, переезжали телеги и даже огромные грохочущие полуторки и ЗИСы.

Мост был новый, построили его заключенные быстро, за какой-то месяц-другой. Еще в начале лета его не было, а в конце во всю ходили машины и мы прыгали с него в воду. Конструкция его была очень проста – у берегов небольшие выступы в виде срубов из толстых бревен, заполненных камнями и два сруба в реке, с заостренными концами и сверху настил из бревен, покрытых мощными широкими досками. По бокам моста шла высокие закрытые перила, с которых и прыгали самые смелые мальчишки. Бревна и доски крепились большими гвоздями и скобами. Строили мост заключенные, используя лишь бульдозер с лебедкой, подводы да тачки с ломами и лопатами. На следующую весну, когда вода стала переливаться через настил, его срочно укрепили тросами, чтобы не унесло. Поэтому в ледоход нас на него не пускали, зато летом мы отводили на нем всю свою крутую ребячью душу.

Старшие ребята прыгали «ласточкой» вниз головой даже с перил моста, а мелочь, вроде меня, «солдатиком», с пролета, что ближе к берегу и где глубина не превышала полутора метров, а на дне был песочек с мелкими камушками. Вот так мы учились плавать, а кто не мог доплыть до берега, того сносило течением на мель за мостом и он, нахлебавшись воды, с красными глазами и кашлем, на четвереньках вылезал на песчаный бережок погреться. Отдышавшись и согревшись мы снова бежали на мост и прыгали, кто как может. От таких тренировок, даже слабаки через десяток дней могли проплыть больше пяти метров без отдыха. К концу лета все, запросто, переплывали нашу речушку шириной в двадцать-тридцать метров. Плавали «по-собачьи» и «вразмашку», а также «на спинке». Причем никто из взрослых нас не учил и не следил за нами, как сегодняшние родители за своими откормленными трусливыми маменькиными сынками. Мы с такими не водились, презирали и задирали их. Были шустры, босоноги, загорелы, вечно голодны и с цыганским блеском в глазах.

Вдоволь наплававшись и нанырявшись до рези в глазах, а под водой мы могли держаться в течение целой минуты, потом грелись на песке или лежали на широких теплых плитах, которыми были заполнены быки-водорезы. Старшие ребята уже курили «бычки», а мы, семи-восьмилетки, еще только начинали привыкать к ароматам дыма.

В безветренную солнечную погоду мы подолгу любили смотреть, свесив головы с бревен волнорезов, в чистую прозрачную воду реки. Даже в самом глубоком месте были видны светлые камни на дне, зеленая трава, коряги ну и, конечно же, рыба и раки. В верхних слоях сверкали своими серебристыми боками стайки прожорливых «баклей» (уклеек), чуть поглубже степенно плавали чернохвостые красавцы голавли, стремительно бросавшиеся на все, что падает в воду. Почти у самого дна копошились сорожки (плотва), ельцы и подусты. На песчаных отмелях, по пятнистым и черным спинкам легко угадывались стаи пескарей и сентявок. Иногда на них устраивали облавы несколько небольших полосатых окуньков или неторопливый соменок распугивал их в разные стороны.

Если сидеть на мосту тихо, особенно в конце лета, то можно было увидеть, как из глубины медленно поднимается темный обрубок толстой палки – это страшный хозяин здешних мест, килограммовая щука. Все рыбешки старались, не роняя достоинства, не спеша покинуть опасное место, а тот, кто спешил, суетился и вел себя, не как все, обычно вызывал у щуки агрессивное поведение и настигался стремительным броском этого ненасытного хищника. Было видно, как этот «крокодил», схватив поперек зазевавшуюся уклейку или голавчика, медленно опускается с добычей на темное дно, под корягу. Можно было часами наблюдать жизнь подводных обитателей, изучая их повадки и привычки. Особенно доставляло удовольствие кормежка рыб. Наловив кузнечиков, бабочек, стрекоз, в общем все, что летало или прыгало, мы пристально смотрели, как кормятся шустрые голавли и хариусы. Кормили рыбу и ягодами и всем, что оставалось не съеденным нами самими.

А мы были прожорливыми и всеядными. Ели все, что росло рядом: и «зеленые лепешечки» и кислицу, обирали кусты черемух, боярки, полевой клубники, лесной земляники и ежевики. В пищу шел дикий лук, щавель и дикая редька. Нередко болели животы, но это быстро проходило. Первым в апреле выбрасывал свои стрелки дикий лук, со вкусом чеснока, затем мы лопали нежные листья молодого щавеля, закусывая круто посоленным черным хлебом. А уже в конце мая созревала на солнцепеках первая черемуха и клубника. На Южном Урале, не в пример другим местам, черемуха довольно вкусная и сладкая, хотя тоже вяжет рот, а зубы от нее чернеют, как у поросят. В лесу мы собирали мелкую кислицу, дикую смородину, на опушках обирали «калачики». Все это собранное добро, что сразу не было съедено, рассовывалось по карманам, когда мы шли к реке купаться и часть припасов доставалось нашим друзьям-рыбам. К концу лета они настолько привыкли к таким кормежкам, что при нашем появлении, не убегали вглубь, а наоборот подплывали поближе к нам и ждали подачки. Самые хорошие куски, как всегда, доставались самым смелым рыбешкам.

Метрах в пятидесяти вниз от моста шла отмель и длинный перекат. В сухое лето, даже мы, малыши могли вброд переходить здесь речку. Но дальше, за перекатом начинался глубокий омут. Река здесь круто поворачивала под прямым углом вправо, упираясь в высоченную отвесную скалу. Видно за многие тысячелетия, вода медленно, но верно, выигрывала поединок с этой громадой и уже отгрызла у горы долину шириной более 500 метров. Особенно страшен этот поворот в весенний паводок. Огромные, метровой толщины, бело-зеленые льдины, разогнавшись на перекате, со всей своей многотонной силой крушили не очень-то твердую скалу из слоеного известняка. Да и летом, когда вода спадала, метра на три, течение в омуте образовывало водоворот, с воронкой в центре. Даже взрослые не рисковали плавать в этих местах, поговаривали, что под водой в скале огромная пещера и там живет страшная щука величиной с бревно. Рассказывали, что однажды здесь утонул мужик - толи щука утянула, толи водоворот засосал. Мы боялись этого места и обходили его стороной, тем более, что там всегда было мрачно, прохладно и жутко из-за нависшей скалы.

Но однажды, оседлав втроем проплывающее по перекату бревно, я замешкался и слишком поздно его покинул – перекат уже переходил в глубину. И хотя до берега было меньше десяти метров, мне пришлось приложить все свои детские силенки, чтобы доплыть до берега и ухватиться за свисающие к воде ветки тальника. Помогла наука старших, не плыви поперек, а плыви чуть наискосок, тогда течение будет тебе немного помогать, а не наоборот. Обессиленный и нахлебавшийся воды, я получил урок на всю оставшуюся жизнь – на реке к течению надо относиться с уважением и быть всегда на чеку, промахи река не прощает.

Поверху, по скале над омутом шла древняя, узкая тропка, с укоренившимися кустиками и деревцами. С одной стороны почти отвесная скала, уходящая вверх, затем метровый уступ, по которому и шла эта тропка, и пятиметровый обрыв в омут. Летом это был самый короткий путь от барака к поселковому магазину за горой. В сухую и светлую пору ходить по тропке было не очень страшно, а вот в дождливую, пасмурную пору, или зимой, когда скользко, пройти по тропке было очень и очень опасно.

Мужики даже опутывали вход на тропку колючей проволокой, но летом ее опять кто-то срывал. Поэтому осенью и зимой все ходили в школу и в магазин по окружной дороге, через вершину горы. Такой путь был безопаснее, но занимал втрое больше времени.Несколько раз путь по тропке пришлось проделать и мне. Осенью я пошел в первый класс, а порядки в те времена были строгие, опаздывать на уроки было нельзя, иначе приходи с родителями. Когда страх опоздать превышал страх ухнуть со скалы в омут, приходилось идти по тропке, распластав руки по скале и держась за тонкие свисающие ветки. Не понимаю, почему взрослые не протянули вдоль скалы страховочный трос из проволоки, которой в те годы кругом было навалом. Длина опасного места не превышала 10 метров. Но всегда у нас легче запретить, чем сделать. Видно родителям было не до нас, самых «драгоценных» в этом замученном проблемами обществе. Сказали не ходить по тропке, а ходить по окружной дороге через гору, значит так и ходи, а тот, кто не выполняет указание, тот не наш человек, плевать на него, сам виноват. Это черта нашего российского менталитета – будь, как все, не высовывайся.

Помню, когда мы приехали в Миньяр, была весна. Нас поселили в частный дом, на квартиру к чалдонам. Так звали местных уральских жителей. Больше месяца, наша большая семья из трех детей и родителей ютилась в двенадцати метровой комнате. Хорошо, что еще братик не родился. Он появится на свет, когда мы уже переедем в барак, две просторные комнаты которого покажутся хоромами, в сравнении с жильем на квартире. Но частный дом был хорош тем, что стоял на высоком берегу реки. Начиналось половодье и мы, ребятня, смотрели, раскрыв рты, как плывут голубовато-зеленые льдины, унесенные чьи-то бревна, заборы и настилы. Недалеко от дома был перекинут на тросах хилый подвесной мостик, шириной меньше метра. Половины боковин из ограждения не было, да и внизу некоторые доски имели такие щели, что свободно можно было через них ухнуть ребенку в бурлящий под мостом паводок. Когда кто-то взрослый шел по мосту или был сильный ветер, мост начинался раскачиваться и скрипеть, поэтому все дети боялись по нему ходить одни. И только маме приходилось по несколько раз в день спешить на другую сторону в магазин за хлебом или на рынок. Ходили по этому мосту и другие взрослые, но так никто и не залатал прорехи в мосту, хотя рукастому мужику работы-то всего на час-два. В 2002 году этот знакомый с детства мост мельком показали по TV, в связи с сильным паводком. Удивительно, что столь хилый мост простоял более пятидесяти лет, а может это был на него похожий более младший собрат.

Остался в памяти и сундук, в который мама прятала от нас разные «вкусности» к праздникам - конфетки, печенье и даже сахар. Это сейчас всего вволю, поэтому и праздники не ждутся и не запоминаются, а тогда… Мы находили спрятанный ключ от сундучного замка и понемногу, втихаря, лакомились. Мама ахала, когда вытаскивала печенье к празднику, почему его так мало осталось и начинала проводить допросы. А когда много детей, то каждый отнекивался и валил на другого. Запомнилось так же, как я несколько раз снимал приводное колесо ножной швейной машины и катал его по улице. Возмущался отец: «Закручиваю гаечным ключом, а этот малец как-то откручивает гайки руками». А я постучу по гайке маленьким молоточком, она и откручивается легко руками. Видимо тяга разбирать различные механизмы и изучать их устройство, проснулась с раннего детства.

Еще в детстве я любил лазить по чердакам и крышам. Боязни высоты не было, а руки были очень «цепучими», не зря потом стал гимнастом. И когда нас вселили в частный дом, первое, что я сделал, это залез на дворовые ворота. В те далекие времена уральские и сибирские дворы окружались высоким деревянным забором с широкими двухстворчатыми воротами для въезда подвод. Внутри одной из створок ворот вырезалась дверь для прохода людей. Обязательной была металлическая кованая щеколда на этой двери. Ворота сверху прикрывались от дождя двускатной крышей. Все это сооружение делалось из толстых добротных бревен и досок, благо лес рос рядом. Мне не составляло труда залезть под крышу над воротами и устроить там себе «захоронку». И когда нужно было от кого-то прятаться, я взлетал с разбегу на этот почти трехметровый забор и скрывался в своем укромном месте.

Ни старшие сестры, ни мама не могли меня оттуда выкурить, пока я сам не слезу. Когда построили барак на горе в лесу и мы туда переехали, моей новой «захоронкой» стала раскидистая сосна, что росла у самого входа в барак. В бараке мы прожили больше года, я пошел в школу, родился братик, но в конце осени отца перевели в другой город и мы покинули этот маленький поселок у лагеря. Так пришлось мне распрощаться с моей первой речкой Сим и с первыми друзьями.

Будучи взрослым, несколько раз проезжал мимо этих мест в поезде по железной дороге. До боли в глазах вглядывался через мутное вагонное стекло, отыскивая среди новых построек на горе, наш первый барак. Щемило сердце от скалы, где я по тропке ходил в школу и от нашего деревянного моста, прыгая с которого мы учились плавать, любить и узнавать все, что плавает в воде или порхает над ней.

***

ЧАСТЬ 2.

Главная Река.

Глава 1. Наш двор.

После переезда в поселок, что строился в глухой южной башкирской степи, первые несколько недель, мы жили в настоящем грузовом двухосном вагоне. Посреди вагона стояла постоянно горящая железная печка на ножках и поэтому в вагоне было почти тепло. Окна отсутствовали и наше убогое жилище тускло освещала подвешенная на крючок керосиновая лампа. Тяжелые двери вагона открывались вдоль, со всех щелей к утру наметало по небольшому снежному сугробу, которым мы, детвора, умывались с криком и оханьем. Для входа в вагон была поднята на козлы широкая доска с поперечными брусьями, чтобы не скользить. Однако на ней всегда был снег и наледь и мы нередко скатывались на заднице. Вагон стоял в тупике, возле какой-то базы снабжения, где было много разных огромных труб, интересных железок и механизмов. Невдалеке водил туда-сюда вагоны маневровый паровоз «Кукушка» и будил округу своими пронзительными гудками.

Однако, вскоре наши жилищные мытарства закончились и мы переехали в шикарный четырех квартирный барак, с двумя подъездами и высоким крыльцом. Мы вселились в угловую двухкомнатную квартиру с большой кухней, длинной кладовой, в которой было окно с большой форточкой. В квартире имелось две печки, малая на кухне и большая между комнатами. В большую печь свободно залезали здоровенные метровые поленья и она служила для обогрева комнат. Но к утру наша большая квартира выстывала, особенно в ветреную холодную погоду и мы зимой обычно укрывались поверх одеял отцовской шубой. Две квартиры выходили в большой коридор, с закрывающейся на ночь дверью, в котором мы хранили дрова, санки и другую детскую мелочь.

Напротив нашего барака, метрах в пятидесяти, стоял еще один такой же барак. Слева от бараков располагалась стена сараев, а пред ними гудящая трансформаторная подстанция, вечно искрившая в сильный дождь. Трансформатор находился на высоте, а внизу, в будке, был огромный рубильник, с полуметровыми проволочными предохранителями, которые нередко сгорали, оставляя один из бараков без света. Трансформатор был огорожен высоким забором с оторванными и незапертыми воротами и это было лучшее место для смелых мальчишек при игре в прятки или в войну.

Справа, метрах в сорока, простирался высоченный и длиннющий забор гарнизона. Высотой он был более трех метров, состоял из широченных полуметровых досок, толщиной 40-60 мм. Удивительно, что это огромное сооружение, было сделано из розового бука. Где-то на западе, после войны, вырубили прекрасную рощу вековых красавцев-буков. Тогда понимание, что мы часть природы, отсутствовала у правителей и милостей от природы не ждали, а брали, сколько могли осилить. Да и не до сантиментов с природой было. Начиналась гонка вооружений и, проповедуя борьбу за мир во всем мире, властные главари, тронутые умом от идеи насадить коммунизм по всей планете, заставили весь полуголодный, избитый народ Союза работать на войну. Чем это закончилось, теперь известно, а тогда победное шествие коммунизма по всей планете, принималось за истину без обсуждений.

В центре нашего уютного прекрасного двора стоял высокий столб с лампочкой и проводами к каждому подъезду, потому во дворе было относительно светло и мы нередко играли до 10-11 часов вечера, даже зимой. Двор был очень уютен и компактен. Войти и выйти из него можно только минуя длинный неширокий проход между вторым бараком и сараями, а так как на высоких крыльцах бараков или у сараев обязательно был кто-то из взрослых, то о приходе нового человека сразу становилось известно всем. Конечно, играли мы не только во дворе, просто все начиналось с него, здесь встречались, обсуждали, куда двинем сегодня, сюда же и возвращались, после походов. А ходили и в гарнизон, у каждого в огороде была пропилена узкая закрывающаяся щель, ходили на далекие подземные склады ОРСа, где в огромных бочках хранились квашеные огурцы, капуста и другие овощи. На огромном пустыре за дорогой играли в футбол, стреляли из рогаток и самодельных луков.

Зимой обычно утро начиналось с расчистки дорожек от крыльца к колонке, что была за сараями и к самим сараям. Дворников тогда не было и в каждой семье были широкие лопаты из фанеры и тяжелые ломы-пешни для скалывания льда у колонки и в других местах. Вода в колонке всегда подтекала и за морозную ночь она обрастала льдом так, что не просунуть ведро. Семьи тогда были большими и множество разновозрастной ребятни учились на примерах старших, жизнь проходила в активных играх младших с более старшими. Помню, что игры прерывались только на сон и на школу, да когда мама звала на обед. Но были у каждого и обязанности – принести воды, в тяжеленных десятилитровых ведрах и залить в огромный бак на кухне. Зимой воду возили на санках по два ведра, расплескивая половину воды по пути, а летом приходилось гнуть позвоночник, пока донесешь. И зимой и летом приходилось пилить, рубить и носить дрова из сарая на кухню ежедневно, а зимой и по несколько раз в день. Нередко заставляли кормить кур и поросят в сарае, полоть и поливать огород, да и заготавливать лебеду и «чернушку» для ненасытного борова Борьки.

После переезда у меня появилось много друзей и моего возраста и постарше, да и ребята помладше нередко примыкали к нашей компании. Особенно дружбе способствовали коллективные игры: катание на санках, в прицеп – двое парней повзрослее везут целый поезд из нескольких саней с девчатами и мелюзгой, а игры в палочки нередко собирали до двадцати разновозрастных ребят и девчат. Да и в прятки и войну, нередко играли человек по десять. Причем не было никакого злого насилия старших над младшими, а драки были только с городскими, что жили за километр от нашего поселка и то очень редко и без жестокостей. Делить то было нечего, все жили в бедноте, но весело. Сближало и то, что отцы работали в гарнизоне, а наши матери были домохозяйками и любой проступок быстро становился известен всем. Скрепляло дружбу родителей и взаимопомощь – все строили сараи, копали погреба, огороды, мастерили заборы. Отец отгородил с трех сторон от торца барака сотки четыре, построил там сарай с погребом, этим подсобьем мы и кормились в те не слишком сытые годы.

Моими закадычными дружками стали братья Ружи: наш главарь и заводила Юрий, он был старше меня на два года, мой лучший друг Славка, что был немногим старше меня и коротышка Генка, самый младший из нас. В нашу игровую компанию входил Вовка-младший из соседнего подъезда и Володя-старший, Юркиного возраста, из барака напротив. Вот такой компанией мы обычно резались в футбол, хоккей, играли в войну и ходили на лыжах. Нередко в играх к нам примыкали и более малолетняя пацанва. Было много девчонок нашего возраста, на пару лет старше и более младшие, которые нередко увязывались за нами. Но игры наши были достаточно рисковые и жестокие, поэтому мы с ними играли только в прятки, палочки, лапту, да камешки. Очень были мы дружны с ребятами из бараков, что располагались с другой стороны гарнизона. Непререкаемым авторитетом пользовался Генка, старший по возрасту, в нашей сводной компании, очень самостоятельный, самый сильный и смелый среди нас. В любых играх он был всегда капитаном наших команд и ответственным заводилой. Его правой рукой во всех делах

считался Борис, спокойный немногословный крепыш. Жил он труднее нас всех, бедновато, зябко. Мама его подолгу работала, отец погиб на войне, старших братьев нелегкая судьбина разбросала по стране. Нередко, особенно зимой, наша троица, а когда и больше, набивались в его барачную десятиметровую комнату, грелись, резались в карты, сочиняли анекдоты и матерные песни, про друзей и девчонок. В комнате было холодно и мы, когда замерзали, начинали бегать вокруг стола, что стоял в центре довольно пустой комнаты, чтобы согреться. Этот способ я использую и поныне, когда замерзаю и вспоминаю десятилетнего Борьку.

Быстро пронеслось беспечное детство, голодная самостоятельная юность, но первые семь лет для меня не было никого авторитетнее Геннадия и Юрия, мнения и законов нашей многочисленной братвы. После смерти отца пришлось становиться старшим в семье, в пятнадцать-то лет, брать на себя ответственность в решении всех жизненных вопросов и быстро становиться взрослым. Как-то очень быстро закрутилось время, старшие ребята один за другим разъехались, кто в армию, кто на учебу, да и я окунулся с головой в техникумовскую учебу, в огород, стало не до компаний. Ребята, быстро повзрослели, у всех появились свои интересы, родители получили квартиры в разных частях уже разросшегося городка, лишь наша семья осталась в бараке. Новые соседи, новые ребята были не интересны, да и мы в 60 году, наконец-то, обменяли свою большую квартиру в бараке, с садом и тремя сараями на однокомнатную квартиру в городской пятиэтажке на первом этаже. Жить в ней стало голоднее, зато все удобства дома и не надо месить поселковую грязь идя в техникум.

А в поселке мы летом выращивали в огородах картошку и овощи, потом стали давать плоды яблони, груши, вишни. На больших участках за городом также сажали картошку и даже просо для кур и кукурузу. Черноземная земля Южного Урала давала неплохие урожаи даже при минимальном уходе, без всякой агротехники. Наверное это и спасло Россию в те тяжелые послевоенные годы, когда война и политика «пушки вместо масла», под пропагандистскую завесу борьбы за мир, обескровили крестьянство и многие из горожан перешли на подсобку. Некоторые семьи держали коров и продавали соседям молоко, по дешевке и даже вкусное самодельное масло. А вот с хлебом часто был напряг – нередко приходилось занимать очередь с вечера и отмечаться ночью.

С мукой было еще трудней, ее продавали лишь перед революционными праздниками, с руганью, мордобоем по два килограмма в одни руки. Вот и приходили всей семьей, с номерами написанными на руках химическим карандашом. Сейчас, на исходе жизни, удивляешься этой дури правителей, то ли они все в «политбюрах» были врагами своего народа, то ли агентами ЦРУ и других разведок. Так бездарно управлять богатейшей страной мне кажется одной дури мало, здесь, думаю, не обошлось без чужих зарубежных рук и голов, о чем пока история умалчивает.

А какие пироги пекла мама в те годы на праздники и отец лепил крутые сибирские пельмени, пальчики оближешь. Ни один сегодняшний «Макдоналдс» и рядом не поставить. Да и яйца от наших кур не сравнить с сегодняшними, также как и самих кур. Бывало кто-то забьет курицу, варит суп, так весь двор знает, кто варит, такой аромат. А сейчас жена варит на кухне импортные окорочка, а ты в соседней комнате и не чуешь. Наверное «нюх» потерял с возрастом. По осени отец с друзьями, нередко отправлялся на охоту на зайцев. В те годы я ничего не помню вкуснее фарша из зайчатины с макаронами – хороший тазик такой еды с солеными огурцами и помидорами семья уплетала за один вечер. Деликатесом считался большой кусок черного хлеба намазанный маргарином и посыпанный сверху сахаром. Едой всегда делились, это была норма. Один, два укуса молодых, зубастых ртов и хлеб заканчивался, поэтому компания почти всегда была голодна. Нередко утоляли жажду, после такой еды, запивая ледяной водой из колонки, а то и снегом – благо он тогда еще был съедобным. По весне сосали хрустящие, сводящие скулы, пресные сосульки с чистых крыш, а летом жевали смолу (гудрон).

Основным нашим развлечением зимой было катание на санках с горок, которые нередко сами же и заливали, и своеобразный хоккей. Выбирали расчищенный и освещенный участок дороги, обозначали ворота из палок или больших кусков мерзлого снега и гоняли в валенках найденную на помойке консервную банку. Клюшки вырезали из растущих рядом изогнутых веток американского клена. Игра сопровождалась грохотом банки и нашим ором, поэтому нередко, после десяти вечера, выскакивал из барака кто-нибудь из взрослых и разгонял нас по домам. Когда я учился в третьем классе, отец купил мне лыжи с палками. Лыжи небольшие, метровой длины и креплениями под валенки. Освоив все горки у дома, мы нашли заброшенный карьер и сломя голову, носились с его круч, прыгая на самодельных трамплинах. Через пару недель задники моих лыж треснули и приходилось раз в неделю набивать накладки, чтобы совсем не раздвоились и можно было, хоть как-то кататься. Спустя многие годы, уже после армии, на хороших лыжах я бывал на том карьере и даже не пытался скатиться с тех круч, что преодолевал в детстве. Настолько они были круты, что страшно разбиться.

На санках мы тоже катались своеобразно – или сидя на выгнутой спинке санок, упираясь лыжными палками в снег, или стоя на одной ноге и держась за приваренную дугу, отталкивались другой ногой, как приезде на самокате. Ездили и "задом на перед", лежа на спине и отталкиваясь задниками валенок или сапог. Причем при таких вычурных способах катания умудрялись развивать скорость бегущего человека. Конечно, ездили мы и обычным способом, причем вдвоем, один ложился на санки, а другой садился ему на спину и оба управляли ногами, когда неслись с горы. В конце февраля, когда начинал дуть сильный ветер с недалеких казахстанских степей, на легких санках, с куском фанеры, в виде паруса, мы катались, по выходным дням, когда почти не было машин, по скользкой накатанной дороге. Обычно, на таком импровизированном буере уезжали за полтора, два километра, потом парус выбрасывали и шли против ветра с санями на горбу.

Почему-то в те годы было очень много снега, нередко сараи заносило под крышу, да и у заборов наметались сугробы под два метра. Весной, когда воздух становился прозрачным и вкусным, а детская жеребячья энергия начинала хлестать через край, наша ребятня начинала прыгать с крыш, заборов, со всего, что торчит из-под снега. Причем старались прыгать с кульбитами, переворотами, приземляясь по пояс в мягкий глубокий снег. Помню, как я, раскачивая одной ногой в тяжелом валенке, умудрялся сделать сальто вперед с места, а уж с разбега, или с забора, тем более. Домой приходили с полными валенками снега, в мокрой одежде, за что доставалось от матерей. Конечно, были небольшие травмы, простуды, но после таких «спортивных занятий» спали, «как убитые».

По весне наш двор заливала талая вода. Она нередко подходила даже к нашему крыльцу, а соседнему бараку доставалось еще больше, там заливало крыльцо по вторую ступеньку. Вода заливала сараи, трансформаторную будку и огороды. Люди передвигались в больших резиновых сапогах, держась за заборы и проваливаясь в талый снег и лишь для нас потоп был радостью. Вся ребятня начинала мастерить и пускать кораблики, причем умудрялись делать даже трехмачтовые красавцы метровой длины. Став взрослее, уже в шестом классе, мы делали кораблики с электромоторами. Моторы тоже делали сами – отжигали жесть от консервных банок, вырезали и склеивали детали ротора и статора, мотали из тонкой эмалированной проволоки обмотки, паяли коллекторы и щетки. Батарейки выменивали у старьевщика на тряпки и цветной металл, сами делали выключатели и реле, чтобы мигала лампочка на мачте. По несколько часов не вылезали из воды, пуская электро-корабли, на ходу ремонтируя их и вылавливая, после далекого плавания. Весь вечер такой кораблик курсировал от одного крыльца к другому, направляемый умелыми мастерами-капитанами. Радости мелкотни и удивлению взрослых не было предела. Уже тогда родители гордились моей мастеровитостью. Был период, когда из подручных досок и бревнышек сооружали плотик и по одному плавали на нем. Даже из старого топчана сделали лодку, нарастили борта, а щели замазали жирной глиной. Второму мореплавателю не повезло – глина размокла, в щели пошла вода и матросик, не дотянул до берега. Лодка-топчан затонула, а бедолаге пришлось, по самые «помидоры», покидать корабль под смех большой толпы.

Как только начинало хорошо пригревать солнышко, стаивал снег в округе, подсыхали дороги и тропки, в нас просыпался древний дух охотников и путешественников. Сначала мы обходили все близлежащие водоемы и ручьи и если там находили какую-либо живность, начинали ее ловить. Доставалось, прежде всего, сусликам. В начале пятидесятых годов, степь начиналась сразу за лагерями, т.е. около километра от дома, сразу за второй дорогой. Тогда еще не было на этих просторах ни кладбища, ни огородов, а была дикая пустынная степь. На ней произрастал ковыль, с вьющимися по ветру серебристыми нежными прядями, горькая стального цвета степная полынь, да ближе к железной дороги, заросли высокой пахучей конопли. В левом ближнем углу этой огромной степи находилось небольшое озеро, поросшее черемухой, ивняком, да красноталом. Там мы и ловили первую свою рыбу - мелкую сорожку и баклю. Года через два-три невдалеке построили кладбище, озеро окружили мелкими свалками, начали распахивать степь под огороды и наше первое озеро постепенно стало мертвым болотом.

А тогда-то на нем гнездились утки, цвела запашистая черемуха и росли красные коврики дикой степной клубники. Из озера мы брали воду и заливали сусликовые норы. Ловили так, двое носят воду и льют в норы, а остальные стоят, наготове с палками у выходов, или держат петли на палках из тонкой, отожженной на костре, медной проволоки. Шкурки потом сдавали старьевщику и меняли на крючки, батарейки и даже фонарики. Так что к летней рыбалке готовились основательно, хотя и было многим всего лет по девять.

***

Глава 2. Дорога на речку.

Постепенно, не спеша, и в наши края, приходило лето, самая радостная пора для детворы. А приходило оно в ту далекую пору на Южный Урал обычно в конце мая, в начале июня, с грозами и ливнями. Плавательный сезон мы начинали с 25 мая, в это время нередко жара доходила до 20 –30 градусов на солнце, вода в реке светлела после мощного паводка и входила в берега. Но оставалось много небольших озер и заливчиков, в которых вода быстро прогревалась и можно было купаться.

Компанией в 5-7 человек, с удочками и припасами обычно отправлялись часов в десять на речку, а возвращались усталые и голодные, не раньше восьми вечера. Когда повзрослели, уже лет с десяти сначала приходили затемно, а потом вообще стали оставаться на ночь на реке и приходили домой только на следующий день, к обеду.

Обязательно брали лески и крючки, поплавки делали из гусиных перьев и березовой коры, которой по берегам было навалом. Особенно ценились наборные, из тонкого пера и пробки. Дробинки из свинца и его тонкие листы были у каждого в коробочке с крючками и все это добро тщательно оберегалось. Почти у каждого был заплечный вещмешок, в котором кроме снастей, хранилась и еда. Полбулки черного хлеба, кусок сала, в середине лета к этим деликатесам добавлялся душистый, пупырчатый огурец, лук и редиска, причем нередко и из чужого огорода. А ранней весной обходились подножным щавелем да диким луком.

Путь на речку был неблизким – почти три километра пешего пути по жаре. Но местность довольна ровная, где по дороге, где по тропкам, напрямую, через кусты и пустыри. За разговорами, с беготней и подзатыльниками друг другу, незаметно, обычно за час, доходили до речки. Но иногда возникали и проблемы.

Наш короткий путь пролегал по небольшой дорожке между двумя лагерями, которые находились в полукилометре от бараков. Один лагерь мужской, на двадцать тысяч, другой женский, тысяч на десять. Вышки с «попками», колючая проволока и запретки, с бегающими овчарками на длинных тросах, вечно облаивающие нас, как и других людей, что не в солдатской форме. Вдоль нашей дорожки шла сливная вонючая канализационная канава, но на ее берегах росла черная смородина, ежевичка и проглядывали кустистые островки клубники. Все это мы поглощали не прерывая движение, не смотря на вонь от канавы. Где-то с десяти лет мы все начали поголовно курить, наметанный детский глаз замечал "бычек" в траве за 10-15 метров и мы «хором» бросались на него. Собирали впрок в пустые пачки из под папирос, а потом курили на речке, две - три затяжки и передавай соседу. Годам к 12 научились покупать сигареты «Южные», «никому не нужные». Эти такие коротышки, за 14 копеек, их мы покупали на сданные бутылки, что собирали перед походом на речку. Зрение было настолько цепкое, что ни одна, брошенная спичка, не миновала нашего внимания. Все пачки и коробки обследовались и иногда удача сопутствовала нам, нередко находили в коробке одну, две спички, а бывало и целую папиросу, приклеившуюся внутри выброшенной пачки.

Наш прямой путь пересекала шоссейная дорога и, не дай Бог, оказаться перед ней, когда ведут заключенных на работу на ДОК или с работы. Приходилось ждать около часа времени, пока пройдут громадные колонны, разбитые по отрядам. Жуткое, тягостное зрелище представляли эти колонны на нас, 9-11 летних пацанов. Нескончаемым потоком шли шеренги худых, изможденных людей, занимая всю ширину дороги и длиной, с невидимым концом.

Впереди, по бокам и сзади каждого отряда ЗК шли многочисленные охранники-конвоиры с громадными овчарками, натасканными на людей. Исступленный лай собак, мат охранников и специфический запах, все это слышалось и ощущалось за сотню метров от дороги, где мы обычно пережидали. И такое повторялось каждое утро и каждый вечер. Иногда колонны проходили и днем, наверное из-за проверок и шмона. Пленных немцев в те годы, уже не было, сидели в основном политические статьи и работяги, что за «колосок» имели по 10 лет, от нашего «самого гуманного правосудия». «Блатарей», судя по всему, было немного, т.к. раз в месяц мы, пацанва, ходили с родителями в лагерную баню, так как другой в поселке не было. И у нас не было никаких проблем в бане, а сейчас пусти гражданских в лагерную баню…

Нашему TV надо бы почаще показывать такие реальные картины прошлого, а то ведь плохое быстро забывается, а коммунисты-сталинисты, что не отреклись от старого мира, здравствуют и поныне, имея последователей и почитателей. Чтобы молодое поколение воочию убедилось, как издевались правители над собственным народом. А то ведь наши дети и внуки не читают Александра Солженицына, неинтересно им это. Им подавай триллеры, похождение «бригад», да высосанные из пальца любовные приключения. Надо, очень надо показывать не только «Кубанских казаков», но и тормошить память молодых, страшной реальностью тех лет.

Ведь до сих пор «история КПСС» и преступные деяния ее руководителей юридически так и не осуждены, хотя во многих, бывших странах бывшего соцлагеря, такие процессы состоялись. Но если зло не вскрыто, не осуждено по закону, то и ряды оболваненных сторонников «коммунизма», с российским антинародным уклоном, будут столь многочисленны.

После форсирования дороги и грязного, глубокого оврага, наш путь шел мимо свалки и далее по зарослям высокой пахучей конопли (осенью из нее получались прекрасные стрелы) на пустырь. Вскоре в его правой части появились первые могилки будущего большого городского кладбища. На этом кладбище в 1959 году похоронили и моего отца, так рано умершего от солнечного удара.

Последний километр пути начинался после преодоления нами насыпи и полотна железной дороги, идущей на гравийно-сортировочную фабрику. С одной стороны тянулись заграждения ДОКа, с вышками, где трудились заключенные, а с другой стороны протекал небольшой ручей, засушливым летом переходящий в болотца, а по весне бурным потоком впадающий в нашу речку. С обеих сторон ручья тянулся богатейший зеленый оазис, шириной около 100 метров, выделяющийся среди жаркой ковыльной степи. В нем росли огромнейшие черемухи, со сладкими ягодами, под ними располагался колючий шиповник и боярка, с острыми шипами, длиной в палец. Все колючее царство нередко было увито диким хмелем, с нежными шишечками, а внизу зрела смородина, которую ближе к концу лета сменяла еще более пачкающая руки и рот ежевика. Но главным богатством были полянки с дикой клубникой, что сплошным красным ковром покрывали лужайки на солнечных припеках. Там же нередко рос дикий лук, щавель и столбики, огромнейшие ромашки и дикие гвоздики-«часики». На одной поляне в сто квадратных метров можно было насчитать сотни различных цветов, растений и трав. Говорят, такое разнообразие растительности можно было встретить еще лишь на Алтае. Все это богатство украшали разноцветные бабочки, стрекозы, порхающие птицы, пчелы и шмели.

Таким запомнился мне последний километр нашей дороги на речку, с одной стороны, колючая проволока, с охранниками на вышках, а с другой стороны, прекрасный ландшафт разнообразной, еще не тронутой человеком, южной башкирской степи. Нередко, зная, что созрели очередные ягоды, мы шли едва видимыми тропками через мощные кусты на наши знакомые пастбища. Тогда время в пути увеличивалось еще на час. Да и возвращаясь с реки, голодные и усталые, нередко забегали в кусты у ручья, чтобы перехватить натуральную, вкусную пищу.

При всех трудностях несытой жизни, мы всегда были веселы и шумливы. Горланили песни, сочиненные на ходу, выдумывали и рассказывали анекдоты и истории, шумно гонялись друг за другом или всем скопом на одного. Были очень активны, камнями обстреливали встречные столбы, старались попасть во все, что может разбиться и издать громкий звук.

Однажды поздно вечером, когда мы возвращались с рыбалки, нашу шумную компанию, с полными карманами камней, остановили автоматчики. Уже было довольно темно, лишь вдали светилась лампа на столбе забора ДОКа, да на дальней вышке. И вот внезапно, как из-под земли, возникли спереди и сзади, передергивающие затворы, охранники. «Стой, стрелять буду! Садись на землю» – орали они, сами удивляясь, какую мелкоту берут в плен. Старшему из нас было лет 13, а остальным не более десяти – одиннадцати лет. Покричали, что увезут в «черном воронке», заставили нас разоружиться, дали по несколько оплеух и отпустили. Мы сначала струхнули, вдруг какая-то пьянь с автоматами даст со страху очередь в нас, но пройдя метров двести и перевалив железнодорожную насыпь из гравия, дали несколько залпов по ближайшей вышке и растворились в зарослях конопли и кустов. Здесь нам была знакома каждая ямка, тропка и догнать нас могла только шальная пуля, а не тяжелые мужики в сапогах.

После того, как лагеря расформировались в 1954 году, на ДОКе остались работать многие из тех, кто раньше гнул спину под охраной, а теперь стали вольными рабочими. Но колючая проволока и забор, просуществовали еще много, много лет, пережив и охранников и бывших заключенных. Да и большинству амнистированных, выезд был запрещен, вот они и остались, бедные, в тех же бараках, чуть подремонтированных и подкрашенных, используя запретку с колючей проволокой под огороды. Разворачивалось строительство нефтехимического комбината, по всей стране гремела ударная комсомольская стройка, да и город привлекал красотой и благоустройством. Строить с нуля, в чистом поле всегда легче, чем латать старое.

Народ рвался на стройку и с Урала и, особенно, с окрестных деревень Башкирии. начиналась «Хрущевская оттепель». Даже приехали чеченцы и было с ними много хлопот – очень гордые и сплоченные, они чувствовали себя хозяевами на любом месте и не давали себя в обиду. Жилья катастрофически не хватало, поэтому неудивительно, что даже в начале 90-х годов, в не разрушенных бараках бывшего лагеря, проживали люди. А вот наши бараки снесли в начале семидесятых годов. На этом месте построили ремонтную базу и мне до боли обидно, что нет моей маленькой Родины, где прошло босоногое детство и голодная юность. Горько, что не могу склонить голову перед березкой, которую посадил пятнадцатилетним пацаном, в память об отце, у калитки нашего сада, в год его нелепой смерти. Нет ни отца, ни дома, ни березки.

Первой исчезла наша красота у ручья, по дороге на речку. Постепенно благодатный плодородный чернозем стали отдавать под садовые участки жителям. Уже к 58 году от нашего красавца-оазиса не осталось и следа - вокруг заборы, сараи, домики . Лишь редкие, сохранившиеся громадные черемухи, своей весенней белой пеной напоминали о былом. Затем, как-то постепенно, исчез огромный пустырь, где мы играли в футбол и наша детская дорога на речку, что шла между лагерями. Там высадили мелкие березки, осинки, тополя и через пять лет на месте пустыря шумел настоящий лиственный парк. А через тридцать лет все пространство от шоссе до дороги, где водили заключенных, как и пространство между бывшими лагерями, заросло непроходимым лесом. Видно этому способствовал и прекрасный, отдохнувший за много лет чернозем, загазованный и более влажный воздух в городе от близкого, дымящего в сотни труб комбината. Кладбище, вдоль которого шла наша дорожка, обнесли громадной кирпичной стеной, а вокруг его расположились садовые (мичуринские) участки – сплошные заборы. Даже большую территорию ДОКа захватили огородники, отгородившись друг от друга заборами. Строительство заборов шло постепенно, с каждым годом отхватывались все новые и новые земельные массивы и приходилось нередко искать дырки в заборах, пока они не заполонили всю территорию, где проходила наша дорога. После армии, приходилось добираться на речку только в объезд по большим автомобильным дорогам. А вот эти заборы и поиск проходов в них, еще долгие годы преследовали меня во снах.

***

Глава 3. Река.

Говорливая красавица речка встречала нас жарким летним днем горячим, обжигающим пятки, светло-желтым песком и прозрачной прохладной чистой водой. Бросив на песок одежду, а до двенадцати лет и сбрасывать было нечего, бегали на речку в одних трусах, почерневшие к концу лета, как негры, мы бросались, наперегонки в холодную бодрящую воду. Река в нашем купальном месте была не очень широкой, всего метров 50, не более, да и глубиной до 3-х метров и с довольно умеренным течением. Утонуть конечно можно, но мы девяти-десятилетние, неплохо плавали и уже тогда, пусть с трудом, но переплывали речку. Выше, метрах в ста, на повороте находился широкий шумливый каменистый перекат, где в межень, можно было перейти реку вброд, по шейку. Ниже нашего пляжа, привольно и широко раскинулся глубокий спокойный плес. Там на все лето ставили заградительные боны ДОКа, на берегу с грохотом и скрежетом неутомимо работали бревнотаски, выхватывая из воды бревна, которые направляли сплавщики длинными, с острыми наконечниками, баграми. Еще ниже по реке стоял, вечно гудящий, цилиндр насосной станции, с множеством окон, как у сегодняшних тарелок пришельцев.

Но тогда о тарелках пришельцев мы не знали, поэтому ничего не боялись и шумным стадом, разнообразными стилями, плыли на другой берег реки. Старшие ребята подстраховывали наиболее слабых, подбадривая и руководя ими. Выбравшись на правый крутой берег и подождав слабаков, наглотавшихся воды, обычно отправлялись покормиться на ближайшие поляны и кусты, полакомиться щавелем, столбцами, клубникой и черемухой, в зависимости от того, что созрело. Купанье мы нередко совмещали с рыбалкой, поэтому лазили в подводные норы крутого берега в поисках раков, чтобы ловить рыбу на их мясо, затвердевающее в воде.

На близлежащем каменистом берегу ловили больших коричневых прочных кузнечиков, с мощными, как у саранчи, челюстями. В начале лета в кучах мусора, оставшегося от половодья, искали береговушек и другую живность для насадки на крючок. На том же крутом берегу гнездились дикие пчелы и когда их было немного, мы быстро палками откапывали обоймы с глиняными кувшинчиками, в которых находились личинки пчел. Как только начиналась атака их кусачих родителей, мы бросались в воду. Кто не успел, получал болезненный укол, затем переходящий в шишку. Жало старались быстренько удалить своими цепкими ногтями. К концу лета, загорелая, задубевшая на горячем песке и ветру, редко видевшая мыло, кожа спокойно реагировала и на пчел, и на ос, на крапиву и другие колючки, а комаров мы вообще игнорировали. Высшей доблестью в нашем степном краю, было сбить босой ногой колючий красный цветок татарника, во множестве произраставший вдоль дорог и тропок. Репейнику тоже доставалось от нас, но это была забава для малышей-девятилеток. Неплохо ходили по стерне, горячему песку и камням, и лишь только колючая проволока и битые бутылки, причиняли глубокие раны и оставляли шрамы на наших заскорузлых ступнях и пятках.

Что поделать, в те годы наша страна вышла на первое место в мире по количеству колючей проволоки на душу населения, а бутылок в стране всегда было много. Кузнечиков, стрекоз, мух и прочих насекомых ловили рукой в лет, реакция была еще та! Всю живность для насадок клали в матерчатый мешок (полиэтиленовые еще не появились). Мешок отдавали самым крепким ребятам и, зайдя по берегу повыше по течению, оправлялись вплавь обратно на свой берег, где нас дожидалась одежда и удочки и самые слабаки.

Нередко приходили на наш пляж ребята и из других бараков, все были знакомы, учились-то вместе, так как школ было всего две. Сразу организовывали футбол из мешка, набитого травой, играли в камешки, карты, кто дальше кинет камень, кто больше сделает «блинов» по воде или на меткость попадания в проплывающие бревна.

Наша красавица-речка была трудягой – в те годы по ней шел молевой сплав. Зимой и весной лес заготавливался в таежных отрогах Южного Урала, а после половодья сбрасывался в верховьях реки. К нам он приходил в начале-середине июня, с заторами, плотами, но и рыба скатывалась с верховьев, вместе с бревнами, кормясь и сопровождая их. Часть бревен тонула, потом на дне разлагалась, губя мальков. И этот сплав, стоки с сельхозугодий и возведение плотин, в конце концов загубили нашу речку. Она стала такой же полуживой, как и тысячи других рек нашей страны. Появились скользкие, осклизлые камни, по весне, слабыми паводками, фарватер реки не промывается, как раньше. Смываемые с полей обильные удобрения, стоки с навозохранилищ и отходы нефтепродуктов дали рост подводной и надводной растительности. Этому способствовала повышенная загазованность воздуха выбросами с комбината, из-за этого появились обильные туманы, дожди, климат стал более влажным. Такое можно заметить лишь наблюдая за рекой в течение многих десятилетий. Мне пришлось побывать и на Волге, и на Дону, но там рост подводной и надводной береговой растительности в десяток раз менее интенсивный, хотя там тепловые условия не хуже. Здесь явная зависимость от загазованности и дождей, с повышенным содержанием углеводородов и азотных соединений. За какие-то двадцать-тридцать лет, на бетонных плитах, укрепляющих берега, образовались целые рощи из ивняка, берез, тополей и другой растительности. Настоящий лес вырос на бывших отмелях и низких заливных берегах, где раньше даже трава не росла на чистых горячих камнях и песке. Река отступила на десятки метров, изменяя русло, хотя многие тысячелетия всегда было наоборот, вода «точила камень», а рыхлые берега из гравия, глины и чернозема и подавно. На других реках такое явление мне не приходилось замечать.

Главный индикатор чистоты воды – раки, исчезли к семидесятому году. В детстве мы ловили раков десятками, залезая руками в их береговые норы. Главное здесь было не наткнуться на острый шип, что торчит из головы, быстро схватить в жменю и выбросить на берег или перехватить за туловище другой рукой, пока это чудо не очухается. Много раков было раньше и под корягами, бревнами и камнями. Бывало, отвалишь на мели бревно, а он, пучеглазый там, не поймет, что его ждет впереди. Здесь все решало отточенное годами проворство и ловкость цепких детских рук, чуть ты замешкался, рак «включает заднюю хвостовую скорость» и скрывается в глубине. Хотя вода была прозрачной, особенно к осени и даже на глубине в два метра можно было видеть пескарей, ныряние с открытыми глазами за раком редко приносили успех.

После купания, бросались на горячий чистый песок, подгребая его к самому подбородку и к бокам, чтобы скорее согреться. Такого чистого крупного песка, как на нашем пляже, в близи больше не было, да и он просуществовал не более пяти лет. Реки с течением и весенними половодьями живут своей жизнью – еще в прошлом году здесь был перекат, теперь он сместился ниже, а на его месте образовалась глубь. Так же нередко возникали и пропадали целые острова, только дадим острову имя, а он через год, два исчезает и теряется хороший ориентир.

Если раков было много, разжигали костер, жарили их на углях и лопали с хлебом. Но так, как компания нередко была большой, всегда голодной и прожорливой, то в рот отправлялись даже шевелящиеся раки. Жарили и пескарей на палочках, если успевали наловить. Как-то по весне, в разлив, нашли мы на заливных больших лужах, оставшихся после схода воды, мелких щурят. Возвращались с рыбалки голодные и злые, погода неважная, клева не было. Так мы этих щурят ловили голыми руками. Намутишь воду, они начинают «тыкаться» в поверхность воды, резкое движение и щуренок у тебя в руках. Протер его об штаны, ногтем снял мелкую чешую, чуть подсолил и в рот. А он бедный еще шевелится. Хребет и кишки выплевываешь. Животы были крепкими, переваривали все, что попадало в них и проблем не испытывали, не то, что нынешнее поколение «барчуков». Главное много не есть, а с количеством у нас всегда были проблемы.

Немного утолив голод и отдохнув, кто шел ловить рыбу, кто собирался в кружок играть в камешки, рассказывать анекдоты и рыбацкие небылицы или горланить блатные и самодельные песни. Творчество в нас било через край, как и молодая энергия. Раз, два раза в день мимо нашего пляжа проплывал, небольшой, но очень мощный и тяжелый катер. На нем был установлен мотор от автомобиля ЗИС-5 и толстая металлическая обшивка корпуса, чтобы толкать бревна и разрушать заторы. Управлял этим кораблем бронзовотелый, с мышцами Рембо, бывший зек. Едва заслышав мотор и, заметив выплывающую из-за поворота, тяжело идущую посудину, мы прекращали все свои занятия и хором бросались к воде. От катера расходились огромные, почти в метр волны, что для нас, видевших море только в кино, означало хотя бы на несколько минут, побывать там. Мы старались подплыть, как можно ближе к катеру, под самый его нос, а морячок в тельнике, бросив штурвал, отгонял нас матом и багром, чтобы мы не попали под винт.

Так же веселились, когда дул сильный северный ветер против течения, поднимая в некоторых местах, почти метровые волны. Здесь мы отводили душу по полной программе и едва живые, с кашлем и нахлебавшиеся воды, усталые и озябшие выбирались на горячий песок, чтобы через минут пятнадцать, снова побороться со стихией. Когда неподалеку проплывали подходящие бревна или таковые лежали на берегу, срочно каждый сооружал свой импровизированный плот, связывая два бревна проволокой и, найдя подходящую палку, устремлялся в самое пекло волн, угребая палкой, как веслом. За многие годы такого судовождения мы прекрасно ориентировались во всех премудростях реки, где какая глубина, какое дно, течение и куда тебя снесет в следующую минуту. Поэтому, когда смотрели, сидя на полу в солдатской столовке, сзади экрана из шитых простыней (спереди нас гоняли), фильм «Огни на реке» про пионера-героя, что сидя в настоящей лодке, с веслами, зажигал за деда бакены, удивлялись его немощи, орали и смеялись над его потугами. Нам бы эту лодку, да мы бы с бакена рыбу бы ловили, да перемет привязали.

Иногда по реке проплывал кем-то брошенный плот. Быстро находили на берегу палки, доски или куски коры для гребли и с ними в руках, устремлялись на плот, течение то, не дремлет. Приплыв на плот, гнали его к берегу. Если плот был большой, больше чем из трех бревен, то вся наша компания грузилась с одеждой и удочками на плот, а потом, гребя палками и упираясь о дно длинными шестами мы плыли в залив, что располагался на той стороне реки.

В заливе была чистейшая и светлейшая вода, она хорошо прогревалась сверху, а снизу была холодной – били родники. Много родников струилось и на его берегах. Берега залива заросли непроходимыми кустами и деревьями и мест для ловли рыбы с берега там не было, на мелководье торчали камыши и тростники, из глубины поднимались кувшинки и лилии. Да и все дно этого тихого водоема было покрыто листьями подводных растений и больше напоминало подводные джунгли, что сейчас показывают по телевидению. По поверхности воды плавали стайки серебристых баклей, неспешно проплывали, греясь на солнышке и поджидая летающую живность, чернохвостые голавли. Чуть ниже, среди подводных лиан, ходили кругами красавицы красноперки и их более ленивые родственницы красноглазые сорожки. Еще ниже, у самого дна копошились караси, зеленоватые линьки и огромные раки. Все это благостное стадо подводной живности круто меняло свое поведение, когда появлялся крупный, с колючим веером на горбе, окунь или зубастая, вся напружиненная к молниеносному броску, щука. Да и наши разговоры мгновенно прекращались, все становились серьезными, бросался якорь- камень на проволоке. Второй конец плота обычно привязывали к подводной растительности. С детства мы относились к рыбалке, как к серьезному мужскому занятию. Рыбачили с плота, в основном, лежа, глядя в щели и подводили наживку под самый рот рыбе. Если же стоять на плоту и махать удилищем, то рыба быстро уйдет с этих мест и ищи ее потом. Поэтому старались не шуметь и не маячить понапрасну.

Если позволяла погода и был жор, мы десяти - тринадцатилетние пацаны, используя столь нехитрые снасти, нередко приносили двухкилограммовый улов, пусть не очень большой, но вкусной речной свежей рыбы. Это был наш посильный вклад в те несытные годы. Когда же клева не было, начинали купаться, прыгали с плота «ласточкой» или крутили «сальто вперед, с разбега». Иногда отравлялись путешествовать на плоту по его многочисленным заливам, непроходимым островам и рукавам. Зоркими ребячьими глазами обшаривали подводные кущи и иногда находили чужие, сплетенные из тальника, «морды» (верши). Рыбу забирали себе, а «морду» закидывали в другое место, и закрывали подводной растительностью так, что несколько дней спустя, не могли найти ее сами. К концу дня, изрядно вымотавшись, голодные и похудевшие, приплывали на своем тяжелом дредноуте на свой пляж и усталые шли домой.

Нередко, по выходным дням и при хорошей погоде ходили на речку всем двором, с взрослыми парнями и девчатами, тогда родители отпускали и мелкоту, начиная с девяти лет и даже девчонок. Шли большой ватагой человек в пятнадцать – двадцать, купались, разводили большой костер, большие парни играли на гитаре и пели песни. Неплохо пели и девчата, было очень весело и хорошо!

У многих ребят отцы были заядлыми рыбаками, а это значит с вечера парилась приманка, в основном овес, пшеница, с разными добавками. Нас, пацанов заставляли запасать хороших червей, обычные огородные не годились, приходилось выкапывать «полосатиков», крепких и вонючих, в прелых досках на свалках. В этих вопросах нам не было равных, где и в какое время года можно найти хороших червей. Поднимались на рыбалку, еще по темноте, около трех часов ночи и наскоро хлебнув чая с хлебом, отправлялись с взрослыми на настоящую ловлю рыбы, чтобы к рассвету быть на реке. В начале июня, после просветления воды, на реке в районе ДОКа, неплохо шел язь поутру, на пшеницу и овес. Вот и мы, уловив охотничий азарт, увязывались за взрослыми, голодные и невыспанные.

Рыбалка шла в проводку от кошеля с приманкой, с бона из толстых брусьев, что был закреплен громадными тросами поперек реки, служа заграждением от бревен. Удивительное зрелище представляла такая рыбалка. Утро, только, только появляется кромка солнца с востока, а на узком длинном бону, посреди реки сидят десять – двадцать мужиков и серебрятся на солнце длинные лески, да резкие подсечки удилищ. То один, то другой вскакивает с места, чтобы подсачеком помочь соседу вытащить килограммового красновато-серебристого широкого и сильного красавца язя. Кто-то в сердцах матерится, язь сошел в метре от сачка. Как всегда сосед виноват, напугал. Все смачно ржут. Соленые прибаутки сыпятся со всех сторон.

Хороший клев продолжается не более часа, двух. Стая уходит. Но многие успевают за это время выхватить четыре, пять красноперых красавцев и с десяток другой сопутствующей мелочи. Конечно, и мы иногда, ловили по одному, двум подъязкам, особенно везло Юрию, эдесь он был наравне с взрослыми. Усталые, не выспавшиеся, чумазые, но гордые добычей, мы возвращались к восьми-девяти часам утра домой.

***

Глава 4. Рыбалки с ночевой.

Больше всего нам нравилось ходить на рыбалку с ночевкой. Успеваешь половить рыбу и на вечерней зорьке, и на утренней и меньше длительных изнуряющих походов. Крепко врезалась в память девятилетнему сорванцу первая рыбалка с ночевой с взрослыми, за нашей Рощей, что за километр ниже ДОКа. Большой костер, черная холодная ночь и огромные звезды на небе, необычные черные тени от деревьев и серебристые лунные дорожки на воде. Все так необычно и таинственно. Уснул только под утро, всю ночь ходил по отлогому каменистому берегу слушал всплески и кочегарил у костра. Наверное эта первая ночь, проведенная со спящим у костра отцом, вселила во мне уверенность ничего не бояться, кроме людей. Что всякая мистика и страхи, они порождение человеческой психики, а не реальные существа. И если содержать дух в чистоте и не задумываться, над чужими, больными измышлениями, то можно даже в одиночестве прекрасно провести ночь и хорошо выспаться на реке, в степи и, даже на кладбище.

В десять лет приходилось нередко ночевать с отцом на плоту, зачаленным посреди реки, на довольно широком месте с течением. Случись свалиться ночью с плота, я вряд ли доплыл до берега. К этому времени относится и мое второе полуутопление. Как-то, рано утром пришли на рыбалку, расположились на небольшом поперечном боне, у первой бревнотаски. Клев был неважнецкий, стояла сильная жара. Решили искупнуться, там же, где ловили. Поныряли, побесились в воде, а я как-то отплыл слишком далеко от бона и попал на мощное течение. Гребу против течения, что есть силы, а бон не приближается. Сбавляю усилия, сносит еще дальше, а плыть к берегу опасно – затор из бревен, может засосать под него. У голодного, усталого пацана, силы тают очень быстро, да и страх парализует волю. Спасибо Юрке и Славке, нашли длинный шест, я поднажал из последних силенок и ухватившись за него, был подтащен к бону, спасен. С тех пор против течения не плаваю и против ветра не плюю. Не делаю и других вещей против, бесполезно, себе дороже. Компромисс, это тоже позиция, хотя и люблю высказывать свою точку зрения, но если ее отвергают, в бутылку никогда не лезу. Другую силу надо уважать, а не переть против нее танком! Течение надо использовать, только наискосок, а то и по…

Вот так, набираясь рыбацкого и житейского опыта, мы уже с двенадцатилетнего возраста, стали опытными, а смелыми и ловкими еще раньше. После окончания четвертого класса перешли на ловлю крупной рыбы на переметы и все лето, через день, два ходили на ночевки, уже без взрослых. Старшому, Юрию шел пятнадцатый год, остальные были помладше, Славке четырнадцатый, а Генычу и Вовке было по одиннадцать лет. Вот такой компанией мы обычно и ходили на ночевки, за три – пять километров от дома. Иногда к нам присоединялись и более старшие ребята, силачи: Генка и Борис. Здесь нам уже никто не был страшен, ни ночью, ни днем. Мы сами могли напугать, кого угодно.

Ставили переметы поперек реки, на пескарей, причем никто нас этому не учил. Переметы были самодельными, на двадцать пять больших крючков, которые крепились на полуметровые поводки. Использовались самодельные жерлицы, донки и закидушки. Наши удилища были самодельные, из длинных прямых веток ивы или черемухи. Но у Юрия уже была отцовская удочка из бамбука с катушкой. Где-то, через год, два и у всех нас появились такие же снасти.

Приготовление к походу на ночь начиналось часов с 10-11 дня. Копались черви, покупали по буханке черного хлеба, каждый брал по куску сала, обязательна была картошка и вареные яйца. С огорода в вещмешок грузили огурцы, помидоры, редиску, лук, в общем все, что созрело, причем не всегда на твоем огороде. Не гнушались и чужими овощами и фруктами. Не всегда такой набор продуктов был у каждого, но еда была общая, как и все остальное, кроме улова и снастей. У каждого был пятилитровый жестяной котелок, из-под томатной пасты, металлическая кружка и миска. С собой брали топорик, ножи , курево и спички. Все это плотно укладывалось в вещмешок и вперед. От ночных холодов спасали легкие телогрейки, носки и фуражки. Кеды, при такой интенсивной жизни, начинали «просить кашу» уже в августе и прошивались прогудроненным капроновым шнуром, который мы добывали на свалке за магазином. А вот воду мы никогда не брали. В те годы по берегам было много родников, да и сами мы могли чувствовать выходы воды и делали родники. С годами такая интуиция пропала.

После обеда, навьюченным караваном мы отправлялись в не ближний путь. Нередко, когда мама не отпускала на рыбалку – надо полить огород, натаскать воды и т.п., приходилось обманом убегать через форточку в кладовке или в окно, что выходило в задний огород. Соберешь незаметно амуницию, перенесешь все в сарай и, через огороды, присоединяешься к друзьям. Сначала ходили на ночевки по нашей, левой стороне реки, потом обловив ее, стали осваивать и другую, более рыбную строну реки, переправляясь, где в брод, где на плоту. Иногда ночевали на плоту, зачаленном посредине реки.

Переход в брод делали за два рейса, так как груза было много. Коротышки Геныч и Вовка шли без груза, им давали удочки, которые можно было мочить и они переплывали глубокие места на спине, держа их в руках или зубах. Да и для нас главное было не упасть на сильном течении переката, споткнувшись о крупные камни. Шли наискосок, нередко попадая в вымоины и ямы. Тогда приходилось поднимать одежду и мешок выше головы и идти под водой затаив дыхание пока хватало воздуха и морда не показывалась из воды. За несколько лет таких тренировок полторы минуты ходьбы под водой было для нас нормальным, а это почти двадцать метров. Когда же вода поднималась, приходилось искать бревна, садить двоих, чтобы ногами держали бревна, а руками вещи и толкать плот, плывя сзади.

После переправы шли к своим рыбным местам, интенсивно ловили пескарей, стоя по колено в воде и постоянно мутя песок на дне. Надо было менее чем за час, поймать хотя бы тридцать живцов, размотать перемет и насадить пескарей на большие крючки. Если замешкаться, то живцы в котелке дохнут, начинают тыкаться в поверхность воды и задыхаться. Тогда надо срочно менять воду, а при этом они так и норовят выскочить из котелка. Потом их снова надо ловить, а время-то идет и отставать от друзей нельзя – все лучшие места будут заняты.

Как только, хотя бы двое, справлялись с задачей по ловле живцов, они разматывали переметы в лучших местах, насаживали пескарей, привязывали груз (большой камень) и взяв груз в руку, кто-то заплывал на глубину и бросал груз. Если камень был легким, то груз сносило течением и все приходилось повторять с более тяжелым камнем. Если шли бревна, то надо было притапливать перемет промежуточным грузом, здесь уже должны синхронно плыть двое, озираясь, чтобы не попасть под плывущие бревна и на свои же крючки. За многие годы такой рыбалки, все было нами хорошо отработано, хотя много раз теряли поводки, от зацепов за бревна, коряги и камни.

Проверяли переметы ночью и, если чувствовались удары, приходилось его вытаскивать и снова заплывать на глубину с камнем в руках, когда в метре от тебя плавает живец с крючком №14 и темнота, хоть глаз коли. Вот и приходилось плавать на спине ногами вперед, гребя одной рукой и держа в другой камень-груз. С берега друзья светили факелами, предупреждали о бревнах и корректировали курс и натяг перемета. Хорошо, если светит полная луна и очень тяжко лезть ночью в холодную воду в сентябре, в дождь и ветер. Даже сейчас испытываешь жуть, хотя прошло более сорока пяти лет. А тогда это была необходимость, одно из наших ребячьих мужских увлечений.

Но вот у всех переметы, жерлицы и закидушки наконец-то поставлены. Небольшой перекур с закусоном всухомятку и каждый разбредается по своим любимым местам, для ловли на поплавочную удочку, на вечерней зорьке. А они, в зависимости от погоды и сезона, всегда разные. На прошлой неделе здесь шел язь, а теперь лишь мелкая плотва. Зато у соседа хорошо пошел подуст – все идут «помогать», делиться надо, как говорил экономист Лившиц, спустя 45 лет. Уже тогда, я начинал специализироваться на ловле пугливых красавцев-голавлей. И когда появилась спиннинговая катушка и много лески, голавли стали моей основной добычей. Мелкую рыбу, выловленную вечером, мы пускали под уху и парениху, а крупную старались сохранить живой, чтобы принести завтра домой.

За час до захода солнца, надо было насобирать дров на всю ночь, разжечь костер, почистить рыбу, картошку и овощи, наломать веток для шалаша или хотя бы надергать для настила травы, сбегать до родника за водой для ухи и для чая. Обычно в это время самый клев, поэтому никто не хочет ходить по кустам и искать дрова, кору для факелов или чистить рыбу и Юрий, пользуясь правом старшего, кидал камни в поплавки и таким образом прекращал нашу заядлую рыбалку. Собравшись, тянули жребий, кому чистить рыбу, кто идет за дровами и так далее. Было равноправие и все были при деле, анархия и детство пресекалось на корню.

Но вот солнце село, быстро стемнело, весело потрескивая горит костер на полянке, среди высоких кустов, недалеко от крутого берега, а в котелке бурлит запашистая уха и под углями начинает чернеть печеная картошечка. Наступает самый благостный момент. На газеты выкладывается вся принесенная снедь, откладывается меньшая часть для пропитания на завтра. Все остальное сметается, с треком за ушами, в этот поздний ужин. Когда мелкой пойманной рыбы было мало, то делали парениху, это когда потрошеную, подсоленную рыбу обертывают мокрой бумагой и парят в углях. Через 10-20 минут вкусная, запеченная рыба готова. Этот самый простой и быстрый способ приготовить еду я использовал на протяжении всей жизни, лишь бумагу теперь заменяет фольга. Бывали и удачные дни, когда ловили много мелочи и делали двойную или даже тройную уху. Это когда сваренная рыба удаляется, а в отваре варится новая порция рыбы. Поутру остатки такой наваристой ухи напоминали холодец, или заливное. В уху непременно добавляли горсть пшена, лук, перец, лаврушку, укроп, а иногда и картошку. Чай заваривали смородиной и душицей с клубникой, что росли на лужайках неподалеку от наших стоянок.

Объевшись, долго лежали пузами вверх, курили, горланили песни, травили анекдоты и рыбацкие байки. Смотрели на яркое звездное небо, определяя созвездия и названия звезд. С четырнадцати лет я увлекся астрономией и здесь мне не было равных. Часов ни у кого тогда еще не было, поэтому летом определяли время по солнцу, а ночью я определял по звездам, по Сириусу и созвездию Орион. И точность наших определений времени была в пределах получаса, что вполне достаточно для рыбацких занятий.

Устав от разговоров, песен и ора шли проверять переметы и закидушки, где-то около двенадцати часов ночи. Зажигали факела, заранее приготовленные из бересты. Эти бело-черные свитки собирали днем по отлогим берегам, сушили их у костра и вставляли в расщелины палок. На рогульки от веток вешали запасные свитки. Наверное такими же факелами пользовались и наши древние сородичи, а не факелами из мазута, как показывают в фильмах. Попробуй, найди мазут хотя бы сто лет назад даже в наших нефтеносных краях . А вот береста всегда сопровождала людей и служила для многих целей. Факел из бересты горит ярко и горячо, почти не задувается ветром и дает прекрасный черный дым и копоть. Обычно мы зажигали пару факелов и искали в темноте спрятанные переметы и закидушки. Взяв в руку бечеву и слегка подтаскивая, чутко улавливали через натяг течения, есть удары или нет. Если удары чувствительны, значит хорошая рыба на крючке и перемет надо вытаскивать.

До сих пор в глазах картина. Конец августа, огромная полная луна и шатер из ярких звезд над головой. Пологий берег весь усыпан черно-серебристыми камнями с кулак и более величиной. Над нами два ярко-красных, потрескивающие искрами, шипящих факела, со струей черной копоти вверх и четыре серебристых, подпрыгивающих на камнях килограммовых голавлей, еще не снятых с крючков перемета. Эту картину дополняет танец орущих, прыгающих в охотничьем экстазе чумазых пацанов в телогрейках. Никто нас этому не учил, и факела, и переметы, и эти дикие пляски – все получалось само-собой. Лишь много лет спустя я увидел такое же поведение людей, когда показывали по телевидению дикие племена из Африки.

Оказывается, лиши современного человека приобретенных благ цивилизации и через несколько поколений мы возвратимся к исходному, дикому состоянию, конечно, не все, а те, кто выживет и приспособится. И наш детский путь тому подтверждение. Замечено, что породистые, искусственно выведенные собаки, одичавшие и изолированные от людей, через несколько поколений превращаются в породу среднюю между лайкой и дворнягой, но более выносливую и проворную.

После проверки переметов начинался неприятный труд, надо насадить на крючки новых живцов и затащить перемет вплавь. Когда рядом с твоим телом телепаются насколько огромных острых крючков, а руки заняты тяжелым камнем и ты плывешь в холодной черной воде, то бросив его, с такой скоростью плывешь обратно, словно за тобой гонится стая водяных. Страх, он тоже «зашит» в подсознании каждого из нас. «…Я знаю, страх наш главный князь, и все неведомое, тайна, над человеком держат власть»

Поверив переметы и закидушки, нередко все запутав и сделав не так, как надо, довольные или наоборот понурые, возвращались мы к своему стойбищу. Раздували полузатухший костер и в зависимости от настроения и погоды или укладывались спать или затевали дикие игры с головешками и факелами. Двое шли на открытый пологий берег к воде, а остальные, стоя на высоком берегу, закидывали их горящими головешками и факелами. Они отвечали нам тем же. Кидались не залпом, а по одному, чтобы можно было увернуться от крутящегося, разбрасывающего искра факела. Были мы шустры и ловки, поэтому попадания были очень редки. Зато красивое это зрелище – летящий над черными камнями и черной водой, рассыпающий красные искры, крутящийся факел или большая головешка. Салютов тогда в нашем городе не было, хотя стрельбу из ракетниц мы видели не раз.

Угомонившись, засыпали после часа ночи. Последний обычно мазал пальцы сажей и раскрашивал спящим рожи. Иногда первому заснувшему клали уголек на рукав ватной телогрейки и будили с криком: «Горим!». Тлеющую вату можно было потушить только водой, намочив половину рукава и пострадавший бежал, под крики и смех, к реке. Хотя нередко горели фуражки и штаны и от искр костра, особенно если спишь по ветру. К утру все инстинктивно подвигались ближе к костру, кто-то просыпался, подбрасывал дров и засыпал снова. Вот и случалось всякое. Поэтому рукава телогреек были в заплатах и дырках, нередко, раздувая костер подпаливали чубы и ресницы. Горели кеды и носки, когда их сушили у костра. Чуть зазевался – пошел дым и резина в пену и в пузыри. Хуже всего было дождливыми ночами, с холодным северным ветром. Ни клева, ни удовольствия, одни сопливые носы и дрожь по всему телу. Лишь годам к четырнадцати научились по различным приметам предсказывать погоду и клев и, в зависимости от ситуации, ходили в те или иные места, на ту или иную рыбу. А чтобы не мерзнуть под утро, стали не лениться строить шалаши при плохой погоде.

Спали довольно чутко, нередко организовывали дежурство по костру, доставалось по часу каждому. Лагеря-то только что расформировались и бывшие заключенные стали жителями нашего городка. Но редко, кто бродил по ночам у реки, за два с лишним километра от города, особенно по той, противоположной стороне. Мостов в ту пору не было, ближайший паром за пяток километров, да тот ночью не работал. Кругом правобережная степь, дикие заросли кустов и больших деревьев вокруг многочисленных озер, проток и заливов. Только мы, дикие пацаны и могли шастать по этим безлюдным, непроходимым ночью дебрям, орать и горланить так, что с противоположной стороны , за двести-триста метров, нам кричали рыбаки от костров, чтобы мы не мешали им спать

Подъем был, как всегда, перед рассветом. Сонные и чумазые мы расползались от разгоревшегося костра, протирали глаза и смеялись друг над другом, глядя в разрисованные углем чужие рожи. Умывались, грели чай и, наскоро позавтракав, спешили ловить рыбу на свои заветные места, чтобы не пропустить утренний заревой жор.

Однажды, только что встав, но еще, как следует не проснувшись, сразу начали ловить рыбу. А дело было на Длинном озере, на его крутом берегу, на мокрой от росы, траве . Помню, поймал крупную плотвичку, а она возьми и сорвись и скользит, подпрыгивая все ближе к воде. Отбросив удочку, я прыгнул за ней. Сижу под водой, как-то тепло сразу вокруг стало и соображаю, снится мне все это или наяву. Ребята на берегу уже всполошились, ладно прыгнул в телогрейке, так что-то уж долго сидит под водой согнувшись. Стали тыкать в меня палками, чтобы разбудить. Проснувшись, злой и мокрый, рыба-то из рук выскочила, вылез я на холодный берег и стуча зубами, начал отжимать одежду и сушиться у костра. Все ловят рыбу, а я совсем голый и синий от холода бегаю вокруг костра и сушу одежду. Долго потом друзья шутили над моим подводным сном.

Часам к восьми утра вытаскивали переметы и закидушки, развешивали их для сушки, пили чай и доев остатки провизии, сматывали удочки и отправлялись домой. Был у нас ритуал – перейдя речку, идти на узкий каменисто-песчаный перекат, где протока впадала в речку. Течение там было на стремнине настолько сильное, что при глубине чуть выше колен сбивало с ног. Мощный напор тугой воды стремительно нес тело в небольшой омут с чистым песчаным дном, с водоворотом и волнами. Для нас было большим удовольствием поплавать здесь, побороться со стихией и освежиться перед долгой дорогой по жаре.

Летом всегда были проблемы донести улов, чтобы он не протух, особенно часто портилась рыба пойманная прошлым вечером. Поэтому резвились недолго, подозрительной рыбе вспарывали брюхо и промывали чистой водой. Потом рыбу перематывали мокрой тряпкой с осокой, все это засовывали в сетку и клали на дно вечно вонючего вещмешка. Домой шли быстро, стараясь нигде не задерживаться и не резвиться. Улов обычно составлял от одного до пяти килограммов на рыбака, в зависимости от жора и удачи. Иногда попадались сомы и более пяти килограмм, но обычно экземпляры за килограмм были редки.

Идя домой, серьезно обсуждали причины удач и промахов, намечали планы на следующую рыбалку, а нередко умудрялись вечером этого же дня сбегать на вечерний клев. Придя домой, отдавали улов, начинался крик, кому чистить эту противную рыбу. Рыба дома практически не переводилась и давно всем приелась. Развешивалась одежда в огороде для просушки, сушились и снасти. Позавтракав-пообедав укладывались спать часов до четырех дня. Только закрываешь глаза и проваливаешься в глубокий сон, поплавок уходит на дно и ты дергаешь удочку, вот и проснулся. Снова засыпаешь и так пока не перестанет сниться клюющий поплавок. Однажды уснул, крик, будят меня – младший братик бегал по огороду и попался на крючок перемета. И смех и грех, никто не может снять ребенка, а он орет, как резанный. Вот и пришлось будить меня. Я, опытной рукой, быстро снял с крючка «крупного соменка». Получил от матушки нагоняй и с тех пор развешивал перемет только на заборе.

После ночной рыбалки много пьется воды, мучает жажда и оставшийся день ходишь невыспавшийся. Потом, на следующий день все проходит, но долго снится речка, рыба и рыбалка. Вода, вода, вода.

***

Глава 5. Наши путешествия.

К четырнадцати годам мы освоили все близлежащие водные просторы в округе 10-15 километров, от Ишимбая до Мелеуза, от Белой до Ашкадара. Все озера, реки и заливы были проплаваны, проловлены, берега исхожены, на предмет ягод и наживки. Знали где и когда берет и какая рыба, в какую погоду, куда лучше идти на ночь. Каждое место, дорога, озеро или протока имели наше название или прозвище. По ним мы и ориентировались, обсуждая друг с другом очередные походы. Была у нас длинная, едва видная Лапшинная дорога, на той стороне. На ней мы нашли когда-то этикетку, с названием «Лапша», так это имя и прилипло к дороге. Было у нас озеро «Длинное», что шло изгибаясь по той стороне, разветвляясь и переходя в ручей в некоторых местах и впадая, в конце концов, в наш Залив. На острове «Трех капитанов» был родник «Беломорский», там мы нашли пустую пачку от папирос. В глухих овражистых местах у нас была огромная черемуха с очень крупными, но кислыми ягодами и звали ее «Тенистой». Все это запомнилось в цепкой детской памяти, так, что многое сохранилось до сих пор. Давно нет ни той черемухи, зарос и исчез Залив, остров «Трех капитанов» просуществовал два года, очередным половодьем смело все его деревья и кусты и теперь там течет вода. Все меняется, а память удерживает, не отдает забытью, то былое и близкое.

Радость открытия новых мест уживалась со стремлением получить богатый улов. По весне, когда разливалась река и затопляла всю территорию ниже насосной станции, мы устремлялись туда на затопленные пойменные луга и старицы. Там вода была достаточно светлой, особенно при впадении талых ручьев. Плотва, окуни, голавлики и уклейка, были нашей первой весенней добычей. Иногда ловили и неплохих щук, на блесну и живца. Когда спадала и светлела вода, на ДОКе ставили боны, готовясь принять бревна молевого сплава, мы по бону переходили на другую сторону реки и устремлялись на залив, протоки и озера. Причем перебираться с берега на бон и с бона на берег приходилось по висячим вибрирующим тросам, которыми крепили бон к берегу, над ревущим внизу потоком. Иногда, первые два метра нижний трос шел в воде и приходилось разуваться, а далее он поднимается на высоту в два метра над прораном. А вода-то холодная, весенняя, если ухнешь, мало не покажется. Но с нами таких казусов не происходило, хотя не раз выпадали из рук удочки и мешки и неслись по течению и не всегда удавалось выловить их.

Навсегда запомнилась весенняя ловля плотвы на двух круглых озерах , соединяющимися по весне с нашим Заливом. Середина мая, солнце повернулось на вечер и припекает спину. Мы сидим каждый в своем укромном месте под раскидистыми ветлами или черемухами. Все цветет и пахнет, щебечут заливаясь соловьи, синицы, скворцы и прочая летающая живность, меча свою территорию и зазывая представителей другого пола. Туда-сюда мимо твоей головы с низким гудом проносятся шмели и пчелы. А в воде громадные стаи икряной плотвы, ходят вдоль травянистых, коряжистых подводных берегов. Клев неимоверный. На два крючка нередко попадаются по две сорожки одновременно, с шершавыми головами и толстыми пузиками. За несколько часов такой ловли, набирается килограмма три-четыре некрупной рыбы в улове.

Довольные покидаем под вечер эти благодатные места. Две недели и рыба, отметав икру, покинет здешние укромные места, до следующей весны, а эти озера к осени зарастут непролазной травой, кувшинками и лилиями.

Дальше по мере икромета и прогревания воды шла рыбалка язя в проводку, с бонов, потом приходила очередь ловли подуста и другой рыбы, но концу июня клев становился все хуже и хуже. В июне приходил лес, ночи становились теплее и мы устремлялись на ночевки облавливать свои излюбленные места все выше и выше по течению реки. Слегка повзрослев, к четырнадцати годам, мы обычно, форсировав речку, уходили по Лапшиной дороге километра за три и приходили к прекрасному месту с крутым, высотой в четыре метра, отвесным берегам. Река здесь делала поворот и каждую весну лед и мощная вода отвоевывала у берега несколько метров. Земля уносилась, а упавшие, нередко с зеленой листвой, огромные деревья, доживали свое последнее лето. На следующий год их уносило половодьем и падали другие их сородичи. Даже летом здесь был глубокий омут, крутило воду и обитали хорошие сомы и голавли. За ними и приходили мы сюда , в такую даль, в течение нескольких лет и нередко вознаграждались за усердие.

Летом в жару и засуху в берегах появлялись глубокие трещины и мы, вооружившись толстыми дрынами, постепенно раскачивая огромные глыбы, с шумом обрушивали несколько тонн берега в воду. Потом к этой земле приходили различные рыбы, заинтересованные новизной и возможностью что-нибудь ухватить из размываемой течением обрушившейся глыбы. Когда шел лес, у поваленных деревьев и коряг он тормозился, образовывался временный затор, мы залезали на это шаткое, непрочное сооружение и удачно ловили рыбу. Главное было вовремя покинуть затор при первых признаках разрушения. Непросто было убегать с затора, когда на крючке сидит хороший голавль, но все обходилось без особых жертв. Улов был для нас первичен. Мы любили такие опасные места, любили их и рыбы, здесь наши вкусы совпадали.

Часто голавлей мы высматривали притаившись на отвесном берегу, едва высунув голову из кустов или высокой травы и глядя в воду. А в ней, в полуметре от берега, за какой-нибудь корягой или большим камнем, где течение ослабевает и крутит вода, обязательно дежурили два – три полукилограммовых толстолобых красавца-голавля. Нередко в глубине перемещались и более внушительные тени.

Однажды, еще когда мы были совсем мальцами, где-то летом 54 года, поутру, мы увидели в нашем омуте чудо-рыбу. Кинули несколько огромных саранчей и корок хлеба в воду, в то место, где плавали большие голавли. Они уже начали хватать приманку, как вдруг эти килограммовые красавцы, гроза и паханы омута, бросились в рассыпную, как стайка пугливых баклюшек. А к нашей самой большой корке хлеба лениво так всплывает из темных глубин огромнейшая полутораметровая рыбина, бульк, корки нет и рыбина уходит на дно. Больше мы ее ни разу не видели, но остались в памяти ее чешуя, размером в детскую ладошку и огромнейший рот. Так вот кто по ночам так шумно ухал в воде омута, пугая нас и рвал закидушки. На следующий день, подгоняемые рыбацким азартом, весь этот огромный, глубокий омут мы перетянули переметами, понаставили жерлиц и закидушек, насадив на огромные крючки жареных лягушек и раковых шеек. Но в эту ночь поймали лишь пятикилограммового сома, да несколько щук и голавлей, а белорыбицу, а это была именно она, как объяснил отец – проходная рыба из Каспия, так и не попалась нам.

Да и чтобы мы с ней делали, сами полутораметровые, с пятидесятикилограммовой сильной рыбиной. Потом этот омут стал нашим излюбленным местом рыбалок. Много раз кто-то нам рвал поводки на переметах и леску на закидушках, возможно это были проделки той чудо-рыбы. В последующие годы Волгу начали перекрывать плотинами ГЭС и белорыбиц в наших местах мы больше не встречали.

Ловили голавлей с берега таким способом. Лежа закидывали удочку без поплавка и груза, такой способ назывался у нас «лежачий нахлыст», так, чтобы струя прибила насадку к месту стоянки голавлей. Иногда, если пугливые голавли не заметили вас, то рыбы хватают кузнечика или корку сразу в момент падения, а если заметили, то надо наживку отпускать подальше. Хватал, как всегда, самый смелый и расторопный экземпляр. Но не всегда он оказывался самым большим. Резкая подсечка и вот блестящий, весь в радуге брызг, бешено бьющейся красавец трепыхается в воздухе, на виду у всех сородичей, и поднимается вдоль отвесного берега. При такой ловле нередки сходы. Конечно, после такого зрелища стая скрывается, да и тебе приходиться менять место дислокации – минут двадцать здесь делать нечего. Поэтому ловля голавля, это сплошные передвижения, обычно вниз по течению. Вот почему так удобно ловить с заторов и поваленных деревьев, отпускать наживку по течению можно очень далеко. Сначала облавливаешь близкие места, потом все дальше и дальше, за пятьдесят и более метров, в зависимости от течения и глубин. С 55 года у нас были простейшие спиннинговые катушки и под сто метров клинской жилки диаметром 0.3-0.4 мм. На большом расстоянии трудно определить, толи тащит килограммовый голавль, толи большая наживка из раковой шейки попала в мощную струю переката. И когда, за 70 метров ты сумел подсечь хорошего голавля, то тащить его из такой дали бесполезно, обязательно забьется в траву или под корягу и уйдет. Поэтому выбираешься на берег и, быстро наматывая леску, спешишь к рыбине по берегу, спотыкаясь и перехлестывая леску через кусты и деревья.

Таким же манером ловились шустрые хариусы и широкоротые жерехи – или нахлыстом поверху, или с небольшим поплавком с грузом у поплавка, отпуская далеко по течению. Часто рыба брала у самого берега, на глубине меньше полуметра, за двадцать-тридцать метров от рыбака. Интересно наблюдать, с быстрины плывет поверху корка хлеба, медленно смещаясь к берегу и к ней, как торпеды, вспучивая поверхность воды, устремляются от берегового мелководья стая голавликов. Бурун над их головой виден издалека, особенно в тихую погоду. Конечно голавль прекрасно видит, что корка на леске, зрение и обзор у рыб лучше, чем у человека, поэтому только хитростью можно обмануть его и вызвать хватку. Подтягивая, играешь приманкой, бросаешь в воду кусочки хлеба и мелких кузнечиков, усыпляя рыбью бдительность. А если соседи жуют и рядом проплывает такая аппетитная еда, то рыба теряет контроль над ситуацией и жадно бросается на приманку. Еще принято у хищников, а голавль – хищная рыба, хватать убегающего, или того, кто ведет себя нестандартно, не так, как все. В этом, наверное и есть природный отбор, неправильно ведешь, значит чем-то слаб и не должен давать потомство. Хищники следят за этим строго, в этом и есть их главное предназначение в природе.

Половив на вечерней зорьке и переночевав, утром грузились на пойманный или связанный с вечера плот и плыли по течению, ловя на ходу рыбу, подплывая то к одному, то к другому берегу. Когда клева не было, а такое в самую летнюю жару было не раз, то купались, загорали и лежа на животах, смотрели сквозь щели плота на проплывающих внизу рыб. Шестами помогали ходу плота на тихих плесах, упираться приходилось и на быстрых мелких перекатах, чтобы не сесть на мель или не уткнуться в затор из бревен. Течение у заторов довольно сильное и нередко плот уходил под затор, а то и переворачивался, поэтому прыгать с плота на затор, даже для нас, было опасным приключением. Мы это осознавали, и имея неплохие навыки управления таким громоздким сооружением, как плот из четырех-шести бревен, старались обходить опасные участки без риска. За многие годы таких путешествий, свою реку мы знали как свои пять пальцев, где какая глубина, течение, прижим и прочие плотоводительские премудрости. Когда, после службы в армии у нас появились резиновые надувные лодки, а сплав на реке прекратился, мы еще долго вспоминали, какое это было несравнимое удовольствие – плоты в сравнении с лодками. Это, как тяжелый вездеход в сравнении с Жигулями, где сидишь, как в корыте и с минимальным обзором.

Через три-четыре часа неспешного плаванья, мы приплывали к своим домашним местам, где встречали знакомых купальщиков и менее заядлых рыбаков. Травили рыбацкие байки, делились, чем могли, отдавали им плот, а сами шли домой. Иногда, при встречном ветре и малой воде, плот двигался с трудом, приходилось его бросать и идти пешком. Часто это был более быстрый способ передвижения, хотя не столь интересный.

Такие путешествия на плотах продолжались обычно до середины осени, пока были бревна у берегов. В межень на речке образовывались огромные заторы. Это когда от берега до берега все русло реки забивалось бревнами на протяжении нескольких сот метров. Встретив такой затор, разбирали плот, вытаскивали скобы, доски с гвоздями или проволоку, а ниже затора собирали новый плот. На большой пятибревенный плот у нас уходило не более получаса работы.

Поэтому, когда смотрел по телефильм «Тайга», плевался в незнании жизни сценариста и режиссера. Одного бы из нас, четырнадцатилетнего, в ту «тайгу» и все их придуманные мучения через несколько часов закончились бы. Именно столько времени надо, чтобы разобрать хибару и построить хороший плот. Зачем рубить лес, когда сушняка всегда навалом в тайге, а на сырых бревнах нельзя плавать, они сами едва держатся на воде. Каким же надо быть городским недотепой, чтобы так глупо вести себя в тайге, где есть реальная опасность.

В конце августа и в начале осени, когда вода становится холодной и купаться уже не тянет, уровень воды падает, появляется много мелких заторов и нагромождений бревен у пологих берегов. Вот с этих заторов мы и ловили окуней на живца. Забрасывали несколько удочек с большими поплавками, наживленными сентявками и ждали, когда окунь заглотит живца. Нередко можно было наблюдать, как небольшой окунь хватает поперек сентявку, начинает поворачивать и заглатывать ее, не спеша удаляясь в глубину. Поплавок приходит в движение и начинает постепенно погружаться. Здесь главное проявить выдержку и тогда полосатый водяной тигр попадает на кукан, иначе вылетает на метр из воды и «Привет, привет всем!».

В прожорливости окуней я убедился еще в детстве. Как-то, ранним утром, один, без друзей, я переправился на плоту на другой берег, чуть выше нашего Залива. Наловил пескарей и закинул небольшой десятикрючковый перемет. Потом пошел ловить голавлей, немного выше по течению. Через пару часов вернулся, уже хорошо грело солнце, решил вытащить перемет и присоединиться к друзьям, которые загорали на нашем пляже. Стал вытаскивать перемет, а на последнем крючке огромный полосатый красавец, с колючим веером на спине. Радости не было предела, это был самый большой окунь, которого я поймал в своей жизни. Весил он более килограмма. Но главное удивление ждало меня дома. Этот обжора, кроме проглоченного моего большого пескаря имел в желудке еще не переваренного здоровенного рака. Вот это аппетит!

Наживку для окуней мы тоже ловили оригинально. Находили полулитровую, а лучше литровую стеклянную банку, горлышко банки закрывали толью и обвязывали проволокой. Потом в толи протыкали небольшую дырку. Затем клали хлеб в банку и забрасывали на веревке у пологого берега с мелкими камушками, где сновали сетявки. Через несколько минут эти голодные глупые малышки набивались в банку и становились нашей добычей. Этот нехитрый способ очень помогал нам с живцами. Главное было найти на берегу банку, поэтому старались хранить их и запоминать эти места захоронок.

Нередко прятали и удилища в зарослях кустов по берегам реки. Удилища вырезались из стройных длинных подсохших ветвей ив или черемух, растущих в глухих зарослях. В юности прекрасно работало боковое зрение – бывало, идешь по тропе и вдруг неосознанно замечаешь где-то в глубине чащобы промелькнул подходящий ствол. Идешь в заросли и действительно, вот оно родимое, прекрасное двухметровое удилище. Прилаживаешь проволокой или изолентой к нему катушку, делаешь два-три пропускных кольца, вот на такие удочки я и ловил рыбу в течение почти двадцати лет. Легкие, удобные, хотя и часто ломающиеся. После ловли бросал самодельную удочку в ближайшие кусты и шел домой налегке, попробуй, догадайся, что я с рыбалки. Иногда встречал удочки которые спрятал несколько лет назад. Где-то к годам шестнадцати, стало неудобно ходить молодому парню по пригороду, на людях, с длинными удочками на плече. Такое было простительно лишь старикам, а молодых осуждали, как лодырей. Хотя рыбалка помогла нам выжить в те голодные году, когда умер отец. Приходилось скрывать свою принадлежность к этому клану одержимых. Это сейчас нравы стали демократичнее и индивидуальность у нормальных людей не считается пороком.

Наши рыбалки прерывались на несколько недель лишь глубокой осенью. Сначала шли холодные дожди, потом ударяли заморозки и первый прозрачный ледок появлялся у закраин, вдоль берегов. Тонкий, прозрачный как стекло, прогибающийся лед привлекал рыбу, как укрытие и мы в детстве, палками глушили ее, нередко сами проваливаясь в мелкую воду. В ноябре начинались сильные морозы и лед покрывал речку в самых тихих местах. Вот тогда и начиналась зимняя рыбалка.

Помню, как я десятилетний, впервые увязался с взрослыми на ловлю окуня по первому льду. Встали спозаранку и тронулись в путь по еще не занесенной снегом дороге, на наш Залив. Переходили речку по очень тонкому, не везде прочному льду. Мужики шли гуськом в двух метрах друг от друга, взявшись за толстую веревку.

Первый проверял лед, долбя его через каждый метр острой пешней. Я, как самый легкий, шел сзади всех, в теплых валенках с калошами, катаясь на них и выделывая пируэты. Уже тогда я знал, чтобы провалиться под лед морозной осенью, этому надо очень постараться. Лед осенью предупредительно трещит, прогибается как жесть, и надо быть совсем наглым, чтобы не заметить этого. Конечно можно провалиться ночью в промоину или полынью, но ходить ночью по льду это последнее дело. Вот весной лед очень опасен, даже толстый ноздреватый он обрушивается без предупредительных трещин и звуков. Вода разъедает его и сверху и снизу, а песок и солнце прожигают его как сито, особенно на юге, в Донских краях.

Без приключений мы перешли речку по льду, быстро дошли до Залива, продолбили лунки и начли блеснить. Блесны отец делал сам – формочки из фольги заливал припоем и припаивал крючок. Мое дело было держать, что скажут и полировать блесны об валенок с пастой ГОИ. Выпиливались блесны и из кусков бронзы – они лучше играли и были уловистее, но и труда на изготовление требовали больше.

Ловить в Заливе по первому льду , да в солнечную погоду было одно удовольствие, как в аквариуме. Крупные светлые листья на дне отражали, желтые, преломленные тонким льдом, лучи солнца и всю живность под водой окрашивали в волшебные сказочные тона. Поэтому излюбленной моей позой в зимнюю рыбалку была поза лежа на льду, носом в лунку.

Играет, извиваясь и искрясь желтая блесна, вокруг нее выстраивается с десяток красноперых, с высоким гребнем полосатых окуней. Они, щелкая челюстями имитируют нападение на небольшой незнакомый объект, с нестандартным поведением на их территории. Вот прошла, играя гранями, блесна невдалеке от самого крупного экземпляра и начала удаляться от него. Бросок и блесна у него во рту. Здесь важно вовремя подсечь. И вот уже, потеряв волшебные краски, бывший полосатый красавец бьется на льду. Глупая стая видит все это , но никак не может сообразить, своим коротким рыбьим умишком, что же произошло, и ошибка повторяется вновь и вновь. Главное, чтобы не было сходов с крючка, тогда обычно стая уходит и надо долбить другую лунку, а это новый шум и потеря времени.

Пока снег был неглубокий, ходили на рыбалку почти каждое воскресение, но как только начинались декабрьские холода и метели, клев слабел, да и пробивать путь в сугробах, проваливаясь по колено, особо желающих не было. Лишь в феврале появлялся твердый наст, который выдерживал даже тяжелых мужиков и походы на рыбалку возобновлялись. Но лед был уже очень толстым, под метр толщиной и приходилось очень долго долбить лунку пешней, пока доберешься до воды. В те годы ледобуров еще не было. Да и вся рыба разбегается, когда несколько человек начинают долбить лунку. Гром такой, что за километр слышно.

Как-то раз мы прослышали, что в одном из водоемов рыба задыхается и прет полупьяной толпой по мелкому ручью в другой залив. Пришли, действительно, ручеек двух метровой ширины и в двадцать-сорок сантиметров глубиной, кишмя кишит рыбой. Крупная уже прошла, остались окуни, щурята, плотвички и подлещики меньше полукилограмма. Вот тут я впервые испытал и воочию увидел настоящий охотничий мужской азарт. Мы отсекали стайку наиболее крупной рыбы, загоняли ее на мелководье,

глушили ударами палок и ложась на снег, выхватывали добычу из холодной воды голыми руками.

Такое избиение длилось несколько часов. К концу такой рыбалки на нас было страшно смотреть. Красные от холода руки были покрыты кровоточащими ссадинами и рыбьей кровью, мокрая одежда замерзла, дыбилась и гремела на морозе, как латы. Довольные красные рожи удачливых охотников излучали отвагу и свирепость. Вот, как мы выглядели на этом поле битвы с природой. Улов с трудом донесли по глубокому снегу до дома. У каждого было больше пуда разнообразной рыбы. Дома несколько дней варили и жарили прекрасную рыбу, часть заморозили, частью угостили соседей. На следующий выходной снова пошли на ручей, но кроме сентявок в ручье другой рыбы уже не было. В снежные зимы заморы нередки, но не разу такой удачной находки не довелось повторить.

***

Глава 6. Ледоход.

В конце марта, когда высокое яркое солнце начинает струить капель с сосулек и появляются первые ручьи, снег садится, тропы становятся легко проходимыми, а клев, проснувшейся от талой воды, проголодавшейся рыбы увеличивается с каждым днем. Но здесь появлялась опасность при переходе через речку. Утром идешь, все подморожено и спокойно, а после обеда реку не узнать – вода поднялась и начинает идти поверх льда. Несется мутноватый поток в пол сапога глубиной. Где тебя ждет промоина, один Аллах знает, вот и долбишь пешней лед, через каждый шаг. Но Бог был видимо милостив, коль я до сих пор жив, хотя столько раз зарекался, выбравшись на берег живым, что не буду ходить по весеннему опасному льду. Однако хожу до сих пор.

Постепенно река набухает, лед становится синим, ноздреватым, покрывается трещинами и вот, вот должен начаться ледоход. Но лишь всего несколько раз я видел настоящее начало ледохода, хотя полжизни отдал рекам. Все дело в том, что он нередко начинается вечером или ночью, напитавшись дневными полными ручьями.

Но на этот раз ледоход случился теплым солнечным полуднем. Яркое апрельское солнце уже хорошо подсушило дорожки у реки, снег остался лишь в оврагах, да в затененных кустами и деревьями местах и исходил оттуда чистыми весенними ручьями. Теплый легкий ветерок дополнял прекрасную весеннюю идиллию.

Расположился я на пологом каменистом берегу, чуть ниже нашей тогда еще огромной Рощи, напротив сплошного массива льда на реке. Ниже по течению реки, метрах в трехстах, уже поблескивала свободная ото льда река. Лед начинался с поворота на ДОК, выше тоже попадались свободные участки на перекатах, а здесь видимо остался самый толстый лед, именно в этих местах он первым замерзал и мы здесь переходили речку по перволеду. Напряженная тишина, этот бело-синий ноздреватый лед, что на глазах медленно начинает подниматься и наползать на берег, говорили о близком начале ледохода.

Вот раздался оглушительный треск и льдина длиной далеко за триста метров и шириной от берега до берега, отделилась от сплошного массива и стала медленно набирать ход. После первого могучего удара последовали другие, не менее мощные раскаты, массив и отколовшаяся первой льдина, на глазах начали разрушаться на более мелкие, но все еще могучие куски, за двести квадратных метров. Когда первая огромная льдина, стала срезать, как нож масло, каменистый гравийный берег, где я стоял, я прыгнул на нее, решив покататься. Это же интересно, когда по берегу из камней, посуху, идет огромное белое поле толщиной более метра и срезает все на пути, как бульдозер. Но через несколько минут я пожалел об этом. Ледяное поле перекрыло путь воде и она устремилась широким ручьем вокруг льдины, быстро заливая мой путь к отступлению на берег. Пришлось рвануть спринтером по льдине вперед, обгоняя начавшийся поток и прыгать в него, где он был не очень глубок. Но все равно одним сапогом зачерпнул холодной весенней воды. Забежав на безопасный пригорок, вылил воду из сапога, отжал носок и повесил сушиться на солнцепек. Ногу замотал газетой от еды, а в мокрый сапог набил сухой прошлогодней травой и стал бегать по льдинам, уже более осмотрительно.

Первые огромные льдины ушли, ушел и так напугавший меня стремительный мутный поток. Берег вновь обнажился и лишь изредка на него наползали вновь и вновь крупные, метров в пятьдесят, льдины. Вода прибывала на глазах. Вот на холмик, где я только что стоял, стала наползать, осыпаясь и шипя, очередная громадина. Сзади ее подпирали не мене мощные сородичи. Срезав холмик она развернулась, раскололась, ее задний кусок стал стремительно уходить под воду, под тяжестью наползавших на него глыб льда. Шум, треск, всплески падающих в воду кусков льдин, все это очаровывало и внушало преклонение перед силой разбушевавшейся природы.

Опять меня, как раньше в раннем детстве, поразила мощь реки, мощь движущегося ледяного панциря, весом в несколько тысяч тонн. Показало всю слабость и тщедушность человека и его дел, в сравнении с могучими силами природы. Через многие годы, будучи в Братске, стоя на нижнем бьефе плотины ГЭС, у подножия скалы, наверху которой располагались меговаттные трансформаторы, я вновь поверил в силу человека и его разума. Огромная трехсотметровая скала вибрировала от мощных трансформаторов – человеческого творения. Силы человека выходят на уровень природных.

Много раз мне приходилось наблюдать ледоходы, но такую мощь, когда идет сплошная льдина, от берега до берега и длиной в несколько сот метров, я видел впервые. Обычно мы заставали, идущие по реке льдины в двадцать и меньше метров в диаметре, нередко запрыгивали на них и использовали, как плоты, загоняя в заливы и рукава.

Ледоход обычно длился несколько дней, вода все прибывала и прибывала, становилась все темней и начинала выходить из берегов. Еще там, где ты вчера бродил в резиновых сапогах и ловил рыбу в мутной воде сеткой-подъемником, сегодня несется сильный поток мутной весенней воды.

Излюбленным местом наших юношеских похождений - Роща, с очередным половодьем теряла по несколько громадных, в три обхвата, высоченных ветлы. Мощный поток и удары льдин, постепенно, за двадцать с лишним лет, скосили все вековые деревья. Особенно гибель деревьев ускорилась , когда люди прорыли канал для спрямления русла реки. И хотя по этому каналу вода шла мощным потоком лишь в половодье, а летом он мелел так, что можно было перейти его, не снимая сапог, он и решил судьбу некогда непреступной рощи. Как только выше Рощи укрепили берега бетонными плитами и нарастили их и прорыли канал, вся мощь паводка устремилась на эти гигантские деревья. Через пять лет от былой красы не осталось и следа. Лишь в памяти немногочисленных пастухов, рыбаков да бывших заключенных, работавших на ДОКе, остался этот громадный зеленый массив. Взрослые, видевшие Рощу во всей красе, давно ушли в мир иной, остались в живых лишь несколько бывших пацанов, что считали ее своей, затевали в ней игры и не раз ночевали в ней у костра. Теперь эти пацаны сами уже старики, их годы сочтены и уходят они, как когда-то деревья в их любимой Роще.

Некоторые поваленные деревья, своими громадными кронам, с распустившимися листьями еще целое лето сопротивлялись стихии воды. Под их стволами и ветками скапливалась рыба, а на толстых стволах и крупных ветках нередко балансировали не только рыбаки-мальчишки, но и взрослые. Мелкая рыбешка хватала мошку и насекомых, вечно порхающих

среди листьев упавших деревьев. Мелочь привлекала более крупных хищников и спокойными вечерам и по утрам, когда только встает раннее летнее солнце, вода плавилась от мощных бросков щук и жерехов, крупных голавлей и других их зубастых сородичей. Здесь часто мы ставили закидушки с большими пробковыми поплавками наживленными пескарями. Затаившись в ветвях упавшего ствола, распластавшись на высоте около двух метров над водой мы наблюдали, как хищник нападал на живца и утаскивал его в глубину, под донные коряги. Иногда на такую нехитрую снасть попадались даже трех килограммовые сомы.

Летом, в нередкую в наших местах засуху, кода река сильно мелела, уже взрослыми, для ловли голавлей мы иногда использовали перетяги. Это когда два рыбака стоят на противоположных берегах, а на соединяющей их леске подвешены два, три поводка с искусственными мушками или кузнечиками. Слегка подергивая кончиками удилищ и подтаскивая наживку от одного берега до другого, выпрыгивающими из воды кузнечиками, мы провоцировали на хватку ленивых, разомлевших от теплой воды голавлей. Ни на что другое их в это время поймать было более, чем проблематично. При таком способе лова главное договориться с партнером, кто же подсекает и вываживает рыбу.

Когда же друзья поразъехались кто куда, для ловли голавлей в одиночку, мне пришлось смастерить кораблик, он и исполнял роль второго рыбака. Его конструкцию я подсмотрел в далеком детстве у одного рыбака, что ловил на перекате, у малого ДОКа.

Кораблик – это противовес с куском фанеры-рулем. Используя течение и натяжение толстой лески, он под углом устремляется против течения на середину реки и останавливается почти напротив рыбака. Небольшие движения крепкого удилища позволяют поводкам с насадками выскакивать из воды и имитировать тонущих насекомых. В случае удара приходится очень сильно подсекать, чтобы кораблик перевернулся и плашмя шел к берегу. Поэтому при такой ловле много сходов и проблем со снастью. Такая рыбалка требует определенной сноровки, хорошо подобранной конструкции кораблика к течению и голодной, непуганой рыбы.

В далеком детстве, когда наша веселая красавица речка в тихие солнечные вечера буквально вся плавилась от всплесков рыбы, мы использовали, наверное, самый древний способ ловли рыбы – ожидание. Было несколько особенных мест, где крупная рыба била мелочь, а та выскакивала на берег, спасаясь от хищников. Здесь выручали быстрые ноги и удача, надо было схватить рыбешку, пока она не отпрыгала снова в воду. Иногда мы таким способом успевали ухватить и две и три рыбки, за один пробег и снова томились в ожидании следующего выброса рыбешек на берег. Специально в нескольких местах привязывали сетчатые кормушки с хлебом и клали толстый дрын, чтобы обратно рыба не так быстро возвращалась в воду. Однажды видимо промахнувшись, выскочил хороший окунь, но я не успел добежать до него. Дважды подпрыгнув на берегу, он свалился в воду.

В тихие безветренные солнечные вечера, летом и ранней осенью игра и всплески крупной рыбы были особенно часты. Не проходило и минуты, чтобы не раздался мощный всплеск от рыбьего хвоста и по воде начинали расходиться круговые волны. Но была на реке одна ночь, когда эти всплески шли бесконечным сплошным потоком. Это когда вылетала бабочка метлица (поденка). В эту ночь на реке начинался настоящий рыбий пир. Небольшие светлорозовые жирненькие бабочки вылетали из своих куколок и в огромных количествах носились над водой, откладывая яйца. Казалось над водой разыгралась настоящая метель, настолько плотны были ее стаи в некоторые годы. Множество этих бабочек плыло по воде, и только самый ленивый рак не покушался на эту нежную питательную пищу. Как снежинки, бабочки набивались в костер, летя на свет, а утром все берега и мелкие заводи покрывались тонким слоем этих созданий. Иногда мы даже собирали их в котелок, для приманки и ловли, но обычно после такого пира рыба отдыхала целую неделю.

Объездив многие реки России, замечу, что такой живой и веселой рыбьей реки, как наша красавица Белая, в ее полуверховьях, где мы проживали в пятидесятых годах, нигде не видел. Хотя и Уссури под Хабаровском, и низовья Дона, более рыбные реки. Ближе всех Сухая, протока (рукав) Дона, что у Цимлянска. Но она более глубока, мутна, а берега не столь живописны, но рыба в ней играет достаточно мощно, особенно щуки, голавли и крупная чехонь.

Увы, после семидесятых годов, количество рыбы в наших реках резко уменьшилось и моя река ранней юности стала обычной грустной полумертвой рекой. Лишь бегом памяти приходится воскресать былые картины.

***

Глава 7. Увлечения.

Кроме рыбалки и купаний в реке, каждое лето мы собирали ягоды, причем в количестве, достаточном для домашней заготовки. Первой поспевала черемуха. Росла она в наших краях в огромном количестве, особенно за речкой. По весне стоял далеко расходящейся терпкий запах ее горьковатых белых гроздьев, а летом крупные кисти мясистых черных ягод делали наши губы и зубы черными, от оскомины сводило челюсти. Так, как черемуха росла на открытых, хорошо прогреваемых солнцем пространствах, она выделялась своим огромным ростом среди кустов бузины, крушины, боярышника и колючего шиповника. Ее ягоды были мясистее и слаще своей лесной сородичи.

Собирали помногу, обычно брали по два четырех литровых котелка или одно большое десяти литровое цинковое ведро на человека. За пару часов упорного труда ведро наполнялось сладкими кистями да и мы не могли раскрывать рот от оскомины. Дома часть ягод сушили, часть прокручивали на мясорубке и мама пекла очень вкусные пирожки. Собирали черемуху в течение почти целого месяца, так как знали места где она поспевала в разное время.

После черемухи созревали обширные плантации полевой дикой клубники. Для ее сбора мы вставали рано утром, путь-то долгий, и шли за речку и Длинное озеро. Там простирались клубничные поляны, сплошь покрытые маленькими кустиками красной сладкой ягоды. Росли они обычно небольшими дорожками. Эти дорожки переплетались друг с другом и образовывали непрерывный красно-зеленый ковер, тянущийся иногда не одну сотню метров. Собирать эту мелочь приходилось сначала согнувшись, затем, когда спина уставала, ползая на коленях, а потом и распластавшись - лежа на боку или пузе, далеко протягивая чуткие детские руки и срывая нежные ягоды. Больше трех часов такого изнурительного труда на жаре наш детский организм не выдерживал и мы отправлялись в обратный путь домой. К этому времени наши трехлитровые бидоны были уже обычно полны.

Через две недели от сильной жары клубника быстро высыхала и лишь в самых затененных и влажных местах можно было встретить полянки с крупной ягодой, но собирать ее бидонами было еще тяжелее. Такой сбор напоминал прочесывание травы прядь, за прядью, поэтому мы ее в основном ели и лишь немного приносили домой. Готовили из клубники варенья и компоты, но в основном вкусную ягоду съедали сразу, а подсушенную оставляли для заварки на зиму. Собирая ягоды, нередко заготавливали листья пахучего чабреца, нежную душистую мяту, даже свежие листья дикой смородины и колючего пустырника шли в дело. Активно пользовались при вечных ссадинах широкими листьями подорожника. Удивительно, но я не помню, чтобы кто-то нас специально учил разбираться в этом многочисленном разнотравье. Но к одиннадцати годам мы эти травы прекрасно различали.

Смородины и малины в наших краях произрастало очень немного и мы ее только ели, когда бродили, по кустам и полянам, собирая основные ягоды. Нередко шли полакомиться ягодами при плохом клеве, или сильном ветре, когда забросить поплавок становилось проблематично.

Дальше всего у нас произрастала дикая вишня. Вишарник находился в горах, за рекой и добираться туда было не менее двух часов. На пологом южном склоне горы располагался громадный массив дикой вишни. Кусты двухметровой высоты широкой полосой покрывали склон более километра в длину. В начале июля эта крупная сладкая ягода поспевала и мы, компанией пацанов, с большими бидонами, устремлялись на ее сбор. Собирать вишню, в сравнении с клубникой, было одно удовольствие. Трех литровый бидон наполнялся за полтора часа, естественно, когда ягода шла мимо рта, вся в бидон. Но такое бывало редко, первые полчаса мы обычно наполняли свой желудок, а уж потом бидон. Хотя самая темная и сладкая ягода редко проносилась мимо рта. Наполнив бидоны ожидали отстающих, опять не теряя времени, обирали налегке, двумя свободными руками. Теперь все ягоды шли в рот, только косточки летели во все стороны.

Заканчивалась вишня, созревала ежевика. Водилась она во влажных затененных кустах, недалеко от тропок, что во множестве пересекали заросли кустов. Нежную, фиолетово-красную ягоду мы обычно ели и редко что доносили до дома. Многие тропы были сделаны в кустах продиравшимися сквозь них когда-то многочисленными стадами коров, коз, овец, да лошадей, которых до шестидесятых годов в наших краях было немерено. Привольные пастбища в несколько десятков квадратных километров, хорошо орошаемые многочисленными ручьями с гор и весенними разливами реки и ее несметными старицами и озерами, могли прокормить стада и в сотню раз большие. Но нам повезло, ближайшая деревня на той стороне реки находилась за пять километров, да домов там было не больше тридцати.

Последними ягодами которые мы собирали, был шиповник и боярышник. Калину и рябину мы за ягоды не считали и начали брать лишь когда стали взрослым. Собирали такие ягоды ведрами, часть сушили, часть шла на вкусные пироги. Но не каждый год выдавался урожайным на ягоды, были и неурожайные, засушливые годы, когда собиралась какая-то одна хорошо уродившаяся ягода. Причем неурожай в одних знакомых нам местах, нередко компенсировался урожаем в других далеких местах. Так за ежевикой и шиповником нередко ходили пешком за пять километров через западную гору на небольшую речушку Сухайлу. Путь пролегал через совхозные пшеничные поля и бескрайные бездорожные черные пары, поэтому был нам не интересен.

С годами лето стало более влажным, наши плантации от нашествия все более многочисленных сборщиков (город-то рос), постепенно вытаптывались и скудели. Вишарник, что был на горе, сгубили, пустив под пахоту. Осталась одна черемуха да потаенные участки клубнички, а о былом ягодном раздолье остались только воспоминания. И если раньше многочисленные ягоды собирали в основном дети, для взрослых это считалось зазорным делом, то теперь сборами занимаются в основном старики и женщины, наверное свободного времени стало больше. А может бывшие дети состарились.

Обычно ягоды созревали, когда приходил большой лес. Одиночно плывущие редкие бревна, подгоняемые лесосплавными бригадами, разбирающими заторы с верховьев, начинали плыть более тесной компанией. В такое время, увидев огромную массу плывущих бревен, мы, загорающие на своем пляже, организовывали своеобразные соревнования – кто быстрее перебежит по бревнам на ту сторону и вернется обратно.

Это только стороннему наблюдателю такая затея кажется смертельно опасной, вдруг ударит бревно по голове, прищемит ногу и так далее… Для нас же, легких, прыгучих пацанов, это было настоящим испытанием ловкости. Даже самое легкое бревно имеет значительную массу, да и вода не сжимаема и инерционна, этим мы и пользовались, не вдаваясь в физику. Резкий удар ступней по бревну едва топит его – прыжок и ты уже на другом. На массивном толстом бревне можно пробежаться и вдоль, наметить более выгодный маршрут, где бревна плывут плотнее. Опасно было так прыгать на скользкие мокрые бревна. Обычно бревна плывут тяжелой стороной вниз и за многие недели сплава обрастают снизу скользкой растительностью, а верхняя часть на солнышке становится сухой и шершавой. Но на перекатах и от ударов друг от друга они крутятся и в прыжке, за мгновение до приземления, надо корректировать силу удара о бревно. Здесь приземляешься не с ударом, а как можно плавнее. Иначе ты оказываешься в воде среди

плывущей оравы налезающих друг на друга бревен. Приходится прыгать в воду и когда невозможно допрыгнуть до соседнего бревна. Плывешь, а перед бревном погружаешься в воду и резко, как пингвин, выскакиваешь на бревно, упираясь руками. Прыжок и ты уже на следующем бревне, а первое уже скрылось под водой от твоего мощного толчка, особенно если ты прыгал с одного из его концов, а не с середины.

Самое страшное напороться голыми ногами на торчащие из бревен гвозди от распотрошенных плотов. Как-то резко выбираясь из воды на бревно, я умудрился распороть пузо сразу тремя торчащими гвоздями. Кровь лилась так, что пришлось прижигать головешкой от костра и минут тридцать прижимать к пузу два больших подорожника, пока кровь не остановилась. Длинные шрамы на животе оставались видны до сорока лет, пока не заросли жиром. Но, никакой бег с препятствиями по твердой земле не сравнится с азартом бега по плывущим бревнам.

Еще одним из наших детских занятий, вызывающий дикий азарт, было катание на бревне через ревущий проран в заторе из бревен. Чуть выше нашего пляжа был длинный перекат и на нем всегда образовывались нагромождения из бревен у берегов. Для хода воды оставался неширокий, метров тридцать проран, где с бешеной скоростью неслись сплавные бревна, переворачиваясь и толкая друг друга, утопая в бурунах и волнах. Издалека, увидев большое толстое бревно, один из нас устремлялся к нему вплавь, вскакивал на него и, угребая руками или палкой, устремлял его в самую середину прорана и гордым победителем мчался стоя на бревне, приближаясь к нашему пляжу. Иногда непослушное бревно разворачивалось и ударялось в затор и даже лезло под затор. Здесь приходилось или выпрыгивать на бревна затора, хватаясь обезьяной за торчащие вверх стволы, или прыгать с разбега в воду и плыть к середине прорана, в надежде ухватиться за другие проплывающие бревна, озираясь чтобы тебя не прибило. Это было одно из самых опасных наших занятий, однако судьба видимо была благосклонна к нам. Конечно были травмы, кровь, но все без смертельных исходов.

Молевой сплав, то здесь, то там вызывал большие заторы. Еще утром мы переходили здесь речку вброд, матерясь на плывущие бревна, а вечером, возвращаясь с рыбалки, видим здесь от берега до берега затор из торосов из бревен. Нередко на перекатах бревна набивались друг под друга до самого дна, вода начинала быстро прибывать и затоплять все вокруг. Потом треск, шум и затор поплыл дальше, чтобы остановиться на следующем мелком перекате.

Но чаще затор оставался на много дней, пока не пригонят бульдозер с лебедкой и сплавная бригада с баграми его не разберет, вырвав несколько главных тормозных бревен. Это было целое искусство, определить сердце затора.

На таких заторах были полыньи, небольшие открытые участки воды среди бревен с чистой теплой водой. Мы в них купались и ловили рыбу. Видимо она тоже любила такие укромные места. Лежа на бревне, без лишних движений, осторожно пускали кузнечика прямо по направлению к отдыхающей стайке голавликов. Один из них становился нашим уловом, остальные напуганные поспешно убегали под бревна. Да мы шли искать другую полынью.

По таким заторам мы перебирались на другой берег. Для нас, выросших на реке, с чуткими ногами, это не составляло труда, даже перейти с тяжело навьюченными, мешками, котелками, одеждой и удочками. Но однажды за ягодами с нами увязался и мой девятилетний братик. Мы уже были шустрыми шестнадцатилетними ребятами, а он малый где-то затерялся в вишарнике. Будучи домашним и некомпанейским, он обидевшись и никого не предупредив, отправился обратно, перешел затор и пришел домой. Мы же сбились с ног, облазили все кусты в поисках его, не зная, что и думать – никогда у нас никто не терялся, всегда друг друга ждали и помогали. Понурые шли домой. А он давно сидит дома. После такой подлянки, мы с ним долго не общались. Но через десяток лет брат стал геологом и переплюнул нас всех по «экстрему». Несколько зим прожил один в суровой якутской тайге. Вот такие были гены.

Когда, будучи уже взрослым, смотрел по телевидению, соревнования финских сплавщиков, всегда вспоминал наши забавы на бревнах, ничем не уступающие им. Ведь эти экстремальные занятия исподволь подготавливались всей нашей детской жизнью. Будучи мелкими пацанами мы почти ежедневно играли в войну и здесь главным было не оружие, а как хорошо, нетрадиционно спрятаться и первым выстрелить, а то и бесшумно приставить деревянный самодельный пистолет в спину противника и взять его в плен. Потом нами были освоены все окрестные крыши сараев и домов, заборы, овраги и стройки. Много лет, уже будучи взрослым, испытывал «мурашки» в пятках, вспоминая, как скользил по мокрой крыше барака на забор и колья нашего огорода. Только кошачья ловкость помогла в распластавшемся прыжке зацепиться за далекую печную трубу. И таких эпизодов в жизни было множество. Но не было ни одного перелома, лишь один раз была трещина кости руки, да и та заросла без гипса, в детском возрасте.

Прыжки по бревнам предваряли догонялки по скамейкам летней эстрады гарнизона, где мы проводили много времени. А взять взрослые «гигантские шаги», на которых мы раскручивались, взмывая в небо, на высоту трех метров и огромные солдатские качели. Это же была прекрасная подготовка вестибулярного аппарата. В гарнизоне был неплохой по тем временам, тренировочный комплекс для солдат с лестницей, канатом, жердью и кольцами.

С девяти лет мы проводили на этих снарядах очень много времени, вися, подтягиваясь и прыгая. Как раз в то время в нашей гарнизонной столовой прошел фильм "«Тарзан"» и мы, залезая на лестницу с канатом в руках, прыгали издавая нечеловеческие страшные звуки и качались на канате.

Кино мы смотрели, залезая в раскрытые окна солдатской столовой летом или, прошмыгнув под ногами взрослых зимой. Начало сеанса проводили под массивными деревянными столами, сдвинутыми в дальний угол, выглядывая из-под них. Потом по одному, незаметно в темноте, прошмыгивали за сшитый из простыней экран и смотрели фильм с обратной стороны сидя почти в упор к экрану. Получалось почти панорамное кино, да и динамики были рядом. Поэтому переживали острые сюжеты по дикарски , очень эмоционально, за что не раз получали крепкий солдатский «взашей».

Смотрели мы кино полулежа на полу и запомнились детские мечтания – вот бы смотреть кино дома, лежа в мягкой, теплой постели. Сейчас у каждого дома телевизор, кино и другие интересные передачи можно смотреть не вставая с удобной софы, переключая каналы, но той остроты ощущений нет ни у меня, ладно старый, но нет их и у моего внука. Доступность и обыденность быстро приедается и ощущения теряют остроту и вкус.

Были у нас и очень жесткие игры – загоняли одного в пустующую сторожевую вышку и открывали по нему беглый огонь снежками, а летом и камнями. Он сверху, из-за укрытия, отвечал нам тем же. Многолетние тренировки выработали прекрасную меткость и дальность бросков, благо голышей было навалом и у дорог и на речке. По воде кидали «блинчики» и соревновались на дальность.

В те годы был развит культ силы, ценилось крепкое спортивное тело, пузатые пацаны были в наших краях редки, их презирали и считали больными. В школе мы со второго класса играли в футбол и бегали. Дальше я стал заниматься в секциях акробатикой и гимнастикой. Помню учась в четвертом классе показывал солдатам гарнизона, как прыгать через козла с переворотом и через длинного коня. Здоровые мужики смотрели этот цирк, раскрыв рты и хохотали, когда я бежал по коню быстро перебирая руками. Однако мало у кого хватало смелости повторить такие упражнения. Свободно делал «склепку» и подъемы силой на перекладине и на кольцах. Тренеров не было, за них были старшие ребята, поэтому травмы были нередки. В семнадцать лет пришлось уйти из гимнастики из-за проблем в шейном отделе позвоночника. Но до сорока лет свободно ходил на руках, делал «фляг», неплохо играл в волейбол, нырял и плавал.

Город рос как на дрожжах, как грибы после дождя поднимались сначала шлакоблочные двухэтажки, а потом и «высоченные» панельные дома-пятиэтажки. Зимой очень весело отмечали Новый Год. В центре города, на площади у кинотеатра «Родина» устанавливали громадную вращающуюся елку с игрушками и разноцветными лампочками. Дед Мороз и Снегурочка катали на расписных санях мелкую детвору, звучала музыка, а добродушные непьяные взрослые веселились до трех часов ночи. Драки были очень редки, да и то среди пацанов, а на площади собиралось полгорода.

Главным аттракционом для пацанов нашего возраста, было катание с громадной ледяной Головы, что сооружалась на площади. Залезали в громадное ухо этой Головы и катились по раскатанной широкой бороде на заднице или на фанерке метров на пятьдесят.

Взрослые то же веселились, не отставая от детей. На этой площади мы и проводили все зимние каникулы. Казалось и страна в те далекие пятидесятые годы жила по нынешним меркам, довольно бедно, но таких красочных елок, светящихся ледяных скульптур и такой искренней веселости народа я больше не встречал. Не видел ни после в своем разросшемся богатом городе, ни в современной Москве или Дубне. В первой слишком заорганизовано, во второй бедновато. Люди, пассивные зрители и очень много пьяни.

Каждую весну у нас просыпался талант самолетостроителей. Каждый уважающий себя парень, клеил и мастерил воздушные змеи и модели планеров. Причем всегда среди друзей находились «изверги», которые расстреливали камнями мирно парящего в небе змея, а ты маневрами должен был, как можно дольше продержаться. После первого попадания, раненый змей доставался «целкому» бойцу, для ремонта, а остальные принимались сбивать следующий. Такие уж были у нас нравы.

Под осень просыпался древний охотничий мужской инстинкт. Начинали шастать по кустам, находили и срезали прилично изогнутые заготовки для луков. Самые лучшие получались из черемухи и американского клена. На свалках у магазинов отыскивались куски шпагата, лишь потом стали применять прочную жилку и стальную струну, прилаживали самодельную тетиву, как надо, и лук готов. В качестве стрел использовали прочные, сухие стебли конопли или сухого ивняка. Наконечники сворачивали из консервной жести, иногда нитками с клеем приматывали легкое оперение к основанию стрелы. Оружие получалось достаточно грозным – двухмиллиметровая фанера пробивалась с пяти метров, поэтому во дворе не применяли его. Насмотревшись фильмов про индейцев, засунув топорики и ножи за поясные ремни, с гиком и ором устремлялись к далекой нашей Роще, где осенью не встретишь взрослого.

В Роще обычно и развертывались сражения и охота. Сначала соревновались на меткость по стрельбе из лука, шагов с двадцати в толстое дерево. Потом в него же метали топорики и ножи. Натренировавшись начинали охоту на живность. Все галки, вороны, утки и даже чайки были обстреляны нами из луков. Исчерпав запас стрел переходили на метание камней. Соревновались и на дальность и на «целкость», и на «блинчики» по воде. Благо, что перекат из «голышей» был рядом. Потом разжигали большой костер, пекли картошку, закусывали тем, что удалось стащить из дома, травили анекдоты, пели песни и шли домой к вечеру.

Лет с четырнадцати появилось увлечение мастерить самопалы и пугачи из трубок и начинять их головками от спичек. Технология изготовления напоминала ту, что показал Бодров - младший в своем фильме. Делали и двухствольные самопалы. Начиняли спичками так, что нередко трубки разрывало и обжигали руку. Но серьезных травм не было. Зато был звук выстрела, оглушительный, как у охотничьего ружья. После шестнадцати лет многие ребята неплохо стреляли с шестнадцатого калибра и потом стали заядлыми охотниками или военнослужащими.

Изобретательно ставили растяжки, капканы, самострелы. Открывает вор дверь сарая, а оттуда стрела! Одажды, чуть не пострадала мама. Утром пошла кур кормить, а я еще вечером, взгромоздил рычаг, чем переводят стрелки на ж/д., весом под пуд.

Открыла калитку, что-то зашумело наверху. Хорошо, что остановилась – через мгновение эта железяка рухнула на землю, лишь слегка задев ее ногу. В тот день я проспал кормежку кур, а она забыла про мою адскую машину.

На горячих кострах в огородах отковывали железные наконечники пик из 14-16 мм арматуры, остро затачивали их и насаживали на двухметровые дрыны, обтягивая проволокой. Такое страшнейшее оружие, пущенное крепкой мальчишеской рукой, пробивало насквозь доску сороковку. Были забавы и более страшные, но о них умолчу.

Компания у нас была, что надо. Еще десятилетними мы вырыли землянку, обшили земляные стены чистой толью и бумагой и в этом штабе намечали свои боевые действия и игры. Потом, после расформирования гарнизона долго использовали в качестве штаба, круглую юрту, где раньше хранились боеприпасы. Чтобы вырасти сильными и выносливыми ели сухую перловку, качались тяжелым железом, висели и подтягивались на всем, что попадалось в пути.

***

Глава 8. В метель на кладбище.

С девяти лет я катался на лыжах, сначала на самодельных, из двух струганных дощечек, с заостренными носами, потом на настоящих, магазинных, с желобком, но с расщепленными задними концами и всего метровой длины. На них научился летать с крутых трамплинов заброшенного карьера, а лет в тринадцать мне достались, от кого-то, длинные деревянные лыжи «Карелия», с настоящими палками, но с самодельными креплениями на валенки. Больше года осваивал соседние кручи и даже ходил на зимнюю рыбалку за три-четыре километра от дома. Затем в школе появились неплохие, по тем временам, беговые лыжи с креплениями на ботинки. Их давали старшеклассникам и тем, кто занимался в спортивных секциях. Будучи спортивным парнем, я нередко бегал на них на уроках физкультуры и на школьных соревнованиях. Как-то, набравшись храбрости, я упросил учителя дать мне лыжи домой, на выходной день.

Стоял прекрасный солнечный февраль, в спину дул ласковый ветер, когда мы шли небольшой компанией дворовых ребят по хорошо накатанной лыжне вокруг города, в направлении к реке. В те годы очень многие ходили на лыжах в нашем молодежном, спортивном городке. Все его широкие бульвары и окрестности были испещрены и размечены строчками лыжни. Катались и днем и вечерами, по освещенным улицам, но особенно много лыжников было в выходные дни. На трехкилометровой отметке нередко выставляли КП, где выдавали талон о пройденных километрах, который в конце зимы можно было поменять на значок и удостоверение. На КП, иногда, особенно по праздникам, поили чаем из бумажных стаканчиков и даже угощали блинами, бубликами и прочей вкусной снедью, причем детей обычно бесплатно. Таким отношением к людям руководители нашего города были на голову выше других, тем более нынешних. Хотя шел-то 57 год, всего немногим более 10 лет после войны, разрухи и голода. Однако, в тот раз праздника не было и мы, миновав речку, разделились – часть ватаги пошла по накатанной лыжне вдоль берега, двое повернули назад, лишь я один, на самых крутых лыжах, поехал к ближайшим горам, где летом мы обычно собирали вишню. В том месте до гор было менее 3-х километров, рукой подать.

Плотный наст неплохо держал легкого лыжника, небольшой морозец давал прекрасное скольжение, а ветер в спину только, облегчал ход. Обкатав все ближайшие склоны, различной крутизны, я нашел длинный крутой спуск и много раз со свистом съезжал с него. Конечно, не обошлось и без падений. Время летело незаметно и, хорошо умаявшись, отправился в обратный путь. Солнце уже давно заволокло тучами, начиналась легкая метель, поэтому решил ехать кратчайшим прямым путем, через наш залив у ДОКа.

До дороги вдоль ДОКа с трудом добрался за час, что-то сильно устал и начали мерзнуть ноги в ботинках. Набившийся при падениях снег растаял, носки промокли и теперь все это замерзало. Холодный северо-западный ветер перешел в настоящую встречную пургу. Лыжи, на скользких участка дороги, не слушались ног, разъезжались или скрещивались, Идти же по свежевыпавшему, налипавшему на лыжи снегу обочин, было еще труднее.

Этот километр дороги вконец измотал меня. Силы таяли с каждой минутой, хотелось лечь и отдохнуть. Был бы хотя бы кусочек сахара или карамелька, но увы, в карманах хоть шаром покати. С трудом преодолел крутой бугор железнодорожной насыпи и рельсы дороги, что шла на гравийную фабрику. Оставалось перейти широкое поле, за ним новое кладбище и дорогу, а за дорогой первые бараки 3-го поселка – всего-то с километр, но мне он запомнился на всю жизнь. Уже стемнело.

Едва передвигая окоченевшие, бесчувственные ноги и тяжело опираясь на палки обессилившими руками, промерзший и продуваемый насквозь не на шутку разыгравшейся пургой, на одной лишь воле и злости, я медленно приближался к открытому со всех сторон кладбищу. Стало совсем темно, в десяти метрах ничего не видно. Лишь белая круговерть и черная бездна впереди. Вот наконец-то первая могила, какая радость, что не сбился с пути, и невысокая плита, за которой можно хоть чуть передохнуть от ветра и снега. Ноги вконец отказали и не слушались хозяина. Лыжи поминутно закапывались в снег, проваливались или разъезжались в стороны. Идти на них совсем больше не было сил. Мерзлыми, непослушными руками снял лыжи и вместе с палками прислонил к плите. Сижу, свернувшись в комок, за могильной плитой, а в голове мысли: «Не сиди, уснешь – замерзнешь». Совсем недавно прочитал книгу о Мересьеве-летчике. Страха, что ночью в пургу оказался один на кладбище, абсолютно не было, это же наша территория игр и походов на речку.

Усилием воли встал, прошел сотню метров, устал в конец, ноги уже отказали выше колен, не слушаются и стали, как ватные. Но уже, сквозь метель изредка проглядывал светлый круг лампочки, что на столбе у дороги. Решил сбросить ботинки и пробираться по глубокому снегу в носках. Сил хватило снять только один ботинок, второй железно примерз к ноге. Повесил ботинок на звезду ближайшего памятника и на четвереньках стал пробиваться на свет.

Весь залепленный снегом, с короткими передышками, где ползком, где перекатываясь с живота на спину и обратно, что значит был гимнастом, с трудом дополз до оврага перед дорогой. Дважды я поднимался по крутой снежной насыпи почти до вершины и дважды скатывался с нее. Такой был соблазн закопаться в снег на дне оврага, передохнуть и согреться, но мысль, что заснешь и замерзнешь, была сильнее этого соблазна. Прополз чуть дальше по оврагу, нашел более пологий склон и наискосок, упираясь коленками и руками в сугроб, перекатываясь, еле живой, наконец-то выполз на дорогу.

Я был спасен! Я на дороге, хотя по ней в это время и в хорошую-то погоду машину не встретишь, а сейчас тем более. От дороги до барака, последние сто-двести метров преодолел, где на коленях, помогая руками, где перекатываясь, где просто ползком, по-пластунски. Метров десять преодолею, передышка и со всей яростью снова ползу, пока не обессилю. Как назло, ни одной живой души, даже собаки и те не лают, видно забились в теплые места и пережидают метель. С трудом, на четвереньках, залез на низкое крыльцо барака. Спасительная дверь была не заперта, еще минута и я, сидя на полу, уже засовывал руки и ноги в теплую батарею барачного коридора.

Потом женщины рассказывали. Какой-то снежный ком забился у батареи в коридоре, сначала подумали, что это собака забежала, потом разглядели – пацан. Засунул руки и ноги в батарею, лицо белое, ни на что не реагирует, настолько замерз. Быстро раздели, до трусов и растерли руки и ноги в холодной воде, дали горячий чай, с самогонкой и сахаром, одели в теплый шерстяной свитер и уже через полчаса я ожил. Вскоре все знали, как я пробирался через кладбище по глубокому снегу в метель. А уже через час, окрепший, с восстановленными силами, отправился на поиски лыж и ботинка, в теплых валенках, шерстяном свитере и чужой сухой телогрейке.

Метель притихла, луна, сквозь тучи освещала кладбище и мою глубокую, полузасыпанную борозду в снегу. Быстро разыскал лыжи у дальней могилы и, захватив на обратном пути со звезды ботинок, уже минут через сорок снова был в бараке. Поблагодарив своих спасителей и переодевшись в свои подсохшие и уже теплые одежды, отправился на лыжах к своему недалекому дому. Мама заждалась и уже начала беспокоиться, где ее старший сын мог так запропаститься. Но никто из моих друзей не мог даже толком сказать, что случилось. Все думали, что я давно дома. Вот тут я и подъехал. Все волнения мигом улеглись и, получив подзатыльник, я отправился ужинать и спать. Шел двенадцатый час ночи.

Пальцы рук и ног потом потемнели, волдыри долго болели, кожа несколько раз сходила. Мама лечила меня какими-то мазями и примочками. Ногти сошли и выросли новые, но так никто и не узнал, что же произошло в тот холодный февральский вечер, в снежную пургу с лыжником-одиночкой.

Летом я вновь резвился на горячем чистом речном песке на нашем прекрасном пляже, совсем забыв, давний зимний поход. Лишь изредка, во сне, вспоминались картины, как я полз на четвереньках ночью, в пургу по глубокому снегу кладбища в одном лыжном ботинке, не чувствуя рук и ног. Да и сам я после того случая уже стал не таким бесшабашным, как раньше.

На следующую зиму из старых чулок сделал гетры, снег уже не забивался в ботинки и ноги мерзли намного меньше. Теперь, на излете, вспоминаю, что же меня спасло. Думаю, что прежде всего, умение ходить на руках и бегать на четвереньках, как обезьяны, да еще воля и закаленное рыбацкое терпение.

Замерзнуть в снегу в четырнадцать лет. Нет уж дудки, это не для меня!

***

Глава 9. Учеба.

Проблем с учебой у меня никогда не было, учился неплохо, нередко с удовольствием, была неплохая визуальная память и железная логика с детства. А уже в техникуме добавилась и слуховая, неплохо запоминал лекции и быстро конспектировал их. Ранняя беготня и гимнастика способствовали развитию кинестетики, двигательной памяти. Только в начале помню, были проблемы с букварем – не нравились глупые тексты про «Филлипка» и «Рамы», которые надо мыть. До сих пор помню эти черные жирные буквы букваря, выпуска 1950 года.

С явным удовольствием воспринял «Естествознание» в 4-м классе. Потом любовь перешла на «Географию» и «Физику». Так, как сестры были старше и зубрили уроки в нашей общей детской комнате, то переходя в следующий класс, я уже многое знал. Да и их интересные учебники с картинками я с удовольствием прочитывал по несколько раз за год. Поэтому новый материал воспринимался, как уже нечто знакомое.

У географички, молодой симпатичной татарочки из 25 школы, я был «любимчик» – помогал развешивать карты и пособия, в трудные минуты проверок, мог всегда показать на карте, где какая гора, река или озеро-море, их высоты, длины и глубины. В седьмом классе открылась математика, приболев перед Новым Годом, за время болезни и каникул перерешал все задачи и примеры, что были в учебнике. И новый материал был для меня самостоятельно пройденным, задачи на составление системы из двух уравнений второй степени щелкал как орехи. А это оселок, на котором многие отличники пасовали.

Но в школе я никогда не был отличником. Не любил английский язык. Будучи прагматиком с раннего детства, категорически отказывался коверкать язык и учиться произношению. Хотя щеголял детским эсперанто, когда последний слог в словах менялся с первым. Взрослые нашей тарабанщины не понимали, а мы могли, не таясь, договариваться о своих проделках.

А проделки были не всегда безобидны. Поздним вечером на нитке привязывали камешек, кнопили его к оконной раме и спрятавшись за далеким забором подергивали нитку. Раздавался громкий стук в окно. Подойдет хозяйка к окну, высунется – никого нет. А мы опять, стук, стук! Один раз мужик, рассверепев до белого каления, выскочил в окно в одних кальсонах и гнался за нами перелезая через заборы и матерясь до хрипоты несколько минут. Да где уж там нас догнать, шустряков. Все дырки в заборах узки, только нас и пропускали, а пока этот громоздкий увалень перелезал через забор, мы в темноте растворились, как птицы. Был шум и нет ничего. Так мужик и не понял, кто же мешал ему спать. Поэтому на следующее утро орал на всех, кто был малого роста. Мы же делали вид глупых детей, не понимающих о чем разговор.

В школе тогда дисциплина была строгая и нас, с 17-го поселка, городские недолюбливали, но побаивались. Ребята мы были крепкими, сплоченными и постоять за себя могли. Однако вольностей себе тоже не позволяли, в школе не курили, отягивались на уроках физкультуры, на стадионе и спортивных секциях. Секции вели десятикласники, шкод и курильщиков выгоняли только так.

Дорога из барака в школу занимала около часа. Помню, шагаешь осенью в резиновых сапогах, справа высоченный забор, слева болото, а между ними разбитая скользкая дорожка в метр шириной. Сколько раз мы на ней падали и приходили в школу грязные и мокрые. По весне мы на этом болоте плавали на плотах и даже когда-то ловили рыбу. Трудный участок вдоль забора шел метров пятьсот, а дальше шла колючая изгородь собачника. Там злые, натасканные на заключенных, метрового роста овчарки, встречали и провожали нас истошным лаем. С тех пор не люблю овчарок и их человеконенавистных хозяев. Их философия, сродни гитлеровской, у нас голубая кровь, а вы плебеи на нашей территории. Но видно вторая мировая война не всех научила уважать других людей, придурков и блатарей до сих пор предостаточно. За собачником шел громадный пустырь, глубокая паводковая канава, шоссейка и начинались двухэтажки нашего города и асфальт. Здесь мы обычно в чистых лужах мыли обувь, счищали грязь со штанов и шли дальше. Пройдя два квартала мы по широкой лестнице с большими шарами по бокам, заходили в нашу, тогда еще новую, громадную, по тем временам, двухэтажную школу. Была и более хорошая окружная дорога, но она шла вокруг забора, что окружал гарнизон и была еще длиннее. После 54 года гарнизон расформировали, казармы заселили гражданскими и мы уже в четвертый класс стали ходить напрямую через гарнизон, ужас грязи и собак для нас закончился.

В классе из ребят поселка я был один, поэтому особо не выступал, хорошо учился и занимался в спортивных секциях в школе и в Доме пионеров. Особенно зауважали в пятом классе, когда припечатал шестикласника носом к перилам лестницы - кровища хлестала, как у резаной курицы. Здоровый парень оказался рохлей и спасибо завучу, что встала на мою защиту и не вызывала родителей в школу.

Где-то в шестом классе, толи сам, толи кто-то купил мне две замечательные книги, которые, как ни что другое повлияли на мое образование и во многом предопределили мою судьбу. Первая книга называлась "Солнце и его семья" Зигеля, вторая "Машина - двигатель". Прочитав первую, я по иному стал смотреть на небо. Увлекся астрономией, смастерил из очков и увеличительного стекла, самодельный телескоп. Эта книга подвигла меня прочитать все книги из школьной библиотеки касающиеся астрономии. К концу седьмого класса я знал почти все крупные созвездия и главные звезды нашего, еще черного, степного южно-уральского неба.

Вторая книга притянула меня к технике, физике, к электрике. Прочитав множество популярной технической литературы из школьной библиотеки, уже в шестом классе я стал бредить ядерной физикой, управляемым термоядерным синтезом, а моим кумиром стал Игорь Васильевич Курчатов - руководитель всех атомных проектов в СССР в пятидесятых годах. Детское любопытство подогрела поездка к родственникам в Дубну, где разворачивались грандиозные работы по ускорителю и создавался ОИЯИ.

Однако сложные материальные условия, когда четверо детей и мама, стали жить на одну отцовскую пенсию, плюс его небольшие подработки, перечеркнули и отдалили все мои амбициозные планы. Поэтому, как только постарше меня сосед поступил в Индустриальный техникум, на следующий год, после окончания седьмого класса и я оказался в техникуме. Там же за учебу платили стипендию, целых четырнадцать рублей в месяц!

Без особой подготовки, хорошо сдав вступительные экзамены, пришел в конце августа в техникум, а меня в списках нет. Я к руководству, а они: « Почему не отдал экзаменационный лист после последнего экзамена». А я на радостях, хорошо сдав последний экзамен, засунул этот листок в карман и умчался. Считал, что экзаменационной комиссии достаточно своих экзаменационных ведомостей. С горем пополам зачислили, шустрого законника-парнишу в вольные слушатели, без стипендии и с испытательным сроком.

Вот тут я и показал и упорство, и сметку, и настойчивость, все те лучшие качества, что так присущи большинству людей рыболовного племени. За весь первый семестр я не пропустил и даже не опоздал ни на одну лекцию, а первую сессию сдал на одни пятерки, став лучшим в группе. Даже за экзамен по башкирскому языку, преподаватель поставил пятерку, чтобы не портить мою зачетку.

После такого старта терять лицо не хотелось, тем более что втянулся в достаточно интенсивный и интересный способ обучения, не то что школьные занятия. Здесь все было как у взрослых: лекции, зачеты, курсовые. Поэтому, начиная со второго семестра и до выпуска, я получал только повышенные стипендии, на радость родителей.

Учеба в техникуме, значительно отличалась от школьной. Ежедневно четыре пары занятий, жесткая дисциплина, отношение, как к взрослым, быстро сделали из нас серьезных ответственных мужчин. А это делание началось с двухмесячных сельхозработ в совхозе, с 1-го сентября. Там я, четырнадцатилетний подросток, на себе испытал тяжелый крестьянский труд и до конца жизни проникся к нему уважением, по большому счету считая его главным на Земле. Пришлось научиться запрягать лошадей в телегу, быть прицепщиком и штурвальным на комбайне, поработать на пахоте и на севе озимых и даже сушить зерно и семечки подсолнечника в зерносушилке. А сколько мы там поели целебного башкирского меда, вкусного мясного супа на полевых станах. Даже хлеб, большие ноздреватые буханки, сьедались за обед, по одной на двоих. Такого вкусного хлеба, такой вкусной здоровой пищи, я за свою долгую жизнь больше не могу припомнить. Много раз приходилось ездить на сельхозработы и в последующие годы, таковы были традиции былого социализма, но такой богатой кормежки, как в тот, нищий 58 год, я больше не встречал.

Повезло нам и на преподавателей. С какой любовью талантом они относились к своему нелегкому труду, передавая нам, несмышленышам, свои знания и опыт. Прошло почти полвека, а вижу, как живого Ибрагима Бахтигореича Яушева.

Только он умел, сухую и строгую высшую математику, разбавить веселыми назидательными прибаутками, типа – «Делись только со своей шапкой, а то я поделился с другими и оказался в доме, где десять труб, одно окно». Человек трудной судьбы, фронтовик, без правой руки и с покалеченной левой, прошедший сталинские лагеря, оспу и не утративший оптимизм и живость ума, вызывал у нас неподдельное уважение.

Удивительным и талантливым человеком, артистом в своей профессии был Валентин Григорьевич Сербуленко, бессменный куратор нашего курса на протяжении всех лет учебы. Своими манерами, хорошо поставленным голосом, он бы мог соперничать с великим Ираклием Андрониковым - так подолгу мог держать внимание аудитории, а вел у нас техническое обслуживание автомобилей и другие специальные предметы. Для многих не очень-то увлекательные дисциплины. Многому в своей жизни пришлось поучиться, даже закончить физмат ВУЗа, различные курсы повышения квалификации, но второго Сербуленко я так и не встретил. Все проигрывали ему и по методике, и по артистичности, по умению держать контакт со слушателями.

Там же в техникуме прорезалась и любовь к литературе, благодаря нашей всеобщей любимице - преподавателю русского языка и литературы Ястребовой Э.Г. Такие сочинения научился писать, что даже зачитывали вслух. А с преподавателем физики, миловидной женщиной, лет тридцати пяти, мы были вообще друзьями. Я был ее правой рукой, когда надо было продемонстрировать опыты или отвечать по сложной теме. Учебник физики для техникумов под редакцией Жданова был для меня родным пособием.

Но были и небольшие проблемы в начале обучения. Как – то прочитав в "Комсомолке" в заметке об африканских саванах, где говорилось о продуктивности дикой природы и окультуренных пастбищ, не в пользу последних, я со всей своей мальчишеской логикой и задором покусился на теоретические основы марксизма-ленинизма. И на уроке истории вступил в полемику с преподавателем. Стал «верующему в догмы КПСС», доказывать на этом примере о несостоятельности одного из самых главных ее законов - о смене общественно-экономических формаций на основе роста производительности. Указанный пример наглядно показывал прореху в марксисткой догме. Наш историк, секретарь парторганизации техникума, долго беседовал со мной в партбюро, а на экзамене поставил лишь четверку. Видимо за неблагонадежность и ревизионизм. Этот, да и другие нечестные выходки коммунистов в техникуме и армии, навсегда отвратили меня от партии. Уже тогда я видел расхождение между лозунгами и делом, между жизнью народа и его "слуг".

Незаметно пролетели четыре года обучения в техникуме. Наверное они были самыми тяжелыми в моей жизни. Судьба нанесла удар в мою, еще не окрепшую спину - в 59 году умер отец. Был на рыбалке, июль, жара, получил солнечный удар, упал в воду и, видимо, резкое охлаждение спровоцировало инсульт. С помощью друзей-рыбаков с трудом вышел на берег и потерял сознание. Пока позвонили, пока пришла скорая помощь, не приходя в сознание отец скончался. А ему только исполнилось 54 года.

С тех пор, бывая на ДОКе, между второй и третьей бревнотаской, я всегда снимаю кепку, сажусь на берег рядом с местом, где умер мой отец и в молчании вспоминаю все те хорошие времена, что я провел вместе с ним. Осматриваю речку, боны, крутой каменистый берег, по которому делал отец свои последние шаги, пологий песчаный противоположный берег. Стараюсь запечатлеть все, что видел отец в последние мгновения своей жизни. Бывая на другой стороне реки, всегда останавливаюсь у кострища напротив малого ДОКа, где мы провели с отцом последнюю рыбалку с ночевкой, буквально за две недели до его трагической смерти. А меня сестры упрекали, почему я не хожу на кладбище. Они другие люди и им трудно понять мою связь с отцом. Мама рассказывала, что отец гордился мной, моей самостоятельностью, смекалкой и изобретательностью. Удивлялся моей отличной учебой в техникуме. Конечно, наверное он догадывался, что я очень рано начал курить (с 9-и лет), что был своевольным и не слушался маму. Друзья, рыбалка для меня с детства были выше дома, и обязанностей в семье. Наверное отец был недоволен, что я мало помогал ему по хозяйству. Но кто из нас в юные годы задумывается об этом...

После смерти отца осталось нас трое - я, девятилетний братишка и не работающая мама. Сестры, вдруг сразу стали взрослыми и, в том же году, разъехались в другие города, кто куда. Наша, когда-то шумная большая веселая семья, где не умолкали песни, смех, шутки и кавалеры, стихла, замкнулась, жизнь круто изменилась.

Жили скудно, на пенсию по потери кормильца (60 руб.), да мою стипендию в 16 руб. Мама подрабатывала, как могла, здоровье ее резко пошатнулось, специальности нет, да и в пятьдесят лет начинать, раннее никогда не работающей женщине, очень тяжело. Всю ее взрослую жизнь муж был опорой, хозяином и добытчиком, а она кормила семью и растила детей. Через несколько лет после смерти мужа мама пришла в себя, окрепла и почувствовала в себе силы, но первые годы буквальной оглушили ее.

Раз в год мне оказывали скудную материальную помощь в техникуме, через профсоюз. Да и из той, Ванька-подлец, профсоюзный делец, норовил забрать себе половину. Потом он стал начальником, спился и замерз пьяный. Да Бог ему судья.

Денег не хватало на самое необходимое, да и продать было нечего, уже продали все, что могли. Самой тяжелой была зима 60-го года. Иногда просто голодали, тогда шли в столовую, брали одну котлету с гарниром на троих и весь хлеб с тарелки рассовывали по карманам. Благо в те годы хлеб был бесплатным и его накладывали в общую тарелку на столе. А уходя хлеб прихватывали и с незанятых столов. Стыдно! Но голод пересиливал. Видно в те годы я и подорвал свое здоровье. Хотя проявилось это значительно позднее, в армии и после нее, когда начались проблемы с желудком.

Моими университетами была "Комсомольская правда", которую выписывали всегда, сколько себя помню и журнал "Наука и жизнь", что выписывал отец, а потом и я, когда встал на ноги, в материальном смысле. Многое почерпнул слушая вечерние передачи радио, что висело над моим диваном. Радиостанция "Юность", задушевный голос Ады Якушевой сопровождал мою юность и молодость.

Потом, когда начал ходить в туристские походы и распевать у костра на привалах песни, даже не догадывался, что многие из них принадлежат этой талантливой женщине, выпускнице МГПИ - "московского поющего института". Хотя, когда слушал ее "Да обойдут тебя лавины...", закрадывалась мысль, что она о Визборе.

Много позже узнал, что пели мы Кукина, Городницкого, Высоцкого, Окуджаву и многих других, тогда еще неизвестных пионеров российской авторской песни. Совсем недавно узнал, что песня "Ах я молоденька девченочка ...", что горланили в Братске в 63 г., принадлежит Дулову, благо он сам приехал в Дубну с концертом. А когда-то и я автоматизировал ИОХ, где до сих пор работает мой кумир. А вот не судьба, не встретились.

Влияние радио и газет, в малых поселках на периферии, до эпохи телевидения, было огромным. Никогда не видя Любимовского спектакля "Добрый человек из Сезуана" по Брехту, сонг "Шагают бараны в ряд...", я распевал с ранней юности, настолько поразила и запомнилась одна из ночных радиопередач "Театр у микрофона". С детства меня завораживали чистые женские голоса исходящие из нашего старого настенного динамика. Сейчас вокруг стерео, квадро -акустические системы, но это не завораживает ни меня, ладно старый, ни внука. Видимо избыток лишает глубины восприятия. А тогда, чистый женственный голос Лики из Арбузовского спектакля "Мой бедный Марат" будил мое мужское воображение, также как и "Тинки, льдинки, холодинки..." из "Битвы в пути".

Недавно, очень остро осознал, что люди, регулярно получающие одинаковую информацию, прежде всего из телевидения, более тебе близки и понятны, чем те, кто пользуется другими источниками информации. Их реакция на одинаковые события, нередко очень различна от твоей. Поэтому в Глобальном мире, к чему стремительно движется человечество, желательно иметь один информационный язык, общее ТВ, тогда люди станут ближе друг другу. Культурные языки и обычаи еще будут долго сохраняться и никуда от этого не деться, но все должны владеть одним общим языком общения, одно это поможет снять многие противоречия между народами нашей все более тесной Земли. А то земляне собираются на Марс, с кровью осваивают околоземное пространство и в тоже время игнорируют проблемы тоталитарных нищих государств Азии и Африки. А оттуда начинает нависать угроза третьей мировой войны. Проблемы миллионов полуголодных людей, оболваненных собственными злобными правителями с философией вчерашнего дня, смотрят на сытый, респектабельный запад, как на своих кровных врагов. Особо зомбированные идут на смерть, чтобы хоть как-то выразить свой внутренний стучащий протест и находят поощрение в массе сторонников.

Наверное богатому и прагматичному Западу пора проанализировать, что вкладывать средства в ПРО, космос, атомное оружие и подводные монстры, менее выгодно, чем в СМИ, волонтеров, просвещение и помощь населению наиболее агрессивно настроенных против демократии, режимов. Давно известно, что надо бороться за умы людей, а не с самими людьми. Разоблачая антинародную, преступную деятельность тоталитарных режимов, надо направлять энергию обездоленных масс населения против собственных бездарных, заворовавшихся правителей.

Появятся прозревшие, возникнет оппозиция режиму, партизаны и так далее. Вот им и надо всемерно и всемирно помогать свергнуть ненавистный режим.

Здоровые силы есть в любом, даже самом замуштрованном обществе. Такова природа людей, произошедших от одного древнего племени. А военные действия, как сейчас против Хуссейна, не только сплотили народ Ирака, но и привнесли раскол в анти террористическую коалицию и ООН. Негоже сегодня действовать вчерашними методами, слишком дубина мощна. Надо быть умнее!

После Братска и армии многие знания порастерялись, хотя и готовил "стариков" для поступления в ВУЗы, консультировал по математике и физике. Реалии жизни заставили отступиться от науки - возраст, пять лет потеряно. Напутствие Сербуленко на выпускном вечере в техникуме: "Володе надо идти в науку" не выполнил, оказался слабее.

Пришлось работать и учиться. Женился, появился ребенок. Вечная нехватка, борьба за нормальное существование, заставили плыть по течению жизни, барахтаясь в ней, как все, перечеркнув радужные юношеские мечтания. Лишь изредка, слегка приходилось корректировать направление, чтобы не выкинуло на берег.

Удивительно, но в конце-концов пришлось поработать и во ВНИИ атомного машиностроения, и отдать более двадцати лет бывшему "Средмашу", т.е. слегка прикоснуться к Курчатовскому делу. Да и жизнь заканчиваю не где-нибудь, а как и загадывал в юности - в Дубне. Даже труба реактора видна из моего окна, а на лыжах хожу по кругу, невдалеке от кольца синхрофазотрона. Вот так сложилась судьба.

***

Глава 10. Поход на Вихоревку.

Скоро закончится месяц, как я прибыл в Братск, по распределению из техникума. Уже начал работать на ремзаводе, поселился инженерном общежитии, стал знакомиться с людьми, работой, изучал и осматривал непривычную таежную округу. Сибирская тайга оказалась более разнообразной и не такой дремучей, чем в видениях с далекого Урала. Покорила мощь Ангары и громада водного пространства моря. Водохранилище начало заполняться и вода наступала на берег с каждой минутой. Еще вчера ты лакомился здесь мелкими сухими ягодами низкорослой малины, а сегодня эти ягоды краснеют под водой.

Необычное зрелище, посреди глубокого залива виден зеленый островок, образованный торчащими из-под воды верхушками сосен и берез. Ажурные листья проглядывают сквозь двухметровую толщу прозрачной, зеленоватой ангарской воды.

Но больше всего меня удивили громадные комары на Ангаре, в полтора раза больше наших, уральских, хотя и тех тщедушными не назовешь. Даже я, закаленный на ночных рыбалках, не всегда выдерживал их болезненные буровые установки. А вот мошка была обычной и не очень многочисленной. Да уже наступали утренние холода и вся эта мелкая вредная живность доживала свои последние дни.

Освоив и изучив ближайшую округу в радиусе около трех километров от общежития, загорелся идеей побывать на речке Вихоревке. Согласно карте, что висела на стене у соседа по комнате, она находилась километрах в 15-20 севернее нашей комнаты. Для меня, не знающего усталости при ходьбе, такой маршрут, раз плюнуть. Будучи с детства дикарем-одиночкой, решил в поход идти один, хотя и предупредил соседа по комнате. Восемнадцать лет, сил и здоровья выше крыши, амбиций еще больше. Решил отправиться на два дня, в пятницу выйду, а воскресенье к вечеру вернусь.

Достал свой старый рыбацкий вещмешок, засунул туда грамм двести сала, несколько картофелин, 2 буханки хлеба, 3 вареных яйца, два десятка сахара-рафинада и карамелек. Соответственно лук, соль, пачку "Севера" и спички. Что-то завернул в свитер, что-то засунул в шерстяные запасные носки, обмотал газетами, а сверху большим куском полиэтилена. Кольца, катушка с жилкой и коробка с крючками и блеснами из мешка никогда не вынимались и всегда были готовы к рыбалке. Для плота приготовил несколько метров тонкой, но прочной, неломающейся проволоки от ЛЭП. Нож, кинжал и старый походный топорик также всегда были в моем мешке, как и большая кружка с НЗ: бинтом, йодом и куском лейкопластыря, все из старых запасов. Зная свою неприхотливость, воду, как обычно не стал брать, иду-то к реке.

Плотно пообедав, отпросился с работы и уже после двух часов дня я бодро шагал по дороге на север по направлению к лесу. Было довольно тепло, самодельная штормовка с капюшоном, развевалась на ветру обнажая загорелую грудь, а недавно купленные кеды, оставляли запоминающийся рисунок в пыли на обочине дороги. Фуражка за ненадобностью покоилась в пузатом заплечном мешке, моток проволоки обвивал поясницу и издалека напоминал стильный ремень. Еще яркое солнышко било в левый глаз, а легкий ветерок тоже дул с запада, погоняя редкие ленивые облачка по синеве неба.

Через полчаса дорога свернула на запад, а я по бездорожью отправился на север. Туда мой маршрут, через сибирскую тайгу на речку Вихоревку, левый приток Ангары. Наверное, из-за того, что вырос на малых реках, меня к ним больше влекло, они были мне знакомее, роднее. Я их лучше понимал и они мне платили большим уловом рыбы. Поэтому, живя рядом с большим Братским водохранилищем и Ангарой я и отправился на поиски незнакомой мне Вихоревке, увидев ее на карте.

Местность напоминала предгорья Урала, холмистые лесные сопки, то тут, то там вставали на пути и заставляли петлять. Лес, преимущественно величавые сосны, мрачные ели и стройные пушистые лиственницы. Часто попадались высоченные тонкие березы.

Длинный, предлинный гибкий березовый ствол, с практически незаметной конусностью и, лишь на самом верху, желто-зеленая шапка листвы. Недавно показывали по ТВ, как оплодотворенная яйцеклетка прирастает к стенке матки – очень подобная модель. Удивляет единство конструкций в живой природе.

Через час пути по тайге, все чаще и чаще стали встречаться буреломы и завалы из обгорелых деревьев. Сначала я старался их обходить, а когда они стали попадаться сплошными громадными массивами, ничего не оставалось делать, как идти напролом. Или перелазить через завалы, или пролезать под ними. Довольно изматывающее занятие, этот ход с препятствиями.

Обгорелые деревья стояли наклонившись почти до земли, лежали друг на друге и тогда приходилось пробираться под ними, выбирая щели. Но были и непроходимые завалы, их я обходил стороной, делая лишние сотни метров. Никакой красоты вокруг, одни черные следы человеческого варварства. Весь измазавшийся, уставший от бесчисленных нырков и пролезаний в щели, прыжков по поваленным деревьям, где-то через три часа пути я решил осмотреться и отдохнуть. Выбрал сопку повыше, залез на раскидистую не очень чумазую сосну начал всматриваться по направлению на север. Увы, везде простиралась гарь и лишь строго на западе едва замечался свободный участок. Отдохнув, туда я и отправился.

Красное солнце неумолимо садилось в сгущавшие на западе тучи. Надо было искать ночлег. Через полчаса наконец-то выбрался из гари. Сразу стало полегче на душе, но идти по темноте искать речку, посчитал напрасным занятием. Впереди еще два дня, никуда она не денется от меня. Конечно, хорошо бы умыться, да попить чайку, но получай турист за самонадеянность. Надо было брать воду отправляясь в поход. Нашел подходящую сосну, срезал несколько веток кустарника, затащил их наверх, переплел их с ветками сосны и скрепил проволокой - вот и готово гнездо для ночлега в незнакомом месте, попробуй, найди меня. Наверное так ночевали наши древние предки, тебе с высоты все видно, а тебя никто не видит и никто не чувствует запахов, особенно самый страшный зверь-человек.

Волки, медведи и рыси в эту пору еще сыты и не представляют угрозы, особенно днем. Только не появляйся перед ними внезапно. Один человек, особенно днем, тоже не страшен - под часами заточка. А вот два и более человек, тем более ночью, от этих надо уносить ноги и не показываться. Поэтому, прежде чем залезть на ночевку, делаю быструю пробежку с резким поворотом и выжидаю в десяток минут. Тишина, еще один такой же маневр в противоположную строну. Обычно этого достаточно, чтобы идущий по следу за тобой, выдал себя. Лишь после этого можно осторожно идти к своему дереву и спокойно, но чутко спать.

Устроившись в гнезде, слопал кусок сала и лучок, пососал карамельку, пожалев, что не взял воду. Хорошая фляжка получается из флакона из-под одеколона "Шипр", но уж долго надо кипятить ее в соде, чтобы отбить запах. Вот почему я без воды. К реке иду! Никакого чувства страха, одиночества, лесных леших и приведений я никогда не испытывал и не испытываю до сих пор. Просто надо оберегать свою психику от фильмов и книг, где авторы с больным воображением повествуют об этой выдуманной ими дури. Перед сном минут пятнадцать прислушиваешься к шорохам и звукам вокруг.

Вот протяжно заскрипело от порыва ветра дерево, какая-то потревоженная птица вскрикнула вдалеке, сухая ветка упала от прыжка белки или другого малого зверька. Зверье человека чует по запаху и лишь человек ночью слепой и беспомощный, видно давно он потерял это чувство. Зато у него есть оружие, за поясом топорик, в кармане нож, на полутораметровой палке привязан кинжал, чем не пика. А метать топорик и пику я научился с детства. Попробуй, сунься к такому!

Проснулся с рассветом. От холода и скрюченности затекли мышцы, спустил с дерева амуницию, с трудом слез сам, разжег костерок, погрелся и поджарил кусочек сала с хлебом и луком. Конечно, очень хотелось выпить кружку горячего чая, но когда нет воды, не надо о ней думать и жажда исчезнет сама собой. Росы не было. Привычка по много часов обходиться без воды, выработалась в последние годы на летних рыбалках. Мы категорически никогда не брали с собой воду и когда из реки Белой стало нельзя пить воду, а до родников добираться далеко, стали терпеть. Так и родилась привычка.

Перекусив и выбрав по солнцу азимут, отправился дальше на поиски этой злополучной речки. По запахам, цвету растительности интуитивно чувствовалась ее близость и действительно, через пятнадцать-двадцать минут пути показалась среди деревьев и кустов ее гибкая, темно-серебристая спинка. Неширокая, но довольно глубокая речка быстро несла среди невысоких своих берегов, холодную, чистую, с зеленовато-синим оттенком, прозрачную воду. С берегов к ней клонили свои пышные кроны березы, сосны и осины, много было упавших в воду стволов деревьев. Некоторые, особо длинные достигали своими тонкими вершинами другой берег речушки в ее узких местах, образуя мостки для шустрого зверья. Извиваясь, поблескивая вороненой сталью в затененных местах и серебром на солнце, ее стремительные воды делали сплав на плоту опасным приключением. Рыба водилась. То здесь, то там виделись всплески голавлей и хариусов за брошенными мной кусочками хлеба. Прошел несколько сот метров по берегу, прежде чем нашел невдалеке от воды три подходящих для плота, подсохших сосны. Отрубил топориком концы достаточной длины, сделал две поперечины, стащил это все к воде и связал плот. Срубил длинный шест и толстую палку для весла, с двух концов плота сделал причальные концы из оставшейся проволоки. Еще раньше из сухой прямой ветки черемухи сделал удилище, с кольцами и катушкой.

Разжег костер, согрел в своей закопченной походной кружке чай и наконец-то вдоволь напился сладкого вкусного чая с заваркой из малиновых и березовых листьев. Отдохнув и немного порыбачив, с трудом спихнул плот с наклонного берега в холодную воду и стремительно поплыл. Приходилось постоянно работать шестом, объезжая препятствия и большие коряги в воде, перелезать через нависшие над водой деревья или сгибаться под ними, избегать столкновения с берегами на прижимах. В некоторых местах шест не доставал дна и приходилось грести толстой палкой, как веслом и лишь на редких плесах можно было передохнуть на десяток, другой минут.

Уже менее чем через час сплава встретился первый прочный затор. Река была напрочь перекрыта упавшими друг на друга с обеих сторон большими деревьями. Пришлось срочно чалить к берегу и осматривать затор. Чтобы его разобрать, здесь работы на полдня, в холодной воде, орудуя моим маленьким топориком.

Пришлось разбирать плот и по бревнышку волочить их по берегу через завал, а там снова собирать. Вторая копия получилась более хлипкой, но что получилось, на том и поплыл. Низко нависающие ветки и стволы, едва не сбросили вещмешок в воду, успел выхватить уже из воды. Поэтому пришлось его приладить на спину, а топорик засунуть за пояс, хотя это и создавало неудобства при беганье по плоту. Лес у речки стал гуще, а завалы чаще.

Затормозить у второго сплошного завала не удалось. Хорошо, что берег был рядом, только и успел выбросить удочку и выпрыгнуть сам с чальным концом в руке. Намочил кеды и брюки. Плот развернуло и дальний конец уже затащило под завал. Но рядом росла березка и чальный конец мог дотянулся до нее. Пользуясь дубиной, как воротом, более чем на метр вытащил плот на берег и разобрал передний конец на суше. Задний же конец пришлось разбирать, стоя по щиколотку в воде - рубить проволоку топориком. Снова пришлось перетаскивать по бревнышку плот через завал, волоча каждое бревно метров на двадцать. Потом уже в третий раз вновь собирать плот. Проволоки на чальный конец уже не осталось. Разболелась спина от чрезмерной натуги. Нет, не так я представлял себе воскресную прогулку по реке Вихоревке. Но что поделаешь, она с честью оправдывала свое название. А что на ней творится в половодье! Плот совсем получился хлипким и от хорошего удара мог развалиться на бревнышки. Поэтому плыл очень осторожно, невдалеке от своего берега.

Очередной завал возник за крутым левым поворотом столь внезапно, что едва избежав столкновения с правым берегом и угребая к левому, пришлось срочно менять направление. Плот на середине, его тащит на глубокий быстряк слева и тут же завал. Конечно, можно было направить плот к крутому левому берегу и выпрыгнуть на него. А как потом переправиться на свою сторону. Проволоки для плота больше нет. Да времени на обдумывание было всего несколько секунд.

Перебежал на заднюю часть и стал что есть сил тормозить движение плота. Течение мгновенно его развернуло его и стало помогать двигать плот к правому берегу. Но увы, передок уже начал входить под завал. Схватил удочку и мощным двухметровым прыжком сиганул в воду. Хорошо, что допрыгнул до отмели, промок лишь до пояса. Плот же от прыжка и течения через несколько секунд скрылся под завалом. Как удачно, что и топор, и мешок на мне и лишь плот пропал.

В первую очередь вытряхнул все из намокшего вещмешка и разложил сушиться. Хорошо еще, что помогла обертка из полиэтилена, папиросы и продукты не намокли, а вот свитер и носки хватанули воды немного. Про одежду вообще нечего говорить, вся промокла до пояса. Быстро снял всю одежду и обувь, обтерся сухими концами, все тщательно отжал и развесил по кустам на ветерке и солнышке. Удаль прошла, начался озноб, пришлось, в чем мать родила, бегать по берегу чтобы согреться. С девяти лет мы с другом Борисом использовали этот надежный способ для согрева тела, когда в его холодной комнате барака, становилось невмоготу играть в карты или шашки. Побегав по берегу, нашел прекрасное тихое место, с гуляющими поверху голавлями, за очередным нагромождением упавших в воду деревьев.

За несколько рейсов перетащил туда все свое имущество, разжег высокий костер, согрелся и немного приоделся в полумокрую одежду. На себе все сохнет быстрее, тем более у жаркого костра. Подсушившись и окончательно согревшись, пошел ловить голавлей. Проснулся охотничьей азарт, сразу добавились силы, появилась радость от первого пойманного хорошего голавля.

Солнышко уже поднялось высоко, под завалом, в затишье, в наброшенной на голое тело штормовке было не так уж сильно холодно и зубы уже не стучали, друг об друга, да и мурашки исчезли. Клев был неплохой и уже четвертый голавлик трепыхался на проволочном кукане, однако пятый сорвался и увел стаю. Пришлось менять место лова. Пробежал вниз метров тридцать, до крутого берега, привязал «мушку» и поймал пару небольших хариусов. Потом вернувшись на старое место взял еще одного крупного голавля.

Часа через полтора рыбы было около двух килограммов. Можно было готовить обед, тем более, что одежда и кеды почти высохли. После каждой пойманной рыбине, приходилось подбрасывать дров в костер и поворачивать развешанную на палки одежду. Не спеша почистил всю рыбу, подсолил с луком, завернул по несколько штук в мокрую газету и засунул в угли, пусть преет. Сверху на огонь поставил свою знаменитую, видавшую виды полулитровую закопченную кружку кипятить чай. Приготовил малиновые и березовые листья для заварки и минут через двадцать уплетал за обе щеки наше фирменное с детства блюдо – знаменитую парениху. Это самый простой способ быстро запечь рыбу в костре. Первых два пакета нежной диетической рыбы, с легко отделяемыми костями, были съедены голодным туристом, за несколько минут, остальные два пакета охладил и оставил про запас. Потом минут двадцать я с удовольствием прихлебывал ароматный горячий чай с сахаром и хлебом, поглядывая по сторонам и обдумывая свой дальнейший маршрут.

Благодать! Неярко светило солнце уходя с зенита, белые и более темные облака кучковались на западе и медленно плыли в мою сторону, подгоняемые легким ветерком. И речка уже не казалась такой чужой и агрессивной, как прежде. Мой плот остался под завалом, но снова идти в холодную воду и рубить проволоку, повиснув на одной руке, очень не хотелось. Зачем еще раз рисковать в холодной воде!

С такими мыслями я подбросил толстых дровишек в костер и прилег вздремнуть на подстилку из веток и травы. Вчерашние горелые препятствия, ранний подъем, да и сегодняшний скоростной слалом на трех плотах, измотали силы. Плотный обед и горячий чай разморили экстремала-одиночку, вот я и уснул, провалившись в небытие.

Снилась, как всегда река Белая, поклевки поплавков. Как я с товарищами ставлю перемет, плывя с камнем-грузом в холодной воде. Проснулся от холода. Костер потух, солнце спряталось в набежавшие тучи, ветер усилился и стал прохладным. Подогрел остатки чая, подкрепился немного и схватив копье с удочкой в одну руку, с топором за поясом и мешком за плечами, бодро зашагал вдоль берега реки. Было около четырех дня последней субботы сентября 1962 года.

Еще когда сидел у костра, решил, что не стоит мучиться с плотами. Хотя течение быстрое, но ни на одном плоту я не плыл более часа. А разбор и сборка плотов, забирает времени и сил больше, чем если бы я шел по берегу, да и постоянные извивы реки слишком медленно приближают меня к пересечению с дорогой, идущей вдоль Ангары. По ней я и собирался вернуться в Братск на пойманной попутке. Почему бы мне не попытаться идти по направлению реки, спрямляя ее многочисленные изгибы, тем более, что завалов из деревьев вдали от реки не так уж и много и они обходимы. Вот я и шел, то приближаясь к руслу реки, то отдаляясь от него, сглаживая ее колены.

Часам к шести нашел недалеко от берега хорошее дерево для ночного гнезда, сплел его из гибких березовых веток, забросил сухой лапник. Затем спустился по берегу метров 100 вниз, развел костерок, хорошо поужинал остатками паренихи и чаем, тщательно затушил костер и замаскировал его. Наследил, будто пошел дальше вниз по течению, а сам осторожно, с утайками и стараясь не следить, прошел лесом обратно, бесшумно забрался в приготовленное гнездо на сосне. Примастерив копье, мешок и дубину, чтобы не упали при неосторожных движениях, долго озирал окрестности, со своей спальни на четырех метровой высоте.

Солнце еще подсвечивало сгущавшиеся тучи на западе, а стальная гладь реки уже почернела, едва видимые контуры берега, сливались с растущими кустами. Лишь хорошо просматриваемые верхушки высоченных берез и сосен мерно покачивались под легкими порывами северо-западного ветра. Их тихое, еле слышное поскрипывание и легкий шелест осенних листьев, навивали благодать и спокойствие. Перекурив последний раз, засунул мешок под голову, натянул капюшон штормовки на фуражку и укрывшись полиэтиленом, заснул чутким сном одинокого охотника.

Много лет, начиная с детства, мотаясь по ночевкам, нередко на 2-3 дня, давно заметил, что уже на второй день такого дикого одинокого существования начинаешь более глубоко и обостренно чувствовать окружающий безлюдный мир. Всякие многолюдные многодневные походы не дают такого обострения. Особенно развивается слух и обоняние. Нередко, идя вечером или ночью, сначала по запаху определяешь знакомое место и лишь потом визуально. Начинаешь замечать, что ночью все в лесу продолжает жить своей размеренной, не всегда замечаемой нами днем, жизнью. Вот раздался легкий всплеск и какой-то мелкий зверек завозился на берегу и опять все стихло. Кто-то, шурша, оставил свой звуковой след и более долгий, след запахов на лесной подстилке и опять тишина, лишь, на грани ощущений, доносится далекий, монотонный звук реки, струящейся через завал.

Раннее воскресное утро, встретило меня прохладным северным ветром, низкими пасмурными тучами и предчувствием скорого дождя. Быстро разжег костер, согрел чай, позавтракал остатками еды и отогрелся. Сразу стало веселее.

Надо было идти, пока не пошел дождь. Проверил все свои оставшиеся съестные припасы. Увы, еды на скудный завтрак, не более: небольшой кусочек сала, полбулки хлеба, пяток рафинада, 2 карамельки и сухарь (НЗ). По моим подсчетам, где-то на юге, юго-востоке, в 10 км должна быть дорога на Братск, чуть дальше Ангара. Но так как и дорога петляет вокруг сопок и Вихоревка, то возможно до дороги, и все 20 км. Солнца не видно, азимут по ходу туч, если ветер со вчерашнего вечера не изменился, можно взять с погрешностью около 30 градусов. По мху на березах и муравейникам погрешность направления на юг, еще больше.

Особенно начинаешь плутать в дождь. Плохая видимость, шум дождя, обходы завалов, заболоченных мест и крутых поросших склонов сбивают слабый интуитивный автопилот человека. Поэтому, при плохой видимости, в дождь или ночью путник переходит на большие круги, теряется и погибает в тайге. Все это я прекрасно знал, опасался, но знал я что сил и еды у меня достаточно, что при любых обстоятельствах, я рано или поздно выйду к каким-нибудь дорогам, снова к Вихоревке или к самому Братску. Да и хотелось испытать себя, как теперь говорят, "экстремом". Идти строго обратным путем, по отметкам из сломанных веток, надежнее, но долго и не интересно.

Поэтому решил не спешить, наловить рыбки на обед, сделать парениху, пока нет дождя и лишь потом отправляться в путь. Кто его знает, сколько еще идти, а идти сытым всегда веселее. Но холодный ветер загнал голавлей на дно, а хариус вообще пропал. Сменив множество мест рыбалки, с трудом поймал трех небольших голавликов, затратив больше двух часов. Еще раз согрел чай, напился от пуза, остаток в кружке, прикрыл плотно привязанной крышкой, отправился с таким водяным запасом в путь.

Выбрал направление, чуть левее хода облаков, намечая далекие ориентиры и стараясь не сбиваться с намеченной прямой. Низкие тучи, подгоняемые холодным северным ветром, почти скребли верхушки высоких деревьев, что росли на крутых сопках. Шел по бездорожью, с одной мыслью, как бы не напороться на гарь, так уж не хотелось преодолевать эти грязные препятствия и зазря изматывать силы.

Вот и пошел «столь долгожданный» татарин-дождь. Сначала лишь редкие мелкие капли, словно случайно, как бы извиняясь перед путником, падали лишь на траву и на ветки кустов, делая кеды мокрыми и лишь потом дождь обнаглел и стал бросать холодные капли в лицо. Пришлось остановиться, сделать из полиэтиленового куска конус, прошить его проволокой, прорезать дыры для глаз и рта и водрузить это сооружение на голову. Спереди полиэтилен закрывал туловище, сзади опускался почти до колен. Для путешествия в дождь по проселочной дороге это было неплохо, но в тайге, ветки задевали конус, он съезжал, приходилось идти полуслепым, лишь потом сообразил и обвязал веревкой и проволокой конус на шее и на поясе. Шел ходко, упираясь копьем на скользких склонах, стараясь, пока не сильно промок, найти хоть какую-нибудь лесовозную дорогу или тропку. Шагая по ней, не надо думать об азимуте, тропа обязательно выведет на дорогу, а дорога на шоссе.

Но время шло, промокли кеды и носки, штаны уже до колен, хоть отжимай, а ни тропки ни дороги нет и в помине. Устал. Разжег под раскидистой елкой костер, сделал парениху, чай. Разделил остатки еды на две части: кусок хлеба, сало, сухарь и карамельку в НЗ, все остальное съел сейчас. Подсушив брюки и кеды отправился в путь. Шел пятый час дня. Уже начинало смеркаться, из-за дождя и низких туч. Маршрут пролагал стандартно, от направления движения туч двадцать градусов левее, определяя ориентир в виде далекого большого дерева или сопки и старался держаться этого направления. Встретив муравейник или мшистое дерево, растущее на поляне, сверял направление на юг.

Постепенно стало совсем темно. Зашел на вершину соседней сопки, с трудом забрался на скользкое мокрое дерево и около 2-х часов пристально всматривался по направлению на юго-восток. Ну должна же хоть какая-то машина блеснуть фарами на подъеме-повороте и определить мой последний бросок к дороге. Но было воскресенье, вечер, дождь и редкий транспорт в этих краях, решил не показываться мне. А может не туда гляжу!

Так и сидел я, дикий человек, на ветке под дождем озираясь по сторонам в надежде уловить своими зоркими глазами хоть какой-то отсвет фар в пространстве или на облаках, пока не заметил легкое покачивающее свечение. Оно показалось совсем не в той стороне, чем я ожидал увидеть. Скорее это был где-то северо-восток. Отблеск помаячил несколько секунд и пропал. Однако мне этого было достаточно, чтобы наметить направление и ориентиры пути. Обрадованный, быстро слез с дерева, выложил палками направление и задумался.

Напрямую, до увиденного отблеска, по расчетам, около двух километров. Это в степи, в хорошую сухую погоду можно увидеть отблеск фар и за десять километров, а здесь тайга, дождь и горы, два километра наверное предел видимости, даже если и смотришь с высоты. Звук же глушат и отражают горы и деревья, поэтому звука и не слышно. Но два километра по прямой, это все 4-5 километров по гористой ночной тайге, где сбиться ночью в дождь, пара пустяков. Ждать утра или идти в эту кромешную жуть. Эти мысли сверлили в моей голове несколько минут.

Конечно, можно залезть под мохнатую шубу ближайшей елки, разжечь костерок, поужинать, обсушиться и с рассветом отправиться в путь. Или шагать в ночь, под дождем, в кромешной тьме, в мокрой одежде по скользкому бездорожью, где любая ветка так и норовит выколоть глаза. Да и маршрут выдержать непросто. Поскользнулся, упал, встал, куда идти, где направление. Только интуиция и спасает в таких ситуациях.

Взвесив все за и против, опять решил рискнуть. Для здорового, жилистого почти девятнадцатилетнего парня, это хорошее, не смертельное испытание. Людей в тайге в такую погоду нет, сытое зверье спряталось от дождя, далеко слышит и убежит, при виде такого страшного горбатого приведения с пикой в руках, с топором за поясом и высоким конусом на голове. Пропастей здесь не должно быть, а попадется болото или возникнут другие неодолимые трудности, всегда можно остановиться, разжечь костер и переждать до утра.

Немного отдохнул, подкрепился хлебом, двумя кусочками рафинада и полизав мокрые листья, в углублениях в которых скопилась безвкусная вода, неспешно, осторожно двинулся в путь. Маршрут сверял по движению едва видимых облаков и ветру. Шел одиннадцатый час ночи, для конца сентября, это время самой колючей темени.

Пробирался почти на ощупь, медленно обходя завалы и болотистые места, часто останавливаясь и прислушиваясь, вдруг появится шум автомобильного мотора. Но было темно, сыро и только шелест капель дождя о листья тревожил ночное спокойствие таежного мира, да еще шум шагов и удары копья ночного дикаря-одиночки, придирающегося сквозь заросли. И если бы кто-то встретил меня в тот момент - плохо бы спал несколько месяцев, настолько был страшен это, не похожее на человека, приведение. Конечно, больше всего опасался пьяных охотников.

Пальнут со страха и нет человека. Но сколько иду, даже у речки не встречал следов человека, хотя и видел давние кострища. А следы давно размыли дожди и росы.

Шел и чувствовал в себе силу, что я могу, что я преодолел себя, что мне многое по плечу. Шел и шел, то насвистывая, то напевая знакомые бесконечные туристские песни, подбадривая себя и отпугивая невидимое зверье. Все больше приходила очевидная мысль, что заблудился, что пора становиться на ночлег под мохнатой елкой. Одежда промокла уже до пояса и постепенно натирала движущиеся части тела. Еще несколько часов такой ходьбы и появится первая кровь, а до этого нельзя допускать.

Вдруг почувствовал ногами, что попал в длинное углубление. Зажег свиток сухой бересты, что хранил, в кармане штормовки, на всякий случай. Ураа! Действительно это была старая, заросшая травой лесовозная колея. Только в какую сторону идти, где она идет в лес, а какое направление на шоссейку. Поди узнай! Поставил знак в виде пирамиды из сучьев, с направлением движения и пошел, как бы в сторону юга. Если через час не выйду на шоссе, значит надо идти в обратную сторону. Отдохнул у костерка, подсушился и не спеша пошел в выбранном направлении. Через час заметил, что колея расширилась, стала свежее, значит «Правильной дорогой идете товарищи!», как говаривал вождь пролетариата Ленин, хотя и завел страну в разруху и войну. Но здесь я угадал верное направление и через пару часов был на дороге. Мои мучения кончились, я преодолел страх и тьму.

Тихий дождь мелкой сеткой, монотонно ткал лужи, кромешная черно-серая темень скрадывала силуэты ближайших деревьев и, даже стоя на дороге, можно о ней было только догадываться. Далее трех метров в любую сторону она не просматривалась. Рассчитав, что раньше утра, вряд ли удастся найти попутку, разжег под громадной сосной у дороги хороший костер, собрал с широких листьев воду и заварил чай. Почистил одежду и умылся, чтобы не напугать своим дикарским небритым видом водителей. Всю одежду снял и разложил сушиться на ветках над костром, сам же переоделся в сухие шерстяные носки и в трусах и майке, крутясь у огня, в очередной раз то ли поужинал, то ли позавтракал остатками еды из НЗ. Лучше ждать сытым, да и зачем теперь НЗ. На попутке до Братска меньше получаса хорошей езды. Это пешком по бездорожью, крутить по завалам и сопкам полдня, а у машины мотор и колеса, жми на газ и крути баранку и нет проблем даже в осенний дождь. Подсушившись, напялил всю одежду на себя, нагреб сухой хвои и лапника устроил лежанку. Перекурил и укрывшись куском полиэтилена, через полчаса спал мертвецким сном у костра, возле шоссейки.

Удивительна приспособляемость человека. Казалось, уже несколько сот лет живем в относительно комфортных условиях, а попал в «экстрем» на несколько дней и начинает тобой руководить много-тысячелетняя память подсознания, где записан весь лучший опыт многих тысяч предыдущих поколений древних людей-охотников. Через твой тонкий слой опыта, как сквозь вязкий сон, вдруг начинают пробиваться легкие всполохи этого древнего инстинкта. Важно суметь к нему прислушаться, ощутить его тонкую вуаль и отдаться его воле.

И тогда, это неизвестное раннее тебе состояние, выведет из леса, поможет найти ночью дорогу, сориентирует сделать правильный выбор в критической ситуации и не даст совершить опрометчивый поступок. Словно, кто-то свыше ведет тебя. Важно лишь не спугнуть это ощущение логикой своего левого полушария.

Такова общая система жизни, все что развивается в правильном направлении имеет право на жизнь, остальные направления вырождаются и погибают. А правильность определяется критерием, где лучше. Не надо быть Дравиным, чтобы заметить это. Достаточно быть пытливым, замечающим человеком и чаще быть одиноким на природе. Тогда все встанет на свои места, даже не противореча Библии. Просто ее символический текст непротиворечив разным уровням знаний.

Увы не всем это дано, не всегда это чувство повторимо. Жил в соседнем общежитии выпускник-инженер Серега. Заядлый закаленный турист-одиночка. Даже в лютые сибирские морозы ходил в легком свитере под х/б штормовкой. Его выносливость и закаленность восхищали всех, в том числе и меня. В любую погоду, по вечерам он уходил на лыжах накручивать круги по замерзшему морю. Но глубокой зимой, в феврале его накрыло сильной метелью. Ушел и не вернулся. Только на следующий день нашли его замерзшее, свернутое в клубочек тело, на подстеленных лыжах. Замерз такой парень.

Видимо заблудился в круговерти метели, устал, прилег и уснул. Не дошел до берега всего триста метров. А сколько плутал, одному Богу известно. С метелью шутить нельзя. Любой зверь в метель забирается в самую лесную гущу и пережидает ее там. На плоской, ровной, как скатерть глади замерзшего моря, укрыться негде, негде переждать непогоду. Ориентир только берег. Потерял берег из виду и нет тебя.

Лишь к рассвету меня разбудил натруженный рев идущей по шоссе машины. Выскочил на дорогу, водитель опешил и остановил грузовик. Нехотя впустил в жаркую кабину разухабистого ЗИЛка небритого, промокшего бродягу., которого сначала принял за пьяницу-БИЧа. Когда разговорились, удивился еще больше. Вместо того, чтобы выпить и спать в теплой постели общежития, этот, по его понятиям «придурок», шастает ночью в дождь по дремучей сибирской тайге. Этого он никогда не поймет. Для него такие люди, как инопланетяне. Вот он, другое дело. В субботу и воскресенье хорошо вмазали с друзьями на трассе и весело покатили с дружком в Братск. Но у дружка случилась авария, полетел кардан, от «частой смазки» рассыпался подвесной подшипник. Вот и тащит он ГАЗон дружка на буксире, а мотор на каждом подъеме кипит, как самовар. Приходится доливать из каждой лужи и остужать мотор ЗИЛа. Ночь проспали в кабинах и спозаранку тронулись в медленный путь. Так как должны были приехать в Братск еще в пятницу.

Уже совсем рассвело, когда разговорчивый «водила» притормозил невдалеке от моего ремзавода. До начала смены я успел принять горячий душ, переодеться в сухую «робу» (рабочую одежду слесаря) и приступить к работе. Только трехдневная щетина напоминала о необычно проведенном времени, да излишняя сонливость.

Вот так необычно я отметил свой девятнадцатый День Рождения. Много раз приходилось их отмечать и до и после этого, круглые и обычные даты, но лишь этот остался в памяти на всю жизнь, до мельчайших подробностей. А другие, пойдет месяц и все забылось. Да и я, после такого похода стал другим, более уверенным в себе. Но как ходил без компаса, так и хожу до сих пор. Надо же хоть иногда соревноваться с гусями по «ориентированию» без компаса. Чем мы, люди-человеки хуже их!

***

Глава 11. Братское море.

Еще один экстремальный случай, произошел со мной в Братске на следующее лето. Одержимый жаждой походов по окрестным лесам и водам, я решил в одно из воскресных дней пройти берегом до Братска-8 (ЛПК). Собрал вещмешок, удочку в руки и вперед, с песней. Иду час, другой, огибая глубоко вдающиеся в берега заливы Братского моря. Места здесь очень изрезанные, сопки да холмы. По прямой обычно двести, триста метров, а огибать залив, шагая по буреломам, все три километра выйдет.

Не выдержал искуса, нашел два длинных бревна в воде, кусок проволоки и обмотал бревна посередине. Разделся до пояса,

толстая палка в руках, чем не весло и взгромоздился на это тяжелое неповоротливое сооружение. Уже на середине залива почувствовал, что из-за встречного ветра, берег почти не приближается и что меня медленно, но верно сносит в открытое море, «где волны бушуют вдали». Чуть перестаешь грести, чтобы передохнуть, плот разворачивает и берег начинает отдаляться. Да и закоченевшие ноги, что держат бревна, начинают сводить судороги от долгого переохлаждения. А в море волны свыше метра, разнесут мой плот по бревнышку, за несколько минут. Ни проволока, ни окоченевшие ноги не помогут удержать скачущие на волнах тяжелые бревна. Пришлось развернуть плот против ветра и усиленно грести не к берегу, а вдоль залива, к торчащим из воды верхушкам затопленных берез. Это меня и спасло. Зацепившись за зеленый островок, на метр точащий из воды, я переждал сильный ветер, отдохнул, отогрел ноги на солнце и усиленно гребя, вновь поплыл к берегу. Лишь через полтора часа, после начала водного путешествия, я на кривых, онемевших ногах, заковылял по мелководью к берегу, покинув неуправляемый импровизированный плот.

На берегу срочно пришлось разжечь костер, согреться, обсушиться. Сразу расхотелось идти на ЛПК, решил половить рыбку, поесть и отправиться в обратный путь домой. Но уже не на плоту. Понял, что плоты в море, с их поверхностными ветрами и течениями, непригодный транспорт. Здесь нужен более мощный мотор, чем палка в руках. Только лодка и парус, в умелых руках может справиться с морской стихией, да и то не всегда. А здесь у меня навыки отсутствуют, поэтому нечего соваться в море. Ну сухопутный я человек, хотя и люблю малые реки и понимаю их. Большая вода не для меня!

Вот с такими мыслями я шел по берегу домой, огибая один залив, за другим. Прошлой осенью в армию не забрали, прошла весна. Вновь дали отсрочку до осени. И хотя появилось много друзей, чувствовал себя временщиком в этих лесных краях. Опять стала сниться Белая, мои заветные места и друзья. Да и мама все настойчивее звала домой, трудно ей поднимать тринадцатилетнего сына одной. Я, как мог, старался регулярно высылать денежные переводы. Но девятнадцать лет, свобода, и меня коснулась развеселая жизнь. Зимой компаниями ходили на лыжах, с большими кострами и выпивкой. Вечерами катались на коньках на большущем катке или ходили на танцы по женским общежитиям. Играли в волейбол и футбол, благо были неплохие спортивные площадки. Жили весело, вместе со всем нашим маленьким общежитием на десяток комнат, отмечали праздники, дни рождения и свадьбы. Я был наиболее молодым в общежитии и набирался житейского опыта у более старших, уже закончивших институты, товарищей. Было навалом свободного времени, подолгу просиживал в читальном зале библиотеки – журналы домой не выдавали. Наступила оттепель 60-х годов, много появилось интересных произведений в журналах «Иностранная литература», «Мир» и других. Будучи технарем, раньше я мало читал настоящую художественную литературу, довольствовался научной фантастикой, приключениями и записками путешественников. Классику проходили в объеме лишь школьной программы. Здесь же открылось море другой информации о современном мире, другой взгляд на события, отличный от официальных газет.

В это же время я впервые познакомился с авторской и туристкой песней, так как мы часто ходили в походы и распевали песни у костров. Уже тогда я обычно исполнял обязанности проводника и кострового, а это в походах, одни из главных.

Заводилой всех походных дел была Валюша, которая работала со мной в моторном цехе завода, по распределению института из Николаева. Эрудированная, начитанная, перворазрядница по плаванию, Валюха повернула мои дикарские навыки в цивилизованное русло. Под ее руководством мы организовывали первые турпоходы и турслеты в Братске-5. Навсегда запомнился ее прекрасный голос, гитара, первые походные песни у костра тогда еще неизвестных авторов Кукина, Визбора, Высоцкого и многих других.

Приезжала к нам в Братск и молоденькая Пахмутова с Добронравовым с концертами. Запомнился вечер на берегу моря, где вместе с артистами мы распевали «Марчук играет на гитаре и море Братское поет» из песни «Воспоминание о Братске». А сколько раз сплавляясь по Ангаре горланили пахмутовское «Навстречу утренней заре по Ангаре, по Ангаре…»

Лишь в сентябре начались первые отправки в армию, Бесконечные проводы друзей, сменились и моей отправкой. Подошел мой черед прощаться с Братском, с ребятами и девчатами. Махать рукой из открытого окна вагона. Поезд увез меня на восток и больше я Братска не видел.

***

Глава 12. Вторая метель.

Вот, наконец-то и закончились полеты. Отвез врача с аэродрома в МСЧ, отметил путевой лист, заправил полный бак и поставил машину на стоянку, в гараж автобата. Теперь быстро в солдатскую столовку, пока голодный и прожорливый молодой служивый народ не сьел мою пайку. Успел вовремя, наша транспортная рота только начинала ужин, стуча ложками о дно горячих тарелок с « кирзовой» кашей. Потом чай с сахаром и вот уже сытые, с довольными, обветренными красными рожами, горланя удалую песню, нестройной колонной, мы топали в казарму. Упитанный старшина шел рядом, немного поотстав, не обращая на нас никакого внимания и думал о чем-то своем. Легкие, сверкающие снежинки, весело кружились в желтом конусе лампы, что сиротливо весела на придорожном столбе. Личное время, туалет, поверка - все пролетело, как одно мгновение, но вот и отбой, когда тебя окутывает такой сладостный и вольный солдатский сон. Снова я буду на своей любимой речке плавать на плотах, буду обманывать хитрых пугливых красавцев голавлей. А может приснится Братск, милая Валюша, наши турпоходы и песни у костра, пьянящий аромат и жар ее молодого сильного тела...

«Подьем, на выезд»- орет в ухо дежурный по автобату и тормошит меня за плечо, грубо возвращая в реальность службы. «Заводи машину и к МСЧ. Повезешь больного с аппендицитом в Хабаровск. Приказ дежурного по гарнизону». Что ж приказ, есть приказ, а в армии приказы не обсуждаются. Нехотя, в полудреме, надел сапоги, умылся, накинул шинель и в гараж. Если напрямую, через котельную, то до стоянки минут десять всего-то, что спешить. На улице запуржило. Лампочки, под железными абажурами начали крутить, под напором ветр, свои бесконечные танцы, весело поскрипывая. Они уже едва видны в сплошной белой круговерти снежинок. Дорогу в некоторых местах перемело, а в затишьях, появились маленькие зародыши будущих сугробов. Моим друзьям из аэродромной роты, опять сегодня утром не поспать - еще в темноте их поднимут на чистку дорог в гарнизоне.

Зато полетов не будет, погода «сложняк» и остальным «водилам» благодать. Набьются в теплый бокс и в высоком кузове тягача будут храпеть до обеда. Не зря же поговорка: «Солдат спит, служба идет». Пусть старшина ищет. Одних найдет, прогонит на чистку стоянок, другие набьются в тепло, в кузов. Он один, а солдатиков сотня, пойди уследи за всеми. У офицеров свои дела, снизойти до поиска рядовых, честь не позволяет. Лучше накачать старшину за нерадивость. Каждому свое!

Пролитый горячей водой, движок завелся быстро, без проблем и уже минут через сорок, после звонка в роту, мой «скоропомощьной» санитарный «газон» стоял у КТП гаража. Было около часа ночи. Начиналась настоящая дальневосточная метель, когда становится не видно шлагбаума в пяти метрах, а сугробы на трассе вырастают за час до метра в высоту. Понял, что надо или переждать, или спешить. Путь до окружного госпиталя в Хабаровске неблизкий, в хорошую-то погоду больше часа езды, а сейчас, кто его знает, сколько придется «мумукаться». Вот приспичило заболеть солдатику не вовремя. Переметет трассу, придется буксовать, откапываться,

поэтому проверил колесные цепи, трос, лопату. Все в будке, в закрытом ящике, под замком, пока не украли. В армии все общее, поэтому то, что вчера было твоим, сегодня может стать моим. Что не спрятал, не закрыл - уведут. Шофера, что с них возьмешь. Попросил ключ, подтянуть гайку, как отказать коллеге, а он подтянул, ключ в карман и по газам, только его и видели. Через пару таких наколок и ты становишься таким же ушлым. В армии этому все быстро учатся, пример-то уж очень заразителен.

Дежурил на КТП пожилой капитан, зампотех автобата. По отчески напутствовал: «Знаю, что не выспался, но сменщик Дрыгунский, вернулся из Хабаровска только в девять вечера, поэтому придется ехать тебе. У солдата аппендицит, нужно срочно в госпиталь. Вот путевка и тулуп на всякий случай. Звонил в полковое «метео», сообщили, что циклон в ближайшее время только усилится. Знаю твою осторожность и опыт, поэтому и доверяю. Другого бы не послал. Не гони. Если дорога будет непроходимой, лучше переждать, не съезжая с трассы. Приказать не могу, но прошу».

Капитан приметил меня, еще когда я проходил курс молодого бойца, в карантине. С этого начинают службу новобранцы до принятия Присяги. Изучают устав, маттехнику и круто используются на кухне и уборочно-погрузочно-разгрузочных работах. Здесь и узнают, кто есть кто, а у начальства складывается мнение о каждом новобранце и определяется его дальнейшая служба. Как-то нужно было скопировать несколько схем. В числе исполнителей оказался и я. Быстро закончив свою схему, слонялся в классе, рассматривая планшеты и схемы, что висели на стенах. Капитан, просмотрев работу, заинтересовался мной, расспросил, что закончил, где работал и предложил заняться оформлением стендов учебки. А здесь проходили подготовку старики-дембели на водителей второго класса. Так что многие тяжелые работы первого года службы меня миновали. Нередко зампотех поручал мне вести занятия по устройству дизельных двигателей и автоэлектрике, в теоретических вопросах которых был не очень силен. А у меня была прекрасная техникумовская подготовка, да и дизеля больше года собирал и обкатывал на стендах в ремзаводе. Так что молодой обучал стариков. Ближе к весне помогал нескольким, самым авторитетным старикам готовится к вступительным экзаменам по математике в ВУЗ. За это прозвали меня академиком, уважали за знания и не давали в обиду, а мой служебный рост был очень стремителен. За все время работы, а именно такой была моя служба в транспортной роте автобата, ни одной даже самой маломальской аварии я не совершил, хотя до армии имел нулевой водительский стаж. Так, что капитан прекрасно знал мои сильные и слабые стороны, посылая в пургу.

Покинув КТП гаража, поехал к гарнизонной медико-санитарной части. Видимо дежурный позвонил и врач с солдатиком в огромном тулупе, уже ожидали меня на обочине дороги. Только вместо врача, оказалась немолодая дежурная врачиха. Конечно, благодаря моему дикому детству и юности, я не верил в приметы и чудеса (обычно наши вопли вокруг костра типа: « Аллилуй, аллилуй, ветер западный подуй!» не приносили успеха), но в такую погоду лучше иметь рядом мужика, да покрепче. Что ж, придется надеяться только на себя, свой опыт и интуицию. Мне такое не впервой, испытаю себя и в этот раз. Главное не увлекаться, не зарываться и не наглеть. Силы природы надо уважать, но не паниковать и больше доверять интуиции. А она ведет только тогда, когда нет страха.

Нормально проехали половину пути, почти нигде не останавливаясь, то на третьей передаче, то приходилось переходить на вторую скорость и лишь изредка на четвертую. Поэтому до Корховской, там, где много лет назад, бандиты убили следопыта Дерсу Узала, с такой любовью воспетым путешественником Арсеньевым, доехали за полтора часа. В Корховской, у столба с лампой, поставил цепи на задние колеса, чтобы меньше скользили и не буксовали. Эти цепи очень помогли мне в дальнейшем пути, так как за Корховской начался кромешный ад. Местность здесь возвышенная, холмистая, дорога пересекает Хехцирский хребет и поэтому много поворотов. Заряды же снега настолько усилились, стали такими плотными, что фары упирались в какую-то белую сплошную стену, стоящую в трех метрах от машины и что там, дальше за стеной, абсолютно не видно. Ехал на ощупь, по наитию, хорошо, что трасса знакома, да и зрительная память еще была неплохой.

Шестым чувством вдруг начинаешь ощущать, что здесь должен начинаться поворот, а его, вроде и нет. Останавливаешься, вылезаешь из теплой кабины в пургу и идешь вдоль бровки дороги, утаптывая снег сапогами. Действительно, вот поворот, а не вписался - вниз овраг, метров тридцать глубиной. Вот так и двигался дальше, в основном на второй передаче, по середине дороги, непрерывно сигналя и переключая свет фар с дальнего на ближний и обратно. Однако, за весь долгий путь навстречу попался лишь один вездеход ЗИЛ-157. Как темный призрак вылез он, с горящими глазам-фарами из белой круговерти и также внезапно исчез в темноте, благополучно миновав меня.

Подъезжали к Хабаровску в начале шестого утра. Метель сбавила обороты и только громадные сугробы на дороге напоминали о былой кутерьме. Там, где сходу пробить снег не удавалось и даже не помогали цепи на задних колесах, приходилось выходить из машины и расчищать дорогу лопатой. Жуть, как умаялся! Какай-то ГАИшник, уже в городе, вдруг, как приведение, возник из-за снежного сугроба обочины и поднял жезл. Я по тормозам, а уклон, чувствую, тащит в сугроб, тогда отпустил тормоза и малым газом вперед. Хорошо, что через квартал поворот на госпиталь. Только меня и видели. Что ему надо было, может сам увяз, так пусть местные и вытаскивают. Не скорую же помощь с больным останавливать.

Обратно поехали, когда стало совсем светло. То здесь, то там в глубоких кюветах обочин торчали полузанесенные крыши и кузова грузовиков. Злые, несчастные водители махали руками, умоляя помочь им выбраться на дорогу. Но с этой работой мог справиться только тягач или мощный вездеход. Моя же хилая санитарка сама едва, едва ползла по немного почищенной бульдозером дороге.

На душе было спокойно и уверенно. Испытание, подаренное судьбой, я выдержал с честью. Оказался сильнее метели и в этот раз!

***

Глава 13. Другая река.

Прошло почти четыре года, когда я в последний раз видел свою красавицу речку, когда распрощался со своими заветными местами на той стороне реки. Четыре года я не видел места, где умер отец, места, где мы были вместе в последние дни его жизни. Конечно, все годы разлуки я помнил о них, в грезах и снах не раз бывал там, переживал снова и снова все яркие, запомнившиеся события своей былой жизни. Не раз мысленно проплывал на плоту от Юпитерского переката, вниз по течению, почти до Ишимбая, вспоминая в мельчайших подробностях каждый поворот, перекат или прижим. Всю последнюю неделю увольнения из армии я ходил, как угорелый, предвкушая встречу с родной рекой и заветными местами.

Наверное у каждого человека есть заветные места, в которых он чувствует себя особенно хорошо. Там его обычно, окутывает одухотворение и блаженный покой. Для кого-то это квартира, где он прожил жизнь, для других церковь, а кто-то находит блаженство стоя на вершине скалы.

У меня же эти места появились после смерти отца. Стал я более замкнутым, начал чураться шумных компаний и вылазок. Полюбил одиночество, научился ценить тишину и открывшуюся возможность заглянуть внутрь себя. Этому способствовала и интенсивная учеба в техникуме, и довольно бедная жизнь, в материальном смысле. Вот однажды собирая, сладкую сочную клубнику, случайно набрел на прекрасное место между двумя старицами. Потом, через несколько лет, невдалеке от этого места пробурили скважины будущего водозабора и оцепили протяженной запреткой из колючей проволоки. А тогда это были дикие заболоченные места, с мощными кустами и редкими сухими цветущими полянами.

Через несколько дней я вновь оказался там. В тот год было довольно засушливое лето, клева не было и я отправился в те места полакомиться клубникой. Редкие, уже подсушенные кустики с мелкими ягодами на солнцепеке, заставили меня искать клубнику в более влажных местах. Переходя с места на место, пройдя довольно заболоченный участок, внезапно наткнулся на прекрасный островок сухой возвышенности. Здесь в окружении стройных березок и раскидистых черемух, после лужка с огромными сочными лопухами и крупным подорожником, возникло прекраснейшее место в виде солнечной полукруглой полянки. Заросшая большими бело-желтыми ромашками, крупными мохнатыми шапками клевера и красными часиками-гвоздичками на высоких тонких ножках, эта полянка разительно отличалась от прежде виденного мной пейзажа. Отличалось прежде всего разнообразием цветущих трав и кустов и какой-то мощью растений. Сочная красная клубника стояла на высокой ножке, несколько ягод обязательно были величиной с вишню. Кисти черемухи и боярышника также были крупными и весомыми. Даже нежный шелк степного ковыля, развивающегося легким ветерком, был почти вдвое длиннее прежде виденного. Да и сама трава, в этом чудном оазисе росла какими-то мощными, прореженными пучками.

Нахлынула такая благодать, что бросившись на землю, я распластал руки и пролежал так, глядя в небо, в проплывающие легкие облака, около часа в каком-то странном забытье. Очнувшись, почувствовал огромный прилив сил и энергии. Хотелось петь, смеяться, радоваться жизни, созерцая эту редкую земную красоту. Несколько раз в лето я старался посещать это заветное место каждый год. По особым приметам понял, что никто из людей его не посещает, что оно мое, хотя по прямой до реки не более шестисот метров. Потом появились еще два заветных места в других местах.

Демобилизовавшись, летел я из Хабаровска на самолете. Потом был поезд, автобус и вот уже обнимаю маму и братика на пороге своего нового дома. За год до окончания мною техникума, мама наконец-то сумела обменять нашу старую большую квартиру в бараке, с садом-огородом и тремя сараями на небольшую благоустроенную однокомнатную квартиру на первом этаже кирпичной пятиэтажки. Содержать огород и сараи маме с двенадцатилетним братиком конечно было не под силу.

Подремонтировав свой старый велосипед, купленный на стипендию после окончания второго курса, поехал на ДОК. Все пустыри, где мы бегали босоногими пацанами на речку, огородились садовыми участками и застроились сараями-домиками. Может это и правильно, земля должна не только отдыхать и радовать глаз, но и кормить людей. Лишь только земля дает первичную ценность в виде урожая, мяса, молока и масла, да и природных ресурсов. Все далее переработка и финансовое искусство. Но про фундамент жизни люди нередко забывают. Вот почему оператор в банке, имеет в несколько раз большую оплату за труд, чем пахарь, вырастивший урожай зерна. Но его перекупили спекулянты, и он опять нищ и опять должен. А потом философствуют, почему русский мужик пьет. А пьет он от безысходности, от вечной рабской зависимости от «хозяина», что сколько не паши, не станешь свободным, зажиточным фермером, как в других цивилизованных странах.

Зажатая между заборами и закиданная мусором с огородов, грустная дорожка, наконец-то привела меня к ДОКовской дороге. Ее тоже с двух сторон обступили заборы участков, но этот последний километр до реки, прямой, как стрела гравийной дороги, выстоял, только камни почернели от времени и неблагоприятной экологии. Кислотные дожди, кислотные туманы постепенно даже камни точат, а не только живое.

У реки подняли свои, вечно кивающие головы, нефтяные вышки и ревущие факела. Неутомимые качалки, беспрерывно кланяясь человеческому гению, сосут нефть из глубинных кладовых Земли и сливают ее в огромные емкости у дороги. Все это вонючее хозяйство, расположенное у берега реки, освещается вечно-горящими факелами. Ну не можем мы очищать попутный газ, проще его сжечь, отравив атмосферу.

А вот и речка! Там, где мы когда-то кувыркались в горячем чистом песке – темный гравий и кусты ивняка. И речка стала уже, и вода уже не столь радостная и чистая, бежит прижатая искусственным бетонным берегом. Но все равно, еще такая родная и любимая, как постаревшая, прихворнувшая мать. Сплав леса почти прекратился, да и лес стал мелким, из лиственных пород.

Нет уже тех великанов, где на одном плывущем бревне, можно было спокойно загорать троим пацанам. Из трех бревнотасок, сохранилась лишь одна, да и та редко работала. Посидел на берегу, где умер отец, осмотрел я все то, что он видел, придя сюда в последний раз и что его видело. Запечатлел панораму в памяти и поехал к насосной, и далее, за поворот, к нашей старой Роще.

Как не печально, но Роща изрядно поредела. Прорытый перед ней канал для спрямления русла, сделал из бывшего берега, длинный остров. Причем Роща оказала на самом мысу острова, на передовой. Лед и весеннее половодье, раз за разом, стали разрушать этот мыс и десятками уносить вековые деревья. И действительно, черное дело людей завершила вода – к 1989 году от седых громадных красавцев не осталось и следа. Новый человек и не подумает, что там, где сейчас течет вода, всего двадцать лет назад стояли вековые деревья в три обхвата, а под ними отдыхали тучные стада, сначала коров и лошадей, а позднее овец и коз. Да и мы не раз устраивали ночевки и веселые костры под защитой древесных громад.

На следующий день объехал все свои заветные места, побывал на старых ягодных полянах. Погрустил на бывших местах наших ночевок детства и юности, где мы ловили могучих голавлей и видели белорыбицу. Заветные места сохранились, но потеряли былую мощь и таинственность. Людей стало много, кто-то добрался и до наших бывших стоянок. И места многих наших старых ночевок не сохранились. Чтобы правый крутой берег не разрушался, его одели в бетон и место нашей главной ночевки теперь под бетонными плитами. От нашего глубокого омута остались одни воспоминания. На его месте появился перекат, а в нынешние годы появился заросший деревьями остров, примыкающий к бетонному берегу. «Все имеет свой конец, свое начало» – как поется в песне. Ягодные поляны поредели, стали сильно истоптанными, но появились и новые. Много появилось выработок от земснарядов – видимо добыча гравия сильно возросла.

Зуд каналокопателей и боязнь затоплений, привели к рытью широких проток, по которым текла часть весенней большой воды, летом эти каналы пересыхали и постепенно, через двадцать лет, покрылись настоящим березово-ивовым лесом. Меньше стало и рыбы. Построили подвесной мост и правый берег стал досягаем для любого горожанина. Раннее дикое, заповедное правобережье покрылось сетью дорог и тропок и стало многолюдным местом отдыха.

Очень разросся и город. В некоторых местах стали строить дома уже в полукилометре от реки. Поэтому приходилось все дальше и дальше уезжать от наших старых рыболовных мест выше по реке на многие километры, где еще сохранилась неокультуренная река. Где еще остались места, хоть немного похожие на прошлые места нашей юности и детства.

Нужда заставила срочно найти денежную работу, да и в институт надо было поступать. Пошел на ремзавод, мотористом на сборку двигателей, на сдельщину. Через полтора месяца, после дембеля, поступил в институт, на физмат педагогического. И пошла круговерть – днем работа, вечером и погулять надо и контрольных горы. Бесконечные зачеты, экзамены, сессии и семинары. Все требует подготовки, времени, усилий, поездок в другой город. Сначала учился с нахрапом, на авось, но задолжав, пришлось усердно догонять – учебный отпуск при долгах не оплачивали.

Хорошо, что в соседях оказалась сокурсница, с хорошо поставленным звонким голосом прирожденной пионервожатой. На нее обратил внимание, еще при сдаче первого экзамена. Я еще на половину вопросов не ответил, а две «пигалицы», уже сдали работу. Круглые отличницы после педучилища и здесь на первом экзамене получили по пятерке. А я едва натянул на четверку, пять лет отдыха от учебы не прошли даром. Голова стала ленивой. Вот эта отличница и помогла мне на первых порах, как стимул. С ее помощью и учеба и жизнь пошли веселее. Поженились, через год родилась дочка, остро встал квартирный вопрос. Все передряги и проблемы отразились и на здоровье, пришлось даже бросить курить.

Миновало шесть лет учебы, год отработал в школе, на одном дыхании – в 8 утра уходил из дома, в 8-9 вечера приходил, как выжатый лимон. Выкладывался полностью, учить детей оказывается очень интересно, но не всегда была отдача. Сразу понял, что адский учительский труд, наверное для тех, кто не трудился на других работах, кто может полностью себя отдать детям. А я уже вкусил шоферской вольницы. Поэтому, когда на комбинате появились первые ЭВМ, ушел в программисты.

Это еще один поворотный пункт в моей жизни. Наконец-то я вышел в инженеры. Природная изобретательность, аккуратность и владение логикой, дали возможность мне, самоучке, работать наравне с профессионалами после технических ВУЗов. Только очень подводил английский, его абсолютное незнание. Конечно, знания добавляли и множество законченных курсов повышения квалификации, где я был всегда в первых рядах, но школа есть школа.

Работа на комбинате и жизнь в загазованном городе доконали мое здоровье. В последний год пришлось дважды лежать в больнице, то с желудком и печенью, то с фурункулами. В больнице и порекомендовали сменить климат.

Река меня уже не держала, как раньше, уж слишком она изменилась в худшую сторону. Постарела, стала бедной на рыбу,

да и людей расплодилось очень много на ее берегах. А это для меня, дикаря-одиночки, переносить было очень тяжело. Решил уехать. И вот, 78 году, я навсегда покинул свою состарившуюся, бывшую когда-то красавицей, реку юности.

***

Виктор Корнев

Четыре реки жизни

Повесть состоит из 4-х частей. В ней повествуется, соответственно, о жизни и приключениях ребенка, подростка, а затем и взрослого человека. И все это описывается на фоне богатой окружающей природы и красавец рек, где и происходит эта сама Жизнь.

Сайт автора http://stixij.narod.ru/

ЧАСТЬ 3.

РЕКА ЗРЕЛОСТИ.

Москва 2003 г.

***

Глава 1. Сом.

Нигде и никогда мне не приходилось ловить таких огромных, жирных и вкусных рыбин, как в Цимлянском водохранилище, которое образовалось в пятидесятых годах, после возведения Цимлянской ГЭС. Сабанеев писал, что самая вкусная рыба из Азова и низовьев Дона и лишь потом Каспий и Ахтуба. Смею заверить, что в Дону, ниже плотины, рыба уступает по вкусу рыбе из водохранилища, много раз испытывали собираясь компаниями рыбаков. Кто-то приносил судаков с Дона, кто-то из водохранилища, пили пиво с вяленой чехонью и с моря и с Сухой. По вкусу многие определяли, откуда рыба, и вкус рыбы из моря (водохранилища) всегда был на первом месте. Про вкус рыбы из северных рек и говорить нечего.

Удивительное зрелище представлял Дон в семидесятых годах, до эпопеи со строительством Атоммаша. Вдоль его берегов, по поверхности воды тянулись километровые темные, извивающиеся живые полосы. Эти неширокие полосы состояли из несметных стай мальков, которые кормились на мелководье у берегов. Естественно, все рыбы, что были ростом побольше и позубастее, жировали этой мелочью, как планктоном киты в океанах и быстро росли. Даже такие вегетарианцы, как лещ и сазан, едва перевалив за полукилограммовый вес, уплетали малька за обе щеки. Поэтому нередко ловились сазаны и толстолобики весом за пуд, судаки на море попадались и семикилограммовые, а лещи до пяти килограмм.

Когда начинал дуть сильный ветер с моря в сторону плотины, эти громадные рыбины скатывались в водосбросы Дона и оросительного канала и старались выбраться обратно в море. Но не тут-то было. С двух сторон канала стояли «рыбаки-бурильщики» и «драли» рыбу. Почему-то их прозвали «бурильщиками», но труд их, в сравнении даже ловлей спиннингом, адский. Видно как у бурильщиков при бурении скважин. Ночь, ветер, а ты используя металлическую трубу (другие удилища ломались, как спички) методично забрасываешь стограммовую свинцовую буру с огромными крючками и дергаешь, что есть сил. Дернешь поворотом туловища и катушкой выбираешь слабину, дернешь и опять крутишь. Сил хватает на полчаса такой работы, потом отдых и опять твоя смена. За ночь так надергаешься, что потом весь день спина болит. Вот такая «любительская» ловля процветала в те годы. Таким диким варварским способом лова, багрилось все живое, что плавало в канале. Зацепить и вытащить пятнадцатикилограммового толстолобика, поперек, за брюхо, наверное равносильно вываживанию тунцов у Хемингуэя. Только стоишь на твердом берегу и рядом орава таких же, как ты безумцев-помощников.

Руки в крови, того и гляди загремишь вниз по наклонным гладким бетонным плитам берега в быструю, глубокую воду. Но добровольные помощники, с баграми-крючьями уже ждут твою рыбину у уреза воды, рискуя свалиться сами от любого неловкого движения.

Поэтому нередко обвязывались веревкой, один с багром внизу, а второй, что наверху, держит его в натяг, на веревке. Весь берег сбегается посмотреть на натуральный спектакль, побросав свои удочки. Советы, мат, соленые мужские прибаутки сопровождают долгий процесс вываживания крупной сильной рыбины. Когда один устает, его подменяет напарник. В конце концов рыбина выдыхается, подтаскивается к берегу и баграми выволакивается на сушу. Самый ответственный момент, это вытаскивание из воды. Мощный изгиб сильного тела, удар хвоста по рукам и мордам рыбаков и вот уже кто-то по мокрому бетону скользит вниз, а вместе с ним уходит и рыбина. Опасное, страшное занятие. Острые крючья, багры, нередко приносили травмы и самим рыбакам. Со звоном рвутся толстые лески, ломаются мощные катушки и удилища, да и труд не из легких, но острота ощущений всегда влекла настоящих мужчин на такие подвиги. Да улов был неплохой. За пару часов, но хоть соменка на пять кг обязательно зацепишь.

Мне больше нравилось ловить в канале голавлей своим излюбленным способом – на корку хлеба. Пяток крупных голавлей за три-четыре часа лова при любой погоде были обеспечены. Да несколько щук и окуней нередко удавалось поймать на спиннинг. Где плеснулось, туда и блесну, голавли пусть подождут. Если оперативно и точно сработал, зубастая рыбина твоя. После обедневшей Белой, рыбалка здесь была раздольной. Много воды, много крупной и жадной рыбы. А что рыбаку еще надо для полного счастья!

Еще более удачливыми были поездки на море. Хороший друг Володя, недавно купил «Казанку» с мощным, сорокосильным «Вихрем» и мы, обычно, трое-четверо друзей, сбросившись на бензин, нередко мотались по морю за двадцать, тридцать километров от лодочной станции. Обычно плавали в сторону строящейся дамбы пруда-охладителя АЭС. Главное в бинокль увидеть, где на море «дерут» судака. Заметим, где кучкуются лодки, туда и прем, значит там стая. А попали на стаю – пять, десять килограмм глупых, с остекленевшими глазами судаков обеспечены за час лова.

Иногда попадались и десяти килограммовые сомы и даже жерехи. Кому, как везло. Из всех рыб самый спокойный это судак. Вытащишь его с десятиметровой глубины, он глаза выпучит и не шевелится. Как-то, одного трехкилограммового стал с крючка снимать, он мотнулся, а крючок мне в кисть. Глубоко залез, боль сильная, мужики ржут, а мне пришлось крючок ножом вырезать, резать самого себя родного. Хорошо, что водку не всю выпили, пришлось делать внутреннюю и внешнюю анестезию. Обидно, все ловят, а я истекая кровью, стою с вытянутой вверх рукой, чтобы ослабить кровотечение. Обмотал кисть полосками рваной майки, так и просидел до конца рыбалки инвалидом, наблюдая за чужой удачей.

Но не только не везло одному мне. Как-то раз, сильный ветер, раскачивающий лодку при ловле, в середине дня совсем рассвирепел и с каждым часом набирал обороты. Длинные валы, один страшней другого, вдвое выше бортов кормы, при неправильных маневрах, мгновенно заливал лодку. Хорошо, что было ведро и большой котелок. Хозяин вел лодку, а мы непрерывно откачивали воду из лодки и своими телами защищали борта от громадных валов, которые нес боковой ветер. Главное было оседлать вершину волны и как можно дольше на ней удержаться. Но волна идет к берегу, на мелководье, поэтому приходилось ее покидать, спускаться в ложбину между двух волн и мчаться, чтобы не попасть под очередной гребень. Здесь спасало мастерство нашего капитана. Надо было отойти от берега, наперерез волнам, оседлать очередную, самую мощную волну и затем проявить мастерство, чтобы не скатиться с ее гибкой спины. Чтобы соседняя волна не ударила в борт и не перевернула лодку. От переворотов спасала беготня от одного борта к другому. Хорошо, что вода и ветер были теплыми, а мы здоровыми и крепкими. Поэтому страха за жизнь не было и в помине. В любом случае нас прибило бы к недалекому берегу, но многого бы мы при этом не досчитались, и удочек, и рюкзаков. Измотавшись, изранив руки и ноги в кровь и набив шишек на голове с горем пополам приплыли на пристань лишь через три часа этого изматывающего и опасного водяного слалома.

С тех пор, чуть ветер начинает усиливаться, а на Цимлянском море это случается довольно часто, срочно сматывали удочки и искали места, где потише волнение и поближе к заливу, к лодочной станции. В такую погоду самое страшное было налететь на скорости на плавающее бревно – пробоина неминуема и лодка идет на дно со всем имуществом или, если успеешь открутить мотор, то получает нулевую плавучесть. Сплав леса в виде плотов и пакетов бревен практиковался то время, как более прогрессивный, по сравнению с молевым. Но бревна исхитрялись покидать связки и плавало их предостаточно. Особенно был забит плотами и связками из бревен лесной порт и его окрестности. В начале лета под ними обычно скапливалась крупная рыба, чтобы полакомиться обитателями его подводной части и мальками. Нередко и мы приплывали на эти плоты и пакеты, стоящие на мощных якорях, половить рыбу с ночевой, на субботу или воскресенье. Или порыбачить на вечерней зорьке, благо залив с плотами располагался неподалеку, почти в черте города.

После работы, снасти в руки и на боны. Ночью хорошо там брала крупная чехонь, густера и плотва. А днем и поутру можно было прихватить и килограммового сазана, щуку или окуня. Интересно было наблюдать за повадками рыб, сквозь щели между бревен, склонив лицо к воде и прикрывшись рукавами штормовки от отблесков света. В мутноватой зеленоватой воде, освещенной ярким южным, подводный мир просматривался на глубину до двух метров.

Кроме живности, резвящейся на поверхности воды, нередко можно было заметить и, притаившуюся палкой в тени бревен, щуку. Вот стайка окуньков, как стая волков, отсекла с десяток мальков и терзает их на поверхности, атакуя по кругу и снизу. Толстым обрубком бревна, в глубине, наискосок проплыл огромный десятикилограммовый сазан, едва перебирая плавниками и лениво покачивая хвостом. Нередко, наблюдая такие подводные картины, стараешься подсунуть проходящим рыбинам, наживку или блесну.

Такая вот занимательная ловля, как в большом аквариуме. За несколько дней подводных наблюдений, знаешь о повадках и поведении рыб, больше, чем прочитав все вместе взятые многочисленные руководства по любительскому рыболовству. В такие дни, без хорошего улова, обычно домой не возвращались. А хороший улов начинался в этих краях с трех килограммов. А удовольствие - никакое ТВ такого не покажет. Единственное, что огорчало – это тучи комаров, которые тоже селились на бревнах и от которых в тихие, теплые ночи не было никакого спасенья. Да же я, казалось бы закаленный в походах человек, покрывался красными пятнами от их многочисленных укусов. Приходилось натягивать капюшон штормовки на лицо, оставляя лишь прорезь для глаз. Руки тоже приходилось прятать в рукава, особенно, если они были мокрыми. Однако эти мелкие кровопивцы, всегда находили щели, набивались и жалили. Некоторые громадные индивидуумы кусали даже через натянутые части штормовки или рубашку. Не прокусывали лишь кеды или сапоги. И лишь утренний ветерок давал хоть немного передохнуть от этих вездесущих трелей, отгоняя стадо кусучих насекомых в затишье.

Однажды, после ночной ловли, когда мы уже собирались уезжать с плотов на моторной лодке, к нам утром прибежали двое пацанов, с возгласами:

-Дядя! Там нас пугает огромная рыбина.

Мы туда. Я заглянул в полуметровое оконце в плоту и отшатнулся. Действительно, на меня устремился огромный сом. Раздался удар его головы о бревна, видимо он так пугал непрошеных зевак. Стали мы с другом Володей наблюдать в щели. На глубине более двух метров от поверхности воды, не спеша, плавал двухметровый сом, вокруг якорной цепи, что опускают с грузом на дно, для удержания бонов. Наверное сом охранял свою икру или там был его дом. Глубина-то около десяти метров, и что там на дне, не видно. Сом был не из пугливых, опускаешь руку по локоть в воду, он устремляется к ней, надеясь оттяпать. Вот и купайся в этих местах после этого, особенно мелкой пацанве. Решили мы его выловить. Нашли в лодке бурилку с грузом, леску 0,8 мм, нацепили на леску еще пару тройников №14, приладили к «Невской» катушке и на толстой палке стали «бурить» сома за брюхо.

Забагрить рыбину не составило особого труда. Но он рванув, как лошадь, сбил руки Володьки в кровь об бешено трещавшую катушку и размотав всю леску, легко ее порвал. Удочку мы ему не дали уволочь, держали вдвоем, четырьмя крепкими руками. А сом так и ушел с оборванной леской и тройником бурилки в боку. Расстроенные неудачей смотали удочки и поплыли на лодке домой.

Через несколько дней, находясь недалеко от бонов, я решил зайти и заглянуть под бон, где жило это чудище. Боже мой, оно опять там, у цепи. Только еще на большой глубине, едва маячит силуэтом. Весь этот вечер мы с Володей ковали мощные багры из скоб и арматуры. Закаливали, точили, прилаживали к длинным деревянным черенкам. К палкам привязали по прочной веревке, на случай, если багор выскользнет из рук. Специально сделали пару герметичных подводных фонарей, ловить сома собирались и ночью. Приготовили топорик, пару больших мешков и на следующий вечер отправились к сому в гости. Стояли жаркие, тихие дни, что бывают в конце мая, начале июня в низовьях Дона.

Красавец сом ждал нас, но на недосигаемых для наших багров глубине. Опустили подводные фонари. Включишь свет, он всплывает, потом опять уходит в глубину. Видно рана в жирном боку, еще болит, поэтому и нет былой агрессии.

Так всю ночь мы его и приручали, до самого утра. Сами на переменку спали урывками, через каждые полчаса дежурный включал свет и заглядывал в окно между бревнами. Один спит, укрывшись от комаров, другой старается выманить сома повыше. Измучались сами, но приручили сома не бояться нас.

Лишь где-то часам к пяти, уже и солнце взошло, сом осмелел и поднялся повыше, разглядеть чудаков с баграми. Вдалеке прошла моторка и подняла волны. Эти далекие волны дошли и до нашего бона, расшевелили бревна и сома. Сом еще на метр поднялся выше к поверхности воды и оказался в опасной близости от наших багров.

В секунду, зацепленный баграми, он оказался на бревнах плота. Володька держал сома крючком багра у головы, а я, уселся посередине спины и топориком рубил его толстую шею. Мотал он меня страшно, еще несколько секунд и я бы был сброшен в воду. Но мощным ударом топора все же успел перерубить его жирную шею, тело враз обмякло, пошли судороги, волны конвульсий и сом затих. Лишь иногда хвост вдруг самопроизвольно начинал биться о плот и замолкал через несколько секунд.

Обмерили рыбину, оказалось от головы до хвоста – 2 метра 25 сантиметров. Одни усы около полуметра. Отрубили голову, чтобы не оторвалась и не утонула и, обвязав веревками туловище, потащили к берегу. Едва донесли добычу по скользким бревнам до берега. Видимо сами перевозбудились от кровавой бойни, да и недосып сказался. Руки ноги ослабли, стали словно ватные. Разрубили тушу на несколько кусков и рассовали по мешкам. На нас было страшно смотреть. Усталые, заросшие щетиной морды в пятнах крови, грязные руки в запекшейся крови, рукава штормовки по локоть красные, брюки в слизи, вот такое зрелище представляли мы, выходя на берег. А еще надо ехать в троллейбусе, через пол города. Наскоро умылись, подмыли одежду и взвалив тяжелую кровавую поклажу на горбы, шатаясь побрели, через пустырь к ближайшей остановке.

Дома, прежде всего, взвесели трофей. Оказалось 51,5 кг. Одна голова потянула 13 кг. Срочно порубили все куски вдоль пополам, часть засолили у Вовки в ванне, часть пожарили сразу. Хорошо, что у друга жена не работала, дети еще были малы. Захватив хорошие куски, отправились на работу в институт, благо он был рядом. Какая работа – все раскрыв рты, слушали наш рассказ про удачную рыбалку. Кто-то сбегал и принес несколько трехлитровых баллонов пива, а в обед пошли большой компанией смотреть рыбину. Пусть уже порубленную и засоленную в ванне, но уж рыбак должен все увидеть своими глазами. А рыбаков в нашем институте было предостаточно. После такой удачи, нас даже начальство стало уважать по другому. А вечером несколько человек поехали искать других сомов под бревнами.

Такого вкусного балыка из засоленного сома мне больше в жизни не удалось отведать, а уха из половины головы, варилась в двух ведрах и елась компанией в десяток человек. Даже одного ведра не удалось одолеть, настолько питательным был отвар. Из второго на следующий день получился прекрасный холодец – «дребезжжалка».

В конце лета на оросительном канале хорошо пошел голавль. На корку белого хлеба или большого кузнечика, можно было выхватить почти килограммового красавца. Бывало, спрячешься в заросли тростника, сделаешь там уютное гнездышко из веток, досок и прочего подсобного материала и отпускаешь корку метров за двадцать, тридцать. Сначала корку долбит мелочь, потом вдруг мощный всплеск, поплавка нет, сбрасываешь леску с катушки. Пять, десять секунд выдержки, затем длинная подсечка и пошла борьба. Нередко голавль делает свечку, выпрыгивая из воды на полметра, а то норовит уйти в береговые камыши и коряги. Здесь важно держать хороший натяг, не давать ему закрутиться леской вокруг травы, иначе неминуем сход, а то и обрыв. Сколько пришлось потерять крючков и поплавков на таких рыбалках за лето, трудно сосчитать. Но крючки и леска при социализме были относительно дешевы, даже для нашей инженерной зарплаты. Некоторыми пользуюсь до сего дня, а поплавки я всегда делал сам из пенопласта или коры.

***

Глава 2. Дежурства.

В те годы многим приходилось подрабатывать на второй работе. Сначала мы с Володькой дежурили на стройке дома сторожами. Потом сторожили по ночам строящийся детсад. Дождь, темень, грязь, лишь один фонарь, на высоком столбе качается со скрипом, слепо освещая стройку. Да сторож, что в холодном вагончике, лежит на столе укутавшись в телогрейки и зорко наблюдает за вверенным объектом в грязное окно.

Воровали в то время «по-черному». Везде шла стройка, народ сборный, со всей необъятной страны. Да и местные казачки, все, что появлялось на их земле не считали чужим и волокли в хутора про запас. Привезли, как-то чугунные батареи отопления. Тяжеленные, втроем разгружали с машины, умаялись. Сложили высоченным штабелем во дворе, казалось, кому они нужны. Так нет. Чуть стемнело, смотрю мужичек надрывается, тащит согнувшись в три погибели, эту железину. Выскочил я из вагончика с арматуриной в руке, свищу, перемежая мат. Воришка бросил батарею и тикать. Едва доволок я эту тяжесть до штабеля. Однако, утром на обходе, этой батареи уже не оказалось. Видимо мужичок ночью вернулся. Оказался очень настырным. Или очень надо было.

Есть несколько способов охраны: ходить и светиться, или наоборот, засесть в засаде и ждать. Второй предпочитают охотники и вооруженная охрана, попробуй сунься к ним. А у нас, кроме куска арматуры, больше ничего не было. Даже телефона. Да и поспать хотелось, утром-то на основную работу идти, писать компьютерные программы, разрабатывать технические проекты по автоматизированным системам. Поэтому в дежурствах были изобретательны. На подходах ставили гремящие растяжки из консервных банок и железячин, благо у меня детский опыт имелся. Спишь в вагончике, загремело – значит сработала самодельная сигнализация. Ноги в руки и в разведку – в ночь, темень, дождь и грязь. Зорко смотришь по сторонам.

То ли от тебя побегут, то ли тебе придется спасаться бегством. А было всякое. И окна разбивали, и двери в садике вскрывали фомкой, и избивали сторожей. Как на войне, только без оружия и один, против своры.

Однажды, мой напарник по дежурству, а дежурили мы по 12 часов, через два дня на третий, пока принимал вечером объект под охрану, ворье сумело утащить из детского сада сварочный аппарат. Пока он с прорабом ходили закрывали и опечатывали комнаты, лихие люди подогнали грузовик, к заранее открытому окну и погрузили в кузов сварочный трансформатор весом более 80 кг. Прораб, услышав шум, пока выскочил на улицу, ГАЗон с аппаратом, уже покидал территорию садика. А попробуй, догони автомобиль на дороге. Но в основном воровали по мелочи.

Как-то заступил я на дежурство, а была поздняя осень. Дождь, темень, холод. Закрылся в вагончике, утеплился ватником, лежу на столе, напеваю песни, как чукча. Делать-то больше нечего. Читать невозможно, темно. Спать еще рано, да и нельзя - наступило самое воровское время, с 8-ми вечера до 1 часу ночи. Глаз да глаз нужен. Реагируешь на все шорохи и стуки, как собака. Через каждые полчаса делаешь обход объекта. Осторожно вышел, а походка у меня бесшумная, прирожденного охотника, иду и вижу жулика. Мужичек, уже где-то раздобыл то ли ведро краски, то ли шпатлевки, идет согнувшись по недавно прорытой траншее и не видит меня. Рассчитал, где он будет вылезать из грязной канавы, присел и жду вора, сжимая в правой руке заточенную арматурину, с рукояткой, как у коротких мечей спартанцев. Между прочим, страшное оружие ближнего боя. Копье и меч, и никто тебе не страшен, окромя человека с ружьем.

Вот, на четвереньках, скользя по грязи, вылезает мужик. Сначала показалась мокрая, старая фуражка, всего-то в полутора метрах от меня. Такой соблазн ударить по башке арматуриной, а потом закопать на дне траншеи, под трубами. Через пару дней бульдозер все сровняет. Был человек и нет. Знать бы мужику, как я мог бы распорядиться его судьбой, какие мысли одолевали меня в тот момент.

А я взял и протянул ему руку. Мужичок от испуга пролил на себя полведра, не ожидал он такой встречи. Бормоча «благодарствие», в полном конфузе, мелко и косолапо семеня ногами по мокрой глинистой тропе, поспешил раствориться в темноте за пеленой нудного дождя. Вот так я впервые отдал ведро «народного» добра. А что же мне убивать человека, за ведро краски, который сам что-то мастерит для себя. Возможно ремонтирует только, что полученную квартиру, отделанную с качеством «тяп-ляп». Такая была наша жизнь при развитом социализме. Вот такие были нравы в конце 70-х годов.

Несколько месяцев я умудрялся и сторожить, и здесь же работать плотником-бетонщиком, делать отмостку, заливать тротуары и дороги бетоном, класть бордюрные блоки. А днем умудрялся, через зевоту, проектировать автоматизированные системы для сварки обечаек атомных реакторов. Вот откуда истоки «чернобылей» и «курсков». А сколько можно было сделать за время воскресного дневного дежурства. Все «бурилки», блесны, грузы, поплавки и другие рыбацкие снасти и были сделаны за эти долгие дежурства. Зато в свободные выходные дни мы прекрасно оттягивались на рыбалках по полным программам. А вскоре у меня появился мопед и теперь удавалось облавливать все более и более далекие водоемы.

***

Глава 3. Щуки.

Мопед позволял не зависеть от редкого, непредсказуемого транспорта и помогал быстро добираться до тех мест, куда и за несколько часов пешего хода не дойти. Особенно, если за плечами тяжелая резиновая лодка и рюкзак. Но дороги в Сальских степях имеют пренеприятную особенность. Слой пыли, который всегда покрывает их, как мука, даже после небольшого дождя, вызывает сильное скольжение, аварии и полную непроходимость. Нередко, даже малейший поворот давал занос, ты летел в одну сторону, а мопед падал в другую. Скользили и падали пешеходы, летели в кюветы автомобили, резко увеличивалось число аварий на дорогах.

Однажды эта пыль сыграла и со мной злую шутку. Как-то, после удачной рыбалки на озерах и протоках в окрестностях Дона, я решил остановиться и помыть сапоги при въезде в город. Проехал подвесной мост через оросительный канал и спустился на бетонные плиты канала, вниз к воде. Берега канала в тех местах бетонированные, наклонные и, когда они сухие, по ним свободно можно ходить, не боясь скатиться в воду. Согнувшись, помыл один сапог, закончил второй, стал разгибаться, чтобы выйти наверх, заскользил и очутился в холодной воде. Видимо вода пролилась под сапоги и сцепление-то и нарушилось. В полной амуниции: болотных сапогах, телогрейке и толстых брюках, пришлось плыть вниз по течению, там где выступали камни и держась за них, выбраться на берег. Потом более часа сушил одежду у костра, бегая нагишом вокруг него, чтобы согреться и вспоминал далекое детство. Только шапка не намокла. С тех пор на наклонном сапоги не мою.

Поздней осенью, ребята из нашего института, разведали на небольшой речке Солянке, щучьи места. Большими компаниями по десять-пятнадцать человек, с хорошей закуской, как на пикник, нередко по выходным дням, мы отправлялись туда блеснить щук.

Дорога в те края пролегала среди сплошных болот, приходилось идти по глубокой скользкой колее от "Кировца", нередко падая и матерясь за неудачи, пока наконец мы не выходили на покрытые зеленью берега речушки Солянки. Неглубокая (1-2м) и неширокая (30-50м) она медленно текла меж пологих топких берегов, нередко заросших тростником и осокой. Но в этой никудышной реке плавали несметные щучьи орды, плотва, караси и уклейки. И за ту осень, зиму и весну, щуку в ней мы изрядно повыбили.

Бывало, залезешь в реку в болотных сапогах, полметра воды, полметра ила. Черная, как деготь муть, медленно расползается от твоих ног, а ты без устали хлещешь блесной вдоль берегового тростника. Если блесна не успела зацепиться за подводную растительность или не угодила в тростник, хват щуки обеспечен. После подсечки и вываживания, главное выдернуть сапоги из грязи и самому не упасть, пока выбираешься на берег. Нередко, однако, вместо щук хватало что-то тяжелое. Тащишь, ходит упруго туда-сюда, а приволочешь, оказывается огромная, как сковородка, ракушка. Тройник (N14) цепляет за створки, створки улитка мгновенно намертво смыкает и вот подводный кораблик идет галсами, ты в радости о крупной рыбине, а подвел ближе, полное разочарование. Рыбачили здесь всю осень, в дождь и снег, но лишь я, как самый упертый, умудрился прийти по морозцу 31 декабря и поймать спиннингом несколько хороших щук на новогодний стол. Фаршированная щука и котлеты гостям пришлись очень по вкусу!

Но лучше всего на реке Солянке мы ловили щук ранней весной. Как-то выбрались в самом начале апреля небольшой компанией друзей проведать старые щучьи места. Обловили почти километр берега, а улов худой - килограмма по 2-3 на брата. Устали, солнце припекает, расположились перекусить. Вдруг Саша вскочил и кричит.

-Змеи!

Действительно, позади нас на пригорке поднялась одна змея в стойку и шипит. А рядом с ней целый клубок извивающихся змеюк. Быстро собрали еду и тикать оттуда. Шутить весной со змеиным царством опасно. Донские края изобилуют этими опасными древними рептилиями. Даже на изолированной каменной дамбе, что в Цимлянском море, мы от нечего делать, соревновались, кто попадет с лодки блесной в огромных, двухметровых змеюк, что грелись на камнях. Иногда змеи случайно попадались на крючок блесны, на заливах и протоках острова. Приходилось отрезать блесну и уходить от греха подальше. Нередко мы находили непрошенных соседей неподалеку от наших ночных стоянок и костров. А летом на песчаных берегах Дона, такие встречи особенно часты. Нехотя, двухметровые черные твари уступают тебе дорогу. Но я не помню случая, чтобы на кого-то из нас напала змея, хотя и наступали возле них не раз.

Вновь расположились на обед, поджарили сало и сосиски на палочках на костре. Расстелили телогрейки, на газетах разложили нехитрые съестные припасы. Кто принес соленые огурцы, перец и помидоры, кто вареные яйца и колбасу. Я был мастером по засолке щучьей икры, получался хороший закусон под водку. Володька, как всегда, разливал по кружкам свой фирменный "диетический" самогон и наступала такая благодать! Незлобные соленые мужские шутки над товарищами, перемежались обсуждением мировых проблем и, в конце концов, как всегда, заканчивались "бабами" и народными песнями. Наверное, ради этого мы и ходили на рыбалку компаниями, отдохнуть на природе от городской премудрой суеты, да и белковый прибавок семье принести. В те времена вареная колбаса была в дефиците, а зарплата была мала, не хватало даже на прожор, не говоря про все остальное. В России всегда в стоимости товара, составляющая фонда оплаты труда, в несколько раз меньше, чем в нормальных развитых странах. Что до революции, что после, что при нынешнем капитализме. Причем разрыв в доходах между самыми богатыми и самыми бедными, также в несколько раз выше, чем в развитых гражданских обществах.

А наши "умные" аналитики с экранов, «чешут репу», почему в России не идут реформы. Вся боятся сказать, что правящая элита привыкла обращаться с народом, как быдлом, как с порабощенными иноземцами, а не как с равноправными партнерами, живущими на одной территории, под названием Россия. Изощренное «свободное» рабство народа России продолжается.

Пока философствовали одни, а другие пребывали в полудреме, кто-то обратил внимание на проходящих вдали мужиков, несших мешок с точащими щучьими головами. Санька, как самый молодой, сбегал узнать, где они столько надрали рыбин. Вернулся, рассказал, что всего в километре от нас есть небольшой залив, где щук видимо-невидимо. Быстро собрались и пошли туда. Вечер-то поджимал.

Действительно, вскоре показался небольшой округлый заливчик, окруженный кустами, тростником и густой травой, так что для нормального заброса было пространство всего в пару метров. Гурьбой, оттесняя друг друга, зашли в воду и начали хлестать. Первые же забросы показали, что мужики нас не обманули. То один, то другой вытаскивал полутора-двухкилограммовую щучину. Икряные, толстые с зубастыми пастями, как у крокодилов, они хватали тройники N14, так что проходилось вытаскивать их или плоскогубцами, или палкой. Встаешь ей на шею огромным болотным сапогом, чтобы не вырвалась, одной палкой открываешь пасть, а другой поддеваешь тройник. Но даже при таких долгих манипуляциях, нередко получали мелкие травмы и все пальцы были в крови.

После первых удачных бросков, у нас проснулся настоящий дикий охотничий азарт. Солнце стремительно садилось, сгущались сумерки, а никто уходить и не собирался. Почти после каждого удачного заброса блесны, следовал мощный удар по блесне, хватала щука, делала свечу, чтобы ослабить натяжение лески и освободиться от крючка. Если ей это не удавалось, она утыкалась носом в траву или лезла в коряги. Но крючки были жесткие, каленые, леска 0,4-0,5 мм, удилища металлические, да и катушки самые мощные, по тем временам, "Невские". Эти прочные снасти почти всегда выручали нас.

Даже если получался перекид в кусты или тростник, то наматываешь леску на рукав телогрейки и прешь, как трактор - или куст сломается, или леска оборвется. Тогда взрыв хохота, соленые мужские прибаутки, а ты привязываешь новую блесну, теряя драгоценное время и лучшее место заброса. Потом жди, когда оно освободится. Главное встать на удачное место и забросить туда, где у соседа только, что сошла рыбина, а он вытащил пучок травы и сейчас очищает блесну. Занимаешь место и когда сосед кладет рыбу в рюкзак выходя на берег, тогда ему ничего не остается, как кидать с неудобья, или туда, где много травы и щука помельче.

Азарт давал много сходов, много зацепов, да и друг с другом мы нередко путались лесками. Шла веселая, боевая ловля мощного хищника. Чуть подведешь щуку к берегу, как она начинает бешено мотать башкой, нередко блесна отрывается и пулей летит в тебя. Не успел увернуться, можешь получить травму. Такое было не раз. А щучина сойдет с крючка, отойдет на несколько метров в глубь, затаится и ждет, когда блесна снова пройдет мимо. Эта совершенная машина для убийств, прекрасно видит и понимает, что стальная блесна не пища. Она нападает на блесну, как на соперника и теряет самоконтроль. Вот отсюда корни "блатарской психологии" - «зачем мою территорию топчешь»? Хвать зубами и жертву ко дну. Иногда щука промахивалась и крючок цеплялся за брюхо. Тогда борьба ожесточалась. Спиннинг дугой, рыбина то в траву на дно, то в тростник, тянет как пятикилограммовая, а вытащишь, увы и ах, всего-то на килограмм. Дошло до того, что рюкзаки заполнились, мешков нет, а рыба все хватает и хватает. Стали выбирать только толстых, икряных щук, остальных отпускали. Мой старый рюкзак не выдержал очередной утрамбовки и стал расползаться по швам. Пришлось закончить рыбалку и перевязать его веревками и леской, чтобы хоть как-то дотащить добычу до дома.

Сгустились сумерки, а щука все шла и шла. Пятеро краснорожих мужиков, грязные, в икре и слизи от щук, с мокрыми, кровоточащими руками, стоя по колено в черной воде, с остервенением «полощут» поверхность залива. Гогот, «ржачка», прибаутки после каждой удачи или схода. Глаза горят, проснулся древний инстинкт охотника, столь редкий в наше цивильное, сытое время.

Едва угомонились, в темноте недолго и глаза друг - другу позацеплять крючками, да и рыбу уже некуда класть. А впереди еще грязная, скользкая дорога в три километра, до автобуса. Налегке, посветлу и то проблема, а тут ночь, да у каждого за спиной за двадцать килограмм. Больше часа добирались до шоссе, чумазые с ног до головы. Кое-как умылись в лужах, чтобы из автобуса не выгнали и лишь к двенадцати часам добрались до дома.

В тот же вечер я накрутил вилкой икры (так снимают пленку) и засолил два с лишним литра икры. А на следующий день ходил одаривал знакомых и родственников щуками. Другие выходные дни были менее удачными. Щука уже отметала икру, болела и брала очень редко. Да и в последующие годы такой удивительно богатой рыбалки, больше не было. Наверное поэтому и запомнилась та первая весенняя рыбалка, с диким охотничьим азартом в глазах, среди многих других походов за щуками по многочисленным водоемам нижнего придонья.

***

Глава 4. Остров.

Дон для нас начинался сразу после плотины. Вода там мощным потоком, отработав в турбинах ГЭС, вырывалась на свободу, бурля и пенясь. Потом еще несколько сот метров, буруны и водовороты выходили на поверхность быстрой реки, постепенно угасая и превращаясь в обычное плавное течение равнинной реки. Летом часть воды обычно, сбрасывалась через один, два слегка приподнятых затвора плотины. Но по весне, когда паводок пригонит с верховьев особо много воды в водохранилище и оно начнет угрожающе подтоплять прибрежные поселения, открывались аварийные затворы плотины на полный проход воды.

Вся река начинала кипеть и пениться от усиленного потока воды. Мгновенно заполняются низины, разбухают протоки и озера на острове. Заливные луга покрываются более, чем метровым слоем воды и уже станичники с низовьев Дона требуют закрытия паводковых затворов. Два-три дня гуляет большая вода, затем начинает входить в свое обычное русло, оставляя к радости рыбаков множество зарыбленных озер и проток.

Поэтому, не дожидаясь установки парома, мы нередко командой из нескольких резиновых лодок, переплывали еще быстрый Дон и устремлялись на ближайшие протоки и озера острова. На нем нередко попадались большие лужи, в которых, если внимательно приглядеться, кишмя кишела рыба. Это, прежде всего, сазанчики и серебристые караси-гибриды. Вот тут и начиналась ловля. Кто сачком, кто болотными сапогами и ветками, во множестве выбрасывали рыбу на берег. Крупную забирали себе, мелочь отправляли расти обратно в воду. Летом эти лужи обычно пересыхают и тогда начинают пировать птицы и звери, которые во множестве обитали на этом громадном острове. Такие лужи встречались десятками, у некоторых из них мы надолго задерживались, поэтому, придя на место ловли, уставшие и грязные, обычно обедали, отдыхали и часок другой поблеснив, отправлялись в обратный путь. Жаль, что такие большие разливы бывали не каждый год. Зато зашедшая и перезимовавшая мелочь, на обильном корме, через год-другой вырастала в килограммовых щук, больших карасей и сазанов. Да и плотва нередко вырастала до полукилограмма.

Обычно на остров мы отправлялись в мае, когда щука в реке Солянке и примыкающих к ней водоемах уже была нами основательно выбита. Проток и озер на острове было множество, но хорошо ловилась рыба лишь в некоторых из них, причем в каждый сезон в разных местах. Поэтому все разбредались в разведку в разные стороны, потом кричали друг другу и собирались там, где был лучший клев. Один раз напали на икряного гибрида (карася), грамм по триста и таскали его, пока не устали руки.

Удилища то за пять метров, попробуй, взмахни тысячу раз. Как всегда потом шел костер с ухой и водочкой, отдых часок-другой и начиналась охота на щук. Ловля щук на спиннинг была нашим коронным развлечением, при любой ловле, при любой погоде и сезоне.

Усталые, пропахшие костром и рыбой, измазанные икрой и молокой, нередко приходили домой, когда уже начинало смеркаться. Но это, наверное, было самое радостное время в моей жизни. Было много друзей, мы были еще молоды, энергичны и здоровы. Хватало сил и на далекие рыбалки и на работу, а иногда и на две-три работы и на все остальное...

К июню протоки на острове зарастали травой, рыба становилась ленивой и только на самых глубоких местах оставались окна с чистой прозрачной водой. Но и до этих окон не всегда было можно добраться - разросшиеся кусты и тростник мешали забросу поплавковой удочки, не говоря уж про спиннинг. Было у меня излюбленное место - большой наклонившийся к воде тополь на одной из заросших проток. Я залезал на него и с двухметровой высоты смотрел в чистую открытую воду, наблюдая за рыбой. Совсем, как когда-то в далеком детстве.

Вот лениво копошится стайка карасей у дна, а сверху нежатся в теплой воде плотвички и красноперки. Едва покачивая перьями хвоста, пересекает чистое место пара, отливающих желтым серебром, килограммовых сазанов. Медленно, едва шевеля грудными плавниками, проплывает наискосок, головой вниз, зубастое полено-щука. Увидела меня, застыла в удивлении, что за чудо с дерева сует ей под нос «блескучую» железяку на толстой леске. Нет, такой номер не пройдет, я сыта и довольна, наверное подумала щука, когда я совсем по наглому хотел ее забагрить за брюхо. Изгиб хвоста и она проворно скрылась в траве, оставив меня с носом.

Клева нет, зато кругом такая красотища - кричат многочисленные птицы, носятся белые чайки, а выше всех парит, как планер, могучий орел, высматривая зазевавшуюся живность. Хрустнув веткой, прошло несколько лосей, в дальнем тростнике тонко взвизгнул кабаненок. На миг все стихло, только теплый ветерок едва шелестит листвой дерева, да кровопивцы-комары, жалят мою, уже почерневшую от загара шею. Догадались, что руки заняты, вот и обнаглели.

Охота на острове запрещена, заповедник однако, но рыбу ловить можно. Только попасть на остров тяжело. С одной стороны широкий Дон, с другой река Сухая, шириной под сотню метров. Это только она называется Сухой, на самом деле это стремительное и глубокое ответвление Дона, которое вновь соединяется с ним ниже, километров за пятнадцать. Эти две реки и образуют вытянутый остров с максимальной шириной около пяти километров. Народу на острове мало, особенно в глубине его. Редко встретишь рыбака летом, а осенью тем более. Все пасутся обычно по берегам.

В середине лета, когда выдавались не очень жаркие дни, мы предпринимали вылазки на реку Сухую. На автобусе доезжали до станицы Красноярской, а там пешком через степь еще с час топать. Вообще расстояния в донских степных низовьях очень обманчивы. С возвышенности, с кургана вот там за теми деревьями видится недалекая река, а идешь и идешь к ней больше получаса хорошим шагом. Места равнинные, плоские, однообразный ландшафт не кончается, глазу зацепиться не за что. Один раз, под осень буквально в километре от реки, я как-то попал в густой туман. Иду, а берега речки все нет и нет. В двадцати метрах буквально ничего не видно. А шел, как всегда напрямую, без дороги. Почти час я шел этот километр, пока вдруг не увидел береговые кусты. Оказалось, что шел почти параллельно берегу. Хорошо хоть, что не ушел обратно от реки. Не зря говорят - черт водит в тумане.

Но, достаточно высоко поднявшееся солнце и легкий ветерок, быстро разогнали прибрежный туман и вдруг открылась вся красота неширокой, но глубокой реки с мощным течением. По весне, ближе к лету, да и под осень, в этих местах вырастают целые стойбища из разноцветных палаток. Приезжие рыбаки ловят леща, вялят его и хранят в глубоких, вырытых в земле, подвалах. Некоторые приезжают даже семьями и живут здесь по несколько недель.

Когда появился мопед, я пристрастился ездить на Сухую на нем. Там в конце лета и в начале осени, хорошо шел голавль, судак и щука. Но езда по трассе, где много автомобилей, очень рискованна. Даже "Запорожец" и тот так и старается тебя прижать к кювету и завалить. А уж КАМАЗы тем более. Каждый норовил отравить гарью «маленького кузнечика». Поэтому чуть дождь или грязь, приходилось добираться на автобусах и топать по степи пешком.

Нередко приезжал ловить голавля и на левую сторону Сухой. Обычно на пароме переправлялся через Дон на остров, а затем пешком пересекал его. Левый крутой берег реки был безлюдным, покрытым во влажных местах высокой сильной травой, кустами непроходимого терновника, раскидистыми ветлами и черемухой. В одном месте даже росла на приволье огромная шелковица, ягоды с которой я нередко даже привозил домой на варенье. Ловля голавля на Сухой ничем не отличалась от его ловли в юности на Белой. Только голавли здесь были крупнее и вкуснее.

Бывало, тихо подкрадешься к уступу берега среди высокой травы или кустов, выследишь греющихся на отмели красавцев-голавлей и лежа или стоя на коленях, далеко забрасываешь, как нахлыстом, приманку. Крупные голавли, нередко хватали мелких лягушат, громадных кузнечиков и большие корки хлеба. Обычно насадка, дав полукруг, подплывала к стоящим у отмели рыбам. Конечно, они глазастые, все твои ухищрения видели и не всегда тебе сопутствовала удача, но и их сбивал с толку азарт, безумие. Едва потягивая и шевеля насадку, вызываешь клев, особенно, если сверху подбросил кусочки хлеба. У рыб разыгрывается аппетит, заглушающий страх и вот уже одна из рыбин, торпедой идет на твою наживку и хватает ее. Хорошая подсечка и на виду у всех сородичей, отчаянно сопротивляющийся экземпляр уже бьется в воздухе, поднимаемый вдоль обрывистого берега. После такой картины обычно все голавли уходят, да и тебе надо менять место лова. Раньше чем через полчаса ловить здесь бесполезно. Вот так и кочуешь вслед за голавлями, ища укромные уголки, чтобы повторить все с начала.

Однажды так увлекся ловлей, что и не заметил, как стало вечереть. Быстро смотал удочки и спешно пошел через остров к парому. Но, как ни торопился, не успел. Паром уже зачалили на противоположном берегу и паромщик ушел домой. Пометался я по берегу, размахивая руками проходящим редким моторкам, бесполезно. "Крутые", бездушные казаки на мои просьбы не реагировали, да и денег особо не было. Искать бревна и проволоку, чтобы сделать плот, в этих местах бесполезно. Все в этом безлесном краю давно собрано.

Ничего не оставалось делать, как разжечь костерок, сделать парениху и поужинать крохами, что остались от припасов. Ночевать на берегу было холодно, шел сентябрь, поэтому я отправился в зеленый массив, где по пути видел копну сена. В сене тепло и мягко, не то, что на ветру, на дереве. Нашел эту копенку, высотой в полтора метра, в сетку с рыбой набил осоки, чтобы рыба не испортилась и подвесил ее на высоких кустах, на ветру. Подальше от моей копны, чтобы зверье не кучковалось рядом, привлеченное запахом рыбы. Зверья-то здесь хватало. Недалеко от стожка нашел хорошее крепкое дерево, чтобы в случае опасности взлететь на него. Рядом поставил два крепких дрына, для удобства влезания. Вырезал дубину и сделал копье из кинжала. Такое оружие позволяет более уверенно себя чувствовать и спокойнее спать. Разворошил верхушку копны, чтобы прогнать возможных постояльцев, закинул рюкзак и удочки, и с помощью дубины-копья, с разбегу, залез на верхушку копны.

Уже совсем стемнело. Едва проклюнулись звезды. Прохладный северный ветер, старательно чистил их редкими легкими облаками. Где-то на юго-востоке уже набирала силу светлая округлая луна. Стоял конец сухого сентября. Зверье на этом островном заповеднике, особенно активно в такую лунную ночь и потому опасно. Так, что мои приготовления имели под собой почву. Особенно опасны в эту пору лоси - начинался гон, да и подросший молодняк кабанов очень любопытен в этот период. А вот для волков еще рановато разбойничать.

Вспомнил, как в прошлом году, с другом Сашей Черным, мы припозднились, ловя щук на далеких протоках острова. Уже стоял сумрачный ноябрь. Идем обратно, а вдали два волчьих силуэта. Срочно вырезали по хорошей дубине, приладили к ним кинжалы. Получились неплохие пики. Ускорили ход, громко оря песни. Так и провожали эти «нахалы» нас до самого берега Дона. А у нас новая проблема – не можем найти спрятанную резиновую лодку. Туда - сюда рыщем по кустам, нигде нет. Стало совсем темно. Неужто кто-то подсмотрел, когда мы прятали лодку и спер ее. Да, вроде нормальных людей в эту пору на острове не сыщешь, а такие как мы рыбаки, чужого никогда не возьмут. Разожгли несколько больших костров и с факелами обшарили все близлежащие кусты. И вот она, родная, нашлась. Лежит, под кустами, хорошо спрятанная и звуков не подает. Быстро надули лодку, в темпе переплыли, едва успев на последний автобус из Романовки в город.

Лежу на сене, вспоминаю былые приключения. Вот опять невезуха. Переночевать в стогу не проблема, хотя и легко одет. Обидно, что матушка будет беспокоиться и переживать, что случилось с сыном. Обещал к вечеру вернуться, а уже глухая ночь. Волноваться ей особо нельзя - возраст под семьдесят лет. А я здесь под звездным шатром, вдали от людей и городской суеты пережидаю ночь. Луна уже набрала хорошую высоту, стелит по траве четкие черные тени от ближайших кустов и деревьев, делая их листву переливающейся серебристо - черной. Пейзаж вокруг, как в сказочных картинах Куинджи.

Медленно течет ночное время. Долго всматриваешься в безбрежный океан звездных миров, что опрокинулся огромным куполом от горизонта до горизонта и невольно ощущаешь себя таким маленьким созданием. Прямо на юг великое созвездие Ориона, с тремя звездами пояса, указывающими на самую яркую звезду северного полушария - Сириус. С детства запомнил ее яркость -1. А вот Полярная всего лишь светит на 4 единицы. Почти над головой сверкает созвездие напоминающее W - созвездие "Корона". Левее и южнее располагается созвездие "Плеяды". Это далекое скопление звезд само является огромной Галактикой, с мириадами звезд и созвездий, не видимых нами. На востоке уже взошла яркая, переливающаяся всеми цветами радуги звездочка, планета Юпитер.

Когда-то, учась в институте, много раз смотрел в настоящий большой телескоп на Юпитер, наблюдал его луны, рассматривал разноцветные кольца Сатурна. Преподаватель удивлялась, как технарь, не проходивший школьного курса астрономии, так неплохо ориентируется в звездном небе. Невдомек ей, что я под ними вырос и хотя многое, чем владел до восемнадцати лет, уже подзабылось, но даже этот багаж позволил мне сдать астрономию досрочно и на отлично.

Мои мысли прервал шум в далеких кустах. Так и есть, лоси. Видимо выясняют между собой отношения, а это самое страшное. Не попадайся на пути разгоряченных рогатых чудищ. Весь напрягся к деру на дерево, если направятся в мою сторону. Был и другой вариант - поджечь охапку и с криком бросится на них. От внезапности могут и испугаться, а я тем временем залезу на дерево. Но шум ушел наискосок, за дальние деревья и стих. Сразу задремал. Чуткую дрему прервал топот ежа. Когда один, ночью в тиши, очень обостренно начинает работать слух и обоняние, да и глаза быстро привыкают к темноте, но их блеск выдает присутствие. Вот почему шум от когтистых лапок пробегающего в пяти метрах ежа, показался топотом. Посмотрел на часы. Шел двенадцатый час ночи. И я снова уснул.

Внезапно проснулся от чувства, будто кто-то пристально смотрит на меня. Не шевелясь, чуть приоткрыл один глаз - действительно, в 30 сантиметрах от моего лица, на рукаве штормовки, находится громадный мохнатый паучище. Чуть меньше коробка спичек. Сидит и пристально уставился в меня всеми своими восемью глазами. Осторожно, чтобы не спугнуть, приподнял руку и резким движением сбросил паука на траву под копну. Нечего будить уставшего человека.

Остаток ночи прошел в чутком, но глубоком сне. Утром бодрый от холода до стука в зубах, снял мешок с рыбой с дерева, напугав лисичку, и пошагал к Дону. На берегу развел костерок, согрелся, а вскоре и паром подошел. Так благополучно закончилось мое одно из многочисленных путешествий по острову между Доном и Сухой.

***

Глава 5. Река Сал.

При всем многообразии водных просторов низовий Дона и Сухой, озер и проток острова и их рыбном изобилии, все же самой заветной речкой для меня стала далекая река Сал. Небольшим, пунктирным ручейком, вьется она по сухим сальским степям, в засушливые годы пересыхая и делясь на многочисленные русловые озерца-старицы. Но чем ближе Сал подходит к Дону, впитывая в себя редкие, скудные, а потому столь дорогие братья-ручейки, тем больше он начинает напоминать речку, тем больше в нем появляется глубоких сомовьих ям, тем выше и круче становятся его берега, тем больше надо прошагать, чтобы найти подходящий брод для перехода. Это река контрастов: где-то можно ее перепрыгнуть с хорошего разбега, где-то перейти вброд в болотных сапогах, увязая в тине, а в сотне метров отсюда можно встретить плес за пятьдесят метров ширины с четырехметровыми глубинами.

Все живое стремится из раскаленной степи к ее прохладе, к немногочисленным зеленым оазисам с колючими акациями, стройными тополями и береговому ивняку, чтобы укрыться в них от долгого знойного дня и напиться теплой солоноватой воды. Но настоящая жизнь здесь начинается с сумерками. Шумно вздыхая и чавкая топкой береговой грязью пробираются сквозь плотные заросли тростника чумазые кабаны. Редкие лисы и волки подкарауливают в глухих местах многочисленных зайцев и крыс. Множество водоплавающей и другой пернатой дичи недовольными криками выясняют между собой отношения в воде, воздухе и в кустах. Этот шумный сухопутный и водяной мир дополняет мир подводный – безмолвный и молчаливый на первый взгляд, но такой же активный и подвижный, если присмотреться.

Вот на дне копошатся, выискивая мотыля и мелких рачков, золотые караси и высокие серебристые лещи. Рядом с ними не спеша прогуливаются толстые, как поросята, сазаны. Возле них несметными стаями суетится плотва и красноперки, нахально лопая все то, что поднимают со дна их более мощные сородичи.

Еще выше прогуливаются стайками важные голавлики и прожорливые нахальные уклейки, хватающие все, что падает или садится на воду и помещается в их широкий рот. Здесь же рядом, как бы не на кого не обращая внимания, чуть наклонив голову вниз, неподвижно, словно палки, стоят щуки, высматривающие задремавшего карася, или другую, неправильно, с их «колокольни», ведущую себя рыбу. Бросок, и нарушитель режима в острых зубах. Иногда со дна поднимается местное чудище-сом, хватая своей многозубой пастью, всех кто не успел спрятаться – раков, карасей, окуней, ершей и даже старых щук. Достается и мелким водоплавающим – уткам, лягушкам, ужам.

Многочисленные тучи гудящих и кровососущих насекомых, «разной национальности», так и норовят ужалить тебя, вкусить твоей кровушки. Все эти комары, осы, оводы и прочее не дают тебе ни на минуту расслабиться, ни днем, ни ночью. Здесь их родина, их место жительства, а за вторжение на их суверенную территорию, плати дань кровью – так уж устроена наша Природа.

Еще было совсем темно, когда я вывел с лоджии своего небольшого, но сильного коня, под названием «мопед». Лифт, как всегда не работал и пришлось нести его с седьмого этажа на себе, просунув голову под специально приспособленный мною для переноски, широкий ремень. Внизу, у подъездной лавочки, старательно приладил удочки, рюкзак, лодку и, с разбега завел мотор. Не спеша, дымя непрогретым мотором и чихая, двинулся я в далекий путь.

Город пустынен, все еще спят, в субботу можно расслабиться - не рабочий день. Однако звезды на уже сером небе, едва видны. Толи яркие уличные фонари забивают их свет, толи светлая полоска с востока гасит их ночную первозданную яркость. Мотор прогрелся, весело урча проворно гонит мопед по гладкому городскому асфальту и я, рассекая свежий утренний воздух, свернув рот трубочкой, как когда-то в детстве, издаю низкий свистящий звук от встречного упругого ветра. Вот город уже позади, до минимума сбавляю скорость у железнодорожного переезда, чтобы не попортить шины, а впереди простирается широкая бескрайняя степь и пыльная дорога на реку Сал.

Ни огонька, только фара моего трудяги-мопеда освещает десяток, другой метров, стремительно возникающей из темноты, бесконечной серой ленты грунтовой дороги. Далекими темными полосами медленно надвигаются редкие лесопосадки, пересекающие путь и опять пустынное темное однообразие вокруг, да светлеющий купол неба над головой.

А когда-то здесь проходил тракт Сальск-Цимлянск и далее он шел до самого Воронежа. Еще раньше по этим, тогда еще богатым лесостепям, тысячелетиями шло великое переселение народов с Востока на Запад. От великой Волги и северного Прикаспия к Азову, Черному морю, Крыму и далее в просвещенную Европу. Широким потоком, огибая болотистый Маныч, вдоль реки Сал и далее у Дона, шли конные и пешие многочисленные орды кочевников. Много столетий прошло с тех пор и вот теперь по этим местам еду я, их далекий потомок – отцовские-то корни из приволжских казаков.

Сами собой сочиняются нехитрые стихи:

Южная ночь черней и звонче,

Чем в наших северных лесах,

Кричат там звезды много громче -

То в Сальских наблюдал степях.

Ни деревца, равнина, пусто...

И виден горизонта круг,

Там население не густо

И нет чадящих дымных труб.

Солены воды сохранили

Тот край в первичной чистоте

И лишь курганы говорили

О прошлой щедрой красоте.

Здесь наши предки проживали

Потом, теснимые врагом,

На север, в лес откочевали

И укрепились за Донцом.

Вот повинуясь зову крови,

Я в лодке, на Салу, один,

Как предок мой, чуть сдвинув брови,

Лежу, читаю звездный дым.

Благодатные тучные пастбища и тогда еще многочисленные ручьи, озера и речушки, да небольшие тенистые леса и рощи этих краев, всегда привлекали свободолюбивый и наиболее активный народ со всей России. Потом этот отчаянный, воинственный люд стал называться вольными казаками, часть расселилась за Волгу, на Урал, часть закрепилась и осела в Сибири и Дальнем востоке. Несколько сот лет назад климат здесь стал суше, многие реки и озера высохли, леса и рощи постепенно были вырублены, почва из-за слабых паводков и дождей стала засаливаться и скудеть. И сегодня здесь можно встретить лишь только очень редкие отары овец, недалеко от Сала, да пустые, заброшенные хутора и кошары.

Дорога, почти прямая, иногда резко сворачивает в сторону, чтобы обогнуть нагромождение камней, холмик или овраг. Вот, наконец-то, и последний долгий пологий подъем. Для автомобиля или пешего человека он почти незаметен, а вот мой мопед уже на первом километре начинает перегреваться, чихать и глохнуть. Надо дать мотору остыть, почистить свечу, не спеша подтянуть крепление удочек и рюкзака с лодкой. Замечаю, как за моими действиями пристально наблюдают, из недалекой черной темени лесопосадки, несколько зелено-желтых глаз. Но для меня эти «ребята» не опасны – конец лета, все сыты и в тепле, калорий надо мало, поэтому нет у них ни аппетита, ни азарта, да и я не из их пищевого рациона. К тому же у меня есть пика – дубинка с привязанным на конце кинжалом, страшное оружие в умелых руках. Несколько сот метров иду пешком, но вот подъем стал полегче и я, помогая мотору педалями и голосом его натруженному реву, прохожу вершину подъема. Далее длинный спуск, мотор сразу переходит на радостное «си» и мчится так, что надо притормаживать.

Уже почти рассвело, лишь на темном западе, едва просвечивают звездочки, да белеет кусок низкой луны, а весь восток уже загорелся, предваряя встречу с выползающим красным диском, называемым солнцем. Засуетились и зачирикали ранние птицы, но еще сонные кузнечики не приветствуют меня своими бесконечными трелями – их концерты впереди. Съезжаю на едва заметную в чахлой траве тропку и с предвкушением радостной встречи с рекой еду к своему заветному месту.

В этих равнинных местах речка почти ни чем не выделяется и издали ее заметить непросто. Нет ни прибрежных высоких кустов и деревьев, как на Дону или Сухой, нет и обычного жилья вдоль ее берегов или стоянок рыбаков-туристов. Пусто. Идет обычная степь, которая вдруг обрывается двух или трех метровым уступом, где сквозь мощную растительность с трудом можно увидеть воду. Саму реку обычно не видно, метров десять-двадцать с обеих сторон, плотной стеной растет высоченный тростник и лишь в редких местах вода подходит к болотистому берегу и можно как-то спустить лодку в реку. Поэтому незнающий человек может проехать в ста метрах от берега и не увидеть реки. Можно стоять на берегу реки и не увидеть зеркала воды, а тем более рыбака, спрятавшегося за тростником и сидящего в лодке.

Таким и было мое заветное место на реке Сал в те далекие годы. Лодка наконец надута, удочки и рюкзак заброшены в нее и теперь надо осторожно, чтобы не порвать тонкую резину, стоя по колено в черном вязком иле, столкнуть ее в глубину, успеть залечь в нее, перевернуться на спину и помыть грязные голые ноги. Не спеша плывешь на свои рыбные угодья, что напротив места, где спрятан в тростнике мопед. Прятать мопед приходилось на всякий случай, хотя люди бывают здесь очень и очень редко. Но береженого Бог бережет, как говорила моя матушка.

Течение едва заметно, лишь в самом узком месте, где тростник оставляет реке всего метров пять чистого зеркала, ускоряется движение воды. Дальше располагается небольшой овальный плес, с глубинами до четырех метров и шириной около двадцати метров.

Это и есть место моей рыбалки. Глубина здесь разная, тростник, где выдается, где уходит ближе к берегу, образуются уютные тихие бухточки с чистой прозрачной, отфильтрованной растениями и ракушками, водой. Выбираю место поглубже, хорошо защищенное от ветра и невидимое с берега, из-за нависших с трех сторон высоких стеблей тростника, стоящих плотной стеной между мной и берегом. Привычно привязываю лодку к толстым стеблям и разматываю снасти. Начинается священнодействие – ловля рыбы!

Сначала разбрасываешь приманку, ловишь мальков для поплавочной закидушки и забрасываешь ее. Потом готовишь основные снасти и действо началось. Тучи мелкой плотвы, в полводы, агрессивными наскоками провожают твою насадку, а у дна на нее уже нацелился полукилограммовый подлещик. Как только извивающейся червяк ложится на дно, лещ переворачивается на бок, блеснув широким зеркалом и вытянув рот-хоботок трубочкой, начинает смаковать червяка. Причем он видит меня, а я вижу его – солнце-то уже ярко светит. Поплавок лежит плашмя, пора подсекать. После нескольких минут вываживания , первая хорошая рыбина бьется в моем сетчатом сачке. Сам себя поздравляю с почином, как когда-то это делал отец, мою руки и вытираю еще сухой тряпкой. Наверное это и есть тот самый благодатный момент, ради которого рыбаки готовы терпеть многие лишения и неудобства, лишь бы ощутить его. Насаживаю свежего червя, вновь забрасываю удочку. Вглядываюсь, а где же лещи – все разбежались от шума своего самого расторопного сородича. Что же, придется подождать несколько минут, память рыбья короткая, а кушать хочется всегда. Подбросил немного приманки. Жду. Вот первый лещик, несмело шевеля хвостом, показался в моем поле зрения. Срочно туда заброс, пару минут и очередной красавец гнет в дугу тонкое удилище, все норовит спрятаться в подводных стеблях тростника, а я его туда не пускаю. Уже и этот лещ, хлебнув воздуха и выбившись из сил, плашмя, лопатой, послушно волочется к лодке. Но только я пытаюсь взять рукой за жабры – рывок и в моих руках лишь обрывок лески.

Опять вспоминаю недобрым словом себя, что поспешил, что не взял подсачек, из-за лишнего веса и долгого пути. Подсачек не беру на Сал и из принципиальных соображений. Рыба здесь обычно до килограмма, а борьба с ней без сачка, дополнительное удовольствие. Только надо ее хорошо помучить и не спешить хватать руками. Щуку здесь ловлю в основном с берега и сачек при этом совсем не нужен, «прешь» доверяя лески и интуиции. Только удилище надо держать упруго и покруче.

Пока привязывал крючок с поводком, пока разбрасывал корм, появились сазаны. Эта рыба посерьезней леща. Быстро меняю червя на пареную кукурузу и забрасываю под нос сазану. Первый демонстративно прошел мимо, задев приманку хвостом, второй, что был поменьше, решил поиграться с ней – возьмет в рот и выплюнет. И так несколько раз. Лишь третий с ходу схватил и попер на середину протоки. Сазан обычно берет, но не заглатывает насадку. Не вовремя дернешь, выплюнет крючок и был таков. Здесь нужна железная выдержка, опыт и стальные нервы. Вот уже стравил пару метров лески, поплавок, как подводная лодка, вдали рассекает воду. Пора! Подсечка! Есть тяжесть! Ни с чем не сравнимое удовольствие почувствовать тугие, упругие потяжки лесы от мощного подводного борца. Ударом ножа отрезаю концы-стебли, которыми лодка привязана к тростнику и под натягом лески лодка начинает медленно плыть по направлению к рыбине. Она уже на глубине, где нет подводной растительности, а до противоположного тростника сазану еще далеко. Надо только держать натяг и хорошо его измучить. Минут двадцать борьбы и толстый, полуторакилограммовых желтый поросенок трепыхается в лодке. Сердце мое бьется с «зашкаливающей» частотой, как и у бедного сазана. Но победа за мной, а положительные эмоции быстро восстанавливают адреналин в норму.

Конечно этот сазанчик распугал всю подводную живность в округе, поэтому я решил попытать счастье в ловле под тростником на другой стороне, где еще не так сильно припекало солнце. Но там только жадно хватала мелкая плотвичка и красноперка и лишь изредка, подлещик.

Вволю насладившись ловлей мелочи, поплыл на знакомое место поблеснить судака и щуку, да и искупнуться заодно, чтобы взбодриться и с аппетитом позавтракать-пообедать. Солнце уже начало жарить с высоты, а поднявшийся ветерок хорошо отгонял надоедливых насекомых и лишь только утки и чайки горланили свои незатейливые «словеса общения». Мириады кузнечиков и лягушек бесконечно звенели со всех концов. Конечно, это не столь мощный звук, как гулкий звон лягушек в Хабаровском крае, напоминающий проходящий вдали бесконечный состав пустых вагонов, но все равно оглушающий своей непрерывностью.

Поймав двух судачков-«карандашей» и небольшую щучку, решил обловить широкий плес вдоль берегов и искупнуться, а потом причалить к берегу и спокойно перекусить на твердой почве, у костра. Первый же дальний заброс блесны вдоль мелководья принес долгожданный успех. Мощный удар, бурун вдалеке и пошла упорная борьба с серьезным противником. Мне повезло, ветер гнал незачаленную лодку на середину плеса, а щучина тащила ближе к берегу, в тростник. Поэтому через несколько минут натяг лески был направлен на глубину, в противоположную сторону, от прибрежной травы. Леска тянет лодку к щуке, а как та сбавляет борьбу, лодка остается на месте, а щука приближается к лодке, к просторной глубине. Не спеша подплываю к рыбине, вытягиваю из глубины и не верю своим глазам – на крючке более, чем метровый зубастый «крокодил». Закрутив крутой бурун, щучина круто пошла в глубь, под лодку. А такой маневр очень опасен, тройник-то №14, пропорет тонкую резину лодки, как пить дать. Поэтому такой экземпляр надо мучить на длинной леске, особо не приближаясь. То подтягивая, то отпуская почти час я мучил мощную рыбину. По несколько минут давал дышать воздух, чтобы помутилось сознание и ни на секунды не давал ей отдыха. Казалось все, выдохлась и можно хватать руками за жабры, но резкое движение сильного, скользкого туловища и опять борьба продолжается. Хорошо вижу, что зацеп надежный, за нижнюю челюсть, а длинная блесна мешает перекусить леску острыми кромками конца челюстей, поэтому спешить не стоит.

Главное не давать слабину, держать хороший натяг, попуская и пружиня удилищем. Води, да мучай, пока вверх брюхом не всплывет. Это же не рыба–меч у «хемингуэевского старика», да и я далеко не старик и здесь далеко не море.

Вот я ее опять, всю измученную, держу на поверхности, подергивая, чтобы не отдыхала, а двигалась, сжигала последний кислород в крови и пьянела от чистого воздуха. Огромная пасть широко раскрыта, туда свободно влезет два моих кулака. Хорошо видны многочисленные ряды острых конусных, загнутых внутрь, зубов. Самые большие, как у среднего пса, но много острее – такой палец в рот не клади. Конечно, у крокодилов и акул зубы много больше, но до щучьей остроты им далеко. Осторожно, протаскивая вдоль кормы и перегибаясь через борт лодки, стараюсь в очередной раз схватить рыбину мертвой хваткой правой рукой за жабры снизу. Удалось! Мгновение и щучина уже бьется на заранее расстеленной штормовке, полиэтилене и накрыта сверху рюкзаком и моим распластанным телом. Эти ухищрения для того, чтобы не пропороть тройником лодку. Минуты борьбы, судороги стихают, победа за мной. Прочно привязываю рыбину на кукан с грузом и отпускаю в глубину. Пусть плавает и подольше живет, на уху и жаревку ей еще более часов сорока надо не портиться.

Все, теперь пора отдыхать, усталость окатывает благостью все тело. Раздеваюсь и осторожно переваливаюсь через борт лодки. Холодная вода быстро возвращает разгоряченному телу бодрость. Нырок под лодку к своему трофею. В глубине, в зеленоватой воде щука кажется еще массивнее и страшнее. Но она уже не обращает на меня ни какого внимания, видно шок еще не прошел, в беспамятстве еще она. Пару кругов вокруг лодки и, подтянув кукан повыше, начаю толкать лодку к берегу, где можно, хоть как-то выйти на сушу, не очень утопая в тине.

Всю уснувшую рыбу все равно не довезти на жаре до дома – испортится, надо будет сделать обильную парениху, запечь в фольге про запас, еще рыбачить не менее полутора суток, а быть сытым это так хорошо при отдыхе на природе. Всю живую рыбу перенес я в металлический садок, чтобы ее не съели раки и крысы, на кукане осталась лишь щука, но она сама еще может за себя постоять.

Укрыл лодку и снасти прошлогодним тростником, чтобы не маячили, устало выбрался на берег с припасами и направился к недалекому ветвистому осокорю, где была спасительная тень и прохлада. Да и оттуда можно просматривать кусок противоположного берега, где спрятан мой мопед.

Предусмотрительно тщательно осмотрел место бивуака, на предмет ползучих соседей, обстучал землю валявшимся неподалеку дрыном, чтобы напугать непрошеных соседей и направился искать дрова для костра. Найти дрова в этом степном краю, всегда проблема, более получаса бродил по окрестностям в поисках сушняка, едва насобирав пару охапок. Но вот уже весело горит костерок, а в нем в углях парениха и картошка, в кружке закипает чай с душком, под деревом разбита лежанка – брошен кусок полиэтилена, штормовка и другая одежда, на газете разложена нехитрая снедь - вареные яйца, огурцы, помидоры, перец, лук, много хлеба и кусочки сахара. Аппетитно умяв почти половину припасов, на рыбалке обычно более двух раз в сутки не удается поесть, нет времени, блаженно задремал, слегка прикрывшись одеждой.

Какое наслаждение лежать на теплой сухой земле, сытому и здоровому, закинув руки за голову, и глядеть в бездонное степное небо после удачной рыбалки. И мечтать, что жизнь хороша и жить хорошо, как когда-то горланил Маяковский, правда по другому поводу. Конечно, для полного счастья еще бы холодного пива да горячую, гибкую бабу. Но это уже наверное перебор. Это находится в других местах, в душном суетливом городе.

Проснулся после четырех дня, не спеша перекусил чайком и хлебом, собрал свои нехитрые пожитки и перенес их в лодку - ночевать-то придется в воде. Пару часов побродил по берегу, ловя голавликов и блесня щук. Но голавль шел мелкий, а щуки от жары видно попрятались в тростники или легли на дно. Хватанула одна небольшая, да и та сошла у берега, уткнувшись в траву. Начинало вечереть. Ветерок стал напористей, верхушки тростника весело игрались, шелестя под его упругими порывами. Надо было плыть и искать укромное местечко для вечерней ловли и ночлега.

Пересадил еще живую щуку в садок и поплыл к тихой заводе. Укромное место с трех сторон обступал высокий склоненный тростник, но и глубина здесь была не более полутора метров. Поймал с десяток подлещиков и плотвичек, но нормальной рыбы не было, клев вялый, видно к непогоде, а может щука из садка распугивала рыбу. Перед сумерками еще немного перекусил, забросил пару закидушек на живца, а на поплавочную насадил большого червяка. Вдруг соменок или окунь схватит.

Наступила черная ночь. Растянувшись поудобней в лодке и укрывшись от комарья всем, чем можно, лишь оставив щель для глаз, приготовился коротать долгую одинокую ночь, глядя в темнеющее небо и проплывающие облака. В такие минуты начинаешь задумываться о житье-бытье, невольно начинают посещать разные философские мысли.

Десятки тысячелетий наши далекие предки были прежде всего кочевыми охотниками и лишь потом появилось скотоводство, что скрасило их суровый быт и добавило свободного времени. А уж земледелие, что привязало, род и племя к территории, к земле, появилось не более двух тысяч лет назад. Т.е. его вклад в нашу генетическую память минимален, хотя и более ярко выражен, т.к. находится в наиболее доступных и эффективно работающих структурах. Да и глубинная память предков, плотно прикрыта сегодняшним опытом жизни. Наверное для кочевых охотников самыми привольными местами была изобильная лесостепь, с многочисленными реками и озерами, где всегда было много живности и можно было легче прокормиться. Северные леса были болотисты и непроходимы, тем более, что ледник лишь недавно сошел с тех мест и его холодное дыхание ощущалось достаточно сильно. Горные местности, способствовали скрытности от кровожадных соседей, но туда теснились самые слабые, т.к. охота в этих краях требовала больших усилий. Но столетия тяжелой жизни выковали из горцев более стойкий народ, чем из расслабившихся в относительном комфорте жителей равнин. Вот Кавказ и начинает теснить когда-то более могучих русских.

А тогда больше всего подходила для жизни нашим предкам открытая, без больших перепадов высот лесостепь, где можно охотиться ночью, прекрасно ориентируясь по огромному шатру из звезд, особенно в яркие лунные ночи.

Не зря же в такие дни давление крови и жизненный тонус повышается, это отголосок той, многовековой жизни охотничьей жизни наших предков. Как и для большинства хищников, коими мы и являемся, согласно зубам, наиболее продуктивным временем охоты, был вечер и ранняя ночь. Да и широкие красивые глаза говорят, что ночами древние люди не всегда дремали. В темноте легче незаметно подобраться к добыче, напугать ее огнем и гнать в нужном направлении, допустим к обрыву. Возвращение с добычей к стоянке, исполнение ритуальных танцев и песен, пока готовиться еда, коллективное принятие вкусной, питательной жареной пищи, отдых и секс и сформировали за десятки тысячелетий центры удовольствий в подсознании и соответствующие шаблоны (паттерны) поведения. Поэтому мы до сих пор с радостью глядим на пламя костра, а яркий свет лампочки нас раздражает, романтически наслаждаемся звездным небом и занимаемся любовью по вечерам на сытый желудок.

Та книга многое открыла,

Что в городах скрыто от нас,

Что нашим предкам говорила

Твердь неземная - звездный класс.

Класс оказался очень шумным,

Как муравейник пред дождем,

Как океан, что с видом умным,

Из "Боинга" ты смотришь днем.

Мы эти звуки слышим глазом -

Такая мощь заключена,

Звезды кричат, вопят все разом -

Как будто за тебя война!

Но постепенно понимаешь,

Что звуки звезд - они в тебе,

За миллионы лет скопляясь,

Дали бетховиных Земле!

И понял я, что наши Души,

Больше создания ночи,

Открытьев яблоки и груши

Имеют черные ключи!

Что лишь во сне далекий пращур

Нам что-то может сообщить -

Какой летал по небу ящер

И как болезнь излечить.

И коль мы что-то создаем,

То вся программа, что как делать,

Лежит в сознании твоем

И ждет, когда мы к ней придем!

Вот так, обдумывая глобальные проблемы восприятия мира человеком, я постепенно засыпал к двенадцати ночи, чутко вслушиваясь в недалекие всплески рыб, уток и крыс в воде, во вдруг возникающий шум и возню на берегу, ночные крики встревоженных птиц и прочий привычный звуковой фон сальских окраин.

Проснулся я от холода и мокроты. Только, только начинался рассвет и утренний ветер казался очень холодным. В лодке вода, промок рюкзак, что был под головой. В углублении, где я лежу в пол руки вода. Вся одежда, даже фуражка, все влажное. Сначала подумал, что швы на лодке подтекают, но поразмыслив понял, что сыграл со мной такую злую шутку, дождь. Укрытый сверху куском полиэтилена, я не сразу почувствовал его, вся вода скапливалась в углублении подо мной, а так как сверху на ветру было прохладней, то вода и не чувствовалась. Да и днище лодки покоилось в еще неостывшей теплой воде. И лишь когда пропиталась водой вся одежда, я стал мерзнуть и проснулся. Небольшой дождь то начинался, то ослабевал до полного прекращения. Быстро стряхнув воду с пожиток и смотав удочки, срочно поплыл к берегу. Какая ловля, когда весь мокрый.

Вытащил лодку на берег, снял промокшую насквозь одежду и мгновенно замерз на утреннем северном ветре. Дождь припустился с новой силой, ничего не оставалось, как накинуть пустую лодку на голову и пережидать его. Перебрал пожитки и рюкзак, главное, чтобы не размок хлеб и спички. Хорошо, что они были в завязанных двойных полиэтиленовых пакетах, поэтому и не все промокло. Помогла привычка с детских походов беречь хлеб и спички от воды. Но все остальное основательно побывало в воде. Мокрую парениху и сахар пришлось срочно съесть – не пропадать же добру. Огурцы и помидоры протер и положил сушиться под лодкой.

От холода уже зуб на зуб не попадал, пришлось надеть мокрые носки и мокрые кеды и бегать по степи голышом с лодкой на голове, чтобы хоть как-то согреться. Но в степи ветер еще сильнее и я с трудом напялил на себя мокрую одежду и, сдув лодку и вытащив мопед, пошел искать убежище в далекой лесопосадке. Более получаса ковылял я волоча мешок с лодкой, рюкзак и мопед с удочками по мокрой степи, останавливаясь через каждые пять минут, чтобы очистить колеса мопеда от грязи. Так, что вступал я в лесополосу уже разгоряченный и вспотевший. Нашел там не очень мокрое место под ветвистой акацией и расположился под ней.

От пригоршни бензина, ярко разгорелся костерок. Подмоченный хворост, долго дымил, но я вовремя успел раздуть огонек и он не выдержал, загорелся. Насобирать хвороста в посадке не составляло труда и вскоре могучий костер сушил развешанную на кустах одежду и другую амуницию, а я крутился перед ним, подставляя разные части тела, одежды и обуви, пока они не начинали парить. Уже далеко не восемнадцать лет, когда я мог на себе сушить одежду, как в давнем походе на Вихоревку. Сейчас, чуть застудился, сразу начинают ныть зубы, а иногда прихватывает и горло, даже и от горького, обжигающего лука. Часа через полтора все немного подсохло, да и дождь перестал. Ветерок и молодое солнце быстро подсушило степные дороги и мою лодку. Собрал все манатки, упаковал их, приладил на мопед и двинулся в обратный путь, домой.

Еду и думаю. Ну приеду я домой к десяти часам и что делать. Впереди целый день. Поверну-ка я на дальнее знакомое место, где под высоким обрывистым берегом, когда-то видел хороших голавлей. А то в этот раз так и не удалось обловиться своей коронной рыбой. С лодки уже надоело ловить, а с берега на припеке, пару часов половить в дальний подпуск на кузнечика, самое оно. Грязь уже не наматывалась на колеса, мопед прогрелся и шустро бежал по грунтовой дороге, поэтому взвесив все за и против, я «категорически» свернул налево, на ближайшую тропку, что вела к дальнему знакомому месту. Небо очистилось и лишь одинокие облака не спеша струились с северо-запада навстречу солнцу.

Вот вдалеке показался заброшенный дом. Всегда стараюсь объезжать его далекой, далекой стороной. Почему-то на меня, не суеверного и не очень трусливого человека, с детства путешествующего в одиночку и по более опасным местам, этот полуразрушенный хутор наводит ужас даже днем. А случилось это поздней осенью в прошлом году.

Помню, приехал я на попутной машине, в субботу на ночь на Сал. Тогда я еще только осваивал эти дикие места, поэтому долго шел вдоль берега, пока нашел подходящий плес и сход в воду. Уже был свежий октябрь и я в основном блеснил и ловил голавлей, перемещаясь вниз по течению. К ночи довольно далеко ушел от дороги и ночевать в лодке устроился на левом берегу широкого и глубокого плеса, как обычно схоронившись в зарослях густого тростника. По прямой до этого полуразрушенного убого дома, с сараем и садом было не более 150 метров. Вечером, когда рыбачил, из-за высоких тростников, я не видел его и лишь когда стал искать место для ночевой, заприметил. Но было уже неохота возвращаться назад, оценив обстановку, я решился заночевать здесь. Хотя с детства усвоил, чем дальше от людей, тем спокойнее. Такова практика и реальность этого мира, чтобы там не говорили гуманисты. Любить чужих тебе людей лучше всего издалека, на расстоянии, а ночью лучше не сталкиваться, особенно когда их больше двух.

Была черная, черная осенняя лунная ночь. Холодный ветер гнал по небу редкие облака. Уютно устроившись головой на носу лодки и прикрывшись всем, чем можно, вплоть до сухих стеблей тростника, я лежал, как разведчик в засаде, наблюдая своими острыми охотничьими глазами за окрестностями противоположного берега. Темные глазницы окон этой хибары, стоящей недалеко от берега, в окружении уже сбросивших листву нескольких деревьев, также обозревали пустынные окрестности. Покосившаяся крыша с провалами и трубой сияла, отражая серебристый свет луны. Легкий шелест стеблей тростника, да мерный плеск неспешных волн о лодку, погружал меня в спокойную дремоту…

Я уже наверное заснул, свернувшись клубком на дне лодки, когда вдруг раздался далекий протяжный скрип, что заставил меня открыть глаза и осторожно приподнять голову. Бывшая до того закрытая дверь, разверзлась и глядела на меня своей жуткой чернотой. Что-то огромное и сплошное затемнило полдома и исчезло. В то же мгновенье дверь с тихим вздохом закрылась.

Не одну тысячу ночей я провел в полном одиночестве, коротая их вдали от дома за свою уже длинную жизнь – на реках, озерах, в армии и на гражданке, в тайге и степи. Приходилось ночевать в горах, пробираться по ночному кладбищу, но никогда и нигде, ни до ни после этого явления, меня не одолевал такой животный страх. Вся моя испытанная шкура охотника встала под одеждой на дыбы, поднялись волосы под фуражкой, напрягся загривок и сжались зубы. Тихо улегся я на дно лодки, спрятавшись под полиэтилен и стебли. Рука инстинктивно схватила кинжал, глаза прищурились – ты не видишь, тебя не увидят. Такова реакция всего живого в безвыходных ситуациях. Блеск глаз очень выдает в темноте. Не надо и прибора ночного видения.

С тех пор я всегда объезжаю это место за несколько километров, даже днем, а этот черный дверной проем снился мне очень и очень долго. В тоже время, я прекрасно знаю, что ужасное притягательно, так как будоражит сосуды адреналином. Не зря же сказано - « И все неведомое, тайна, над человеком держат власть…». Однако это разрушительно для здоровья из-за отсутствия борьбы и выхода сконцентрированной энергии мышц. Ужас без борьбы, постепенно калечит здоровье и прежде всего разрушает психику, как водка или наркотики.

Наше телевидение, режиссеры и писатели ужасов и страшилок, нещадно эксплуатируют эти свойства психики человека, с умыслом или без оного, разрушая здоровье населения, сталкивая его на тропу алкоголя и наркотиков. Не увидеть здесь прямой связи может только слепой или больной человек. Об этом давно тревожно трубят психологи. В частности, специалисты по нейролингвистике из школы Милтона Эриксона. Вот почему народ так боится ночи, кладбищ и одиночества. А надо лишь беречь свою психику, не смотреть и не читать шизофренические фантазии больных людей, которые в погоне за деньгой, забыли об ответственности «за прирученных». А вот что испытал наш великий путешественник-одиночка Федор Конюхов, и я и, наверное, многие нормальные люди, с удовольствием бы и прочитали и посмотрели бы. Но наш талантливый современник скромен и не обременен славой. А такие наше ТВ не очень интересуют. Им подавай жареное. Из меню, «одна бабка сказала».

Солнце уже вовсю припекала, когда я приехал на место и начал ловить голавлей, подпуская кузнечика на крючке к запримеченной стайке. Река здесь была довольно узка и имелось хорошее течение. На протоке поставил поплавочную закидушку на живца на голавля. Только, что видел его охоту воочию. Было много поклевок, но голавль шел некрупный, поэтому пришлось много перемещаться по берегу. Пастух пригнал небольшую отару овец на водопой, на отмель что ниже по течению. А сам уселся, недалеко от меня, на крутом берегу. С удовольствием я наблюдал, как пара собак, набегавшись на жаре за овцами, спускалась по почти отвесному трехметровому обрыву к воде. Испив воды, они с удивительной легкостью, стремительно вознеслись обратно на берег используя малейшие уступы и углубления обрыва. Вот что значит собака на воле. А в городе те же овчарки тяжелы, злобны, с двухметровой высоты ломают ноги и спины, и забор в два метра для них вообще непреодолимое препятствие.

Дал я им несколько уснувших затвердевших плотвичек, проглотили в секунду, а когда уезжал с этого места, провожали меня беззвучным легким галопом, как у африканских газелей.

Голавля на закидушку так и не поймал. Поплавок утонул, но пока я добежал, голавль сошел, не успел засечься. Видно не заглотил, как надо, не было аппетита. А красавец с широким черным хвостом тянул далеко за килограмм. Вот, что значит Сал – двухметровый ручей, с метровой глубиной и такие рыбины. Порыбачив в других местах, снова вернулся под крутой берег. Стадо давно ушло, все успокоилось. Только ветер и начинавшиеся сгущаться на западе тучи, не предвещали хорошего клева. В ожидании, я решил перекусить всеми остатками еды, разжег костерок, сделал чай и парениху и сытно напоследок пообедал. Клев был неважным, сморило после еды на припеке и я решил подремать. После всех утренних передряг и трудностей уснул мгновенно.

Проснулся от какого-то странного предчувствия. Солнце еще жарко светило, но тучи не предвещали ничего хорошего. Взобрался на крутой берег и ахнул. Батюшки! Весь запад в черной огромной дождевой туче. Ветер несет ее в эти края и менее чем через полчаса будет хороший ливень. Наскоро смотал и сложил удочки и снасти. Все прочно закрепил на мопеде и по газам, напрямую через степь на север, к ближайшей грунтовке.

Но не проехал и десяти километров, как вдарил дождь. Свернул в ближайшую лесопосадку, чтобы переждать его, укрывшись под деревьями куском полиэтилена. Хороший дождь продолжался менее получаса. Потом постепенно стих. Но этого было предостаточно, чтобы раскисла дорога до невозможности. С полчаса я пытался ехать на мопеде по травяному краю лесопосадки, падая и прочищая колеса от мгновенно налипающей на них грязи. Но затем оставил эту затею. Мопед идет юзом на самом малейшем повороте, ты летишь в одну сторону, мопед в другую. Выбил большой палец, порвал штаны и рукав штормовки, поцарапал об ветки лицо. Лесопосадка закончилась, пришлось вести упирающийся тяжелый мопед по грунтовой грязной дороге руками.

Через каждые двадцать – тридцать метров останавливаешься для прочистки колес от налипшей грязи. Берешь палку и пять минут очищаешь колеса, потом снова тащишь его вперед. И так до бесконечности. А до города по прямой осталось около десяти километров, но это вертолетом, да где его взять.

Более полутора часов я шел то по лесопосадкам, то по дорогам, но продвинулся не более чем на два – три километра к цели. Расцарапался об колючки и ветки в кровь, совершенно обессилил, встретил поперечную лесопосадку и решил идти по ней в направление к железнодорожному полотну. Там гравий, он не прилипает. Хотя и до ней не меньше четырех километров. Уже начало темнеть, когда после передышки, я отправился по направлению к железной дороге. Думал пару часов труда и я буду на ней. Однако лесопосадка кончилась, пришлось огибать вытоптанный, непроходимый участок у кошары. Обходя увидел, как в тусклом сете далекой одинокой лампы, что с высокого столба освещала убогий двор, то ли собаку, то ли волка, метнувшегося мне наперерез, в ближайшую посадку. Пику не стал делать. Вытащил кинжал из рюкзака, куда предусмотрительно спрятал, чтобы не пораниться при падениях и засунул за пояс, сделав из тряпки и палки простейшие ножны. Так и продолжил путь.

Останавливаясь и озираясь по сторонам, медленно прошел опасный участок. Если волк одиночка то проблем нет, а вот если стая и он побежал предупредить своих, то это опасно. Кто его знает, что взбредет на звериный ум голодному вожаку. Но перевесила логика, волка в кошаре собаки давно бы учуяли и подняли гвалт. Значит это скорее всего была одичавшая собака, а ее одну бояться не стоит. Такие нападают на слабых и лежачих, а в основном питаются падалью и остатками от более сильных сородичей. И коль она не в стае, то дни ее сочтены, зимой волки ее загрызут, если она не убежит до той поры в город и не примкнет какой-нибудь дворовой стае. Таков закон природы, вернее все живое за многие тысячелетия существования нашло оптимальный способ выживания вида – не доминантные хищники живут стаями. Лишь только медведи и тигры предпочитают роскошь одиночества.

Шел и высматривал деревья, на которые в случае опасности, можно взлететь. Ни через час, ни через два часа никакой дороги я не встретил, а встретил огромное перепаханное поле. Идти по нему было невозможно, а уж вести мопед, тем более. Интуиция подсказывала, что за пахотой невдалеке проходит дорога, а за ней и железнодорожная насыпь. Вся проблема перетащить мопед через нее. Решил я себя в очередной испытать. Поле то не должно быть очень широким, наверное, метров триста-четыреста не более, за час должен преодолеть, лишь бы не надорваться. Поэтому решил тащить попеременно то мопед, то рюкзак с удочками и лодкой. Все вместе может поломать мой хилый позвоночник, даже если учесть что обтягивает его жилистая мускулистая спина.

Думаю, что даже бурлаки не надрывались так, как я, форсируя эту пахоту. Засуну голову под шлею, подниму мопед, одной рукой за раму, другой за дубину и вперед по грязи. Ноги иногда утопали выше щиколотки, кроссовки из-за налипшей грязи увеличились вдвое, про их вес и говорить нечего. Сил хватало не более, чем на десять метров пути. Затем очистка обуви палкой и обратно за поклажей. Очищу кроссовки, мопед на шею и очередные десять – двадцать метров. Обратно за рюкзаком и лодкой. И опять преодоление, через не могу, очередной порции бездорожья с мопедом на шее. Через час выдохся окончательно, ноги дрожат, спина скрутилась от неимоверных нагрузок, ноет от боли и без груза, а конца топкой пахоты и не видно. От жажды перехватило горло, даже нечем сплюнуть, настолько все пересохло во рту. С каким бы удовольствием полизал влажные листья лесопосадки, но от нее уже отошел на большое расстояние. Сердце пульсирует в ушах, как барабан. Решил передохнуть, повалив мопед и развалившись от бессилия на нем. Иначе можно и помереть от перенапряжения. От нечего делать, решил на ощупь еще раз обшарить все многочисленные кармашки и закрома рюкзака в поисках чего-нибудь съестного. Нашел в завернутый двойной мешок кусочек старого сухаря и карамельку. Наверное это НЗ сохранились с прошлого года. С удовольствием несколько минут смаковал эту чудную пищу. Появились силы и надежда, что все преодолею.

Снова шею под ремень, мопед на спину и вперед. Злость, что так по глупому влип, как городской слюнтявый интеллигент, придавала силы и воскрешала волю.

Вспомнил , как я полз в детстве с обмороженными ногами через ночное кладбище, вот там действительно была грань между жизнь и смертью. А здесь… Даже волков и тех не видать. А воли мне, тридцативосьмилетнему мужику, всегда было не занимать. Отдохнул. Включил «запасную скорость» ярой злости и попер мопед с удвоенной энергией. Прошел не мене пятидесяти метров. А потом такой рекорд повторил еще несколько раз. Нечего раскисать сильному человеку!

Вскоре показалась трава, значит пахота закончилась. И все, что будет впереди, уже несопоставимы по трудностям, в сравнении с тем, что уже пришлось преодолеть. Дальше было проще – катить всегда легче, чем тащить на себе. Вновь приладил всю амуницию на мопед, почистил колеса и покатил мопед за «рога» по бездорожью мокрой степи, изредка очищая колеса от налипающей грязи. Через полчаса мой путь пересекла грунтовая дорога – чувство ориентировки не подвело меня и на этот раз. Хотя уже замаячили далекие сигнальные огни с высоких труб ТЭЦ. В ровной степи заблудиться значительно сложнее, чем в тайге – видимость за пяток километров в любую сторону, а на возвышенностях и более. Ночью ориентироваться сложнее, но если есть маяк – звезды, огни и т.п., то и здесь проблемы азимута пути легко решаемы.

Грязи на дороге было предостаточно, зато были лужи, в которых можно было почистить и помыть колеса. Но о езде не могло быть и речи. Вскоре показалась, сквозь ночную темень и высокая насыпь железной дороги. Но крутой глинистый склон канавы для стока воды перед ней оказался непреодолимым. Как муравей тащил я вверх по крутому склону тяжелый, упирающейся всеми выступающими частями о землю, мопед с поклажей. На метр, два подниму и все. Буксуют кроссовки. Взвалю мопед на себя, согнусь в три погибели и упираясь о землю одной рукой и на коленях буксую, как плохой вездеход.

Опять выручила смекалка – отрезал чальные концы от лодки, связал их, привязал к камню, забросил наверх и сам, чертыхаясь, забрался на откос на четвереньках. Тяжело подтягивая упирающийся мопед, наконец-то я его вытащил наверх. Упер технику о чистые рельсы на чистом омытым дождем щебне, оскреб машину от грязи, да и сам отряхнул лишнюю грязь с брюк, рваной штормовки и лица и попытался завести зверя.

Начал заводить мопед, опять проблема – продираясь через заросли, где-то потерял провод высокого напряжения от катушки зажигания к свече. Что же придется катить мопед по бетонным шпалам. После тяжких трудов преодоления пахоты, это качение – почти что удовольствие. С такими мыслями я бодро шагал по шпалам, напевая под нос древнюю песенку, как кум до кумы, судака тащит. Одна рука на руле, управляет, а вторая на седле – тащит. Небо начало очищаться от туч, кое-где даже заблестели звездочки, встречный ветерок приятно обдувал разгоряченное лицо. Бессонная ночь подходила к своему завершению. Заканчивался четвертый час поздней ночи или раннего утра.

Долго ли шел, как вдруг кольнула мысль – у меня же есть кусок «алюменевой» проволоки, которой я привязываю катушку к палке, при отвесном блеснении. Срочно отыскал ее в закромах рюкзака, обмотал синей изолентой, закрепил на свече и вставил в катушку зажигания. Мопед удачно быстро завелся. Все я на коне! Хватит ходить ногами, пришла пора хоть последок пути проехаться с шиком. Ехал в темноте по узкой кромке между концами выпирающих шпал и началом уклона насыпи. Иногда кромка сходила на нет и приходилось перетаскивать мопед через рельсы и трястись, катясь по шпалам между рельсами. Да еще, если мокрые штаны задевали за провод, то я получал хороший удар тока в ногу до задницы. Качусь по шпалам бетонным, мотор тарахтит на малых оборотах, а я горланю длиннющую туристскую песню: «О дайте мне билет до Еревана», что почти двадцать лет назад, пел с Валюхой в Братске, на турслетах. Все ушло, растаяло, а песня вспомнилась, не дает упасть духу, помогает в пути…

Много раз падал, но удачно, ни разу головой не задел об тяжелую блестящую рельсину. Бог миловал, да и сам видно не промах, гимнастика приучила падать, гася удар на автомате подсознания. Показались трубы ТЭЦ во всей своей великой красе и огромные корпуса завода. А вот и съезд на гравийную дорогу, где мелкие камешки не липнут и можно на всем газу проехать по чистой воде нетронутых луж, чтобы смыть лишнюю грязь.

Начинался рассвет, когда я заглушил мопед у своего дома. Не спеша, обстоятельно, отмыл тряпкой мопед в соседней глубокой луже, Почистил, как мог одежду, руки и лицо, с одним отдыхом преодолел семь этажей с мопедом на шее, вернулся за поклажей и вот я дома. Галка ужаснулась, увидев меня. Мокрый, грязный, руки и лицо в кровоподтеках и ссадинах, но с адским блеском в лучистых глазах и железными руками. Никогда больше она не видела меня таким, но, право, стоит мужику хоть изредка испытывать себя на слом …

***

ЧАСТЬ 4.

ПОСЛЕДНЯЯ РЕКА.

Глава 1. Черная речка.

Так случилось, что волею судьбы, мне пришлось покинуть привольные донские края и вот уже более двадцати лет, я вижу их только в снах и грезах. Особенно тяжело было в первые два года. С таким удовольствием перечитывал книги Шолохова «Тихий Дон» и «Донские рассказы». И хотя он описывал северное придонье, лишь слегка похожее на сальские степи. Читая его «Лазоревую степь» опять перед глазами вставала узкая степная дорога на реку Сал. Весна, яркие пятна только, что расцветших степных тюльпанов, от розового до темно-коричневых цветов, на фоне полос редкой зелени .

Вспоминался Дон, Сухая и конечно же остров, все наши благодатные места рыбалок. Дважды приезжал в отпускные дни к матери и к друзьям, но потом мама переехала на жительство к своему младшему сыну на Черное море, контакты с донскими друзьями постепенно заглохли и сошли на нет. Прошло более двадцати лет. Появились другие интересы, новые знакомые и новая работа. Начал давить возраст и болячки, и вот уже больше семи лет я живу в Подмосковье, почти на берегах Черной речки и Волги. Но работать приходится в Москве, теряя много времени на поездки. Мегаполис не для меня, он для молодых и энергичных людей с амбициями.

А во мне с юности превалировало философско-созерцательное отношение к жизни. И этот дикий олигархический капитализм, который дворовая свора, стоящая у трона, вымучивает уже более десяти лет, измываясь на народом, заставил и меня на старости лет крутиться, как молодому. Одно удовлетворение – мой труд нужен людям. Пусть опосредовано, но вношу свою малую толику труда в помощь особо тяжелым больным. Только уж донимает дорога, переполненные электрички, метро. Страшны и московские дороги, особенно зимой. Постоянные пробки на дорогах, даже по тротуарам пешеходам не пройти. Все забито автомобилями. Водители не уважают друг друга, тем более пешеходов, обрекая себя на нервотрепку и аварии. Царят нравы и отношения дикой беззаконной банановой страны. Хотя выборы и пресса многоальтернативны. В столице, где казалось собрался цвет из архитекторов и строителей, до сих пор совершаются традиционные строительно-дорожные ошибки. Их в позапрошлом веке высмеивал Н.В. Гоголь.

Теперь в эпоху асфальта, машин и бетона добавилось много дополнительной российской дури. Тротуары и дороги как прокладывали при социализме ниже уровня окружающих газонов, чтобы самый малый дождь или подтаивающий снег, превратил их в непроходимые грязные широкие канавы, так и прокладывают сейчас. Люди идут по газонам и узким бордюрным камням, утопая в жиже, падая и калечась. Да и водители не в восторге от воды и слякоти. Всем ясно и понятно, что дороги и тротуары должны быть выше уровня газонов, но какой-то вредитель-коммунист из Госстроя СССР ввел такой норматив в 30-х годах, а ЦК КПСС утвердило его в прошлом веке и, «все идет по плану», хотя и развитый олигархический капитализм давно на дворе.

Притча о дураках и дорогах здесь уперлась в одни те же лица. Еще в восьмидесятых годах было ясно, что основные магистрали города на пределе пропускной способности в часы пик. В последние двадцать лет автопарк города с учетом транзита увеличился раз в десять, а наши доблестные проектировщики и ГИБДД, так и не приняли кардинальных мер, по устранению постоянных заторов на дорогах. Строительство супердорогих магистралей, как показала действительность, проблем не решают. Да какой ширины дорогу не построй, если на ней с двух сторон стоят и брошенные на полгода грузовики и занесенные снегом легковушки, а к ним добавьте остановившиеся машины и аварийные, то любая дорога при интенсивном движении рано или поздно забьется. Спросите водопроводчика. Если вода очень грязная, то трубы не должны иметь препятствий внутри, иначе они забьются.

Наверное, только запрет стоянок на дорогах и хорошо продуманное одностороннее движение спасет город от надвигающейся транспортной катастрофы. Но к дорогам надо приделать многочисленные карманы для стоянок, простые парковки и расширения, покрытые дешевым «вечным» гравием. Каждое учреждение, предприятие, жилой дом должны иметь, соответствующие числу работников и посетителей, парковки и стоянки. Пусть среди деревьев, газонов – измываться на автомобилистами больший грех, чем где-то убавить площадь газона, под вопли старушек, которые своими собаками засрали всю Москву. Водители тоже люди, жители Москвы и проблему надо решать кардинально, с помощью законов и средств. Причем срочно решать. Все равно для стоянки автомобили, ломая подвески, переезжают через бордюры на тротуары и газоны. Водители никогда не откажутся уплатить городу стояночный налог, но плата должна быть раз в году, а стоянка на всей территории города бесплатна. Кроме специальных и охраняемых стоянок. Нечего кормить криминал. А что сейчас творится.

Рядом с нашим домом недавно возвели новый двухсотквартирный дом. Наверное по проекту и нормативам семидесятых годов залили асфальтом микро-стоянку на двадцать мест, провели от нее дорожку, сделали высокие тротуары. Теперь бедные водилы-жители, а их более двухсот небедных людей (стоимость метра в этом доме около полутора тысяч зеленых), каждое утро матерясь и мучаясь не могут выехать на работу - заставлена дорога, тротуары, стоянка и все прилегающие газоны. Отдать такие деньги и так нервничать. За какие грехи. Все видят, все знают, но дурь повторяется и повторяется. Даже вроде волевой и толковый руководитель Лужков не может с этой дурью справиться. А может это происки ЦРУ или пришельцев. Вы не знаете…

А в наших лесных краях до «автокатарсиса» еще далеко.

С моей лоджии открывается прекрасный вид на недалекий сосновый бор, через который и течет наша Черная речка. Правда речка, это слишком сильно сказано. Наверное лет сто назад она и была широкой и глубокой лесной рекой, судя по древней пойме и деревьям растущими на ней теперь. Сейчас же Черная речка это небольшой ручеек, который легко перепрыгнуть с разбега во многих местах, особенно в сухое лето. На ее берегах выросли огромные сосны и березы, ее слабую воду перекрыли упавшие стволы, крупные сучья да отходы «продвинутой» людской жизни. Даже весной ей не хватает силы сбросить все эти оковы и прочистить русло. Поэтому, видимо, ее годы сочтены. А когда-то, в недалеком прошлом, всего лет сто назад, в ней водилась не только рыба, но и гнездились многочисленные бобры и утки, водяные крысы и раки, весной ее подпитывали воды более мощной реки Сестры и многочисленные в этих краях, болота и родники. Сейчас же, последние несколько сот метров ее течения упрятаны в большую трубу под землю. Так и впадает она в Волгу нищим ручейком из черной грязной трубы.

Зато этот малый ручеек протекает недалеко от моего дома. Несколько минут и я в лесу, еще десяток минут ходьбы и вот оно мое заветное место, на крутом бережку ручья, в тиши склоненных черемух и ив, под высокими березами. Рядом стоят, прислонившись друг к другу, пара сосенок-подружек. С удовольствием прихожу посидеть на поваленном бурей деревом, постоять прислонившись к шершавой коре огромной сосны. Здесь хорошо вспоминается прошлое, думается о настоящем.

Здесь хорошо прятаться от обид и сложностей несовершенного человеческого мира. Здесь хорошо слушается тишина. С удовольствием прихожу туда весной, когда только что набухли почки на черемухах и пошел березовый сок. Прихожу, гонимый городской жарой летом, чтобы посидеть в тенистой прохладе листвы. Но чаще всего я бываю там осенью, когда земля и деревья раскрашены многоцветьем опадающей листвы, когда птицы собираются в огромные стаи и их пронзительный гомон оглашает окрестности.

Бываю там и грустную пору черной осени, когда холодные дожди добивают на земле бывшее разноцветье, а потемневшие стволы и ветви голых деревьев, зябко дрожат вершинами под порывами северного ветра. В этот период лес пуст, ничто не мешает спокойному течению мыслей, вспоминается отец, мама, мое детство под их крылом. Бываю, но редко в этом заветном месте и зимой, по первому снегу и потом, когда проезжаю неподалеку на лыжах.

Из окон нашего коридора открывается прекрасная панорама на близкую Волгу. Особенно интересно летом и осенью, когда красавцы, трехпалубные теплоходы вереницей, друг за другом, плывут по реке. В благодатную летнюю пору обычно встаешь утром часов в шесть, садишься на велосипед и через десять минут на реке. Ловишь подлещиков, да и голавлики нередко попадаются. Самое простое и легкое времяпровождение для пенсионера, лучше не придумаешь. Если нет клева, холод или дождь, срочно сматываешь удочки, на велосипед и вскоре уже дома. Только вот такой привередливой и мелкой рыбы я никогда прежде не видел. И леску подавай ей 0,08 мм и крючок №3, который так тяжело привязывается уже не чуткими руками. Не то что на Дону – леска 0,4-0,6 мм и самодельная блесна из трубки в палец толщиной, залитая свинцом. А крючок тройник №14. Такой снастью так намахаешься да находишься за день, что спишь, как убитый. Сейчас же все на пределе возможностей, а они с каждым годом, увы, заметно тают. Даже неудачный соскок с велосипеда отдается долгой пронзительной болью в позвоночнике, видимо, последствия спорта и былых перегрузок.

Но не все так грустно. В жару еще с удовольствием можно поплавать в прохладной волжской воде, позагорать в тени, а вечером пройтись по чистой асфальтированной набережной, наблюдая, как плывут многочисленные катера, яхты и парусники по глади воды. Благодать, красота, сам бы рад взять доску и поднять парус, но спина не та, да и годы берут свое.

Из окна на лестничной площадки открывается сверху прекрасный вид на городское озеро. Когда-то оно утопало в зеленом массиве, не подойти, в нем ловились караси и плотва, быстро прогревалась вода и все купались. Теперь его зажали со всех сторон автодороги, деревья снесли, да и уменьшилось оно вдвое. Вода стала грязной и купаться нельзя. Нет ни рыбы, ни чистой воды, все окультурили. Видна и плотина Волжской ГЭС и широкая перспектива Волжского моря. Летом там можно искупнуться или просто посидеть на берегу, послушать шум прибоя. Зимой стаи москвичей-рыбаков плотно оккупируют прибрежные льды, вылавливая на мотыля подлещиков и окуней.

Некоторые даже остаются с ночевой на льду. Но я предпочитаю более близкие места – Волгу напротив дома и залив возле шлюза. За те семь лет, что я живу в здешних краях, замечаю, как скудеют запасы и мельчает рыба. Судака почти не осталось, лещ заражен, щука стала, что карандаш.

За Большой Волгой, за дорогой на Москву раскинулось широкое Лебяжье озеро, где в далеком 36 году ловил рыбу и мой отец, когда строили здесь ГЭС и канал. Тогда это была речушка, потом ее запрудили берегом канала, вот и возникло озеро. Совсем недавно я частенько выбирался на это озеро, там неплохо брала плотва, да и покупаться в жару - вода с поверхности прогревается первой. Теперь вода стала грязной, все берега усеяны автомобилями, а про рыбу и говорить нечего – варвары процеживают все озеро неводами, благо сети теперь в каждом спортивном магазине. А в этой стране давно укоренился блатарский подход, коль за это деяние не сажают, то это все мое – будь рыба в озере, нефть или газ. И наплевать на всех остальных людей этой страны. Кто не успел, тот опоздал, а совесть и мораль, это не для них. Теперь бывшая прекрасная жемчужина, в которой когда-то селились лебеди, вся истоптана, заплевана, изгажена.

Берега забросаны бутылками, банками, вечным полиэтиленом. Частые проплешины от костров уже не оставили места позагорать и поиграть возросшей численности отдыхающих. Такую жемчужину загубили люди.

А за озером канал, до самой Москвы. А за каналом раскинулся прекрасный лес, вдоль берегов моря. Когда-то, лет сорок назад ездил на моторке по его заливам с дядей Ваней, старым волжским моряком. Ловили рыбу, собирали грибы, косили и возили сено для коровы. Теперь чрез канал переправляются на пароме. Когда паром был дешевым, относительно моего заработка, как только созревала клубника по откосам, я на велосипеде устремлялся туда. Потом шла земляника, грибы, малина и снова грибы до заморозков. Благодатный богатый край и даже в сухое лето здесь неплохо родились грибы, видимо подпор воды с водохранилища помогает. Теперь владельцы парома взвинтили цены. С 10 кг. велосипеда берут 3 руб., а с 2-х тонного «джипа» 20 руб. Т.е. пенсионер-велосипедист платит 15 коп за килограмм, а «новый русский» всего 1 коп/кг. Вот такая социальная политика в этой стране, чем беднее человек, тем больше его обирают. Невыгодно быть бедным.

С трибун «о социальной защите малоимущих», а на деле, пенсионер или пацан дотирует переправу каждого грузовика и иномарку. И всем «по барабану». Что при социализме, когда с пеной у рта горланили с трибун о «Мире во всем мире», а три четверти населения страны работало на войну. За полсотни лет полуголодный народ, под насилием ЦК КПСС, «настрогал» столько ракет, атомных подлодок, отравляющих веществ и прочей «оборонной дряни», что нынешние правители просят займы у Запада на их уничтожение и конца краю нет этому процессу.

Откуда же нам быть богатой страной. Сразу, после войны, не сумели остановить раскрученную махину военного производства, а затем, потрясая своим ракетно-ядерным арсеналом, стали продавливать свои амбиции, свой антинародный рабский устав жизни в другие государства. И понеслась гонка вооружений. Вот и поплатились, «колосс на глиняных ногах» развалился не от ракетно-ядерного удара НАТО, а от нехватки элементарной вареной колбасы по 2 р. 20 к. «За килограммом колбасы, очередь с вечера, с росы…», вот, как жил народ при социализме и не надо об этом забывать.

Народу настолько обрыдла эта власть, что когда свора Ельцина организовала переворот, даже ГБисты отвернулись от коммунистов и все хором начали выбрасывать партбилеты. Не думаю, что этот сценарий проводился под руководством ЦРУ, но то, что сработала стратегия Бжезинского – додавить СССР с помощью длительного снижения мировых цен на нефть, это реальность. Это факт. Раздавили!

В начавшейся анархии, под названием «перестройка», наиболее резвые деятели комсомола, партии и правительства, их подставные люди, верхушка «компетентных» органов и «бригадиры» из зон, быстро прибрали к рукам общенародную, созданную непомерным трудом в течение 70 лет, собственность и ресурсы богатейшей страны мира. И вот закономерный результат, пенсия в 50$, меньше прожиточного минимума, низкооплачиваемый дотирует богачей на «мерседесах», а коммунальные услуги уже перевали за 1000 руб. за 2-х комнатную квартиру, хотя средняя зарплате по стране около 3 000 руб. А надо еще кушать, учиться и растить детей.

Толстомордые, хорошо проплаченные «аналитики» с телеэкранов, никак не могут понять, почему же народ не размножается. Но такое состояние нестабильно, любой трезвомыслящий социолог прекрасно понимает, что империей можно управлять только тоталитарно, имея сильную централизованную власть. Сегодня она еще есть, а завтра… Плюс, все увеличивающиеся ножницы между самыми бедными и богатыми. Даже 10 кратная разница ведет к нестабильности, а у нас 10% богачей, круче 10% самых нищих более чем в 40 раз. Так, что проблемы не за горами. Конечно, многое в этой стране сглаживается тем, что народ за 70 лет сильно запугали, нет ни гражданского общества, ни законов, защищающих личность, да и по количеству дубинок на каждую голову, мы впереди планеты всей. Хотя, тот кто с дубинкой, то же из того же нищего бесправного народа. Сглаживает трудности и идущая полным ходом глобализация.

Наиболее активный народ, которым совесть не позволяет идти в бандиты, махинаторы или в органы, и у которых нет властных амбиций, получив хорошее образование и специальность, свое «право на труд» успешно реализуют за границей, в основном западной. Поэтому политический котел и перегревается не так быстро.

Клапана, регулируемые органами, в виде «народно-патриотических фронтов» и прочих, созданных сверху «бригад» и партий, народом не поддерживаются, а слишком «сумасшедших» лидеров, как пел великий В.С. Высоцкий, увы, у нас нет.

За каналом начинаются грибные и рыбные места, где мы в 60-е годы собирали богатую дань. Уже в июле появлялись сыроежки, первые лисички, а потом, после обильных дождей и серебристых рос с подымающимся с полей на восходе паром, вдруг вылезали белые крепыши и летние опята. А вот август и сентябрь приходилось делить между рыбалкой и грибами. Конечно, рыбалка, как увлечение с детства, более интересное занятие, зато грибы – это запасы на зиму. Хороша водочка под соленые грибочки и картошечку - самая российская еда, да если еще рядом квашенная капустка!

Ниже, где-то у 100-го км, канал пересекает возвышенную гряду и с высокого левого берега открывается красивейший пейзаж на крутую гору правой стороны канала. Особенно впечатляет и чем-то напоминает Южный Урал это место осенью, склон покрытый стройными березами в золотом одеянии, перемежается редкими коричневыми стволами гигантских сосен и красавиц елочек, в зеленых шубках до пят. Причем все это не тесно, не заслоняя друг друга. Все на показ, как на подиуме. Так хотелось побродить там пешком, да увы, не на чем переправиться на другой берег, а от парома далековато.

Еще одно красивейшее место я заприметил в первую же весну, когда ехал в электричке. Солнечный конец апреля, вечереет, но солнце еще ярко освещает проносящиеся за окном вагона, зеленые елки, золотые сосны, темные стволы осин и черемух и лесной снег, уже осевший, потемневший, весь в иголках и веточках.

Только что промелькнул за окном луг с серой пожухлой травой, покрытый клочьями снежной пены и вот снова деревья. Стволы, стволы, стволы…

Вдруг взгляд завораживает непрерывный поток тонких белых березок. Белый снег, яркое солнце и плотный белый непрерывный поток нагих берез, испещренные черными горизонтальными полосками на ослепительно белых стволах. Поезд мчит мимо этой сказочного леса и получается фантастическая белая березовая метель, когда сменяющие друг друга, пятнистые стволы образуют динамичную картину к Свиридовской «Метели», под стук неумолчных колес. Полминуты и опять обыденный лесной пейзаж за окном. Но память уже зафиксировала этот калейдоскоп, эту симфонию черного с белым.

Теперь, когда еду на электричке, ранним утром или вечером, обязательно наслаждаюсь этой красотой прильнув к грязному окну вагона. Опять и опять жду эту краткую встречу с девственной красотой молодых голых березок. Зимой или поздней осенью эта красота видна, но не так впечатляет, как в апреле, когда косые солнечные лучи ярко освещают стволы и снег и создают тот высокий душевный настрой, какой дают картины Левитана и Куинджи. Жаль, что этой красоты другие люди не замечают. Это их не трогает. Жаль, что они так слепы.

***

Глава 2. Река Сестра.

Но вот грохочущая электричка миновала мост через реку Сестру. Как этот пейзаж напоминает мне реку Сал. Такой же мост, такая же ширина реки и невысокие берега. Только здесь вокруг сплошная зелень, а там светлый тростник, только здесь рядом автомагистраль, судоходный канал, огороды, жилье и люди, а там выжженная степь кругом и ни души. Лишь вдалеке темнеет заброшенный хутор, с продавленной крышей и черными глазницами пустых окон. И над всем властвует тишина. А здесь полумертвая река, с грязной водой и плывущей ряской по всей ширине.

Вдалеке промелькнул и скрылся округлый заливчик, с моими родными местами. Казалось недалеко от города, рядом ж/д и слышно, как стучат проходящие по мосту электрички, а в наступившей тишине вдруг прорываются громкие возгласы людей с соседних огородов, но здесь на берегу залива и есть мое заветное место. Этот участок берега редко посещаем людьми, так как находится в лесу, с двух сторон непроходимые по весне болота и лишь еле заметная тропка приводит на заросший берег залива. А на тропку можно попасть, лишь проехав по узкой полосе между колючими заборами двух соседних огородов. Берега этого лесного залива заросли склоненными к воде деревьями и кустами и приходится каждую весну вырезать, заросшие за лето и осень свои удачные места. Сколько за эти годы я оставил на этих корягах, ветках и густой водной траве крючков и поплавков, одному Богу известно. Но у меня до сих пор в глазах оборванная отцовская блесна с пупырышками, зацепленная за торчащее под водой бревно. Произошло это в далеком 60-м году, а вот что и где потерял в прошлом году не помню. Наверное та была последним, из того, что осталось у меня от отца, что на ней был след его рук, а нынешние потери восполнимы. Блесен и крючков у меня столько, что до конца дней хватит. А ту, отцовскую поленился доставать, была осень, ветер и дождь и лезть в глубину, в холодную воду было жутко. Думал, приду завтра, в лучшую погоду и поныряю за блесной, но так, почему-то и не удалось. Вскоре встал лед, а на следующее лето этого бревна на том месте уже не оказалось. Вот и осталась та отцовская блесна в моей памяти на сорок лет.

Особенно хорош залив поздней весной, когда он очистится от синего ноздреватого льда и прибавится свежей талой воды с различных ручейков и болот. Вода быстро светлеет и уже к майским праздникам можно ехать на рыбалку и ловить мелочь на заливе. Только, что проклюнулись горьковатые, сморщенные, как лица новорожденных, нежные листочки на многочисленных в этих местах кустах черемухи. А рыба, зашедшая в этот мелководный залив, с быстро прогреваемой водой, начинает искать места для нереста. Вместе с рыбой приплывают на лодках и хапуги-браконьеры, с сетями и другими изощренными орудиями лова.

Хотя сюда, изредка по весне и наведывается рыбоохрана. Мобильные телефоны теперь у многих, вот, видимо кто-то и стучит.

Мое же место в небольшом заливчике, который отделен от основного залива, узкой, мелкой, кривой протокой и весь закрыт высокими кустами и деревьями. Вода там прогревается быстрее всего, волнения нет и слышно, как на границе с соседним болотом идут веселые игры карасей, голавликов и плотвы. Можно часами стоять на крутом, заросшем бережку, прислонившись полулежа к стволу большой черемухи, что свесила ветки в воду. Интересно наблюдать в лучах солнца за перемещением и суетой рыбешек. Крупной рыбы в заливе не встретишь, щука на полкилограмма по местной классификации уже крупный экземпляр. В донских краях было стыдно такую брать, обычно возвращали в воду, пусть растет. А на поплавочную обычный улов, пара карасей или подлещиков, пяток плотвичек да десяток уклеек и голавчиков, считается нормальным, хотя все про все тянет на максимум на один килограмм. Зато, если не клюет, или похолодало и подул северный ветер или дождь припустился, на велосипед и через полчаса неспешной езды ты уже дома.

В конце мая, клев обычно начинается и в большом заливе и там у меня есть несколько укромных мест. Вода с поверхности уже потеплела, но трава и ряска еще не разрослись, еще только у самого берега и наступает раздолье для голавлей и плотвы. Удивительная рыба голавль, полвека ловлю эту хитрую красивую рыбу и все удивляюсь ее повадкам и нравам. Как-то стою на крутом берегу, спрятавшись в листьях наклоненного дерева. Вдали ходят голавли стайками, я им подкидываю небольшой кусочек хлеба и к нему устремляется вся стайка. Вот самый смелый делает стремительный бросок, но не хватает корку, а ударом хвоста закручивает воронку и по тому, как крутится и уходит вниз корка, мгновенно определяет, что с ней делать. Толи есть, толи сказать всем своим видом, притаившемуся рыбаку: «Сам дурак». А один раз смышленый голавль вообще учудил, увидев меня. Подплыл поближе и начал нападать на подводный лист, откусывая по куску. Дескать, заходи рыбак в воду, я с тобой сделаю тоже самое.

Небольшая, трехсотграммовая рыбешка, грозит семидесятикилограммовому исполину на берегу. Вот это смелость. После такого действа я голавлей зауважал еще больше. Парадокс, но и они, глазастые и сообразительные тоже попадаются на крючок. Видимо от охотничьего азарта перевозбуждаются и теряют бдительность. Они бросаются на наживку, как на пришлого врага, который «ведет себя неправильно на их территории». Щуки теряют самообладание еще быстрее. Они самые главные в реке, на вершине пищевой пирамиды, поэтому ход железяки-блесны вызывает у них еще более сильный азарт и потерю бдительности. Но я не разу не видел, чтобы даже щука щелкала зубами на человека.

Приучив рыбу кусочками, бросаешь туда и свою насадку на крючке. Как всегда в стае находится самый смелый, азартный, голодный и психически неуравновешенный голавль, удар, потяжка и здесь не прозевать бы с подсечкой – половина схвативших рыб обычно сходит. Но вторая половина остается на крючке. Голавль слабеет быстро и вот он уже бьется в моем мешке, в прохладном тенечке.

Уже в конце июня залив мелеет, зарастает травой на двадцать- тридцать метров от берега так, что не забросишь поплавок до чистой воды и приходиться ждать осени, когда трава наконец-то осядет на дно и снова появятся окна чистой воды. Потом здесь снова появляются голавли и уклейка, порезвиться напоследок в еще теплой воде. Но этот период недолог, пара недель и зачастили холодные дожди конца осени. А потом и снег начинает морозить воду и рыбаков, сидящих на берегах. Рыба уходит на дно, а рыбаки сидят дома до ледостава. Только и остается им, как глядеть в окно да вспоминать былое, пока озера и реки не затянуться прочным льдом.

Но пока лето в полном разгаре, ночи короткие, вода теплая, рыба уходит в глубокие прохладные места, особенно там, где бьют подводные родники со дна. Перемещаюсь я и туда, где Сестра впадает в реку Дубну. В хорошие, не очень сухие годы, там можно полакомиться дикой клубникой, а в богатые годы даже собрать на запашистое целебное варенье.

Но это днем. А сейчас рассвет. Красное солнце медленно поднимается из-за высоких деревьев на правом берегу, закидушки с опарышем уже заброшены, поплавочная удочка прочно стоит на береговой рогульке, а сосредоточенный взгляд бегает от поплавка, к сторожкам закидушек. Вот сторожок-грузик на одной из закидушек пришел в движение. Судорожно хватаешь удилище в правую руку, весь в напряженном внимании. Где же вторая потяжка, ждешь не дождешься. А в это время поплавок приходит в движение и ложиться на бок. Толи груз лег на дно, толи лещ поднял, не углядел. Сообразительные комары, угадывая своими микро-мозгами, что руки рыбака заняты, быстро облепляют лицо и начинают пить чужую, т.е. мою личную кровь, упиваясь безнаказанностью. Бросаю закидушку, бью себя по морде, т.е. по комарам, а левой подсекаю поплавочную. Есть! Что-то тяжелое медленно вываживаешь из глубины, леска-то всего 0,15 мм, а поводок вообще 0.12, чуть порезче и обрыв. Со всей нежностью и осторожностью поднимаешь подышать воздухом подлещика грамм на четыреста. Радости, полные штаны. Комаров уже не замечаешь.

Теперь подольше леща помучить и лишь потом к берегу. Привычно рукой под жабры и широкое скользкое тело рыбины пускает слизь уже в мешке. А вот и вторая закидушка заговорила. Сторожок ходит ходуном. Резкая подсечка. Вытаскиваешь, а там пусто, обрыв крючка. Видно был лещ покрупнее первого. Вот так методом проб и ошибок набираешься очередного опыта. Пока привязываешь поводок с крючком драгоценное время уходит. А с ним уходят и лещи. Одни комары усердствуют, впиваясь в занятые руки и другие открытые части тела. Но вот крючок привязан, комары убиты, только красные пятна выдают места их атак на теле и снова глаза туда-сюда, с поплавка на закидушки и обратно.

Хорошо, когда стайка отдаст еще двух-трех подлещиков тебе, но обычно она не задерживается и уходит по глубине 3-4 м по своим рыбьим делам дальше…

Вновь и вновь бросаешь приманку, в надежде возвратить беглецов. Иногда это помогает, но чаще лишь одна вездесущая уклейка долбит плавающие поверху кусочки. Чтобы скрасить время, переходишь на более легкую снасть, с малым поплавком и без груза.

Насадка – давленный червяк. Именно давленный, свежий, живой эта дрянь игнорирует, видимо не по вкусу. Крючок №3-4 , леска 0,1 мм и пошла ловля! Закид, подсечка, закид, подсечка и так в течение часа. На большее нет сил. Конечно, не каждая подсечка возвращается с добычей, но штук двадцать-тридцать за час нередкий результат. Хотя иногда бывает всего и пяток. Ловить эту шуструю серебристую прожорливую рубку одно удовольствие. Жаль уж очень она мала. С нее я начинал в раннем детстве, в восемь лет, ею и заканчиваю в шестьдесят. Ее жор и настроение не поддается никакой логике. Иногда при северном ветре она ловится лучше, чем в затишье, весной лучше, чем летом, а еще лучше в конце осени, когда все другие рыбы уже спят на дне. Но как говорит рыбацкая пословица: « На безрыбье и сам раком встанешь…», приходиться довольствоваться малым.

Пока ловил лещей и уклейку, солнце поднялось высоко и начинает припекать. Клева нет. Пора сматывать удочки, искупнуться, перекусить и идти искать голавлей вниз, за устье. Там осторожно бродя по берегу, из-за кустов высматриваешь стайки этих чернохвостых рыб. Бросаешь кусочки хлеба в воду и наблюдаешь – вдруг появится черный хвост и лишь потом начинаешь различать, в не очень прозрачной воде, тело и массивную голову небольшого красавца-голавля. Тогда осторожно садишься, метров за двадцать выше по течению, чтобы не спугнуть рыбу и далеко, далеко забрасываешь насадку с легким поплавком. Течение постепенно сносит насадку прямо к голавлям и им ничего не остается делать, как хватать ее. Обычно такой способ срабатывает неплохо и приносит добычу. Но Дубна, такая река, где течение часто меняется на противоположное – прошел корабль по далекой Волге и течение пошло вспять, увеличили сброс воды на ГЭС, то же самое. Да и от ветра течение нередко останавливается. Так неприятно для человека выросшего на стремительной реке, но ничего не поделаешь, надо приспосабливаться и довольствоваться тем, что есть.

Раньше я ездил на велосипеде ловить голавлей и в другие места, за три километра выше по течению, в объезд, с выездом на шоссе.

Теперь эти бывшие дикие, уединенные места обросли дачами и садоводческими участками, все изгадили, народу на реке стало много, а рыба исчезла. Вот и приходится искать места, где она еще осталась, но вскоре ее и там не будет. Просто на глазах видно, как скудеет река и мельчает рыба.

Есть на Дубне хорошие места у профилактория, но проблемы те же – много народа, браконьеры с лодок ставят сети, да и добираться далековато. Неужели трудно издать закон, запрещающий ловить сетями в малых реках. Ловить сетью только по лицензии, в указанном месте и строго в указанное время. Нарушил – осудили так, что остался без машины, лодки и с конфискацией недвижимости или лишением в свободы, как в других цивилизованных странах. А у нас один гребет общенародную собственность лопатой, а другому, совестливому, даже пригоршня не достается. И так не только с рыбой, но и с нефтью, газом, лесом. Все захватила кучка олигархов - монополистов. Штраф же за нарушение – в пределах двух-трех бутылок водки. Причем у нас закон по браконьерству един, что в безрыбной московской области, что в рыбной Астрахани или далекой Камчатке. А оштрафовали, с конфискацией движимости и недвижимости, сотню -другую подмосковных браконьеров, да прилюдно информировали в СМИ и по телевидению, как рекламу, решение судов по конкретным лицам по фамильно в течении года, рыбы сразу бы прибавилось. И причем тут свобода граждан и демократия. Моя свобода заканчивается там, где начинается свобода других граждан. Иначе надо жить на необитаемом острове, или анархия. Только народ может быть в законе, никто не может быть выше закона, или находиться под законом. Так сказал один великий человек из демократической Америки.

За рекой Дубной простираются широкие лесные просторы с хорошими грибными местами. В последние годы, в конце лета и в начале осени, я с удовольствием посещал их, как только подорожал проезд на пароме через канал. Полчаса, как говориться от стола и ты в дремучем лесу, если есть авто. На велосипеде приходится тратить времени вдвое больше, да ходить с ним по лесу тяжело. В этом лесу есть места, мы набирали большую корзину белых и красноголовиков за пару часов вдвоем с внуком.

В конце сентября, перед самыми заморозками, нередко я посещал богатое на молодые подосиновики, место. На этой бывшей вырубке, что вся плотно заросла десятилетними березками и осинками, вот под ними-то, в густой траве и в папоротниках, вдруг за несколько дней вылезали сотни темноголовых, хотя встречались и альбиносы, чистых, слегка подмерзших, подосиновиков. Бывало зайдешь в этот молодой лесок ранним утром, в туман, когда на деревьях и на траве обильная толи роса, толи остатки недавнего дождя – через пятнадцать минут прорезиненная длинная штормовка вся мокрая снаружи. А грибочки стоят на мясистых белых ножках, только что вылезшие из зеленовато-серого мха. Осторожно срезаешь их ножом, поглядывая по сторонам, где другие их сородичи. А они притаились вокруг, спрятавшись во мхе или укрывшись под широкими листьями пальм-папоротников. Некоторые еще не оттаяли от легкого утреннего заморозка, стоят как хрустальные и хрустят при срезе ножом. Ни одного червивого гриба. Чистые, молодые, мясистые грибочки и в траве и во мху, но особенно много их в старой глубокой колее от трелевочного трактора. Стоят, затаившись от страха, обездвиженные. За несколько часов так нанаклоняешься за каждым, что спина гудит и не хочет разгибаться.

А дома опять труд - грибы надо промыть, сварить и засолить в трехлитровые банки. Зато зимой, после лыжной прогулки так приятно закусить хрустящим подосиновиком или опенком рюмку водки. Отведать вареную рассыпчатую картошечку и жареную на душистом подсолнечном масле с лучком свиную шпикачку. Никакие заморские деликатесы не могут соперничать по вкусу с нашей простой русской национальной едой. За многие столетия мы привыкли к такой простой традиционной пище. И ни что другое с ней не сравнится. Никакой «Макдоналдс» и гамбургер. Эта еда для белых воротничков в присест, а не для неспешного смака после длительной физической нагрузки.

И хотя, согласно TV, нынешнее поколение выбрало «Пепси», но они «игроэкстремалы». Они мои реальные радости детства и юности обычно переживают полулежа в мягких креслах, глядя в монитор ПК или телевизор, когда там показывают разнообразный ужас или псевдолюбовь. И при этом еще умудряются непрерывно набивать свой тяжелый живот очередной порцией безвкусной пищи. Адреналин их посещает редко, да и зачем он, когда у них все и так в достатке имеется. Но я никогда бы не поменял свое свободное, голодное босоногое детство, ночевки у костра и плавание на бревнах, на их «псевдоощущения в четырех стенах» от присмотра бесконечных боевиков и мультиков. Процесс всегда интереснее, чем результат.

И этим тоже, человек отличается от других животных или скотов.

***

Content

Корнев Виктор Четыре реки жизни