Бассиньяк Софи

Освещенные аквариумы

Софи Бассиньяк

Освещенные аквариумы

Глубокоуважаемым Пьеру, Жюльетте и Полине

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Двор чем-то напоминал декорацию из фильма Хичкока, только вот Клер ни капли не походила на Грейс Келли. В этом старом парижском квартале она обреталась последние четыре года, веря, что оказалась здесь не случайно и уже не мысля себе жизни где бы то ни было еще. Двор представлял собой прямоугольную коробку с шестиэтажными стенами и булыжной мостовой. В центре красовалась статуя юного эфеба с рогом изобилия в руках, со всех сторон окруженная высокорослыми зелеными растениями, скрывающими помойку. Примерно двадцать квартир принадлежали жившим в них владельцам, и только в бывших комнатках для прислуги без конца менялись постояльцы. В соответствии со сложной иерархией, построенной на точности измерений, каждый помнил, что, хотя голосование во время ежегодного собрания жильцов проводится на демократической основе, никто не должен простирать свои притязания за рамки имеющихся в его распоряжении квадратных метров. Зимой здесь царил всепоглощающий покой. Зато в теплые дни, когда окна распахивались настежь, жизнь обитателей дома во всем своем многообразии выплескивалась во двор.

— Ты сваляла большого дурака, — не вынимая рук из карманов, загадочно изрек ее отец, явившись взглянуть на светлое, но не слишком просторное помещение на третьем этаже. Хорошо помня, какое влияние имеет на нее этот человек, но твердо решившись купить здесь трехкомнатную квартиру, Клер сдержалась и не стала требовать от него пояснений. Наняв по объявлению какого-то старика-венгра, она выкрасила стены в желтый цвет. Она огорчилась, узнав через несколько месяцев, что он умер, и еще долго вспоминала симпатичного дедка, который с чуть насмешливой улыбкой сказал ей: «Надоест этот канареечный колер, перекрашу вам тут все в зеленый или в синий, как пожелаете». Она подумала о разных квартирах, в которых он оставил свой след. «Что происходит с тем, к чему мы приложили руку, после нашей смерти, — размышляла она тогда. — Не делай ничего — и никогда не умрешь. Не наследи…» Впрочем, эти потаенные мысли не очень-то ее утешали.

— Неужели ты сможешь здесь выдержать? — спросила мать, высунувшись из окна.

Клер не стала отвечать, что этот двор идеально гармонирует с ее тягой к замкнутым пространствам. Эта тяга добавилась в виде очередного пункта к и без того длинному списку фобий и навязчивых идей, которые ее одновременно пленяли и душили. Камеи, запаянные в стекло, — будь у нее средства, она накупила бы их еще больше; калейдоскопы; прозрачные пластмассовые шары, заполненные искусственным снегом… Последние хранились у нее в темном углу кладовки, сложенные в четыре картонные коробки, теряя по каплям пожелтевшую воду. Что касается фобий, то она до ужаса боялась утонуть. Кроме того, опасалась туннелей, пещер, подземелий и призрачных поездов, в которых регулярно умирала от удушья в страшных снах. Она предполагала, что это расстройство объясняется, скорее всего, трудными родами, в результате которых она появилась на свет; наверное, ей пришлось немало попотеть, чтобы выбраться из материнского лона. Проще всего было бы спросить об этом у матери, но она остерегалась затрагивать столь взрывоопасный с точки зрения чувств сюжет и предпочитала махнуть на него рукой.

Как-то зимним утром в дом въехал — чуть ли не крадучись — месье Ишида. За какой-нибудь час двое молчаливых рабочих втащили к нему два десятка совершенно одинаковых картонных коробок и кое-что из мебели, явно только что из магазина. В тот же вечер Клер увидела своего соседа-японца. Он сидел на балконе и пил чай, как будто век прожил в их дворе. Она немедленно почувствовала расположение к этому улыбчивому и вежливому человеку. Прочие жильцы, обычно весьма подозрительно относящиеся к иностранцам, как-то быстро и не сговариваясь признали его за своего. Он прекрасно говорил по-французски, хорошо одевался, регулярно ходил на работу, иногда уезжал — на два-три дня, не больше, — и выписывал «Геральд трибюн». Три недели спустя после вселения он ошарашил Клер, пригласив ее к себе на чай. Было это утром, в подъезде. Она тут же выдвинула гипотезу, которую в конце концов сочла единственно верной: он желал познакомиться с соседкой, дабы в дальнейшем избежать возможных обвинений в подглядывании — все-таки их квартиры располагались окнами друг к другу. Клер знала за собой слабость с подозрением относиться к любой инициативе, исходящей не от нее самой.

К радости молодой женщины, подобные приглашения стали следовать одно за другим. Ишиду удивляло, с каким удовольствием она поддерживает с ним вежливую беседу, никогда не демонстрируя признаков усталости. Он взял на заметку некоторые странности Клер, но воздерживался от любых суждений на этот счет. Благодаря неукоснительному повторению одних и тех же жестов она и в самое будничное занятие привносила какую-то мистику, превращая ритуал чаепития у соседа в священнодействие. Поначалу это его забавляло, потом стало сердить, потом он привык и в конце концов сам стал получать от нового неожиданного знакомства странное удовольствие. Он и предположить не мог, что формальное приглашение на чашку чая обернется прочной привычкой.

В тот день месье Ишида получил из Японии очень редкий сорт зеленого чая. Устроившись друг напротив друга за низеньким столиком — на полу, по-турецки, на шелковых подушках, — они молча попивали светящуюся жидкость. Клер листала журнал с фотографиями. Свои рыжие волосы она стригла очень коротко. Хозяин квартиры, привыкший к черноволосым, гладко причесанным японкам, мысленно пытался вообразить себе, каково это — провести ладонью по ее голове, почувствовав под пальцами сухость непокорных колосков. Когда он в первый раз увидел ее возле почтовых ящиков, ему сразу вспомнились слова одного француза-литератора, с которым они вместе летели в самолете. «Во Франции рыжая женщина, — поведал тот, — предел мечтаний любого писателя». Самого его встречала в аэропорту рослая брюнетка.

Клер задумчиво переворачивала страницы журнала. Ишида чувствовал признательность за то, что она просто сидит здесь, не произнося ни слова. Понимала ли она, что способность к молчанию — это самое японское, что было в их отношениях? Раньше ему пришлось выдержать несколько устроенных ею настоящих допросов, отвечая на все более конкретные вопросы о роли снега в японской литературе, о самоубийстве влюбленных, о синто, поездах, криптомериях[1], Ибусэ[2], Дадзае[3] или плывущем мире[4]. Ее любознательность, казалось, не ведает границ, и Ишида лишь поражался количеству книг о Японии, которые она уже прочла. Случалось, он не знал ответа на ее вопрос и тогда рекомендовал ей того или иного автора, чьи книги читал в юности и не помнил из них ничего, кроме ощущения восторга от чтения. В любом случае лакуны в его познаниях не имели значения. Соседка следовала собственной романтической схеме, отступать от которой не собиралась. И он неделя за неделей послушно рисовал перед ней ту Японию, какую она видела в своих мечтах, словно терпеливо создавал сложную, но лишенную смысла миниатюру. Ему припомнился анекдот из жизни португальского поэта Пешоа, чьи последовательно менявшиеся личности восхищали его в юности. Писатель как-то проговорился, что пьет чай из фарфоровых чашек с рисунком на японские мотивы. И вот в один прекрасный день его познакомили с японским ученым, который проездом оказался в Лиссабоне. Тот начал рассказывать ему о своей стране, и этот рассказ вызвал у Пешоа жестокое разочарование. В конце концов он решил выбросить из головы слова японца и вернуться к созерцанию своих чашек, служивших ему неиссякаемым источником вдохновения. Вот и Ишида ждал момента, когда Клер вздрогнет зябкой дрожью, неизбежно настигающей любого западного человека при контакте с Японией, — и словно от ледышки, неожиданно скользнувшей за шиворот.

Иногда по вечерам, после бокала-другого вина, он делился с ней своими детскими воспоминаниями. Рассказывал о храме Кинкаку-дзи, который впервые увидел подростком солнечным утром зимнего дня.

— Снег тонким слоем припорошил деревья и кровлю, будто их посыпали сахарной пудрой… — сказал он.

И вдруг рассмеялся. Подобные вспышки веселья, которыми он сопровождал едва ли не каждую произнесенную им фразу, слегка выбивали Клер из колеи, казались ей какой-то изощренной хитростью, оскорбительной для серьезности ее исследовательского настроя, и тогда она, немного мстительно, погружалась в созерцание воображаемого храма или других экзотических образов, принадлежавших только ей одной.

Понемногу жизнь Клер начала вращаться по одной и той же орбите, описывая широкие концентрические круги вокруг страны, которую отныне она смело могла включить в список своих излюбленных мест, куда посторонним доступ был закрыт. Япония, этот чарующий остров, на протяжении веков противилась любому чуждому проникновению в совершенство своего мира, защищаясь от яда западных изобретений — христианской религии, стульев, откровенности и логики. Тогдашняя Япония виделась ей заснеженным садом, чистоту которого еще не нарушили ничьи следы. Она протянула ему журнал. На развороте были фотографии мужчин и женщин, сделанные в токийском метро, — все они спали.

— Взгляните, — сказала она. — Они спят, но, прежде чем сомкнуть глаза, они не забыли покрепче ухватиться за свои вещички. Мы всегда так делаем: зажимаем рюкзак ногами, наматываем на руку ремень сумки. Мы не умеем расслабляться. Потому что боимся их потерять, если рядом чужие. Вам так не кажется?

Зазвонивший — очень кстати — телефон прервал этот разговор, продолжения которого Ишида уже побаивался, не желая вдаваться в излишние тонкости. Он поднялся с гибкостью, которую Клер приписала его ежеутренней гимнастике, подсмотренной ею через окно. Он повернулся к ней спиной и заговорил по-японски. В этот вечер ее не покидало странное ощущение дискомфорта, как будто терпкий и слишком крепкий чай отравил их близость. Что-то было не так, но что именно — она не понимала. Может, это начало очередной фобии? Приступ паранойи? Предчувствие неудачи? Предвестие долгого периода черной меланхолии? Она сморгнула, изгоняя вон всех своих демонов, и окинула взглядом спину Ишиды, сверху вниз. Он — мужчина, но о его личной жизни она не знала ничего. Она вообще ничего не знала о сексуальной жизни мужчин-японцев. Ей вспомнилось, как подростком она встречалась с приятелем-камерунцем. В последний момент, поддавшись страху, она отказалась с ним переспать, тут же обругав себя расисткой. Он повел себя очень мило, как будто уже привык к таким фокусам. Но в ее памяти этот эпизод так и остался нерешенной проблемой, окрашенной стыдом за неспособность к преодолению определенных барьеров. Мускулистое, подобранное тело японца внушало ей беспокойство. Не красавец, но исходящая от него сила парализовала Клер, заставляя замереть в сладком ступоре. Ишида двигался так же, как разговаривал, — останавливаясь ровно в той точке, за которой дальнейшие слова и жесты не имели практической пользы. Все его тело тогда застывало, потрясая ее своей грацией.

Он положил трубку и вернулся к столу. Выглядел он озабоченным.

— Что-нибудь случилось? — спросила Клер.

Он отрицательно покачал головой и улыбнулся уголком рта.

— У вас сейчас много работы? — продолжала расспрашивать Клер.

На вопрос, чем он занимается, заданный во время первой встречи, он ответил ей, что служит атташе в посольстве Японии, добавив, что воспринимает свое назначение в Париж как огромную честь, потому что очень любит Францию.

— А во вторник вас не было, — небрежно бросила она.

Ишида не удивился. Он знал, что за ним наблюдают. Время от времени он различал в темноте квартиры силуэт Клер, неподвижно застывшей за шторой в полной уверенности, что ее никто не видит.

— Мы устраиваем в Тулузе выставку японской архитектуры. Я ездил на ее открытие.

Клер почувствовала, что после телефонного звонка в Ишиде произошла какая-то перемена. Его мысли витали где-то далеко: Ишида и Клер немного посидели молча, глядя глаза в глаза, но не видя друг друга. Ишида приподнялся, чтобы налить им еще чаю, и тут Клер вдруг вскочила на ноги.

— Смотрите! Смотрите скорее! Вон, напротив! Ну надо же! — воскликнула она.

Триумф в ее голосе мешался с гневом. Пальцем она указывала во двор, где в этот миг разворачивалась давно ожидаемая ею катастрофа. Действительно, в одном из окон загорелся свет. С тех пор как она сюда въехала, квартира прямо над ней оставалась незанятой, но она сознавала, что долго это блаженство не продлится. Зная, что Клер болезненно боится любого шума, Ишида понимал, что для его соседки это действительно событие чрезвычайной важности. Стоя рядом с ней возле окна, он тоже смотрел во двор. Окно распахнулось, потом какой-то мужчина вышел на балкон и принялся внимательно оглядывать фасады напротив. Им показалось, что на гостиной японца он задержался дольше, чем на остальных окнах. Клер и Ишида сейчас же отпрянули прочь и скрылись в глубине комнаты.

— Это было слишком хорошо! — с тяжким вздохом произнесла Клер и без сил опустилась на пол, словно солдат побежденной армии.

Она окинула взглядом тихую светлую комнату и почувствовала горькое сожаление о канувших в вечность сладостных минутах нормального существования. Она уже измучилась от собственной беспомощности перед лицом реальной жизни со всеми ее каверзами.

С горящим взором, уставившись в одну точку где-то над головой Ишиды, Клер заговорила — быстро, зло, с сумасшедшими нотками:

— Откуда он только взялся? Как вы думаете, он один? Надеюсь, он не приволок с собой целый выводок детворы и жену в придачу! Потому что мне тогда придется съехать. Не понимаю! Обычно консьержка точно знает, если кто-нибудь новенький вселяется, а тут… Ни сном ни духом!

Клер умолкла и глубоко вздохнула, силясь успокоиться. Пока она сидела, прикрыв веки, и размышляла, как ей выжить в этой катастрофе личного масштаба, Ишида продолжал сосредоточенно изучать освещенное окно. При виде мужчины на него навалилась внезапная усталость — так тело протестует против застарелой боли, о которой успело благополучно забыть. Клер открыла глаза и вздрогнула, наткнувшись на жесткий взгляд соседа. Ишида спохватился и с ласковой улыбкой проговорил:

— А вы пробовали…

Она не дала ему договорить. В том, как скривился ее рот, Ишида узнал признак чисто западного безумия — прогрессирующее безволие, предвещающее нервный срыв.

— Я все перепробовала! — напряженно выкрикнула она и принялась загибать пальцы. — Дыхательные упражнения, которые вы мне показали. Гимнастику, которую прописал мне мой мануальщик. Йогу. Ничего не помогает. Ничего! Ну что я могу поделать? Я не выношу шума, просто не выношу. И я права, я уверена. Тишина восхитительна. Она бывает безжалостной, это верно, но она всегда возвращает то, что забрала. И возвращает преображенным.

Клер закашлялась, словно испугавшись собственных слов. Как под гипнозом она повернула голову к освещенному окну, мечтая, чтобы увиденное оказалось сном. Но нет, с реальностью не поторгуешься — в квартиру точно кто-то вселился. Ишида встал, взял чайник и исчез на кухне.

Клер охватило ужасное беспокойство. Перспектива вечного шума, назойливо вторгающегося в ее бытие сквозь стены и потолок, мучительно сжимала виски жестким металлическим обручем.

— Не заваривайте чай! — крикнула Клер. — Я ухожу. У меня голова разболелась.

Она должна немедленно пойти послушать и проверить. Ишида проводил ее до двери. Они попрощались по-японски, легким полупоклоном, что так нравилось Клер. Голова наклоняется вперед, следуя причудливой симметрии, подчиняясь собственному ритму, не обязательно совпадающему с ритмом собеседника, и придавая движению характер непредсказуемости, так ее веселивший. Эта манера приветствия, исключающая всякий физический контакт, подумалось ей, вся проникнутая бесконечным благородством и духом самопожертвования, не имеет аналога на Западе, где люди кланяются другим людям не для того, чтобы выразить взаимное уважение, а для того, чтобы принизить свое достоинство. Она шагнула в темноту лестничной площадки.

— Спокойной ночи! — крикнула она в лестничный пролет.

Ишида замер возле двери, невидящим взглядом уставившись на связку ключей, которая покачивалась в замочной скважине, словно гипнотизируя его. «Я не должен с ней видеться, — сказал он себе. — Я не имею права вовлекать ее во все это. Это слишком опасно для нас обоих».

Вытянувшись под одеялом на широкой двуспальной кровати, Клер неподвижно лежала на спине — точь-в-точь Элеонора Аквитанская, навеки застывшая в своем деревянном наряде. Широко распахнутыми глазами она смотрела в потолок, а ушами ловила каждый шорох — ни дать ни взять заяц, понимающий, что в тишине леса его выслеживает охотник. Медленно текли минуты, и она уже начала засыпать, когда вдруг услышала у себя над головой звук шагов. Желудок съежился болезненным спазмом, как будто его сжала чужая рука. Она различила далекий и едва слышный звонок мобильного телефона, еще шаги, приглушенный голос. И снова стало тихо. «Этот мужчина живет один, — подумала она. — Но когда же к нему успели завезти мебель? Тайна, покрытая мраком. Я сидела дома весь день, почему же я ничего не видела?», — терялась она в догадках. Потом положила ладонь себе на живот, в районе пупка, и принялась выполнять комплекс дыхательных упражнений. В голове ее звучал голос Кристиана Дитриха, ее мануального терапевта, дававший ей указания: «Глубокий вдох всей грудной клеткой. Выдох. Медленно, на уровне брюшного пресса. Выдох должен быть длиннее вдоха. Представь себе воздушный шарик, из которого потихоньку выходит воздух». Дитрих потратил массу времени, пытаясь внушить ей все эти образы — воздушный шарик, поток воздуха, струящийся через все тело, от макушки до щиколоток, и особенно «молчание органов», про которое он без конца твердил и смысла которого она не понимала. Постепенно она успокоилась. Мозг напитался кислородом, и страх из него ушел, переместившись в тяжелый, тревожный, изобилующий странными символами сон.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Каждое утро, спустившись к почтовым ящикам за газетой, Клер устраивалась на кухне с полным чайником и читала новости начиная с последней страницы. Она просматривала рубрику «Культура», пропускала спортивный раздел и надолго застревала на производивших на нее самое мрачное впечатление страницах, посвященных экологии, в первую очередь — проблемам здоровья. У нее не хватало сил запретить себе припадать к этому дополнительному источнику беспокойства, и она с самоубийственным упорством вновь и вновь погружалась в катастрофические подробности удручающего состояния планеты и человеческого тела. Наконец она добиралась до первой полосы, но чаще всего оставляла ключевую статью номера без внимания. Политика все больше раздражала ее. Убежденная в том, что ей никогда не избавиться от навязанных родителями мнений, она не находила ничего увлекательного в том, чтобы следить, куда катится мир. Это в равной мере касалось и политики, и религии. Кого ты поддерживаешь, а против кого протестуешь, целиком зависит от полученного в семье воспитания.

Поэтому со дня совершеннолетия она раз и навсегда решила вопрос, голосуя за левых, — так другие ходят в церковь на Пасху и Рождество.

Она дочитала очерк, посвященный известному актеру, и задумалась над одной оброненной им фразой, которая ее поразила. Сколько он себя помнил, признавался актер, всегда испытывал скуку. Скука подстерегала его в любое время суток и где бы он ни находился. Его искренность восхитила Клер. Она часто замечала, что люди склонны считать скуку постыдным пороком, который следует тщательно скрывать. Сама великая специалистка в области скуки, она считала делом чести не обманывать себя и других. Однако стоило ей заговорить с кем-нибудь на эту тему, как в ответ она слышала пылкое и убежденное: «Ну уж нет! Лично мне скучать не приходится! Слава богу, мне есть чем заняться!» Она не настаивала. Сидя в пижаме за кухонным столом, она рассматривала красивое лицо стареющего актера, уставившего печальный взор голубых глаз в объектив фотографа. В приоткрытое окно ее желтой кухоньки вливался мягкий ветерок, слегка отдающий кофейным ароматом. У всех жильцов дома кухни выходили во внутренний двор. В теплые дни до Клер доносились звуки стряпни, звяканье столовых приборов, посвистывание скороварок и бесконечные в своем разнообразии запахи, заставляя ее воображать себя в Италии — такой, какой она ее себе представляла.

Внезапно снаружи донеслись громкие голоса, нарушившие безмятежность утреннего ритуала. Она привстала закрыть окно — так, увидев в общественном месте незнакомого человека в слезах, мы торопимся отвести от него взгляд. Впрочем, любопытство взяло верх над деликатностью, и она опять опустилась на стул, прислушиваясь. Действующие лица дурной пьесы, что разыгрывалась в то утро, были ей хорошо знакомы.

Семейная пара — их звали Луиза и Антуан Блюар — занимала квартиру этажом ниже. По тону голоса Антуана, припадочно метавшегося от истеричного визга до смертельной обиды, она поняла, что он вне себя. Клер не испытывала никакой симпатии к этому маленькому, тощему, плешивому мужичонке. В ее собственной табели о рангах он занимал строчку, отведенную тем, у кого «от головы воняет носками». Еще в детстве, когда ее ровесники собирали брелоки, обертки от шоколада «Пулен» или комиксы из журнала «Пиф», она коллекционировала причуды и бзики окружавших ее людей. Как только появлялось хотя бы два персонажа, наделенных общей чертой, она заводила для них новую рубрику. Став взрослой, она все еще применяла тогдашние ярлыки, которые в общем и целом остались неизменными. Многие фигурировали сразу в нескольких категориях. Так, сосед удостоился упоминания в двух: «Те, кто начинает тыкать, не успев поздороваться» и «Те, кто хлопает дверью». Впрочем, в малопочтенном списке «воняющих носками» Антуан Блюар соседствовал с одним английским певцом, суперзвездой 80-х, и автором комиксов, с которым она иногда сталкивалась в издательстве.

Луиза нравилась ей больше, чем ее муж. Сорокалетняя блондинка, неизменно благоухающая дорогими духами, она чем-то отдаленно напоминала Дельфину Сейриг[5]. Клер, которую затурканные продавцы в магазинах порой встречали приветствием: «Добрый день, месье!» — преклонялась перед такими ухоженными женщинами. Не вынося вульгарности, она восхищалась манерными актрисами, в которых не осталось ничего естественного и которые бесили всех остальных. Ей нравилось, когда женщины умело подчеркивали свою красоту, и она ничуть не завидовала их женственности, потому что сама видела образцы для подражания исключительно в мужчинах.

— Ну все, Луиза, с меня хватит! — разорялся Антуан. — Я сыт твоим враньем по горло! И нечего вешать мне лапшу на уши своей работой! Я, между прочим, тоже работаю! И при этом сижу с Люси!

Настала тишина. Клер затаила дыхание. Может, перешли в другую комнату? Но тут до нее донесся злобный, свистящий голос Луизы. В окне напротив Клер заметила мадам Шевалье — та тенью двигалась вдоль стены своей голубенькой кухни. Какую же аудиторию собрал скандал, устроенный Блюарами!

— Одного понять не могу — зачем ты вообще выходила замуж? — опять завелся Антуан. — Зачем заводила ребенка? Зачем тебе дочь? Чтобы было кому тобой восхищаться в ближайшие двадцать лет? Угадал? Чтобы не торчать одной, когда станешь старухой и впадешь в маразм? Или Люси тебе нужна как аксессуар к тряпкам? — Сосед засмеялся презрительным, гнусавым смехом. — С тебя станется! Она для тебя вроде украшения… — Он замолчал, и во дворе повисло гробовое безмолвие. — Самое ужасное во всем этом, — безнадежно добавил он, — что она все равно тебя любит…

Сидя возле кухонного окна, Клер подумала, что сегодня Антуан показался ей не таким уж противным. Надо отдать ему должное, говорил он убедительно и упреки выдвигал справедливые. Наверное, с годами он становится лучше. Она потихоньку открыла окно пошире, чтобы слышать Антуана, который понизил голос чуть ли не до шепота:

— Я тебя видел. Вечером как-то… На той стороне улицы. Ты в машине сидела. Я сначала удивился — чего ты тут сидишь. А ты просто сидела и курила. А потом я понял. Ты смотрела на окно комнаты Люси. И ждала, когда няня погасит свет. Ты специально не шла домой, потому что не желала видеться со своей дочерью. Знаешь, Луиза, кто ты такая? Ты просто шлюха.

Тень мадам Шевалье шевельнулась. И во двор полился бархатный тембр диктора радиостанции, вещающего о погоде. Тактичная соседка давала понять семейке со второго этажа, что она их прекрасно слышит, но не намерена из-за них лишать себя утренней свежести. Хотят скандалить, пусть уйдут в другую комнату или закроют окно. Несмотря на это, Луиза заговорила — решительно, властно, перекрывая шепот мужа-журналиста:

— А знаешь, кто в этом виноват? Ты и виноват! Ты украл у меня дочь! Ты, а не я, всегда был ей матерью! — Она выдержала театральную паузу и добавила: — Нормальные отцы приходят домой поздно!

Клер улыбнулась. Она над ним издевается, поняла она. И словно воочию увидела свою соседку — волосы взлохмаченны, из-под короткого халатика выглядывает загорелое тело, тонкие пальцы с наманикюренными ногтями мнут сигарету. Клер вдруг надоел весь этот грустный цирк с бездарными иллюзионистами и их дешевыми трюками. Она с шумом захлопнула окно и вернулась к собственным заботам.

С той минуты, как она проснулась, ее не покидало странное ощущение. Ей все чаще снился Ишида. Сегодня ночью он рисовал на стене своей гостиной какие-то загогулины, какие-то ломаные линии. Делал он это очень быстро и умело. Она наблюдала за ним со своего балкона, а он время от времени оборачивался к ней и радушно улыбался. Ей все это казалось очень забавным, так что она даже захлопала в ладоши. Чем гуще покрывалась рисунками стена, тем громче она смеялась. Что было дальше, она не помнила. Клер протянула руку за мобильником и набрала номер справочной:

— Здравствуйте! Будьте добры, я хотела бы узнать номер департамента по туризму в Тулузе.

Записанный на пленку голос поинтересовался, желает ли она, чтобы ее соединили.

— Да, соедините, пожалуйста, — вежливо ответила она роботу. — Спасибо. До свидания. — Она считала делом чести обращаться к машинам как к человеческим существам.

Через несколько звонков ей ответили:

— Департамент по туризму, Тулуза. Меня зовут Элен. Здравствуйте!

— Алло! Здравствуйте! Я хотела бы получить информацию по поводу выставки. Я не знаю, где именно она проводится. Я имею в виду выставку японской архитектуры.

Дав Клер немного послушать барочную музыку, та же девушка сообщила ей, что выставка проходит в залах городской ратуши.

— И еще один вопрос, — не отступалась Клер. — Она точно открылась в этот вторник?

Девушка проверила:

— Нет, мадам. Она открылась в прошлом месяце.

Клер нажала отбой и быстро набрала другой номер.

— Кабинет доктора Беро, добрый день!

— Алло! Говорит Клер Бренкур. Скажите, я могу попасть к Монике сегодня утром?

Секретарь заколебалась. Клер слышала, как она листает страницы записной книжки. Этот сценарий неизменно повторялся от раза к разу. Секретарь всегда подвергала сомнению срочность записи, но в конце концов перед натиском Клер сдавалась.

— В одиннадцать вас устроит?

— В одиннадцать? Отлично! До скорого.

Клер отложила телефон и принялась прибираться на кухне. Ее терзал один вопрос. Почему, как она только что неожиданно вспомнила, Ишида у нее во сне был совершенно голым?

Клер заперла дверь квартиры. Интересно, дома новый сосед или нет? Со вчерашнего вечера она не слышала сверху ни звука. Или он сова, или уходит на работу ни свет ни заря. Во дворе она поставила мешок с мусором в контейнер, спрятанный за зеленью растений, и тут увидела Антуана, Луизу и Люси, которые как раз выходили из дома. Из-за утреннего скандала, свидетелем которого она стала, ей не хотелось с ними встречаться, и она притаилась за кустами.

В эту самую минуту Поль Росетти — он же новый жилец — вышел на балкон и облокотился на перила. Он увидел молодую женщину, скрючившуюся за каким-то фикусом возле помойки, зажав между ног школьный портфель. Глазами она провожала семейную пару с девочкой, молча шагающих мимо.

— Кис-кис-кис! — закричала невидимая сверху консьержка здоровенному черно-белому коту, который как раз пристроился потереться о щиколотки Клер, решительно наподдавшей ему ногой. Кот возмущенно мяукнул и с независимым видом направился к дворницкой. Клер уже собралась было выбраться наружу, когда заметила, что вышел японец. Он открыл почтовый ящик и вынул из него небольшую стопку конвертов, которые аккуратно уложил в свой дипломат. С высоты четвертого этажа Росетти наблюдал за Клер — она выждала, пока японец не скроется из виду, и только потом покинула свое убежище. «С этой девушкой, похожей на Джин Сиберг[6], только не такой смазливой, что-то не так», — сказал он себе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Моника запаздывала, и Клер воспользовалась этим, чтобы немного поработать. Из своего портфельчика она извлекла объемистую рукопись и четырехцветную ручку. После учебы на факультете современных языков, не принесшей блестящих результатов, и по настоятельной просьбе глубоко обеспокоенной матери она согласилась на предложение одной родственницы и пристроилась в парижское издательство переводчицей с английского. Фурора на этом поприще она не произвела, но, поскольку мать, действовавшая через все ту же родственницу, проявила завидное упорство, ее не вышвырнули, тем более что у нее обнаружился дар к ловле опечаток. Прошло время. Случайная подработка обернулась постоянной работой, и Клер стала одним из столпов издательства «Легран». Книги, корректуру которых она читала, ей не нравились. Ей вообще не нравилось то, что сегодня печатают.

Как-то вечером, когда они немножко перестарались с саке, Клер попыталась объяснить Ишиде, почему у нее зуб на французскую беллетристику — и этот зуб болит не переставая. Алкоголь всегда будил в ней злость, и эффект, произведенный рисовой водкой, оказался фатальным для темы, которой она владела с редкостной глубиной. Она заговорила с плотоядной улыбкой, и в ее речи замелькали: семьи, клубы, самокопание и всевозможные перипетии вокруг инцеста, болезней, смерти, пропавших без вести детей и прочих «радостей», от которых у нее «ехала крыша». Она постаралась объяснить ему разрушительное воздействие повествования в настоящем времени — это был один из ее пунктиков, — которое все делает обыденным и достижимым, «только руку протяни», убивает, как она выражалась, всякую пугающую странность и создает между автором, читателем и персонажами «похабную близость». Она нехотя призналась, что восхищается всего двумя-тремя авторами, в особенности одним, про которого сказала: «Высший класс — умеет пустить пыль в глаза». Иногда она сталкивалась с ним на коктейлях и церемониях вручения наград и улыбалась ему, как пораженному склерозом другу, который перестал ее узнавать.

— Вы никогда не пробовали писать? — спросил Ишида.

— Пробовала, — усмехнувшись, ответила она. — Это настолько ужасно, что сама я ни за что не купила бы свою книжку — даже в карманном издании, даже чтобы убить два часа в электричке.

Утонув в мягкости черного кожаного дивана, она вспоминала этот разговор с Ишидой, завершившийся несколько необычно. К концу вечера она вдруг принялась передразнивать знакомых писателей, воспроизводя их любимые словечки и манеру говорить. К немалому ее удивлению, Ишида аж скорчился от хохота. Потом, уже очень прилично набравшись, они слушали старые джазовые пластинки. Ее сосед обожал эту музыку, которой она совсем не знала, связывая ее в своем представлении с тесными барами, в которых толкутся шлюхи, плавают клубы табачного дыма и молодящиеся старики, опрокидывая рюмку за рюмкой, нашептывают друг другу возбуждающие сальности. Она запомнила припев одной песни, которую пел мощный женский голос:

You’re gonna love те like nobody’s loved me

Come rain and come shine

Happy together and unhappy together[7]…

На следующий день ей было немного стыдно за то, что она устроила весь этот спектакль, позволив соседу в свое удовольствие разглядывать ее лицо и тело, пока она кривлялась у него в гостиной. К счастью, тут навалилась работа, и ей волей-неволей пришлось на некоторое время сократить свои визиты к нему. Но, как бы то ни было, этот вечер знаменовал некий поворот в их отношениях — так, снимая для удобства в гостях пиджак, мы как будто даем хозяину понять, что согласны посидеть еще.

— К нам Клер.

Моника открыла дверь и, окинув круговым взглядом приемную, задержала его на своей пациентке. Улыбаясь про себя, она отметила, что та, как всегда, заняла на диване то же самое место, поставив рядом сумку и портфель, чтобы никто не сел рядом. Такова Клер, в очередной раз убедилась Моника, — она никогда не излечится от своего страха излечиться. Впрочем, понимая, как это мучительно, Моника никогда не отмахивалась от проблем подруги.

Покосившись исподлобья, Клер поняла, что сегодня врачиха настроена к ней вполне дружелюбно. В иные дни она впускала ее к себе в кабинет на пять минут, а потом выпроваживала, растерянную и бормочущую извинения, не выписав лекарство, даже не осмотрев, хотя и не наговорив колкостей. Просто демонстрировала к ней полное равнодушие, словно давала Клер понять, что сейчас не до нее и зря она сюда явилась.

Моника — красивая пятидесятилетняя блондинка — отличалась высоким ростом и здоровенными лапищами вместо рук. С высокими, чуть славянскими скулами, крупным ртом, она обожала яркую бижутерию сомнительного вкуса и пестрые костюмы, какие не каждая женщина решится надеть; не заметить ее на улице было невозможно. Она питала страстную любовь к Америке, где проводила каждый отпуск. За последние тридцать лет она объездила Соединенные Штаты вдоль и поперек, с востока на запад и с севера на юг. Сначала путешествовала с первым мужем и двумя его сыновьями, потом — со вторым мужем и его двумя сыновьями. Только прошлым летом они впервые отправились туда вдвоем. Не склонная к ностальгии, Моника отпраздновала вторую молодость своей семейной жизни очень просто: вместо привычного автофургона для кемпинга взяла напрокат автомобиль с откидывающимся верхом. «Кадиллак-девилль» 1970 года выпуска, — с сияющим взглядом рассказывала она, — кожаные сиденья, of course, автоматические окна, цвет — светлая зелень с металлом; не машина, а игрушка! Клер так и подмывало спросить у нее, что же такого она находит в этой стране, ставшей тем, чем она стала сегодня, но она не осмелилась. По ее мнению, Соединенные Штаты, подарившие миру Фицджеральда, Фолкнера и Сэлинджера, отныне производили на свет исключительно ожиревших болванов, поголовно бегающих трусцой, закатывающих глаза и поминутно поминающих «Джизус Крайса». Все десять лет, что Клер пользовалась услугами Моники, она не переставала поражаться оригинальности этой славной женщины.

Когда у врачихи выдавались свободные минуты и она пребывала в хорошем расположении духа, они вдвоем подолгу болтали о самых разных вещах, не имевших ничего общего с болезнями Клер. Впрочем, в их отношениях всегда присутствовала некоторая доля недосказанности и лукавства. Моника знала, что время от времени Клер проверяет поставленные ей диагнозы у другого терапевта, а Клер догадывалась, что Монике это известно. Очевидно, именно поэтому, полагала она, ее лечащий врач порой отказывает ей в сочувствии — в качестве наказания. Моника ни разу не забыла выписать ей счет за одну из многочисленных консультаций, не выдала ни одной бесплатной упаковки лекарства.

Так между ними повелось: с одной стороны стола — по-королевски величественная Моника, с другой — Клер, испуганная, слегка помешанная и преданная.

— Ну ладно, что стряслось? — спросила Моника, вперив в Клер пристальный взор.

Ее могучие руки покоились на толстой папке с надписью «К. Бренкур», сделанной черным фломастером.

— Правая нога болит, — жалобно произнесла Клер, скорчив гримасу. — Я уже была у Дитриха, он сделал массаж, но боль не проходит. Я вот думаю, может, это связано с кишечником? Понимаешь, — она ткнула пальцем себе в живот, — боль начинается отсюда, а потом отдает в ногу.

Моника внимательно слушала. Обычно она не оспаривала ни детальных пояснений, ни глубоко продуманных теорий Клер на предмет странного поведения ее собственного тела. Консультации всегда текли по одному и тому же раз навсегда проложенному руслу. Моника давала пациентке возможность самостоятельно поставить себе диагноз и назначить лечение; когда та казалась особенно напуганной, отправляла ее на УЗИ или велела сдать кровь на анализ. Если результаты были хорошие, Клер успокаивалась, если не очень, все равно успокаивалась, смиряясь с несовершенством организма, — все лучше, чем томиться неизвестностью.

С самого детства Клер преследовал страх заболеть. Подолгу размышляя над этим, она пришла к выводу, что помимо известной ей проблемы, вынуждающей ее бегать по врачам, у нее имеется целая куча других, в том числе таких, о каких она даже не догадывается. Она разработала целую теорию, посвященную этому вопросу: постоянное беспокойство, с каким мать смотрела на нее, поколебало в ее душе непреложность факта своего существования в этом мире. Она полагала, что страдает от «дефицита легитимности», и, не останавливаясь на этом, делила все человечество на две четко различающиеся группы: с одной стороны — законные дети, с другой — незаконные. Первых осыпают ласками и заботой, им с младых ногтей инстинктивно доверяют во всем. А вот вторым родители внушают собственный страх перед жизнью, чувство неуверенности в себе и, как следствие, в своем потомстве. Она понимала, что эта теория слегка хромает, однако при встрече с некоторыми людьми чувство незаконности охватывало ее с такой силой, что она не сомневалась: что-то такое действительно есть. Все зависит от того, как много человек может себе позволить, и именно здесь пролегает граница между одними и другими — граница, которую она ощущала совершенно явственно.

Моника поднялась:

— Давай-ка я тебя посмотрю.

Клер вытянулась на кушетке, расстегнув брюки и задрав на голом животе свитер повыше. Моника со спокойной улыбкой измерила ей давление и прощупала желудок.

— Чем ты сейчас занята? — спросила она.

— Только что закончила читать рукопись — такая мура! — со вздохом ответила Клер. — Молодежь, которая бежит от мира. В общем, все плохо, а будет еще хуже. Бродяги с ангельски чистой душой, голосующие на дорогах, ну, сама понимаешь, — фыркнув, закончила она.

— А почему бы и нет? — немного сухо не согласилась Моника.

Клер не ожидала подобной реакции от своей врачихи, которая ни бельмеса не смыслила в литературе и обычно только слушала, что говорит она. Может, в былые времена, когда она с бывшим мужем каталась по американским дорогам, ей казалось, что она — подружка Джека Керуака? Но Клер не любила спорить с таким драгоценным существом, как ее личный доктор. Пожалуй, имело смысл сменить тему.

— Ну ладно, можешь одеваться, — сказала Моника, снова устраиваясь за столом. — Похоже, у тебя опять приступ колита. И он переходит в хронический.

— Колит, это понятно. А чего-то другого за этим не может скрываться?

— Чего, например? — глядя ей прямо в глаза, спросила Моника.

— Ну, я не знаю — опухоли, спаек? — Клер застегнулась и села на кушетке. — А боль в ноге? Это что?

— Твоя боль в ноге — это нехватка мышечной активности. Ты ведешь сидячий образ жизни. Тебе надо больше двигаться. А колит — это просто колит. — Она пролистала карту Клер и с удовлетворенным видом задержалась на одной странице. — Ну вот, мы же в прошлом году делали колоноскопию.

Пока Клер заполняла чек, Моника выписала рецепт.

— Для желудка попринимаешь гель. И тот же спазмолитик, который я тебе уже назначала.

Женщины с улыбкой обменялись бумажками — чек на рецепт, словно скрепляли внимательно прочитанный и одобренный договор. Моника, расслабившись, откинулась на спинку стула и вытянула под столом ноги.

— Сколько ты уже из дома носу не высовывала?

Клер к этому привыкла. Монике никогда ее не понять. Подруга ее искренне недоумевает, как можно жить, ограничив свой горизонт чтением чужих опусов и окном во двор. Не имея понятия о теории незаконности, придуманной Клер, она твердо верила, что вся ипохондрия пациентки исчезнет без следа, стоит той лишь изменить образ жизни или хотя бы ее ритм. Она не забыла потрясший ее случай с одной пациенткой, которая излечилась от глубокой депрессии, просто поменяв в квартире местами гостиную и спальню. Чтобы улучшить самочувствие и стереть из памяти неприятные воспоминания, совсем необязательно, считала она, предпринимать колоссальные усилия, уродоваться до смерти или мчаться на край света.

— Да неделю всего. Работы было — не продохнуть. Легран из меня все соки выжимает. Все денег заработать мечтает, — хохотнула она.

— Неужели тебе не хочется заняться в издательстве чем-нибудь другим? — спросила Моника. — Пиаром, например? Ты бы хоть с людьми виделась. Ну там коктейли, салоны, телевидение… — Она с мечтательным видом уставилась куда-то над головой Клер. — А?

— О нет, — ответила Клер. — Ловить ошибки, нелепости, повторы, штампы — вот это мне нравится. Я — как криминалист отдела научной экспертизы. Выискиваю ДНК, вынюхиваю следы, выдвигаю гипотезы…

Моника выглядела разочарованной. Среди ее пациентов числилось несколько сотрудников издательств и писателей. Их странноватый мир, чуть старомодный и изысканный, притягивал ее — человека прагматичного и мало склонного к компромиссам. И она не понимала, как Клер может противостоять его обаянию и не пытаться использовать свою к нему причастность.

— Слушай, а ничего, если я у тебя попрошу снотворное?

Ни слова не говоря, Моника протянула руку, в которую Клер вложила рецепт. Врач дописала в нем еще одну строчку и вернула рецепт пациентке.

— По четверть таблетки на ночь, не больше.

Они молча, с полуулыбкой, посмотрели друг на друга.

— Знаешь, Клер, ты никогда не обретешь тишины, как бы ни пряталась. Это как застарелые болячки. Конца им не бывает.

— Ты права. Я знаю. Я очень хорошо знаю, что всегда буду слышать шум. Звяканье, гул, звонки… Всякие непонятные звуки, не имеющие смысла, производимые неизвестно кем, доносящиеся неизвестно откуда. Рано или поздно они сведут меня с ума. Вот, смотри, возьмем, например, стиральную машину. Самая долгая программа стирки рассчитана на полтора часа. Ты всегда можешь определить, сколько там еще осталось. Ага, уже идет отжим, значит, еще двадцать минут — и все. Одно это уже утешает. И как ни странно, многие не переносят музыку, считают ее шумом. А вот телевизор — не считают. И знаешь почему? Потому что у людей не все дома. Они принимают телевизор за живое существо. Лично я никогда не перепутаю живой голос с голосом из ящика. Есть между ними такое малюсенькое различие, но мне и полсекунды хватит, чтобы отличить искусственное от естественного. Подлинное от сомнительного. Забавно, но живые голоса меня совсем не раздражают. — Она вдруг прервалась, осознав, что несет бред, и уставилась на Монику. — Ну ладно, мне пора, — проговорила она. — Еще к Леграну надо зайти. — Клер приподнялась со стула, собираясь встать, но тут же плюхнулась обратно. — А знаешь, — уже более спокойно произнесла она, — у меня новый сосед. Японец. Удивительный тип. — Немного помолчав, она продолжила: — Вот именно — удивительный, это определение подходит к нему как нельзя лучше. Я рассказала ему про свой страх перед шумом. И он мне объяснил, что жители Запада часто думают, что для медитации, например в дзен-буддизме, человеку необходимо тихое место. Так вот, ничего подобного! Наоборот, как они сами говорят, надо сесть где-нибудь в проходе, в дверях из одной комнаты в другую, где всегда шумно и кто-нибудь ходит, потому что для медитации — это самое лучшее место. Интересная идея, не находишь?

— А где он работает, этот твой японец?

— Он говорит, что в японском посольстве. На самом деле я не знаю, чем он занимается.

— Шпионажем, чем же еще! — громко засмеявшись, воскликнула Моника. — И часто ты с ним видишься? — Она поднялась, давая Клер понять, что услышала стук входной двери, — значит, пришел очередной пациент.

— Раз или два в неделю. — Клер подошла к Монике и чмокнула ее в обе щеки.

— Если что не так, позвони.

Клер ничего на это не ответила. Она покинула кабинет и чуть ли не вприпрыжку спустилась по лестнице, внезапно ощутив себя юной и полной сил. На улице, как она убедилась, стояла отличная погода. Небо голубело, и дул легкий ветерок — в самый раз, чтобы представить себе, будто сидишь на морском побережье.

Она слегка покривила душой, сказав, что торопится. Легран ждал ее к часу, не раньше. Ей нередко случалось притворяться опаздывающей, лишь бы поскорей избавить людей от своего присутствия — проклятого присутствия, порой такого надоедливого.

Клер обожала сквер, примыкавший к кабинету Моники, находя его чрезвычайно соответствующим духу парижского Левого берега. Иногда после консультации она присаживалась здесь передохнуть. В то утро в сквере толклось полно народу. Ее любимая лавочка располагалась рядом с фонтаном, в тенечке. Конечно, садясь на нее, она подвергала себя риску сделаться мишенью для птичьего помета — вероломные голуби привычно кучковались в ветках соседних деревьев. Однако за двадцать лет жизни в Париже Клер накопила кое-какой опыт и пришла к выводу, что «с учетом того, сколько в этом городе голубей, случаи, когда тебе нагадят на голову, довольно редки». Она вытащила рукопись, намереваясь еще раз перечитать сомнительный пассаж, в котором автор столь смело балансировал на грани французского языка и арго, что поневоле закрадывалась мысль: а уж не шизофреник ли он. Она еще не успела углубиться в работу, когда ее взгляд привлек мальчик, игравший возле скамейки. Клер словно завороженная следила за его движениями. Он сыпал песок в какую-то игрушку с вертушкой — как только песка в воронке набиралось достаточно, вертушка начинала вращаться. Ребенок предавался своему занятию с таким сосредоточением, что казалось, вкладывал в него все силы без остатка, и Клер глаз от него не могла отвести. Она очень любила детей. Общаясь с самыми разными людьми, по поводу и без повода она повторяла, что дети — это чудо, как будто с гордостью провозглашала клубный девиз. Часто в ответ она слышала деликатные, а то и не очень напоминания, что «в повседневной жизни дети — это тот еще геморрой», что она переводила как: «Да что ты об этом знаешь, у тебя-то детей нет». Но именно это обстоятельство и позволяло ей относиться к ним с такой нежностью. Ее восхищала их серьезность, их чувство собственного достоинства. Думая о них, она чувствовала, как к горлу подступают слезы, и понимала, что эти слезы принадлежат той вызывавшей вечное недовольство родителей девочке, какой она была когда-то. Ей нравились их умненькие глазки, которые они отводят в сторону, когда им велят с кем-нибудь поздороваться, их пухлые, как у ангелочков Боттичелли, ручки и та несмелая улыбка, какой они улыбаются в метро незнакомым людям. Она восторгалась тем, с каким вниманием они слушают того, к кому испытывают доверие, и находила их способность заполнять минуты одиночества гениальной. Предоставленные тирании всемогущих родителей, они остаются прекрасными, разумными и потрясающе смелыми.

Мальчик поднял голову и взглянул на Клер. Личико его не выражало ровным счетом ничего. Его мать, сидевшая тут же, на скамейке, разговаривала по мобильному телефону, время от времени удостоверяясь, что ребенок никуда не отошел. Интересно, подумала Клер, она сознает, что творится возле нее? Ее сын только что одержал огромную победу, насыпав в воронку достаточно песка, чтобы заставить вертушку вращаться. Он сейчас нуждался в одном — материнском одобрении — и поднялся, демонстрируя свое достижение этой занятой женщине, которая немедленно распахнула пошире глаза, изображая притворное изумление. Малыш снова уселся на землю. Клер покинула сквер. Она вспомнила об Ишиде и задумалась, есть ли у него дети. К сорока пяти годам он наверняка должен иметь в своем активе несколько предыдущих жизней.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Клер легко шагала по тротуару улицы Сены, с удовольствием разглядывая витрины. В лишенном нюансов Париже с его бешеным ритмом, вынуждающим людей выпендриваться друг перед другом, ее фигура имела мало шансов быть замеченной. Требовалось нечто большее, чем мимолетный взгляд, чтобы за банальным обличьем городского призрака обнаружить такие сокровища, как изумительно гладкая кожа, руки, словно выписанные мастером школы прерафаэлитов, и темные, чернильной густоты, глаза. Двигалась она без всякого изящества; в ее походке своеобразная гибкость сочеталась с неуклюжестью, впрочем, не настолько, чтобы превратить ее в посмешище для окружающих. Не имея склонности к ломанью, она не обращала на это внимания — кроме тех случаев, когда ходила куда-нибудь вместе с Луизой. Блистательная соседка притягивала к себе взоры не хуже магнита, и тогда Клер, на которую никто не смотрел, начинала понимать, что это значит — нравиться мужчинам.

Какой-то букинист оформил витрину в японском стиле; эстампы Хиросигэ, фотографии белолицых гейш и настоящие вишневые ветки в цвету. Клер зашла в магазинчик и купила книгу «классика японской литературы», рекомендованного ей Ишидой. «Сами увидите…» — как всегда улыбаясь, лаконично добавил он. В его присутствии ее не покидало ощущение, что она изъясняется монологами. Он выслушивал ее, неподвижно застыв с другой стороны стола, как какой-нибудь негодяй, который спокойно смотрит на тонущего человека и не шевельнется, чтобы ему помочь. Ее охватило легкое беспокойство — почти невесомое, как шелковый лоскуток, но все же сумевшее смазать счастливое утреннее настроение.

Она прошла под портиком, пересекла красивый мощеный двор, толкнула дверь с выгравированной золотыми буквами вывеской «Издательство „Пьер Легран“» и поднялась на несколько ступенек. Постучала и, не дождавшись ответа, вошла в просторный кабинет. Любому, кто впервые попадал сюда, помещение не могло не показаться странным. Складывалось впечатление, что с тех пор, как здесь побывали специалисты из журнала по дизайну интерьеров с фотографом, в комнату не ступала нога человека. На фоне чистейшей белизны стен располагалось очень немного мебели: каждый предмет — произведение искусства, один элегантнее другого. Книги, почти неуместные в этой обстановке, скромно примостились на сверкающих полках, выстроенные по сериям. Папки, рукописи и скоросшиватели хранились в строгом цветовом порядке, за которым неусыпно следила секретарша, ничуть не меньше своего патрона озабоченная вопросами эстетики и симметрии. В воздухе ощутимо носился чарующий аромат мужских духов. Клер подождала, пока Легран, стоявший лицом к окну, за которым росло дерево, обратит на нее внимание. В темном костюме, поджарый, с худощавым лицом, он являл собой типичный образец крупного буржуа эксклюзивного парижского разлива. Наконец он обернулся и занял место за столом, глядя, как Клер присаживается напротив на холодный пластмассовый стул.

— У вас во дворе есть голуби? — спросил он, закуривая сигарету светлого табака. — В вашем доме есть двор? — И, не дожидаясь ответа, задумчиво проговорил: — Не понимаю, почему люди так не любят голубей. Я и сам их терпеть не могу. Понятия не имею почему?

Легран виртуозно владел искусством туманных изречений, бессмысленных утверждений и витиеватых сентенций. Для Клер затеваемая им дискуссия о птичьей популяции Парижа не представляла ровным счетом никакого интереса. С едва скрываемым недовольством она ответила:

— Возможно, из-за серой окраски. Впрочем, не знаю.

Она тяжело плюхнула на стол рукопись, которую успела вытащить из портфеля.

— Закончила наконец…

Взгляд Пьера Леграна оживился — его мысль совершила вынужденную посадку в комнате.

— Ну что наш младенчик, недурен? — с воодушевлением произнес он.

Клер улыбнулась, помолчала несколько секунд и с легким оттенком иронии в голосе заговорила:

— Н-да. Я бы сказала, что у нашего друга некоторые проблемы с согласованием времен и удвоением согласных — в общем, ничего из ряда вон выходящего. Любопытнее другое. Он, например, двадцать семь раз употребляет выражение «Имел я тебя в задницу». Забавно, да?

Пьер Легран хорошо знал отношение своей корректорши к современному литературному процессу. Он терпел ее выходки — работала она хорошо. Своей жене, которая ненавидела Клер, он частенько повторял, что она «чистое золото, потому что умеет обращаться с авторами».

— Послушайте, мадемуазель Бренкур, — немного напряженно начал он. — Мы же не можем навязывать людям всякую скукотень. Я тут бессилен. Я уже устал твердить одно и то же. Кончится тем, что я просто прикрою лавочку.

— В сущности, — не согласилась она, — худший ваш враг — это читатель. Вы презираете его дерьмовые вкусы, но вынуждены печатать то, чего он от вас ждет. У вас не жизнь, а ад!

Легран нервно перелистывал страницы рукописи:

— Правки много?

— Хватает.

— Да? Но автор — жуткий зануда…

— Знаю, — вздохнула Клер. — Я с ним несколько раз по телефону разговаривала. Вообще, когда имеешь дело с молодыми, складывается впечатление, что просьбу добавить или убрать запятую они воспринимают как посягательство на их мужское достоинство. Как будто я предлагаю ему яйца откусить.

Они обменялись чуть усталыми улыбками. Легран крутанулся в кресле и уставился на прикнопленную к стене фотографию, запечатлевшую его с недавно умершим автором.

— На самом деле, — обронил он, — писателей в Париже не меньше, чем голубей. Вот вы, например, способны отличить одного голубя от другого? — Он уперся в Клер взглядом своих черных глаз. — Знаете, в один прекрасный день я буду вынужден от вас избавиться. Вы меня удручаете. В вас совершенно отсутствует командный дух.

Клер проигнорировала это замечание.

— Что-нибудь еще для меня есть?

Легран подобрал свои длинные ноги, встал и вытянул из груды папку в красной обложке. Клер сунула ее в портфель, даже не взглянув.

— Вам неинтересно посмотреть, что за рукопись? А зря, вам должно понравиться. Это тот самый костоправ, которым вы мне всю плешь проели. Между нами говоря, тираж будет максимум тысячи две. Пусть и за это спасибо скажет.

Клер улыбнулась — искренне, в первый раз за всю беседу.

— Спасибо. Вы не пожалеете. В своей области этот парень чрезвычайно компетентен.

Она поднялась. Легран поспешил открыть перед ней дверь.

— У вас, надеюсь, все в порядке? — тихо спросил он, наклоняясь к ней.

— Да, все отлично, — ответила она, отстраняясь.

После секундного замешательства он снова заговорил, преодолевая смущение:

— Близится время отпусков. У вас уже есть планы? — И, не дожидаясь ответа, радостно добавил: — Знаете, а ведь вам повезло. Можете работать где угодно. Бросили рукопись в чемодан, прихватили ноутбук — и хоп! Поезжай себе на море!

Клер успела наизусть выучить все страхи богатого патрона, для которого ненавистное слово «отпуск», сулящее сбои в графике, звучало непереносимо вульгарно. Он с трудом представлял себе, каким ущербом это все для него обернется.

— Когда будет готово, позвоню.

Застыв за дверным стеклом, Легран смотрел, как она уходит. Заведующая отделом продаж находила ее привлекательной; его секретарша тоже говорила, что в ней «что-то есть». Ему, однако, казалось непостижимым, как другие могут видеть в этой девице хоть какой-то шарм. Пятнадцать лет жить в Париже и по-прежнему оставаться неисправимо провинциальной! Впрочем, вряд ли он сумел бы внятно объяснить, что именно в ней ему так не нравилось. Разумеется, она считала его козлом, это очевидно, но злился он не на это. Много раз во время всевозможных коктейлей его неприятно поражала уверенность, с какой она держалась, разговаривая с политическими деятелями, известными авторами или светскими дамами. Как будто придавала собственному существованию столь ничтожное значение, что могла не заботиться о последствиях своих поступков. Эта теория родилась у него благодаря ехидным замечаниям жены, однако он понимал ее ущербность. Может быть, как раз наоборот, эта девица отличалась крайним цинизмом, и тогда это означало бы, что она — сильная натура. Вот и сейчас она, как обычно, отказалась сообщить ему, когда собирается в отпуск. В очередной раз показала, что ей на него плевать. Ну почему, почему он терпит от нее всякие фокусы, каких не простил бы никому в издательстве? Может быть, на него действует ее самодостаточность? Он закрыл дверь кабинета, вернулся к окну и надолго замер, уставившись в него. В голове его крутились сложные мысли о восприятии одним человеком другого и той невероятно огромной дистанции, которая разделяет два человеческих существа, даже близких друг другу. Никогда Клер Бренкур не станет Пьером Леграном. И наоборот.

После встречи с Леграном Клер вышла недовольная собой. Она, как всегда, не сдержалась и надерзила этому типу, который ей в общем-то нравился, несмотря на то что она его ни капли не уважала. Она терпела его уже пятнадцать лет и все пятнадцать лет с неудовольствием наблюдала его шараханья между качеством и количеством. К тому же он обладал ментальностью настоящего хозяина предприятия, не так давно проявившейся в идее установить в дверях издательства прибор, автоматически отмечающий приход сотрудников на работу. Только приступ коллективной истерики помешал ему реализовать этот проект. Как в одном и том же человеке могли уживаться несомненный эстетический вкус и такая пошлятина? Клер не собиралась и дальше ломать себе голову над этим вопросом однако, как это часто бывает, одна досада повлекла за собой другую, и весь ворох неприятностей потоком нахлынул на нее, отчего несчастные ее внутренности сжало болезненным спазмом. Ее полуэротические сны про Ишиду, вопрос про отпуск, деньги, потраченные у букиниста, несмотря на серьезный дефицит личного бюджета, собственное малоприятное отражение, послушно шагавшее вместе с ней от витрины к витрине, колит, малышка Люси, бестактность, допущенная по отношению к японцу… Она чувствовала, что просто неспособна сейчас вернуться домой и лицом к лицу встретить оживление в верхней квартире, слушать ее звуки или сталкиваться с новыми соседями. Покалывание в висках предвещало надвигающийся приступ головной боли. В такие моменты она сама себя боялась.

Она обошла квартал, в бутике на улице Ренн примерила юбку, которую сочла унижающей ее человеческое достоинство, и наконец решила пойти в музей. «Музеи меня успокаивают», — с некоторым вызовом любила повторять она. Всем прочим она предпочитала Гиме[8] и Лувр, в который после одного неприятного инцидента уже порядочно не заглядывала.

Клер довольно поздно пришла к пониманию живописи, преодолев робость перед огромностью предмета и торжественностью музеев. Однажды человек, которого она очень сильно любила, притащил ее на выставку Энгра. В одном из залов они потеряли друг друга; сначала она попыталась его разыскать, потом махнула на это рукой и продолжила осмотр без него. В какой-то комнатушке без окон она присела на банкетку и погрузилась в мысли о своем романе, когда вдруг обнаружила, что она не одна. На нее смотрело с десяток персонажей картин. «Тебе уже случалось ловить на себе взгляды нарисованных людей?» — спросила она позже человека, который ухитрился ее потерять. Посреди полной тишины на нее с вежливым интересом смотрели бледные лица. Никогда ей не забыть этот визит к Энгру, в котором не хватало только одного — чашки дымящегося чая, подносимого к губам хорошенькой мадам де Сенон, ослепительной в своем бархатном платье блекло-розового цвета. С противоположной стены на затруднения посетительницы сочувственно взирала куда менее болтливая принцесса де Брольи, с бледной до голубизны кожей, затянутая в глянцевый атлас. Слева ей непринужденно улыбалась дама с вялыми пальчиками в обильно украшенном цветами платье. Она улыбалась ей абсолютно живой улыбкой и, казалось, из чисто женской солидарности готова была сообщить ей секрет отрешенности, проскальзывавшей в ее тревожном и надменном взгляде. Это было совершенно безумное ощущение, и оно положило начало нескончаемому и весьма оживленному диалогу, который Клер повадилась вести с запечатленными художниками образами. Оно вернулось к ней перед полотнами Боннара, Ван Гога и Френсиса Бэкона, чтобы подвести к ее последней страсти — итальянскому Возрождению.

Поддавшись желанию еще раз посмотреть на Джотто и Уччелло, она спустилась в метро на станции «Сен-Мишель». Только что в какой-то наугад выбранной паршивой забегаловке она жевала салат и вот как по волшебству стояла перед святым Франциском Джотто. Необъяснимое ускорение, какое порой обретает течение времени, оказывает всем, кто страдает хронической скукой, неоценимую помощь сродни маленькому чуду. Ей хватило нескольких минут, чтобы от видимого мира перейти к «галлюцинации» — чрезвычайно хрупкой и, как она знала по опыту, целиком зависящей от степени концентрации внимания. Она называла это «необходимостью привести себя в нужное состояние». Так, прежде чем проникнуть внутрь живописного полотна, она присаживалась и принималась наблюдать за проходящими мимо людьми, настраиваясь на нужный лад. В тот день в зале оказалось довольно много китайцев, и она порадовалась, что больше не путает их с японцами. Перед ней возникло лицо Ишиды. Его образ преследовал ее, и она не находила в этом ничего хорошего. Не то чтобы она ни в чем не желала менять свою жизнь — она не хотела кардинальных перемен. К тому же она не могла закрывать глаза на тот факт, что в жизни этого человека слишком много теневых зон. Ее внимание привлекла итальянская парочка. Не останавливаясь ни на секунду, они двигались вдоль вывешенных полотен, от Чимабуэ до Гоццоли, и снимали все подряд на крошечную камеру, пока экскурсовод на них не рявкнул. Что за странная идея — снимать картины, даже не утруждаясь их рассмотреть? «Люди складывают увиденное в музее как в амбар, полагая, что таким образом получают на него некое право собственности, и именно это для них — главное», — мелькнуло у нее.

Она поднялась и застыла перед «Венчанием Богородицы» Фра Анжелико. И мгновенно все вокруг перестало для нее существовать: окружающий шум, шаги посетителей музея, вся ее земная жизнь. Она вошла в живописное полотно, как ребенок вступает в сказочной красоты дворец, ослепленный его богатством и золотым сиянием. Ее взгляд скользил по блаженным лицам святых и ангелов, окунался в бледные переливы голубого и розового, словно погружался в теплую мягкую воду в радужных разводах. Она особенно любила живопись Раннего Возрождения, которая одной ногой еще стоит в Средневековье. Живые создания в ней суть фикции, чистые сущности без костей и жил. Написанные на деревянных досках, они и сами кажутся деревянными — жесткие складки одежды, склоненные головы. Бесконечная нежность, сквозившая в их чертах, переворачивала Клер душу. Она погрузилась в созерцание «Венчания», затем прошла чуть дальше, к «Битве при Сан-Романо» Уччелло. Она обожала безумное напряжение этого полотна, на котором воины и кони сбились в кучу, охваченные бешеной барочной пляской. Именно благодаря этой суровой картине, репродукцию которой она увидела в кабинете одного автора, Клер заинтересовалась итальянской живописью. И рухнула в нее как в тяжелый наркотик. Очень скоро фрески Мазаччо, Пьеро делла Франчески и Боттичелли вытеснили из ее ночной жизни городской декор. Отныне ей снилось, что она прогуливается по лабиринтам флорентийских улочек XV века, смешивается с золоченой венецианской толпой с полотен Джентиле да Фабриано или мнет ногами черную жирную траву Боттичеллиевой «Весны». Сутками напролет она вникала в мельчайшие детали картин, восхищалась божественным освещением драпировки и предпочитала Мантенье Леонардо, а Чимабуэ — Джотто.

Не в силах остановиться, столь же неистово она принялась изучать подробности жизни святых, населяющих живописные шедевры. Прирожденная атеистка — как, по ее собственному выражению, люди рождаются «низенькими брюнетами или высокими блондинами», — Клер без памяти влюбилась в умопомрачительные истории христианских мучеников — все эти забрасывания камнями, четвертования, колесования, утопления, изнасилования, выдирание зубов и отрезание грудей, во все эти утыканные стрелами торсы, отрубленные головы и израненные тела, по которым будто бы прошлись железным гребнем. Любому, кто соглашался слушать, она с жаром рассказывала о почерневшей ноге Юстиниана, о святом Евстахии и световом кресте, мерцающем меж рогов оленя, о святом Петре, распятом вниз головой, о рыцарственном святом Георгии, которого она путала со святым Михаилом, о звериных шкурах святого Иоанна Крестителя, о еще одном святом Петре — с топором в голове, об одиннадцати тысячах дев святой Урсулы. Она поражалась, почему раньше ничего обо всем этом не слышала. Она рассматривала в книгах десятки Мадонн с младенцем, распятий, сцен бегства в Египет и поклонения волхвов. Всем прочим библейским сюжетам она предпочитала Благовещение. Луизе, с трудом скрывающей зевоту, она объясняла, что больше всего ее восхищает идеально выверенная дистанция, разделяющая архангела Гавриила и Деву Марию, дистанция, выражающая не холодность и отчужденность, но взаимную уважительную деликатность и доброжелательную внимательность, то есть свойства, которые сама Клер ценила едва ли не больше всего.

Так и текла ее жизнь, балансируя на опасной грани яви и вымысла. Она продолжала жадно впитывать в себя Священную историю — вплоть до того ужасного дня прошлой зимы, когда с утра пораньше отправилась в Лувр, в зал итальянцев. «Пора оторвать нос от книг, — сказала она себе тогда, — и насладиться реальностью полотен». Она стояла перед картинами мастеров Кватроченто, полная намерений проверить свои знания: определить по атрибутам, где какой святой, разобраться в стилях разных художников, вспомнить, что за места изображены на заднем плане, найти точку схода и так далее. Но она ничего не увидела. И ничего не почувствовала. Она стояла как в столбняке и понимала, что медленно сходит с ума. Из музея она вышла совершенно разбитая, с диким взглядом и всю дорогу кляла себя на чем свет стоит, презрительно называя самоучкой — высшая степень оскорбительности в ее табели о рангах. Потом она поняла, что зашла слишком далеко, захлопнула книги, тетради, специальные словари и решила дать себе «отдохнуть». И вот сегодня, рассматривая пастельных ангелов Фра Анжелико, она с облегчением осознала, что к ней снова вернулась вся яркость ощущений.

Домой она пошла пешком, через улицу Риволи, площади Шателе, Рамбюто и Вьей-дю-Тампль до Зимнего цирка. Она чувствовала себя в отличной форме и уже обдумывала план изучения японской гравюры. Она не станет придерживаться строгой хронологии — лучше отдастся на волю инстинкта и, черт с ним, попробует эту «перемену» на вкус, как пробуют новый сорт конфет.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Действительность кинулась Клер в лицо стремительно и неотвратимо, как мяч, брошенный соперником в жокари[9]. Под козырьком подъезда консьержка беседовала — явно на повышенных тонах — с новым соседом. Тот, кто до сих пор существовал для нее в виде темного силуэта на балконе или пары ног, шаркающих по полу, обрел лицо. С зоркостью сыщика, выискивающего улики, она отметила, что он одет в клетчатую рубашку и вышедшие из моды джинсы. На ногах — черные кожаные ботинки. Обручального кольца нет. Он оказался голубоглазым блондином, и она сейчас же придумала ему детство, проведенное в Бретани, где-нибудь возле Перро-Гирека, среди надуваемых ветрами рыбачьих парусов. Однако далеко не наивный взгляд мужчины заставил ее вспомнить также Томаса Манна и Германию начала XX века. В общем, он приводил ее в замешательство — это следовало признать. Консьержка — сербка по национальности — изъяснялась на весьма оригинальном французском языке, с трудом поддающемся пониманию, особенно для непосвященного. Фанатично преданная традиции, трусливой, но необходимой, она пыталась втолковать новичку правила поведения, принятые в доме. Клер вмешалась, объяснив мужчине с максимально безразличным видом:

— Она говорит, что вы не имеете права приклеивать скотчем бумажку со своим именем на почтовый ящик. Надо позвонить в правление кооператива, и они закажут вам табличку. Ее вам быстро сделают. Всего за несколько дней.

Он посмотрел на обеих женщин как на двух идиоток.

— А до тех пор?

Клер повернулась к консьержке.

— Он займется этим сегодня же, — авторитетно объявила она, четко выговаривая каждое слово. — А пока пусть оставит свою бумажку на ящике, хорошо?

Клер чувствовала, как взгляд мужчины скользит по ее коже, перебирается со лба на шею, вызывая покалывание у корней волос. Она взяла из рук консьержки бумажку и сама прилепила ее к почтовому ящику соседа. «Это временно», — сказала она самой себе. Консьержка пробурчала нечто нечленораздельное и исчезла в дворницкой.

Спасибо, — поблагодарил сосед, ничуть не смущенный. Он по-прежнему глядел прямо на Клер.

— Не за что. — Ей пока удавалось сохранять равнодушную интонацию. — Вот что я хотела вам сказать… Я работаю дома. Днем, а иногда и вечером. Мне нужна тишина. — Собеседника поразила жесткость в ее голосе. — Ну ладно, всего хорошего, — бросила она, чувствуя, что дольше сдерживаться не сможет.

И устремилась к лестнице, потрясенная размером жизненного пространства, которое этот человек сумел себе захапать.

Через несколько дней, посвященных упорным трудам, Клер получила от Ишиды приглашение на ужин. «А то, — сказал он ей по телефону, — вы совсем куда-то пропали». Она представила, как на том конце провода он улыбается своей иностранной улыбкой, слегка гордясь собственным умением играть нюансами французских слов. Он приготовил восхитительный, эстетически безупречный японский ужин, послуживший поводом к целому потоку комментариев на тему японской кулинарии.

— Вы знаете, что вас всем видно? — спросила Клер, указывая на двор. — Наши квартиры похожи на аквариумы с подсветкой, поставленные друг на друга. Разве в Японии не принято зашторивать окна?

— Это не так, — ответил Ишида. — Но я опоздал вешать шторы. Соседи уже привыкли видеть меня каждый вечер, и, если я вдруг лишу их зрелища своей гостиной, они меня не поймут. Но вы-то понимаете? Они сочтут это оскорбительным. Слишком поздно.

Они продолжали молча есть, поклевывая содержимое крохотных огнеупорных горшочков, выставленных на низеньком столике. Клер по-прежнему смотрела во двор. Ее квартира оставалась темной. Как-то, впервые попав в дом напротив, она воспользовалась случаем, чтобы рассмотреть ее оттуда. При мысли о том, что другие люди могли вот так за ней наблюдать, она испытала шок. Она поняла, что в гостиной, казавшейся более темной, чем она была на самом деле, картина висит слишком низко, а люстра и вовсе производит впечатление убожества — маленькая, тусклая от пыли. Над спинкой старого дивана обнаружилось сомнительного вида пятно, выделявшееся на фоне желтой, цвета мочи, стены.

Ее взгляд все так же скользил вдоль фасадов. Окна в квартире нового соседа светились, но отсюда, от Ишиды, был виден только потолок. Поразительно, до чего тихо вел себя этот человек. Побаивался соседей? Вообще не бывал дома? Клер терялась в догадках. Квартира Блюаров, расположенная под ней, сияла огнями, как терминал аэропорта. Люстры и торшеры позволяли в мельчайших подробностях рассмотреть буржуазный интерьер жилья: светлые, даже на вид жесткие — в соответствии с современной дизайнерской модой — диваны, старинные безделушки, абстрактные картины, светильники прямолинейной формы. И ни намека на присутствие Люси, подумала Клер. Это место создано не для ребенка, а для того, чтобы подчеркивать безупречность длинных ног Луизы. Сейчас она разложила их на шелковой подушке, словно бесценное сокровище. Дьявольски похожая на Дельфину Сейриг, она сидела, запустив пальцы в свои венецианские кудри, и лениво попивала шампанское, старательно изображая крайнюю степень скуки. Антуан что-то горячо рассказывал, рубя руками воздух. Спинами к окну стояли гости.

Ишида вырвал Клер из просмотра этого немого кино, спросив, видела ли она уже нового соседа.

— Да, — вздохнув, ответила Клер.

— И что вы о нем думаете?

— Даже не знаю, что вам сказать. Пока мне хочется побольше о нем разузнать. На данный момент я практически уверена, что он не представляет собой ничего интересного.

— Он вам сильно досаждает? — спросил Ишида.

— Совсем не досаждает. А больше мне от него ничего и не надо. — Она замолчала, проглотила кусочек тэмпуры[10] и добавила: — Лицо красивое, это верно, но в наши дни красота — пустой звук.

— Да ну? — с сомнением хмыкнул Ишида.

— От этого типа так и веет скукой. Воняет — хуже, чем потом. — Она засмеялась, хотя он оставался серьезен. — На свете очень мало людей, способных меня удивить, — заключила она, словно ставя финальную точку. И почувствовала, что тонет, — как в те вечера, когда он спокойно смотрел на нее, барахтавшуюся в потоке противоречий.

На сей раз он соизволил протянуть ей спасительную палку:

— Как-то вы говорили, что, по вашему мнению, интересными нас делают другие люди.

Клер перевела дух — к ней вернулась способность нормально дышать.

— Да, — проговорила она, — я думаю, есть люди, которые одним фактом своего присутствия, своей способностью слушать других заставляют нас выделывать всякие пируэты. Мы разливаемся соловьем и сами поражаемся силе своего красноречия. Это как в спорте. Если перед вами бежит более быстрый соперник, вы тоже бежите быстрей. А в обратном случае… — Она бросила взгляд на окно Луизы. — А в обратном случае это не жизнь, а дремота. Между нами говоря, стоит ли стараться поразить дурака?

Она произнесла это с дрожью в голосе. Своим высокомерием она и так разогнала от себя почти всех друзей. Осталась пара-тройка — тех, кто терпел ее выходки потому, что не считал себя их мишенью. Но Ишида, думала она, непроницаем для ее сарказма.

— Кроме того, можно — сознательно или неосознанно — повести разговор так, чтобы собеседник не сказал ничего личного. Это своего рода тирания, заставляющая его держаться на расстоянии.

— Это вы обо мне? — с ноткой беспокойства в голосе спросила она.

— Я просто продолжаю вашу мысль. — Сказав это, Ишида поднялся и исчез на кухне, унося с собой несколько опустевших горшочков.

Клер, засмеявшись, крикнула ему вслед:

— Не мне учить вас официальному этикету!

Он ничего не ответил. Но она не волновалась. В этот вечер она испытывала абсолютное доверие к Ишиде — и к себе самой.

Воспользовавшись его отсутствием, она вернулась к подглядыванию в окна. Гостиная Блюаров опустела; гости и хозяева перешли в столовую. Свет у верхнего соседа погас. Клер чувствовала благодарность к этому человеку за то, что он, даже не подозревая, как мог ей навредить, оставил ее в покое. Вернулся Ишида и уселся напротив Клер, гибкий и проворный, как мальчик.

— Над чем вы сейчас работаете? — спросил он.

— О, одна специальная книга. Об остеохондрозе.

— Как поживает ваш издатель? — продолжал расспрашивать японец.

Клер успела настолько подробно описать ему Леграна, что казалось вполне нормальным, что Ишида интересуется, как у него дела.

— Да так себе. Слишком много времени тратит, глазея на голубей. Выглядит паршиво и сказал, что собирается меня уволить. — Ишида вытаращил глаза, но Клер его успокоила: — Он грозит мне увольнением примерно раз в полгода. Я его раздражаю. — Она налила в синюю фарфоровую чашку немного горячего чаю. — Мне стало известно, что у него нелады с женой. Слышала, что он собирается разводиться, но не верю. Слишком много сложностей, слишком много общих интересов… Я ее несколько раз встречала на вечеринках. Как говорится, красивая женщина. Тощая, стервозная, шикарная. Типичная модель с улицы Бак или Университетской. Она меня возненавидела с первого взгляда. Мы принадлежим к разным мирам. Моя вялая экзотика ее не воодушевляет — недостаточно эстетики. К тому же мне всегда будет на двадцать лет меньше, чем ей! Честное слово, иногда мне кажется, что она ненавидит меня с такой силой, что чуть не плачет, стоит ей меня увидеть. Легран жутко в нее влюблен. Они — одного поля ягоды, настоящие соратники по оружию. Но она его прикончит, если и дальше будет выдвигать к нему требования, более разумные для молоденькой девушки.

Она в упор посмотрела на Ишиду. Ей немного надоело говорить одной.

— В традиционной Японии, при императорском дворе, — начал тот, — запрещалось стареть. Взгляните на гравюры. Проходят века, бежит время, но лица и наряды не меняются. Мои предки обладали таким развитым чувством красоты, разрушаемой временем, что всегда изображали пожилых людей в карикатурном виде безобразных стариков.

— Если не двигаться, время останавливается. — Клер произнесла это с напускным безразличием, в которое Ишида не поверил ни на секунду.

— Это химера, и вам это прекрасно известно. Постоянство, как мы называем это в Японии, — всего лишь идея, не более того. Мы живем и умираем, как все прочие люди. Мы еще дети, — добавил он, и в его голосе прозвучала непривычная дрожь.

— Дети-вундеркинды! — уточнила Клер.

И, словно делясь друг с другом опытом осознания времени, они надолго замерли, сидя по-турецки лицом к лицу и уставив взоры на дно чайных чашек. Наблюдай за ними в эту минуту кто-нибудь из жильцов дома, он был бы поражен неподвижностью Клер и Ишиды — двух темных фигур, омываемых звездным светом на черном фоне фасада.

Она вернулась к себе поздно, сразу легла спать, поднялась рано утром, не помня, что ей снилось, и села завтракать с газетой, не открывая окна. Вот уже несколько дней она придерживалась жесткого графика работы, не оставлявшего места для неожиданностей. Организованная, сосредоточенная, деятельная — вот какой она стала. Казалось, даже небо, неизменно голубое, сообщало ей малую толику того постоянства, о котором накануне рассуждал Ишида.

Приведенная трудами венгерского мастера в божеский вид, квартира Клер успела покрыться патиной, как будто со времени ремонта прошло не четыре года, а все сорок. Обилие предметов и разнородных безделушек производило впечатление, что здесь живет человек с яркой личной историей, с богатой генеалогией, человек, немало поездивший по свету. Но это было обманчивое впечатление. Просто-напросто Клер никогда ничего не выбрасывала. После истории с «картонной коробкой» она зареклась использовать дом родителей в качестве временного склада своего имущества. За несколько лет до того огромная обувная коробка с надписью: «Вещи Клер», оставленная ею в шкафу своей девичьей спальни, очутилась в «Эммаусе»[11]. «Ну извини», — небрежно пробормотала мать, глядя на нее отсутствующим взглядом. Огромное количество книг, тесно уставивших дешевые полки, фотографии писателей в рамках, мебель с бору по сосенке — все это наводило каждого, кто входил в квартиру Клер, на мысль, что он попал к человеку весьма преклонных лет, прожившему насыщенную жизнь, но к старости решившему стать затворником. Она об этом знала и ничуть не возражала, что ее принимают за представительницу совершенно другой эпохи, пусть даже ее жилье казалось грязноватым.

Гостей она приглашала крайне редко. Даже Ишиду, которому всего-то и надо было, что пересечь двор. Она терпеть не могла оставлять чужих людей сидеть в гостиной, пока она на кухне варит кофе. Боялась, что они схватят какую-нибудь книгу и скажут: «Возьму почитать». Не хотела, чтобы посторонние смотрели на ее кровать. Стеснялась доносившихся с кухни пищевых запахов. Терпеть не могла, чтобы кому-то еще помимо ее воли стало известно, как она живет. Пустить к себе в дом чужого — все равно что отдать руль своей машины незнакомому человеку: ну и что, что он выглядит добропорядочно, а вдруг он лихач?

Каждое утро, приняв рискованно горячий душ, она включала стиральную машину и складывала в плетеный короб чистое белье, накануне вывешенное для просушки на металлический карниз над ванной. Затем садилась за письменный стол, заваленный словарями и справочниками. К помощи компьютера она прибегала неохотно, только в случае крайней необходимости. Книги казались ей более надежными. Утро за работой пролетало быстро. Книга Дитриха оказалась хорошо и убедительно написанной. Авторские рисунки изображали мужчин и женщин в различных позах, которые немедленно хотелось принять самому, такими они казались простыми. Впрочем, Клер узнала некоторые из них — Дитрих учил ее, и она помнила, что это было больно.

В час дня она прерывалась на обед, во время которого смотрела по телевизору новости. Как и все прочие, она считала себя обязанной присутствовать при этой ежедневной «литании» ужасов, всегда примерно одинаковых, происходящих то тут, то там, в каких-то неведомых городах, которые редакция предусмотрительно отмечала на карте, прежде чем пустить репортаж специального корреспондента. Клер отказывалась нести какую-либо ответственность за бедствия, охватившие мир якобы по той причине, что у нее из крана всегда свободно течет вода. Вместе с тем она не захотела бы объяснить, почему с некоторых пор перестала ходить по одной из улиц своего квартала. На протяжении долгих месяцев там стоял высокий сутулый старик, игравший Душераздирающую музыку, — он извлекал ее смычком из пилы. Больше всего он напоминал провинциального пенсионера, бывшего учителя младших классов или бухгалтера, после смерти жены оставшегося в одиночестве. Его вид выворачивал ей душу наизнанку. Пробежавшись по магазинам, она останавливалась возле него и опускала в валявшуюся на земле кепку деньги, перед тем убедившись, что до нее это уже сделали и другие. Затем быстро отворачивала голову, боясь встретиться взглядом с этим человеком, который наверняка приходился кому-то дедушкой. Жалость к нему так изъела ее сердце, что одним печальным утром она постановила больше никогда не ходить этой улицей квартала Марэ. Чужое горе давило на нее такой тяжестью, что ей стало казаться: она обречена закрывать на него глаза, иначе ей не выжить в этом мире. На самом деле нельзя сказать, чтобы осознание своей исключительной хрупкости — довольно-таки удобной — полностью решало проблему. Она отводила глаза, проходя мимо бездомных, бесформенными кучами устроившихся в метро на ночевку под грязными тряпками, но иногда наступали дни, когда она чувствовала их отчаяние как свое. Братья-человеки…

Она дожевывала последний кусок стейка, когда в дверь позвонили. Она вскочила, сейчас же выключила телевизор, пулей слетала на кухню — отнести поднос — и попутно посмотрелась в зеркало, проверить, не застряло ли в зубах чего-нибудь неположенного.

— Кто там? — спросила Клер. — И, не дожидаясь ответа, открыла дверь.

Это оказался старик Лебовиц, единственный ее сосед по лестничной клетке. Она посторонилась, пропуская его в квартиру, и указала ему на кресло. На диван она его больше не приглашала, поскольку знала, что у него болят колени и сидеть на мягком ему неудобно. Месье Лебовиц был крошечный человечек с пышной седой шевелюрой. Сморщенная матовая кожа покрывала его скелет, как будто приклеенная, на длинных ухоженных руках отдавая голубизной. Зимой и летом он неизменно ходил в темном костюме с застегнутой на все пуговицы сорочкой, не всегда безупречно чистой. Несмотря на это, выглядел он так, что эта «паршивка из булочной» на бульваре ни за что не посмела бы назвать его «дедулей», как она имела обыкновение обращаться ко всем местным пенсионерам. Клер каждое утро проверяла, что он благополучно спустился вниз забрать почту, а по вечерам не забывала убедиться, что в его окнах загорелся свет. Он практически никогда не шумел. Только изредка, во время еврейских праздников, он тихонько напевал, и тогда Клер прижималась ухом к двери и слушала эти песни иных времен и стран. Его жена умерла молодой, в семидесятые, а единственная дочь жила в Израиле. Она приезжала его навестить дважды в год, всякий раз шокируя Клер своей грубостью, особенно дикой в сравнении с фарфоровой хрупкостью этого маленького человечка. То ли она не желала признавать, что ее отец постарел, то ли мстила за неправильное, по ее мнению, воспитание и свою скучную и невеселую юность, прошедшую в темной квартире на третьем этаже, с окнами во двор.

Клер предложила старику кофе, от которого он вежливо отказался. В последнее время он что-то начал задыхаться. Она на минутку заскочила к себе в кабинет и вышла оттуда с книгой в руках, которую тут же вручила месье Лебовицу.

— Вот, смотрите! — торжествующе воскликнула она. — Я ее нашла!

Это был старый атлас, изданный в 1920-е годы. Месье Лебовиц долго и безуспешно его искал. Клер потратила несколько минут, чтобы напасть на него в Интернете. Возможно, старик и не подозревал о существовании подобного инструмента.

Пристроившись возле него на коленках, Клер с восторгом рассматривала вместе с ним страницы, которые он перелистывал дрожащей рукой, словно они обжигали.

— Мазел тов![12] — пробормотал Лебовиц, улыбаясь сам себе.

Клер ощущала рядом с собой его присутствие. Она сидела не шевелясь и прислушивалась к его слегка посвистывающему дыханию. Привычка «чуять», как она это называла, жизнь других людей, устраиваясь поближе к ним и пытаясь впитать в себя их существование, осталась у нее с детства. Ей никогда не удавалось никому объяснить, как это происходит, — никому, кроме Ишиды, который понял ее с полуслова. В присутствии месье Лебовица ей чудилось нечто особенное. От его костюма исходила сложная смесь запахов: кухни, светлого табака — он неразумно много курил, — и русского одеколона, который ему привозила дочка. Через его кожу, почти мертвую, больше не просачивалось ничего, но его быстрое и неглубокое дыхание оставалось дыханием мужчины — мужчины, сжимавшего в объятиях женщин перед тем, как обременить их ребенком. От месье Лебовица отчетливо веяло интеллектуальной мощью. Именно это труднее всего поддавалось объяснению — неотразимое обаяние ума.

— Сколько я вам должен? — с подчеркнутой серьезностью спросил месье Лебовиц.

— Нисколько, — ответила Клер.

— Нет, я настаиваю, — строго возразил сосед.

— Как вы себя чувствуете, месье Лебовиц? — поинтересовалась Клер, переводя разговор на другую тему.

— Я чувствую себя просто великолепно.

Он всегда отвечал так. Иногда говорил:

«Я здоров как бык», или «Что мне сделается?», или «Меня ни одна холера не берет!» — в зависимости от настроения и личности собеседника. Консьержку, которая не понимала его чувства юмора, это приводило в ярость. Месье Лебовиц никогда не жаловался. Только от его дочери Клер узнала, что у него запущенный суставной ревматизм и он почти не выходит из дому, потому что от боли порой не может шевельнуться.

— Знаете, — начал он, — да, конечно, знаете: чем старше становишься, тем чаще вспоминаешь прежние дни. Так что, дорогая Клер, если у вас было счастливое детство, значит, вас ждет не менее счастливая старость.

Клер опустила глаза, слегка сбитая с толку. Не только молодые годы Лебовица были запретной темой по причине перенесенных им ужасов, но и юность самой Клер вряд ли заслуживала самой малой толики сожалений. «Какой все-таки потрясающий человек, — подумала Клер. — В нем как будто дремлет чудовищной силы гнев, который он держит в клетке и не выпускает на волю, опасаясь неизбежных разрушений».

— А вы, моя милая, как вы себя чувствуете? — спросил он.

За этим вопросом крылся другой. Когда Клер интересовалась здоровьем старика, она подразумевала: как там у вас, месье Лебовиц, с приближением смерти? Когда его, в свою очередь, задавал старик, он имел в виду: как там у вас, Клер, с мужчинами?

— Спасибо, хорошо.

— Вы видели, у нас появился новый сосед? — с ноткой беспокойства в голосе спросил Лебовиц.

— Видела, — задумчиво произнесла Клер.

— Он мне не нравится.

— Почему? — Клер не скрывала удивления. Она привыкла к тому, что ее старый друг относится к окружающему миру либо с безразличием, либо с доброжелательностью.

— То ли он здесь, то ли его нет — понять невозможно. По лестнице ходит бесшумно. Вдруг остановится на площадке, как будто подслушивает, что у кого творится. Мне сдается, он сюда не жить переехал.

— А для чего же тогда? — спросила Клер, заинтригованная.

— Он что-то ищет… Или кого-то.

— В нашем доме?

— Да. — Он на миг умолк. — Вас, меня, кого-то еще. Этого ужасного дворничихиного кота… — Он засмеялся.

— Вы шутите, месье Лебовиц.

— Не знаю… Возможно.

Он продолжал улыбаться лукавой детской улыбкой. Но внезапно его лицо напряглось, и он бросил на Клер такой пронзительный взгляд, что она похолодела.

— На этой земле, моя дорогая, есть такие люди… — Он остановился и сжал зубы. В последнее время у него появилась манера прерывать себя, не договорив, — раньше он ничего подобного себе не позволял. Он глубоко вздохнул и поднялся: — Спасибо, Клер. Разрешите как-нибудь вечерком пригласить вас на ужин, если вы не против. Знаете, есть тут один итальянец неподалеку, он только что открылся…

— С удовольствием, — ответила Клер.

Он с улыбкой посмотрел на нее и добавил:

— Уверен, что вы еврейка.

Клер со смехом воздела очи горе:

— Я ведь вам уже говорила, что мой отец — бретонец, а мать — из Эльзаса.

Месье Лебовиц повернулся и открыл дверь. Уже из коридора он прошептал, словно не желая, чтобы его услышал кто-нибудь из соседей:

— В Эльзасе много евреев. И в Бретани немножко есть.

Клер расхохоталась. Дождавшись, когда он скроется в своей квартире, она закрыла дверь. Потом задумалась: этот длинный и тонкий шрам у него за ухом, который она только что заметила, — он был там всегда? Да, разговаривать с людьми легко, но вот наблюдать за ними — все равно что глядеть в бездонный колодец. Она раскрыла рукопись на главе «Поясничные позвонки» и принялась за работу.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Клер быстро продвигалась вперед. Собственное тело как будто оставило ее в покое — наступило то самое «молчание органов», о котором говорил Дитрих, — и в доме царила тишина. Свои вечера она делила между Ишидой, которого в последнее время навещала реже, поскольку он часто отсутствовал, и фильмами Жан-Люка Годара, которые знала едва ли не наизусть. Больше всего она любила «Презрение». В нарочитой медлительности Бардо, во всепроникающей музыке, в жаркой белизне ей чудилась неотвязность сродни головокружению. Клер поддавалась этой колдовской силе, вечная юность актеров и пронзительное отчаяние образов никогда не надоедали ей и не могли надоесть. Ее глубоко трогала мысль о том, что «каждый человек постоянно ждет чего-то от другого человека, и это — самое главное, а все остальное не имеет значения». Как-то она дала кассету с фильмом Луизе, и та вскоре вернула ее, небрежно поблагодарив, как будто речь шла об обычном кино, которое смотрят после ужина, перед тем как пойти спать. Именно так.

Что-то в последнее время ее отношения с соседкой заметно ухудшились. Однажды утром ее раздражение достигло предела, за которым у нее обычно следовало сожжение всех мостов. Она завтракала возле открытого окна, когда услышала голос Луизы, говорившей сладко и заманчиво:

— Ну, куда ты хочешь пойти — в Ботанический сад или в Люксембургский?

Клер ожидала, что сейчас раздастся ответная реплика Люси, но девочка молчала, и тогда Луиза заговорила снова:

— Послушай, ну ты все-таки реши как-нибудь, куда ты хочешь. Может, в кино пойдем?

Никакого ответа. В голосе Луизы мед сменился уксусом:

— Ну все! Погода хорошая, так что идем в Люксембургский сад!

Звякнула посуда, и снова воцарилась тишина.

Ее внезапно прервал взволнованный, по-мультяшному детский голосок Люси:

— Разве папа тебе не сказал, что Матильда пригласила меня на день рождения?

— Какая еще Матильда? — раздраженно бросила Луиза.

Клер представила себе, как ее слегка затрясло — она знала за соседкой эту слабость.

— Девочка из моей группы. Если я не приду, она не будет со мной дружить. И еще надо купить подарок.

— Ничего себе! Слушай, я понятия не имела ни о каком дне рождения. Это ломает все мои планы. Так что — нет, ничего не получится.

Клер тихо ужаснулась. Она любила Люси со всей силой сочувствия к изломанному собственными родителями детству.

Люси Блюар больше всего напоминала старинную куклу. Английская бледность лица, крошечный ротик, ручки и ножки в пухлых перевязочках и навеки застывшее выражение печального удивления. В точности как кукла, она оставалась сидеть там, куда ее посадят: на стуле, на сиденье машины или в манеже, молчаливая и покорная, поглощая своими огромными глазами картины и образы, которым впоследствии предстоит определить рельеф ее будущей взрослой жизни — изрезанный или гладкий и плоский.

Клер иногда оставалась сидеть с девочкой, если родителям не удавалось договориться с приходящей няней. Они валялись на кровати Люси, от простыней которой исходил пьяняще сладкий аромат, и болтали. Они разговаривали как два уважающих друг друга человека, привыкших ждать, пока второй договорит, и лишь потом открывать рот самому. Делясь подробностями своей жизни, Люси никогда не упоминала родителей. Клер оставалась ее кумиром и примером для подражания — потому что она была свободна, потому что рассказывала ей всякие смешные истории про жильцов их дома, потому что приплясывала, готовя ей на кухне ужин, потому что украдкой отодвигала оконную штору, чтобы подсмотреть, что там делает мадам Шевалье, которую она из-за выступающих вперед зубов называла мадам Лошадь. Потом ее подруга уходила к себе домой, но она все равно оставалась неподалеку, и Люси от этого делалось гораздо спокойнее на душе.

Клер услышала что-то вроде всхлипа, впрочем, она не была уверена, что это всхлип. Надо закрыть окно, сказала она себе. «Что мы можем против матерей?» — спросила она свое отражение в зеркале ванной комнаты. И работала весь день не поднимая головы, лишь бы забыть этот кошмар.

От долгой неподвижности у Клер затекло все тело, и она пошла налить себе ванну. Нырнув в горячее море радужной пены, она погрузилась в чтение — лучший способ обмануть скуку, подстерегавшую ее как зловредная ангина.

«Наши предки считали женщину, по примеру лаковых шкатулок, украшенных позолотой или перламутром, существом, неотделимым от сумрака, и, как могли, силились Целиком погрузить ее в тень; отсюда эти длинные рукава, эти бесконечные шлейфы, полностью закрывающие руки и ноги таким образом, чтобы единственная остающаяся на виду часть тела — голова и шея — приобретала захватывающую выразительность».

Клер закрыла глаза. Исключительная фотографическая память позволяла ей без труда воспроизвести в памяти любую картину или снимок в мельчайших деталях, как будто та стояла у нее перед глазами. Сейчас текст Танидзаки[13] напомнил ей японскую гравюру, буквально потрясшую ее на одной выставке, куда она ходила задолго до знакомства с Ишидой. Гравюра изображала женщину, задремавшую с опущенной на руку головой, в кимоно с красной каймой. Было там еще что-то зеленое. Ее лицо, особенно бледное на бежевом фоне гравюры, едва проступало, как будто художник бросил свой труд незавершенным. Но самым удивительным было легкое облачко, изгибом поднимающееся из верхушки ее лаковой прически. Внутри него был нарисован сон женщины, навеянный книгой, которую она держала в руке. Это был сон о любовном принуждении, сон о сплетенных друг с другом телах.

Раздался дверной звонок. Похоже, названивали уже давно. Сидя в ванне, погруженная в горячую пену и мечты о гейшах, она, кажется, утратила всякое понятие о времени. «Что-то в последние дни мне слишком часто звонят в дверь», — с легким неудовольствием сказала она себе. Не споласкиваясь, она вылезла из ванны и натянула лежащую наготове одежду, надеясь про себя, что незваный гость, кто бы он ни был, уже ушел. Ничего подобного — звонок опять заливался вовсю.

— Кто там? — не слишком любезным тоном спросила она.

— Поль Росетти.

Что еще за Поль Росетти, с недоумением подумала Клер и тут же вспомнила, что видела это имя на почтовом ящике нового соседа. Его визит вывел ее из равновесия. С тех пор как он переехал, она практически не сталкивалась с ним. Иногда думала о нем — в основном, когда слышала, как он у себя наверху ходит или открывает окно, — но с некоторой долей смущения. В сущности, она разделяла мнение месье Лебовица, однако по иным, нежели он, мотивам. Дурацкая мысль о том, что вот живет себе одинокая женщина, а в квартире над ней живет одинокий мужчина… К дьяволу это одиночество городских квартир!

Клер открыла дверь — что ей оставалось?

Мужчина, стоявший напротив, держался уверенно и смотрел ей прямо в глаза не мигая. Несколько долгих секунд она, к своему стыду, не могла вымолвить ни слова, растерявшись перед вторжением чужака.

Росетти изобразил улыбку, выглядевшую до странности мягко на его лице типичного северянина с жесткими чертами. Клер отметила, что от него хорошо пахнет, что он только что аккуратно причесался, что свои рубашки он гладит старательно, но неумело и что ногти у него выпуклой формы, похожие на фисташковые скорлупки. Перед ней стоял мужчина, пытающийся следить за собой, явно одинокий и подготовившийся к выходу в свет с юношеским тщанием. И он моментально сообразил, что Клер не желает впускать его к себе.

— На старой квартире, — начал он, — я жил над молодой парой. Мы просто здоровались. Они были веселые ребята, все время пели и смеялись. По лестнице не ходили, а проносились, а по вечерам возвращались с работы такие бодрые, как будто весь день провели на пляже. Потом она забеременела, потом родился ребенок. Он почти не плакал. И вот в одно воскресное утро они съехали. Ровно через два часа после этого они навсегда исчезли из моей жизни.

Клер остолбенела. Этот тип давал ей понять, что хочет с ней познакомиться. И делал это абсолютно… абсолютно… Нет, она не могла найти подходящего слова. Не очень соображая, что к чему, она посторонилась, пропуская его к себе. Появление этого человека на ее личной территории, имевшее для нее огромное значение, заставляло ее чувства метаться между паникой и желанием расхохотаться безумным смехом.

— Присаживайтесь, — сказала она.

Он оказался крупным мужчиной, и ее гостиная от его присутствия сразу уменьшилась. Он устроился на диване, по-прежнему улыбаясь все той же мягкой, как будто приклеенной к лицу улыбкой.

— Выпьете чего-нибудь?

— Спасибо, чашку кофе.

Этого ответа она и боялась. Кофеварка, которой она вообще не пользовалась, хранилась где-то в самой глубине шкафчика. Есть ли у нее фильтры, она вообще не помнила, да и кофе, скорее всего, давно выдохся. Операция по приготовлению кофе в тесной кухоньке показалась ей нескончаемой. Кофеварка издавала какие-то кошмарные звуки, как будто рядом кого-то рвало. Клер извлекла две чашки и придирчиво осмотрела их на предмет чистоты.

Росетти воспользовался моментом, чтобы обежать взглядом гостиную соседки. Прежде всего он отметил, что из ее окна открывается идеальный вид на жилище японца. Ни дать ни взять гигантский экран телевизора, сказал он себе. Саму комнату он нашел безобразной. Надо окончательно сбрендить, чтобы выкрасить стены в этот канареечно-желтый цвет. Внимательно изучив подставки под чашки с изображением репродукций знаменитых полотен (не иначе купила в музее), безделушки (явно из лавки старьевщика) и разбросанные на низком столике журналы, он вынес мысленный вердикт: довольная собой старая дева, эстетка без гроша за душой, застрявшая в детстве мечтательница. Однако ему этого было мало. Ничего, он еще понаблюдает, послушает, взвесит «за» и «против» и обязательно найдет решение. До него донесся звон стекла — на кухне что-то упало и разбилось, — он вскочил было помочь, но подумал и остался сидеть где сидел. Ему понравилось, как только что при виде его она впала в ступор, как потом ее щеки медленно залила краска гнева — да нет, не гнева, а неподдельной ярости. «Она принадлежит к категории женщин, которых убиваешь из чистого удовольствия, — мелькнуло у него, — просто потому, что они провоцируют тебя своим страхом».

Клер вернулась в гостиную с подносом в руках. Как-то сразу, без перехода, наступил вечер — словно на сцене поменяли декорацию. Росетти смотрел на освещенные окна Ишиды.

— Японец? — спросил он, кидая в чашку сахар.

— Японец, — подтвердила Клер. — Работает в японском посольстве.

— Кем?

Клер совершенно не желала превращать своего друга в предмет беседы, удовольствие от которой представлялось ей весьма сомнительным. Из-за этого типа она и так уже разбила одну из своих любимых английских чашек, приобретенных в Альберт-Холле, — с надписью «December» и рисунком в виде остролиста.

— Я не очень в курсе, — ответила она.

— Да?

— Меня не слишком интересует, чем именно он занимается.

Ее начинало охватывать холодное бешенство. Все становилось возможным. Но ледяной тон хозяйки не произвел никакого впечатления на Росетти, который продолжил свои расспросы:

— А давно он здесь живет?

— Несколько месяцев.

«Тебе-то какое дело», — подумала она про себя.

— Вы его хорошо знаете?

Клер чувствовала, что говорит помимо собственного желания. С какой стати она отвечает на вопросы этого незнакомца? Ей часто приходилось недоумевать, почему перед некоторыми вещами она совершенно теряется. Например, почему она дала разбиться чашке, хотя у нее было целых полсекунды, чтобы ее поймать? Наверное, это семейное. Должно быть, фатализм передался ей вместе с крестьянскими генами, и именно он вынуждает ее безучастно смотреть, как гибнет ее английская посуда, или послушно отвечать на вопросы соседа. Наверняка это напрямую связано с тем самым чувством законности, но поразмыслить об этом поосновательней сейчас не было времени.

— Да так…

Между ними установилось тяжелое молчание, и каждый избегал смотреть в сторону окон Ишиды.

— А остальные? — с деланым интересом спросил Росетти.

— Что — остальные?

— Ну, все эти окна… Что происходит за ними?

Клер чуть расслабилась и даже слегка улыбнулась:

— О! Все.

— Как это — все? — удивился Росетти.

— Ну, я хочу сказать, что здесь живут самые разные люди. Старики, которые выживают только благодаря какой-то гордости: молодые, которые убеждены, что на земле нет никого кроме них; случайные жильцы, которые то ли есть, то ли их уже нет. — Клер встала и подошла к окну. Пальцем она указала на освещенное окно прямо перед собой. — Вон там живет старушка-сердечница, которая изводит консьержку. Она разговаривает с ней как с собственной служанкой. По ночам месье Ишида часто слышит, как она что-то двигает и катает по полу, как будто играет в крокет. Над ней живет старик-араб с сыном. Сын по утрам уходит на работу, а старик садится на лавочку возле подъезда. Смотрит на проезжающие мимо машины и бормочет что-то себе под нос. Он так целыми часами может просидеть. Потом встает и идет домой, иногда шатается. От вина или от скуки — не знаю. А рядом с ними живет старик-еврей. Он бывший географ, очень образованный человек. А на втором этаже — молодой парень, который ночи напролет просиживает за компьютером. Изредка к нему приходит девушка — каждый раз разная, но всегда одного и того же типа. Маленькая, белокурая и спортивная. Они вместе бегают трусцой, я их встречала на улице, тут неподалеку. Так и бегут, держась за руки. Потом девушка исчезает, и на ее месте появляется новая — точная копия предыдущей и последующей. Ну вот. Еще есть зятья и невестки, родственники из провинции, собаки, младенцы… — Клер замолчала, не зная, что еще добавить, но стараясь продлить паузу, лишь бы помешать стоящему рядом с ней мужчине существовать в ее мире.

— Ну а вы? — спросил он, окидывая взглядом фасад. — Вы-то кто?

— Я — та, что бежит к окну, заслышав шум во дворе, — ответила она, изобразив согнутыми пальцами кавычки.

Он с любопытством посмотрел на нее:

— Не больно-то это весело. Зато от вас ничего не укроется. Если в доме будет совершено преступление, вас следует допросить в первую очередь.

Лицо Клер замкнулось. Она полагала, что соседа поразит тонкость ее наблюдений за жизнью жильцов дома, а он превратил все в глупую шутку. «Больше ни слова не скажу, — решила она, — пусть выпутывается из молчания как хочет». В конце концов, она у себя дома! И тут же заговорила, пытаясь словами заполнить пространство комнаты, в которой от одного присутствия этого назойливого человека, казалось, нечем стало дышать.

— А вы? Вы кто такой? — довольно грубо спросила она.

— О-хо-хо! — вздохнул Росетти. — Похоже, мы с вами не очень друг другу нравимся!

— Извините, — буркнула она и подлила себе кофе, тут же вспомнив, когда пила его в последний раз.

На поминках после похорон дяди Роже — выдающегося садовника, обладавшего настоящим талантом и «ай-кью» выше нормы, которым он так и не воспользовался. Воспоминание о покойном родственнике вызвало у нее улыбку, но она быстро вернулась к действительности. Сосед пристально смотрел на нее.

— Так чем вы занимаетесь? — еще раз спросила она.

— Преподаю физику, — ответил он.

Она вздрогнула как от удара. Кто это умный сказал, что действительность круче любых фантазий?

— Да? Как интересно. И где же? — На самом деле это было ей совершенно неинтересно.

— В каком смысле — где?

— Ну, я не знаю, в лицее, в университете, в коллеже? Кстати, а в коллежах преподают физику?

— Я работаю в одном лицее в пригороде.

— Далеко? — из чистой вежливости спросила она.

— Нет. Не очень. Я туда не каждый день хожу.

Клер с тоской посмотрела на свою тускло светящуюся люстру, висевшую слишком высоко, чтобы стереть с нее наконец накопившуюся пыль.

— Я сама чуть не стала учительницей, — сказала она. — На самом деле даже стала — на два месяца, после университета. Заменяла преподавателя в коллеже. Ненавижу преподавать. Хотя детей люблю. Наверное, мне просто не нравится, когда на меня пялятся. — Она сейчас же пожалела о сказанном и быстро заговорила снова, стараясь замять неловкость: — Здесь неподалеку есть лицей. Я часто смотрю на учителей, когда они выходят после уроков. У них у всех есть одна общая черта. Знаете какая?

— Портфель в руках, — ответил он шутливо.

— Нет, — не поддалась на его тон Клер. — У них у всех пустые глаза. Они смотрят и не видят. Как будто только что участвовали в боксерском матче.

— Скорее уж в конкурсе на сообразительность. А вы наблюдательны, — рискнул Росетти, переводя разговор.

— В общем, да. Люди мне интересны, — согласилась она.

— Но на расстоянии…

Клер это задело, и она с раздражением в голосе проговорила, разрушая едва наметившееся между ними дружелюбие:

— Видите ли, это несколько более… тонко.

И сейчас же поинтересовалась, желает ли он еще кофе. Вид ее при этом говорил яснее любых слов: «Катись отсюда».

— Нет, спасибо. Ну а вы кем работаете?

— Корректором в издательстве.

— А, теперь понятно. Вы трудитесь дома. Сидите целый день, зарывшись в книжки…

— Да, и что?

— Да нет, ничего. Просто хотелось узнать, как вы живете. Я вас видел на лестнице с портфелем. И еще на помойке, когда вы мусор выносили. В общем, вы тут окопались. Живете со своими книжками, как…

Он чуть было не сказал: «Как старуха», но вовремя прикусил язык. К чему заводить в ее лице врага? Он явился сюда с определенной целью — установить с соседкой доверительные отношения, но как-то так вышло, что он упорно добивался противоположного результата. Клер смотрела на него потухшим взглядом — так, уходя из комнаты, люди гасят за собой свет.

Она поднялась, ясно давая ему понять, что их посиделки подошли к концу. Она чувствовала себя как выжатый лимон. Опять эти навязшие в зубах рассуждения о книгах, которые она слышит годами. Надоело.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал Росетти, поднимаясь.

— Я привыкла. Люди, в жизни не взявшие в руки книгу, всегда говорят одно и то же о тех, кто любит читать. Немного приедается, вот и все.

— И что же вы им отвечаете? — не сдавался он, все еще надеясь спасти эту встречу, обернувшуюся полным фиаско, и рассчитывая, что за ней последует новая, не такая провальная.

Клер подошла к полке, достала две книги и встала, взвешивая каждую на ладони:

— Между этими двумя книгами разница такая же, как между вами и мной. Благодаря книгам вы сегодня оказываетесь в Праге 1912 года, среди молодых еврейских интеллигентов, а завтра — в Токио 1823 года, где беседуете в чайном домике с гейшами, или в шикарном квартале Парижа 1930-х, или в Нью-Йорке 1896-го, в мыслях юного и честолюбивого бродяги… Какое человеческое существо способно предложить мне что-нибудь похожее на такие вот путешествия? Какая еще жизнь даст мне возможность столько увидеть?

Клер замолчала. Она чувствовала, как у нее колотится сердце. Она старалась как можно реже рассуждать на эту тему, которая волновала ее слишком сильно. Иногда она позволяла себе нечто подобное в разговоре с Леграном — как болтают о магазинах в пригородной электричке или в такси, возвращаясь с коктейля.

— Только не повторяйте в сотый раз, что чтение, — она удачно сымитировала интонации идиотки, — это способ убежать от действительности.

Затем она открыла дверь и, когда он вышел на площадку, добавила:

— Я часто думаю, почему одни читают, а другие нет. От чего это зависит. Это как первая сигарета. Один сразу подсядет, а второй закашляется и больше в жизни не закурит.

Они обменялись улыбками, радуясь, что им удалось восстановить мир. Опустив глаза, Клер произнесла:

— Люди не очень любят тех, кто все время проводит за чтением. Я вот уверена, никто никогда не удивлялся, например, вашему интересу к физике. Видимо, существует некая иерархия увлечений: одни приемлемы, а вот другие… Впрочем, не знаю.

— Тот, кто читает, производит впечатление человека, который ни в ком не нуждается. А люди не любят чувствовать себя бесполезными, — предположил он.

Клер задумалась.

— А, — махнула она рукой, — не будем об этом. В любом случае это не важно.

И подавила зевок — то ли притворный, то ли настоящий — поди разберись.

Росетти протянул ей руку. Она ее пожала. У него оказалась сухая и сильная рука.

— Забавная девушка, — пробормотал он себе под нос, шагая прочь.

Поднявшись на несколько ступенек, он обернулся. Клер провожала его взглядом. Она немного смущенно улыбнулась ему.

— Послушайте… — неуверенно начала она. — Давайте еще раз как-нибудь посидим. У меня сейчас очень много работы, мне трудно сосредоточиться… Но…

— Вы играете в шахматы?

— В шахматы? Да, играю немного. Правда, давненько не садилась. Но почему бы и нет? Действительно, можем как-нибудь на днях сыграть с вами в шахматы, — сказала Клер без особого убеждения в голосе. — Спокойной ночи.

Она закрыла дверь, разделась и легла с книгой, торопясь поскорее погрузиться в чтение и не дать мыслям застрять на невероятном знакомстве, которое у нее только что состоялось.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Обеспечивать себя пропитанием было делом, которое Клер ненавидела и которому старалась уделять как можно меньше времени и сил. В окрестных супермаркетах ее знали как горячую сторонницу полуфабрикатов, а ее холодильник напоминал книжный шкаф, только вместо книг в нем рядами стояли коробки с готовыми замороженными блюдами. Из детства она сохранила память о семейных трапезах как о своего рода ритуалах, во время которых обсуждалось качество сегодняшнего меню и состав завтрашнего. Она и сейчас словно наяву видела, как ее мать, высокая рыжеволосая нервная женщина, хлопочет, повязав фартук, на кухне. Как яростно хватает тарелку дочери и отправляет ее содержимое в мусорное ведро — отказ Клер подъедать все до крошки она воспринимала как личное оскорбление. Теперь Клер ела ровно столько, сколько требовалось ей для выживания, а остатки своих замороженных обедов и ужинов выкидывала в помойку самостоятельно.

Продукты она покупала на всегда оживленной торговой улице в своем квартале. Здесь ей встречалось много буржуазного вида молодых женщин и мужчин, переселившихся в этот район совсем недавно. Все как один высокие и красивые, они толкали перед собой суперсовременные коляски, ходили, зажав под мышкой газету на английском языке, и выглядели совершенными космополитами — точь-в-точь персонажи рекламных роликов на тему новейших технологий. Мужья и жены с равным усердием занимались детьми, а между собой разговаривали солидно и веско, глядя друг другу в глаза. Еще более незаметная, чем всегда, Клер зигзагами двигалась между полок с замороженной едой и быстро хватала все необходимое — не то что другие покупатели, внимательно изучавшие этикетки на предмет обнаружения ингредиентов, опасных для их безупречного здоровья и здоровья их драгоценного потомства. Эти мутанты, сами того не подозревая и вовсе к этому не стремясь, отбрасывали Клер куда-то на обочину жизни. Они не обладали ни культурой, ни тонким умом, но мир оказался скроенным именно по их мерке. Они чувствовали себя в нем комфортно, как дома. Клер их не любила, хотя не испытывала к ним зависти. Ну кто они такие, в конце-то концов? Узурпаторы и захватчики — на этот счет можно не обольщаться. Свалившись как снег на голову, они оккупировали этот прежде спокойный квартал, притащив за собой прорву магазинов безумно дорогой одежды и оптики для близоруких толстосумов и стерильного вида ресторанов в бело-оранжевой гамме. Рядом с этими длинноногими и самоуверенными девицами с идеально ровными зубами Клер чувствовала себя чуть ли не карлицей, однако в глубине души сознавала, что стоит у руля сказочно чудесной флотилии, о существовании которой они даже не подозревают.

Клер вышла из кондиционированного кошмара супермаркета на залитую солнцем улицу с нормальной температурой. И сейчас же у нее над ухом раздался призывный окрик: «Клер!» На террасе кафе, подставив лицо теплым лучам, сидела Луиза Блюар.

— У тебя есть пять минут? — обратилась она к Клер своим отлично модулированным, сладким, но решительным голосом, одновременно убирая с соседнего стула брошенные туда сумку и куртку. — У меня к тебе разговор, — подзывая жестом официанта, сообщила она. — Очень важный.

Клер заказала себе чай с лимоном и уставилась на соседку, готовая услышать все что угодно. «Луиза в будни» практически ничем не отличалась от «Луизы в уик-энд»: ну, может быть, чуть менее яркий макияж, чуть более гладкая прическа и чуть пониже каблуки. Во всяком случае, лоск оставался прежним — Луиза представляла собой гарантированный продукт высшего качества, не допускающий серьезных отклонений. Она отдавала предпочтение блеклым тонам, подчеркивавшим бледность ее лица, и ниспадающим тканям, благодаря которым ее и так медлительная манера двигаться казалась еще обольстительнее. Шелк, атлас, бархат, муслин и шевро обтекали ее тело героини фильма черной серии, распространяя одуряющий ванильный аромат. Она являла собой полную противоположность заполонившим улицы современным женщинам, резко отбрасывающим назад густую шевелюру и таскающим на груди своих никогда не плачущих детей — ни дать ни взять могучие африканки, хоть и с белокурыми волосами. Луиза раздражала Клер, хотя в каком-то смысле та оставалась на ее стороне. Хоть и в разных областях, но обе они принадлежали к числу тех, кто никогда не сдается.

— Прекрасно выглядишь! — провозгласила Луиза, разглядывая Клер.

Ничего хорошего такое начало не предвещало. Как правило, за ним следовала долгая жалоба или просьба об услуге.

— Да ладно, — отмахнулась Клер и кивком поблагодарила официанта.

— Видела, квартиру на четвертом этаже сдали?

Тема «Клер и ее хороший внешний вид» закрылась так же быстро, как возникла. Луиза никогда не переходила к делу прямо, предоставляя окружающим гадать, что она затевает. Она лгала, как дышала, естественно и не задаваясь липшими вопросами, считая ложь жизненной необходимостью, позволяющей оставаться в приличных отношениях с себе подобными. Она могла выглядеть непроходимой дурой, если это было ей выгодно, но могла и блеснуть умом, если дело того стоило; она жила настороже и искусно лавировала между выдуманными историями и реальностью, способной оказать ей лишь слабое сопротивление. Сидя рядом с ней, Клер по чарующему аромату духов чувствовала присутствие этой невероятной женщины — легкой как перышко, расчетливой как калькулятор, опасной как стальной клинок.

Намек Луизы на Росетти пробудил в Клер любопытство. Мужчины — все без исключения — интересовали ее соседку в равной мере, поскольку сам факт их существования содержал ответ на вопрос о ней самой, чрезвычайно ее занимавший.

— А он ничего, а? Хоть глаз отдохнет от всего этого старичья! — Поскольку Клер никак не отозвалась на ее замечание, Луиза продолжила: — Нет, серьезно, красивый мужик. Тебе не кажется?

Клер налила в чашку чаю, изобразила на лице гримасу, оставив Луизе право интерпретировать ее значение как ей будет угодно, и сказала:

— Он вчера вечером ко мне заходил. Познакомиться.

— Что-о?

Тусклый взгляд Луизы на миг зажегся, словно от удара молнии. Она принципиально старалась не замечать, что ее соседка, косящая под старую деву, иногда крутит кое-какие шуры-муры с мужиками. Во-первых, был один красавчик, который на протяжении двух лет заезжал за Клер на машине, и она спешила к нему, вырядившись в юбку, неумело накрасив губы и глаза — лучше бы не позорилась. Потом появился некий идальго на скутере — вроде бы мануальный терапевт, из тех, к кому обожают обращаться тетки, которым больше нечем заняться. Да, и еще Ишида! Интересно, она спит с этим японцем? Луиза почувствовала, как в ней поднимается волна злобы, и осадила себя. Красавчик из «ягуара» ее бросил, мануальщик тоже куда-то пропал, а в версию с Ишидой она не очень-то верила. Но вот Росетти…

— Он преподает физику и играет в шахматы. Разведен. Старается вести себя любезно, но у него плохо получается. Если хочешь, я тебя с ним познакомлю.

— Нет уж, спасибо, — отказалась Луиза. — Я большая девочка. Учитель, ты говоришь? Вот это да!

Они немного помолчали. Клер сидела, уткнувшись носом в свою чашку. Луиза с грациозной медлительностью потягивала из бокала «Кир Руайяль», не забывая обегать цепким взглядом окрестности.

— Знаешь, Клер, у нас с Антуаном дело швах. Мне даже страшно.

— Страшно? — усмехнувшись, переспросила Клер.

— Именно. Именно страшно, — подтвердила Луиза. — Он меня с ума сведет. Антуан — извращенец. Спит и видит, как от меня избавиться. Представляешь, Люси на меня вообще смотреть перестала! Я к ней лишний раз подойти боюсь. Они против меня сговорились.

Клер задумалась. В прошлом она уже лишилась нескольких подруг после того, как позволила себе высказаться на запретную тему: статус матери. «Статуя матери», — называла она это про себя. Тем не менее ради Люси, которую очень любила, решила рискнуть:

— Понимаешь, Луиза… Ты ведь имеешь полное право… Каждая из нас имеет право… Ну, не быть… как бы это сказать… Матерью в привычном понимании слова.

Она почувствовала, как напряглась сидящая рядом Луиза. Обе они сейчас пристально разглядывали висящий напротив рекламный плакат, расхваливающий йогурты, якобы способствующие уничтожению морщин.

— Ты всегда была не такой, как остальные женщины. И вдруг в один прекрасный день тебе говорят: ты должна стать матерью — того же образца, что все прочие. Есть женщины, которые воспринимают это требование естественно, как будто продолжают играть в куклы. Но есть и такие, кто на это не способен. Вот и все.

Луиза медленно извлекла из пачки, лежавшей рядом с бокалом коктейля, сигарету, закурила, выпустила в небеса длинную струю дыма и со спокойным безразличием посмотрела на Клер.

— Если я правильно тебя поняла, — сказала она, — я плохая мать.

— Ну что ты сразу! Плохая мать, хорошая мать! Дело совсем не в этом! — Перед ее мысленным взором всплыло хорошенькое печальное личико Люси, заставив выдать искреннее волнение. — Твоя дочь тебе не нужна. Ты это знаешь, но сама идея кажется тебе такой чудовищной, что ты отказываешься себе в этом признаваться. Тебе кажется, что она не такая красивая, как ты, ты не находишь в ней ничего привлекательного, ничего, что напоминало бы тебя. Она для тебя вроде домашнего прибора, сложного в использовании и к тому же не без дефектов. Она тебя раздражает, она тебя напрягает…

— Хватит! — крикнула Луиза и стукнула кулаком по столу, привлекая к себе взгляды посетителей кафе, еще не успевших обратить на нее внимание. Она одним глотком прикончила свой коктейль и проговорила ровным и сладким голосом: — Все, что ты говоришь, вранье. Во всем виноват Антуан. Я делаю все, что в моих силах, чтобы наладить отношения, чтобы найти свое место в этом… в этом… доме.

«В этом аду», — мелькнуло у Клер. Она вдруг почувствовала усталость и отвращение. Не всякую правду следует высказывать вслух, а она в очередной раз упустила возможность промолчать. Луиза пока еще не переварила ее слова, но пройдет несколько часов, и она, скорее всего, проникнется к ней ненавистью.

— И у тебя ничего не получается, — продолжила Клер. — Но, если бы ты примирилась с этой мыслью, все изменилось бы и жизнь стала бы проще.

Она еще продолжала говорить, когда увидела Поля Росетти — тот как раз проходил под огромным стаканчиком йогурта на рекламном щите. Он дружески кивнул ей, и она едва заметно кивнула ему в ответ. Ей не хотелось привлекать к нему внимание Луизы.

— Антуан не имеет никакого права тебя обвинять. Ну подумай сама. Может быть, без них ты стала бы намного счастливее. Виделась бы с ними изредка… В другой роли.

Клер видела, как удаляется Росетти. Она попыталась представить его в окружении школьников, но у нее ничего не вышло — картина выглядела совершенно нелепой.

— Это невозможно, невозможно, невозможно, — твердила Луиза, постукивая зажигалкой по столу. — Помнишь мою кузину Эрику? Она живет в Лондоне, я тебе про нее рассказывала. Так вот, она сделала, как ты говоришь. Они втроем вернулись во Францию, а она осталась в Англии. И я продолжаю считать, что она поступила ужасно. Наверное, во всем виновато мое воспитание.

— Да? А вот я думаю, что она смелая женщина. Ей хватило мужества признать, что она не создана для того, чтобы заниматься детьми. Материнство — своего рода искусство, и не все им владеют…

Клер вдруг страшно надоел этот никуда не ведущий разговор. С Луизой вечно одно и то же. Она умеет повернуть дело так, чтобы всегда оказаться правой. Жалобы, вздохи, театральные восклицания складывались в саундтрек к ее спокойной и обеспеченной жизни, придавая ей требуемый налет эстетики. И тут же, словно подтверждая мысли Клер, Луиза потянулась, тихонько вздохнула и, закрыв глаза, промурлыкала:

— Хорошо здесь на солнышке, правда? — Она замерла, наслаждаясь минутой.

Клер, съежившись, сидела рядом и думала, что в очередной раз купилась на уловки этой опасной женщины, для которой слова не имели никакого значения, словно дешевые безделушки — надоела одна, выбросил и взял другую. От всего на свете ее предохраняло мощное противоядие, которым ее снабдила сама природа, — безграничный эгоизм. Клер так не умела. Все колкости, все ехидные и злобные насмешки, всю жестокую правду, которой Луиза била ее наотмашь, она принимала не защищаясь. Чай совсем остыл. Чего ей сейчас не хватало, так это молчания Ишиды, его доброжелательного взгляда, даже его запертого на сто замков смеха.

— Летом едешь куда-нибудь? — спросила Луиза. — К родителям?

Она затронула тему, которой Клер боялась больше всего. Она не любила каникулы, не любила путешествия, не любила слушать чужие рассказы о путешествиях — ей чудилось, что они обвиняют ее в том, что ее с места не сдвинешь. Раньше она честно пыталась принять участие в некоторых «диких» поездках, организованных друзьями. На самом деле уезжало туда только ее тело — не забыв прихватить с собой все болячки, — а сама она оставалась совершенно невосприимчивой к радостному возбуждению, охватывавшему остальных при встрече с «чем-то новым». С тех пор, чтобы от нее отстали, она твердо объявила всем знакомым, что она законченная домоседка.

— А ты?

— Мы собираемся в Сент-Максим. Как и каждый год. Я там от скуки сдохну. И Антуан. И Люси тоже. — Луиза засмеялась.

Клер показалось, что сидящий чуть дальше тип с «Мондом» в руках что-то слишком часто поглядывает в их сторону. И тут она поняла. Луиза с самого начала пыталась подцепить этого мужика. «Опять меня использовали», — с горечью подумала она. И, рассердившись уже по-настоящему, схватила со стола счет и полезла за кошельком.

— В доме вообще никого не останется, — продолжила Луиза, роясь в сумке. — Все разъезжаются.

Клер отсчитала сумму, точно соответствующую стоимости чая.

— Ну да. Останемся только мы трое — консьержка, Ишида и я.

— Ты так уверена? А я вот только сегодня видела, как твой любимый сосед садился в такси. Между прочим, с большим чемоданом. Очень торопился. — Луиза полуобернулась, предоставляя мужчине за соседним столиком по достоинству оценить ее профиль и точеные ножки.

Ишида уехал? «Этого быть не может», — подумала Клер. Разумеется, она с первой минуты знала, что прелесть их знакомства в основном и заключалась в его призрачности, в том, что вся эта история относилась к разряду тех, что не имеют ни начала ни конца. Но чтобы он уехал, даже не предупредив ее, — в это она не могла поверить.

— Я тоже ухожу, — сказала Луиза.

Клер посторонилась, давая подруге возможность бросить на мужчину с «Мондом» еще один взгляд и одарить его улыбкой — столь же однозначной, как подпись на журнале регистрации в отеле. По дороге они купили багет с хрустящей корочкой и сгрызли по ломтю. Луиза пребывала в жизнерадостном настроении, Клер — в подавленном, расстроившись больше, чем позволяли установленные ею для самой себя пределы. Во дворе они не стали задерживаться и быстро распрощались.

Войдя в квартиру, она наступила на маленький белый конверт. Открыв его, вслух прочитала:

«Дорогая Клер! Я уехал на несколько дней.

Сделайте то же самое. Я с Вами свяжусь.

Ишида Тацуо»

Изобразив на лице заимствованную у соседа-японца улыбку, прикрывшую ее на манер брони, она спросила себя: «Он что, с ума сошел?» Где-то в уголке сознания раздался его дружеский смех — словно пошаркивание резиновых подошв по плиткам пола. «С какой стати мне-то уезжать», — недоумевала она. Клер терпеть не могла загадки, шарады, ребусы, детективные романы — все, что так или иначе требовало какого-то «решения». Ей никогда не удавалось понять, чего же, собственно, от нее хотят, и даже если решение приводилось тут же, оно казалось ей непроницаемо туманным.

Из ящика письменного стола она достала дубликат ключей Ишиды, оставленный на ее попечение за несколько дней до того. «С мадам Куртуа с нижнего этажа никогда не знаешь, чего ждать, — сказал он. — Вдруг забудет закрыть кран в ванной». И разумеется, тихонько рассмеялся своим неподражаемым смехом. Она выскочила из квартиры и бегом взлетела на третий этаж дома напротив. Открыла дверь японца и только тут задумалась: «А что я, вообще-то говоря, здесь делаю». Если он оставил ей ключи, значит, полагал, что она ими воспользуется, но вот в каких целях? На что он намекал? Что у него в квартире она как у себя дома? Что она вошла в его жизнь? Или все гораздо проще и банальней: что он просит ее вынимать его почту и складывать на столик у двери?

В гостиной Ишиды она уселась на свое привычное место и уставилась невидящим взором в стоящий напротив белый диван. В комнате висела плотная тишина. Вокруг царили порядок и неподвижность. Она на минуту замерла, целиком погрузившись в мысли об этом странном мужчине, который сумел внушить ей, что хотя бы одному человеку на свете она может доверять. Потом она тихонько, словно боясь разбудить демонов, встала и пошла посмотреть на единственную в квартире комнату, которой раньше не видела.

Спальня Ишиды оказалась абсолютно белой, если не считать покрывала из японского шелка в ярко-красных цветах, наброшенного на кровать, суперсовременного будильника и японских книг, лежащих на низком столике. Клер открыла дверцу гардероба и обнаружила висящие в ряд костюмы серого и черного цвета, а также несколько кимоно, которые при ней сосед не надевал ни разу. Они производили странное впечатление — как будто в шкафу у мужчины неизвестно почему оказалась женская одежда. Клер провела рукой по шелковистой ткани с изысканным геометрическим рисунком. Ее взгляд задержался на синем кимоно с разводами. Она сняла кимоно с вешалки. Потом, улыбаясь грустной и виноватой улыбкой неразделенного удовольствия, надела его и, застыв перед зеркалом, долго разглядывала себя, пытаясь проглотить застрявший в горле ком. «Не мог Ишида бросить меня вместе со всеми своими кимоно», — сказала она себе. Аккуратно повесила японский наряд обратно в шкаф, закрыла дверцу и присела на кровать. Она все еще не понимала, зачем явилась сюда, но с трудом поборола искушение лечь и заснуть в этой постели.

Затем она перешла в кабинет, порылась в ящиках стола и на книжных полках, открыла несколько папок — там были бумаги, покрытые японскими иероглифами. Осмотрела книжный шкаф, в котором альбомы по искусству соседствовали с техническими сочинениями на разных языках: японском, английском, французском, немецком. Это собрание показалось ей нейтральным и бездушным: оно не несло на себе отпечатка личности владельца.

Вернувшись в гостиную, она мельком глянула на фасад дома напротив в поисках хоть какого-нибудь знака. И вдруг вспомнила про дознание, которое учинил ей Росетти. Перебрала в памяти каждый из его нахальных вопросов. И испугалась. Так, что даже похолодела. Собственное тело с помощью вполне определенных симптомов как будто приказывало ей остановиться, бросить все как есть. Она старательно проигнорировала сжавшие желудок болезненные спазмы. Нет, решено, она вступает в игру. Они еще увидят новую, небывалую Клер.

Она уселась на белый диван, на сей раз — на место Ишиды, как будто хотела впитать в себя его присутствие. От подушек еще исходил едва уловимый запах, принадлежавший ее другу. Квартира японца была чрезвычайно тщательно прибрана. У нее в памяти всплыл один их разговор, в ходе которого выяснилось, что они оба примерно одинаково относятся к окружающему порядку — с опасливым презрением. Она призналась ему, что ставит свои книги в шкаф строго по алфавиту, а он напомнил ей, что порядок опасен именно в упорядоченной вселенной, поскольку способен потеряться в ее складках. «Потерянную книгу гораздо труднее найти, если остальные стоят в шкафу в строгом порядке, а не кое-как», — объяснил он. Смутное беспокойство перешло в отчетливую боль, угнездившуюся в затылке, прямо над шейными позвонками.

Прежде чем уйти из квартиры, она еще раз обошла ее всю. На лестнице ей повстречалась мадам Куртуа, которая поднималась, посмеиваясь себе под нос, — наверное, рассказывала сама себе неприличный анекдот.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Кто там? — спросила Клер, поспешно заталкивая носки под книжный шкаф в передней.

— Это Поль.

Просто Поль, вот как! Как старый друг, явившийся без предупреждения и не считающий нужным называть фамилию, потому что знает: Полем может быть только он. Вообще-то Клер нравились мужские голоса, почти все. Голос Росетти отличался особенной глубиной тембра; слыша его, невольно возникало желание повиноваться, а там будь что будет. В одной руке Росетти держал деревянную коробку, в другой — плитку шоколада. И улыбался мальчишеской улыбкой.

— Воскресенье, — объявил он, заходя. — Шахматы и шоколад!

Он уселся на диван, на то же место, где сидел в прошлый раз. Клер наизусть помнила, где кто из тех, чье присутствие у себя в квартире она терпела, устраивается. Консьержка и Антуан предпочитали оставаться в дверях, мадам Куртуа занимала синее кресло, месье Лебовиц — бежевое, Люси усаживалась на ковре, Луиза — на диване, ближе к стене, а вот теперь Росетти — на том же диване, только возле окна. Эта мистика раздела территорий казалась Клер исполненной глубокой поэзии.

Она пошла приготовить кофе, молясь в душе, чтобы сосед не увязался за ней. Она давненько не прибиралась на кухне: в раковине скопилась грязная посуда, на столе отпечатались желтоватые следы от чашек, пол был усыпан крошками, а вокруг помойного ведра образовался темный круг. Клер не считала себя маниакально приверженной чистоте, но искренне страдала от беспорядка. Случалось, она по нескольку дней злобно посматривала на пятно на столе или на клубок пыли под шкафом, не предпринимая, впрочем, ничего, чтобы от него избавиться. Пока кофеварка потихоньку изрыгала черную жидкость, она вернулась в гостиную, к Полю. Он смотрел в окно.

— Почему вы не задергиваете шторы? — спросил он. — Неужели не смущает, что все вас видят?

Клер хотела было повторить ему слова Ишиды насчет подозрительности соседей, которую следует уважать, но предпочла промолчать. Ее тайные беседы с японским другом должны оставаться тайной, храня хрупкое очарование суеверия. Он не стал настаивать и вернулся на свое место на диване. Клер отправилась принести кофе. Он открыл коробку с шахматами и расставил фигуры. Словно во сне она разливала кофе по чашкам. «Что у меня делает этот тип», — неотвязно вертелось у нее в голове. И словно в ответ на этот вопрос всплыло воспоминание о прошлом воскресенье и о том, как она его провела. Обедала на острове Сен-Луи — одна, с литературным журналом в качестве компании; потом ходила в кино на бульваре Сен-Мишель — на «Завтрак у Тиффани», ради того чтобы еще раз увидеть Нью-Йорк ранним утром и испытать привычное чувство эйфории; потом вернулась домой; потом к ней зашел месье Лебовиц — просто так, поболтать. День прошел в легком мареве скуки, с ощущением комка в горле и отупения в мозгах.

— Правила помните?

— Примерно, — ответила Клер. Она стояла так близко к нему, что слышала, как он дышит. Его присутствие давило на нее невыносимой тяжестью. Она сосредоточилась на фигурах: — В любом случае, мы же играем просто так?

Он замер. Подняв глаза, она столкнулась с его взглядом, в котором ей почудилось разочарование.

— А есть хоть что-нибудь, что вы делаете не просто так?

— Почему вы об этом спрашиваете? — удивилась Клер.

— У меня такое впечатление, что вам редко удается воспринимать что-либо всерьез, — ответил он, делая ход ладьей.

Клер ничего не смыслила в шахматах — знала только правила. Она смутно помнила, что необходимо просчитывать стратегию на несколько ходов вперед, но делать этого не умела, — точно так же она постоянно забывала вести счет своим козырям в белоте, а в рами никогда не следила за тем, какие карты сбросили соперники. Ребенком она частенько нервировала взрослых своей беспорядочной манерой игры, тем более что иногда ей удавалось выигрывать. Она выдвинула вперед пешку сразу на две клетки, — просто так. Он моментально понял, что она совсем не умеет играть, но продолжал партию — потому что был мужчина, и потому, что мужчины всегда доводят начатую игру до конца.

— Мы воспринимаем по-серьезному разные вещи, — заметила Клер.

Росетти опять посмотрел на нее так пристально, что она смутилась.

— Все же ваша вселенная представляется мне довольно-таки ребяческой.

— Спасибо. А конь может ходить назад?

— Может. Все фигуры могут, кроме пешек.

— Пушечное мясо… — Она на секунду задумалась, а потом переспросила: — Ребяческой, вы говорите?

Клер потеряла много фигур, и теперь Росетти играл практически один. Лишившись соперника, он выглядел за доской нелепо.

— Я имел в виду ваши маленькие привычки. Строго определенные ориентиры. Мир, ограниченный вашим благополучием, — говорил он, перемещая ферзя.

Отправляя на неминуемую гибель своего последнего коня, Клер все же решилась вступить в спор. Она не понимала тактики Росетти, ее бессмысленной агрессивности. Зачем ему знать, как она живет? По какому праву он ее критикует? Он вел себя не то чтобы не любезно — даже не вежливо. Судя по всему, она ему очень не нравится. Почему же, спрашивается, он таскается к ней, сидит у нее, негодуя на ее нехватку серьезности, неумение играть в шахматы и общий дилетантизм? Но, поскольку ей не так часто выпадал случай отвечать на вопросы о себе и рассказывать о своей жизни, она поддержала разговор, хотя этот тип не внушал ей никакого доверии.

— Это правда, я человек привычки. Мне нравится каждый день делать одно и то же, испытывать одни и те же впечатления, повторять одни и те же жесты. Мне нравится неподвижность предметов и их покой. Их верность наполняет меня огромной радостью. Я много времени провожу, наблюдая мир. Сажусь вот здесь, где сейчас сидите вы, смотрю на деревянный шар на камине и не шевелюсь. Я каждый день вижу одни и те же вещи, смотрю в одно и то же окно, хожу по одним и тем же улицам в один и тот же час. И не чувствую за собой никакой вины.

Она говорила быстро, с вызывающей самоуверенностью. Она не упомянула о скуке, составлявшей теневую сторону подобного образа жизни и отягощавшей ее вроде налога. Выговорившись, она вернулась к игре.

— Я беру у вас слона! — заявила она.

Росетти покорно отдал ей свою любимую фигуру — так, играя с ребенком, нарочно делают ошибки, лишь бы удержать его на месте.

— Вот видите, — добавил он, — вы быстро учитесь!

Клер действительно почувствовала некоторый интерес к партии. Попутно она ела шоколад, принесенный соседом. Теперь она подолгу размышляла, прежде чем передвинуть фигуру. Никакого плана у нее не было, она лишь пыталась приложить максимум усилий для сохранения жалких остатков своей армии.

— У вашего соседа японца окна не горят, — сказал Поль. Клер показалось, что ей в шею дохнуло холодом. — Он что, в отпуск уехал?

Она уставилась на доску, пряча свой испуг:

— Понятия не имею. Он мне оставил записку. Говорит, уезжает на несколько дней. Больше я ничего не знаю.

— Как вы с ним познакомились?

Допрос возобновился с того места, на котором прервался. Властный тон Росетти выводил ее из себя. У Клер было впечатление, что он держит ее на весу над пропастью и в его власти поступить с ней как ему будет угодно.

— Очень просто. Возле почтовых ящиков. Как с вами.

— Что вы в нем нашли?

От изумления Клер чуть рот не разинула:

— Что значит — что я в нем нашла? С какой стати вам это знать? Почему вы им интересуетесь?

— Я интересуюсь не им, а вами.

— Мной?!

Он как-то незаметно приблизился к самому ее лицу. Совершенно подавленная, Клер поняла, что отдала себя во власть какому-то проходимцу.

— Да, вами. Вы — уникум.

Он обежал взглядом комнату, останавливаясь на безделушках и картинных рамках. На губах его играла странная улыбка.

Затем Росетти провел руками по лицу, словно разглаживая смятый лист бумаги.

— Между мной и Ишидой, — заговорила Клер, — ничего нет. Мы просто друзья, вот и все. Он образованный человек, а мне нравятся умные люди. А вот вам лучше бы быть повнимательнее.

Он запоздало вернулся к игре:

— Поздно! Я ее беру!

Она добавила взятую фигуру к трем-четырем, побитым раньше. Ее уже мутило от этой шахматной партии, от этого сидящего напротив нее чужого человека — если бы можно было дунуть, чтобы он испарился, она охотно это сделала бы! Ее ждала работа, ее ждала ее скука, которую надо осторожно гладить по шерстке, недочитанная книга — восхитительная книга о тени в Стране восходящего солнца. Выпитый кофе камнем оседал в желудке, в виске забилась подступающая мигрень. «Пшел вон!» — пробормотала она мысленно, а вслух резко сказала:

— У вас завтра есть занятия?

— Нет. Принимаю экзамены в Париже.

— Ну и как ученики, все так же жульничают? Пишут шпаргалки — весь учебник на клочке бумажки? Рисуют татуировки из формул на руках? Прячут словари в туалете?

— Только не со мной.

Она встала и приоткрыла окно. Во дворе царила восхитительная тишина.

— Что-то жарко стало. И играть мне надоело. Я и не умею, и мы не играем, а разговариваем.

— Вот и хорошо. — Росетти собрал фигуры и слишком резко захлопнул коробку.

— Вы женаты? — Клер задала этот вопрос, не дав себе времени подумать.

— Я в разводе.

— А дети есть?

— Один. Жена живет в провинции. Мы редко видимся.

— У учителей длинный отпуск. — Прислонившись к окну, Клер спиной чувствовала задувающий с улицы мягкий вечерний ветерок.

— Дело не в отпуске. У моей жены кто-то есть. Это все довольно сложно.

Теперь инициативу допроса перехватила Клер. Она собиралась хорошенько выпотрошить его, пока он не убрался восвояси. Но он уже поднимался.

— Кто из вас кого бросил? Вы ее или она вас?

— Оба, — ответил он.

Он стоял посреди гостиной, которая от его присутствия сразу скукожилась, и в упор смотрел на Клер, тоже почувствовавшую себя маленькой.

— А вы?

Этот взгляд. Клер он нравился. Она даже подумала, что в этом мужчине есть отдельные привлекательные фрагменты: руки, голос, безнадежность, время от времени вырывавшаяся на поверхность и застилавшая его глаза бледной пеленой. Еще она подумала, что он вполне мог бы коснуться ее, потому что эти вещи всегда именно так и происходят, ни с того ни с сего, в смысле — между мужчиной и женщиной. Остатки животного начала. Но он не шелохнулся. Просто стоял и смотрел на нее.

— О, я! У меня тоже кто-то был. Несколько лет. — Она внимательно изучала жирные листы домашнего растения, чудом не загнувшегося у нее в квартире. — Аристократ. Да, именно так — лучше не скажешь. Человек, который одновременно и хотел и не хотел.

Она никогда никому не рассказывала о нем. Даже Ишиде. Даже Луизе, которая видела его несколько раз. Почему она заговорила о нем с Росетти? Наверное, и ее, как и месье Лебовица, посетило то же предчувствие, то же смутное впечатление, что этому типу суждено сыграть в ее жизни только случайную роль. История с человеком, которого она сравнивала с ангелом, давно превратилась в воспаленную болезненную рану, не поддающуюся лечению. Но это было все, что у нее от него осталось, если не считать двух-трех писем, даже не подписанных.

— И что же произошло?

— Я не люблю принуждать людей к чему бы то ни было. Я все ждала, что он наконец решится. Кончилось тем, что он ушел.

— Вы знаете, что он делает сейчас?

— Нет, — ответила Клер со вздохом и двинулась к входной двери.

Он потянулся за ней:

— А потом?

Клер устала и ответила совсем не так, как следовало бы:

— Да ничего выдающегося. Встречаюсь изредка кое с кем. — Она подняла глаза к потолку: — У вас телефон звонит.

Росетти сунул руку в карман и только тут обнаружил, что не взял с собой мобильник. Она открыла дверь.

— Вы что, слышите, как звонит мой телефон? — спросил он, старательно пряча удивление.

— Конечно. Он уже некоторое время надрывается.

Эти ее слова привели Росетти в ярость, и на сей раз он и не подумал ее скрывать.

— Я неплохо играю в рами, — примирительно сказала Клер. — И еще в уно[14]. Практикуюсь с соседской девочкой. А вот кони и прочая рать навевают на меня смертельную скуку…

— Не надо держать меня за дурака! И вообще — поостерегитесь. Вне своей территории вы не такая уж крупная птица.

— Разве не все мы такие? — с некоторой надменностью в голосе произнесла Клер. Несмотря ни на что, она не хотела с ним ссориться.

Но Росетти не оставил ей времени углубиться в тему. Он уже мчался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, в надежде успеть к телефону.

Клер рассматривала себя в зеркале ванной комнаты. Водилась за ней такая привычка — замереть в неподвижности и подолгу разглядывать себя. И как при бесконечном повторении одного и того же слова перестаешь понимать его смысл, постепенно ее собственное лицо теряло идентичность и становилось для нее неузнаваемым. Тогда она принималась его изучать. В какие-то дни оно ей нравилось, в другие — нет. Сегодня она смотрела на себя глазами Росетти. Конечно, она бы предпочла быть увиденной Ишидой — тогда ре черты выглядели бы мягче, а взгляд — не таким безумным. У нее за спиной висела влажная одежда, на фоне пожелтевшего кафеля казавшаяся закаменевшей. Клер заплакала. Она долго плакала перед своим отражением, послушно воспроизводившим красные пятна на щеках, затуманенный взгляд и рвущуюся из него боль. Ей было плохо. Ей не хватало Ишиды. Слезы, как всегда у нее, кончились внезапно. Приступ тоски пронесся, бурный и короткий, как летняя гроза. Она вытерла лицо, посмотрела на себя в последний раз, натянула пижаму и отправилась спать. От минувшей минуты не осталось ничего. Так уж она была устроена.

Вытянувшись в темноте, она размышляла. Что-то с этим типом было не так. Ей чудилась в нем какая-то угроза, и в голове возникали все новые и новые вопросы. Почему Ишида хотел, чтобы она уехала из дома? Чего она должна бояться? Или кого? Росетти? Почему он оставил такое короткое письмо? Из страха, что его прочтет еще кто-нибудь? Если он опасался Росетти, это могло означать: 1) что Росетти и Ишида знакомы; 2) что у них есть причины не афишировать свое знакомство; 3) что Ишида подозревал, что Росетти может войти к ней в квартиру без приглашения и обнаружить письмо; 4) что тип, свободно проникающий в квартиру соседа, с таким же успехом может проникнуть и в твою собственную… При этой мысли Клер инстинктивно натянула одеяло до подбородка. Обычно она не то чтобы засыпала, а скорее проваливалась в сон, словно в глубокую яму. Так случилось и на этот раз. Она ухнула во временное небытие, увлекая за собой обоих мужчин.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Проснулась Клер так же резко, как заснула. Прокручивая в памяти свои вчерашние вопросы, она сказала себе, что ей это все не нравится. Если воскресными вечерами она иногда и испытывала склонность поиграть, то за ночь ее настрой часто менялся очень круто. Она убрала постель и оделась — чуть тщательнее, чем обычно. Слегка подкрасилась, прыснула на себя духами. Открыла окна, чтобы проветрить помещение. У Ишиды — по-прежнему никаких признаков жизни, что печально. Над головой тоже — ни звука. Решив не тратить время на завтрак, она схватила яблоко, взяла портфель и вышла. В подъезде она столкнулась с мадам Куртуа и консьержкой — те торговались по поводу оплаты за глажку белья.

Мадам Куртуа была элегантная воздушная старушка — «бывшая красотка», как называла ее Луиза, возможно уже узнававшая в соседке из дома напротив будущую себя. Казалось, что с годами из нее постепенно улетучивалась жизненная субстанция, заставляя Клер думать, что люди начинают исчезать задолго до того, как умирают. Некоторое время назад она сделала попытку подружить с мадам Куртуа месье Лебовица, но ее план полностью провалился. Она быстро поняла, что старость — недостаточный повод, чтобы сблизить людей, и этим двум старикам было совершенно нечего сказать друг другу. Он принимал ее за ветреницу, она его — за выжившего из ума маразматика. Будь им и по двадцать лет, они все равно разбежались бы в разные стороны.

Мадам Куртуа выглядела недовольной. Отныне ее жизнь протекала расцвеченная таинственными случайностями, и в ней прошлое, настоящее и будущее слились воедино.

— Здравствуйте, мадам Куртуа! — крикнула Клер туговатой на ухо соседке.

— Вы не знаете, куда уехал месье Ишида? — с места в карьер вскинулась соседка, не утруждая себя ответным приветствием. — Вчера я столкнулась с ним на лестнице. Он тащил чемодан. И прошмыгнул мимо меня, как будто мы незнакомы. Я даже испугалась. До сих пор дрожь бьет…

Когда миновал период стойкого недоверия, сопровождавшегося отчетливым ворчанием при случайных встречах на лестнице, старушка прониклась к соседу-азиату восторженным почитанием на грани культа. Клер с Ишидой частенько смеялись над этим необъяснимым переворотом. «Седина в отсутствующую бороду» — так комментировала его Клер.

Ее позабавил расстроенный вид пожилой соседки.

— Я не знаю, где он, — коротко ответила Клер. Потом приблизилась к мадам Куртуа и тихонько сунула руку ей за шиворот. — У вас ярлычок от блузки выскочил, — шепнула она ей на ухо, и та вздрогнула, как будто ей сообщили, что она вышла на люди нагишом.

Клер сочла себя достаточно отомщенной за допущенную по отношению к себе невежливость. Она все еще надеялась, что рано или поздно все-таки приучит соседку здороваться. Повернувшись к почтовым ящикам, вскрыла свой и принялась изучать его содержимое. Женщины за ее спиной немедленно возобновили переговоры. Мадам Куртуа изумлялась чрезмерным гонорарам консьержки, на что та возражала, что брала бы гораздо меньше, если бы жильцы дома чаще обращались к ней за услугами.

— А вы спросите у новенького с четвертого этажа! — хихикнув, предложила мадам Куртуа. — Правда, не представляю, с чего у него там вытирать пыль — у него там шаром покати!

Окна мадам Куртуа смотрели точно на квартиру Росетти. Клер обернулась и, изображая равнодушие, спросила у старушки:

— Как это, шаром покати?

Мадам Куртуа, оскорбленная эпизодом с ярлыком, смерила Клер взглядом, словно видела ее впервые в жизни. Та улыбнулась и, не собираясь отступать, повторила:

— Как это так, у него шаром покати, мадам Куртуа?

Старики всегда боятся молодых, и для пожилой дамы тон Клер и ее громкий голос прозвучали предупреждением.

— А вот так, — ответила она, — у него даже мебели нет! И на стенах пусто. Не знаю, но, может, в спальне хоть кровать стоит. А кофе он пьет из пластиковых стаканчиков.

Клер попрощалась с обеими кумушками легким японским полупоклоном и упругим шагом покинула дом.

В вагоне метро Восьмой ветки, относительно свободном в этот час, Клер уселась на откидное сиденье. Внезапно до нее дошло, что в этой жаре, в окружении молчаливых незнакомцев, ей страшно. Она глубоко вдохнула нездоровый воздух подземки. За ночь вчерашние вопросы хорошенько перепрели в ее голове, но чуда не произошло и ни один ответ сам собой не родился. Кто же он такой, этот Росетти, который даже не позаботился обставить свою квартиру? Она огляделась по сторонам и заметила, что сидящий на ближайшем сиденье мужчина не спускает с нее глаз. В конце вагона оказался еще один — этот тоже посматривал на нее, но скорее равнодушно, попутно листая «Паризьен». Напротив устроилась парочка польских туристов в вышедшей из моды одежде. Они на самом деле целуются или только делают вид? А черноволосая толстуха в ярко-синем спортивном костюме? А старик в кепке, в глубине вагона, спит или притворяется? Беспристрастный судья всех штучек, какие любило выкидывать ее собственное воображение, Клер, конечно, отдавала себе отчет в том, что все это — признаки надвигающегося приступа паранойи. Она решила выйти на следующей же остановке, просто проверки ради. Но чудовищное бремя привычки словно пригвоздило ее к сиденью. Она продолжала следовать обычным маршрутом: направление «Мадлен», пересадка на линию «Мэрия Исси», до станции «Севр-Бабилон». Такой уж она была, что тут поделаешь.

Клер вынула из кармана записку Ишиды, понюхала ее и перечитала еще раз. «Он надо мной издевается», — сказала она себе, разозлившись на самое себя и свои надежды на то, что обнаруженное на пороге квартиры письмо окажется любовным посланием. Она прикрыла веки и увидела, как на черном фоне движется ее японский друг в кимоно, неся в руках, как Саломея голову Иоанна Крестителя, ее собственную голову, белую как снег. Она открыла глаза, изгоняя видение, и обнаружила, что состав пассажиров почти полностью сменился — из прежних осталась только парочка из Восточной Европы. Она чуть не прозевала свою остановку и выскочила из вагона на станции «Мадлен» в последнюю секунду.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Кристиан Дитрих делил роскошную квартиру с психоаналитиком, который придерживался стратегии, согласно которой его пациенты не таились друг от друга. В то утро к нему на прием явился молодой человек с повадками денди — похожий на девушку и чрезвычайно красивый. Клер на память сразу пришли фантастичные образы Тадзио, Вертера и Юджина Гонта. В ту минуту она дорого дала бы, чтобы проникнуть в тайные закоулки невероятно сложной и загадочной жизни этого парнишки, сидящего с измученным видом. Дверь кабинета открылась, выпустив пожилую даму, за которой шел, провожая ее до выхода, темноволосый мужчина. «Мой любовник», — подумала Клер и бегло улыбнулась ему.

— До свидания, мадам Вильнев. И не забудьте, пожалуйста: по утрам. Я еще раз вам напоминаю: по утрам. — Он вернулся в приемную и посмотрел на Клер: — Мадемуазель Бренкур? А вы что здесь делаете? Вы ведь не записаны?

Он покосился на парня, которому явно было глубочайшим образом наплевать и на него, и на Клер, судя по тому, с каким отрешенным взглядом он сидел, наверняка размышляя о своей несчастливой наследственности.

— Записана, записана! — не согласилась Клер. — Я звонила в пятницу вечером.

— Ну, заходите.

Она проследовала за ним в кабинет. В глазах Клер и большинства других людей он представлял собой несоразмерно огромную комнату, но Дитрих не видел в этом ничего особенного. «Работа такая, — говорил он. — И мне и пациентам надо чем-то дышать. А для этого требуется много места».

Дитрих смотрел, как она снимает одежду, одновременно набирая по телефону номер своей ассистентки:

— Анжелика! Вы записывали мадемуазель Бренкур? Что-то в моем списке ее нет. — Последовала пауза. — И выплюньте вы наконец свою жвачку, черт бы вас подрал!

— Как всегда, любезен со служащими, — иронично произнесла Клер, успевшая раздеться до трусов и лифчика. — У тебя тут околеть можно. Не кабинет, а вокзал! — добавила она, присаживаясь на обитую бежевой кожей кушетку.

Он улыбнулся, потом прикрыл глаза и потянулся. Энергично потер руки, словно согревая их. Секунду ел взглядом пациентку, потом медленно пошел вокруг кушетки, озирая ее со всех сторон, как кутюрье, пытающийся отыскать плохо лежащую складку на вечернем платье.

— Ложитесь! — приказал он.

И глубоко вздохнул, заставив напрячься торс под белым халатом.

— Прекрати мне «выкать», пожалуйста, — попросила Клер. — Что за идиотизм.

Дитрих встал у нее за головой и, глядя отсутствующим взглядом, просунул руки ей под шею.

— Ох-хо-хо… — закряхтел он, словно боль пациентки передалась ему. — Как позвонки напряжены, очень напряжены… Вы чувствуете боль, вам больно… — повторял он, слегка массируя ей шею.

Клер лежала не шевелясь. Она обожала, когда Дитрих делал ей массаж, испытывая наслаждение сродни любовному. Она закрыла глаза и представила себя медленно тающей ледышкой.

— Головные боли? — спросил костоправ.

— Меньше. Но вот тут еще побаливает. — Она указала на верхнюю часть скулы. — Мешает ужасно. Все время приходится напрягать мышцы, вот так… — И она состроила гримасу.

Дитрих слушал ее с полной серьезностью. Этот человек вообще настолько серьезно относился к своей профессии, что Клер не преминула в первый же визит посвятить его во все детали своих недомоганий. А он не сумел противостоять обаянию этой странной женщины с телом таким сложным, что у него дух захватывало.

— Последние два дня у меня появились боли в желудке.

— Вижу, вижу, — ответил он, прощупывая ей живот, который показался ему твердым, как надутый футбольный мяч. Он принялся поглаживать его легкими массажными движениями. — Какие-нибудь неприятности?

— Послушай, — сказала Клер, — ты решишь, что я несу бред, и, возможно, будешь прав. Но в нашем доме творится нечто странное. В квартире надо мной поселился один тип, и с тех пор все пошло наперекосяк. Он задает мне вопросы про соседей — как полицейская ищейка. Консьержка сказала, что у него нет мебели. Он меня ненавидит, но почему, я понятия не имею. И в то же время припирается ко мне сыграть в шахматы! Представляешь?

— Нет, не представляю, — ответил Дитрих нарочито безразличным тоном. Он наслаждался законной местью — с тех пор как они познакомились, Клер так ни разу и не впустила его в свою квартиру и с завидной методичностью захлопывала перед его носом то одну, то другую «комнату» своего существования.

— Ты не помнишь, я тебе не рассказывала про Ишиду? Это мой сосед-японец?

— Смутно.

— Ну вот, он неожиданно уехал, а мне оставил записку, в которой пишет, что я тоже должна на некоторое время уехать.

Дитрих привык, что Клер вечно фантазирует, но на этот раз в ней явно чувствовалось что-то необычное. Какая-то непонятная исступленность, прежде накатывавшая на нее в периоды обострения ипохондрии.

— Ты была у Моники? Что она говорит?

— При чем тут Моника? Я ему рассказываю, что в нашем доме творятся странные вещи, а он мне талдычит про Монику. Ты вообще-то меня слушаешь?

— Да, я тебя слушаю, но ничего не понимаю во всей этой истории с соседями. Понимаю только, что спина у тебя полна узлов и тебе категорически показано заняться любовью.

Клер грустно улыбнулась, огорченная тем, что ее любовник проявил столь мало интереса к ее проблемам. Ей очень нравился Дитрих. Он не был мужчиной ее жизни — мужчине ее жизни не полагалось быть в курсе безобразий, творившихся у нее в кишках, тем более что упомянутые безобразия в принципе должны были бы исчезнуть раз и навсегда от одного его присутствия. Впрочем, она ведь уже встретила мужчину своей жизни — встретила и потеряла. Но вот к Дитриху она испытывала искреннюю привязанность сродни той, что испытывает ребенок к своему плюшевому мишке. Он никогда не делал ей больно и всегда был рядом. Он никогда не требовал, чтобы она проделывала всякие немыслимые вещи: каталась с ним в машине с открытым верхом в разгар цветения трав, загибаясь от аллергии, скакала по дюнам в Пиле или ела устриц на залитой солнцем открытой террасе ресторана в Нормандии, простояв два часа в пробке, чтобы туда добраться. Он понимал, что Клер одержима мечтой превратиться в чистый дух, что это у нее пока плохо получается, но это не значит, что ей надо без конца напоминать о существовании бренного тела. Он сознавал всю меру ее отчаяния, и она была ему за это бесконечно благодарна.

— Слушай, там что, садик за домом? — Она ткнула пальцем в окно кабинета.

— Ну да.

— А калитка из садика ведет на улицу?

— Ну да.

— А она не заперта?

— Да нет. Подожди, что еще ты затеваешь?

Дитрих заволновался. Он знал за Клер способность проникать далеко за внешнюю видимость вещей, но знал и то, что часто она ничего не видит у себя под носом. Его в очередной раз охватило чувство, что помимо ее воли против нее оборачивается ее собственный ум. И все-таки он не желал верить, что она просто ненормальная.

Он посмотрел на Клер с беспокойством, что не укрылось от молодой женщины. Она постаралась его успокоить:

— Я начала читать твою рукопись. Надо будет как-нибудь сесть и посмотреть ее вдвоем.

Клер приподнялась с кушетки, собираясь одеваться. Она продрогла до костей, кожа покрылась мурашками. Он ласково, но твердо усадил ее обратно:

— Расслабься. Дыши медленно. Я еще не закончил. Скрести руки. Вот так, очень хорошо. — Он обхватил ее руками, сделал глубокий вдох и сжал ее что было сил. В середине спины у нее что-то хрустнуло. Дитрих ослабил хватку, но тут же повторил процедуру. Что-то в теле Клер хрустнуло еще раз, уже в другом месте. — Вот теперь хорошо. Вдохни поглубже. И потихоньку вставай.

Одевшись, Клер подошла к окну. Внизу, на улице, из-за выступа стены со стороны магазина кожгалантереи, выглядывала чья-то рука и вился дымок сигареты. Она вспомнила, что ни Росетти, ни Ишида не курят.

— Когда увидимся? — спросил Дитрих, не очень надеясь на хороший ответ.

На протяжении последнего времени Клер редко заглядывала к нему.

— Ничего не могу обещать. Останемся на стадии дзен, — ответила она и усмехнулась, наказывая его за равнодушие к ее заботам.

— Пока ты на горизонте, мне трудно хранить спокойствие.

Он смотрел на нее. В лучах солнца, проникающих через окно, она выглядела настоящей красавицей. Именно это он ей сообщил после их первого поцелуя.

— Я? Красавица? — переспросила она тогда, как будто никогда не слышала более нелепого комплимента.

— Именно. Хочешь ты того или нет.

Его слова поразили Клер. Она часто вспоминала их, глядя на себя в зеркало. «Хочешь ты того или нет», — повторяла она себе.

Он положил ей руки на голову и сказал:

— Спасибо за рукопись. А что Легран насчет нее думает?

— Легран ничего не думает. Он печатает ее, чтобы доставить удовольствие мне. И это уже о-го-го, ты уж мне поверь. Второго такого скряги на свете нет.

— С какой стати ему доставлять тебе удовольствие?

Дитрих ревновал. Если вначале он думал, что Клер совсем одинока, то вскоре выяснилось, что она со всех сторон окружена мужчинами. Подлинными и призрачными. Писателями, перед которыми она преклонялась. Персонажами книг, которых она выделяла в уличной толпе. Соседями — людьми из плоти и крови. Воспоминаниями, в виде фотографий живущими у нее в портфеле. Он часто говорил себе, что вот еще чуть-чуть — и он перестанет бояться чего или кого бы то ни было.

— Он разругался с женой. Из-за этого потерял сопротивляемость и делает глупости.

— Н-да… — протянул Дитрих, на которого вдруг навалилось все сразу: неуверенность Клер, книжка, которую печатали без особой радости, все его холостяцкое бытие. — Если бы ты только знала, — снова заговорил он, — как я хотел бы изменить свою жизнь. Как мне надоели эти дряблые телеса, эти пациенты, которые сами себя не уважают, которым нравится жить так, как они живут — скученно, как дохлые сардины в банке. Сколько раз я им говорил: человеку нужен простор! Внутри тела и вне его! Но они не понимают. Они предпочитают скрючиться и пачками жрать таблетки.

Клер и Дитрих обменялись нежными взглядами. Он надеялся, что она подойдет и поцелует его, но она осталась стоять у стены. Всему свое место и время.

— Клер, давай уедем. Вдвоем — ты и я.

Клер уже шла к двери, подхватив портфель.

— Куда?

— Куда хочешь.

— Можно я пройду через садик?

Дитрих встал, двигаясь как автомат, и машинально кивнул ей головой.

— Я тебе позвоню, когда будет готова корректура, — извиняющимся тоном добавила она.

Она уже топала по служебной лестнице, когда он заорал ей вслед, больше не сдерживая ярость:

— До скорой встречи, мадемуазель Бренкур! И я очень надеюсь, что в следующий раз вы не будете морочить нам голову и запишетесь, как полагается!

После чего, не обращая внимания на следующего пациента, исчез у себя в кабинете, хорошенько хлопнув дверью.

Клер пересекла засаженный деревьями двор и через садовую калитку вышла на улицу. С бьющимся сердцем она огляделась вокруг и вдруг побежала — куда глаза глядят. Свернула на какую-то улицу, потом на другую. Запыхавшись, остановилась напротив витрины антикварного магазинчика. Увидев свое отражение под белесой африканской маской, страшной, как все африканские маски, она вскрикнула. Зачем она бежала? «Никто за мной не гонится», — твердила она себе, тяжело отдуваясь и поглядывая на спокойно шагающих мимо пешеходов. Чуть впереди она заметила приближающийся автобус и пробежала еще метров пятьдесят до остановки. Народу в автобусе почти не было, и она сразу села. В это время дня ездят только пенсионеры, бездельники-подростки, безработные да матери семейств с прогулочными колясками или набитыми продуктами сумками. Прямо напротив нее сидели две старушенции, неодобрительно уставившиеся на нее, все еще не успевшую перевести дух. Она быстро огляделась. Вроде бы никто в этом автобусе не собирался причинять ей зло. Она расслабилась, вдруг ощутив невероятную усталость. Прикрыла глаза и представила себе, как умелые руки Дитриха гладят ей голову. Она бы заснула, если бы не болтовня двух старух.

— А вы знаете, что он учудил полгода назад? — сказала одна. На пальце у нее сиял бриллиант таких размеров, что он не мог не быть фальшивым.

— Нет, а что? — с жадным любопытством спросила вторая, готовая услышать нечто ужасное.

— Опять заболел раком! Да, моя милая, ни больше и ни меньше.

— О! — ахнула та и поднесла ладонь ко рту.

— Лишь бы мне насолить! По-другому и не скажешь. Нехорошо так говорить, но я не стала плакать, когда он убрался. — Она смотрела прямо перед собой. — Я уж с ним хлебнула. Зато теперь… — Она глубоко вздохнула, выпятив свою необъятную грудь.

— Вот жалость-то… — пролепетала вторая в приступе человечности.

— Как посмотреть… Не забывайте, что он мне кое-что оставил. Что-что, а человек он был предусмотрительный, ничего не могу сказать.

Обе старушки поднялись и окончательно исчезли из жизни Клер.

Вернувшись домой, Клер села за письменный стол и проработала несколько часов. Ближе к вечеру она решила отдохнуть и погрузилась в чтение японского детектива, переданного ей Ишидой незадолго до того. Расследование, которое помощник инспектора Михара[15] вел на железной дороге, колеся по всей Японии, захватило ее. Дойдя до 38-й страницы, она обнаружила в книге квитанцию из химчистки — на костюм, который, судя по дате, был готов еще вчера. Не дав себе времени опомниться, вскоре она уже шла по улице с квитанцией в кармане.

— Хорошо, что мы всегда проверяем карманы перед чисткой… — Сотрудница химчистки протянула Клер конверт — такой же точно Ишида подсунул ей под дверь.

— Спасибо.

Выходя из магазина, она столкнулась с Луизой, которая шла, держа за руку Люси.

— Клер, как здорово, что я тебя встретила! У меня жуткая проблема насчет завтра. Ее воспитательница, — она кивнула на Люси, — все еще бастует. Просто не представляю, с кем ее оставить, — добавила она, стряхивая с плеча соседки воображаемую пылинку.

— Я точно не смогу, — ответила Клер, слишком поздно сообразив, что ее замечание могло ранить девочку.

Она так торопилась поскорее прочитать письмо, что все-таки согласилась, лишь бы избавиться от Луизы, на несколько часов взять завтра Люси к себе. Она как раз вынимала письмо из сумки, когда над ухом у нее раздалось:

— Добрый день, мадемуазель Бренкур! Как дела?

Из кафе выходил улыбающийся Поль Росетти, одетый во что-то вроде клетчатой рубашки. Она обратила внимание на сигарету у него в руке.

— Разве вы курите? — спросила она.

— Курю иногда.

— А как же ваши экзамены?

Росетти не удостоил ее ответом и просто зашагал рядом. Так, ни слова не говоря, он дошел вместе с ней до самого дома. Присутствие этого человека, невозмутимого как муж, невероятно смущало и раздражало Клер. В дверях она сквозь зубы попрощалась с ним, а придя к себе, закрыла дверь на задвижку, что в последний раз делала три года назад, когда обворовали квартиру мадам Шевалье. И наконец вскрыла письмо Ишиды.

«Дорогая Клер!

Когда Вы найдете это письмо — если Вы его найдете, — я уже точно уеду. Не могли бы Вы прийти в сад Музея Родена 24-го в 11 часов утра? Я Вас там найду. Не исключено, что за Вами будут следить. Постарайтесь, пожалуйста, уйти незаметно.

Ишида Тацуо».

Клер вложила письмо обратно в конверт и залилась безумным смехом. Двадцать четвертое — это послезавтра. Разумеется, она пойдет. Разумеется, она постарается быть внимательной. Но к чему? Загадка. Ничего, она позабавится, пытаясь сбросить с хвоста своего преследователя, который виделся ей в образе мужчины в клетчатой рубашке, до невероятия похожего на ее верхнего соседа. Она достала коробку картофеля «сарладез» и еще одну — с куриными рулетиками по-провански — и сунула то и другое в микроволновку. Прослушала автоответчик, доложивший ей, что новых сообщений нет. Ужинала она перед включенным телевизором, прислушиваясь к шагам соседа наверху, которые вскоре стихли. Спать отправилась пораньше, проглотив снотворное, но перед тем приняла последнее за этот день решение. Наподобие того, как некоторые люди покупают перед сложной хирургической операцией страховку, она позвонила родителям.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Алло! Это я, — сказала Клер матери.

— Кто «я»?

Хорошее начало.

— Клер.

— А! У вас с сестрой совершенно одинаковые голоса. Никогда не научусь вас различать.

Клер ненавидела звонить родителям. Могла ли она сказать также, что ненавидит родителей? А ведь отчасти это была правда. Она терпеть не могла приезжать в их провинциальную квартиру, в которой витал запах старости, несмотря на усилия, которые отец и мать предпринимали, чтобы казаться молодыми. Покидая родительский дом, она не прихватила с собой любовь к ним обоим, засунув ее в карман вроде фетиша. Никаких чудесных воспоминаний, способных поддержать иллюзию и спасти их от краха, у нее не осталось.

Оба родившиеся в семьях коммерсантов — торговля сыром на рынке с одной стороны, галантерейная лавка — с другой, — ее родители открыли в бывшей галантерее магазин бретонских сувениров и посуды Кемпера. По причине хрупкости мисок в завитках и сервизов в «огурцах» детям было категорически запрещено совать туда нос. Позже родители переквалифицировались в продавцов товаров для розыгрышей, и в их заведение под многообещающим названием «Веселые приколы» потянулись все местные бездельники, готовые праздновать что угодно хоть круглый год. Отец прочитал где-то, что наступает «эра развлечений», и решил, что на забавных пустяках разбогатеет быстрее, чем на кемперском фарфоре. Клер росла в окружении накладных пластмассовых сисек, подушек-пердушек, жвачек с перцем, ночных горшков для новобрачных с нарисованным на дне глазом и ложек, которые таяли в кипятке. Семья жила в ритме свадеб, проводов в армию, мальчишников и девичников по случаю прощания с холостяцкой жизнью. Отец относился к своему делу очень серьезно, на себе проверяя, как долго можно выдержать в маске, пока не начнешь задыхаться. На дочерях он испытывал аксессуары к маскарадным костюмам, которые давал на прокат для вечеринок.

Мать Клер, мечтавшая о совсем иной жизни, ненавидела магазин и особенно покупателей, которых считала пошляками. Если уж торговать, то расписанными вручную блюдами, а не вампирскими челюстями. Ностальгия по сувенирной лавке осталась с ней навсегда. Очевидно, раннее детство дочерей связалось в ее представлении с этим незабвенным периодом, потому что она постоянно придиралась к ним, едва подросшим, словно в торговом зале ушло за бесценок их бретонское приданое. О своих «дочурках» она говорила так, будто они умерли или в крайнем случае были обменяны на этих двух угрюмых девах, не желающих помогать в магазине, ходить в походы и одеваться в «Дам де Франс»[16].

Клер верила, что ее мистическая страсть к тишине родилась из-за постоянного гомона в магазине и шума в квартире, которую семья занимала этажом выше «Веселых приколов». Самым болезненным аспектом ее фобии оставались родительские ссоры. Их бурные перепалки следовали по раз навсегда заведенному протоколу. Начинала всегда мать, и всегда на одни и те же темы. В их числе фигурировали: во-первых, магазин одежды, который, подобно Эдему, становился чем желанней, тем недостижимей, и, во-вторых, этот вечно дождливый город, в котором у нее «нет ни одной подруги, если не считать приятельниц по клубу Weight Watchers[17], но и те испаряются, едва расстанутся с лишними килограммами». Отец, словно бык за загородкой, поджидал, пока она не приоткроет дверцу и не примется размахивать красной тряпкой наиболее ненавистного ему сюжета — его семьи. «Навязались на мою голову, родственнички, все как один дураки набитые, а чему удивляться, если живут как в тюрьме, света белого не видят и детей делают так же, а уж этих дядек с тетками не счесть, интересно: они вообще когда-нибудь умирают? А ты изволь, навещай их, да еще не по одному разу в год». Ее, конечно, заносило, это надо признать. Отец при этом принимался метаться по комнате, рыча от ярости и расшвыривая плетеные кресла и стеклянные безделушки. Но кипятился он впустую, потому что не был агрессивным человеком. В сущности, на глазах своей несгибаемой жены он занимался не чем иным, как саморазрушением, но в любом случае ни за что на свете не бросил бы ее — это для него было немыслимо.

Клер была в семье младшей, Анна — на два года ее старше. Симпатичная брюнетка с длинными вьющимися волосами, карими глазами и танцующей походкой, всю их затянувшуюся юность она служила сестре плотной и неотвязной тенью. Клер по примеру отца в ответ лишь сердито топала ногами. Потом она открыла для себя литературу и заперлась в своей комнате — ни дать ни взять сказочная принцесса в ожидании совершеннолетия. Она присутствовала — скорее в качестве стороннего наблюдателя — при эмансипации сестры, которая начала таскаться по ночным клубам и возвращалась на рассвете, пошатываясь и распространяя вокруг запахи пота и блевотины. Все ее многочисленные дружки принадлежали к местной буржуазии, поскольку Анна твердо вознамерилась подцепить в худшем случае будущего владельца кожгалантереи, которому светило наследство от папаши в виде шикарного магазина, а в лучшем — кого-нибудь из «этих», то бишь студентов медицинского факультета или здешнего отделения знаменитой Парижской коммерческой школы. Родители жутко раболепствовали перед юнцами в небесно-голубых сорочках, которые, распушив хвосты, прохаживались у них по гостиной и делали вид, что интересуются масками Лорела и Харди[18]. Анне дали добрый совет как можно скорее начать принимать противозачаточные таблетки. Она к нему прислушалась и постаралась извлечь из жизни максимум удовольствия.

Счастливым избранником в конце концов стал некий коротышка из Нанта, студент архитектурного института, который играл на ударнике и носил черные майки. Родители впали в уныние, но не вымолвили ни словечка, потому что решения Анны в семье не обсуждались. Состоялась пышная свадьба, и Клер воспользовалась замешательством, чтобы сбежать из дома и переселиться в Париж — не без помощи родственницы матери, той самой, что водила знакомство с Леграном. Пока она открывала для себя столицу и на своей шкуре испытывала, что значит быть юной провинциалкой, заброшенной в гущу культурной жизни, Анна и Жан-Поль процветали у себя в Нанте. Одного за другим они родили двоих детей. «Королевский набор!» — прокричала ей в трубку Анна с придурочным смехом мадам Мим — наверное, еще не отошла от наркоза после второго кесарева. Жан-Поль нашел какого-то парижанина и на пару с ним открыл в Ла-Боле архитектурное бюро. Из нелепого карлика он в глазах родителей мгновенно превратился в чуть ли не гения курортного строительства. У него завелись деньжонки, и он преподнес жене в подарок тот самый легендарный магазин модной одежды, мечта о котором десятилетиями грызла семейство Бренкур.

Поначалу Клер довольно регулярно приезжала к сестре подышать свежим воздухом, потом визиты стали реже. В последние три года она навещала их только на Рождество. Со временем ей открылось, что переезд из провинции в Париж представляет собой, что бы там ни говорили, куда более радикальный шаг, чем переезд за границу.

Отдалению Клер от «клики», как она их называла, в немалой мере способствовали и ее продолжительные посещения психоаналитика. По совету Моники, которую все больше беспокоили ее страхи — шума и болезней, — Клер изложила историю своей юности психоаналитику из Шестнадцатого округа. За два года она не пропустила ни одного сеанса, отказываясь в эти дни от косметики, потому что почти всегда покидала кабинет в слезах. Она поверила этому скупому на слова человеку самые идиотские из своих тайн, свои провинциальные представления о разнузданном сексе, самые нелепые из объектов своей ненависти и самые причудливые из своих фантазий — «какие и Босху не выдумать». Обо всем этом она рассказала Луизе, которая выразила желание получить консультацию у того же специалиста.

Потом случились — практически одновременно — два события, положившие конец тому, что вполне могло стать пожизненной привычкой. Однажды она призналась своему немому собеседнику, что считает себя «умнее своих родителей». Эта банальная мысль сыграла для нее роль откровения и побудила прекратить самокопание. Осознание своего интеллектуального превосходства над родителями наполнило ее ощущением невиданной, невероятной свободы и чувством власти, которой, впрочем, она не спешила воспользоваться, ибо проблема заключалась совсем не в этом. Тогда же она познакомилась с Жан-Батистом — тем самым, кого называла «аристократом» и мужчиной своей жизни. Его существование никак не вязалось с самокопанием. Когда встал выбор — он или психоаналитик — она предпочла безмолвному разговорчивого. Аналитику она послала письмо, в котором сообщила, что разрывает контракт, заранее зная, что надолго запомнит его замогильный голос, звучавший в те редкие минуты, когда он говорил ей: «Продолжайте», обдавая ее запахом крепкого табака. Еще она отправила ему открытку с репродукцией картины Сальвадора Дали, озаглавленной «Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната за секунду до пробуждения», — на память о ее собственных снах, которые они вместе скрупулезно разбирали. Возле почтового ящика она долго стояла в нерешительности, с одной стороны, далеко не уверенная, что хочет бросить сеансы, а с другой — терзаясь сомнениями насчет открытки: не впала ли она в безвкусицу. Мать на том конце провода тяжело дышала. Клер, преодолевая клаустрофобию, послушала далекие жалобы родителей, машинально рисуя черным фломастером на листке записной книжки идеально ровную паутину. Отец напомнил ей, что у ее крестницы скоро день рождения. «Она хочет куклу, которая умеет писать», — уточнила мать у него из-за спины.

— Это что еще за ужас? — засмеялась Клер. — Спорим, скоро начнут выпускать кукол с поносом, а там, глядишь, и до кукольных трупов дело дойдет!

Отец, слегка смущенный, согласился. Ей удалось вскользь упомянуть о двух новых соседях: «Один — учитель физики, зато второй, японец, просто прелесть». От ответного отцовского «Да-а?» за милю несло глубоким разочарованием. Вот если бы она вышла замуж за учителя… Но японец? О нет, это нечто невообразимое. У Клер возникло желание тут же положить трубку. Главное она сказать успела — для следствия, если она пропадет без вести или будет убита.

— Я собираюсь в Париж на Салон игрушки…

Но она больше не слушала. Из окна четвертого этажа мадам Куртуа, кривя рот в подобии улыбки, делала ей какие-то знаки. После того как старая дама кивнула в третий раз, Клер поняла, что у той что-то не так. Она быстро повесила трубку и помчалась к соседке, не забыв прихватить ключи от квартиры Ишиды.

— Кто там? — спросила мадам Куртуа, и в ее слабом голосе звучал неподдельный ужас.

— Это я, Клер.

Дверь распахнулась, открыв взору Клер древнюю мумию без следов макияжа. Редкие волосы ее покрывала тонкая сетка, а в глазах светилось безумие. Еще раз потуже затянув пояс бледно-розового стеганого халата, она пригласила Клер в гостиную.

— Я услышала шум у месье Ишиды, — начала старушка. — Я подумала, что он вернулся, и спустилась с ним поздороваться. Позвонила в дверь, но мне никто не открыл. Я вернулась к себе и стала слушать. Кто-то там двигал мебель, двери хлопали… Мне даже показалось, что в ванной пустили воду из крана. — «Интересно, — подумала Клер, — с чего это я решила, что мадам Куртуа глухая». — Но света в окнах не было.

— Когда это случилось? — спросила она.

И вспомнила, что несколько часов просидела за работой у себя в кабинете, а потом разговаривала с родителями по телефону, большей частью из кухни. Следовательно, она не могла видеть, что творится у Ишиды.

— Да только что! — доложила соседка. — Я вам сразу позвонила, но у вас было занято.

Клер подошла к окну гостиной. От мадам Куртуа открывался великолепный обзор на квартиру Росетти. Шторы у него были задернуты, но едва пробивающийся сквозь них слабый свет указывал, что там кто-то есть или по меньшей мере что там горит лампа.

— Мадам Куртуа! Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить. Когда вы услышали сверху шум, Росетти был у себя?

Старушка пришла в сильнейшее беспокойство, как будто снова стала ученицей начальной школы, которую вызвали к доске и велели перечислить всех королей Франции с датами правления. От напряжения она даже выпучила глаза, приобретя совершенно потешный вид.

— Э-э-э… Кажется, нет… Знаете, трудно сказать вот так… С тех пор как он повесил шторы, они у него все время задернуты. Наверное, думает, что я за ним подглядываю.

— Мм… — протянула Клер.

Ее страшно рассердило, что старуха не сообразила извлечь выгоду из удобного расположения своих окон. Клер двинулась к выходу.

— Вы куда? — всполошилась соседка.

— К месье Ишиде. Может, его ограбили. — Клер сама удивилась тому, как громко говорит.

— Да что вы, мадемуазель Бренкур! А если жулик еще там? — Ее блеющий голос выдавал панику на грани безумия. Про себя она недоумевала, с какой стати эта девица на нее орет.

— Ну хорошо, — согласилась Клер. — Пойдемте со мной.

К ее великому удивлению, мадам Куртуа ответила, что — да, она пойдет, и в ее очах загорелся нездоровый блеск — с таким же точно посаженный на голодную диету толстяк с воплем «На штурм!» стал бы ломиться в двери кондитерской. Она на секунду нырнула к себе в спальню и вернулась обратно с пистолетом в руках.

— Мадам Куртуа, что вы делаете? Неужели вы думаете, я позволю вам идти туда с этой штуковиной? Идите и положите ее на место — или я ухожу одна.

Соседка с неохотой подчинилась, отчасти удовлетворенная хотя бы произведенным эффектом.

— Откуда у вас револьвер? — спросила Клер.

— От мужа. Сувенир с алжирской войны. Жалко, патронов нет. Понятия не имею, где они продаются. Ну что, идем? — воинственно спросила она.

Клер вышла из квартиры, старушка — следом за ней. Обе они отчаянно дрейфили. С лестничной клетки они увидели Луизу — та курила, высунувшись в окно. Клер замахала ей руками, привлекая к себе внимание. Ей казалось важным, чтобы в случае чего у них нашелся свидетель. Затем они бесшумно проникли в квартиру Ишиды, и Клер зажгла свет.

— Вы с ума сошли, — прошипела мадам Куртуа и быстро щелкнула выключателем.

— Ничего подобного, — не согласилась Клер и, не слишком церемонясь, отпихнула соседку в сторону, чтобы включить освещение. — У нас полное право находиться здесь. Ишида оставил мне ключи. Он считает нас с вами своими друзьями, насколько мне известно. Может, мы пришли полить цветы?

— У него нет цветов, — возразила мадам Куртуа, безропотно принимая второстепенную роль.

Клер не удостоила ее ответом и подошла к окну. Шторы у Росетти по-прежнему оставались задернутыми, а Луиза из окна исчезла.

— Ну хорошо, — сказала Клер, озираясь вокруг.

Она скрыла от мадам Куртуа тот факт, что в квартире явно кто-то побывал. Едва вступив на порог, она почуяла запах Росетти — несильный, но устойчивый аромат итальянского одеколона, с которым успела познакомиться во время шахматной партии.

«Во-вторых, — сказала она себе, — уходя, я оставила дверь спальни открытой, а сейчас она закрыта». Она зашла в спальню, не обнаружила там ничего заслуживающего внимания и направилась к кухне, где мадам Куртуа изучала содержимое холодильника.

— Пусто, — объявила та. — Типичный холодильник одинокого мужчины, — грустно добавила старушка.

— Или того, кто уехал надолго, — подытожила Клер, охваченная беспокойством.

Мадам Куртуа нашла на дне овощной корзинки яблоко и принялась его грызть, мечтательно оглядывая помещение кухни. Сумасшедшая старуха мечтает сюда перебраться, догадалась Клер и, пряча улыбку, склонилась над мусорным ведром. Там валялась пустая бутылка из-под пива «Кирин» и два бумажных носовых платка. Потом она решила проверить ящики письменного стола. Мадам Куртуа, пользы от которой оказалось немного, следовала за ней по пятам. Не найдя ничего интересного в квартире, женщины вышли, аккуратно закрыв за собой дверь и оставив следы в виде яблочного огрызка и легкого облачка «Мисс Диор» — следующий визитер, подумала Клер, их обязательно найдет.

— Зайдите на минуточку, выпьем по чашке травяного чаю, — предложила мадам Куртуа, слишком возбужденная, чтобы лечь спать.

Клер, немного поколебавшись, согласилась — ее не оставляло искушение еще раз взглянуть на окна Росетти.

Квартиру мадам Куртуа заполняли останки когда-то весьма обеспеченной жизни, и эти останки занимали немало места. Дорогой ковер, шкафы, лелеемые поколениями слуг, витрины с посудой, жадеитовые будды, страусиные яйца, инкрустированный секретер с позолоченными замками. Стены едва не трескались под весом многочисленных картин, каждая из которых отражала эпоху, стиль или моду последних пятидесяти лет. Клер устроилась в кресле прямо напротив окна, чтобы видеть двор. У Росетти — никакого движения. Она увидела, как погас свет у месье Лебовица. Со своего места она также могла следить за перипетиями кинофильма, который смотрел по телевизору молодой компьютерщик; этот фильм она знала, только не помнила, как он называется. Странно, тем более что фильм она обожала. Крупный план Даниэль Дарье, с тяжелыми веками, опухшими от усталости и буржуазного презрения. Ах, идиотка! Это же «Мадам де…[19]». В этот момент мадам Куртуа поставила на круглый столик две чашки с обжигающе горячей жидкостью светло-зеленого цвета. Клер совсем про нее забыла. Она бросила на старушку беглый взгляд и нашла, что та чем-то похожа на Сюзанну Флон[20] и Мадлен Рено[21]. Никто в доме ее не любил, и Клер не была исключением. Но она считала делом чести оказывать той хоть какие-то знаки внимания; мадам Куртуа скоро умрет — это простая арифметика, — так зачем же делать ей гадости. Внезапно она почувствовала себя такой измотанной, что не смогла выдавить ни слова. Следила за кадрами фильма, в котором то и дело мелькало красивое до умопомрачения лицо Витторио де Сики, и сама не заметила, как задремала возле мадам Куртуа, старательно дувшей на свою чашку с настоем вербены. Из-за неудобной позы — она заснула, уронив голову на колени, — очнулась она довольно скоро и тут же вспомнила, где находится. Мадам Куртуа куда-то исчезла. Оказалось, старушка спокойно спит в своей постели. «Никогда бы не подумала, — сказала она себе, — что старики спят в той же позе, что и молодые». Она обошла квартиру, выключая повсюду свет, и вернулась к себе.

Она долго ходила из гостиной в кабинет и обратно. Зачем Росетти проник в квартиру Ишиды? Как он мог войти без ключа и не взломав замок? Для чего? Он что-то искал, это ясно, но что? Адрес, по которому уехал ее друг?

Клер легла спать, так и не сумев успокоиться. Каким образом избавиться от слежки Росетти? Ибо он — отныне это стало очевидным — использует ее, чтобы выйти на след японца. В своем беспокойном сне она бродила по какому-то болоту, обутая в клетчатые сапоги, пропускавшие воду; не иначе мать купила их на дешевой распродаже. Она знала, что в мутной жиже полным-полно красных рачков. Кто-то, желавший ей зла, напустил в вонючую лужу этих морских зверей, чтобы те ее сожрали. Безмолвный сон, в котором Клер играла роль героини постъядерного мира, бродящей в поисках живых существ, спасшихся после катастрофы, таил в себе опасность. Разбудил ее громкий и настойчивый звонок.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«Ни стыда ни совести!» — молча негодовала Клер с редкой для нее злобой, откидывая одеяло.

— Кто там? — сварливо спросила она.

— Люси! — раздался еле слышный голосок.

Клер вспомнила про свое обещание и открыла дверь — смущенная и заранее измученная. За спиной Люси стояла ее мать — этакая деловая сорокалетняя женщина с лицом, перерезанным фальшивой улыбкой. «Ну и рожа», — мелькнуло у Клер. Одна рука у нее как-то странно покоилась на голове дочери, как будто она хотела пригнуть ее к земле.

— Привет, красавица! — обратилась Клер к своей маленькой подружке. — Заходи давай, я сейчас. — Люси мгновенно исчезла в глубинах квартиры, даже не попрощавшись с матерью. — Во сколько ты ее заберешь?

— Пока не могу сказать.

— Да? Лучше бы ты смогла. У меня днем совещание.

Луиза смотрела в окно лестничной площадки, покусывая губу, явно накачанную ботоксом.

— Ну и ладно, — бросила ей Клер. — Тогда катись давай! — И захлопнула дверь под носом у соседки.

Она немного подождала — повторного звонка, возмущения. Пробежало несколько секунд, и она услышала, как по лестнице застучали каблуки Луизы — высокие, очень высокие каблуки.

Клер жутко проголодалась и крикнула Люси, чтобы та шла к ней на кухню. Сидеть сегодня с девочкой никак не вписывалось в ее планы. Да и Люси не относилась к числу гостей, с которыми можно обращаться абы как. Клер вообще не имела привычки заставлять детей довольствоваться крохами, которые остаются от дня после того, как взрослые захапают себе его лучшую часть. Но пренебречь совещанием у Леграна она никак не могла. И это не говоря уже о прочих неприятностях, свалившихся ей на голову: присутствие Росетти и отсутствие Ишиды, странная угроза, до сих пор продолжающая звучать у нее в ушах, — неясная, неопределенная, бесформенная… Поскольку параноидальный бред полностью исключался, приходилось ждать до завтра, чтобы потребовать у Ишиды объяснений. Еще следовало обдумать, как отделаться от бдительного Росетти. В шпионских романах такие трюки выделывают все кому не лень, но попробуй-ка изобразить нечто подобное в реальной жизни…

— Если бы тебе надо было избавиться от кого-нибудь на улице, что бы ты сделала? — спросила Клер у девочки, которая, повязав на шею салфетку, с видом паиньки сидела перед чашкой какао и тартинкой с маслом.

Люси пристально посмотрела на Клер, а потом перевела взгляд на отражение собственных глаз на поверхности жирной жидкости с фиолетовым отливом.

— От взрослого или от ребенка? — подняла она голову.

— От взрослого.

Люси разочарованно вздохнула. Очевидно, она знала отличный способ отвязаться от ребенка, если только он был не с родителями.

— Ну, я бы встала пораньше, пока он спит, села в поезд и уехала в Брюссель. Там я бы пошла в самую дорогую гостиницу, потому что у него нету столько денег, чтобы туда попасть. И там я бы подождала.

Клер сдержала смешок. Интересно, почему именно Брюссель?

— Проблема в том, что я должна остаться в Париже.

— А! Так это тебе надо от кого-то отделаться?

В глазах Люси мелькнуло легкое беспокойство: планы, которые она строила на сегодняшний день, грозили ухнуть в небытие.

— И да и нет. Я сочиняю рассказ, но в одном месте зашла в тупик. Думаю, думаю и никак не могу придумать, как моему герою отвязаться от одного человека, который ходит за ним по пятам.

— А человек злой? — спросила Люси, сама не замечая, как качает головой.

— Ну, в общем, да. Не то чтобы законченный злодей, но и не добрый.

— А какой он из себя?

— Довольно высокий. Светлые волосы. Носит клетчатые рубашки.

— А, тогда я его знаю! — с торжеством в голосе воскликнула Люси. — Это новый сосед с четвертого этажа!

— Да что ты, вовсе нет! — решительно отвергла ее предположение Клер.

Люси не стала настаивать. С довольной улыбкой она послушно, хоть и без аппетита, грызла тартинки. Она уже завтракала с матерью, но не собиралась сообщать об этом Клер, боясь, что та обидится. Люси смотрела, как Клер пьет свой чай и задумчиво поглядывает во двор.

— А мой папа уехал.

— Да? — встрепенулась Клер.

— Ага, на три дня. По работе.

— И куда? — поинтересовалась Клер. Она бы руку дала на отсечение, что отец девочки в Брюсселе.

— В Брюссель.

Они немного помолчали. Потом Клер убрала со стола. Люси в это время составляла из магнитных букв на дверце холодильника любопытную фразу: «Я магу бижат быстрей пойзда». Клер включила телевизор и нашла детский канал, который передавал мультики — погонными километрами, без всякого разбора и в режиме нон-стоп. Люси, успевшая привыкнуть к этому фокусу, не дожидаясь приглашения, запрыгнула на диван и затаилась как мышка. Клер прибегала к этому трюку только в случае крайней необходимости, как сейчас, когда ей надо было принять душ, что она и сделала в рекордно короткое время. Ей почему-то казалось, что, оставляя Люси один на один с экранным мельтешением, она подвергает ее опасности.

Она быстро собрала портфель и на секунду прислушалась к шуму из верхней квартиры. Оттуда не доносилось ни звука. Может, Ишида просто спятил? Разбрасывает свои записки, словно Мальчик-с-пальчик белые камешки… Она вспомнила, как стояла в спальне соседа, одетая в его кимоно, покраснела и прогнала из мыслей его образ — так тыльной стороной ладони смахивают с руки назойливого комара.

«Что-то Люси бледненькая», — с беспокойством подумала она, но потом решила, что виновата ярко-красная обивка дивана, на фоне которой кто угодно будет выглядеть больным.

— Ну что, пошли? — предложила она, выключая телевизор.

— А куда? — с надеждой в голосе спросила Люси.

— В игрушечный магазин. Мне надо купить куклу для крестницы, ты про нее знаешь, — Хлоя, дочка моей сестры. И мне понадобится твоя помощь. А потом, чтобы тебя отблагодарить, мы купим что-нибудь тебе — ты сама выберешь.

— Ура! — Люси с восторгом приняла эту программу, зная, что Клер — единственный в мире человек, который точно доведет ее до конца и не скажет по дороге, что она передумала.

Люси давно привыкла к тому, что планы взрослых относительно нее постоянно отменяются или меняются до полной неузнаваемости. Она успела познать все темные углы разочарования — чувства, неразрывно связанного с опустошенностью и слишком хорошо ведомого всем так называемым послушным детям. Опыт говорил ей, что Клер относится к числу надежных людей, которые всегда выполняют свои обещания, — большая редкость среди взрослых.

Утро выдалось прохладное. Клер решила заглянуть к Луизе и взять для девочки жилетик — ей даже смотреть на голые ручки Люси было зябко. Она позвонила в дверь, не очень рассчитывая на успех, почти уверенная, что Луизы нет дома. В ответ на ее звонок за дверью поднялась какая-то суета. Ей почудилось, что она услышала приглушенный смех. Выждав некоторое время, она позвонила еще раз, плюнула и ушла. В квартире кто-то был, она это ясно почувствовала, и сознание этого заставило ее содрогнуться от ужаса и отвращения.

В метро, как обычно, Клер с Люси приняли за маму с дочкой. Пассажиры переводили взгляды с одной на другую, как в игре «Найди десять отличий». Люди сравнивали их носы, глаза, овал лица и — Клер в этом не сомневалась — приходили к неизбежному выводу, что ребенок очень похож на мать. У нее на этот счет существовала собственная теория, гласившая, что в этом мире правит бал внушение, тогда как подлинным мотивам остается роль второстепенной подробности, одной из равно возможных вероятностей. Потом она узнала, что в Японии это считается очевидной истиной, и обрадовалась, что есть целый народ, который поддерживает ее личные озарения.

Выходя куда-нибудь с Люси, Клер испытывала настоящую гордость. Мать великолепно одевала девочку, словно дорогую коллекционную куклу. Впрочем, слишком занятая собой, она даже не догадывалась, до какой степени шикарные одежки выделяли Люси из толпы остальных детей. Клер иногда задумывалась над тем, пришлось ли самой Луизе испытать, что это такое — стоять в одиночестве на школьном дворе в своем шелковом платье и белых носочках и разговаривать сама с собой. Она покосилась на Люси. Девочка сидела рядом с ней прямая и неподвижная, похожая, мелькнуло у Клер, на тех кошмарных детишек, которых показывают в американских фильмах ужасов: камера медленно приближается к личику девочки, показывает его крупным планом, и тогда становится ясно, что за этим застывшим взглядом, за этой едва угадывающейся улыбкой кроется нечто страшное, что ребенок одержим бесом и наделен силой и воображением, заставляющими кровь стынуть в жилах.

— Едешь с мамочкой гулять? — спросила пожилая дама, чей слабый голос едва пробивался сквозь шум вагона.

— Да, — ответила Люси. И посмотрела на Клер, ища одобрения: ничего, что я разговариваю с незнакомой тетенькой?

Но Клер одолевали другие заботы. Тип, сидящий в конце вагона, — она совершенно точно его уже видела. А ведь Париж — такой город, в котором можно прожить до старости и ни разу случайно не встретиться со знакомым. С тех пор как исчез Жан-Батист — мужчина ее жизни, — она кое-что об этом узнала, ибо он чудился ей повсюду, но каждый раз оказывалось, что она ошиблась. Она стала в упор смотреть на типа, надеясь смутить его. С тем же упорством он делал вид, что ее не замечает, чем ничуть ее не успокоил. «Мужчина не может не отреагировать на взгляд женщины, даже дурнушки», — подумала она.

Когда поезд подошел к следующей станции, она быстро схватила Люси за руку и выскочила из вагона. Тип тоже вышел. Клер стояла на платформе, словно впала в столбняк. Люси висела у нее на руке, будто приросла к ней навсегда. Тип — в черном свитере и линялых джинсах — застыл возле вывешенной на стене схемы метро, погрузившись в ее созерцание. Ехать им оставалось еще далеко, и Клер решила дождаться следующего состава, не двигаясь с места. Когда он подошел, парень за ними не последовал. Наверное, догадалась Клер, сел в другой вагон. Ехать пришлось стоя, и, покачиваясь в такт рывкам, с какими машинист вел состав, Клер вспоминала кадры из фильмов семидесятых — с Аленом Делоном или Джином Хекменом, которые переживали на экране то, что ей, к собственному изумлению, выпало переживать в действительности. Она обругала себя за то, что в прошлом месяце решила отказаться от мобильника — после того как в воскресенье на нем скопилось десять неотвеченных вызовов от Леграна, донимавшего ее за задержку со сдачей рукописи.

Потратив остаток пути на игру в «угадайку» (угадывать следовало, какого цвета окажутся сиденья на следующей станции, и Люси выиграла со счетом пять — три), подружки прибыли к месту назначения и зашагали к огромному магазину, отдел игрушек которого пользовался заслуженно высокой репутацией. Клер несколько раз обернулась, проверяя, нет ли за ними «хвоста», и наконец расслабилась посреди монументальных, воздушных на ощупь плюшевых медведей и белых пластмассовых собачек с радиоуправлением, сновавших туда-сюда по проходам. Люси, явно попавшая сюда не впервые, потащила Клер к куклам. С одной стороны тянулись полки, вызывающие в памяти будуар XVIII века, — сплошные розовые тона с серебром, зато напротив, словно специально, для контраста, выстроилось то, что больше всего походило на наглядные пособия для выпускных экзаменов в техническом лицее, готовящем парикмахеров и косметичек. «Невероятно!» — пробормотала Клер, разглядывая «головы для причесок», в свою очередь не спускавшие с покупателей обреченного взгляда выпученных глаз. Они знали, какая судьба их ожидает, стоит им попасть в руки юных особ с непомерным воображением и садистскими наклонностями, которые с наслаждением превратят их в первоклассных шлюх. Рядом с будуаром стояли стеклянные витрины, в которых в ожидании своего часа, втянув голову в плечи, покрывались пылью куклы-младенцы, одетые с таким же шиком, как Люси. Они были прекрасны, как настоящие дети. Люси, которую ее собственные клоны оставили скорее равнодушной, не сводила глаз с парикмахерского отдела. Она описывала круги вокруг небольшой куколки — не трогая ее руками, — с гнущимися руками и ногами и лицом, деформированным преждевременным лифтингом, с ненормально пухлыми губами, делающими ее похожей на аквариумную рыбку-сомика. Кукла была одета в короткий парчовый топик, открывавший пупок с пирсингом и почти не прикрывавший пышную грудь. Мини-юбка в клетку давала понять, что кукла изображает подростка, а не старую проститутку, как могло показаться на первый взгляд. Клер точно знала, что Луиза ни за что не разрешила бы своей дочери играть с этой непристойной девицей, следовательно, не имело никакого смысла, во-первых, провоцировать ее недовольство и, во-вторых, тратить 29 евро на игрушку, которую у Люси непременно конфискуют. Под предлогом выбора подарка для племянницы она увлекла Люси к витрине со скучающими младенцами, а потом ловко подвела ее к кукле со множеством аксессуаров, стоившей целое состояние. Бедняжке Хлое придется довольствоваться обыкновенной куклой — без всяких прибамбасов, не умеющей ни писать, ни какать, сделанной довольно-таки топорно и наряженной в азиатские одежки. Она уже видела, как сестра с сомнением вертит куклу в руках в надежде отыскать ценник — вдруг его забыли оторвать? — а заодно в подтверждение своим худшим подозрениям относительно стоимости подарка. Клер любила племянников, но их мать воздвигла между ними и остальным миром столь прочный барьер безопасности, что они утратили всякое любопытство ко всему, что не умещалось в поле зрения родителей. Своими непомерными похвалами, действующими не хуже наркотика, папа с мамой отучили их проявлять внимание к чему-либо постороннему. В конце концов эти в общем-то симпатичные детишки совсем перестали интересовать Клер.

Люси, обхватив коробку с куклой, затихла, все еще не веря в свое счастье и опасаясь, как бы оно не рухнуло. Неужели это правда — кошмар, который несла Клер, пойдет ее крестнице, а самая прекрасная во всем магазине кукла достанется ей? Если бы могла, она на всякий случай перестала бы дышать. Когда они подошли к кассе, улетучились последние сомнения: Клер не собиралась менять кукол местами, и игрушечное чудо осталось у Люси.

— Это самый лучший день в моей жизни! — серьезно произнесла девочка, когда они ехали на эскалаторе.

Клер предложила ей прогуляться по Люксембургскому саду, а заодно полакомиться мороженым. Совещание было назначено на двенадцать, у них еще оставалось немного времени. «Вряд ли тот, кто за мной следит, — подумала Клер, — решится выставить себя на посмешище, прячась за деревьями, значит, он будет вынужден показаться им на глаза». Впрочем, легче ей от этой мысли не стало.

Люси побежала к зеленым каруселям. Наверное, покупка рожка с мороженым перед аттракционами была не самой лучшей идеей, но малышка, как всегда, полностью контролировала ситуацию, не оставляя шоколадному шарику ни одного шанса кончить жизнь на бежевом шелке ее платья. Каждый раз, пролетая мимо Клер, она проверяла, на месте ли пакет с куклой. На месте — все так же висит на руке у ее любимой колдуньи. Сделав пять кругов, Люси устала, соскочила и подбежала к Клер.

— Наверное, с меня хватит, — прощебетала она. — А то тебе скучно сидеть тут одной на скамейке.

Дипломатичность и чувство такта, свойственные некоторым детям, в глазах Клер являли собой благородство в чистом виде. Лучше умереть, чем обидеть другого. Сама она не отличалась подобной широтой души; в детстве, насколько ей помнилось, она охотно брала на себя роль доносчицы, делясь с каждым встречным мелкими прегрешениями родителей и сестры. Ей понадобилось пережить отрочество и открыть для себя литературу, чтобы понять сладость тайны и красоту молчания.

Приятельницы прогуливались по Люксембургскому саду, переходя с освещенных участков, где солнце пригревало уже ощутимо, в прохладу тени и шагая нога в ногу. К трофеям дня Люси добавила разноцветную вертушку. Она умирала от желания поскорее извлечь куклу из коробки и исследовать все прилагающиеся к ней дополнения, сулившие ей неисчислимые возможности. Она успела заметить, что там есть щетка для волос из серебристого металла и банка, должно быть с кремом. «Если только это не бальзам для губ, как у мамы», — подумала она. Еще там было три пары сменной обуви, в том числе пара домашних тапок, и восхитительное красное платье. Она отдала бы что угодно, лишь бы ей позволили прямо тут, на скамейке, открыть коробку и рассмотреть через целлофан упаковки все детали этого вечернего туалета. Она пыталась припомнить черты лица куклы, сверля взглядом фирменный пакет из магазина игрушек, опасно болтавшийся на сгибе локтя у Клер.

— Хочешь, я сама понесу? — предложила она великанше, которая вела ее за руку.

— Слушай, красавица, — отозвалась та. — У меня сейчас совещание, и я возьму тебя с собой. Мы там найдем для тебя спокойный уголок, и ты пока поиграешь со своей куклой.

Люси молча кивнула, не смея поднять глаз на эту невероятную женщину, умевшую читать ее мысли.

С некоторых пор Легран требовал, чтобы Клер присутствовала на всех редакционных совещаниях. Его жутко раздражал критический склад ума корректорши, однако он не мог не признать, что некоторые из ее предостережений помогли издательству избежать целого ряда крупных проколов. С другой стороны, особое положение Клер, позволявшее ей приходить и уходить когда вздумается, ни перед кем не отчитываясь, обеспечило ей массу стойких недоброжелателей из числа сотрудников конторы, а она старательно культивировала эту неприязнь к себе. Отвергнутые авторы никогда не упускали случая сказать про нее какую-нибудь гадость, а дизайнеры по молчаливому согласию вообще не пускали ее к себе на порог. Прекрасно сознавая ущерб, наносимый персоналу вольным статусом корректорши, Легран странным образом находил нечто успокоительное в ее саркастических замечаниях и искренне обрадовался, видя, как она входит во двор издательства, хотя в своей эксцентричности эта особа не придумала ничего умнее, чем явиться на совещание в компании с маленькой девочкой.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Ступив в кабинет Леграна, Люси беззвучно, как рыбка, разинула рот. Комната, в своей безупречной белизне похожая на заснеженный сад, поразила ее мгновенно и глубоко. Клер разрешила ей сесть на толстый шерстяной ковер и помогла открыть коробку с куклой.

— Если тебе что-нибудь понадобится или просто станет скучно, видишь вот эту дверь? Я буду за ней. Просто открывай и заходи. Договорились?

Она хотела было купить девочке сок в автомате возле входа, но поняла, что вмешательство цвета, даже в виде крошечного оранжевого пятна на ковре, будет воспринято владельцем этой палаты психбольного как оскорбление.

Клер вошла в конференц-зал, где уже собрались ее коллеги: пиарщица Аньес Леклерк, коммерческий директор Доминик Ретр и Жан-Люк Дамиа — редактор серии «Литературные слухи», считавшейся в издательстве самой успешной.

— У меня нет повестки дня, — удивилась пиарщица.

Аньес Леклерк — тридцатилетняя женщина с крашеными рыжими волосами — поступила на работу три года назад и с большой помпой, потому что приходилась дочкой министру. «Она знает всех», — с бешено горящими глазами сказал тогда Легран. Во время недавней перестановки в верхах ее папе сказали большое спасибо и отправили домой, в провинцию, где он исполнял не такие ответственные функции. В результате у Аньес поубавилось блеска, однако она продолжала высоко держать голову, пользуясь личной поддержкой мадам Легран.

Доминик Ретр вытащил пачку сигарет, и все потянулись за ним на балкон. Атмосфера царила какая-то странная. Они впервые собрались все четверо после Книжного салона в Сен-Мало, обернувшегося психодрамой.

После вечеринки, организованной дирекцией Салона в восстановленном историческом здании, Клер оказалась в дамском туалете с мертвецки пьяным Домиником Ретром на руках. «Моя жизнь — катастрофа», — сказал он, глядя на себя в зеркало и утирая лицо бумажным носовым платком с запахом ментола, который дала ему Клер. Опершись круглой жирной спиной о раковину, коммерческий директор всплескивал гибкими розовыми ручками и сотрясался в рыданиях, проливая потоки горьких слез. Клер знала, что у Доминика неполноценный сын и набожная жена, убежденная, что ее дитя — дар небесный. Без конца озираясь на посетительниц туалета, шумно спускавших воду в кабинках, а затем спешивших вымыть руки, Клер как ни старалась не смогла взять ситуацию под контроль.

— Есть же специальные дома…

Он с трудом держался на ногах, но при этих словах поднял голову на Клер и прорычал:

— Нет! Нет никаких домов! Нет домов! Есть только ад!

У Клер от этой вечеринки осталось ужасное воспоминание, тем более что дело просто так не кончилось. Легран, на которого накатило игривое настроение, чуть ли не силой поволок ее в ночной клуб, где ей пришлось черт знает сколько просидеть на каком-то скользком пуфе, дожидаясь, пока кто-нибудь соблаговолит отвезти ее в город. Легран утверждал, что «лучшие союзы заключаются в самых неожиданных местах», а Аньес пользовалась каждым проходящим в провинции Салоном, чтобы соблазнить очередного автора. Она умела извлечь выгоду из растерянности, охватывавшей эти деликатные существа, только что приехавшие в чужой город и очутившиеся среди беспокойной толпы посетителей Салона, не привыкшие к изысканным блюдам, которыми их потчевали в шикарных ресторанах. Сначала она водила их на дискотеку, а потом приглашала к себе в номер. По возвращении в Париж автор снова обретал строгий вид, а Аньес Леклерк — пошатнувшееся достоинство. Наконец, все в тот же проклятый вечер Жан-Люк Дамиа ухитрился потерять — или дал у себя украсть — выручку целого дня продажи, которую ему поручили доставить в отель.

Легран спешил начать совещание и, сложив на груди руки, ждал, пока все рассядутся.

— Шарлотта, принесите мне кофе! — крикнул он через стену.

Сотрудники вполголоса переговаривались, планируя летние отпуска, обсуждая крупные проекты других издательств, уже грозящие накрыть своей густой тенью скромные публикации «Леграна», и судача, возьмут ли Аньес помощницу, потому что «невозможно же одной тянуть такой воз. У меня, кстати, есть племянница, она как раз ищет работу…». Обменялись мнениями насчет трудного характера всех писателей вообще и одного конкретного автора в частности, по словам Аньес совершенно «не умеющего держать себя на людях», в силу чего она отказывалась им заниматься. Эти совещания, как и семейные сборища, всегда производили на Клер расслабляющее действие. Она больше смотрела, чем слушала, изучала побрякушку на шее у Аньес, следила за плавными движениями мягких рук Доминика, разглядывала рекламный плакат на стене или чисто выбритую щеку одного из коллег. Впрочем, когда Легран спрашивал, что она думает по тому или иному поводу, она вступала с пол-оборота, неизменно критикуя любые предложения, потому что не собиралась опровергать сложившуюся у нее в редакции репутацию адвоката дьявола.

В это утро собрание проходило с легким налетом сюра, потому что из открытого окна сюда доносились звуки музыки. Играл врач-меломан, живший в этом же доме, и поэтичность фортепианной пьесы вдруг заставила Клер почувствовать себя артисткой оперетты на репетиции «сцены в конторе».

— Клер, я на вас рассчитываю, — сказал Легран.

— Разумеется, — согласилась Клер, на сей раз не имея ни малейшего понятия, что именно она только что пообещала.

Издатель выказывал знаки предлетнего беспокойства, каждый год отравлявшие Аньес Леклерк удовольствие от каникул на итальянском курорте. Бедная пиарщица потела крупными каплями под суровым взглядом Леграна и с несчастным видом выслушивала его бредовые идеи насчет проведения абсолютно нереальных мероприятий. Доминик Ретр с подозрительно влажными глазами старательно сдерживал зевоту, а Жан-Люк крутился на стуле, словно школьник, изнывающий в ожидании звонка на большую перемену.

Легран поблагодарил собравшихся, и Клер вернулась в белый кабинет за своей питомицей. На ковре сидела Шарлотта — верная секретарша Леграна, в духе старинных времен посвятившая патрону всю жизнь и не получившая за это ни капли благодарности, — и болтала с восхищенной Люси о нарядах.

— Это ваша? — с иронией в голосе спросил Легран.

— Я же вам уже говорила, — сердито ответила Клер.

Она заметила, что требуемый кофе так и не был доставлен. Похоже, тут имела место ссора — по всей видимости, из-за желания секретарши уйти в отпуск в сроки, не устраивающие начальство.

— Я просто сижу с ней сегодня.

— Кажется, мы с вами договаривались пообедать вместе? — напомнил Легран, небрежно листая записную книжку.

Клер еще надеялась, что присутствие Люси избавит ее от этой каторги!

— Да-да, — смиренно кивнула она.

Клер помогла Шарлотте собрать кукольные одежки и сложить их обратно в коробку. Последние пятнадцать лет их обеих объединяла жизнь без детей и обручального кольца на пальце.

— Хочешь пойти обедать в ресторан? — спросила Клер у Люси.

— Хорошо, — согласилась девочка, внимательно оглядывая ковер, — не оставила ли эта симпатичная, но все-таки чужая тетя на ковре что-нибудь из ее имущества.

— Позвоните к «Малларме» и закажите столик на троих, вернее, хм, на двоих с половиной, — игриво произнес Легран и, как давеча Луиза, положил руку на головку Люси.

На улице, шагая за руку с Люси рядом с огромным, важным Леграном, Клер старалась не думать о том, какое впечатление они производят на прохожих. На террасе ресторана, под большим зонтом, их ждал круглый столик с букетом цветов посередине. Им принесли меню. Заказ они сделали быстро. Клер разрешила девочке вытащить куклу, только попросила не вынимать все одежки, ограничившись обувью, — все кукольное богатство на столе просто не поместилось бы.

— А здесь приятно, — благодарно произнесла она.

Легран окинул взором ресторан, который слыл излюбленным местом встреч издательской публики.

— Мне звонил ваш приятель, Кристиан Дитрих. Мы договорились встретиться на будущей неделе.

— Да-а? — протянула Клер, заметившая в глубине зала силуэт, напомнивший ей слишком многое. «Быть того не может», — сказала себе она.

— Я не очень понимаю, зачем мне брать ассистентку. Аньес много суетится, но, если разобраться, не так уж она и занята.

Клер вдруг почувствовала себя без сил. Она не испытывала ни малейшего желания слушать, как этот клон Брайана Ферри[22] критикует своих сотрудников. Еще меньше ей хотелось столкнуться с очередным фальшивым Жан-Батистом.

— Клер, с вами все в порядке? — спросил Легран.

— У меня сейчас кое-какие неприятности, — выдавила она.

— Какого рода неприятности?

— За мной таскается какой-то непонятный тип, который верит, что я выведу его на след одного японского дипломата.

Люси, вспомнив историю про героя в клетчатой рубашке, засмеялась хрустальным смехом. Это было так неожиданно, что они оба на миг утратили дар речи.

Им принесли летние салаты. Девочка внимательно рассмотрела содержимое своей тарелки и аккуратно сдвинула в сторону анчоусы, кружочки апельсина и зеленые стебли спаржи.

— Я серьезно…

— И я серьезно. Но вам, вижу, это неинтересно. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. О вашей жене, например.

Клер принялась за еду и потому не смотрела на Леграна. Если бы она подняла на него глаза, то увидела бы, как он застыл, пытаясь вдохнуть поглубже, словно перед сердечным приступом. Каждый из них знал, что они пришли сюда именно для того, чтобы обсудить эту тему, Клер лишь отбросила формальности. Легран, впрочем, если и удивился, то не слишком.

— Мы решили сделать летом последнюю попытку. Если ничего не получится, расстанемся.

Клер посмотрела на него. Чего он от нее ждет? «Чего вообще ждут от нас люди, делясь с нами сокровенным, — подумала она, — когда знают, что должны принять решение, но не рискуют поставить ногу на кочку из страха ухнуть в болото? Чаще всего решение уже принято, и от нас требуется лишь подтверждение правильности выбора». Клер не возражала против того, чтобы выдать ему соответствующую версию. Почему бы не проявить благородство к человеку, который ее кормит, а иногда даже бывает трогательным? Беда в том, что она понятия не имела, что именно он хочет от нее услышать. Придется говорить что думаешь…

— Вы, конечно, знаете это высказывание, — заговорил Легран. — «Любви нет, есть лишь доказательства любви». Ну так вот, на протяжении двадцати лет она предоставила мне массу доказательств. Без любви.

Клер в общем-то не слишком интересовали излияния ее издателя. Ее знакомые и представить себе не могли, до какой степени ей было наплевать на слова, которые она слышала от них, потому что гораздо больше она доверяла бессознательным знакам, исходящим от говорящего наподобие волн. Опыт и окружающая действительность нередко доказывали ей, что она ошибается, вынуждая пересматривать свои оценки. В любом случае она не сомневалась, что люди привыкли сами себе рассказывать сказки — иначе трудно примириться с существующей несправедливостью, но что касается лично ее, то она редко поддавалась на подобные уловки. Из всего того дня она лучше всего запомнила, что Легран сутулился, ел без аппетита и без конца постукивал по столу кукольной туфелькой. Как только речь зашла о его жене, у него на лбу выступила красная полоса.

— Послушайте, — сказала она, наблюдая, как Люси в четвертый раз раздевает куклу, — я буду с вами откровенна. Я не знаю вашей семейной жизни. Не знаю, как она у вас устроена, потому что у каждой супружеской пары собственный стиль отношений, описание которого занимает от трех до пятисот страниц. Но я могу сказать вам две вещи. Во-первых, я не в состоянии давать вам советы, потому что никогда не жила с мужчиной. Во-вторых, мне не нравится ваша жена, и, если вы с ней расстанетесь, меня это нисколько не огорчит.

Легран вернул Люси туфельку, позаимствованную у куклы, и закурил сигарету. Он терпеливо слушал Клер, полный решимости довести игру до конца. Клер, в свою очередь, заметно скисла. Она совсем не привыкла к такому обилию сырых овощей и чувствовала, что у нее в желудке начинает твориться что-то зловещее, и это отнюдь не поднимало настроения.

— И как вы собираетесь жить, если ее бросите? — спросила она.

— Один. Я даже квартиру уже нашел, рядом с издательством. И заодно выяснил, что ставить мне туда практически нечего. Похоже, все наше имущество принадлежит ей. Я иногда хожу туда по вечерам. Сижу на диване с таким чувством, будто я в зале ожидания на вокзале.

— Знаете, жить одному тоже надо учиться. Это целое искусство, — добавила Клер, вдруг став серьезной. — Все-таки один совет я вам дам: вечером, когда приходите домой, никогда не забывайте, что это вы — хозяин, даже если кроме вас в квартире никого нет. Не позволяйте тишине сломить вас. И часам одиночества, и собственному отражению в зеркале. Вы должны помнить, что вы всем этим командуете, вот что самое главное. Это вопрос дисциплины. Думаете, с женой все безнадежно?

— Разумеется, — устало ответил он.

— Значит, встретите кого-нибудь еще. Вы неплохой человек. Немножко зажатый, пожалуй, немножко нервный…

— Сама мысль о том, что все придется начать с нуля, меня угнетает. Назначать свидания, сомневаться, придет или не придет… И потом, молодые женщины хотят иметь детей.

— А у вас есть дети?

— Они уже взрослые.

— Ну и что? — нетерпеливо отмахнулась Клер.

Легран не скрывал разочарования. Он ждал от своей корректорши совсем другого. Куда сегодня подевались ее язвительность и живость ума?

— А у вас-то как дела? С личной жизнью, я имею в виду. Если это не слишком нескромно…

— Я по-прежнему с Дитрихом. Мне с ним хорошо. Еще у меня есть один друг, мой сосед, он мне очень нравится, но это долгая история. Он человек таинственный и мало рассказывает о себе. — Она увидела улыбку Ишиды — одну улыбку, как у Чеширского Кота, широкую и открытую. — Знаете, — продолжила она, — мы часто переоцениваем молчаливых людей. Додумываем за них и заполняем пустоты в разговоре по своему усмотрению. Я уже несколько раз убеждалась, что за молчанием некоторых людей не стоит ничего, что это просто трюк, уловка или поза. Почему-то никому не приходит в голову, что если человек ничего не говорит, то это означает, что ему просто нечего сказать. Не знаю, зачем я вам это говорю. Неужели это… Не может быть… Что-то мне нехорошо…

Легран испугался. Клер вдруг побелела. Пальцами она нервно катала хлебные шарики и укладывала их на лезвие ножа. Легран насчитал девять штук.

— Извините, я сейчас, — сказала она и отодвинула стул.

Клер и в самом деле чувствовала себя ужасно. Помидоры, фенхель и яблоки устроили у нее в животе автородео. И ей показалось, что в дальнем конце террасы она увидела, о кошмар, Жан-Батиста. У нее закружилась голова, к горлу подступила тошнота, тело покрылось холодным потом. Через зал ресторана она шла, как начинающий конькобежец, впервые ступивший на скользкий лед. В туалете она наклонилась над раковиной, и ее вырвало непереваренными овощами. Странно, но в этот миг она подумала о Люси и о том, что оставила ее одну с Леграном — более нелепой компании невозможно себе вообразить. Открылась дверь, и в туалет вошла женщина, сморщившаяся от запаха блевотины.

— Извините, пожалуйста, — пробормотала Клер, вытирая рот бумажным полотенцем.

— That’s OK, — бросила женщина и заперлась в кабинке.

Клер слышала, как она отматывает метры туалетной бумаги, потом раздалось шуршание ткани. Она смотрела на себя в зеркало — бледная, губ не видно, глаза красные. Она подышала себе в ладонь и принюхалась — пахнет ли рвотой. Пахло.

— Дерьмо, — шептала она, открывая дверь. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Она проковыляла на террасу. Легран и Люси смотрели на нее словно завороженные. Наверное, так должна выглядеть жертва кораблекрушения, только что пережившая на своей доске яростный шторм.

— Наверное, в салате что-то попалось… — пролепетала она.

— Но это безобразие! — возмутился Легран и окликнул официанта: — Позовите сюда месье Малларме!

От резкого тона Леграна Люси и Клер обе одинаково застыли, но по разным причинам: Люси — потому что все без исключения дети не выносят скандалов, Клер — потому что испугалась, что на них обратят внимание с определенного столика.

— Мне очень жаль, месье Легран, но его сегодня нет, — тихо сказал расстроенный официант. — У вас какая-то проблема?

— У меня возникли серьезные сомнения относительно свежести ваших салатов, — заявил Легран.

— Я непременно передам ваш комментарий месье Малларме, — ответил официант, почуявший в словах Леграна легкую неуверенность.

— Я сам ему все скажу. Принесите кофе. И счет, пожалуйста.

Он склонился к Клер и накрыл ее руку своей ладонью. Клер чувствовала себя опустошенной. Она даже не отреагировала в ответ на возмутительное посягательство Леграна на часть ее тела. Не отрывая взгляда от Люси, она пыталась поймать в поле зрения столик Жан-Батиста, но это ей не удавалось. Тогда она резко повернула голову и увидела, как Жан-Батист — это точно был он — встает из-за стола. В долю секунды она отметила, что на нем ослепительной белизны брюки и сорочка в полоску — одна из тех, что он заказывал для себя в Лондоне. Он был великолепен. Сволочь. Клер опустила глаза, но было слишком поздно. Их взгляды встретились, и столкновение стало неизбежным.

— Здравствуй, Клер.

Он уже пожимал руку Леграну. Она подняла голову, стараясь придать лицу выражение человека, которого не рвало только что в туалете и который не сходил с ума от любви к этому мужчине. Результат вышел не больно-то впечатляющий. Легран, Люси и Клер сидели не шевелясь, словно позировали фотографу. Рядом с Жан-Батистом стояла пожилая дама, наверное, его мать, о которой он всегда отзывался с большим почтением. Он не стал представлять ее. Пока длился их роман, Клер не раз и не два имела возможность убедиться, что его понимание социальных отношений грешит поразительной нелогичностью. Несмотря на все усилия освоить правила этой игры — запутанные, загадочные и постоянно меняющиеся, — она неизбежно попадала впросак. Жан-Батист первым прервал молчание, обратившись к Леграну, которого знал по профессиональным кругам:

— Прочитал последнего Жака Планка. Браво! Очень недурно.

— Да-да. Я и сам скорее доволен.

Они обменялись еще несколькими репликами в том же духе. Клер смотрела на Жан-Батиста. Вернее сказать, она пожирала его глазами, силясь запомнить каждую деталь, — пользовалась выпавшим ей редким шансом. После их разрыва Клер писала ему письма — вполне идиотские, это она допускала, — в которых в поэтической форме описывала свою жизнь и чувства, — форма выглядела довольно-таки убого, это она тоже допускала. Но она ничего не могла с собой поделать. Эти унизительные письма составляли позор ее существования, потому что, сознавая, что никогда не должна была их отправлять, она понятия не имела, что он с ними делал. Надеялась, что выбрасывал, не читая. Через несколько месяцев после того, как они расстались, она вырвала у него свидание, обернувшееся катастрофой. Он кипел от ярости и требовал, чтобы она перестала ему писать. «Литературщина!» — презрительно бросил он ей. Это прозвучало так банально, было так явно слизано у Стендаля, что Клер растерялась. Она полагала, что человек, которого она считала исключительным, все-таки умнее. С тех пор она его больше не видела и продолжение истории сочинила сама.

И вот он стоял рядом с ней, за стулом, на котором сидела Люси. Невероятно, но факт. Его спутница слушала рассуждения Леграна, явно производившего на нее самое благоприятное впечатление. Кто такая Клер, она, судя по всему, не знала. Та, в свою очередь, тихо радовалась, что про нее забыли, и старалась запомнить как можно больше подробностей, чтобы хватило на много лет вперед. Она снова узнавала его голос — ведь голос, если перестаешь видеться с человеком, забывается быстрее всего. Из кармашка сорочки у него выглядывала черная лакированная ручка. На нем был ремень, которого она у него не помнила. Волосы он теперь носил длиннее, чем раньше.

С течением времени, пройдя через оздоровительное чистилище и подбив любовный баланс, Клер начала понимать, что связь с ней послужила ему чем-то вроде подготовки к роману с другой женщиной, даже если он ее пока еще не встретил. Вдвоем они немного путешествовали, часто слушали музыку и обменивались книгами, притом что каждый из них оставался погруженным в собственные неврозы, словно в высокий воротник свитера, и вдыхал свой личный аромат теплой шерсти. Он проверял на ней поступки, мысли, рестораны и житейские ситуации, чтобы потом, когда появится та, другая, гораздо более блестящая женщина, не допустить с ней никакого прокола. Клер и раньше об этом догадывалась, просто не хотела верить. Вместе с тем она не собиралась его забывать. У нее теперь были Дитрих и Ишида. Она будет жить, любить, возможно, когда-нибудь выйдет замуж и родит детей, но Жан-Батист останется с ней навсегда — не подверженный порче, как будто замороженный. Он никогда об этом не узнает, да и не надо ему об этом знать. И никто больше не будет страдать.

Жан-Батист почувствовал на себе взгляд Клер и обратился к ней — рассеянный, холодный и непобедимый:

— У тебя все в порядке? — Он уже отвернулся на три четверти оборота, давая понять, что уходит.

Люси не сводила пристального взгляда с Клер, которая сидела чуть приоткрыв рот и казалась совершенно потерянной. Девочка не выдержала:

— Не трогайте ее, — сказала она Жан-Батисту. — Она плохо себя чувствует.

Меньше всего Жан-Батист хотел ворошить былое. Не заставив себя долго упрашивать, он быстро испарился вместе со своей матерью — или кем там ему приходилась эта дама.

«Ну вот, — подумала Клер, в душе которой гнев на малышку боролся с признательностью к ней же. — Я так ему ничего и не сказала, и теперь так и останусь с этим еще лет на пять или десять. Если повезет, в следующий раз меня не вырвет». Она знала, что будет по-прежнему просматривать некрологи в газетах, за неимением других новостей. Будет по-прежнему пользоваться его духами и читать все политические статьи, которые он напишет, в поисках каких-то намеков. И изредка будет таскаться к его дому и гулять поблизости, чтобы подышать одним с ним воздухом.

Клер, Легран и Люси ушли с террасы ресторана так стремительно, словно покидали место преступления.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Домой Клер решила вернуться автобусом. Приятельницы дошли до остановки и встали, дожидаясь 96-го номера. Люси глаз не отрывала от другой девочки, которая села в 95-й, подошедший раньше нужного им. Та, уже сидя у окна, посмотрела на Люси с торжествующей улыбкой, означавшей: «Мой автобус приехал! А твой — нет!» Да, дети — они такие. «Ну и денек выдался», — подавленно подумала Клер и подняла голову. Сглотнув комок в горле, все еще отдававший рвотой, она окончательно решила, что «два козла в один день — это уж слишком».

Подошел автобус. Клер пропустила Люси вперед себя, не став за нее платить — еще не хватало. Водитель не возражал. Ни слова не говоря они устроились на свободных местах. Впереди сидели японские туристки — три из них старательно изображали из себя парижанок, делая вид, что происходящее вокруг нисколько их не интересует, зато две последние, которым действительно было плевать, кто что про них подумает, фотографировали огромную белую меренгу и хохотали как ненормальные.

— Японки всегда ходят стаей, как на эстампе, — шепнула Клер на ухо Люси.

— Это что, стишок?

— Да нет, — улыбнулась Люси. — Сама посмотри.

Настроение у обеих было хуже некуда. Обеим не хотелось возвращаться. Люси хоть привыкла, а вот Клер — нет. Ее не покидало незнакомое доселе ощущение, что ее квартира заражена, что неуют окружающего мира проник и в ее дом. Она заметила, что машинально гладит руку Люси. Малышка сидела затаив дыхание, боясь пошевелиться.

За окном проплывали улицы. Люди входили и выходили, каждый — единственный в своем роде. Клер тяжело отходила от ужасной встречи с Жан-Батистом, пропуская действительность через призму личного видения и уже преобразуя каждую деталь в мысль. Понемногу она возвращалась к себе, туда, где ее ждал Ишида, вернее, его отсутствие. Она вдруг почувствовала гнев к человеку, которого до сих пор щадила, оберегая от приступов своего дурного настроения. В парижском автобусе теперь платил он — за холодность Жан-Батиста, бесстыдство Леграна и летний салат.

Из автобуса они вышли, разморенные жарой. Консьержка во дворе поливала цветы. Рядом с видом надзирательницы стояла мадам Куртуа.

— А, Клер! А я вам звонила! Вас дома не было! — закричала она при виде молодой соседки.

— Новости есть? — спросила Клер, поднимая глаза к закрытым окнам Росетти.

— Абсолютно никаких. Как раз это я и хотела вам сказать. Никакого подозрительного шума. Вот, — мадам Куртуа порылась в сумочке, — вы забыли у меня его ключи. — Но вместо связки ключей она извлекла на свет божий леденец на палочке, который вручила Люси.

Консьержка, Клер и девочка с безмолвным удивлением провожали глазами плывущий по воздуху чупа-чупс.

— Я купила его для себя, — хихикая, объяснила старушка, — но для моих зубов это уже вредно!

Клер с консьержкой обменялись ироничными взглядами, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в голос.

— Я к вам за ними зайду.

Мадам Куртуа смотрела на нее разинув рот, и в ее блекло-голубых глазах светилось испуганное непонимание.

— За ключами. Сама к вам за ними зайду, — повторила Клер соседке, страдающей склерозом.

Клер позвонила в дверь Луизы. Конечно, она ни секунды не верила, что кто-нибудь ей откроет. Так и случилось. Поднимаясь на третий этаж, она пыталась дышать по системе Дитриха в надежде, что это поможет ей унять дрожь в руках и обратит вспять готовый пролиться поток слез. Люси казалась смертельно оскорбленной бессовестным поведением матери.

— Ты можешь позвонить ей на работу, — сказала девочка, устраиваясь вместе со своей куклой на ковре гостиной.

— Так я и сделаю, — ответила Клер.

Она действительно так и сделала.

— Луиза, сейчас три часа дня. Буду крайне признательна, если ты мне перезвонишь. Немедленно. Салют. — Она резко опустила трубку. — Красавица моя, мне надо немножко поработать, — сказала она Люси. — Ты не против?

— Нет. — Люси в сотый раз раздевала куклу. — У меня у самой дел полно. — Она кивнула на игрушку, уже заметно утратившую блеск новизны.

Клер закрылась в кабинете и попробовала воссоздать гармонию минувших дней, когда на ее горизонте не маячило ничего, кроме приближающегося воскресенья, отличного романа и возможного свидания с Дитрихом. Для этого ей понадобились полный чайник и испещренная пометками рукопись костоправа, которую она принялась добросовестно перечитывать. Но сосредоточиться удавалось с трудом. В голове мелькали сменяющие одна другую картины. Она с Ишидой в саду Музея Родена. Она с Росетти. Она одна бежит по улице, преследуемая смутной тенью — явно мужской. Она на скамейке.

Как можно избавиться от хвоста, если тебя никогда этому не учили, задумалась она. Во время перерыва взяла план Парижа и изучила улицы Седьмого округа. Выходить надо на станции «Варенн». Она решила, что лучше сбросить со следа Росетти до того, как она войдет в метро. Например, можно выйти из дому очень рано, часов в шесть утра. Вот только что она будет делать в Париже с шести до одиннадцати? «Нет, — вскочила она. — Я сделаю умнее — я отделаюсь от него еще сегодня вечером. Например, поеду ночевать к Кристиану». Разрубив этот гордиев узел, Клер почувствовала себя гораздо лучше; спазм в животе улегся. Она позвонила Дитриху, который воспринял новость с нескрываемой радостью, а потом немного поиграла с Люси. Клер и не думала, что так устала, но едва она вытянулась на ковре рядом с девочкой, погруженной в счастливые материнские заботы, как сразу уснула.

Ее разбудила резкая боль в затекшей левой руке. Люси уже успела убрать кукольное хозяйство и теперь смотрела мультики, прижимая к себе вертушку. Клер услышала, как внизу, во дворе, парень со второго этажа здоровается с консьержкой. Это означало, что уже семь часов, а Луиза так и не явилась за дочерью. И даже не перезвонила. Клер рывком поднялась на ноги. От такого нахальства у нее перехватило дух — она так и не привыкла к фокусам соседки.

— Пошли? — обреченно спросила Люси.

— Пошли, красавица, — ответила Клер. На щеке у нее отпечаталась глубокая вмятина от неудобной позы, в которой она заснула.

Луиза открыла им, улыбаясь фальшивой улыбкой, которой позавидовал бы сам Джек Николсон в роли Джокера. Она упорно избегала взгляда Клер, предпочитая смотреть на дочь.

— Все в порядке, детка? — промяукала она. — Ты сказала Клер спасибо за то, что она с тобой посидела?

— Она купила мне подарок.

В этот миг Клер послышалось, что в глубине квартире кто-то ходит. Луиза наконец посмотрела ей в глаза, и этот взгляд яснее слов говорил: «Не выдумывай, никого там нет!»

— Я тебя не приглашаю, я тут вся в…

Она еще не договорила, а Клер уже летела через две ступеньки к себе.

Убедившись, что шагов над головой не слышно, и обнаружив, благодаря зеркалу красную полосу на щеке, она бросила в портфель рукопись Дитриха, озаглавленную «От 7 до 77 — двигайся!», и покинула квартиру.

В душной квартире мадам Куртуа витал густой аромат овощного супа. Она потешно сморщилась, демонстрируя героическое усилие, необходимое, чтобы вспомнить, куда она засунула ключи Ишиды. Клер воспользовалась ее замешательством и подошла к окну. Из-за плотно задернутых штор Росетти просачивался слабый свет. Странно, но у Луизы окна тоже были зашторены. «А мне нравится, когда на меня смотрят» — так она заявила Клер, когда та спросила ее — разговор происходил в доме-аквариуме, — как на нее действуют чужие взгляды. Клер тогда подумалось об амстердамских проститутках. Луиза обладала редким даром пробуждать в ней худшие чувства, превращая ее в ядовитую змею. Как бы там ни было, шторы пропускали достаточно света, чтобы угадать, что происходит в квартире. И силуэт, пересекавший гостиную, не принадлежал ни Луизе, ни Антуану.

— Росетти! — Она крикнула так громко, что связка ключей выпала из рук мадам Куртуа и со звоном упала на низкий столик.

— Что вы так кричите? — выдохнула старушка, сжимая руками свое птичье горлышко.

— Извините. У меня такое впечатление, что Луиза Блюар закрутила с новым соседом, — сказала Клер, убежденная, что пресной жизни мадам Куртуа не повредит немножко перца.

Та бросилась к окну, дрожа от любопытства.

— А где же муж?

— В Бельгии.

— Да ну? — ахнула мадам Куртуа. — Вы любите овощной суп?

— Очень, — отозвалась Клер. — К сожалению, сегодня я приглашена на ужин, но вот в следующий раз…

Она деликатно прикоснулась к плечику мадам Куртуа, выражая этим жестом то, что невозможно выразить словами.

— С кем же? С вашим возлюбленным? Массажистом? Который приезжает за вами на мотоцикле?

— Очень может быть… — заговорщически подмигнула ей Клер.

Что ж, жить старушке осталось не так долго, почему бы не дать ей возможность удовлетворить любопытство? Тут Клер заметала, что в окнах у месье Лебовица нет света.

— А что, дочка месье Лебовица уже приехала? — спросила она.

— Нет, по-моему, — ответила мадам Куртуа и отвернулась, вспомнив про очередное неотложное дело.

Клер громко попрощалась со старухиной удаляющейся спиной, но ее «До свидания!», заглушаемое ворчанием скороварки, затерялось в лабиринтах сумеречного сознания соседки.

В метро Клер пришла к окончательному выводу, что ей «повсюду мерещатся шпионы» и что «тип, сидящий вон там, вполне мог бы сниматься в кино, настолько у него подозрительный вид». Но Росетти в квартире Луизы! Это подумать только! Ее посетило отвратительное ощущение обложенного со всех сторон зверя: Росетти теперь был повсюду, и этажом ниже, и этажом выше, как будто они представляли собой сандвич, в котором ему досталась роль хлеба. Она глубоко вздохнула и закрыла глаза, стараясь изгнать чувство клаустрофобии. Какая она все же молодец, что додумалась поехать ночевать к Дитриху. Она отделалась от соглядатая еще до того, как он начнет ее искать.

— Я поведу тебя в японский ресторан, — объявил Дитрих, запирая дверь кабинета.

— Да что ты? Ты ведь вроде не любишь сырую рыбу?

— Решил попробовать. — Дитриху удалось удивить Клер, которую в принципе трудно было хоть чем-нибудь пронять, и он не скрывал довольства.

— Уж не потому ли, что я тебе рассказывала про своего соседа-японца? — рискнула предположить Клер.

Дитрих понуро склонил голову, проглотив обиду смиренно, как святой.

— Прости, — поспешила извиниться Клер. Увидев в витрине отражение сгорбленной фигуры Дитриха, она расстроилась. — Правда, прости. Я сегодня сама не своя. Ты мне не дашь на минутку мобильник?

— Пора и тебе жить в ногу со временем, — ответил он, вынимая из кармана телефон.

Она набрала номер месье Лебовица, но трубку никто не снимал.

— Я просто сама не своя, — повторила она еще раз.

Ресторан поразил ее своей роскошью. Черный лак, дизайнерская посуда и фотографии в стиле постмодернизма в кроваво-красных тонах. Если не считать молодой японской пары за несколько столиков от них, в ресторане они оказались единственными посетителями. Обслужили их очень быстро. Они заказали суши и теплое саке.

— Что-то вид у них не больно-то веселый, — кивнул Дитрих в сторону японской парочки. Саке он нашел «приятственным».

— В Японии любовь проявляет себя в противостоянии.

Клер понравилось, как прозвучала эта фраза. Интересно, она сама ее придумала или вычитала где-то? Она не помнила.

— То есть? — не понял Дитрих, не подозревая, что открыл ящик Пандоры.

— То есть любовь там не относится к числу главных вещей. Ты можешь жить с кем-то, кого ты ценишь, родить с ним детей и даже быть счастливым, но без всякой любви.

Она особенно подчеркнула это «не видно». И не смогла не заметить, что Дитрих ее почти не слушает. Он смотрел на нее и улыбался. Но она терпеть не могла останавливаться на полдороге и продолжила, твердо вознамерившись договорить до конца:

— Потом ты можешь задаться вопросом: существует ли то, что спрятано? Это хороший вопрос, особенно в нашем кошмарном обществе, где все на виду, где все хватают друг друга за все места.

Он притворно ужаснулся и тихо, как будто по секрету, добавил:

— Я как раз тем и занимаюсь, что целый день хватаю людей за разные места.

Она воздела очи горе:

— Прекрати. Я же не об этом. Конечно, можно прикасаться к людям. Немножко. Но я хочу сказать совсем другое. Нам кажется, что мы перестаем существовать, если никто на нас не смотрит.

Она повернулась к японской паре. Они сидели, не обращая ни малейшего внимания на окружающее. Женщина поклевывала что-то из своей тарелки, орудуя черными палочками, мужчина курил. На запястье у него поблескивали модерновые часы, высвечивая какой-то фантастический час.

— Смотри, у него часы показывают японское время. Он привез свое время с собой.

— Тебе это кажется забавным? — спросил Дитрих, которого Клер порой завораживала.

— Ну да. Знаешь, некоторые идеи могут быть совершенно потрясающими. — Она нежно посмотрела на него и шепнула: — Довожу до твоего сведения, что ты горбишься.

Он немедленно выпрямил спину.

— Тяжкое оскорбление для мануального терапевта! — покраснев, провозгласил он, счастливый и уже слегка пьяный.

Им принесли вторую бутылку саке. Японцы встали, собираясь уходить. Клер попрощалась с ними, изобразив поклон, очевидно удавшийся, потому что они с благодарностью ответили тем же. На пороге они едва не столкнулись с бродячим торговцем.

Тот быстро окинул взглядом ресторан и поспешил к столику, за которым сидели Клер и Дитрих. Он продавал «кольца настроения», менявшие окраску в зависимости от состояния души примерившего их человека. Дитрих выбрал одно и надел его на палец Клер.

— Прекрати! — воскликнула Клер, которую неприятно кольнул и этот символический жест, и дурацкая улыбка ее друга. Сама она еще недостаточно напилась, чтобы махнуть рукой на пошлость происходящего.

Дитрих заплатил, и продавец протянул ему листок бумаги с инструкцией по использованию «волшебного кольца», написанной на английском языке. Они оба не сводили глаз с кольца, которое из бледно-голубого постепенно становилось темно-синим.

— Значит, темно-синий? Это dark blue, да? — обратился он к Клер, которая, кажется, наконец-то вступила вслед за ним в параллельный мир хмеля.

— Oh yes! Dark blue, — подтвердила она, подзывая официанта, застывшего в глубине зала.

— «You are relaxed and at ease»[23], — вот что тут написано.

— Теперь ты, — приказала Клер и нацепила безделушку ему на мизинец.

Из синего кольцо стало коричневатым, а затем оранжевым. Клер взяла из рук Дитриха листок с инструкцией.

«Amber. You are unsettled»[24] — прочитала она с безупречным произношением.

— Unsettled? — переспросил он.

— Yes. Это значит «нервный», «возбужденный».

Им принесли счет. Дитрих заплатил. Поднимаясь, ему пришлось сделать усилие, как космонавту, выкарабкивающемуся из челнока. Но стоило им выбраться на уличную прохладу, как к нему вернулись чувство равновесия, достоинство и дар нормальной речи.

Они шагали, держась за руки. Клер думала сразу о множестве вещей, ни одна из которых не ранила ее. Дитрих обладал настоящим талантом облегчать жизнь. Рядом с ним она сбрасывала несколько лет и становилась такой же, какой была до встречи с Жан-Батистом, до Парижа, когда еще не знала, до какой степени ей в кровь въелись любовь к искусству и домоседство. Поравнявшись с освещенной витриной галереи, Клер застыла, пораженная. Она смотрела и не верила своим глазам. В витрине висела картина, с умопомрачительной точностью воспроизводившая антураж большинства ее сновидений. Узкая речушка бежала, извиваясь, среди желтоватых болот, и ее контур скорее угадывался благодаря пластам влажного тумана, какой ложится на берега поздней осенью. На полотне не хватало только Клер — тонущей, увязающей в липкой жиже, отбивающейся от огромных рыбин или месящей сапогами тину.

— Тебе нравится? — спросил Дитрих. Он всегда понимал желания Клер как руководство к действию и уже прикидывал, сколько может стоить эта штука.

— Нет. Совсем не нравится. Она меня пугает. Пошли.

Взгляд Клер затуманился. Она шла, заложив руки за спину и уткнувшись носом в землю, как обычно ходил ее отец. Дитрих думал о своем — как затащить ее в постель. Желание у этой женщины, появляясь, вело себя капризно, словно пламя свечки, так что его следовало оберегать от сквозняков. Потому-то он раз и навсегда решил, что ее нужно смешить.

— Давненько мы с тобой не играли в «Происхождение мира», — заметил он. — Может, завтра сходим?

Игру под названием «Происхождение мира» Дитрих придумал сам, в одно унылое воскресенье, когда они, отчаявшись убедить друг друга, что к жизни надо относиться легко, ходили по Музею Орсэ. С тех пор они частенько наведывались туда именно с целью поиграть. Идея отличалась крайней простотой. Все началось с «Происхождения мира» Курбе — фактически порнографической фотографии женского полового органа — зияющего, темного, источающего специфический запах. Клер вставала с одной стороны полотна, Дитрих — с другой. Делая вид, что читают путеводитель по музею, они наблюдали за людьми, останавливающимися перед «гигантской распахнутой раковиной», как деликатно называл эту штуку костоправ. Они заметили, что практически никто не задерживается возле холста. Никто не находил в себе силы внимательно рассмотреть картину. Дитриху больше всего нравилась первая реакция посетителей музея, которая выражалась в изумлении. Глядя на некоторых, можно было подумать, что они увидели чудовище — с таким испугом они пятились назад; другие производили впечатление людей, застигнутых за чем-то нехорошим — эти покрепче сжимали свои сумочки или хватали за руку своего спутника или спутницу. Находились и такие, кто отворачивал взгляд и тут же пускался в рассуждения — очевидно, стремясь избавиться от неловкости; наконец, правда, очень редко, попадались зрители, вообще никак не реагировавшие на полотно, словно не поняли, что же изображает эта темная пугающая масса. Близорукие, не в силах побороть искушение, подходили поближе и чуть ли не носом утыкались в холст. Клер очень быстро пришла к выводу, что на свете почти нет людей, способных спокойно и хладнокровно смотреть на выставленные напоказ женские гениталии.

— Завтра я не могу, — отозвалась Клер с сожалением, потому что идея ей в принципе понравилась.

Странно, но в этот миг ей подумалось, что завтра, быть может, наступит последний день ее пребывания на этой земле. Она почувствовала огромную тоску по Дитриху и бросилась его обнимать — ни дать ни взять свихнувшаяся от любви дурочка. Пошел мелкий дождь, заставив тротуары заблестеть масляным блеском. Они шагали, чуть пошатываясь, по мокрым и пустынным в этот час улицам, пока не добрели до дома, где жил Дитрих. Наступал час ласки, час удовольствия, час телесного наслаждения. Дитриху в такие минуты приходилось прятать свое нетерпение от этой неуловимой женщины. Он знал: чтобы ее разнежить, с ней надо разговаривать — так сказочный флейтист завораживал детей музыкой, чтобы увлечь их за собой. О том, чтобы наброситься на нее вот так, с бухты-барахты, не могло быть и речи. Прежде чем перейти к любви, следовало преодолеть определенное число этапов — по-другому с Клер не получалось. «Большинство женщин точно такие же», — утверждала Клер. Но Дитрих никогда не встречал ни одной настолько же щепетильной.

Они смешали себе коктейль из джина, гренадина и колы — так называемый private joke cocktail, которые привел их в благостное расположение духа. Клер скинула туфли, вытянулась на синем диване и сказала:

— А я сегодня обедала с Леграном.

Она решила не рассказывать про встречу с Жан-Батистом, но, слово за слово, выложила все — так, отщипывая по крошке от корочки, незаметно съедаешь весь ломоть.

— Хм, — отозвался Дитрих. Ему не очень хотелось выслушивать историю мужчины, который когда-то занимал в жизни Клер так много места.

— Я его совершенно не понимаю, — пожаловалась она на своего издателя. — Я ему чуть ли не в рожу плюю, а он все терпит. Можно подумать, ему даже нравится.

— Подожди, в один прекрасный день ему это надоест и он тебя вытурит, — предсказал Дитрих.

Усевшись на валик дивана, он массировал Клер плечи — один из необходимых этапов трудного любовного паркура. В то же время нельзя было дать ей уснуть, хотя, учитывая, сколько они выпили, это казалось более чем вероятным.

— Что хочешь послушать? — спросил он.

— Перголезе. Stabat Mater.

Он предпочел бы джаз, Майлза Дэвиса или даже Баха, в фортепианном исполнении. В последний раз, когда они слушали Перголезе, это завело их, особенно Клер с ее ассоциативным мышлением, в дебри рассуждений о безумии, которое она довольно-таки грубо приравнивала к измененному состоянию человеческой глупости, тогда как Дитрих с его агностицизмом считал все это чушью и злился. Спор закончился ссорой, потому что Клер ни с того ни с сего обозвала его «фашистом несчастным». В таких обстоятельствах о телесном сближении можно было уже не мечтать.

— Ну его. Послушай лучше вот это.

Он не дал ей возможности настоять на своем, и комнату, утопающую в полумраке, заполнил незнакомый строгий английский голос, в котором слышалось что-то кошачье. Клер отдалась музыке, и они, к великому удивлению Дитриха, занялись любовью прямо на диване, не погасив свет и даже толком не раздевшись.

— Секс — это прекрасно, — сказал Дитрих чуть позже. Его рука покоилась у Клер на животе. — Ты обожаешь заниматься любовью, но лишаешь себя этого. Ты любишь, когда я рядом, а сама бежишь от меня, — добавил он, второй рукой поглаживая ей спину. Он смотрел на профиль молодой женщины, лежавшей с закрытыми глазами, на ее маленькое ухо правильной формы, на мимолетную улыбку, застывшую на губах. — Ты создана для такого человека, как я. Здорового, твердо стоящего на своих волосатых ногах, прямо держащего голову, заметь, не отягощенную излишками интеллекта, на тренированных гибких позвонках! Обладающего исключительным чувством юмора и полового гиганта! — Клер никак не отреагировала на эту тираду, хотя обычно она в таких случаях всегда смеялась. Он помрачнел и обиженно добавил: — Ну да, тебе больше нравятся всякие козлы, всякие брехуны. Лощеные блондины! — Клер по-прежнему молчала. Он опять заговорил, но теперь в его голосе прорывались нервные ноты: — Ты знаешь, я никогда тебе не рассказывал, но мир, он тесен, и твой Жан-Батист как-то приходил ко мне на прием, когда ты еще была с ним. Я очень хорошо его запомнил. У него болела лодыжка — старый недолеченный вывих. Он говорил о себе, как будто описывал какой-нибудь механизм вроде швейцарских часов. Понимаешь, о чем я?

Клер медленно повернула голову и ледяным, замогильным, не допускающим возражений тоном категорически приказала ему заткнуться. Что он и сделал, ибо чуял, что она способна в один миг, простым мановением руки, навсегда лишить его своего присутствия. В глубине души он не сомневался, что эта женщина вообще ни в ком не нуждается.

Он придвинулся к ней, но она соскользнула с дивана на ковер. Взяла плед, обернулась им наподобие тоги и поднялась. Потом подошла к нему, поставила ему на живот ногу, как будто она была охотником, а он — мертвым львом, и торжественно продекламировала: «Noli те tangere[25]» И вдруг захохотала. От смеха она снова свалилась на диван, где почти моментально и уснула под свой любимый дуэт Перголезе. Дитрих стоял у окна и наблюдал, как она удаляется от него — порой римлянка, завтра — японка, вчера — итальянка, а сегодня — просто слегка перебравшая женщина.

На улице какой-то мужчина в клетчатой рубашке курил под дождем, расхаживая туда-сюда. Дитрих сочувственно подумал о всех бедолагах, которым не разрешают дымить дома.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Яркий белый свет вырвал Клер из сна, в котором она плавала в каком-то бассейне. На голубоватой стене гостиной Дитриха, словно иконки на экране монитора, одна за другой возникли образы ее забот. Она окликнула Дитриха — тщетно, обошла квартиру и быстро собралась. После безуспешной попытки связаться с месье Лебовицем она набрала номер мадам Куртуа.

— Да здесь он, куда ему деваться? — раздраженно ответила старушка. — Что вы за него беспокоитесь? Только что его видела, выходил со своей тележкой. Сегодня рыночный день, вы же знаете.

Повисла странная тишина.

— Вы что, не одна, мадам Куртуа? — спросила Клер.

— Скажете тоже! Разумеется, я одна.

Снова непонятная пауза.

— Вы чего-то недоговариваете, мадам Куртуа.

— Представьте себе, у меня вчера вечером был гость. Ваш сосед! Очень вежливый молодой человек. Спрашивал меня, не знаю ли я, где вас найти. У него в ванной труба протекла, и он боялся, что вас зальет.

— Ясно. И вы, конечно, ему сказали… — Клер слышала астматическое дыхание мадам Куртуа, которая совсем съежилась на том конце провода. — Ничего глупее вы сделать не могли! — крикнула Клер и швырнула трубку.

Она бросилась к окну. Улица была пуста. Голову ей словно сжало тугим обручем. Спина после ночи в чужой постели болела, а сердце грызла тревога. Она захотела позвонить Монике.

— Ее нет на месте! — торжествующе объявила секретарша, которой в этот раз даже не пришлось врать.

Захлопывая за собой дверь квартиры, Клер решила, что не станет прятаться.

На улице начинался зной, обволакивающий дома и прохожих густым ароматным сиропом. Клер вспомнила летние дни своего детства в Ла-Боле, всегда горячую кожу матери. Она дошла до метро и села в вагон. От ее рук пахло телом Дитриха. Память о недавнем удовольствии заставила голые руки покрыться мурашками. На какой-то миг она поверила, что когда-нибудь сможет жить с этим человеком. Она вышла на станции «Варенн» и чуть не ослепла от безжалостно яркого солнца, заливавшего стены зданий этого прекрасного квартала. Обычно она приезжала сюда по направлению Моники, чтобы проконсультироваться с одним из бесчисленных врачей, специализировавшихся каждый по какой-нибудь части ее тела. И вдруг, даже не оборачиваясь, она поняла, что Росетти здесь, совсем рядом, стоит за портиком или в стенной нише, затаился в тени, отбрасываемой открытой дверью, или курит за рулем припаркованной машины. Искать его бесполезно, все равно не найдешь, и она, как и решила заранее, отбросила всякие попытки затевать игру в кошки-мышки.

И все-таки, заметив возле газетного киоска рукав клетчатой рубашки, она, не рассуждая, сорвалась с места и побежала. Срывая дыхание, промчалась мимо роскошных магазинов. В голове у нее беспорядочно вспыхивали обрывки каких-то мыслей, например о том, что дорогой район можно сразу узнать по тяжелым шторам на окнах домов — единственная уступка любопытному глазу прохожего — и, кстати, по обилию заведений, торгующих тканями для штор. Она подумала о Поле Моране — писателе, особо почитаемом Жан-Батистом, — и о том, что тоже имеет право его любить, он его не монополизировал. Не очень понимая, куда бежит, она свернула не на ту улицу и теперь не приближалась к Музею Родена, а удалялась от него. На бегу она ни разу не обернулась. Прохожие обращали на нее внимание, потому что в Париже не принято носиться по улицам — это недопустимое нарушение естественного хода вещей. Издалека она увидела вывеску парикмахерской и устремилась к ней, переходя на шаг, так что в заведение вошла как ни в чем не бывало, вот только дышала слишком тяжело. В салоне ее встретили улыбками три молодых парня.

— У вас можно сделать укладку? — спросила Клер у зеркала, так как не хотела, обращаясь к одному из мастеров, обижать двух остальных.

Парень, судя по всему бывший здесь за главного, пригласил ее в кресло.

— Кто вас стрижет? — спросил он, стоя у нее за спиной.

— Я сама, — ответила Клер. Из окна открывался отличный вид на улицу, и это ее обрадовало.

— Вы меня извините, но я не могу делать укладку на такую стрижку, — вежливо, но твердо сказал парикмахер.

— Послушайте, — обратилась Клер к его отражению в зеркале. — Я зашла к вам, потому что мне нужно спрятаться. За мной от самого метро увязался какой-то тип. Я его боюсь, он выглядит как-то очень нехорошо.

Теперь все три мастера толпились вокруг нее.

— Какой он из себя? — спросил один из них, голову которого украшали стоящие торчком волосы, выкрашенные в желтый, черный и серый цвета и больше всего похожие на приклеенную вермишель.

— Высокий блондин в клетчатой рубашке.

Парень вышел из салона и закурил сигарету, всем своим видом изображая обычного трудягу, пользующегося возможностью чуть передохнуть в разгар рабочего дня. Обернувшись к окну, он едва заметно кивнул, словно говоря: «Точно, здесь торчит».

— Только без паники, — сказал второй парикмахер. — Я сейчас позвоню в полицию.

— Не надо! — воскликнула Клер. — Пожалуйста, никакой полиции! У меня срочная встреча, я никак не могу опаздывать. А у вас нет отсюда второго выхода?

— Есть, — ответил похожий на главного. — Пошли.

Клер проследовала за ним в темное служебное помещение. Парикмахер открыл дверь, выходившую во дворик.

— Идите через двор, потом там будет портик, а из него выход на улицу Бургонь, — горячо прошептал он и добавил: — Удачи!

Клер страшно злилась на Ишиду за то, что он втянул ее во всю эту идиотскую историю. Прячась от Росетти и жары, она шла, чуть не прижимаясь к стенам домов, и мечтала, как пойдет с Лебовицем в итальянский ресторан. Даже суп мадам Куртуа казался ей сейчас заманчивым. Она уже соскучилась по зиме и долгим вечерам в тишине квартиры. Ее уловка удалась наилучшим образом. Она стояла возле Музея Родена, и в округе не прослеживалось ни намека на клетчатую рубашку. На всякий случай она улыбнулась охраннику и купила билет для прохода в сад.

В парижских парках у Клер всегда обострялись все чувства. Она начинала вспоминать детство и природу, которой ей потом так не хватало: влажные рассветы, по-своему пахнущий туман, утреннюю росу, каплями оседавшую на паутине между ветвей колючих кустарников, полчища мух, означавших наступление лета, и свободу, когда, оседлав велосипед, на котором она гоняла без рук, держа равновесие одними коленками, она могла мчаться куда душа пожелает. Она не тосковала по персонажам — только по декорациям, которые мечтала когда-нибудь обрести вновь.

В саду Музея Родена ее сердце забилось чаще, потому что открывшаяся перед ней картина немного напоминала детство. Голубое, без единого облачка, небо расстилалось над городом безбрежным океаном. Розы тихонько подрагивали на своих высоких стеблях, вызывая в памяти мадам Куртуа. В фонтанах искрилась вода, и Клер сказала себе, что в общем-то если придется умереть, то сегодня для этого прекрасный день. Шум невидимой отсюда уличной суеты едва доносился, и Клер закрыла глаза, прислушиваясь к каждому звуку, вдыхая каждый запах, словно пыталась вобрать в себя самую сущность того, что заставляло ее двигаться. Перед «Вратами ада» фотографировались туристы — нацепив на лица улыбки, они застыли перед аппаратом. Клер не искала Ишиду, полагая, что он сам ее найдет. Она просто шла под деревьями, переступая с одного солнечного круга на другой. На лужайке сидела парочка, и женщина смотрела на спящего у ее ног мужчину. Клер подумала о Пикассо, о болезни, заставлявшей его постоянно смешивать искусство со случайностью. «Но у меня-то, — мелькнуло у нее, — нет другого жизненного опыта». Она присела на скамью рядом с мужчиной, который перерисовывал в блокнот «Три тени». Только тут до Клер дошло, до чего она вымоталась. Эта огромная, опасная усталость делала ее уязвимой. Она обратила внимание, что человек рядом с ней не рисует, а пишет. Это меняло дело. Она еще раз обошла сад, методично обследуя каждый уголок, и наконец увидела его. Он сидел на скамье в тени дерева, возле пустой песочницы. Ишида не шелохнулся при ее приближении, не поднял рук с колен. Клер почувствовала, как волнуется.

— Вы отважная женщина, — сказал он с улыбкой.

— Пока мне неизвестно, чем я рискую, это совсем не трудно. Но вы мне все объясните, не так ли?

— За вами следили? — спросил Ишида.

— Росетти прилип ко мне как банный лист, но я от него отделалась. Кто он такой? — спросила Клер, глядя на безмятежный профиль своего друга.

— Человек, не внушающий доверия. Вам следует держаться от него подальше. Лучше всего исчезнуть на некоторое время.

— Исчезнуть на время! — возбужденно повторила Клер. — Ничего себе совет! Нельзя исчезнуть на время! Я не тот человек, который может исчезать и появляться! Или я есть — здесь и сейчас, или меня нет.

То ли из-за пьянящих запахов сада, то ли от выпитого накануне джина с кокой, но Клер охватило странное чувство, как будто ее накачали наркотиком. Ее свидание с Ишидой вовсе не походило на романтическое, каким она его себе представляла, и от этого она совсем растерялась.

— Извините, пожалуйста, — заговорила она, — я несу бог весть что. У меня в голове полная сумятица. Пока я ничего не предпринимаю, все еще как-то держится. Но стоит сделать первый шаг, как все встанет с ног на голову.

— Вы не обязаны были делать этот шаг, — помолчав, сказал Ишида.

— Мне хотелось с вами увидеться, — выдохнула Клер. И добавила: — Если не высовывать из дома носу, начинаешь считать себя владыкой мира. Вы играете на двух досках сразу. Вы находитесь здесь, но одновременно вы где-то еще. И вы туда уедете. — Она заплакала. Слезы медленно стекали по щекам и задерживались на губах, наполняя рот соленым вкусом. — Я жрица разрушенного храма, — снова заговорила она, — нелепого и помпезного. Но даже в этом храме мне больше нет покоя, пока вокруг бродит этот ненормальный. — Она дернула подбородком, указывая куда-то в сторону, где, по ее представлениям, находился Росетти — прятался за подстриженным конусом кустарником или увитой густой листвой беседкой. — Кто он такой, вот что я хочу знать, — закончила она, утирая глаза.

— Десять лет назад я убил его жену. В то время мы оба занимались тем, что вы называете промышленным шпионажем. Он работал на французскую компанию, я — на международную фирму. — Он посмотрел на Клер, которая разглядывала свои руки. — Началась одна операция, связанная с медицинским патентом. На кону стояло очень много денег. Но детали не имеют значения. Важно, что этот дурак решил использовать против меня свою жену. Предполагалось, что она соблазнит меня и выкрадет у меня патент, который я к тому времени уже сам успел украсть. Он ни на секунду не усомнился, что я смогу противостоять этой бесцветной глупой женщине, которую он мне подставил. Она вся вспотела от страха, двигалась как деревянная в только что купленной одежде и говорила нарочито низким голосом. Я застал ее, когда она рылась в моих бумагах. Но я не заметил, что она успела стащить револьвер из кармана моего пиджака. Она собиралась им воспользоваться, однако ее муж кретин не объяснил ей, как нужно стрелять. Я вырвал револьвер у нее из рук, но она, вместо того чтобы побыстрее убраться вон, вцепилась в меня. Она стала меня бить, и в этот момент револьвер выстрелил. Это была чудовищная ошибка. Та женщина заслуживала трепки, не более того.

Ишида умолк. Клер представила себе эту сцену. Жене Росетти она придала черты актрисы, портрет которой видела на обложке журнала в приемной Моники. Ей стало холодно. Она не ошиблась — смерть действительно бродила где-то рядом.

— И вас не арестовали?

Ишида тихо вздохнул и медленно повернулся к Клер. Он смотрел на нее так пристально, что она закрыла глаза, словно хотела защититься.

— Он жаждет отомстить мне лично. Он поставил своей целью отравить мне каждый миг жизни. На протяжении всех этих лет он таскается за мной, как верный пес. Я бросил свое занятие, переговорил со всеми, с кем следовало переговорить, уехал за границу — все для того, чтобы избавиться от него и его глупой мести. И мне это удалось. Три года назад в Нью-Йорке он меня потерял. Он чудился мне повсюду, но каждый раз оказывалось, что это не он. Это была лишь память о нем. Тогда я позволил себе осуществить давнюю мечту и поселиться в Париже. Но в тот день, когда в окне над вашей квартирой загорелся свет, я понял, что он меня нашел.

— Но как это ему удалось? — спросила Клер. Ей совсем расхотелось плакать.

— Он занят только этим, больше ничем. Любое дело удастся, если вы посвятите ему все силы без остатка. Вы и сами отлично это знаете, верно?

Она не поняла его намека и спросила:

— Вы полагаете, что он никогда не остановится?

— Почему же, остановится. Когда убьет меня.

Долгое молчание, повисшее между ними, позволило Клер осмыслить все события последних недель в свете того, что она только что узнала. Удивительных, захватывающих, невероятных событий.

— Знаете, у него роман с моей соседкой снизу. Ну, мне кажется, что роман.

— Значит, он должен торопиться. Разделаться со мной и обрести свободу.

— Вы так говорите, как будто это какой-то рок.

Клер охватил ужас. Сидящий рядом с ней Ишида вдруг показался ей маленьким, хрупким и бесконечно печальным.

— Вы помните нашу с вами первую встречу? — спросил он.

Она кивнула, не глядя на него.

— Вы заговорили о романах Кавабаты. Это было странно. Незнакомка, женщина с Запада… И рассуждает о старом писателе, его белых куклах и неизлечимой тоске…

Клер почувствовала себя счастливой. В этом саду, между светом и тенью, она наконец вновь узнавала своего друга и его тихую речь.

— А вы, — подхватила она, — объяснили мне, что Кавабата — это еще не вся Япония, как Камю и Жид — еще не вся Франция.

— Да. Несмотря на все ваши усилия, да и наши тоже, мы остаемся для вас непознаваемой страной. — Он замолчал и медленно провел ладонями по своим ногам.

Клер обратила внимание, что сегодня его присутствие никак не ощущалось. Он сидел рядом с ней — невесомый, не издающий никакого запаха — как будто его здесь не было.

После паузы он снова заговорил:

— Согласно правилам, в наших садах нельзя с одного взгляда обозреть все сразу, в каком бы месте ты ни находился.

Клер испугалась. Этот человек был ей дорог, она не хотела его терять.

— Что вы намерены делать?

— Еще не знаю.

— Вы уедете?

— Не знаю, — повторил он.

— А я знаю. Уедете, — сказала Клер немного агрессивно. Она и желала этого, и боялась. — Я приобрету для вас почетный статус воспоминания. Экзотического воспоминания, — добавила она.

Ишида поднялся, осмотрелся вокруг, сделал несколько шагов к песочнице, глядя себе под ноги, и снова сел рядом с расстроенной и бледной Клер. От головной боли у нее кривилось лицо.

— Я просто очень усталый человек, — сказал он.

— А я и не требую от вас, чтобы вы были кем-то другим, — ответила она.

Тогда он опустил голову ей на плечо и замер. Клер показалось, что время остановилось. Она закрыла глаза, наслаждаясь счастьем. Какой-то американский турист в наушниках на миг отвлекся от записанных на пленку пояснений гида и улыбнулся при виде странной парочки влюбленных, заснувших на скамейке в саду Музея Родена, возле пустой песочницы.

Пока Клер спала, Ишида исчез, оставив у нее на плече ощущение тяжести своей головы. Она поднялась было, но снова тяжело осела на скамью, провела ладонью по плечу и подумала, что от ее руки, которая гладила Ишиду, пахнет Дитрихом и что все это плохо кончится.

Она пообедала здесь же, не в силах покинуть место действия, потом остановилась возле статуи Бальзака, затерянной в одном из укромных уголков парка. Задрапированный в зеленоватый камень, ее любимый писатель тихо страдал посреди квадратика газона. С огромными ногами, ноздрями и бровями, с шапкой волос, загаженной голубиным пометом, этот гигант с болезненной стыдливостью выставлял себя напоказ любопытным туристам. «Глаза на мокром месте», — обругала себя Клер. От всего на свете готова плакать, даже от статуи Бальзака.

Проходя мимо охранника на выходе из музея, она поймала себя на странном ощущении — как будто она выплывала из сна, правда, на сей раз, в нем не было ни воды, ни рыб, ни резиновых сапог. Она провела мысленную ревизию своих чувств и приняла несколько безотлагательных решений: приняться за работу, каждый день поливать цветы, зайти к месье Лебовицу, съездить на выходные к сестре в Ла-Боль, тратить меньше денег на книги и перейти на более здоровую пищу. Шагая мимо парикмахерской, она дружески помахала рукой парням, теперь хлопочущим вокруг клиентов, чтобы показать, что у нее все хорошо, и добавила к списку «дел на новый год» визит в салон к парню с «вермишелью» на голове. Пусть сделает ей хорошую стрижку.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Клер приступила к выполнению своей программы строго по пунктам. Она добросовестно обдумала каждый из них, помучилась сколько положено и наконец успокоилась. После встречи в Музее Родена Ишида в доме больше не появлялся. Она регулярно заходила к нему домой, относила газеты, которые не помещались в почтовый ящик. Значит, он не отказался от подписки — хороший знак. Она садилась на его место, слушала джаз и предавалась мечтаниям. Клер не хотелось себе в этом признаваться, но она понимала, что квартира понемногу освобождается от следов своего владельца.

Луиза, в свою очередь, тоже написала Антуану записку, из которой следовало, что она-то никуда не исчезла. Она совершенно добровольно уехала с другим человеком. Искать ее «бесполезно», потому что «ты его не знаешь». В конце она уточняла, что больше никогда не вернется. О Люси в письме даже не упоминалось. Девочка приняла бегство матери с достоинством, на которое способны только дети. Немного позже она сказала Клер, что «с тех пор, как мама уехала, дома больше ничем не пахнет, странно, правда?»

Это высказывание поразило молодую женщину в самое сердце, и она тут же занесла его в свой список путеводных мыслей — наряду со словами Флобера о том, что «надо жить, как буржуа и думать, как полубог», которые незадолго до этого снова приняла как руководство к действию, как будто выпрямила согнутую спину. Она навещала мадам Куртуа, ела ее обжигающе горячий суп, выслушивала, не вникая в детали, ее рассказ обо всем, что случилось за день, и одновременно смотрела через окно гостиной телевизор, включенный у молодого соседа. С этого же наблюдательного поста Клер частенько следила за своей маленькой подружкой, как та, устроившись у отца на коленях, жевала сандвич и смотрела мультфильмы. Она несколько раз ходила в итальянский ресторан с месье Лебовицем, который таял прямо на глазах. Клер подумывала было купить старику вентилятор, но поняла, что дело вовсе не в летнем зное. Она узнала, что дочь Лебовица решила в свой следующий приезд увезти его с собой в Израиль. «Ты больше не можешь жить один», — заявила эта жирная, ревнивая дикарка. Клер не сомневалась, что старик предпочтет умереть и действительно умрет. Она проводила много времени с Люси, давая ее отцу возможность прийти в себя. Она знакомила девочку с парижским летом и учила ее играть в «туристов на террасе». Игра заключалась в том, чтобы угадать национальность иностранца (два очка) или хотя бы континент, с которого он прибыл (одно очко). Подруги ходили в кино и наслаждались прохладой залов. Клер показала ей Дебору Керр, про которую Люси сказала, что она «совсем как мама». Грета Гарбо ее немного напугала, зато Мэрилин Монро жутко развеселила — решительно девочка была неординарная. Они съели огромное количество мороженого и достигли совершенства в «Уно». По вечерам Клер возвращала ребенка отцу, погруженному в глубокую печаль и серому, как банковский клерк, каким он по сути и был. Он встречал их на пороге квартиры — расхристанный и несчастный. Она верила, что занимается другими, но и другие занимались ею. Так она и жила — осторожно, словно на ощупь.

Как-то вечером к ней без предупреждения нагрянул Дитрих, которого она совсем забросила. Он заставил ее одеться и повез кататься на мотоцикле по ночному Парижу. Она обожала подобные вылазки, напоминавшие ей фильмы Феллини. Потом он затащил ее к себе и попытался, раз уж заняться любовью не получилось, выведать у нее, что же все-таки произошло.

— Мы вместе поедем в отпуск, — заявил он, надеясь вырвать ее из той пугающей, тусклой, непривычной заторможенности, которая туманила ее взгляд. — Ты познакомишь меня с итальянцами. Поедем в Венецию, во Флоренцию — куда хочешь, — сказал он, поглаживая ее уродливую стрижку.

Он заметил, что она похудела. Клер вдруг отключилась чуть ли посередине фразы и заснула, так и не ответив ему, согласна она ехать с ним в отпуск или нет. Дитрих всю ночь просидел в Интернете, разглядывая фотографии итальянских отелей — всех как один непередаваемо прекрасных и всех как один забитых до отказа, как будто весь мир сговорился отправиться отдыхать именно сюда.

Затея с отпуском провалилась за недостатком энтузиазма, свободных мест в гостиницах, а также из-за уведомления о начислении дополнительного налога, свалившегося на голову несчастного костоправа утром одного гнусного понедельника. Клер не была перегружена работой — запланированные на осень публикации удалось подготовить заранее. Она согласилась с требованием Леграна снова подключить мобильный телефон — шефу была невыносима мысль о том, что сотрудники разбредутся по природе, перерезав пуповину связи с издательством.

Дом понемногу пустел. Лето обрушилось на двор, и тень времени с утра до вечера обегала по очереди каждый фасад. Знакомые думали, что Клер больна, что она грустит и хандрит. Это было не так — просто она находилась не здесь. Она любила, но больше не страдала. После нескольких недель тесного соприкосновения с реальностью и ее мучительным человеческим фактором, она вернулась к собственной фабрике грез. Декорации и действующие лица сменились, но за ниточки по-прежнему дергала она сама, и под ее уверенными пальцами марионетки творили настоящие чудеса. Особенно японские марионетки, послушные воле ее воображения. У нее появилось много свободного времени, которое она тратила на визиты к соседям — ребячливым старикам и ребенку стариков — и чтение волшебных текстов, написанных придворными дамами старой Японии, или изучение складок одежды крохотных гейш, рожденных кистью художника Харунобу[26]. Удовлетворенное любопытство не мешало привычному счастью — так дети готовы в сотый раз слушать одну и ту же сказку и испытывать одни и те же эмоции. Клер вовсю пользовалась своим даром посвящать дни напролет какой-нибудь одной книге, например сборнику хокку или альбому эстампов. Она ничего не учила наизусть, скорее примеривала на себя прочитанное как одежду, отдаваясь происходящему в ней раздвоению как безумию. Потом внезапная смена погоды или услышанная случайно мелодия заставляли ее бросить один мир и перенестись в другой. В один прекрасный день она вполне могла бы оставить свои заснеженные криптомерии ради обледенелых и продуваемых всеми ветрами английских графств или мишурного блеска накачанного кокаином Лос-Анджелеса. Никаких правил для нее не существовало. Когда-то раньше покупка бархатного фиолетового пиджака заставила ее прочитать «Анну Каренину». Впрочем, гостья на чужом балу, она не могла никого привести с собой. Эта ее привычка к путешествиям в одиночку и вынуждала Дитриха утверждать, что ей никто не нужен.

Между тем оставался человек, прекрасно осведомленный об опасности, которая подстерегала Клер с ее бзиками, — ее мать, позвонившая однажды утром, чтобы узнать, как у дочери дела. Она мгновенно узнала пугающие симптомы, поскольку не раз наблюдала их, когда Клер, еще девочкой, проведя долгие часы над книгой, пошатываясь выходила в гостиную и несла какую-то ахинею. Она тут же сообщила дочери, что они с отцом «собираются в Париж за новым матрацем — ну, ты знаешь, к этому специалисту, он принимает в Девятом округе, рядом с церковью Троицы». Привыкшая к вечному беспокойству этой бедной женщины, которая и вообразить себе не могла, что кто-нибудь на свете способен променять дружескую вечеринку с барбекю на какую-то японскую сказку, Клер, выслушав «матрасную историю», усмехнулась про себя. Два дня спустя они приехали, помогли ей упаковать одежду, попросили консьержку забирать ее почту и чуть ли не силком уволокли ее в Ла-Боль, где сестра уже приготовила для нее комнату рядом с детской. Но неврозы относятся к числу портативных вещей, и Клер благополучно повезла с собой в департамент Атлантическая Луара свою Японию, из-за чего ее дамская сумочка весом сравнялась с чемоданом террориста.

— Привет! — закричала Анна, распахивая сестре объятия.

Клер отметила, что американские сериалы успели нанести очевидный ущерб и провинции, где теперь пустила корни манера здороваться, обнимаясь и похлопывая друг друга по спине. Еще она заметила, что с годами ее сестра стала красивее. В ней появилась некая бойкость, вызывающая в памяти ведущих шоу двадцатых годов, прорезался властный голос и откуда-то взялась гордая посадка головы, заставляющая собеседников держаться настороже. Ее каштановая шевелюра походила на гнездо, в котором в видимом беспорядке были натыканы всякие заколки и гребенки. Возможно, в другой обстановке она производила бы впечатление простого здорового растения, но здесь она в первую очередь оставалась сестрой Клер — домашним тираном, самодовольной супругой и признанной королевой этого маленького мирка. Родители взирали на нее как на статую Свободы и безропотно присоединились к легиону подданных, почтительно окружающих свою пчелиную матку, о былых вывертах которой ведала одна лишь младшая сестра. Родители доставили Клер и в тот же вечер отбыли, торопясь присоединиться к шайке единомышленников, поджидавших их в Лимузене и задумавших четырехдневный пеший поход — современная версия паломничества в Компостеллу для неверующих пенсионеров. Побросав чемоданы в холле просторной виллы «Свежий воздух», Клер побежала на пляж, предупредив, чтобы никто за ней не увязывался. Она обожала море. Обожала пугающее ворчание, оглушительный рев и металлический оттенок Атлантического океана, который почитала наподобие огромной богини, внушительной и по-матерински заботливой. Каждая новая встреча с этой неизмеримой природной силой производила на нее впечатление шока. Ветер, запах йода и рыбы, пенистый прибой, вопли носящихся по пляжу детей переворачивали все ее чувства, внушая едва ли не панический ужас. Первым ритуальным действием было сбросить обувь, вторым — погрузить босые ноги в самый мелкий на Атлантическом побережье песок. К вечеру похолодало. В конце концов она присела, оглушенная, едва сдерживающая рвущийся из горла торжествующий крик. Слушая шум моря, она с улыбкой сказала себе, что это была превосходная идея — приехать сюда. Что это почти чудо.

Взмокшая оттого, что выпила слишком много воздуха и слишком громко пропела мелодию своей души, Клер шатающейся походкой вернулась с пляжа и только тут заметила, до какого ужасного состояния она себя довела. Подтверждение этому она получила во время достойного великанов ужина, поданного сестрой. Рядом с Жан-Полем, Анной и детьми она казалась припорошенной пылью — черно-белый кадр, по ошибке вмонтированный в цветную киноленту. Они все как будто светились изнутри. Их голоса и смех реяли в воздухе, как яркие флаги.

— Да, немного солнца тебе не повредит! — не удержался от замечания Жан-Поль.

Ее зять не любил парижан. Эта неприязнь, причины которой Клер не понимала, с годами превратилась для него в своего рода пунктик. Она догадывалась, что дело, возможно, в представлении о беспорядке, который они с Анной ненавидели и по части которого жители Парижа слыли большими специалистами. Они прикатывали в провинцию в своих вечерних костюмах и с вежливо-снисходительной и такой унизительной улыбочкой выслушивали рассуждения местных трепачей, владевших каждый своей вотчиной, но не имевших достойной аудитории. Жан-Поль считал свояченицу старой девой и замшелой интеллектуалкой и в те времена, когда она регулярно их навещала, подолгу у них жила и общалась с их друзьями, даже тайно мечтал подсунуть ее кому-нибудь из своих приятелей. Осуществить эту затею оказалось невозможно — Клер при малейшей попытке флирта показывала зубы. «На нее не угодишь!» — ворчал Жан-Поль. Но в этот вечер она показалась ему не просто странной, а какой-то чужой, похожей на иностранку, приехавшую откуда-то с Востока.

— Ладно, чем ты собираешься заняться? — спросила деловито-возбужденная Анна.

— Восстановлением формы, — ответила Клер, которую озарение посетило в процессе пережевывания помидоров с моцареллой.

— Отлично! — восторженно одобрила Анна и посмотрела на Жан-Поля. — Если хочешь, можешь взять красный велосипед. Я его накачала. Расписание приливов висит в холле. Ты удачно приехала, сейчас полная вода наступает в три часа.

Клер рано ушла к себе в комнату. Она немного почитала и заснула на стихотворении, которое вполне заслуживало того, чтобы попасть в ее личный пантеон.

Все проходит —

Корабли с парусами, надутыми ветром,

Век людской,

Лето, осень, весна и зима.

В первый же день она встретилась на пляже с подругами сестры — такими же пчелиными матками, чьих детей она путала. Их разговоры не интересовали Клер. Она читала и плавала, читала и плавала — непроницаемая для любопытных взглядов, которые ее белоснежная кожа притягивала как магнитом. Она молча лежала среди маслянисто блестящих загорелых тел и поднимала голову, лишь если кто-нибудь из детей выдавал очередной перл. Иногда она вздрагивала — это Ишида подавал ей знак. Стоя у кромки, за которой рождалось море, она смотрела на свои ноги, окатываемые волной, которая то брала их в плен, то вновь освобождала. Клер вертела головой во все стороны. Ей казалось — еще чуть-чуть, и ее тело взорвется. На огромном — «самом большом в Европе» — пляже стоял такой грохот, что, бредя назад к своему полотенцу, она считала шаги, чтобы не упасть.

На второй вечер она отклонила приглашение на барбекю к соседям и отправилась знакомиться с ночной жизнью Ла-Боля — с обожженным лицом и ватными ногами, зажав под мышкой книгу, уместную здесь как молитвенник. В одиннадцать ей позвонил Дитрих. Днем ей уже звонил Легран, очевидно с целью проверки, пользуется ли она мобильником, который он для нее приобрел. «У нас тут все отлично!» — отрапортовал он, не вдаваясь в подробности. Клер купила открытки с изображением блюд национальной бретонской кухни и напечатанными на обороте рецептами их приготовления: Дитриху достался куэн-аман, Люси — крем-брюле по-бретонски, месье Лебовицу — пирог «катр-кар», а мадам Куртуа — печеные устрицы. Она вспомнила, что давно не писала Жан-Батисту. Отныне в ее памяти уживались двое: утраченный красавец мужчина и Ишида, который постепенно превращался в застывший образ, оставивший по себе ощущение легкой тяжести на правом плече.

Понемногу она включилась в отпускную жизнь. Долгими часами каталась на велосипеде по солончакам, балдея от одиночества. Играла с детьми в ямках, заполненных нагретой водой, в отлив бродила по ставшему живым песку. Привыкла к шуму, стала ходить ровнее, наслаждалась пьянящим ароматом сосен, наполнявшим сад виллы «Свежий воздух». Ей удалось спокойно говорить о себе во время ужина в знаменитой блинной на диком пляже, на который собралось с десяток приглашенных. «Я очень люблю свою работу. Мне повезло, я живу в одном из самых красивых кварталов Парижа», — сказала она. Вытянувшись на песке многолюдного пляжа, она смотрела на плывущие над головой облака и повторяла как заклинание: «Все движется».

В один из вечеров, когда Жан-Поль ушел гулять с детьми, сестры, усевшись в саду — под босыми ногами ковер из сосновых игл, над головой — звездное небо, — попытались поговорить по душам. Клер упомянула таинственного Ишиду, намекнув на его неблаговидные занятия, но Анна, со штопором в руках и бутылкой сомюра, зажатой между колен, в лунном свете похожая на простоволосую мужиковатую служанку-колдунью, предпочла сменить тему. Она ни в коем случае не хотела вновь пережить «драму Жан-Батиста», пусть и в отретушированном виде. Клер, сама того не подозревая, на протяжении долгих месяцев вносила сумятицу в их жизнь, отбрасывая на нее тень неуверенности и любовной горячки. Анна страшно злилась на свою беспокойную, дурно воспитанную и непредсказуемую сестру, которая посмела смутить их праздничное существование, на миг вообразив, что от любви можно умереть. Сестры, сколько себя помнили, ссорились всегда. Анна упрекала Клер в ее дурацкой аскетичности, отсутствии амбиций и тумане, напускаемом на свое парижское житье-бытье. Она попыталась было поведать ей о своем любовнике, с которым познакомилась в магазине. Тогда Клер спросила, помнит ли она, что святая Анна приходится матерью Деве Марии. После этого с интимными откровениями было покончено.

Сидя в темном саду, они все-таки немного посмеялись, вспоминая прошлое и своих родителей. Анна не боялась воспоминаний. Она просто складировала их, честно и бесхитростно, низводя до ранга забавных историй, случившихся вчера, — не больше и не меньше. Казалось, она и не подозревает о том, как опасно бывает помнить. Клер восхищало умение сестры выволакивать, порой рисуясь, на свет божий любые воспоминания. Спать они пошли, прилично наклюкавшись. Ночью у Клер дважды звонил телефон. Номер звонившего не определился, и звонков Клер не слышала.

Зарядили дожди. На вилле «Свежий воздух» запахло церковью. От карточной колоды веяло плесенью. Клер подбили сыграть в викторину, в которой надо было собрать как можно больше разноцветных ломтей «камамбера», отвечая на вопросы типа: «Какую часть тела потирают эскимосы, выражая любовь?» или «Какой французский автор переведен на наибольшее число иностранных языков?» Жан-Поль удивился более чем скромным результатам Клер: «Ты вроде так много читаешь…» На что Клер ответила, что никогда не ставила своей целью запоминать прочитанное, ибо ей на это глубоко наплевать. Компания дружно предавалась скуке с мастерством, отточенным не за одно лето. На чердаке, в кладовке над детской и в кухонном шкафу Клер отыскала кучу кукольных нарядов — Люси хватит на несколько сезонов. Когда они с сестрой пошли по магазинам, Клер потихоньку отделалась от Анны, которая вгоняла ее в краску стыда, неистово торгуясь из-за каждой грошовой кастрюльки, и вдруг неожиданно увидела книжку — одну из тех, что она обожала в детстве. Томик валялся на дне отсыревшей картонной коробки, на какой-то серой и до слез печальной улочке. Она пролистала страницы и нашла картинку, в былые времена сводившую ее с ума. Там была изображена собака на Луне, которой снится сон, что ее друзья-животные и героиня, белокурая девочка, превратились в рыб. Здесь и отыскала ее сестра — застывшую посреди улицы с раскрытой книжкой в руках. Бледность Клер испугала Анну, и она предложила побыстрее вернуться домой.

Однажды вечером — только что закончился дождь — Клер вышла в мокрый и напоенный ароматами сад. Домашние играли в белот. Ей было грустно. В саду напротив с деревьев свисали цветные лампочки — накануне там праздновали день рождения. Мимо проехала парочка на велосипедах, словно два фантастических зверя, рыскающих по дороге. Клер теперь все время мерзла, с утра и до вечера. Ей не терпелось назад, к себе. И все же что-то удерживало ее в доме сестры. Она не сомневалась, что перед ее приездом Анна провела с детьми воспитательную работу: «Ведите себя хорошо с тетей Клер. Она устала, и ей нужно отдохнуть». Даже Жан-Поль ее не задевал. В конце концов, не могла же она просто так взять и уехать только потому, что зарядили дожди. Она уже поднялась, намереваясь вернуться под крышу, когда открылась калитка, пропуская Дитриха.

— Вовремя ты, я уже чуть насквозь не промокла, — сказала она без малейших признаков удивления. — Постой минутку, схожу за курткой.

Они пошли по насыпи. Она испытывала к нему бесконечную благодарность за то, что он приехал, не дожидаясь, что она его вызовет. Он шагал рядом с ней, не вынимая рук из карманов, улыбаясь смотрел на небо и дышал полной грудью, как все новички. Им навстречу попадались семейства, гулявшие в окружении собак, с мороженым в руках, — старики с кожей, сморщенной за десятилетия жизни под солнцем, и молодежь. И те и другие выглядели прекрасными, как полубоги. Они сели на скамью лицом к морю. Горизонт расстилался перед ними чернильным пятном, напоминая Клер черные дыры ее кошмарных сновидений.

Она взглянула на профиль Дитриха, который пожирал глазами море и небо и пил этот миг. Внезапно на нее накатила уверенность в том, что она любит этого человека. Она опустила голову ему на плечо, словно сложила оружие к ногам врага. Почувствовала его дыхание, холод его уха, влагу его густых волос, промокших под дождем, и остатки аромата туалетной воды, которой он, судя по всему, пользовался утром, когда стоял перед зеркалом и решал, следует ли ему сесть в машину и двинуть к морю.

— Я вчера видел Монику. Сказал ей, что ты здесь. Она обрадовалась.

— «Я не дам смерти власти над моими мыслями»[27], — продекламировала Клер, не отводя взора от моря. Голова ее по-прежнему покоилась на плече Дитриха. — Это сказал один немецкий писатель. Это очень красивая и очень тонкая мысль, которую я всецело одобряю и которую пытаюсь применить на практике. Человек, который сказал это, исповедовал абсолютную веру в самодисциплину, потому что его окружало слишком много искушений.

— Ты на него похожа.

— Немножко.

— Ты не в ладах с реальностью. Иногда мне даже кажется, что ты немножко того, — сказал он и засмеялся.

— Успокойся, я не сумасшедшая. Просто мне плевать на многие вещи. Например, мне плевать на то, что делают другие люди. Меня больше интересует, что они говорят. И то не всегда.

— Именно так я и думал, — сказал Дитрих, выпрямляя скрещенные ноги. Пусть болтает что хочет, ничто на свете не собьет его с благостного настроения.

Они немного помолчали. Она прижалась к Дитриху, который накрыл ее полой своей куртки. Сердце ее любовника билось быстро, выдавая фальшь безмятежной улыбки. Клер, напротив, ощущала огромный покой. Она обладала даром, свойственным всем неукротимым мечтателям, переступать через факты, как дети перешагивают через лужу — легко, непринужденно, без усилий. На протяжении последних нескольких дней в ее душе шевелились предвестники новой истории, далекой и от Японии и от Италии, словно огни портового города, вспыхнувшие в тумане после долгого перехода. Она обнаружила, что каждый день отпуска уводил ее все дальше от японского сценария, — так духи постепенно выдыхаются даже в закрытом флаконе. Время действовало на нее лишь в той степени, в какой сохраняли жизненную силу созданные ею образы. Часто они исчезали раньше, чем реальные персонажи, стоявшие за ними. Были и такие, что вообще не имели границ, и она знала, что будет верна им до смерти. К их числу относился, например, Жан-Батист — застывший и неподверженный обесцениванию, как золотой эталон. Она понятия не имела, что сталось с Ишидой и Росетти — еще двумя творениями ее личной галереи, в которой подлинники и подделки соседствовали на равных. Пока же — исключительный случай — действительность пришла в согласие с ее желаниями, и глупо было этим не воспользоваться.

— Твоя машина далеко? — спросила она. — Хочу тебе кое-что показать.

Он сел за руль, и они покатили. Она вела его с одной улицы на другую, посреди сосняка. Они проехали по мосту, оставив за собой город, и неподалеку снова увидели побережье.

— Здесь это называют диким пляжем, — объяснила Клер, выходя из машины.

Навстречу ветру, заставлявшему одежду прилипнуть к телу, они двигались изрезанным берегом, затем спустились к мелкой бухточке. Здесь пахло подвалом и дневными отбросами, из глубины доносился какой-то шум. Клер обругала себя за то, что притащила его сюда, но было слишком поздно. Она приблизилась к кромке моря, рисовавшего на пляжном песке узоры подозрительной желтоватой пеной, и замерла без движения, вяло пытаясь догадаться, что делает Дитрих у нее за спиной.

— Когда я была маленькая, я часто приходила сюда строить планы. В конце каждого лета я прикидывала, что буду делать в этом году. А море каждый раз встречало меня одними и теми же волнами, одним и тем же безостановочным движением, как будто хотело показать мне, что любые планы бессмысленны. Потом мне пришлось столкнуться с шумом, производимым другими людьми, с их безжалостными словами, с резким светом, со временем, которое отсчитывают стенные часы, с недостатком серьезности в себе, с мужчинами, которые оказывали мне сопротивление, и скукой, от которой настроение скисает, как забытое молоко. Я стала читать, чтобы найти извинение миру за то, что он так банален, и потом мне уже не требовалось строить планы. Ишида сказал, что во мне больше японского, чем в нем самом, потому что я умею жить одним мгновением. Но он во мне ошибся.

Она обернулась. Пляж позади нее был пуст.

— Ну вот, — горько посетовала она. — А я так старалась…

Она собиралась подняться по каменной лестнице, вырубленной в скале, когда сверху ей навстречу вдруг протянулась рука — это Дитрих спешил ей на помощь. От удивления она вскрикнула. Он засмеялся и притянул ее к себе. В машине он пристегнулся ремнем и включил дворники.

— Вот самый печальный звук на свете, — сказала Клер, сидевшая на месте смертника.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Дитрих уехал на следующий день, рано утром. На автозаправке он опустил руку в карман куртки, нащупав пальцами горстку песка и гладкую белую ракушку, подобранную накануне у ног Клер, которую он любил — теперь в этом не оставалось никаких сомнений.

Она приехала два дня спустя. В поезде она вспоминала сказанные при расставании слова сестры. Банальное вокзальное прощание, сопровождаемое взглядами, словно фильм — субтитрами, наполнило обеих женщин надеждой на то, что в один прекрасный день их отношения освободятся от родительского гнета. Для Клер это была больная тема, и она добрую часть поездки проплакала, спрятавшись за темными очками. Потом она погрузилась в чтение литературного журнала, представлявшего новые книги, выходящие в начале осени, — еще чуть-чуть, и у нее, как у завзятого гурмана, потекли бы слюнки. Она также пролистала приложение, в котором были напечатаны отрывки из «романов, которые вам наверняка понравятся в этом году».

Приехав в свой квартал, она увидела, что буквально в двух шагах от ее дома открылся новый ресторан. Она остановилась изучить меню, оттягивая момент, когда во дворе, на лестнице, в квартире обнаружатся еще какие-нибудь необратимые изменения, угрожающие ее покою. Она вступила в подъезд — вроде бы все по-прежнему. У себя она не стала отдергивать шторы, отложив на завтра созерцание неприятной картины, которая поджидала ее, словно застывший кадр киноленты, в окнах Ишиды. Разобрала чемодан и вернула на полку книги, которые читала перед отъездом, бросив прощальный взгляд на бледных темноволосых гейш, покачивавших головками на обложках. Вытащила из морозильника пиццу, подогрела ее и съела чуть теплую. Над головой не раздавалось ни звука. Из кухонного окна, выходившего в итальянский дворик, слышались голоса Антуана и Люси — они разговаривали тихо, как старички, продолжающие любить друг друга. Кто-то жарил бифштексы. Она нашла забытый своей маленькой приятельницей леденец и проглотила его, рассматривая в зеркале ванной комнаты свое загоревшее лицо. Включила стиральную машину, приняла душ, позвонила Дитриху, которого не застала — «это я, перезвоню», — и Леграну, который обрадовался ее звонку, как будто она вернулась из Новой Зеландии или Патагонии, во всяком случае, из какого-то страшно далекого места, выбраться из которого было совсем не просто. Застелила постель и улеглась со сборником рассказов — «не совсем дамских», как пелось в какой-то дурацкой песенке, — Сомерсета Моэма. К окну она даже не подошла. Ее упрямство могло сравниться разве что с ее же собачьей верностью. Если уж она решила с кем-то порвать, то действовала без колебаний, твердо, чтобы не сказать — жестко.

Ей приснилось, что она плывет по мутной серой реке, а ее преследует каноэ, в котором сидит в своей клетчатой рубашке Росетти и во все горло распевает: «Эй, милашка, не горюй, лучше парня поцелуй!» Эту песенку она слышала в детстве, но почему ее пел Росетти? Он почти догнал ее, когда ее разбудил шум во дворе. Сев в постели, она прислушалась. До нее донеслись незнакомые мужские голоса и резкий писк раций, звук шагов по лестнице и чей-то плач. Она поняла, что плачет мадам Куртуа. Клер раздвинула шторы, распахнула окно и увидела ярко освещенный двор и с десяток пожарных, столпившихся вокруг какой-то темной массы на булыжной мостовой. У Клер сжалось сердце. Она высунулась наружу, словно с балкона итальянского театра, и завыла в голос. Стоящие внизу как по команде повернулись к ней, опасаясь новой трагедии. Через несколько секунд рядом с Клер уже стояли два пожарных.

— Он что, покончил с собой? — спросила Клер.

— Пока не знаем. Вы с ним знакомы?

Клер встала. У нее кружилась голова.

Один из пожарных стоял, вытянув вперед пустые руки, словно готовился подхватить ее, если ей вздумается упасть без сознания. Когда они поняли, что она хочет видеть Ишиду, к ней подлетели двое мужчин и оттащили ее от окна. Продолжали попискивать рации, полицейские и пожарные топали по лестнице, в доме напротив распахивались окна, слышались негромкие разговоры. Под этот шум Клер незаметно уснула. Среди ночи она опять проснулась. Неужели смерть Ишиды ей приснилась? Подумав, она решила, что да. Во дворе стояла тишина, и она снова задремала.

Окончательно она проснулась в шесть часов утра. Шторы в спальне были раздвинуты. Клер по кусочкам, как мозаику, собрала воедино все детали кошмарного ночного происшествия, оделась, дрожа всем телом, схватила связку ключей Ишиды и выскочила из квартиры. Пробегая через двор, она наступила на тонкую красную полоску, которую консьержке не удалось оттереть с камня мостовой. Она задрала вверх голову, в обратном порядке прокручивая путь, проделанный ее другом, как будто пыталась повернуть время вспять. «Последнее, что он увидел прежде, чем прыгнуть вниз, — подумала она, — были ее злобно задернутые зеленые шторы». Она поднялась к квартире Ишиды. На двери красовались печати. Клер, привыкшая существовать в ирреальном мире, где никто ей не противодействовал, потому что все решения принимала она сама, вдруг оказалась перед запертой дверью, проникнуть за которую ей было запрещено. Понурившись, она уселась на ступеньки лестницы и мысленно попыталась представить себе шелковистую ткань прохладного, издававшего приятный аромат кимоно Ишиды и собственное отражение в зеркале, когда она примерила его на себя. «Мокрые от слез рукава — вот мои ночные друзья», — тихо процитировала она. Она любила Ишиду не земной любовью. Этот человек с улыбкой прошел через ее жизнь, внушив ей чувства, какие может внушить прекрасный пейзаж, книга или сон. Они отдали друг другу лучшую часть себя. Убийца-Ишида и затворница-Клер попытались сыграть новую партитуру, позволив себе передышку в странном течении своих жизней. Клер услышала, как открывается дверь, и вздрогнула. Это выходил из своей квартиры молодой коллекционер блондинок со школьным рюкзачком за спиной.

— Добрый день. С вами все в порядке? — с любопытством спросил он.

Клер раньше никогда не видела его вблизи. Лицо у него выглядело каким-то помятым, как у внезапно разбуженного ребенка. «Вот еще один, — подумалось ей, — чью жизнь я могу себе выдумать».

— Вы слышали, что случилось ночью? — спросила она.

— Слышал. Ужас какой. По-моему, есть гораздо менее болезненные способы умереть, — добавил он, спускаясь по лестнице.

Клер, привыкшая подбирать всякую небанальную мысль, немедленно запомнила эти «гораздо менее болезненные способы умереть», чтобы позже включить их в свой избранный список или цитатник. Может быть, они даже лягут в основу новой категории человеческих типов.

Она немного постояла в задумчивости, уткнувшись лбом в стену, пока ей не пришлось посторониться, пропуская молодую женщину, поднимавшуюся по лестнице. Женщина позвонила в квартиру мадам Куртуа. Что-то больно ранняя гостья, удивилась про себя Клер, и на всякий случай решила проверить, в чем тут дело. Она позвонила в дверь, и открыла ей та самая молодая особа. Она широко улыбалась.

— Мадам Куртуа дома? — спросила Клер во власти изумления.

Женщина оказалась чернокожей, а мадам Куртуа грешила расизмом.

— Заходите! — пригласила та.

По квартире витал восхитительный аромат свежемолотого кофе. Вся обстановка в ней неуловимым образом изменилась.

Мадам Куртуа вышла из кухни в шуршащей ночной рубашке. От возбуждения ее едва ли не трясло.

— Ах, Клер! Вот несчастье-то! Вот несчастье! — Она остановилась в нескольких сантиметрах от соседки. В мире Клер и мадам Куртуа люди ни с того ни с сего не бросаются друг другу в объятия.

— Как это случилось? — спросила Клер, которой молодая незнакомка успела вручить чашку дымящегося кофе.

— Сама не знаю! Я услышала шум во дворе, выглянула, ну и…

— А до этого вы ничего не слышали? У него в квартире кто-то был?

— Не думаю. Я ведь плохо сплю. Если бы там что-нибудь было не так, я бы наверняка услышала…

— Когда он вернулся? — перебила ее Клер.

— На следующий день после вашего отъезда. Спросил у меня ключи. Я сказала, что они у вас.

— Он спрашивал у вас, где я?

— По-моему, нет. — От напряжения лицо мадам Куртуа исказила привычная страдальческая гримаса, делавшая его похожим на обезьянье.

— Чем он занимался все это время? — продолжала допрашивать Клер.

— Ничем особенным. Утром уходил, вечером возвращался. Иногда заводил музыку.

— К нему кто-нибудь приходил?

— Ну, я же за ним не следила. Но мне кажется, что нет.

На сморщенном личике мадам Куртуа явственно нарисовалось разочарование, и Клер подумала, что вряд ли стоит принимать слова старушки, очевидно не в ладах с собственной памятью, всерьез.

— А того вы видели? — Клер дернула подбородком в сторону окон Росетти.

— Да. Того — да! — оживилась мадам Куртуа, счастливая, что помнит хоть что-то. — Я пила чай с Фату. Мы сидели напротив окна и видели, как он вышел на балкон. Когда это было, Фату? В понедельник! Нет, во вторник. Ладно, не важно. Он мне помахал рукой! Нет, вы только представьте себе! Как будто мы с ним вместе свиней пасли! Или баранов? Ладно, не важно. Я, конечно, ничего не ответила. Он там постоял-постоял, все смотрел на окна месье Ишиды. Уж не знаю, дома он был в тот момент или нет. Но этот-то так и пялился, так и пялился. Фату, деточка, вы нам не принесете еще кофейку? — Голосок мадам Куртуа сочился медом.

— Кто это? — тихонько спросила Клер, когда девушка исчезла на кухне.

— Моя помощница по жизни, — с кокетливой ужимкой шепнула старушка.

— Ваша — кто? — Клер решила, что не правильно ее расслышала.

— Помощница по жизни, вот кто. Я пошла в мэрию и потребовала, чтобы они мне кого-нибудь назначили помогать по дому. И они прислали Фату. Не девушка, а чистое золото.

Мадам Куртуа блаженствовала. «Порой времена меняются к лучшему», — подумалось Клер. Они молча ждали, когда подоспеет кофе. Потом Клер заговорила снова:

— Все это так печально, мадам Куртуа. У меня в голове не укладывается, что месье Ишида умер. Знаете, говорят, когда у человека ампутируют ногу, она еще долго продолжает у него болеть. Месье Ишида очень много значил для меня.

Мадам Куртуа деликатно кашлянула — так театральный зритель в самый драматический момент прочищает горло, пытаясь обуздать рвущиеся наружу эмоции.

— Вот так, — вздохнула Клер. — Что еще у нас происходило?

— На пятом этаже поселилась молодая семья с ребенком.

— Сильно шумят? — заволновалась Клер.

— Ой, да я же самое главное чуть не забыла! — перебила ее мадам Куртуа. — Месье Лебовиц уехал! — Эта новость заставила Клер сжаться как от удара в живот. Ее окатила волна отчаяния. — Он упал на лестнице, — продолжала соседка. — Вроде бы ничего не сломал, простое растяжение. А через день приехала из Тель-Авива дочка. Вызвала квартирного агента, наняла грузчиков. Недели не прошло, как все провернула. Такая деловая, хоть и толстая. И в прошлый понедельник оба уехали. Она ему даже попрощаться не дала.

«Успел ли он получить мою открытку», — подумала Клер. — «Больше его никогда не увижу», — стучало в мозгу. Тоска и усталость как будто оглушили ее. Лица Ишиды и Лебовица, наплывая одно на другое, маячили перед ее внутренним взором.

— А Луиза не появлялась?

— За вещами приезжала, только не помню, в какой день. Малышка у окна стояла, смотрела, как во двор выносили коробки. А мать дождалась, пока все погрузят, и укатила, даже в дом не зашла.

Клер без сил откинулась на спинку дивана — дешевой подделки под Людовика XV. Она чувствовала себя опустошенной, как марафонец на последних метрах дистанции. Ей казалось, что лишнее движение вызовет еще какую-нибудь катастрофу. Мадам Куртуа и Фату не стали ее тормошить. Она сидела и смотрела в окно как на сцену, на которой шел спектакль ее жизни. Кричаще красная герань на третьем этаже разрослась, пока ее не было. На окнах комнаты прислуги слева появились симпатичные белые занавески. Между стенами метался голос консьержки, разыскивающей своего кота.

— Пойду я, — вымолвила Клер, с трудом поднимаясь на ноги.

— До свидания! — в один голос попрощались с ней женщины откуда-то из глубины квартиры певучими, как показалось Клер, голосами.

Она вернулась к себе, задернула шторы и не раздеваясь легла в постель. Долго лежала с открытыми глазами, переводя взгляд с потолка на стены и обратно. Близость привычных предметов и книг и тишина понемногу вернули ее душе покой. Она заснула и проспала до вечера. Пробудила ее мысль о Росетти, настойчивая и неотвязная.

На людей, привыкших к праздности, любая активность действует наподобие наркотика, внушая эйфорию и заставляя видеть мир безупречно логичным, радостным и неотразимо привлекательным. Если практиковать ее нечасто, активность может служить эффективным лекарством от тирании реальности — не хуже волшебного зелья или шпината, столь ценимого Папай-моряком. Клер резко вскочила на ноги и удивилась, что на улице темно. Оделась, позвонила Дитриху и договорилась, что ночевать будет у него. «Только сначала мне надо сделать одну вещь», — добавила она, положила трубку и пошла к Антуану.

Ей открыла Люси. По всей квартире витал тошнотворный дух подгоревшего грюйера, с очевидностью доказывая, что Луиза окончательно покинула этот дом. Вонь достигала входной двери, и Клер решила не ходить дальше порога. Она вручила девочке пакет со своими чердачными находками. Люси засмеялась — точь-в-точь заводная кукла, в которой повернули ключ, — и двинулась прочь, на ходу рассматривая содержимое пакета.

— Это я, Клер! — крикнула она.

Из кухни появился Антуан. На нем был грязноватый красный фартук, украшенный крупной надписью: «Я — шеф-повар! Попробуй меня!» Антуан рассказал ей про молниеносный визит Луизы.

— Она ничего не взяла — только одежду и украшения. Как будто боялась испачкаться. А может, это она из суеверия… Странно, но Люси совсем не выглядит расстроенной.

«Как же!», — подумала Клер. Она поостереглась сообщать этому наивному простаку, что его дочь необратимо умерла несколько дней назад, пока смотрела, как ее мать выносит из дому коробки со своими надушенными шелками. Как объяснишь такому, как он, что Люси есть и навсегда останется Луизой, хотя в самой Луизе нет ничего от Люси?

— Я, наверное, перееду, — вдруг сказала она и поразилась своим словам ничуть не меньше Антуана. — Слишком много всего здесь произошло.

— Вы очень любили этого человека, — ответил Антуан, глядя в окно.

Клер сделала шаг к двери. Она не собиралась рассказывать ему всю свою жизнь. Антуан раздражал ее. Разве можно так легко становиться жертвой женщин? Она не сомневалась, что максимум через пару месяцев у него кто-нибудь появится. Она не пошла прощаться с Люси — сама не понимая почему — и уже на пороге спросила у Антуана новый телефон Луизы. Он заметно напрягся, как будто заподозрил ее в сговоре с бывшей женой.

— Я ей деньги должна, — успокоила она его, и он нацарапал ей номер на вырванном из блокнота листке.

На двери висела бумажка-липучка, напоминая Антуану, чтобы он записал Люси в детский досуговый центр и к зубному. По лестнице Клер не спускалась, а летела, как будто за ней гнались чудища. Квартира Антуана, его идиотский фартук и эта напоминалка на двери лишили ее остатков самообладания. Окунувшись в шум уличной толпы, она с отчетливой ясностью представила себе постель Дитриха, услышала Stabat Mater Перголезе и ощутила мускусный запах кожи своего любовника. Эти картины явились перед ней обещанием ее личного Эльдорадо, и она поняла, что должна немедленно туда попасть.

Как она и боялась, трубку сняла Луиза. При звуках дикторского голоса этой поддельной Дельфины Сейриг кровь бросилась ей в голову. От охватившей ее ненависти она покачнулась и покрепче сжала в руках трубку.

— Дай его мне, — ледяным тоном произнесла Клер. На том конце провода послышалось шелковистое шуршание, как будто Луиза была деревом и шелестела листвой.

Потом Клер различила приглушенный шепот.

— Алло! — Росетти взял трубку.

— Я должна с вами увидеться. Немедленно, — сказала Клер.

Они назначили свидание на Вогезской площади, ровно через час. Подозревал ли Росетти, что от этой встречи будет зависеть, в какие тона окрасится вся будущая жизнь Клер? Да и сама она догадывалась ли об этом? В смятении шагая к условленному месту, она думала про сообщающиеся сосуды. Страдание можно вынести, только если разделишь его с кем-нибудь еще. «Если на счет пять загорится зеленый, — загадала она на переходе, — значит, он вытолкнул его из окна». В воздухе едва уловимо веяло осенью и чем-то прошлогодним — такой запах издают зимние вещи, когда вынимаешь их из чехлов.

Небольшой сквер на Вогезской площади просматривался насквозь. Окруженный кривоватой кирпичной стеной, он казался идеальным местом для того, кто хотел бы избежать нежелательной встречи. На соседней скамье, под деревьями, сидела молодая женщина в полосатых спортивных штанах и читала книгу в ярко-красной обложке — «Покер за десять уроков». Рядом с ней сидя спал малыш с перепачканным шоколадом лицом. Чуть поодаль расположился жонглер со своими кеглями. «Самое бессмысленное в мире занятие», — глядя на него, подумала Клер, которой в этот, может быть, последний по-летнему теплый день приходилось исполнять гораздо более опасные акробатические трюки. Она вдоль и поперек изучала план, пытаясь отыскать заветный крестик, обозначающий: «Вы находитесь здесь». Она вспомнила, что Жан-Батист ненавидел парки. Когда она возвращалась от родителей, он всегда говорил, что она привезла с собой запах провинции. На глаза у нее навернулись слезы. «Никогда не умирай», — взмолилась она про себя, раздавленная собственным бессилием, несбыточными мечтами и наполовину выдуманными воспоминаниями.

Она увидела вдали мужской силуэт, узнала Росетти и вздрогнула от страха. Этот тип заигрывал со смертью с равнодушием скверного мальчишки. Он засек ее сразу же. Приближаясь к ней уверенным, мощным шагом, он не забывал бросать окрест быстрые взгляды — профессиональная привычка, не иначе. В XIX веке, некстати подумалось ей, был английский художник по имени Росетти — он сошел с ума на почве преследования и умер отшельником. Женщины, которых он писал, ничем не походили на Луизу. Крепко сбитые, с длинными рыжими волосами, толстыми губами и глазами навыкате, они выглядели немного мужиковатыми. Луиза рядом с укравшим ее Росетти казалась легкой и мягкой, словно перышко.

Он тяжело плюхнулся возле Клер, не глядя на нее и отдуваясь. Они помолчали. От него веяло почти непереносимым духом, в котором мешались пряные, кислые и агрессивно живые запахи. Ей представилось, как Луиза падает без чувств в объятия этого человека, с которым Клер свел слепой случай и которого она видела в последний раз.

— Как там Луиза? — спросила Клер, отгоняя мошку.

— Прекрасно, — ответил он, по-прежнему не глядя ей в глаза.

— Вы с ней поосторожней. Эта женщина привыкла к роскоши. Чтобы отсрочить старость, она потребует от вас невозможного. Она доведет вас до белого каления. Тогда вы начнете ее колотить, как колотили до вас все ее мужчины, и будете колотить постоянно, чем дальше, тем чаще. А она пойдет, посмотрится в зеркало и почувствует, что в ней бурлит жизнь. Как вам такой сценарий? Не слишком пафосно? — спросила Клер, ощущая, как ее нервные окончания вибрируют от ненависти к той, что бросила своего единственного ребенка. Клер любила Люси.

— Луиза очень хорошо к вам относится, — возразил Росетти.

— Ишида умер. — Клер повертела головой. Ребенком она так же крутила головой, стоя на бортике бассейна, куда ее водили по утрам в субботу, прежде чем прыгнуть в ледяную воду.

— Я знаю, — вздохнул Росетти. — И это — самое лучшее, что могло с вами произойти. Ишида был редкая сволочь. Десять лет назад он убил мою жену. Она решила мне помочь — по секрету от меня. Она была в курсе моих… моей… ну, того, чем я занимался. Она была красавица. И очень смелая женщина. А он разрядил в нее обойму. В лицо.

Клер понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное.

— Я приехала вчера вечером и не стала отдергивать шторы. Не хотела смотреть, вернулся он или нет. А может, пыталась дать ему понять, что между нами все кончено. Только что может быть кончено, если ничего не начиналось? Вот вы точно знаете, когда про двух человек можно сказать, что между ними что-то началось. — Клер понимала, что ее несет, но не могла остановиться. — Разве для этого обязательно прикасаться друг к другу? Может, достаточно того, что другой человек существует? И ты считаешь его своим, даже если вы не разговариваете? — Слова лились из ее рта в правое ухо сидящего рядом мужчины, как будто он принимал у нее исповедь, а она стояла на коленях, прижимаясь лицом к решетке. — Можно выбирать между мужчиной и памятью о другом мужчине. Я часто так делала. Но с меня хватит. Вам это должно доставить удовольствие, вы ведь практик. Я постараюсь жить нормальной жизнью. Возможно, оно того стоит. Почему вы его не убили?

Росетти закурил сигарету и выпустил длинную струю дыма. Клер машинально чертила ногой круги на земле. Росетти заметил, что на ней стоптанные туфли.

— Он вернулся сразу после вашего отъезда. Каждый вечер сидел и пил чай у меня под носом. Ждал меня. Я-то думал, что это я его выслеживаю, а получилось наоборот. Он с самого начала ждал, что я его убью. Всегда оставлял след, чтобы быть уверенным, что я его не потеряю. Когда он понял, что мне это все надоело, он покончил с собой. А ваша история с занавесками… — Он почувствовал, как напряглась Клер, и продолжил, взвешивая каждое слово: — Видите ли, человек никогда не кончает с собой по какой-нибудь одной причине. — Он посмотрел на нее с каким-то новым, ласковым выражением и сказал: — У нас с вами есть нечто общее. Мы никому не доверяем. В этом наша сила и наша слабость. Удачи!

Он ушел быстро, ни разу не оглянувшись. Как будто в его жизни ее никогда не существовало.

Клер еще долго сидела на своей лавке. Мимо шли какие-то люди. Она смотрела на них, они смотрели на нее и, скользнув по ней взглядом, тут же забывали ее навсегда. Жонглер сложил свои кегли и ушел. Опустела песочница. В воздухе резко похолодало. Она поднялась, с трудом распрямила затекшую спину, подумала, может, тоже стоит умереть, добрела до площади Бастилии и на последний талончик прошла в метро.

В этот вечер Дитрих, понимая, что игра пошла по-крупному, решил не дразнить гусей и вел себя естественно.

Примечания

1

Криптомерия японская — то же, что японский кедр или японский кипарис (суги). Древесина используется для изготовления бочек для выдерживания саке. (Здесь и далее — прим. пер.).

2

Ибусэ Масудзи (1898–1993) — выдающийся японский писатель.

3

Дадзай Осаму (1909–1948) — японский прозаик.

4

Плывущий мир — укиё-э (яп.) — направление в японской живописи. Гравюры в стиле укиё-э являются основным видом японской ксилографии.

5

Сейриг Дельфина (1932–1990) — французская актриса, исполнительница главной роли в фильме Л. Бунюэля «Скромное обаяние буржуазии».

6

Сиберг Джин — американская киноактриса, много снимавшаяся во Франции, в том числе в фильмах Ж.-Л. Годара и К. Шаброля, один из символов французской «новой волны».

7

Ты любил меня, как до тебя не любил никто / Светит солнце или льют дожди / Мы счастливы вместе и несчастливы вместе (англ.).

8

Гиме — парижский музей восточных искусств.

9

Жокари — национальная баскская игра, в которой используют мяч на тонком резиновом шнуре.

10

Тэмпура — блюдо японской национальной кухни: обжаренные во фритюре ломтики рыбы, морепродуктов и овощей.

11

«Эммаус» — сеть благотворительных магазинов во Франции.

12

Какое счастье! (идиш).

13

Танидзаки Дзюнъитиро (1886–1965) — японский писатель и драматург.

14

Уно — настольная игра, для которой требуется специальная колода карт.

15

Инспектор Михар — персонаж романа «Точки и линии» японского писателя Сэйтё Мацумото.

16

«Дам де Франс» — сеть крупных французских универмагов.

17

Зд.: Следи за весом (англ.).

18

Лорел и Харди — знаменитый комический дуэт («толстый и тонкий»), блиставший в Голливуде в 1920–1940-е гг.

19

Фильм Макса Офюльса по роману Луизы де Вильморен.

20

Флон Сюзанна (1918–2005) — французская киноактриса.

21

Рено Мадлен (1900–1994) — французская киноактриса.

22

Ферри Брайан (р. 1945) — британский композитор и актер.

23

Вы расслабленно спокойны (англ.).

24

Янтарный. Вы взволнованы (англ.).

25

Не прикасайся ко мне! (лат.).

26

Харунобу Судзуки (1718 или 1725–1770) — японский художник, один из лучших представителей живописи укиё-э, первооткрыватель цветной гравюры.

27

Клер ошибается: эта цитата взята из романа алжирского писателя Мохамеда Бакли «Шепот тишины».

Content

Бассиньяк Софи Освещенные аквариумы

Софи Бассиньяк Освещенные аквариумы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Примечания