Бассиньяк Софи

В поисках Алисы

Софи Бассиньяк

В поисках Алисы

И я задаюсь вопросом: а существует ли она, чья-то история?

Вирджиния Вулф. Волны

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Присаживайтесь, — предложил инспектор Пикассо.

Алиса устроилась к нему лицом, избегая смотреть в глаза и сжав плечи, словно защищаясь от окружающих звуков, ударами отзывавшихся в голове.

— Кофе?

— Да, спасибо, — пробормотала она.

— Куаньяр, два кофе, — попросил Пикассо, выставив два пальца буквой V. Включил компьютер и открыл желтую папку. — Что ж вы мне не позвонили? — добавил он, едва его коллега исчез в коридоре. — Я бы постарался избавить вас от всего этого…

— Да нет, ничего, — быстро прервала она. — Все нормально.

Вернувшись к пяти вечера в комиссариат, инспектор обнаружил в «обезьяннике» подругу жены Алису Конк, которая торчала там с самого утра, вляпавшись в «невероятную» историю. Он еще подумал, что в первый раз видит эту хрупкую блондинку так близко, — на протяжении последних нескольких лет они только мимолетом сталкивались на пороге его квартиры.

— Кто это — Катрин Херш? — спросил инспектор.

— Фотограф. Репортер. Она в основном за границей работает. Как Венсан.

— Это ваш муж?

— Да.

От Элен Пикассо знал, что Венсан Конк — журналист, что он постоянно в разъездах и Алиса часто остается одна. «Она еще более одинока, чем я! А это что-то да значит!» — как-то с громким смехом провозгласила жена.

Следя взглядом за фиолетово-зеленой рыбой, плавно пересекавшей темно-синий экран монитора, инспектор боковым зрением внимательно наблюдал за Алисой. На ногах — красные кроссовки; на отвороте куртки — беджик с надписью «Битлз». Сколько ей? Около сорока? «В наше время определить возраст женщины…» — подумалось ему. Он проработал в полиции двадцать пять лет, и люди в общем-то перестали его интересовать, но в сегодняшней собеседнице чувствовалось что-то такое, какая-то поэтичность, что ли, из-за которой он ощутил неуют, похожий на подступающую простуду.

Повисла пауза. Друг на друга они не смотрели. Потом вдруг Алиса, словно вынырнув из небытия, приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, и инспектор моргнул — ее взгляд на миг ослепил его. Он быстро отвернулся и снова погрузился в созерцание подводной жизни на экране монитора. На него напал столбняк. От этой женщины так и веяло безумием — заразным безумием, микроб которого угнездился где-то между стальным взглядом и мягкой улыбкой, внезапно напомнившей ему, что жизнь гораздо многослойней, чем кажется.

— Есть шанс, что муж и дети ничего не узнают? — спросила она голоском школьницы, не особенно верящей в удачу.

— Зависит от нее. Пока она бушует. Но люди часто успокаиваются довольно быстро, и все забывается. Посмотрим. Расскажите-ка мне все сначала… Вы позвонили к ней в дверь сегодня в половине девятого утра…

— Да. Сказала, что я с почты. Принесла заказное письмо.

Вошел Куаньяр с двумя чашками кофе. Пикассо шустро извлек из стола сахар и пластмассовые ложечки, проклиная про себя помощника, ужасно, нестерпимо вонявшего потом. Этот кошмарный запах встречал его в конторе каждое утро на протяжении долгих лет, но сегодня, перед сидящей напротив женщиной, шибал в нос особенно невыносимо. Он кивнул Алисе, предлагая продолжать.

— На самом деле все сразу пошло наперекосяк. Из-за нее. Как бы вам сказать? Она открыла дверь и посмотрела на меня, как будто я… прозрачная. Как будто разглядывала что-то у меня за спиной. Понимаете? Я слегка озверела… Здесь курить можно?

Чуть дрожащей рукой она вытащила из кармана пачку сигарет.

Инспектор встал открыть окно.

— Спасибо, — поблагодарила Алиса, закуривая. — В наше время, если хочешь покурить, приходится мерзнуть, — добавила она с милой улыбкой и подняла глаза к потолку. — Я сказала ей, что я — жена Венсана.

— А разве она вас не знала? — удивился Пикассо.

— Практически нет. Люди ведь живут двойной жизнью. Одна жизнь — на работе. Другая — дома. И потом, она встречается с такой кучей народу… Ну вот, она меня впустила. Не думала я, что будет так легко попасть в гостиную Катрин Херш. Вы ведь о ней слышали?

Пикассо отрицательно покачал головой.

— Ну как же? Она знаменитость. Работает для американских журналов. В общем, сами понимаете…

Пикассо не понимал. Алиса говорила о мире, с представителями которого редко сталкиваешься в полицейском комиссариате. У него в мозгу мелькнул образ мужика в тюрбане, по последней моде туарегов, обсыпанного желтой пылью и с микрофоном в руке. Он давно перестал ненавидеть заманчивые, но недоступные вещи, объясняя это «преимуществами возраста», но тем не менее сразу и без колебаний занял сторону жениной приятельницы — этой самой невысокой блондиночки, живущей на его улице и слушающей «Битлз».

But the fool on the hill sees the sun going down…[1]

Строчка из песни вспыхнула и погасла, как будто фонарик выключили. Алиса снова заговорила, тихо, но быстро, даже как будто весело:

— Я работаю лектором в музее. Элен вам, наверное, рассказывала. Или Ирис…

У Алисы была шестнадцатилетняя дочь Ирис — закадычная подружка дочери Пикассо Жюльетты. Все, что знала одна, немедленно узнавала и другая, а от них — и родители обеих. Пикассо побарабанил пальцами по столу и прочистил горло. Табачная вонь и дух Куаньяра успели выветриться, и он закрыл окно.

— Когда я к ней зашла, у меня и в мыслях не было ничего такого, поверьте, — продолжила Алиса. — Она меня встретила в японском кимоно, очень красивом, из красного шелка. Знаете, женщины придают огромное значение одежде, а красное кимоно — это нечто. Она предложила мне кофе. Потом ей кто-то позвонил, и она с трубкой в руке ушла в глубь коридора. Разговаривала очень тихо.

— Я так и не понял, — прервал ее инспектор, — зачем вы к ней потащились-то?

— Хотела на нее посмотреть. — Алиса пошевелила пальцами, как будто желая насладиться игрой бриллианта в кольце, — вот только никаких колец на ней не было. Потом дернула подбородком в сторону лежащей на столе перед Пикассо желтой папки. — Мне что, надо все с самого начала рассказывать?

— Обязательно, — ответил он. — Тем более что к вам, судя по всему, вернулась способность здраво рассуждать. Ваши первые показания довольно сумбурны.

Она снова заговорила — с неохотой, через силу:

— Она все болтала и болтала по телефону. От ее кофе меня замутило. Я попыталась сосредоточиться, чтобы прогнать тошноту, и подумала, что хорошо бы глотнуть свежего воздуха. — Алиса широко развела руки, будто распахивала окно. — Не знаю, что там произошло, то ли сквозняк поднялся, то ли что, но только… В общем, там фотографии лежали, и они вдруг разлетелись. Я испугалась, даже чашку уронила. Побежала закрыть окно, налетела на круглый столик, он повалился, а на нем ваза стояла… Ужас. — Не поднимаясь со стула, словно привинченная к нему, Алиса руками и корпусом изобразила всю картину — как подул ветер, как с грохотом полетели предметы… Пикассо зачарованно смотрел на нее. — Потом я, кажется, споткнулась о ковер, ухватилась за полку, ну и… Книжки с нее, естественно, тоже рухнули. И тут вернулась Катрин Херш. Бросилась к окну, закрыла. Сразу стало тихо, как после дождя. В смысле, с улицы никакого шума… Она даже не удивилась. Как будто ничего особенного не случилось.

Алиса Конк выдохлась. Она старательно набрала полную грудь воздуха и приложила ко лбу ладонь. И Пикассо вдруг понял, почему эта странная особа так нравится его жене. «Она живая», — однажды обронила Элен. Ему тогда послышался в ее словах какой-то упрек, но сейчас стало ясно, что имела в виду Элен. Алиса производила впечатление человека, поддерживающего с жизнью чрезвычайно сложные отношения, состоящие исключительно из чистых цветов, пронзительных звуков и, как ни странно, изрядной доли отстраненности. Она закурила еще одну сигарету. Пикассо не стал открывать окно. Она ласково улыбнулась ему и продолжила свой рассказ:

— Она налила мне еще чашку кофе, и меня опять замутило, еще сильнее. Я уставилась на ее кимоно, но этот красный цвет меня доконал. Схватила корзинку для бумаг, и… Меня вывернуло. Мне было очень плохо. Я даже задумалась, кто она такая на самом деле, эта девица… Она предложила мне прилечь и чуть не волоком потащила в спальню. Наверное, я на минутку задремала, потому что, когда очнулась, обнаружила, что лежу в кровати с балдахином, и со всех сторон свисает белая кисея. Дверь была закрыта. Я перепугалась до смерти. — Алиса неодобрительно посмотрела на Пикассо, чуть помолчала, а потом очень тихо, почти шепотом, произнесла: — Я сунула руку под подушку и вытащила ночную сорочку. Атласную, цвета слоновой кости. На тоненьких бретельках. Не бретельки, а ниточки… — Она поелозила на стуле. — Катрин Херш вошла в комнату в ту самую минуту, когда я сидела, зарывшись носом в ночную сорочку, и пыталась определить, чем она пахнет… Я сознавала, что выгляжу полной идиоткой с этой тряпкой в руках, ну и… Взяла и высморкалась в нее. Просто чтобы прийти в себя.

Пикассо обменялся с помощником понимающим взглядом, которого Алиса, внимательно изучавшая свои руки, не заметила.

— Я встала и пошла за ней в гостиную. Ковер она уже вычистила и расставила все вещи по местам. Спросила у меня, как я себя чувствую, и уселась рядом на диване. Она вела себя так, как будто меня вообще не было в комнате. Мне кажется, я никогда в жизни никого не ненавидела так, как ее в ту секунду. Длинные блестящие волосы. Самообладание. Водонепроницаемые часы. Вам не понять. Вы думаете, что я — жаба, возмечтавшая есть из одной тарелки с королевской дочерью.

Нежные женщины… Фотокорреспонденты-международники… Волшебные сказки… Пикассо растерялся и опустил глаза. Алиса заплакала — тяжкими, горькими слезами, смазавшими черты ее лица, искривившими рот и затуманившими ясный взгляд. Инспектор протянул ей бумажный носовой платок. Она высморкалась и заговорила снова:

— Она встала, достала с полки коробочку. В ней лежали сигареты. Самокрутки. Протянула мне одну. Мы сидели и молча курили. Я сразу догадалась, что там не просто табак. Потом спросила, не встречались ли мы с ней раньше. Ясное дело, если кто и должен был сохранить эту встречу в памяти, то не она, а я. Несколько лет назад на юге проходил фотофестиваль. Она сделала стойку на Венсана. А у меня поинтересовалась — клянусь вам, это чистая правда, — «как поживает ребенок». Она имела в виду Ирис, ей тогда еще и годика не было. Я вспомнила все это и жутко разозлилась. И назло ей спросила, а почему у нее самой нет детей. Я их хорошо знаю, этих девиц. Их ахиллесова пята — это семья. Она захохотала. Вы, говорит, наверное, единственный человек в Париже, которому неизвестно, что я предпочитаю женщин. Не верю, сказала я. Тогда она встала, взяла меня за подбородок и поцеловала.

Алиса замолчала и замерла с полуоткрытым ртом, уставившись на свою руку без единого кольца. У нее заболела голова. В неуютном кабинете инспектора было холодно и душно одновременно. На лице Пикассо играли голубоватые отблески призрачного света, падавшего с экрана монитора.

— Продолжайте, — предложил он.

— Я дала ей по морде. Довольно сильно. — Алиса откинулась на спинку стула. Ее взгляд стал пустым, а на губах заиграла довольная улыбка — она явно заново переживала всю сцену.

За спиной у нее зашумел Куаньяр, и она опять заговорила:

— Начиная с этой минуты я не очень точно помню, что происходило. Наверное, ей лучше знать. Хотя кое-что помню. Я хотела убежать, но не могла найти выход. Забрела на кухню и проверила помойное ведро. Идея фикс, разумеется. Я была уверена, что у нее даже отбросы эксклюзивного качества, но в этом следовало убедиться. Я кричала. Не знаю почему, но я кричала и не могла остановиться. Наверное, так индейцы вопят, когда собираются вокруг своего тотема. Катрин Херш я нашла в ванной комнате. Она стояла у зеркала и рассматривала щеку. Щека опухла.

Алиса рассмеялась. Куаньяр повернул голову, пытаясь поймать взгляд Пикассо. «Пусть говорит, — дал понять ему тот. — Там видно будет».

— Она говорит, что вы вернулись в гостиную взять еще одну сигарету с наркотиком, — сказал инспектор.

— Возможно. Во всяком случае, ее безразличие меня взбесило, и я встала возле дверей ванной, чтобы проследить за ней. Она пустила воду и забралась в ванну. Я сходила, принесла стул и села напротив нее. У нее оказалась большая грудь, и она плавала над водой, окруженная пеной, как колпак Деда Мороза с меховой оторочкой. Мне кажется, мы обе были очень серьезны и сосредоточенны. Тут она начала рвать на себе волосы. Выдергивала прядь за прядью, яростно и методично. Я глаз не могла отвести. Потом спросила, это правда, что она спит с Венсаном, и она ответила, что да. — Алиса обернулась, сделала Куаньяру какой-то непонятный знак и продолжила: — Потом все случилось очень быстро. Я пошла в гостиную, вырвала провода у компьютера. Связала ей руки и привязала к крану. Она дергалась, как огромная жирная кукла. И орала как ненормальная. Что она пошутила, что никогда не спала с Венсаном, что ее такие говнюки не интересуют. Потом она запыхалась и стала дышать по-собачьи, ну, знаете, такими короткими всхлипами, нас так учили перед родами. Я опять ушла в гостиную, выкурила еще косячок на дорожку, это я хорошо помню. Потом вернулась в ванную и села перед ней. Она нервно кашляла и делала вид, что меня здесь нет. Я сказала ей, что ухожу. В подъезде я посмотрелась в зеркало, там у них висит большое зеркало, рядом еще наряженная елка стояла, вся в гирляндах. Я представила себе, как Катрин Херш лежит там посреди пены, и мне стало совестно. И жалко ее большие сиськи. — Куаньяр у нее за спиной не сдержавшись прыснул и тут же фальшиво закашлялся. Пикассо взглядом велел ему выйти вон, но тот не послушался. — И еще одна вещь не давала мне покоя. Мне позарез надо было узнать, почему перед тем, как залезть в ванну, она сняла часы. Они же у нее водонепроницаемые, специальные часы для подводного плавания. Я вернулась в квартиру, хорошо еще, что не захлопнула дверь, когда уходила. Из кухни несло гарью, помойка загорелась, наверное, я косяк не до конца загасила. — Алиса чуть помолчала. — Я взяла ведро и опрокинула его в ванну, чтобы огонь потушить. Она выла, слушать противно. Я развязала ей руки, и она мне врезала. У нее на теле висели клочья пены, и они тряслись, как желе, и еще к коже окурки прилипли и апельсиновая кожура. Она, как была, голая, стала звонить в полицию. Приехали они быстро. Мне очень неудобно. Я правда была не в себе.

Пикассо долго, не отрываясь смотрел на Алису. Она сидела, опустив глаза и расправив ладони на коленках — ни дать ни взять маленькая девочка, ожидающая вполне заслуженного наказания.

— Почему вы решили, что у этой женщины связь с вашим мужем? — спросил инспектор.

Алиса вздохнула, вытянула вперед одну ногу, внимательно оглядела свою красную кроссовку и перевела взгляд на Пикассо.

— Я получила анонимку. Да-да, представьте себе, настоящую анонимку. Напечатанную на машинке. В ней говорилось, что Венсан изменяет мне с Катрин Херш. Меня как пыльным мешком ударили. Я и вообразить себе не могла, что кто-то на такое способен. Понимаете?

— Конечно, — сказал Пикассо.

— Ну вот. У меня было две возможности. Сделать вид, что ничего не произошло, и жить дальше. — Она чуть подумала. — Ну как бы это вам объяснить? Я пошла к Катрин Херш, потому что чувствовала себя обязанной перед этим незнакомцем. Тем, кто взял на себя труд предупредить меня письмом.

Страшная усталость навалилась вдруг на Пикассо, как будто залив его с головой теплой водой.

— Кто мог вам написать? У вас есть какие-нибудь догадки?

— Нет. — Алиса вздохнула и огляделась вокруг, словно не понимая, где она и как сюда попала. Поворачивая голову, она не сдержалась и сморщилась. — У вас нет аспирина?

Пикассо выдвинул третий ящик стола, вынул из него упаковку лекарства и протянул Алисе. Она запила таблетку остатками кофе и посмотрела на инспектора совсем другими глазами:

— Девчонки что-то затевают ко дню рождения, Элен ничего вам не говорила? Вы ведь помните, что они родились с разницей всего в два дня?

Пикассо не давала покоя история с анонимкой:

— А до этого вы ничего не получали?

— Нет. — Разговор явно выдохся, и, пряча сигареты в карман, Алиса со смешком добавила: — Знаете, со мной постоянно приключаются всякие странные вещи. Особенно в последнее время. Я неуклюжая. Венсан всегда говорит, что я с луны свалилась.

— Какие, например? Из самых последних? — спросил Пикассо, ведомый инстинктом. Именно в конце допроса, когда обо всем переговорено, и узнаешь самое интересное.

— О! Ну, например, три недели тому назад, еще снег шел, мне прямо на голову свалилась огромная сосулька. Даже кровь пошла! Продавщица из булочной вызвала пожарных. Вот так-то! — Она задумалась. — Или еще. Я сидела в кино, на бульваре Сен-Жермен, и мне показалось, что кто-то прямо мне в ухо шепчет: «Ti amo». Я оглянулась, но за мной никто не сидел. Венсан очень потешался. Н-да… Немного надо, чтобы тебя записали в сумасшедшие. Мне можно уйти?

Пикассо вскочил, словно внезапно проснулся:

— Конечно.

Он проводил ее до двери.

— Я поговорю с мадемуазель Херш. Очень любопытно узнать, как много гашиша она держит дома. — Он улыбнулся и отметил, что они почти соприкоснулись лицами. — Вы любите «Битлз»?

— По-моему, они ничего, — ответила Алиса, скосив глаз на свой беджик. — Это мне Шарль подарил. Мой сын.

И стала быстро спускаться по выложенной плиткой лестнице. Даже «до свидания» не сказала.

«Да уж, — думал изрядно растерянный Пикассо. — Вроде сидит тут, рядом с тобой, и в то же время явно витает где-то еще». Он решил, что обязательно прищучит Хершиху, а заодно поподробнее расспросит жену про эту подругу и мамашу дочкиной подруги, слишком явственно напоминающую тип человека, на всех парусах несущегося прямо навстречу неприятностям.

— Забавно же, согласись, — сказала Элен.

Пикассо наблюдал, как жена моет под краном тарелки и уже чистыми ставит их в посудомоечную машину, добиваясь идеального расположения, вынимает большое блюдо и пихает на его место три таких же, но поменьше, а потом аккуратно, острием вниз, опускает в специальное отделение ножи. Она внимательно выслушала его рассказ про стычку Алисы и фоторепортерши. История доставила ей несказанное удовольствие, она примеряла ее на себя словно новое платье. Элен обожала такие вот приключения и к тому же искренне любила Алису.

— Да нет, правда! — добавила она, видя, что Пикассо не отвечает.

Закрыла и запустила машину, взяла чашку с чаем и замерла на пороге гостиной, одним глазом проверяя, что творится в комнате Жюльетты, — ибо Элен Пикассо никогда, никогда не сидела без дела.

— Как ты думаешь, он ей изменяет? — спросил инспектор.

— Венсан? Понятия не имею.

Пикассо устал как собака. Плюхнувшись в мягкое кресло, он погрузился в мысли об Алисе, вспоминая ее спокойный взгляд, медленно скользивший с предмета на предмет, ее нежный голос. Он ходил к Хершихе. Она не пустила его дальше порога, но ему не стоило никакого труда убедить ее не затевать бучу. Алиса Конк, Пикассо и целый свет в придачу воспринимались этой женщиной как досадная помеха, не более, так что дело легко удалось закрыть. Из квартиры фоторепортерши он выскочил, как выходят на улицу из темноты кинозала, когда все вокруг внезапно кажется до невозможности унылым, а если, не дай бог, еще дождь заморосит, жизнь и вовсе представляется беспросветной.

— А про анонимку ты что-нибудь знала? — спросил он.

Элен покинула свой сторожевой пост и присела рядом с мужем. Пикассо всегда поражало, как она ухитряется, даже сидя на мягком, так прямо держать спину.

— Да, я была в курсе, — серьезно ответила она. — Хотела тебе рассказать, но почему-то не рассказала. Не знаю почему.

Элен поставила опустевшую чашку на низкий столик и соскребла с юбки невесть как попавшее туда пятнышко.

— Ты давно ее знаешь?

— Послушай. Я знаю ее с тех пор, как Жюльетта перешла в пятый класс. Значит, чуть больше четырех лет.

— Как вы познакомились?

Элен рывком поднялась и исчезла в коридоре. Она часто так делала, как будто внимала только ей слышимым голосам, безмолвно отдававшим приказы. Через несколько секунд она вернулась с тряпкой в руках — зачем она ее взяла?

— Видишь ли, мамаши, которые приходят встречать детей из школы, тоже выбирают друг друга, как детишки во дворе. Хотя в основном про семейство Конк я узнаю от Ирис. У Алисы было трудное детство. По-моему, родители не вполне нормальные. У нее где-то в провинции есть старшая сестра. В любом случае, она без памяти влюблена в своего Венсана.

Элен отвернулась и с силой — с яростью, подумал инспектор, — задернула двойные шторы. В семействе Пикассо никто ни в кого не был без памяти влюблен, и порой мысли об этом причиняли боль. Хотя вообще-то они жили хорошо.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Алиса Конк добрела до метро, нырнула в поезд, устроилась на откидном сиденье и прикрыла веки. Перед глазами заплясали красные звезды на черном фоне, до ушей донесся детский смех — в вагоне ехала ребятня. Она мысленно перенеслась в август 75-го, в Ла-Боль, и увидела, как из моря со странно замкнутым лицом выходит сестра. Только сейчас Алиса обратила внимание на то, что Клотильда нацепила этот кошмарный, вязанный крючком оранжевый купальник — намокнув, он весил целую тонну и внизу отвисал так, будто туда запихнули подгузник. Очередная идиотская затея их матери, имевшей собственные нестандартные представления о том, как следует одеваться. Алиса вздрогнула. Сейчас же в памяти всплыла еще одна картинка — она сама, обутая в невообразимые бежевые сапоги на микропоре, в порыве озарения купленные матерью, обладавшей прямо-таки редкостным даром все делать невпопад, вынуждая дочерей без конца изворачиваться по самым пустяковым поводам. С тех пор прошло тридцать лет, но Алиса чуть не заплакала. Инстинкт заставил ее открыть глаза на станции «Пале-Руаяль». Она угрем ввинтилась в толпу и с истинно городской грацией, никого не задевая, понеслась вперед.

Под пирамидой Лувра она столкнулась с Аньес Прут, которая уже вела свою группу к египетским древностям. Они познакомились в книжном магазине XV округа, возле полки с духовной литературой, где обе листали сочинения по дзен-буддизму, и именно Аньес убедила новую подругу, у которой тогда уже был маленький Шарль, снова начать работать. В те времена Алиса, балдея от счастья, возилась со своим потомством и искренне верила, что отлично устроилась в жизни. Понадобился своего рода электрошок (его роль сыграли слова незамужней Аньес, бешено делавшей карьеру, о том, что с такими темпами она кончит «магазином на диване»), чтобы заставить ее вернуться в музей.

Аньес махнула Алисе рукой с верхней ступеньки эскалатора. Какая красавица, подумала та про себя. Туфли на шпильке, темно-синее платье, африканский изгиб тела и стразы в волосах.

«Как дела?» — без слов, одной мимикой спросила Алиса.

Аньес в ответ изобразила рукой какое-то волнообразное движение, по всей видимости означавшее: «Да так себе». Последние несколько недель она тратила все свободное время на беготню по инстанциям, добиваясь разрешения убрать из фамилии «проклятую» букву «т». Ей до смерти надоели подначки и шуточки на эту тему, как произнесенные вслух, так и невысказанные. Алиса как-то поинтересовалась, а не проще ли будет вместо того, чтобы убирать букву, наоборот, добавить лишнюю. «Один черт», — раздраженно отвечала Аньес. Разумеется, самым легким решением было бы выйти замуж за ее нынешнего любовника Фредерика Пеллетье, который только о том и мечтал, но Аньес наотрез отказывалась выходить замуж «за сухарную[2] фамилию», о чем и сообщала, презрительно выпятив губу.

Свою четверговую группу Алиса особенно любила. Средний возраст — около сорока. Они никогда не опаздывали, всегда улыбались, пахли хорошими духами, жаждали приобщения к прекрасному и задавали мало вопросов. На первом же занятии они поняли, как работают наушники аудиогида, и дружно решили, что «это замечательно». Правда, среди них затесалась одна девица, имевшая привычку, снисходительно улыбаясь, покачивать головой — точь-в-точь собачонка на заднем сиденье автомобиля, — всем своим видом показывая, что она «и так это знала», хорошо хоть, не лезла с комментариями. Алиса не боялась каверзных вопросов. Если она кого и недолюбливала, то как раз таких вот «полузнаек», берущихся рассуждать о том, в чем не разбираются.

«Изложение знаний — тонкое искусство, которым владеют немногие», — с интонацией старого китайского мудреца как-то заявила она Ирис, застав дочь на месте преступления, — та о чем-то распиналась перед подружками.

— Добрый вечер! Все здесь? — спросила Алиса. — Аппарат никто не забыл? Проверили, все работает? Тогда начинаем.

Согласовывая в начале года программу лекций, они договорились, что тему декабрьской экскурсии Алиса выберет сама. Когда она сообщила, что они займутся «античной скульптурой», у многих вытянулись лица, а двое или трое обратили взоры на дверь, словно еще надеялись спастись бегством. Она улыбнулась. Через несколько минут они попадутся в приготовленную ею ловушку, ибо «скульптура, превращенная в бедную родственницу искусства, — материя бесконечно чарующая. Следуйте за мной, пожалуйста».

В длинном зале, облицованном старым кроваво-красным мрамором, Алиса, мгновенно забывавшая обо всех своих страхах и головной боли, стоило ей прицепить на пиджак беджик экскурсовода, остановилась перед несколькими высокомерными Аполлонами, рассказала о каменных прическах и предложила слушателям обойти вокруг изваяний.

— Ну да, у них и задницы есть, убедитесь сами! — пригласила она. — Скульптуру рассматривают совсем не так, как картину. Обойдите, не бойтесь.

Ее великовозрастные студенты на цыпочках двинулись вокруг статуй, цепляясь взглядом за искривленные подагрой икры и поясницы, пока она призывала обратить особое внимание на изящный изгиб спины чуть склоненной женщины, едва угадываемые линии обколотых носов и пальцев, сочащиеся спесью пустые глаза эфебов или игриво повернутые гладкие бедра бледных до синевы богов, свысока взирающих на них. Она подолгу задерживалась перед «печальными» образами, погруженными в себя, словно полностью выключенными из окружающего мира и тихо умирающими, как некоторые звери в зоопарке. На этот счет у нее существовала собственная теория, которую она охотно развивала, за что в музее ее прозвали «сестрой Алисой». Она не пыталась оправдываться: я знаю, что я знаю.

— Это бесчеловечно — то, что нам нельзя их потрогать! Ведь нельзя же?

Алиса вздрогнула. Странный, какой-то влажный голос прошептал ей в пространство между ухом и шеей этот роковой для нее вопрос. Откуда он узнал про ее привычку тайком, когда никто не видит, поглаживать мрамор статуй? Она резко обернулась и увидела быстро удаляющуюся мужскую спину. Твидовый костюм, стариковская шляпа, длинные худые ноги — это все, что она успела разглядеть. Возраст, лицо? Загадка. Одна женщина из группы, наблюдавшая всю сцену, покосилась на Алису с недоуменной улыбкой. Алиса выскочила в коридор. Мужчина испарился.

Она вернулась в полном смятении и продолжила лекцию на автопилоте, не слыша, что говорит.

— В Античности было принято раскрашивать статуи… («Мне знаком этот голос», — размышляла она.) Первым обнажил женщину Пракситель…

Нет, больше так продолжаться не может, решила Алиса, за которой послушно плелась ее группа. Пикассо. Завтра же утром она расскажет ему обо всем. Эта мысль пролилась бальзамом на душу, и Алиса успокоилась. Инспектор ей понравился. Красивый мужчина, хотя и печальный. Густые черные волосы. И эта манера складывать на коленях руки ремесленника…

— А это что такое? — прозвучал у нее за спиной негромкий голос.

— Это бронзовая статуэтка Афродиты. Глаза инкрустированы серебром, — вздохнув, ответила она.

Господи боже мой, подумала она, нетерпеливо уставившись себе под ноги. Ну почему их всегда так привлекают статуэтки? Почему их так и тянет к мелким предметам — табакеркам, украшениям, тарелкам, шкатулкам? На этот счет у нее имелась теория. Людям интересно то, что они могли бы унести с собой, поставить на полку, убрать в витрину. Безделушки, милые безделушки, дарящие иллюзию обладания… Алиса внезапно ощутила, что невероятно устала от любителей искусства. Ну да, они настроены вполне серьезно, но при этом ни на миг не забывают о внутреннем комфорте своей жизни. Она хорошо к ним относилась, но не слишком им доверяла. Нынче вечером они казались какими-то измотанными, некоторые без конца переступали с ноги на ногу, словно пробуя тонкий лед, прижимали к себе перекинутые через руку пальто и внимали ей с усердием школьников. Так вам и надо, сказала она себе, и нанесла последний удар:

— Скульптура — это искусство, находящееся в плену у пространства. В этом, на мой взгляд, и заключается его величие. Ограниченность пространства служит ему тюрьмой, обозначает его рамки и придает ему ту отчаянную красоту, которой вы не могли не почувствовать. Благодарю за внимание.

Выйдя на улицу Риволи, Алиса вдохнула полной грудью. Зиму она обожала. Острые запахи холодного городского смога, облачка пара изо рта, перчатки, которые вытаскиваешь из кармана тем же жестом, каким вынимали их в детстве, возвращаясь с сестрой, ее любимой Клотильдой, из школы. Она огляделась. Царство электричества. Автомобильные фары, рождественская иллюминация. Пара американских туристов, явно одуревших от города, как, впрочем, и она сама в эту минуту. Она достала телефон:

— Шарль, миленький, я немножко задержусь. Надо обсудить с Аньес план. Пока.

— Это кто, мама? — крикнула Ирис из кухни.

— Да. Она пешком идет, — ответил Шарль, вернулся на диван и снова погрузился в японский комикс.

Алиса шла, опустив вдоль тела руки, быстрым шагом, как она любила. Она шла и выплевывала в ледяной декабрьский воздух виски, гашиш и головную боль. Добравшись до своей улицы, увидела в окнах Пикассо свет. Чуть дальше находился и ее дом, на лестнице которого пахло как в церкви. Она провела по стене указательным пальцем, как будто рисуя свой маршрут. Это был ее давний бзик. Квартира сияла огнями, как аэропорт. В раковине — гора грязной посуды. На столе в гостиной — колготки. В глубине души Алиса обожала своих детей. Ее воспитательная теория сводилась к тому, чтобы просто дать им жить, ненавязчиво наблюдая, как они растут, ибо будущее принадлежит им, и только им, а родители нужны для того, чтобы однажды исчезнуть. Венсан, почти не бывавший дома, напротив, отнюдь не собирался никуда исчезать — этого еще не хватало! Алиса знала, что существует по меньшей мере тридцать шесть способов убить собственных детей. Кому еще как не ей об этом знать — она сама умерла в ранней юности. Потому-то она и предпочитала держаться в тени — доброжелательная и незаметная.

Она проглотила остатки пюре на тарелке. Шарль, конечно, кто же еще. Он никогда не доедает свою порцию до конца, как будто, начав жевать, вдруг испуганно спохватывается — а что это мне подсунули? Ирис не видно и не слышно. Шестнадцатилетняя незнакомка, умело заметающая за собой все следы, юная старушка, уже одинокая, убежденная в собственном превосходстве и строго контролирующая каждое свое слово и каждый жест. Алиса прошла мимо ванной. Зеркала больше не привлекали ее так, как раньше. Натянула пижаму, в которой спала уже несколько дней. В отсутствие Венсана она не спешила расставаться с собственными запахами. Заснула быстро. Последнее, о чем она успела подумать, было багровое лицо Катрин Херш, шепот ненормального и Шарль, которого надо срочно взвесить, — до чего худой, ужас просто.

— Мам, ты записки на столе видела? — крикнул Шарль с лестницы. Он уже убегал, подхватив рюкзак.

«Перезвонить Клотильде. Срочно», — было нацарапано в блокноте с фирменной маркой шанхайского отеля. Следы путешествий Венсана попадались в доме на каждом шагу.

Алиса взяла телефон и на память набрала номер сестры.

— Вчера вечером ей стало совсем плохо. Сейчас она уже умерла, — без предисловий заговорила Клотильда. — У меня агент из похоронной конторы. Как ты думаешь, на какое число назначать похороны?

Клотильда у них всегда верховодила. Во всяком случае, язык у нее был подвешен что надо. Настоящая железная леди, распространявшая любезность в приказном порядке и любого собеседника, независимо от пола, вгонявшая в робость лобовым дружелюбием. Младшая сестра этому только радовалась — она-то с детства предпочитала действовать тихой сапой.

— Слушай, я только отпрошусь и сразу приеду. Венсан вечером возвращается. Или завтра, что ли, — засомневалась Алиса.

— Как только появится, пусть тоже приезжает.

Предложения Клотильды обсуждению не подлежали.

— А этой ты уже сообщила? — рискнула Алиса.

— Нет. Еще нет. Если очень хочешь, можешь ей сама сказать. — Клотильда умела быть циничной.

— Да нет, что ты! Сама скажи. Я тебе скоро перезвоню.

Алиса побыстрее повесила трубку, спасаясь от новых приказов. Ей надо было побыть наедине с мыслью, что вот уже несколько часов у нее больше нет матери. Она села на диван и прислушалась к себе. Ничегошеньки. Ни слез, ни сожалений. Легкая усталость, вот и все. Чтобы хоть чем-то заполнить пустоту, включила телевизор и попала на японское аниме. Она никогда особенно не прислушивалась к тому, что говорят дети, но сейчас вспомнила, что Шарль вроде бы упомянул не «записку», а «записки». Алиса поискала в гостиной, старательно задвинув в самый угол сознания тот факт, что матери больше нет там, куда ее поместили, а именно в загородном доме престарелых. Родители — сначала вместе, потом врозь — вечно устраивали сцены и скандалы, и Алиса научилась организовывать свою жизнь с усердием рабочего-строителя. Она планировала время, составляла всевозможные списки и мысленно делила опасный, очень опасный окружающий мир на более или менее удобоваримые куски. Вторая записка нашлась под кипой газет. Ее начеркала Ирис своим неизменно круглым почерком: «Фамилию не расслышала. У вас встреча в 12.00, у фонтана перед Бобуром»[3].

Алиса медленно добрела до кухни. Приготовила себе кофе, взвешивая «за» и «против». «Что я стану делать, когда его разоблачат?» — спрашивала она себя. Пикассо должен понять: она и хочет и не хочет, чтобы ее незнакомца отыскали. С наслаждением проглотила ложку клубничного варенья, слегка разозлившись на Ирис, успевшую выловить все ягоды, — ну я тебе задам! — и сняла телефонную трубку.

— Элен, извини, что я в такую рань… Твой муж дома?

Элен засмеялась — двусмысленным смехом, лишенным всякой веселости. Утро только началось, а она уже чувствовала себя напряженной, как натянутая тетива.

— Шутишь? Он давным-давно ушел… — Ее мелодичный голос прерывался, выдавая сдерживаемое раздражение, словно безумец пытался играть на флейте. — На йогу пойдешь? Сегодня, в три?

— Вряд ли я смогу. У меня мать умерла.

На том конце провода повисла пауза. Как и следовало ожидать, Элен медленно осознавала новость.

— Сочувствую… — пробормотала она.

— Не бери в голову. Мне в общем-то плевать.

Снова повисла тишина. На сей раз посвященная перевариванию оскорбления, нанесенного матери. После истории с фоторепортершей это был уже второй удар по репутации ее тихой подруги. Элен кашлянула, собирая мысли в кучку. В отличие от многих других она не имела привычки подолгу зацикливаться на вещах, которые ее не касались.

— Хочешь, оставляй мне Ирис и Шарля, — предложила она.

— Может, и оставлю. Надо еще Венсану позвонить, я точно не знаю, когда он возвращается.

Третья пауза в разговоре имела непосредственное отношение к Пикассо. Алиса почему-то не нашла в себе сил еще раз переспросить Элен, где ее муж, а та не проявила инициативы. Хитрая Алиса стала прощаться:

— Я тебе перезвоню.

Пикассо она разыскала в комиссариате. Он ответил утренним голосом человека, у которого забот полон рот. Но все же согласился выпить с ней кофе:

— Внизу, через час.

Алиса задумалась о своем таинственном свидании. Откуда незнакомец узнал про ее любимый фонтан на улице Бобур? Летом она часто ходила к нему, присаживалась на бортик в толпе туристов, жевала сандвич. Она сообразила, что незнакомец говорил по телефону с ее дочерью, и вздрогнула. Раздвинула шторы, впустив в комнату солнце. Вспомнила о матери, которая не увидит сегодняшнего дня, и изгнала эту мысль из головы с помощью Грейс Слик, царственный вокал которой — чистый, свежий и нездешний — доверху заполнил пространство квартиры, как вода заполняет стакан.

Несколько минут спустя позвонил Венсан. Голос Алисы, плохо слышный на фоне адского грохотания рока, показался ему недовольным. В ее интонациях угадывалось раздражение: «Хватит шляться, пора домой». Таким же голосом она встречала его, неделю промотавшегося по Африке или по еще каким-нибудь таким же веселым местам, бросала небрежно: «А, приехал?» — и считала это нормальным. О смерти матери она сообщила ему не сразу, прежде поделившись какими-то пустяковыми новостями, из чего он вывел, что дело предстоит серьезное, значит, поездку в Пакистан придется отменить. Теперь настала его очередь раздражаться.

Алиса буркнула:

— Я уезжаю, насчет детей сам решишь. — И повесила трубку. Пояснить, что она имеет в виду, не соизволила.

— Резюмируем, — произнес Пикассо.

Алиса смотрела на крупную правую руку инспектора, обхватившую чашку кофе, словно согреваясь. Она никогда не изменяла Венсану, но часто думала о мужчинах. Сочиняла истории, длившиеся несколько дней или несколько недель, разворачивающиеся по одному и тому же неизменному сценарию с обилием разговоров, — классика жанра. Затем ее воображаемые любовники понемногу развоплощались, выдыхаясь из-за нехватки жизненной энергии. Тогда Алиса бросала их без всякой жалости, и, изгнанные из ее грез, они тихо кончали свои дни в призрачном мире небытия. Она была глубоко убеждена в том, что все без исключения женщины ведут подобную двойную жизнь, хотя никакими доказательствами не располагала — кто же признается?

— Вы ведь не все мне рассказали, правда? Ваша выходка у Катрин Херш… Надо до ручки дойти, чтобы выкинуть такое. Как-то это с вами не вяжется. Да еще анонимные письма… Только не надо опять про долг перед их автором. Вы ведь это не серьезно? Кстати, почему вы решили, что их автор мужчина?

Алиса напряглась.

— Я его не боялась, — наконец вымолвила она. — До вчерашнего дня. — Чуть поколебавшись, она все-таки рассказала, что накануне случилось в музее. — Он вдруг стал реальным, понимаете? Теперь мне придется представлять его именно таким, каким я его увидела.

— То есть?

— Высоким. Худощавым. Элегантным. Этот твидовый костюм… Немножко старомодный, значит, он может оказаться человеком пожилым. Хотя бегает быстро. — Она улыбнулась. — Знаете, в этом есть некая приятная сторона — сознавать, что за тобой шпионят. Начинаешь следить за своим поведением. Смотришь на себя со стороны. Задаешься вопросом, нравишься соглядатаю или нет.

Он не дал ей договорить, устало бросив:

— Не исключено, что вы имеете дело с психопатом. И я не думаю, что Катрин Херш в таком уж восторге от того, что вы натворили в ее квартире. И вообще, расскажите-ка мне все по порядку.

Алиса испытала разочарование. По ее критериям, согласно которым никакой опыт не заменит воображения, толстокожесть Пикассо прямо-таки бросалась в глаза.

— Значит, так. Примерно год назад я наткнулась на объявление в газете. Оно привлекло мое внимание, потому что начиналось моими любимыми стихами. — Алиса вздохнула, повела вокруг глазами, вспоминая, и прочитала:

Time present and time past

Are both perhaps present in time future,

And time future contained in time past[4].

Пикассо торопливо огляделся. Еще не хватало, чтобы его застали в компании с безработной актрисой, декламирующей стихи. Алиса улыбнулась, довольная, что перетянула его на свою территорию. Пусть хоть чуточку отвлечется от мелких воришек.

— Я это стихотворение люблю с юности. Знаю его наизусть. И потом, когда читаешь в газетах подобное сообщение, трудно отделаться от ощущения, что оно адресовано лично тебе, вы согласны? Одним словом, через это объявление некто назначал свидание в музее Гиме, перед японской ширмой. И я на него пошла, — призналась Алиса и добавила: — На встречу явилось сразу трое. Женщина лет пятидесяти, довольно полная, с одышкой. Молодая девушка — эта все жалась к стене и исподтишка разглядывала нас. И я. Сначала мы ходили кругами вокруг ширмы, делали вид, что она нам очень интересна, а потом разговорились.

— Их имена? — спросил Пикассо.

Алиса задумалась и уставилась в оконное стекло, словно ища в нем подсказку.

— Толстуха представилась как мисс Смит, если я ничего не путаю. Звезда Давида, батник от «Либерти», вчерашний перегар и мужское рукопожатие. Англичанка, преподаватель литературы в Университете Кана. Вторая больше всего напоминала росток лука-порея, — засмеялась она, — длинная, бледная и крайне смущенная. Забыла, как ее звали.

Они обменялись какими-то банальностями на тему поэзии Элиота, вместе дошли до станции метро «Иена» и тут расстались: лук-порей — обиженная, англичанка — веселая, а Алиса — глубоко убежденная, что назначивший свидание тип смылся, едва завидев роковую троицу.

Она выпрямила спину, отчего черный шелковистый свитер натянулся на груди. Пикассо замер. Любое ее движение пугало его, как будто она была колдунья и он боялся ее чар.

— Ну вот. Потом еще была история с лунным камнем. Как-то раз я увидела в витрине антиквара на улице Экуф очень красивое кольцо. Зашла узнать, сколько стоит. А позже, днем, открыла сумку, а оно там лежит. Я решила, что у меня, наверное, клептомания, или как там это называется?

Пикассо вытащил небольшой полицейский блокнот с картонной оранжевой обложкой. Почерк у него оказался мелкий, острый, совершенно неразборчивый. «Интересно, как я буду расшифровывать его любовные письма», — подумала Алиса.

— Что-нибудь еще?

— Да, есть и еще. Прошлым летом я ездила в отпуск к сестре, это в Пулигане. На пляже ко мне подошел мальчик и сказал, что в баре меня спрашивает какой-то мужчина. Захихикал и убежал. Время было обеденное, в баре толпилось полно народу. Мне с трудом верилось, что поклонник Элиота может ошиваться в баре «Пляж Но», но кто знает? Взяла себе мороженое, стала ждать. Ничего не произошло. Одиноких мужчин в поле зрения не обнаружилось. Ну, я посидела-посидела, да и ушла.

Пикассо вздохнул и пристально, словно не веря своим глазам, посмотрел на Алису. Неужели эта белокурая женщина в черном действительно сидит рядом с ним? И губы перед встречей накрасила… Она рассказала ему о свидании у фонтана перед Бобуром, но ни словом не обмолвилась о смерти матери и о том, что ей пора пулей мчаться к сестре, чье яростное негодование явственно ощущалось даже здесь, несмотря на расстояние.

— Я вас провожу, — сказал инспектор, расплачиваясь с официантом.

Солнце, яркое, какое бывает только в очень морозные дни, било в глаза, слепило металлическим блеском. Устроившись в машине Пикассо на месте смертника, Алиса чувствовала исходящее от его фигуры мощное тепло, похожее на жар костра. Зима пахла холодным табачным дымом. Инспектор вел уверенно и умело, ловко перестраиваясь из ряда в ряд. Алиса поняла, что задремала, когда в кармане у нее зазвонил телефон. Венсан. Договорились быстро. Она едет первой, чтобы помочь с организацией похорон, а он будет завтра и детей привезет. Да, в школе предупредил. «Ну хорошо», — бросила она и отключилась.

Пикассо молча слушал и не верил своим ушам. Странная женщина. У нее мать умерла, а она носится по Парижу за каким-то призраком. Алиса сидела с ним рядом, но мыслями пребывала в собственном мире, размышляя об умершей матери, предстоящей схватке с Клотильдой и незнакомце, который мешал ей гораздо больше, чем мог надеяться.

— Вы потеряли мать? — спросил он, когда они выезжали на бульвар Тампль.

— Я ее потеряла довольно-таки давно. Тридцать лет беспробудного пьянства, как вы думаете? Мне кажется, вам по работе хорошо известно, что это такое.

— О да.

Они молчали до самого Бобура.

— Высадите меня вон там, — попросила Алиса, взявшись за дверцу.

Пикассо смотрел, как она переходит улицу на светофоре, низко опустив голову, готовая к борьбе с холодом и ожидавшей впереди неизвестностью, от которой не отказалась бы ни за что на свете. Он имел право ставить машину где заблагорассудится и поспешил им воспользоваться. Алису он засек на площади. Она стояла возле фонтана, замерев в неподвижности, словно в уме вела замеры местности. Он прислонился к каменной стене и позвонил Куаньяру, продолжая следить за спектаклем, разворачивающимся на площади для единственного зрителя — его самого.

— Куаньяр? Примерно год назад. Английское стихотворение и встреча в музее Гиме. Запишите. И еще. Антиквар с улицы Экуф. Кража кольца, примерно полгода тому назад, с лунным камнем. И булочная. Разузнайте насчет сосульки. Пока.

Изо рта Алисы, нетерпеливо переминавшейся с ноги на ногу, вырывались густые клубы пара. От мороза сводило пальцы, и Пикассо засунул руки в карманы. Он задумался о своем помощнике, и ему показалось, что на фасаде церкви Сен-Мерри на другой стороне площади проявилось его неправдоподобно огромное лицо. Вот уже десять лет он валандался с этим бедолагой, которого бросила красавица жена, — развод, раздел имущества, чемоданы на тротуаре. С тех пор тот перестал следить за собой, ходил, провонявший потом, с вечно разинутой в изумлении варежкой, мыкался, не умея скрыть отчаянной тоски по былым временам. Ему было плевать на сиюминутные радости, телевизор с плоским экраном, спецэффекты, пирсинг и телевикторины. Его горе не поддавалось осмыслению, как рак, застывший на предпоследней стадии. Мрачный Куаньяр с красивым лицом гусара — квадратный подбородок, синеватая щетина, сосредоточенный взгляд — жил как натянутый резиновый шнур, протершийся до белизны в слабых местах, тронь его, неизвестно, что будет — разрыдается или пойдет крушить все вокруг. Пикассо старался обращаться с ним, демонстрируя максимум мужской солидарности, что, судя по всему, позволяло тому кое-как мириться с жизнью.

Ровный прямоугольник площади, освещенный ярким и успевшим подняться довольно высоко солнцем, был почти безлюден. В водоеме сновали разноцветные игрушечные катерочки «Ники де Сен-Фаль», вяло и уныло плюясь водой, — никто не снимал их на камеру, никто не встречал дружными взрывами детского хохота. С фасада церкви, грязного какой-то средневековой грязью, на крупных крабов, похожих на жирных теток в полосатых купальниках, ложилась зловещая католическая тень. Пикассо переступил с ноги на ногу, чтобы дать отдых спине — эта чертова грыжа, вот наказание-то. Алиса видела, что инспектор переменил позу, и решила, что он подает кому-то тайный знак. Она присела на каменные ступени, лицом к здоровенной бабище из папье-маше, до сих пор не сообразившей, что лето давно кончилось, и продолжавшей извергать из левой груди мощную струю. Рядом с ней фотографировалась итальянская парочка. Насколько же женщины красивее мужчин, в который уже раз подумала Алиса, и в Италии, и везде. Над водой носились на бреющем полете голуби. Алиса бросила взгляд на часы. Незнакомец опаздывал уже на десять минут. Ей стало совестно перед Пикассо, словно она пригласила приятеля на захватывающее зрелище, а смотреть оказалось нечего. Через площадь шагали два каких-то мужика, за ними мрачно тащился нищий, что-то бормотавший себе под нос. Одетый в жуткие лохмотья, сгорбленный, но по-королевски надменный, он остановился перед мясистым плюющимся ртом, весело поворачивающимся вокруг собственной оси, обложил его предпоследними словами, после чего тоже плюнул в водоем. Алиса и Пикассо издали обменялись взглядом. Инспектор стоял не шевелясь. Профессиональная привычка, поняла она. Ущемленная гордость — надо же показать ему хоть что-нибудь! — заставила ее подняться и пойти вокруг водоема. С каждым шагом в ней все сильнее вскипал гнев против незнакомца, так и не явившегося на назначенную встречу. Какая невоспитанность! Его ждут, а он… Она без конца озиралась, ища взглядом мужчину из музея и его киношный голос, безмолвно приказывая ему немедленно прийти, хотя бы ради добросовестного инспектора, опасавшегося за ее безопасность.

С улицы перед церковью хлынула громко гомонящая стая ребятни в сопровождении нескольких взрослых, с деловитостью сторожевых псов сгонявших детишек в кучу. У Пикассо вдруг ледяными тисками сжало позвоночник. Что-то происходило. Хрупкий силуэт Алисы замер перед огромной синей дыней из картона. Издалека инспектор видел, что она застыла как под гипнозом, опустив вдоль тела руки со сжатыми кулаками. На нее, ломая стройные ряды и нарушая организованное движение, налетела детвора. Одновременно с Пикассо они увидели, как белокурая женщина снимает красные кроссовки и ставит их на металлическую скамью, тянущуюся вдоль фонтана. Все ждали, что вот сейчас она войдет в воду, что она и сделала. Дети заулюлюкали, показывая пальцем. Учительницы молча наблюдали за сценой, бессильные против внезапности, с какой поломалась старательно выстроенная цепочка из маленьких человеческих существ.

Ледяная вода чудовищным объятием обхватила щиколотки Алисы. От боли ее затошнило. Гомон детских голосов слышался как в бреду. Она медленно пошла по скользкому и липкому дну водоема, протянула руку к шляпе, на полях которой лежал какой-то предмет, издалека похожий на книгу. Ребятня захлопала в ладоши — бесплатный цирк, да и только. Она повернула назад, осторожно перебралась через бортик, не обращая внимания на детей и итальянскую пару, которая все это время молча снимала ее на камеру. С брюк лилась холодная вода. К ней подлетел Пикассо.

— Я ни о чем вас не просила, — сквозь зубы выдавила она, не поднимая головы. На лоб упали пряди волос, закрывая лицо. Она судорожно зашнуровывала кроссовки.

— Пошли отсюда, — скомандовал он.

Его слова прозвучали приказом, и Алиса поплелась за инспектором. Ни слова не говоря, они шагали мимо Центра Помпиду, когда Алиса вдруг заметила старого знакомого, бывшего сотрудника. Они не виделись с тех пор, как из Лувра он перешел в музей Бобур. Сейчас он издалека махал ей рукой.

— Коллега по работе, — буркнула она.

Под взглядом Пикассо улыбка мужчины превратилась в смущенную гримасу. Он резко остановился, а потом двинулся дальше, как будто обознался.

— Что это с ним? — удивилась Алиса. Вымокшие насквозь брюки облепили ее щиколотки, и она злилась на Пикассо, как будто это он был виноват в том, что с ней весь день творится какая-то чертовщина.

Когда они сели в машину, он, не глядя на Алису, протянул руку:

— Можно посмотреть?

Она протянула ему книгу. Это оказался путеводитель по Парижу на английском языке. Пролистав томик, он сунул его в карман и по-прежнему молча тронулся с места. Возле ее подъезда затормозил и спросил адрес в провинции. Алисе не понравилось, что он забирается на ее территорию.

— Там же нет ничего, — кивнула она на путеводитель.

— На плане города в самом начале ваш адрес отмечен красным крестиком.

Алиса вздрогнула от макушки до заледеневших ног.

— Похороны послезавтра, — сказала она.

— Вы не против, если я приеду?

— Боюсь, вам будет скучно.

Он улыбнулся. Его накрыло теплой волной счастья, и он с трудом сдержался, чтобы ее не обнять. Они сидели рядом, глядя каждый в свою сторону, словно детишки в прогулочной тележке, терпеливо ждущие, когда лошадка повезет их кататься.

— Я не большая любительница похорон, — сказала Алиса.

— Никто не любит похороны, — ответил Пикассо и протер запотевшее ветровое стекло.

— Конечно, однако мне придется сидеть в первом ряду.

Странно, но инспектор вдруг вспомнил свою свадьбу. Он протяжно вздохнул, поелозил на сиденье, включил и выключил дворники. Почему-то ему срочно потребовалось чем-то заняться.

— Это быстро пройдет, вот увидите, — сказал он, проводя тряпкой по стеклу.

— Ваши родители умерли? — спросила Алиса.

— Да. Оба.

— Вы их любили?

У него заломило поясницу. Он убрал тряпку в кармашек на дверце и положил руки на колени.

— Я у них поздно родился. Единственный сын. Элен говорит, мне повезло, никакой детской ревности, и все такое. Может, это и правда, но у меня было очень скучное детство. Пожилые родители живут все больше молчком… Во всяком случае, мои жили именно так. А сколько лет было вашей матери?

— Точно не помню. Шестьдесят пять, кажется.

Она посмотрела на Пикассо немного смущенно — надо же, не помнить, сколько лет твоей матери. Он ей не поверил, решил, что она кокетничает. Это было первое недоразумение, возникшее между ними.

— Послушайте, я замерзла. У меня все ноги мокрые…

Она дала ему адрес своей сестры и быстро распрощалась. Пикассо посидел какое-то время, не снимая рук с руля. С этого конца улицы он видел окна собственной квартиры. От засаженного цветами балкона на четвертом этаже ничем не примечательного дома веяло забвением, глубоким сном в теплой постели и вечными перешептываниями обеих его женщин — Элен и Жюльетты — за закрытой дверью ванной комнаты.

Когда он вернулся в комиссариат, Куаньяр решил, что шеф бледен, помят и скукожен. Он включил отопление на полную мощь и доложил последние новости:

— Продавщица из булочной хорошо запомнила тот день. Алиса Конк действительно вошла к ним с окровавленной головой. Вызвали пожарную команду из Севинье, это совсем рядом, в трех шагах от Сент-Антуана. И семью она знает. Говорит, дети очень воспитанные. Покупают всегда одно и то же — бриоши и хлеб кирпичиком. Это все.

Куаньяр пошел к столу, стоявшему наискосок в глубине кабинета, унося с собой свои запахи и свое горе. Пикассо вернулся к рыбам, голубоватому свету монитора и папкам с делами. Самыми противными, теми, что тянулись давно. Грязная история с нелегалами, в которой оказались замешаны дети; девчонка с его участка, без конца удирающая из дому; ограбление кошерной мясной лавки. Некоторое время спустя он заметил, что кабинет успели в его отсутствие украсить. Над дверью навесили золоченые гирлянды, извлекли на свет божий искусственную елку и водрузили ее на металлический столик, нацепив несколько зеленых и красных шаров. Пикассо вышел на воздух. Ему казалось, еще чуть-чуть, и он задохнется — от мерцающей рождественской пыли, от неостановимо бегущих лет, от Элен, которая, как всегда, наотрез отказалась от любых подарков: у меня и так все есть, не сходи с ума.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Алиса сидела в купе второго класса и разглядывала спящих пассажиров. Прямо напротив дрых парень в наушниках — судя по всему, несущийся из них дикий грохот нисколько ему не мешал, он даже рот разинул, отчего вид приобрел совсем уж обдолбанного. Рядом с ним посапывала суперсовременная девушка с растаманскими дредами на голове, скрючившись между спинкой сиденья и окном, — бедная, когда встанет, она же не разогнется. С другого боку примостился мужик, почти уткнувшийся носом в решетку вентиляции. По соседству с Алисой сидела молодая темноволосая женщина в обтягивающей майке фасона «да, я жирная, и мне плевать» и крупным круглым почерком шустро заполняла клеточки кроссворда. Цветочная пыль — пыльца. Римская цифра VI — шесть. Отсылка к источнику — см. Маршал — Ниель. Товар низкого качества — дешевка. Китайская мера длины — ли. Женщина недовольно вздохнула и покосилась на Алису. Та быстро отвела глаза и уставилась в окно, за которым расстилался однообразный зимний пейзаж провинции Бос, похожий на унылую русскую степь, — грязное небо, крикливое воронье, облезлые, словно шкура дохлых животных, поля. Алиса любила поезда. В детстве именно поездом она ездила к тете Фиге в Нормандию или к дяде Анри в Ла-Боль. Потом, перебравшись в Париж, «Кораллом»[5] моталась туда-сюда каждый выходной — столица представлялась ей тогда злобным гигантом, высасывавшим из нее все соки. О чем только она не передумала, трясясь в прокуренных вагонах и разглядывая через стекло туманы над Луарой и редкие фермы, кое-как спрятанные за дырявой ширмой столетних дубов. Ей всегда нравилось куда-нибудь уезжать, все равно куда. Потом появился Венсан. Потом Ирис, потом Шарль…

Толстуха рядом с ней задремала, уронив унизанные кельтскими кольцами пальцы на почти нетронутую сетку кроссворда. Алиса достала из сумки журнал по искусству, заложенный на странице с «Сатиром» Мадзары дель Валло. Ей хотелось наконец разобраться, почему эта скульптура производит на нее, в общем-то довольно стойкую перед самыми безумными красотами, такое ошеломляющее впечатление. Дело было так. Несколько недель назад, во время посещения выставки в Лувре, Алиса обнаружила в намеренно скудно освещенном зале квадратную подставку, а на ней — размещенную крайне неудачно, очевидно чтобы снизить силу воздействия, статую сатира, в единый миг поколебавшую все ее прежние представления о прекрасном. Это было потрясением. Она отстала от остальных экскурсоводов, без нее продолжавших осмотр выставки, опустилась на пластмассовый стул и, одна в тишине закрытого для публики музея, напрочь забыла, что у нее есть тело, и влюбилась в опасность. Алиса-трусиха, по мнению Клотильды, Алиса в Стране чудес, как называл ее Венсан, пугливая тихоня Алиса совершила открытие, заставившее ее вытаращить глаза. В извлеченной из пучины морской и глубины времен зеленоватой бронзе бедер, в алебастре глаз она распознала скрытый до поры закуток своего личного ада. Созерцание застывшей в дерзновенном экстазе сокрушительно благородной фигуры ревнивого к собственному наслаждению матерого онаниста с его высокомерной улыбкой и выставленным навстречу ветру мощным торсом наполнило Алису непристойным восторгом, от которого еще и сегодня, два месяца спустя, сидя в вагоне поезда, катящего в провинцию, она чувствовала дрожь. Впрочем, это ощущение не было для нее новым, хотя оно впервые проявилось с подобной силой. Погруженность в искусство приучила ее жить словно во сне, смешивая все на свете, и, заигравшись в эту игру, она могла сунуться босиком в ледяную воду фонтана или устроить бучу у какой-нибудь Херш, превратившись не просто в ученицу дьявола, но в его лучшую ученицу.

Толстуха вышла в Лемане, унося с собой кроссворды и запах искусственной ванили. Оставшуюся часть поездки Алиса просидела, вытянув ноги, на опустевшей лавке. Перечитала отрывок из «Утраченных иллюзий», по которому ей предстояло написать за Ирис школьное сочинение. Затем его у нее сдует еще полкласса. «Не бойся, мам, — успокаивала дочь, — ребятам нравится». Неужели люди никогда не меняются, задумалась Алиса, и тут у нее зазвонил телефон.

— Это Шарль! — заорал в трубку Шарль.

— Не кричи, я тебя хорошо слышу, — сказала Алиса, ладошкой прикрывая рот.

— Папа прислал эсэмэску. Он сейчас приедет. Как ты там, мам?

Шарль обладал способностью впитывать, словно губка, настроение родителей. Грубо сказанное слово заставляло этого светловолосого мальчика, ее любимца, вжимать голову в плечи, а уж от настоящей ссоры он просто впадал в ступор.

— У меня все отлично, — ответила Алиса, отнюдь не желавшая посвящать весь фальшиво безразличный вагон в обстоятельства кончины своей матушки. — Как у тебя с математикой?

— Да там легкотня! А на каникулы нам не задали. — На протяжении следующих нескольких минут они старательно заговаривали друг другу зубы — искусство, в котором оба, и блистательная учительница, и одаренный ученик, достигли исключительного мастерства. Между собой они общались на особом языке, состоящем из недоговоренностей. Одинаково боялись темноты, скандалов и телячьих нежностей, предпочитая намеки и взгляды искоса. Когда другие смеялись, им хватало улыбки. Алиса нажала «отбой» и с горечью подумала, что да, люди все-таки меняются, и может наступить день, когда столкнешься с тем, во что едва не превратился, и ужаснешься сравнению.

На платформе, вдохнув прозрачного воздуха, пахнущего молоком, она поняла, что вернулась домой. Впрочем, усомнись она в этом, ее быстро привела бы в чувство сестрица — высокая блондинка в зеленом пальто, с растрепавшейся прической, наводившей на мысль о морском анемоне, стояла на другой стороне пути и отчаянно махала ей руками.

Алиса не вышла ростом, Клотильда — очень даже вышла. От отца ей достались хриплый голос и сухопарость, с годами обернувшаяся элегантностью, свойственной только очень худым людям. Алиса, вспоминая Клотильду, часто представляла себе Дон Кихота на костлявой кляче, и эта картина приводила ее в восторг.

Клотильда поколдовала над приборной доской своего старенького «альфа-ромео», пытаясь заставить работать барахлившую печку, с шумом включила коробку скоростей и лихо понеслась вон из города, еще более стремительная, чем всегда.

— Какие новости? — спросила промерзшая до костей Алиса.

— Тетя Фига приезжает завтра днем. Насчет Анри не знаю, no news. В музучилище сообщили, в завтрашнем «Курье де л’Уэст» будет некролог. Пока все.

— А сама-то она где? — спросила Алиса.

Клотильда посмотрела на сестру со странной улыбкой.

— В больничном траурном зале. — Она помолчала. — Никогда не думала, что смерть может быть такой.

Алису охватил страх. Сестра сидела сжав зубы, с пустым взглядом. Ее нога давила на педаль, но казалось, она сама не понимает, что ведет машину.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что смерть — это такой же ритуал, как свадьба или первое причастие. Только вдобавок ко всему вокруг тебя без конца крутятся какие-то мужики в черном с потными рожами, которые говорят тебе, что надо делать, как себя вести, в каком зале выставят твоего мертвеца, в котором часу состоятся похороны и атлас какого цвета лучше всего сочетается с цветом лица покойника. Его причешут, и нарядят, и назначат время, — Клотильда воздела очи к потолку, — для посещений. Последнее прощание, так это называется. Похороны под ключ. Кстати сказать, в каком-то смысле оно даже к лучшему. Меньше возни.

Она переключилась с четвертой скорости сразу на вторую — впереди загорелся красным светофор. Она вытворяла такое постоянно, и коробки передач летели у нее одна за другой, из-за чего в семье ее прозвали «разрушительницей», — она презирала установленные порядки, даже в том, что касалось автомобиля.

— Похороны послезавтра, в три часа, — снова заговорила она.

— А завтра что будем делать? — встревоженно поинтересовалась Алиса.

— Гостей принимать.

— Родня из Лаваля приезжает?

— Да. Но их хоть устраивать не придется. — Она бросила на сестру заговорщический взгляд. — У них автофургон!

Они дружно рассмеялись. Печать, скреплявшая сестер, никуда не девалась. Ее красный воск, ссохшийся за долгие годы детства, вынуждавшие их шпионить за отцом и принюхиваться к матери — пахнет вином или нет, — со временем стал только прочнее. Алиса прикрыла глаза. Она полностью доверяла Клотильде. Врежется в дерево — ну и пусть, вот и хорошо. Когда им было по двадцать лет, они вот так же возвращались вдвоем из ночного клуба. Клотильда садилась за руль семейной «Ами-8» оранжевого цвета — краска на лице растеклась, взгляд безумный, все стекла в машине опущены, а по заиндевевшему ветровому стеклу шебуршат дворники… Пьяных бог бережет, дурашливо хихикали они — нервозная дань почтения матери? — и действительно, каждое воскресенье только чудом не опрокидывались в темно-синюю Луару, с величавой медлительностью несшую свои смертоносные воды. Уже тогда Алиса взяла привычку прикрывать глаза. Смерть вдвоем — не смерть, считала она.

Ей захотелось рассказать сестре про незнакомца, но она прикусила язык. Жалко было портить этот краткий миг чистого счастья, спустившегося на них в красный «альфа-ромео», который лихо шел на обгон на каждом мосту, и казалось, еще чуть-чуть — полетит, как волшебная машина из читанной в детстве английской книжки, подаренной тетей Фигой. Как она называлась, Алиса успела забыть.

У Клотильды теперь был настоящий семейный дом. Старый дом, тот, в котором они выросли, расположенный за несколько улиц от нынешнего, продали фактически за бесценок, лишь бы избавиться от прошлого, главным образом от всезнающих соседей, неизменно любопытствующих, правда ли, что их мать теперь в «специальном заведении». Шагая мимо белого фасада, обе сестры старались смотреть в другую сторону или вдруг вспоминали о чем-то неимоверно важном, что необходимо обсудить сию же минуту. Им хватило одного беглого взгляда, чтобы обнаружить, что строение приросло новой остекленной террасой, а сарай, судя по всему, исчез — прежде его крыша виднелась с улицы Набережных. Бетонные цоколи возле входной двери тоже испарились, а на окнах Алисиной комнаты красовались нарисованные звезды. Наверняка теперь эта детская выглядит веселее, чем в ее время, впрочем, сделать это было проще простого. От знакомого дома в общем-то не осталось ничего. Вот и хорошо, хотя и грустно.

У Клотильды было два сына — два симпатичных подростка, здоровенных, под стать родителям, долговязых и по-юношески неуклюжих, вечно натыкавшихся на столы и стулья. Они встретили Алису на пороге и с приветливостью грумов забрали у нее дорожную сумку. На их прыщавых лицах играла легкая ухмылка — такую же Алиса привыкла видеть у дочери и ее приятелей. Они как будто подсмеивались над собой, сами удивляясь терпению, с каким делают совсем не то, что хочется. «Подростки мирятся с тем, что им за нас стыдно. Стыдно за дурной запах изо рта по утрам, за тряпки, которые мы носим годами. Они смотрят, как мы барахтаемся, пожизненно приговоренные к миру, который они мысленно уже переделали на свой вкус», — писала она в письме тете Фиге, всего лишь поинтересовавшейся, что Ирис и Шарль желали бы получить в подарок на Рождество.

Она вошла в гостиную. Пьер поднялся с дивана, чтобы ее обнять, и у Алисы вдруг возникло ощущение, что она по коленки провалилась вниз — рядом с этой четверкой она не могла не чувствовать себя карлицей. Ее потащили в столовую, где было накрыто к ужину. Устроившись между племянниками, она отвечала на их вопросы о «парижских кузенах» и поездках Венсана. В звуках ломающихся мальчишеских голосов, глубокого и мягкого баса Пьера, беспричинных смешков Клотильды она сладостно отогревалась, словно возле зажженного камина. Разговор, то оживляясь, то замирая, накатывал волнами, от парижских новостей перетекая к местным сплетням. Клотильда первая заметила, что что-то не так. Еще в машине Алиса пару раз раскрывала рот, вроде собираясь о чем-то рассказать, но дело неизменно кончалось глубоким вздохом.

— Она какая-то странная, тебе не кажется? — спросила Клотильда Пьера, помогавшего уносить на кухню тарелки.

Он холодно посмотрел на жену. Вечно она находит странности там, где их нет и быть не может.

— У вас вчера мать умерла, — проговорил он, унося блюдо с сыром и хлеб.

Клотильда столкнулась с ним в коридоре, когда он шел обратно.

— Послушай, — шепнула она ему на ухо. — Куда подевалась ее мягкость? — Она как привязанная тащилась за ним до посудомоечной машины. — Что скажешь?

Пьер напрягся. По опыту он знал, что, когда Клотильда вот так заведется, уйти от ответа на ее вопросы не удается никому.

— Может, решила наконец перестать играть в молчанку?

— В какую молчанку? — удивилась Клотильда.

— Ну как, все же привыкли, что из нее сроду слова не выжмешь. И девчонкой такая была, и потом, когда замуж вышла.

— Да ты что? — Разумеется, Клотильда знала, что ее сестра не любит лишний раз раскрывать рот, предпочитая, чтобы за нее говорили другие. Вечно она кому-нибудь отдавала свой голос — сестре, мужу, ребенку или отцу. — Ты что, хочешь сказать, что я во всем виновата? — Она воинственно тряхнула шевелюрой.

— Ни в коем случае. Мое слово все равно ничего не изменит.

Как всегда, Клотильда надеялась получить в лице мужа снисходительного собеседника, и, как всегда, напрасно.

— Ну где вы там? — В кухонном проеме возникла голова Виктора с вытаращенными глазами, без слов взывавшими: «На помощь! Мы больше не знаем, о чем с ней говорить!»

— Что у тебя с работой? — спросила Клотильда, возобновляя прерванный разговор.

— Хорошо, все хорошо, — выдохнула Алиса. — Работы все больше и больше.

— А у тебя не возникало желания перейти в какой-нибудь более современный музей? — вступил Пьер, лишь недавно открывший для себя существование искусства.

Алиса засмеялась:

— Ах эти современные музеи! Знаешь, чем они заполнены? Пустотой! Огромное помещение, не меньше ста квадратных метров, сверкающее белизной, а в нем — две инсталляции. Нет уж, это не для меня. Я предпочитаю Фрагонара в пыльном и плохо освещенном зале. — Она поднесла к лицу ложку, в изогнутой поверхности которой отражалось ее искаженное лицо. — Я противница новейших технологий, так Шарль говорит. Лучше уж я вступлю в связь с античным бронзовым сатиром, чем с роем мух над кучей постмодернистского дерьма.

Клотильда зажала рот рукой, Поль громко расхохотался, а Виктор уставился на отца, который улыбался своему бокалу с вином.

— Ну ты сказанула! — хмыкнула Клотильда. — Ничего себе!

— Хотя правы, конечно, вы, — продолжила Алиса, теперь обращаясь к Виктору, известному своим интересом к юридическим основам предпринимательства. — Настоящее — это власть моды. Против него не попрешь. А виноваты всегда те, кого больше нет. Удел мертвецов — забвение.

Повисла тишина. Каждый вдруг подумал о Мари-Клод — матери, бабушке, теще. Ее тело и в самом деле еще не остыло, а кто о ней вспоминает? Мальчики с беспокойством смотрели на Клотильду. Обычно она задавала тон, выбирала тему разговора, придумывала нужные фразы. Сейчас она улыбнулась сыну доброй и мягкой улыбкой, означавшей готовность без колебаний разделить с Алисой монополию на истину.

Все перебрались в гостиную. Пьер дочитывал газету, сестры немного побились над кроссвордом из «Фигаро». «Нет, ну надо такое удумать», — время от времени повторяла Клотильда, сидя рядом с Алисой на велюровом фиолетовом диване. «В прошлый раз его здесь не было», — отметила про себя гостья. Взор ее затуманился, и она погрузилась в созерцание новогодней елки, стоявшей возле телевизора в сиянии бесчисленных огней. Разноцветная гирлянда мерцала в ритме ее сердца. Она разглядела золоченые и серебряные шишки, знакомые по старому дому, и поняла, что сестра ничего не выбросила. Рождество было единственным праздником, на который их родители по каким-то мистическим причинам не распространяли налет удушливого цинизма. Если бы все детство, мелькнуло у нее, было таким же счастливым, как те вечера, в дальнейшем это обрекло бы ее на вечную грусть. Она не догадывалась, что счастье остается как раз с тем, кому оно хорошо знакомо.

Первыми ушли спать Поль с Виктором. Потом Алиса, которую сестра взялась проводить в комнату «со шкафами» — действительно их там стояло аж три штуки. Принимая ванну в крохотной каморке под лестницей, она рассматривала свое тело, плавающее под густым слоем пены, словно труп утопленницы. Колокола с соседней церкви прозвонили одиннадцать часов, из-за стены слышались приглушенная музыка и мальчишеский смех. Она припомнила все, о чем болтала за ужином, слегка устыдившись собственному нахальству, закрыла глаза и глубже погрузилась в обжигающе горячую воду. Тутой обруч, сжимавший голову, немного ослаб, и она сейчас же вспомнила: «Читти-Читти, Бэнг-Бэнг». Вот как называлась та машина из английской книжки, которую тетя Фига читала им в детстве. «Это не страшно, что вы ничего не понимаете, — говорила она. — Что-то все равно останется». На самом деле память сохранила только картинки.

Улегшись в постель, она долго не могла заснуть и думала о Пикассо. О его руках, в которых чашка с кофе казалась извлеченной из детского посудного набора; о тревоге в его глазах, наблюдавших, как она натягивает кроссовки возле фонтана в Бобуре. «Я люблю этого человека!» — убежденно сказала она себе, словно произносила речь в свою защиту перед судом присяжных.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Приближаясь к дому, Пикассо, слишком слабо вооруженный против опасного врага, в какого легко превращалась железная логика жены, стоило ей ступить на тропу войны, предчувствовал, что победа достанется ему дорогой ценой. Вернее сказать, Элен подарит ему эту победу, потому что в конце концов откажется от борьбы и повернется к нему спиной, как к упрямому и избалованному ребенку. Она наверняка заподозрила неладное, еще когда он звонил, во всяком случае, в ее голосе появилась хорошо знакомая ему гнусавость — верный признак недовольства мужем, осложнявшим ей жизнь. Он сказал ей то же, что говорил всегда: «Мне сегодня придется уехать. На день или на два…» — но Элен, чуткая к деталям и собаку съевшая на нюансах, умела улавливать даже микроскопическую разницу между правдой и ложью и по едва заметной задержке дыхания — так собираются с силами, чтобы выпалить неприятную новость, — все поняла.

«Семейная пара — это высокоточный механизм. Следовательно, не слишком прочный…» — бросила она ему за ужином пару месяцев назад. И смерила его взглядом — вылитый доктор Стрейнджлав[6], в одной руке сигарета, в другой — атомная бомба. А все из-за того, что он заикнулся было, что хорошо бы бросить все и «махнуть куда-нибудь на острова…».

Как и многие женщины-домохозяйки, Элен была человеком сложным. Лишенная профессиональных забот, она всю себя без остатка посвятила заботам выдуманным, фантазировала, не зная удержу, и с наслаждением копалась в своей и чужих душах. Обедая с подругами в ресторане, она не могла избавиться от впечатления, что перед ней — загнанные зверюшки, в крайнем случае — кокаинистки. Иначе с чего бы им так вздрагивать каждый раз, как хлопнет входная дверь, пропуская очередного посетителя? Бедняжки, жалела их она. Тем не менее, целыми днями сидя в четырех стенах, когда близкие уходили жить своей жизнью вне дома, она в голос бранилась сама на себя — просто так, для куража. Элен была умной женщиной, поступила на исторический факультет, но бросила учебу, так и не получив диплома. С той поры в ней сохранилась особая требовательность к себе и своеобразная гордыня, со временем усилившаяся. Ее одинаково бесили как без толку суетящиеся неудачники, так и чванливые карьеристы, утверждавшие, что «человек — это прежде всего его работа». Кроме того, ей ежедневно приходилось бороться с искушением уподобиться мамашам из соседних домов, живших с мироощущением обитательниц гарема и не страдавших по этому поводу никакими комплексами. Домашними делами она занималась, плотно задвинув все шторы так, чтобы никто не видел. Если звонил телефон, не брала трубку, не вырубив звук у телевизора. По вечерам в доме, прибранном как по мановению волшебной палочки, слегка попахивало горячим утюгом. «Иди работать», — советовал ей Пикассо, когда, до тошноты намахавшись тряпкой, отчаявшись справиться с хроническим своеволием строго разделенной на сектора, словно спутниковая карта, квартиры, каждый участок которой представлялся ей полем сражения с действующим на нем боевым подразделением, вышедшим из повиновения, она в темноте спальни изливала ему свою желчь. «Найди себе занятие по душе», — настойчиво предлагал он. Пикассо раз и навсегда передал ей бразды правления их общим королевством, и оба ее подданных в принципе делали все, что она приказывала. «Она умирает от скуки в раю, — думал он про себя, — и смотрит сверху на оживление в аду». С тех пор как четыре года назад они перебрались в Париж, Элен вроде бы вернула себе некое подобие самоуважения, активно включившись в школьную жизнь дочери. Прозванная за глаза «мамашей Мегрэ», о чем она, разумеется, не имела понятия, она неизменно входила во все мыслимые родительские комитеты и попечительские советы и таскалась на все выездные школьные мероприятия: бассейн, Фонтенбло, «Комеди Франсез»… Сопровождала детей на какие-то странные выставки — «Вселенная. Чего мы о ней не знаем?», — которые проходили в нетопленых музеях. Нет, она не особенно обольщалась своей ролью образцовой прихожанки, чувствуя ее фальшь, но эта роль помогала ей вырываться из квартиры, временами становившейся опасно живой, от вечно открывающихся и закрывающихся дверей, от беготни из кухни в гостиную, от выключателей и кнопок на электроприборах, на которые жмешь не глядя, от пугающих монологов вслух, от тирании чужого времени. Пикассо хорошо понимал всю печаль и отвагу этой женщины, мечтавшей совсем о другой жизни. Если бы ему довелось мучиться противоречиями, которые она навязывала себе, он бы точно не справился. Может, именно за это — отчасти — он ее и любил. За воинственный дух, за умение подходить к исполнению долга жены и матери как к кровавой схватке. Он знал, что в глубине души она дорожит жизнью гораздо больше, чем он.

— У тебя что, расследование? — спросила Элен.

Час занятий йогой в полутемной комнате превратил ее в спокойного и уверенного в себе хищника, замершего в неподвижности, но полностью сконцентрированного, обостренно воспринимающего мир всеми органами чувств. Пикассо знал, что в такие минуты она мнит себя буддой, застывшим в тысячелетнем лесу, хотя на самом деле была хрупкой женщиной не прочнее севрского фарфора.

— Да нет. Но с Куаньяром я договорился.

Элен панически боялась вероятности переезда. Когда пришлось покинуть Монпелье и Ла-Рошель, она уезжала с тоской в душе. Они собирались в дорогу едва ли не крадучись, как какие-нибудь жулики, а все почему? Потому что Пикассо, не выносивший начальства, испортил отношения на работе, где к нему начали придираться по пустякам. Она жутко злилась на него, считая, что ему не хватает серьезности. Ее раздражала его манера вечно во всем сомневаться. Ведь она доверила ему свое драгоценное существование! Наполнив легкие заемной безмятежностью, она посмотрела Пикассо прямо в глаза. Элен не питала иллюзий на свой счет. Заурядная, мелочная, скупая баба, она тщательно прятала от окружающих эти свои качества, дабы остаться на плаву и не дать себе скатиться в базарную вульгарность.

— А ты на похороны не собираешься? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой, встала и закурила третью за день сигарету (она вела им строгий подсчет).

— Нет. Я оставила Алисе сообщение. Сказала, что мы о ней думаем.

Пикассо торопливо покидал в сумку кое-что из одежды. Элен сидела в гостиной и старательно делала вид, что его не замечает. Своим отъездом он нанес ей смертельную рану. Запах жаркого, означавший, что ее ждет самый обыкновенный вечер, наполнил ее чувством стыда. Мужчина, только что закрывший за собой дверь, вызывал в ней такую головокружительную ненависть, что ей пришлось прислониться к стене. Ей стоило неимоверного усилия задавить вопль ярости, поднимающийся от самых печенок и рвущийся из глотки наружу.

Она вернулась на ковер, где занималась йогой, и стала размышлять о ближайшем будущем. В эти несколько минут, проведенных в тишине спальни, жизнь Элен пошатнулась. Человек — поразительное существо. Он способен в единый миг переменить взгляд на собственное существование, изобрести себе новое, а потом месяцы и годы темнить и играть в прятки с самим собой, и все это — без тени сомнения.

Алиса проснулась поздно. Спустившись на кухню, застала мальчишек в теннисной форме, завтракавших в компании с отцом. Спиной к ним стояла домработница мадам Гролье, чистившая раковину.

— Всем доброе утро! — поздоровалась Алиса. Она намеренно вышла босиком и в пижаме — все той же, недельной свежести. — А что, Клотильда еще не вставала?

— Шутишь? — отозвался Виктор. — Она уже на рынок успела смотаться и к мяснику. Сейчас носится от банка к конторе, раздает ценные указания.

«Он говорит о матери как о супруге», — мелькнуло у Алисы.

— Может, помочь нужно? — тихонько предложила она.

Домработница покинула кухню, за ней потянулись мальчики, оставляя после себя сложные ароматы какого-то новомодного мыла. Алиса оказалась один на один с Пьером. В ее личной табели о рангах неловких положений данная ситуация занимала третье или четвертое место.

Они очень серьезно обсудили проблему отопления, которое для Фиги и Анри придется включить на полную мощь, потом коснулись Венсана.

Он пристально смотрел на нее, чтобы она не догадалась, что он ее изучает. Алиса рассказала о последних поездках мужа. Этот урок она знала наизусть, он не раз выручал ее, когда требовалось заполнить паузу в разговоре, — так под обстрелом человек старается спрятаться хоть за что-нибудь. Зять с той же целью использовал работу Клотильды. Алисе очень нравился Пьер, которого она про себя именовала «Пьером Великолепным». Его глубокий голос и запах светлого табака запросто могли бы вскружить ей голову, если бы между ними не стояла Клотильда — могучая северная богиня, строго грозящая пальцем: смотрите у меня! Алиса с Пьером были соавторами двухтомного труда под названием «Поучительная история Клотильды Эштремуш-Кантор». Том первый — «Юность» — сочинила Алиса, том второй — «Зрелость» — Пьер. Клотильда принадлежала Пьеру точно так же, как прежде принадлежала Алисе. Это породило между ними тесную связь, лишенную всякой ревности: так дружат двое мужчин, имевших одну и ту же любовницу.

— Она сегодня утром звонила Франсуа, — заговорил Пьер. — По-моему, он так боится тети Фиги, что предпочитает встречаться с ней исключительно при свидетелях.

Алиса с теплотой подумала о сестре. Та взяла на себя тяжкий труд телефонного разговора с отцом, которого всей душой ненавидела.

— Не очень-то от меня много пользы… — сказала Алиса, чтобы не молчать.

Пьер передал ей кофейник и потянулся всем упакованным в официальный костюм телом — крупным загорелым телом португальца, предки которого покоились в безводной земле Алентежу. Пьер-Педро Эштремуш, единственный сын немногословного плотника и его печальной жены, попался в руки Клотильде на юридическом факультете. Он воспринял ее как Богоматерь Фатимскую и бросил к ее ногам свою будущность. У них было много общего: детство, о котором хочется как можно скорее забыть; грядущее, которое следовало создать с нуля; месть, на свершение которой они потратили десять лет, чтобы до конца своих дней наслаждаться ее плодами. Если Алиса, ради забвения прошлого, выбрала зыбкий мир красоты, то ее сестра предпочла каменную респектабельность. Педро для своей провинциальной клиентуры сделался Пьером. Он купил «О-Кло» — небольшую усадьбу с двумя садами, вызывающе отгородившуюся толстой стеной от остального поселка, раскинувшегося на берегу Луары. Уважение к нотаблям въелось его жителям в плоть и кровь. Они отлично помнили сестер Кантор и их пьянчугу-мать. «Намучились с ней девчонки», — говорили здесь. Поминали и папашу — его нестриженую гриву, его «поганого лабрадора» и его привычку ошиваться в бистро возле рынка, куда он ходил покупать сигареты и накачиваться пивом. Сегодня, двадцать пять лет спустя, Клотильда железной рукой управляла агентством недвижимости, гоняла в «альфа-ромео» с важностью городского советника, раскланивалась с каждым встречным-поперечным и про каждого знала всю его подноготную — не зря же ее муж владел нотариальной конторой.

«Вдвоем с ним мы их всех держим за яйца, — хвасталась Клотильда сестре. — Пьер занимается их гнусными наследственными делишками, а я продаю их дома — если мой муж не продал их раньше.

Что скажешь?» Алиса, слишком погруженная в настоящее, испуганно вздрагивала: ее приводила в ужас одна мысль о том, чтобы вновь ворошить лежалую пыль, на которую она и дыхнуть лишний раз боялась.

В Пьере не было той озлобленности, что пожирала Клотильду. Его детство, хоть и невеселое, все же не знало настоящей жестокости. Он мечтал о семье, и родной дом каждый день без исключения дарил ему ощущение безграничного счастья. Именно это чувство посетило его нынешним утром, когда он, потягиваясь на залитой зимним солнцем кухне, смотрел на свою свояченицу — тихоню Алису, которая лопала так, будто ее три дня не кормили, будто у нее никто из родных не умирал. Безразличие сестер к событию, все последствия которого он слишком хорошо представлял себе благодаря профессии, и пугало и восхищало его. Безразличие со стороны родственников встречалось редко — даже если умирали престарелые родители. Одни скорбели, другие испытывали облегчение, но все чувствовали мандраж сродни легкому ужасу воздушного гимнаста, впервые исполняющего трюк без страховки. «Понимаете, мэтр, — однажды призналась ему клиентка, — они и меня утащили с собой в могилу. Они не все мне рассказали и унесли с собой воспоминания, которые мне бы пригодились. Не очень-то они были щедрые люди, мои родители…» Несколько месяцев спустя он узнал, что эта клиентка покончила с собой. В день своего пятидесятилетия. Что касается Алисы и Клотильды, то они не слишком цеплялись за детские воспоминания. «Скорее уж они за нас цепляются! — шутливо объясняла Клотильда детям. — Когда мы были маленькими, — втолковывала она сыновьям, — ваш дедушка выдавал себя за Джорджа Харрисона, а бабушка — за Терезу Дескейру». Она научилась говорить об этом с юмором, отказавшись от пафоса в пользу комизма, но никогда не шельмовала с правдой, потому что ненавидела любые тайны. «В детстве, — делилась она с Пьером, — мы с Алисой постоянно перерывали весь дом. Что мы искали — понятия не имею. Но, стоило нам остаться одним, мы начинали шебуршиться, как две обкурившиеся мышки. Всюду нам чудились секреты».

— Клотильда сказала, вы летом опять собираетесь в Португалию? — спросила Алиса. Пьер — запретный плод, эксклюзивная собственность сестры — завораживал ее, так ей хотелось к нему прикоснуться.

— Да. Мне надо в Монсараш. Двоюродные браться переругались из-за земельного участка, и отец просит, чтобы я приехал. Не очень ясно, что я могу там сделать, но раз он просит… Если хотите, поехали с нами.

Они уже отдыхали вчетвером — Венсан, Пьер, Алиса и Клотильда, тогда беременная Виктором. В обоих семействах сохранились фотографии от той поездки. Ослепительно-белый, словно отмытый еще до восхода солнца, Монсараш. Клотильда, в полосатом платье для беременных, каланчой возвышавшаяся над маленькими темнолицыми женщинами в фартуках — дальними родственницами Пьера Педро Эштремуша, «того самого, который уехал во Францию и стал нотариусом». Алиса тогда заявила во всеуслышание, что, по ее мнению, в Монсараше надо снимать рекламу: «Лучшее в мире место, чтобы умереть!»

— Я бы с удовольствием, — ответила Алиса.

Она заранее знала, как встретят это предложение ее дети. «Ни за что на свете!» — безапелляционно отрежет Ирис. А Шарль, горячий фанат тети Фиги, непременно воспользуется случаем, чтобы щегольнуть парой-тройкой почерпнутых у старушки выражений, что-нибудь вроде: «Не смеши мои ботинки» или «Спешу, и падаю, и спотыкаюсь!» — несмотря на всю свою ветхость неизменно производивших фурор среди его сверстников. Алиса уже собиралась позвонить детям, когда рядом с ней назойливой мухой зажужжал мобильник. Звонила Аньес Прут из Лувра. Пьер ухватился за удобную возможность и ушел, сделав свояченице на прощание ручкой.

— Извини, что отрываю. Кстати, прими соболезнования. — Аньес отличалась редким прагматизмом и некоторой черствостью в отношении чужих чувств. — Я чего звоню. Сейчас просматривала книгу отзывов о выставке Пизанелло и наткнулась на очень странную запись. Вот, зачитываю: «Меня преследует образ спящей Алисы на фоне неведомых пейзажей». Обрати внимание, почерк переученного левши, я его с ходу распознаю, сама такая. Что скажешь? По-моему, к Пизанелло все это не имеет никакого отношения. И откуда там твое имя?

Алиса, разумеется, знала все про свою тезку, ту, что попала в Страну чудес, и строки из стихотворения Льюиса Кэрролла были ей знакомы.

— Твою мать! — выругалась она, не заметив появления на кухне мадам Гролье, маявшейся в ожидании, когда гостья наконец куда-нибудь уберется и она сможет «прибрать весь этот бардак».

Алиса встала и, не отрывая от уха телефонной трубки, вышла в коридор.

— Интересно, а подпись там стояла?

— Нет, — просветила ее Аньес.

— А когда оставлена запись?

— Позавчера.

— Ну, не знаю. Наверное, неизвестный поклонник.

Она не собиралась посвящать Аньес во все тонкости дела, во всяком случае не сейчас. Спросив, что новенького в музее и как там ее группа, временно взятая на попечение Аньес, она поблагодарила подругу: «Спасибо, сочтемся» — и повесила трубку.

Поднявшись одеться, она решила позвонить домой. Ответила Ирис, раздраженная, как все последние месяцы, — Шарль именовал это ее состояние «выпендром». Недовольным голосом она пробурчала, что ее разбудили ни свет ни заря, что — нет, она не помнит, какой сегодня день, и понятия не имеет, что будет делать, и вообще что за спешка и чего все к ней пристали. В ее интонациях проскальзывали то капризные нотки а-ля Одри Хепберн, то жеманные а-ля Мэрилин, то нарочито равнодушные а-ля популярная исполнительница Анна Карина, известная песенкой «А я не знаю, что почем, а я здесь вовсе ни при чем». Тоже мне, затеяли цирк из-за «паршивых похорон» какой-то «паршивой бабки», которую она видела три раза в жизни. Полусумасшедшая старуха отбросила коньки в вонючей богадельне, ну и хрен с ней, а я-то сюда каким боком? В глубине души Алису даже радовало, что ее дети не питают никаких эмоций к деду с бабкой. «Не будут чувствовать себя несчастными, значит, освободятся от проклятия», — объясняла она Венсану.

— Позови папу, — попросила она, понимая, что от зацикленной на себе дочери-подростка толку не добьется.

— Алло!

Голос Венсана показался ей далеким и почти забытым. Только сейчас до нее дошло, что целых две недели они не виделись. Они вежливо поговорили о делах. Венсан был в отличном настроении: «Намечается интересненький репортаж». Ну что ж, так тому и быть. Похороны для него — слишком мелко. Он еще пытался бормотать слова утешения, а она уже чуть ли не явственно слышала, как у него в кармане нетерпеливо вибрирует мобильник, предвещая поездку в Бирму или Латинскую Америку.

Вскоре Алиса уже шагала по улице. Мадам Гролье практически выставила ее вон. Холод стоял собачий, хотя солнце светило вовсю. Она решила зайти за Клотильдой в агентство и свернула на торговую улицу — сплошные гирлянды и льющаяся отовсюду приторная музычка на тему «Jingle Bells». Навстречу ей попадались прохожие, глядевшие на нее как на чужую. Все правильно, она ведь отказалась от борьбы здесь, на месте, и выбрала нейтралитет и полную ясность во всем. Между тем она надела сегодня — редкий случай! — бросавшееся в глаза ярко-красное пальто, которое они покупали вместе с Венсаном, пальто, способное составить конкуренцию сверкающей елке в витрине колбасной лавки. Она вспомнила про стихотворение в книге отзывов и подумала, что надо рассказать о нем Пикассо. Он не подавал признаков жизни, но за него Алиса не боялась — полицейский не потеряется. И ее найдет, где бы она ни находилась. Это даже хорошо, что у нее есть для него новости. Она не была уверена, что он до конца ей поверил. С угла улицы виднелся издалека фасад их старого дома. Ее приподнятость как рукой сняло. Она повернула голову в другую сторону и, преодолевая дрожь, ускорила шаг. Изо рта у прохожих вырывались густые облака пара — маленькая личная тучка, которую каждый нес с собой. Какой-то мужчина поздоровался с ней, и она улыбнулась в ответ, хотя и не узнала его. Громкоговорители, развешанные на каждом углу, как в кино про фашистов, теперь разливались новой мелодией — «White Christmas». Чтобы перейти улицу, Алисе пришлось долго стоять и ждать, настолько плотным потоком шли машины. «В деревне, — объясняла она сыну и дочери, — люди пользуются машиной по поводу и без повода, чтобы проехать двадцать метров, и оставляют ее перед булочной с включенным мотором и с детьми в салоне». Перед книжным магазином она столкнулась с местным дурачком по прозвищу Баби — штаны на эластичных подтяжках, заботливо подтянутые повыше, скорее всего, матерью, квадратные очки на близоруких глазах, гнилые зубы. Каким-то чудом, вопреки модному поветрию, ему удалось избежать репутации серийного убийцы, и никто его не боялся. Он был свой, безобидный псих. Все жители поселка так или иначе проявляли о нем заботу, приглядывали за ним, когда он куда-нибудь ехал на велосипеде, громко разговаривая с одному ему видимым собеседником. Он совершенно не постарел, мелькнуло у Алисы. Пожалуй, это было еще одно чудо, совершенно необъяснимое. Наверное, пользуется какой-то особой защитой, на которую прочие не имеют права. Пройдя еще немного вперед, она остановилась перед фотомагазином. В витрине красовались новобрачные — черно-белые, цветные, в технике сепии или нарочито размытые, молодые и не очень, на лужайке городского сада или на берегу Луары, кому что больше нравится. Немножко беременные женщины в радужных, легко возгораемых платьях однодневных принцесс улыбались не таким уж уродливым мужчинам — как ни крути, а им ведь удалось их соблазнить. Алиса вспомнила, что раньше завидовала нормальным людям, которые с расстояния прожитых лет стали казаться странными и плохо различимыми. Ах, как же сестры Кантор мечтали о салфеточках и вазочках опалового стекла, чистеньких кухоньках и нормальных, как у подружек по школе, отцах, нормально разговаривавших со своими разумными женами. В левом углу витрины ее внимание привлекла фотография парочки: жених смотрел в объектив невидящим взглядом — заставили ради парадного снимка снять и сунуть в карман очки; невеста поражала сложной укладкой, над которой, надо думать, долго билась особенно креативная парикмахерша. Рядом другая невеста, с лицом, повернутым в три четверти, глядела вдаль, а вовсе не на новоиспеченного мужа, держащего ее за руку. «Оправдает ли он мои ожидания?» — спрашивал у прохожих ее требовательный взгляд. Стоя на углу продуваемой ледяным ветром улицы, Алиса как загипнотизированная рассматривала женщин с обнаженными плечами, на высоченных, как у куклы Барби, каблуках и, казалось, слышала команды фотографа: «Возьмитесь за руки», «Месье, смотрите на мадам», «Осторожно, не наступите на фату», «Улыбка, снимаю». Некоторые снимки были выполнены в размытой художественной манере и производили тревожное, сумеречное впечатление. Расстроенная, Алиса двинулась дальше, миновала бакалею Бине, булочную Пулена, бывшую Клаво (восхитительный запах горячего хлеба остался прежним), и поняла, что волнуется, как волновалась всегда, когда попадала в этот квартал. Она замедлила шаг, приказав себе расслабиться, и голова, как обычно, повиновалась телу. Алиса больше всего на свете ценила спокойствие, возведя его едва ли не в жизненный принцип. В этом строго поддерживаемом состоянии она и вошла в агентство недвижимости, скромно украшенное маленькой деревянной елочкой, словно сошедшей со страниц каталога шведской мебели. Девушка, сидевшая за компьютером, подняла ей навстречу голову от клавиатуры:

— Добрый день!

Алиса представилась, и девушка пригласила ее следовать за собой. Кабинет хозяйки располагался в конце небольшого коридора. Клотильда разговаривала по телефону и махнула сестре рукой: заходи. Алиса сняла пальто и устроилась в кожаном кресле, поглотившем ее с жадностью разверстой пасти.

— Мадам Тушар, поймите, я не могу ждать сто семь лет, пока ваш муж наконец решится. — Не отрываясь от разговора, Клотильда попутно исправляла орфографические ошибки в распечатанном письме. На носу у нее сидели очки — для удивленной Алисы важная новость. Она несколько раз повторила «да» и «нет», потом пожелала мадам Тушар счастливого Рождества и брезгливо, как чумную, отложила трубку. Алиса засмеялась, но Клотильда все с тем же серьезным видом делала пометки в записной книжке.

— Господи, — не выдержала она, — люди как будто с ума посходили! — Перевела взгляд на сестру, сосредоточилась и добавила: — Предупреждаю, сегодня трудный день. Придется ехать в траурный зал.

Она говорила с Алисой, как будто той было двенадцать лет. Впрочем, в некотором отношении это соответствовало действительности.

— А это обязательно?

Клотильда не оценила шутки.

— Обязательно, — сухо ответила она. — Придут люди прощаться. Понимаю, это немного странно, но что я могу поделать? Мы должны там быть, чтобы их принять.

Алиса вздохнула. Мать, злобно подумала она, и после смерти продолжает их доставать.

— Пьер встретит тетю Фигу на вокзале, — продолжила Клотильда, — и привезет ее прямо туда. От дяди Анри по-прежнему никаких новостей. Когда он не нужен — тут как тут, а нужен — не дозовешься. Для Ирис с Шарлем я приготовила желтую спальню. Это ничего, что я их поселю в одной комнате?

Алиса согласно кивнула.

— Клотильда, мне надо тебе кое-что рассказать. Выглядит это все по-идиотски, но все же… — Алиса понимала, что зря затеяла разговор, но ей было необходимо уцепиться хоть за что-нибудь, лишь бы не думать о траурном зале. — За мной несколько месяцев таскается какой-то псих. — Клотильда вытаращила глаза. Зазвонил телефон. Она сняла трубку и тут же положила ее обратно. — Поначалу это меня веселило. Ну, сыщики и воры, что-то в этом духе…

Она рассказала все, включая историю с Катрин Херш, не упустив ни одной подробности. Сестра слушала, пораженная.

— Эта жирная задница? — Клотильда расхохоталась, зажав во рту прядь волос — точь-в-точь кукла из «Маппет-шоу».

— Ты что, ее знаешь? — удивилась Алиса.

— Знаю, знаю, — подтвердила Клотильда, едва отсмеявшись. — Видела ее по телевизору. — И снова залилась смехом, таким заразительным, что и Алиса начала улыбаться. — Ну ты даешь, — чуть успокоившись, произнесла она. — Ты ж могла ее убить. Ванна, короткое замыкание, пожар… Ну ты сильна…

— Клотильда, Венсан ни о чем не догадывается. — Сестры немного помолчали. — Ты знаешь Элен, мать Жюльетты?

— Ну да. У нее еще фамилия как у какого-то художника…

Она все еще продолжала издавать горлом короткие смешки, похожие на хрустальные осколки.

— Ее муж — инспектор полиции. Он с ней как-то договорился, в смысле с фоторепортершей, а потом я рассказала ему все остальное. И он отнесся к этому очень серьезно. Вообще-то говоря, он собирался приехать.

— Сюда?

— Ну да.

— Слушай, мне его класть некуда! — возмутилась Клотильда, резко вскочила со стула и одернула смятую юбку — черную, с рисунком в стиле Вазарели[7].

— Никто тебя об этом и не просит! — в тон ей отрубила Алиса.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пикассо выехал из Парижа с наступлением темноты. Довольно легко выбравшись из города, он покатил по освещенной ленте автомагистрали, понемногу обретая полузабытое состояние восторженности, которое в 18 лет заставляло его садиться за руль золотистой «симки-1000» и мчаться куда глаза глядят, вслух разговаривая с самим собой. Начальник комиссариата встретил его заявление о том, что ему надо срочно уехать, с вялым равнодушием, что он отнес на счет приближающихся рождественских каникул.

Остановившись на площадке отдыха, он позвонил Алисе на мобильный. Сестры в это время сидели в машине, пробиравшейся через анжуйскую сельскую местность, обсуждали организацию похорон и прикидывали, в какой комнате лучше поселить тетю Фигу. Пикассо не стал оставлять сообщение. На станции техобслуживания, оформленной в агрессивных красно-белых тонах, он проглотил треугольный сандвич и запил его слишком холодной кока-колой. Он злился на себя за то, что так нехорошо простился с Элен. Моральная педантичность жены не раз спасала его, так и не научившегося относиться к жизни с юмором и навсегда оставшегося мрачноватым сыном мелкого буржуа, привыкшего сутулиться в неприятных ситуациях. Они оба отлично понимали, что ему абсолютно нечего делать там, куда он ехал, и горечь сказанных при расставании слов теперь настигала его словно яд замедленного действия.

Он снова сел за руль, включил отопление, допил из полуразмякшего картонного стаканчика горячий кофе и нырнул во тьму шоссе, мгновенно поглотившего и его, и всю его предшествующую жизнь. Он чувствовал себя глубоко несчастным, но повернуть назад уже не мог.

Прибыв в город, он поселился в неуютном двухзвездочном отеле, в номере с телевизором под самым потолком, рухнул в мертвой тишине в постель и заснул как убитый. Завтракал один, в крошечной столовой без единого окна. Проглядев местную газету, обнаружил сообщение о кончине 63-летней Мари-Клод Кантор, урожденной Легофф. Девичья фамилия Алисы Конк так поразила его, что он даже закашлялся. Покончив с едой, отправился бродить по ледяным улицам в поисках адреса, переданного утром Куаньяром. Найдя нужную улицу, остановился и словно бы принюхался. Здесь веяло чем-то неуловимо печальным, и даже яркое солнце было не в силах развеять эти запахи — приукрашенной заурядности, грязных занавесок и грязных историй. Он еще постоял, украдкой сделал несколько снимков с мобильного, а затем пошел в местный комиссариат, где его принял Бремон, его коллега. Они вместе зашли в бар на углу, выпили кофе и поболтали — обо всем и ни о чем: о Париже и провинции, о том, где лучше и где хуже, о пресловутом качестве жизни, в которое каждый вкладывает собственный смысл, и, наконец, о некоторых местных жителях, интересовавших Пикассо. Затем последовал обмен рукопожатиями — «я тоже очень рад», — и он снова сел за руль, покатив прочь из города.

Иней на ветровом стекле переливался в солнечных лучах, покрыл белым налетом придорожную траву. Окрестный пейзаж напомнил Пикассо странную красоту Алисы. Серовато-синие, словно бы посеребренные, деревушки равномерно расположились вдоль бурного течения Луары, от которой во все стороны тянулись тысячи тинистых щупалец. Семья Алисы жила в одной из таких деревень, вернее, в крупном селении. Въезд в него шел через вычурной формы мост. Сегодня был рыночный день. Инспектор припарковался на большой уродливой площади и пошел обходить торговые улицы. Через решетку ограды он увидел двух парнишек в теннисной форме, заходивших в дом с роскошным фасадом из желтого туфа, отливавшего на солнце, как цветущий лютик. Шагая дальше, он миновал витрину фотомастерской, возле которой стояла невеста в красном бархатном платье. В ближайшем баре он заказал чашку кофе и выпил его прямо у стойки. Рядом с ним переговаривались двое мужчин.

— …Похороны завтра, — донеслось до него. — Я ее хорошо помню, она давала уроки музыки моей старшей дочке. Но это давно было, лет пятнадцать назад. — Говоривший снял каскетку, поскреб в голове и повел пальцем по ободку рюмки, заполненной какой-то белой, жирной на вид массой. — Она была очень даже симпатичная. Моя жена ее любила. Но в конце года занятия пришлось бросить. Мы же не виноваты, правда?

Оба собеседника, к которым присоединилась и барменша, протиравшая стойку, склонились друг к другу и о чем-то зашептались — хотелось бы Пикассо знать, о чем именно.

— Я на кладбище схожу, — сказала женщина. — Если она…

Тут она заметила, что возле витрины с сигаретами ее дожидается покупатель, и отложила тряпку. Двое мужчин сидели молча, с задумчивым видом. О чем они размышляли? Пикассо расплатился и вышел.

В газетном павильоне он пролистал спортивную газету, которую пришлось извлечь из-под двух местных изданий — всезнающих и вездесущих. Родившись в Париже, Пикассо в определенный момент совершил открытие: если отъехать за тридцать километров от места, в котором живешь, ощущение достоверности происходящего исчезает напрочь. Он еще побродил между рядами, разглядывая посетителей и прислушиваясь к чужим разговорам. С обложек журналов ему улыбались тщательно отретушированные лица, пытавшиеся убедить легковерный мир в своей вечной молодости. Белоснежные зубы, младенческая кожа, гуттаперчевая гибкость тел… Они казались ему источником заразной болезни, быть может, и не смертельной, но мучительной и с трудом поддающейся лечению, вроде псориаза. Источником ненависти к себе.

Он вышел из лавки не прощаясь, отягощенный думами о современности, и стал искать, где бы пообедать. В пиццерии было не протолкнуться, ресторан, предлагавший деликатесы местной кухни, не понравился ему своей дороговизной — в будний день, да еще и в провинции! — так что в конце концов, до одури наслушавшись рождественских песенок, назойливо лившихся со всех сторон, он нырнул в блинную, словно в церковь в поисках прибежища. Здесь было спокойно и малолюдно. Его усадили возле окна. К нему подошла принять заказ медлительная женщина с очень короткой стрижкой. Он выбрал «комплекс» и погрузился в созерцание прохожих на улице, время от времени переводя взгляд на сверкающую огоньками елку в витрине напротив. На него вдруг, сжимая виски, навалилось ощущение прошлого, когда он жил в Ла-Рошели и считал себя счастливым человеком. Он позвонил Элен, но ее не было дома — или она нарочно, в качестве наказания, не брала трубку. Оставив ласковое сообщение, он принялся за принесенный блин, сложенный квадратом, как носовой платок. И не сразу узнал Алису, остановившуюся перед витриной ресторана. На ней было невообразимое красное пальто, а рядом широко улыбалась высоченная девица нордического типа.

Несколькими мгновениями спустя обе сестры уже сидели за его столом.

— Нет, обедать мы не будем, — властно объявила Клотильда официантке. — Принесите нам два кофе. Спасибо.

— А вы знаете, что, посещая этот ресторан, вы оказываете финансовую поддержку секте? — шутливым шепотом спросила Алиса и ткнула подбородком в типа за барной стойкой. — Мы сюда никогда не ходим. Как вам блин? — Не дав ему ответить, она опять застрекотала: — У них тут что-то вроде коммуны, к ним несколько раз наведывались жандармы, потому что у них дети постоянно прогуливают школу. — Вернулась официантка, а Пикассо вдруг понял, что именно Алиса пыталась ему продемонстрировать — свое неудержимое стремление к простоте и отказ воспринимать мир таким, каким он казался. — Клотильда, познакомься, это инспектор Пикассо. Она в курсе, — добавила она, поворачиваясь к нему, внезапно оробевшему от обилия окружившей его женственности.

У Пикассо складывалось впечатление, что вся эта история Алису безумно веселит, тогда как она просто радовалась, что видит его здесь, на своей территории, да еще рядом с сестрой.

— Очень рад, — произнес он, обращаясь к Клотильде, и обменялся с ней озабоченным взглядом, означавшим, что Алиса в опасности. — Новости есть?

Алиса рассказала инспектору про звонок Аньес и стихотворную строчку в книге отзывов. Он принялся расспрашивать Клотильду. Что она обо всем этом думает? Не замечала ли в последнее время чего-либо странного?

— Нет, разумеется, нет, — удивилась та. Когда она заговорила вновь, в ее тоне появилась недоверчивость. — Если вы ищете в нашем роду психов, то вы их найдете. Но боюсь, это совсем не то, что вам нужно. Видите ли, наши психи — слишком обыкновенные. У них мало воображения, зато эгоизма — хоть отбавляй. Вряд ли их интересует что-либо кроме собственной персоны.

Клотильда раскраснелась. Пикассо не знал, что с ней такое происходит крайне редко. Он лишь отметил, что ее красивый рот искривился — верный признак подступающей злости. Или потока слез.

— Так как вам блин? — как ни в чем не бывало повторила свой вопрос Алиса.

— Вкусный, — пробурчал Пикассо, от смущения еще не откусивший ни кусочка.

— Зайдете к нам на чашку кофе? — предложила Клотильда, сумев взять себя в руки. — Мы будем дома часов до двух.

— А потом пойдем в траурный зал, — добавила Алиса. Ей хотелось вновь и вновь повторять это словосочетание, чтобы убедить себя в реальности происходящего. — А у вас какие планы?

— Есть в городе два-три дела. Если вы не против, я вам позвоню ближе к вечеру.

Их взгляды скрестились, и оба испуганно вздрогнули, как будто застали друг друга за чем-то нехорошим. Первой опустила глаза Алиса.

Клотильда собралась расплатиться за кофе, но Пикассо ей не позволил. Женщины пошли к выходу, оживленной жестикуляцией привлекая к себе внимание редких посетителей, а Пикассо остался доедать свой блин, не чувствуя вкуса. Его не покидало изумление, вызванное улыбкой Алисы и той искры сообщничества, что согревала обеих сестер. Стоило ей чуть ослабнуть у одной, вторая немедленно раздувала ее снова. Он спросил кофе, расплатился по счету и покинул кафе. Солнце скрылось, и вмиг посеревшее небо стало цементной тучей валиться на опустевший городок, жители которого дружно, как по команде, разошлись по домам — обедать.

— Приехал все-таки! — воскликнула Клотильда, заходя в гостиную.

Она бросилась к дяде Анри и расцеловала его. Алиса следовала за ней, не спеша бурно выражать чувства. Как выяснится впоследствии, обеих поразило жуткое сходство Анри с их отцом, благодаря которому им не составило никакого труда представить его себе постаревшим, хоть они не виделись целых пять лет. Родной брат человека, которого сестры сильно не любили, Анри Кантор был вынужден терпеть ничем не объяснимое презрение со стороны племянниц, а также их мужей и детей. Впрочем, в отличие от брата, лично он никого не заманил на тонущий плот и никому не испортил жизнь, потому что остался холостяком. Этот постаревший юнец — тощий, голенастый, длиннолицый, частенько замиравший с разинутым ртом — был всего на двадцать пять лет старше Алисы, но ей казалось, что их разделяет по меньшей мере век.

— Ну как погода в Ла-Боле? — спросила Клотильда, взбивая рукой слежавшиеся диванные подушки и поднимая в воздух мириады серебристых пылинок.

— С утра, когда я выезжал, шел дождь со снегом, — с терпеливым добродушием доложил Анри.

Несколько лет назад Клотильда с Пьером помогли ему с продажей дома в сосновой роще, содержать который дяде стало не по силам. «Дельце провернули что надо!» — хвасталась тогда Клотильда, благодаря усилиям которой клиент в кои-то веки выиграл, а не проиграл. Трехкомнатная квартира «с видом на море» позволила этому любителю строгих костюмов продолжать жить, как будто ничего не изменилось, среди открытых купальников, парусных досок и лоснящихся кремом для загара спин, с высоты своего балкона презрительно поглядывая на шумную суету отпускников. Впрочем, он сердился на племянницу, «загнавшую» его в «кошмарную дыру», населенную горластыми обитателями Нанта, имевшими милую привычку полуголыми, в песке, вваливаться в лифт, из которого целый год не выветривался тошнотворный запах синтетического кокосового масла. Зимой Анри, одинокого в продуваемом всеми ветрами орлином гнезде, начинали одолевать страхи. Он читал трудные романы, слушал симфонии Бетховена и усугублял свою глаукому, рассматривая репродукции с полотен мастеров в роскошных альбомах, стоивших ему дома. Алиса относилась к его упрямству с уважением. Она могла бы стать союзницей своего эксцентричного дяди, но их инстинктивно шарахало друг от друга, как часто бывает с неуверенными в себе и оттого чуть циничными самоучками, с испуганным неудовольствием узнающих в поверхностных суждениях другого собственные мысли. Клотильда считала его «размазней» и презирала за жалкую манеру ловить чужие взгляды в поисках простаков, согласных выслушивать его бредни. Все всегда старались от него отделаться, как от болтливого ветерана или клошара, и только Алиса иногда находила толику интереса в слегка завиральных речах старого зануды. «Среди любителей я — специалист, среди специалистов — любитель», — повторял он «подаренную» Алисой реплику из фильма Феллини, превратив ее в личный девиз.

Сели за стол. Мадам Гролье приготовила картофельную запеканку с мясом, а Пьер извлек из подвала бутылку шинона, который обожал. Атмосфера царила праздничная, все словно забыли, по какому поводу собрались. Анри, сидевший рядом с Алисой, строго посмотрел на нее и спросил:

— Тюрпен де Криссе? Что ты о нем думаешь?

Бунтарь по природе, дядя Анри считал делом чести выискивать забытые имена не оцененных по достоинству художников, всяких тюрпенов де криссе, родившихся не в то время и не в том месте. Алиса плохо знала этого живописца. В памяти всплыли смутные образы античных колонн и римских пейзажей. Или это были венецианские пейзажи? Трудно сказать. Вроде бы он дружил с Энгром и Жозефиной.

— Я был на его ретроспективной выставке в городе, — продолжил Анри. — Тебе известно, что он из местных?

Клотильда поспешила на помощь сестре, предлагая дяде взять добавки. Тот нервно отказался, не удостоив вторую племянницу даже беглым взглядом.

— Как дела в Лувре? — с плотоядной улыбкой поинтересовался он.

— Нормально, — отозвалась Алиса.

Она отвечала на автомате. Рассказала про свои лекции, похвалила состав группы — очень милые люди. Он был явно разочарован, но Алису это мало волновало: она вдруг почувствовала такую усталость, что ей захотелось тут же, не сходя с места, заснуть и больше никогда не просыпаться. Сквозь нахлынувшую дурноту до нее доносился приглушенный голос Анри, бубнившего что-то о «безобразной зелени у Сезанна» в некоторых местах «Горы Сент-Виктуар». Потом он заговорил об «Арлезианке», уверяя, что ее «написал ненормальный: что за гипсовое лицо, что за дикий желтый фон, что за нарочито задумчивая поза!». Временами, выныривая из небытия, Алиса произносила какое-нибудь имя, чтобы сделать вид, что внимательно слушает дядю. «Знать такого не знаю! — тут же впадал в раж тот. — Дега? Не знаю и знать не хочу!» Его немного старомодная надменность бросала вызов миру, в котором, думала Алиса, никто больше не согласен считать себя невеждой, даже смеха ради. Когда перешли к сыру и за столом повисла тишина, он первым прервал ее восклицанием: «Глядя на полотна Одилона Редона, я слышу музыку!» Поль с Виктором не сговариваясь вскочили из-за стола и, зажимая рты салфетками, бросились вон из столовой. Тут же из кухни донеслось громкое ржание. Клотильда встала, прошествовала вслед за сыновьями и закрыла за собой дверь. Звуки хохота стихли.

— От Марии-Луизы новости есть? — обратился Анри к заметно расстроенному Пьеру.

Тот — честь ему и хвала — терпеть не мог, когда при нем над кем-нибудь насмехались.

— Тетя Фига вот-вот подъедет. — Он бросил взгляд на часы. — Ну ладно… — Разогнулся, сделавшись похожим на длинную рептилию, и ушел, оставив Алису наедине с дядей.

— Печально все это… — со вздохом произнес Анри. — Ваша несчастная мать…

— Наша несчастная мать умерла, потому что пила как лошадь, — не дала ему закончить Алиса, терзавшая в тарелке апельсиновую корку.

— А виноват в этом мой брат! — подытожил он.

— Не уверена, — возразила она.

Ей ужасно не хотелось затевать разговор о родителях. С раннего детства она привыкла сжимать зубы при малейшем упоминании о них. Пакт, который ее мать заключила с дьяволом, оказался сильнее любых предвидений, любых надежд, любых компромиссов. Перед мощью этого союза отступали все и вся. Алиса снова как наяву представила себе эту упрямую женщину, с вечной сигаретой, приклеенной к правой руке словно шестой палец, которая с легкостью переходила от смеха к слезам, как будто смотрела мелодраму, передаваемую по одной ей видимому каналу. Две-три попытки вовремя предотвращенного самоубийства — и окружающие оставили ее в покое, перестав допытываться, что она с собой вытворяет. Ее побаивались. Клотильда первой научилась распознавать, пила она или нет. Ей для этого хватало сущей малости: услышать, как мать отвечает «Алло!» по телефону, с каким лицом отпирает дверь дочерям, вернувшимся из школы, что играет на рояле в гостиной. Провести Алису было гораздо легче, очевидно, потому что та охотно поддавалась на обман. Однажды она сидела у матери на коленях и слишком поздно ощутила мерзостный спиртной запах, а вслед за тем услышала ее дурашливый смех. Она довольно долго воспринимала мать как двойственное существо, которое с годами все чаще выступало в наиболее ненавистной ипостаси, чтобы в конце концов сохраниться в ней навсегда. Алиса до сих пор помнила жгучий стыд, который охватывал ее при виде матери, затевавшей свару с продавщицами и способной отмочить что угодно перед кем угодно, в мгновение ока обернувшись умственно отсталым ребенком. Когда они учились в лицее, Клотильда запретила сестре приглашать домой подружек. Они понятия не имели, какая у них мать, а она к тому времени уже бросила уроки музыки, с раннего утра «наливалась по самое не могу» и терроризировала соседей громовыми записями симфоний Моцарта, которые в подражание своему кумиру Караяну сопровождала собственными комментариями завзятой меломанки. Алиса плакала, а Клотильда строго отчитывала мать, словно маленькую девочку — врунью, грубиянку и драчунью, после чего прямо в одежде укладывала ее спать, иногда часа в три дня. Та отрубалась на сутки, а потом просыпалась свеженькая как огурчик и готовая начинать все по новой.

— Алиса! Пирожное будешь?

Алиса вздрогнула и быстро огляделась. Ни отцу, ни матери так и не удалось помешать ее сестре создать вопреки всем душевным травмам это семейное чудо — подвиг, достойный садовода, вырастившего цветок в бесплодной пустыне. На глаза у нее навернулись слезы, которым она не дала пролиться.

Кофе пили в гостиной. Утомление, вызванное слишком обильной трапезой, не позволяло в полной мере ощутить тягость испытания, предстоящего во второй половине дня, — пожалуй, одна Клотильда понимала, чем оно обернется. Мальчиков она решила с собой не брать — «какой смысл смотреть на мертвецов», однако Алису не отпустила, хотя той смертельно хотелось исчезнуть куда-нибудь до самого вечера. Дядю Анри пришлось будить — никем не замеченный, он прикорнул на диване и сладко уснул. Алису, и без того загрустившую, охватили мрачные мысли о старости и жизненном крушении, к которому та ведет. И ее в свой черед ждет всеобщее забвение и траурная музыка на фоне натюрмортов.

В дорогу отправились несколькими машинами. Клотильда буквально вцепилась в Алису — видно, боялась, что та исхитрится сбежать. Небо стремительно надвигалось на отсыревшие поля, тянувшиеся все пятнадцать километров, отделявших их поселок от города. Дядя Анри сидел за рулем, стараясь не отстать от Клотильды, и поглядывал на силуэты ехавших впереди сестер — один длинный, второй — едва возвышавшийся над сиденьем. Он вспоминал, как в былые времена девочек привозили к нему на каникулы: «Не отсылать же их на два месяца в лагерь!» Он вступал в игру, если Мария-Луиза, она же тетя Фига, по какой-либо причине не могла принять их у себя в Нормандии. Ей всегда отдавали предпочтение, все-таки женщина. Его воля, он бы почаще приглашал младшую — привязался к этой улыбчивой малявке. Но об этом нечего было и мечтать — без «дылды», готовой наброситься на любого, кто посмеет приблизиться к сестренке, ее никогда бы не отпустили. Он понимал, конечно, что девчонкам больше нравится гостить у тетки, старая карга умела их развеселить, да и жила куда богаче его — хороший дом, кухарка, гувернантка. Плюс ее ненаглядный Оноре. Анри отказался от борьбы, когда стало ясно, что он проиграл. Позже, много лет спустя, они еще раз приезжали к нему в Ла-Боль, привлеченные пляжными развлечениями и ночными клубами. «А вот про Тюрпена де Криссе почти ничего знает, — удивился он. — Странно». Холод с улицы проникал в машину, несмотря на плотно закрытые окна, и он дрожал. Отопление в его маленьком «клио» вечно барахлило. Он подумал о смерти — сначала своей собственной, потом несчастной Мари-Клод. Ее кончину предрекали все вокруг на протяжении многих лет, как вполне ожидаемую катастрофу, которая почему-то запаздывала. Ему припомнилось лицо невестки, каким оно было до рождения дочерей. Хорошенькая, ничего не скажешь, хотя и не слишком женственная, зато, что называется, с изюминкой. Почему-то ходила исключительно в брюках, хотя у нее были красивые ноги. И курила жутко вонючие сигареты — темный табак, без фильтра. Материнство ее пугало. Она постоянно старалась сплавить детей кому угодно, нахваливала, какие они послушные и ласковые. Вначале она не пила, это Анри знал точно, правда, иногда смеялась невпопад, ну и что? Вон Клотильда тоже… Кто ж мог тогда подумать? Анри покрепче сжал руки на руле, чтобы успокоиться. Перед глазами тотчас же возник образ брата, с непререкаемостью старшего стерший все прочие воспоминания. «Сволочь, — пробормотал Анри. — Вот сволочь…» Он продолжал воинственно ругаться сквозь зубы, словно проклятиями возводил стену между собой и собственными мыслями, и бранился, пока не доехал до места.

Клотильда миновала распахнутые решетчатые ворота и припарковалась на стоянке возле какого-то массивного строения, похожего на склад или ангар. Анри неуклюже, как побитый, выбрался из машины, и пошел за сестрами. Они шагали медленно, глядя себе под ноги.

В холле стояли три живых растения, боровшиеся с унылостью обстановки и напоминавшие, что за этими стенами существует жизнь. Повсюду висели тяжелые драпировки, очевидно предназначенные для того, чтобы придать помещению торжественность и помочь не обращать внимания на запах дезинфицирующего средства. В уголке примостился Пьер, беседовавший с тетей Фигой. На ней была черная шуба и норковая шапка-ушанка. Он почти сразу уехал — в конце концов, его ждали встречи с родственниками совсем других покойников. Вечером, когда они останутся вдвоем в своей белой спальне, Клотильда перескажет ему события дня, подытожив их одной фразой: «Много времени это не заняло». Тогда Пьер начнет спрашивать, зачем она потащила туда сестру, на что она ответит: «Сама не знаю» — и отвернется к стенке, посылая подальше и Пьера, и его дурацкие вопросы.

Тетя Фига успела настроиться на похоронный лад, и остальным пришлось последовать ее примеру. Накрашенными губами она клюнула в щеку сначала зятя, потом племянниц, которые сейчас же вспомнили запах ее духов. Запершись в ванной ее дома в Нормандии, они поливали ими друг дружку — «Ночным полетом» средь бела дня. Все гуськом, ступая на цыпочках, двинулись вслед за Клотильдой. Алиса поймала себя на том, что говорит почему-то на повышенных тонах.

— А там что? — спросила она, ткнув пальцем в задрапированные боксы.

— Мертвецы, — шепнул Анри.

Она шарахнулась от него как от прокаженного и прибилась к тете Фиге.

— Что там, за этими занавесками? — Ее голос звучал неуместно громко.

Тетя Фига внимательно посмотрела на нее и ответила, тоже не понижая голоса:

— Покойники. Каждый в отдельном боксе.

— А наш где? — не унималась Алиса.

— Ты не можешь помолчать? — оборвала ее Клотильда.

Появилась невысокая женщина, раздвинувшая драпировки перед дверью в небольшой зал. Алиса успела заметить гроб и обитые зеленым бархатом стулья.

Клотильда шагнула в бокс, Алису кто-то подтолкнул в спину, и она очутилась нос к носу с матерью, которую не видела несколько лет. Несколько секунд она стояла неподвижно, а потом странно высоким голосом заговорила:

— Вот чудно, а? Я и не помнила, что у нее волосы такие седые. А они ее что, подстригли, да? — И смерила сестру взглядом, которого та за ней не подозревала. — Слушай, а что на ней за платье? Надеюсь, это не ты выбирала фасон? — Она улыбнулась тете Фиге и Анри, которые молча смотрели на покойницу. — До чего жарко здесь. И запах какой-то… Это чтоб они не протухли, да? Ой, тетя Фига, ты посмотри, у нее на щеке пятно, это случаем не… А откуда букет? Надо же, роскошь какая! — Она снова уставилась на Клотильду. — Можно снять пальто? А то тут градусов пятьдесят, не меньше. — Она засмеялась. — Смешно. Мертвецов наряжают. Все равно что надевать туфлю на деревянную ногу. — Приблизившись к гробу, она пощупала атлас, на котором покоилась голова ее матери. — Светло-зеленый — это хорошо. Ты молодец, Клотильда. Отличный оттенок.

Алиса уже собиралась тщательно проинспектировать древесину гроба и ручек, когда тетя Фига решительно взяла ее под руку и поволокла прочь из зала. Только на улице, дотащив до пустынной автостоянки, она выпустила свою добычу. Алиса пошатнулась и прислонилась к машине, чтобы не упасть. Тетя Фига повернулась идти обратно, оглянулась, вернулась к племяннице и встала рядом с ней, опершись о бок «альфа-ромео». Алиса смотрела вдаль, туда, где в небо стрелой уходил шпиль собора. Они помолчали. Алиса слышала, как с присвистом дышит тетка, несмотря на возраст так и не бросившая курить и отдававшая предпочтение довольно крепким и безумно дорогим английским сигаретам в позолоченных пачках. Ее показное спокойствие могло обмануть кого угодно, но только не стоявшую рядом Алису, с чуткостью прибора воспринимавшую исходящие от той тревожные волны, заставлявшие вибрировать окружающий воздух.

— Неужели ты надеялась, что сможешь от всего этого просто отмахнуться? — язвительно спросила тетя Фига, вынимая из лакированной сумочки крохотные перчатки черной кожи. Алиса беззвучно плакала. — Эта пьянчужка была тебе матерью, хоть ты ее и не любила. — Она огляделась вокруг. — Гаже места не придумаешь! Знаешь, почему ты плачешь? Потому что понимаешь, что тоже умрешь. Хорошенькое дело! Ты плачешь, потому что труп безобразен, от него воняет и он не умеет говорить. Вы же сами захотели иметь мир без Бога, в котором мертвяк — это просто мертвяк и ничего больше. Что ж теперь плакать?

Тетя Фига обошла вокруг машины, глубоко дыша. Из-под русской шапки, съевшей пол-лица, блеснули глаза. Она подняла их к небесам, наверное обращаясь к Нему. Затем уставилась на племянницу, которая больше не плакала и молча стояла, бледная до голубизны в своем красном пальто.

— И потом, — продолжила тетя Фига чуть спокойней, — откуда в вас столько эгоизма? Достаточно трех поколений, чтобы от человека осталась одна фраза. Я, например, стану «тетей Фигой, женой Оноре, которая жила в Дьеппе», твоя мать — «Мари-Клод, которая спилась», а Клотильда — «большой умницей, которая вышла замуж за нотариуса». А еще через поколение тебя уже и на фотографии никто не узнает. А это кто, спросят обо мне, вон та толстушка с глазами навыкате, на диване, справа? — Алиса улыбнулась, и тетя Фига воодушевилась. — Видишь ли, красавица моя, и в небытии можно найти свою привлекательность. По-моему, это даже удобно — стать ничем. Мы привыкли, что должны находиться где-то — на этом свете или на том, в раю или в яме, в утробе земляного червя, — распавшиеся на маленькие кусочки. Ну разве это не утешительно — знать, что тебя нет нигде?

Алиса не смотрела на тетку, упершись взглядом в колокольню церкви.

— Почему, — выдавила она, — мать так и не бросила пить? Даже ради нас!

Тетя Фига вздохнула и принялась рыться в сумочке. Она снова прислонилась к машине и придвинулась поближе к племяннице, которая ощутила на виске мягкое касание ворсинок шапки. Закурила сигарету, обдав их обеих теплым дымом, пахнущим Востоком.

— Не всегда мы делаем то, что хотим, — сказала тетя Фига.

— Ну не надо, а? — с неожиданной злостью произнесла Алиса. Эту песню про болезнь, за которую человека нельзя судить, она слышала уже много раз.

— Твоя мать была слабой. И с детства всем недовольной. Если у нее что-то не ладилось, она всегда умела свалить вину на кого-нибудь еще — на меня, на родителей. Она решила, что она — жертва. Не знаю, почему она стала такой. Ты права, всегда можно что-то сделать. — Потом чуть помолчала и добавила: — А этот подонок Франсуа ничем ей не помог, ты уж мне поверь. — Тетя Фига нервно затянулась. — Кроме того, девчонками вы были не сахар. Ты еще ничего, а уж твоя сестрица…

— Мы были такими, какими они нас сделали, — возразила Алиса, дернув головой и почти уткнувшись лицом в блестящий мех шапки.

— Вот видишь, ты говоришь в точности как твоя мать. — Тетя Фига отодвинулась от племянницы.

— Я говорю про то, какой я была в детстве. С тех пор я стала другой. Я многое поняла. И потом, я же не валяюсь в канаве. И Клотильда тоже…

— Вот и радуйся. — Тетя Фига повернулась к Алисе и одарила ее сияющей улыбкой, словно ставила точку в разговоре. — Ладно, я пошла назад.

Алиса предупредила ее, что пройдется до города пешком, а домой вернется электричкой. Издалека она видела подъехавшую машину, кажется, директора музыкального училища. Ей ни с кем не хотелось общаться, и она быстро покинула автостоянку. Шагая улицами старого города, она добралась до центра, залитого реками огней, сверкающего и переливающегося, словно одна сплошная витрина казино. Нырнула в предпраздничную суету универмага, купила всем рождественские подарки, а себе, даже не заглянув в примерочную, выходное платье из черного бархата — дань уважения тете Фиге и ее врожденному чувству такта.

В электричке она села у окна, забаррикадировавшись пакетами, словно мешками с песком во время бомбардировки. Улыбнулась, обнаружив, что точно так же поступили и прочие редкие пассажиры вагона, так что у окон не осталось ни одного свободного места. Наверное, каждому хотелось выжать максимум удовольствия из неспешно катящегося поезда, любезно распахивающего двери на каждой остановке. «Как же я устала, сдохнуть можно, — подумала она, с завистью глядя на сидящую поодаль девушку, с аппетитом жующую плитку шоколада. — Устала и есть хочу».

Алиса закрыла глаза. Интересно, где сейчас Венсан и дети. Она испытывала потребность точно знать, где они находятся в каждый момент времени и чем заняты. Наверное, уже приехали. Приятно будет снова их увидеть. Кстати, согласится ли Ирис надеть на похороны подобающую случаю одежду? И как отреагирует Шарль, увидев гроб? Не исключено, что так же, как она. В кармане завибрировал телефон.

— Алло! — прохрипел в трубке голос Пикассо, который за последние несколько часов ни с кем не сказал ни слова. Он прочистил горло и спросил, есть ли новости.

— Слегка осрамилась в траурном зале, — призналась Алиса.

— Я вас понимаю, — неожиданно поддержал ее инспектор.

— Вы сейчас где?

— В кафе.

— В каком именно?

— Не знаю, не посмотрел на вывеску. Это на площади, тут еще напротив большое белое здание. И что-то вроде конного манежа…

— Вы на площади перед театром, — просветила его она. Представила себе инспектора в местах ее юности и умилилась.

— Кафе-то хоть приличное? — чуть иронично поинтересовался он, видно вспомнив про блинную и секту. В провинции свои табу, поди в них разберись.

— Вполне, — засмеялась Алиса. — А вечером вы что делаете?

— Ужинаю с местным инспектором.

Он повторил перед Алисой ложь, которую уже выдал Элен несколькими минутами раньше. Делать ему вечером было решительно нечего, и он этого стыдился. «Тот, кому нечего делать, — конченый человек». Кто из них первым сформулировал эту мысль — он или Элен? Впрочем, какая разница. Все это враки.

— Завтра увидимся.

И он быстро нажал отбой, чувствуя себя несчастным. Он и не догадывался, сколько народу вьется вокруг этой женщины. Образ затравленной, потерянной Алисы, сидящей у него в кабинете, потихоньку стирался. Он еще цеплялся за него, потому что другая Алиса — плотно окруженная телохранителями — в нем явно не нуждалась. Зачем себя обманывать?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Алиса поднялась к себе в комнату по черной лестнице, со сноровкой жены, живущей на средства более богатого мужа, спрятала пакеты с подарками, рухнула в кровать и уснула, вдыхая ароматы свежевыстиранного белья, заботливо постеленного мадам Гролье. Ей приснилась мать, необъяснимым образом обретшая черты ее собственной дочери. На ней было черное бархатное платье и красные кроссовки. Мать закричала, вмешиваясь в ее ссору с отцом, который почему-то думал, что именно она — его жена, и от этого крика Алиса проснулась.

В темную спальню вошел Шарль, за которым гуськом следовали Венсан и Ирис. Семейство в сборе. Вместе с ними из-за двери просочился букет кухонных ароматов. Венсан прилег рядом с ней, Шарль сел сбоку на кровать.

— Что на ужин? — спросила Алиса, легонько гладя рукой щеку Шарля, который молча водил пальцем по цветочному узору на обоях.

Ирис тоже присела на кровать, на самый краешек, и с бесконечным восторгом погрузилась в созерцание собственного отражения в зеркальном шкафу. Она провела ладонью по длинным и прямым светлым волосам, восхищаясь их блеском, затем повернулась в три четверти и любовно оглядела себя в новом ракурсе.

— Фондю, — с закрытыми глазами ответил Венсан.

Ирис уже стояла перед зеркалом в профиль и с дотошностью геометра изучала расстояние, отделявшее ее голый пупок от пояса штанов. Потом крутанулась на месте, вихрем взметнув гриву волос, улыбнулась своему отражению и рассмеялась, словно была один на один с кем-то, кого пыталась соблазнить через зеркальное стекло. Венсан, похоже, задремал. Шарль, от которого не ускользнул ни один придурочный жест сестры, продолжал блуждать взглядом по обоям. Алиса рывком вскочила, немного нервно хмыкнула и вышла из комнаты. Вот всегда так. Дня без нее прожить не могут, хоть режь их.

Внизу сидели Поль и Виктор, какие-то притихшие и непохожие на себя. Обычное дело при встрече младшего поколения обоих семейств. Как будто столкнулись две команды — городских крыс и крыс-полевок.

— Не лезь, сами разберутся, — на ходу шепнула ей Клотильда, направляясь на кухню.

За ней по пятам следовала тетя Фига. Судя по увлеченности сигаретой и очередными байками, помощи от нее племянница вряд ли дождется. При появлении второй сестры она оживилась — свежая аудитория, — но тут Пьер позвал всех к столу. Молодежь усадили на одном конце, тетю Фигу — между мужчинами. Анри как существу практически бесполому досталось почетное место без собеседников. Алиса сидела напротив тетки и с удивлением смотрела на ее прическу, производившую странное впечатление. Густая пакля крашеных волос топорщилась на голове, словно ее хозяйка так и не избавилась от своей шапки. Правда, цвет сменился — был черный, стал голубой.

Пьер колдовал над подставкой, которая по идее должна была нагреваться и не давать остывать маслу в сковородке. Они с женой вели безмолвный, но весьма напряженный диалог, обмениваясь свирепыми взглядами, говорившими: видишь, опять не пашет; сколько раз просила купить новую; да подожди, сейчас заработает, просто давно не включали… Алиса прямо-таки ощущала, до чего измотана сестра, изнемогающая от любви к ним всем и не умеющая выразить эту любовь иначе, чем стремясь всех их накормить.

Тетя Фига, следуя давно заведенному ритуалу, пустилась в воспоминания об Оноре. Ее поколение привыкло оживлять мертвых, оставляя им место за столом, но никогда их не оплакивало.

— Получила предложение насчет его яхты, — объявила она, глядя на мальчиков.

Все знали, что Поль и Виктор спят и видят, как бы заполучить парусник себе. Тетя Фига не скрывала, что не торопится отдавать яхту своего ненаглядного Оноре сорванцам худшей из двух племянниц. Она нарочно тянула время, играя на то угасавшей, то оживавшей вновь надежде ребят, словно кот с умирающей мышью.

Алиса не забыла, какой шок произвели на нее похороны Оноре. Людей, собравшихся на них, объединила не скорбь, а какая-то особенная атмосфера. Уважая последнюю волю покойного, Фига предала его прах земле в еврейской части кладбища Пер-Лашез, среди своих. Оноре носил заимствованные имя и фамилию. Вся его семья сгинула в газовых камерах Освенцима, а он, так и не избавившийся от привычки вздрагивать от страха, видя сразу двоих людей в очках или две пары стоящих рядом сапог, выжил и превратился в зажиточного нормандского обывателя — яхта из тикового дерева, капитанская фуражка и партии в бридж. Фига воссоздала для него новую жизнь из ничего, заменила всех умерших и с талантом театральной актрисы одна играла все роли — мужчин, женщин, стариков и детей. Она любила этого человека, погруженного в вечный траур — без лиц и фотографий, без дат и могил. Вслух об этом никогда не говорилось, и потому в то ноябрьское утро десять лет назад все с таким изумлением слушали кадиш. Они оказались к этому не готовы. Вся семья знала, что Оноре — еврей, но до того дня никто не придавал этому значения. После похорон они стали смотреть на тетю Фигу другими глазами. Выяснилось, что у нее за плечами история, о которой они даже не подозревали. Им очень хотелось расспросить ее, узнать подробности еврейского прошлого Оноре, но никто так и не осмелился. Прошли годы, смелости в них не прибавилось, и дело предали забвению. «Ненаглядный Оноре» так и остался в их памяти любителем-яхтсменом с дубленой кожей и размокшей «Голуазиной» в углу рта. По выходным он брал курс к британским берегам, а тетя Фига, всегда неравнодушная к Англии, неизменно следовала за ним на пароме — с сигаретой «Данхилл» и в косынке, делавшей ее похожей на Грейс Келли. Детей они так и не завели, посвятив жизнь друг другу. Им было глубоко наплевать на весь остальной мир, в котором они плыли вдвоем, презрев бури, шторма и рифы.

— Алиса, вина хочешь? — Пьер наполнил ее бокал, не дожидаясь ответа.

Тетя Фига разливалась соловьем, не давая никому вставить ни словечка, Венсан откровенно скучал и, пожалуй, многовато пил. Ирис разглядывала своего кузена Поля тем же взглядом, каким только что изучала одной ей видимое существо в зеркале. У Клотильды все валилось из рук — верный признак того, что пора включать сигнал тревоги.

— У нас в Дьеппе та же проблема…

Несмотря на маленький рост, у тети Фиги был крупный рот, большие глаза и очень громкий голос. А еще — экстравагантная внешность, упорное нежелание поддаваться безжалостному времени и полное отсутствие провалов в памяти и колебаний. Она ко всему на свете относилась с изрядной долей презрения — единственная черта, роднившая ее с Анри. Вместо «пожалуйста» она говорила «прошу вас» и любую ситуацию умела повернуть в свою пользу. Даже свое кожное заболевание — Алиса никак не могла запомнить его название, что-то такое на «о», как город в Южной Америке, — превратила в достоинство: ни у кого нет, а у нее есть. Лицо и тело у нее постепенно покрывалось белыми пятнами неправильной формы, напоминающими окрас коровьей шкуры. Когда они сольются в одно, она побелеет вся целиком, но пока любой желающий мог разглядывать причудливые двухцветные картины, покрывшие ее руки. «Моя кожа — произведение искусства, — любила повторять она и, демонстрируя англофилию, добавляла: — A work in progress». Дети с любопытством наблюдали за битвой двух цветов на теткиных руках — забава, которую завела она сама. И на сей раз тетя Фига — по прозвищу Ядро, придуманному Ирис, которая по необъяснимой причине на дух ее не выносила, — безраздельно царила за ужином, протекавшим под аккомпанемент ее голоса скорее весело, чем грустно, — ну что ж, похороны ведь только завтра. К десерту Алису по уши затопила волна любви к этой очень сильной женщине, которой в прошлом хватило ума серьезно отнестись к двум племянницам. каждое лето сваливавшимся ей на голову. Благодаря заботам Фиги в их детских воспоминаниях все-таки было кое-что стоящее, и они обе прекрасно это понимали.

Все дружно взялись помогать Клотильде убирать со стола. Она совсем расклеилась, разбила блюдо, после чего удалилась к себе в спальню. Почти сразу за ней ушел Пьер, и больше их не видели.

Алиса с Венсаном вышли глотнуть воздуха, оставив Фигу и Анри в гостиной за партией в рами, сопровождаемой взаимными оскорблениями. Младшее поколение, заключившее перемирие, укрылось где-то в глубине дома, копя силы для противостояния очередным придиркам взрослых.

На улице стояла плотная сырость и пахло туманом. От холода слезились глаза. В такую погоду и подхватывают воспаление легких. Алиса потуже затянула на шее шарф. Они молча дошли до набережной. Она не открывала рта, ждала, чтобы Венсан заговорил первым. Он был трудный человек, быстро загорался и гас, словно рождественская елка, включая свои внутренние огни только тогда, когда считал нужным. «Как будто батарейки экономит», — злобно подумала Алиса. Не случайно люди, знавшие его недостаточно хорошо, уверяли, что у него гибкий ум.

— Не замерзла? — спросил он.

Венсан шагал позади Алисы и размышлял о том, что они видятся все реже и реже.

— Нет, — не оборачиваясь бросила она.

— Что тут у вас днем-то произошло?

— Я виделась с матерью и не получила от этого большого удовольствия. Если честно, мне не понравилось глазеть на мертвое тело. И мне было все равно, кто это мертвое тело — моя мать или кто-то еще.

— Ты так думаешь?

— Слушай, хоть ты-то не начинай, ладно? Я не убита горем. Изо всех сил стараюсь найти в себе хоть что-нибудь похожее на скорбь, но это бесполезно. Я ничего не чувствую.

— Ну, нам не дано управлять своими чувствами… Хотя было бы логично, если бы ты опечалилась.

Алиса ничего не ответила. На набережной царил полярный холод. Река медленно и бесшумно двигалась вперед, словно живое существо, влекомое неведомой целью. Венсан обнял ее. Глядя из-за плеча, она видела, как в каком-то окне опустилась штора и сразу за тем погас свет.

— На меня что-то сыплется, — сказала она.

Венсан вздохнул и выпустил Алису.

— Ты совершенно права. Снег пошел.

У него зазвонил телефон, и он отошел на несколько шагов. Алиса ждала, следя глазами за хороводом крошечных белых звездочек, кружившихся в синеватой тьме. Больше всего на свете она любила снег. Настоящий, живой снег и снег на полотнах художников и на фотографиях, снег в городе и в горах, снег, хлопьями оседающий в стеклянных шарах и тяжелой шапкой лежащий на еловых лапах. «Все это неспроста», — мелькнуло у нее. Толкование всевозможных знаков давно вошло у нее в привычку, и эта привычка особенно настоятельно напоминала о себе в периоды усталости, когда слабели защитные барьеры и моральные устои. Венсан закончил разговор. Она подошла к нему и присела рядом на скамью — летом такую удобную, а теперь заиндевелую.

— Завтра вечером мне надо быть в Париже, — голосом, лишенным всякого выражения, произнес он. — Так что сочельник проведете без меня. Я вернусь утром двадцать пятого.

Почти двадцать лет Алиса существовала в ритме его отъездов и возвращений. В холле вечно громоздились чемоданы, в ванной — груды грязного белья, с которого сыпались ошметки засохшей земли и песок. Они писали автоматическими карандашами с маркой иорданских отелей в блокнотах с грифом Европейского сообщества, мылись фирменным мылом китайских гостиниц, а зимой, ложась спать, надевали носки с лейблом «Эр Франс». Даже отсутствуя, Венсан постоянно был с ними, потому что в доме о нем напоминала чуть ли не каждая вещь. Как-то раз Клотильда, бывшая проездом в Париже, обнаружила утром на паркете гостиной крылатых муравьев — три или четыре штуки. Пропутешествовав из Африки в чемодане Венсана, они закончили свое бренное существование в нескольких остановках метро от Эйфелевой башни. «Не понимаю, как ты все это терпишь», — возмутилась сестра, более озабоченная постоянными отлучками зятя, нежели конголезскими муравьями.

— Ладно, — не стала спорить Алиса. — Тогда на сочельник я останусь здесь, а ты потом подъедешь.

Она не слишком огорчилась, поскольку его отъезд означал, что на сей раз родители Венсана, у которых они отмечали каждое второе Рождество, обойдутся без них. Они ее недолюбливали. Она восстановила их против себя тем, что не желала с пылом обсуждать, как рискует Венсан в своих командировках. Ее спокойствие они принимали за равнодушие. Никто из мужниной родни даже не догадывался, что все его поездки по горячим точкам представлялись ей сущей ерундой по сравнению с тем адом, который пережила она сама. Алиса знала, что вынесет что угодно — свою долю страданий она уже получила. Это не была бесчувственность — это говорил инстинкт самосохранения.

— Брр, холодрыга какая! — передернул плечами Венсан.

— Угу, — согласилась она. — Зато как красиво. — Подняла голову и протянула ладони снежинкам. Оседая, они превращались в капельки ледяной воды. — Снег — это всего лишь иллюзия.

Венсан не удивлялся, когда она отпускала такие реплики.

Они с обоюдным удовольствием поговорили о детях. Венсан задавал вопросы, она отвечала.

— Куда на этот раз? — поинтересовалась она.

— В Нью-Йорк. На саммит ООН.

— Кто еще едет?

— Как обычно. Сюрло, Массен, Лельевр, Херш.

Алиса закашлялась.

— А откуда ты знаешь?

Он непонимающе смотрел на нее.

— Херш ведь такими репортажами не занимается.

— Она мне звонила сегодня утром. Из Нью-Йорка. Она там с другим заданием, ну, а раз уж так совпало, ее включили в команду для «Матча».

— А зачем она тебе звонила?

— Просила привезти оптику, я у нее как-то брал. Ты что, Алиса?

Она вдруг вскочила со скамьи и закружилась под снегопадом, изображая восторг. Ей не хотелось выдавать своего изумления. «Эта дрянь» ничего ему не сказала и, судя по всему, не скажет. Алису раздирали противоречивые чувства — восхищение и ненависть. Почему эта девка так себя ведет? Или ей на все плевать, или она проявляет душевную чуткость. Оба варианта равно невыносимы.

— Пошли домой, а? — взмолился Венсан.

Атмосфера в гостиной сгустилась, хоть ножом режь, — Анри выигрывал. Проходя мимо спальни мальчиков, Алиса с Венсаном с удивлением услышали гундосый хрип Боба Дилана и осторожные шепоты. Из-под двери тянуло табачным дымом. «Завтра разберемся», — пообещала себе Алиса. В темной комнате со шкафами они, чтобы согреться, занялись любовью. Потом Алиса еще долго слушала приглушенный тремя или четырьмя стенными перегородками гнусавый голос Дилана, напомнивший ей несколько неудачных романов с гораздо менее красивыми, чем Венсан, парнями — «обломов», память о которых навсегда застряла болезненным комом в горле: чем я ему не понравилась? «I’m not the one you want, babe, I’m not the one you need»[8]. Она подумала о своей утраченной юности, о Клотильде — какая она была красавица! — о Пикассо, чья молодость прошла со стариками родителями где-то вдали от нее. В ту пору она притворялась, что ей нравится Дилан, потому что он считался крутым, хотя на самом деле никогда не понимала, что в нем хорошего — поет все время одну и ту же песню.

«Бедняжка!» — ахала Клотильда, воздевая очи горе.

I want you, I want you,

I want you so bad,

Honey, I want you[9].

Незаметно Алиса уснула, укрытая, как одеялом, телом мужа.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Завтрак накрывали несколько раз. Звонили телефоны, из кранов текла вода, шумели кофеварки, хлопали двери. Наконец все собрались в зимнем саду, припорошенном инеем, и только тут заметили, что кое-кого не хватает.

— А где Алиса? — спросил Венсан у четверки вчерашних нарушителей вечернего спокойствия.

Ирис скривила губы, и ее гримасу тут же повторил Виктор. Поль смотрел в окно, а Шарль беспокойно встрепенулся — по-другому выражать свое понимание мира он не умел. Обыскали весь дом, никого не нашли, и в конце концов Клотильда накинула пальто и выскочила, буркнув на ходу: «Ну она у меня дождется!» Впрочем, услышал ее только расстроенный Пьер.

Она прочесала поселок частым гребнем. Алиса обнаружилась в бистро на набережной, куда Клотильда влетела, бледная от гнева, не замечая, что разговаривает сама с собой. Алиса улыбнулась ей улыбкой идиотки. На столе перед ней стояла опустевшая пивная кружка.

— Пошли! — приказала Клотильда, не вынимая рук из карманов пальто.

— Успеется. Не на пожар…

Алиса махнула официанту: повторите. Клотильда вздохнула и уселась напротив сестры.

— Отдаешь ей последнюю дань, что ли? — Она ткнула подбородком в кружку.

Алиса внимательно посмотрела на нее. Клотильда еще никогда не видела у нее такого взгляда, представлявшего собой гремучую смесь: бессильная злоба младшего перед старшим плюс детское отчаяние.

— Мне кажется, я туда не пойду.

Клотильда сардонически рассмеялась:

— Да что ты говоришь? Пойдешь, милая, еще как пойдешь! Пешком, верхом или в лимузине! Ты не только туда пойдешь, ты будешь всем пожимать руки, и принимать соболезнования, и выслушивать собачью чушь, которую они станут пороть, и глазом не моргнешь! Мне не нужны осложнения, поняла? Ты здесь не в Париже, поняла? Здесь не моют ноги в фонтане и не устраивают скандалов в чужих домах! — Клотильда прикусила язык, но было уже слишком поздно. Она решительно подозвала официанта: — Бокал белого.

Обе молчали. Алиса безучастно следила глазами за экраном телевизора, на котором с выключенным звуком мелькали картинки «Магазина на диване». Подошел официант и поставил на стол бокал зеленовато-белого вина.

— Знаешь, о чем я вчера думала? — сказала Клотильда и отпила глоток. — Она никогда не учила нас музыке.

— Ни музыке, ни чему другому. Брось, Клотильда.

— Ты права. Предполагается, что мы должны постараться ее понять, но на самом деле…

И они дружно уставились в экран телевизора, на котором подтянутого вида девушка в блестящем обтягивающем комбинезоне демонстрировала спортивный тренажер и улыбалась в камеру, как будто прилагаемые усилия не стоили ей ровным счетом ничего. Потом девушку сменила пожилая дама, жестом фокусника выставившая перед зрителями баночки с кремом разных размеров — от самой маленькой до самой большой.

— Все в порядке? — На плечо Клотильды легла рука Пьера.

Та вздрогнула. Телереклама, вино и мирная обстановка кафе заставили ее на миг забыть, какой сегодня день. Сестры нехотя поднялись из-за стола и потащились к «альфа-ромео», фыркающему включенным мотором у тротуара.

Домработница приготовила закуску. Клотильда, укладывая на блюдо с паштетом маринованные огурчики, разбила стакан.

— Слон в посудной лавке! — радостно возвестил Анри, которому было приятно снова оказаться среди живых.

Фига положила себе на тарелку крохотную горку тертой моркови и объявила, что это самое идиотское высказывание, какое ей приходилось слышать в жизни:

— В Азии я видела, как слоны расхаживали среди разложенных на земле яиц, и ни одного не разбили!

Шарль захохотал, словно услышал анекдот. Виктор подошел к музыкальному центру, намереваясь включить музыку, но мать покачала головой: нельзя. В половине третьего все заторопились, стайкой воробьев упорхнули по своим комнатам и вернулись тепло укутанные, словно собирались штурмовать Северный полюс.

На улице опять шел снег, валил крупными хлопьями, которые не таяли, даже опускаясь на капоты автомобилей. Поскольку от церковной службы Клотильда отказалась, на кладбище решили идти пешком — растягивали процедуру. На месте их ждал первый сюрприз: по сравнению с немногочисленной родней чужих людей пришло неожиданно много. Коллеги из музыкального училища, сотрудники дома престарелых, жители поселка — куча народу. Клотильда не скрывала удовлетворения, словно заключила удачную сделку. Алиса, смутно узнававшая едва каждого четвертого, приклеилась к Венсану. Снег, продолжавший неспешно падать, накрыл каждого белой накидкой, и даже цветы утратили яркость красок. Клотильда снова порадовалась — как хозяйке мероприятия ей было приятно, что кладбище выглядит особенно привлекательно, притом без малейших усилий с ее стороны. Обе группы понемногу смешались, люди подходили друг к другу, обменивались приветствиями. Вдруг Алиса почувствовала укол в сердце: она увидела Пикассо, который стоял чуть поодаль, как в кино, в тесном пальто, похожем на смирительную рубашку. Он едва заметно кивнул ей. Подошел какой-то мужчина, показавшийся незнакомым. Он был одет в габардиновый плащ с золотыми пуговицами, кажется, военный, устаревшего образца — где он только такой откопал? Длинные светлые волосы, посеребренные сединой, свисали на спину хвостом. Неимоверно худой, настоящий мешок с костями, и лицо, словно состоящее из одних ультрамариновых глаз. Отталкивающий тип. Их отец. Франсуа Кантор. Алиса сделала шаг к Клотильде. Та прижалась к сестре, натянутая как струна.

— Я должен кое-что сказать…

Он вытащил из кармана плаща сложенный листок бумаги. Сестры дружно, как по команде, опустили глаза и уткнулись взглядом в его грязные до неприличия и драные кроссовки. Они не собирались его жалеть, но по такой погоде удержаться было нелегко. Если бы можно было прикрыть ему ноги слоем ненависти, им бы ее хватило, во всяком случае, Клотильде точно — она вообще не умела нормально разговаривать со своим отцом.

— Программой не предусмотрено.

— Не знал, что нужно записываться заранее. — Он в упор смотрел на Алису, которая искала глазами тетю Фигу.

— А это что такое? — Клотильда недоуменно оглядела листок бумаги.

— Прощальное послание.

Алиса с ужасом услышала, как Клотильда рассмеялась злым смехом, в котором отчетливо прозвучало выпитое вино. Им на помощь, как добрая фея, уже спешила Фига.

— Франсуа! — провозгласила она учительским голосом, словно обращаясь к нерадивому шалопаю, которого лично выгнала из школы. Несмотря на маленький рост, она умела разговаривать с людьми свысока. Припорошенная снегом шапка подрагивала от гнева.

— Мари-Луиза! Как делишки?

Алиса и Клотильда с изумлением ловили ничуть не изменившиеся интонации — та же холодная враждебность, то же презрение ко всем и каждому. Это говорил человек, испоганивший им детство. Он постарел, но оставался по-прежнему юным, как один из восточных мудрецов или колдунов, которых время сушит, но не разрушает. Он был легко одет, но не испытывал холода; находился в толпе людей, но оставался в одиночестве. Небрежным взмахом руки он в один миг отмел прочь минувшие годы и посмотрел на дочерей тем же взглядом, каким встречал их, робко стоящих на пороге сарая в ожидании, когда он откроет им дверь.

— Учти, я не потерплю никакого скандала, — сквозь зубы прошипела Фига.

Подошел встревоженный Анри. Сходство братьев притягивало все взоры. Они молча уставились друг на друга — две неподвижные копии одного и то же человека. К Клотильде приблизился мужчина в траурном костюме и отозвал ее в сторону. Вокруг вырытой в земле прямоугольной ямы началось движение. Замерзшая почва казалась твердой как камень — ткни, и пойдет трещинами.

— Это кто, муж Элен? — с удивлением спросил Венсан.

— Да, — ответила Алиса. — Инспектор Пикассо. Симпатичный, правда?

Венсан не стал вдаваться в подробности. Он никогда не вдавался в подробности, слишком хорошо понимая, что из-за постоянных отлучек будет всегда в положении человека, лишенного необходимой информации о повседневной жизни близких, — человека, чей поезд давно ушел.

Из катафалка извлекли гроб и опустили в яму. К могиле подошел Франсуа Кантор с небольшим саквояжем в руках. Вытащил громоздкий магнитофон и поставил на землю. К нему двинулась было Фига, но он жестом приказал ей оставаться на месте. Порылся в саквояже, достал несколько низеньких круглых свечей, какие обычно используют для украшения праздничного стола. Расставил их полукругом и зажег, соорудив таким образом, как подумалось Клотильде, «безобразный алтарь», после чего поместил в его центре черно-белую фотографию молодой Мари-Клод в рамке. Снег почти сразу затушил свечи, но зло уже было причинено. Франсуа Кантор обвел присутствующих взглядом и нажал кнопку магнитофона. Полились звуки сюиты Баха, от которых обе сестры и их тетка мгновенно покрылись гусиной кожей — слишком часто они слышали эту вещь в исполнении покойной. Качество записи оставляло желать много лучшего, и Фиге показалось, что темп взят слишком быстрый. Франсуа вынул из кармана листок бумаги и начал тихим и завораживающе спокойным голосом читать:

Nachts, wenn das Pendel der Liebe schwingt

Zwischen Immer und Nie,

Stosst dein Wort zu den Monden des Herzens

Und dein gewitterhaft blaues

Aug reicht der Erde den Himmel.

Размеры катастрофы стали ясны, едва прозвучала первая строка. Те немногие, кто хоть чуть-чуть владел немецким, уловили отдельные слова — что-то про ночь, про бурю, про время… Только Анри сразу узнал стихи Целана:[10] «Ночью, когда маятник любви /Качается между Всегда и Никогда…» Когда-то давно братьев объединяла целомудренная любовь к литературе, впоследствии обернувшаяся смертельной враждой. Присутствующие не сводили глаз с Франсуа Кантора — бывшего учителя немецкого языка, от которого в лицее шарахались все, потому что он был большая сволочь, ненавидел учеников и не стеснялся им об этом говорить. Клотильда огляделась. Все вокруг страшно замерзли, но терпеливо ждали, когда клоун кончит свое представление. «Как все-таки в людях много доброты», — с удивлением подумала она.

— Он тут всех достал, — шепнул Поль Виктору.

Стоявшая поодаль Ирис услышала реплику и улыбнулась. Она видела деда всего раз, когда была совсем маленькая. Странно, но тощий чудак в запорошенном снегом плаще и драных кроссовках не производил на нее отталкивающего впечатления, несмотря на дурацкую музыку. Может, мать преувеличивала, когда утверждала, что этот «домашний тиран» отравил ей все детство? Шарль, которого держал за руку отец, решил, что дед ведет себя непристойно и он никогда, ни за что не станет иметь с ним дела.

В толпе возникло движение, и Франсуа Кантор покашлял, показывая, что это еще не конец. Он посмотрел на гроб и достал из кармана небольшую металлическую коробку. Открыл и высыпал в разверстую могилу золотистую пыль, напомнившую Алисе виденного в детстве продавца песка. От холода мешались мысли. Плюшевые медведи, обожаемая отцом Германия, Шарль — он плохо выглядит, взгляд Пикассо, пиво, свечи, зверь, шевелящийся на голове тети Фиги, и снег, снег, падающий и проникающий за воротник… В тот миг, когда Франсуа исполнял трюк с чудо-порошком, в толпе кто-то отчетливо хмыкнул. Тот окинул всех взглядом и изрек:

— Pflicht, heiter und ruhig zu sein. Должно быть спокойным и безмятежным.

С ловкостью уличного фокусника он в мгновение ока покидал свое барахло в сумку и исчез, заставив Фигу возмущенно охнуть: «Комедиант!»

Затем родственники выстроились в линейку, а остальные начали по очереди подходить к ним, выражая соболезнования. После только что пережитого стресса Алиса и Клотильда чувствовали себя свободнее, словно худшее уже произошло. Услышав, как тетя Фига, пожимая кому-то руку, проникновенно говорит: «Я — сестра покойной», они обменялись взглядом и, не удержавшись, дружно затряслись от беззвучного, раздирающего до болезненных колик смеха. «Ну, началось», — подумала Алиса. Теперь надо бросить все силы на подавление каждой новой набегающей смеховой волны. В детстве они только этим и занимались и успели натренироваться. Зато все вокруг становится простым и легким. Все становится смешным. Странно изменившимся голосом она поблагодарила хозяина автомастерской, протянувшего ей запястье, как будто он так и не удосужился отмыть руки от смазки. Клотильда отворачивала голову, когда жена ювелира, тайка, гундосила ей прямо в ухо, когда полупарализованный сосед мычал что-то уголком рта, когда мадам Гролье лезла целоваться, так и не закрыв свой чудовищный черный зонт, словно сошедший с полотна Ренуара, когда какой-то мужчина, повернувшись уходить, сверкнул зелеными подметками. «Кто это? — Мэр». От долго сдерживаемого смеха скручивало внутренности, будто они хватанули неразбавленного спирта. Потом подошла жена дантиста, женщина с лишенным мимики лицом, в присутствии которой, сколько они себя помнили, всегда хотелось перейти на шепот, и посмотрела на них таким скорбным взглядом, что это их немного успокоило. Но тут они рискнули покоситься на тетю Фигу, величаво пожимавшую протянутые руки, — ни дать ни взять принцесса крови с верными подданными — и снова зашлись неслышным безумным хохотом. Люди отходили, потупившись, а чертова тетка, по сумасшедшему блеску глаз обеих племянниц наконец-то смекнувшая, что пора кончать любезности, пригласила всех присутствующих «выпить по рюмочке у нас дома». Кое-кто поблагодарил и отказался, остальные группой неторопливо двинулись в обратный путь. Алиса нарочно задержалась, чтобы не столкнуться с Фигой, и поспешила к Пикассо, поджидавшему ее поодаль. Подошла Ирис, поздоровалась с инспектором по-свойски, и Алиса зябко вздрогнула, словно увидела тень Элен.

— Мы зайдем в видеоклуб, а потом домой, — сообщила Ирис, глядя ясными глазами из-под покрытого снегом капюшона.

У Пикассо снег лежал даже на ресницах. «Похоже, ему это не мешает», — отметила про себя Алиса.

— Ну что скажете? — немного задыхаясь, спросила она.

— Интересные похороны, если вы позволите так выразиться.

— Позволю. Знаете, мать была не в себе уже довольно давно. У нее от алкоголя совсем крышу снесло, еще несколько лет назад.

— Расскажите мне лучше о своем отце.

Алиса засмеялась.

— «Расскажите мне лучше о своем отце», — передразнила она глуховатый голос инспектора. — Что рассказывать? Вы сами все видели.

— У него были проблемы с правосудием, — полувопросительно, полуутвердительно добавил он.

— Ну да. Баловался наркотиками. Помимо всего прочего.

— И эта печально известная история четырнадцатого июля.

— Откуда вы знаете? Это ведь давно было.

— Видите ли, легавому легче раскопать следы события тридцатилетней давности, чем, например, того, что произошло вчера. Время работает на нас. Так уж мир устроен. У людей развязываются языки, и многое всплывает на поверхность. Мы часто забываем, как важен фактор времени, а ведь он — в центре всего. Вы себе даже не представляете, как оно может тянуться, время… Я хочу сказать… — Пикассо смотрел на Алису, стоящую к нему в профиль и изучающую взглядом что-то впереди. — Я хочу сказать, что можно обидеть человека какой-нибудь ерундой, но со временем эта ерунда приобретает совсем другие масштабы. Проходит тридцать лет, а ты все продолжаешь платить за неосторожно сказанное слово, сам о том не подозревая. И страшно удивляешься, когда тебе об этом скажут. Как же так, ведь столько лет прошло! Нет, я не о детях говорю. Я говорю о взрослых, которые умеют наносить друг другу незаживающие раны.

— Почему вы мне об этом рассказываете? — спросила Алиса. Она еще никогда не слышала, чтобы Пикассо рассуждал подобным образом.

— Мы же говорили о вашем отце. Мне он показался довольно-таки трогательным.

— Кривляка! — злобно буркнула Алиса. — Знаете, однажды он объявил, что уходит из дому. И все-таки остался. Переселился в сарай. И стал занимать гораздо больше места, чем раньше, до того как вроде бы ушел. Чтобы попасть в его халупу, надо было постучать условным стуком, да еще дождаться, пока мать куда-нибудь уйдет, потому что она запретила нам с ним видеться. Так они и существовали: он по одну сторону границы, она по другую, а мы — посередине, на нейтральной территории. И каждую минуту ждали подвоха. — Алиса разгорячилась. — Они использовали нас как публику. Она долбала его фортепианными концертами, каждый — как ругательство. А он читал нам Новалиса в оригинале. Сами по себе мы их нисколько не интересовали. Просто им нужны были зрители. Они всю жизнь что-то изображали, как он вот только что, на кладбище. А играть перед пустым залом им было неинтересно. — Алиса глубоко вдохнула холодный воздух, причинивший ей боль, посмотрела на Пикассо и улыбнулась. — Но вообще-то мне на все это глубоко наплевать. Да нет, все правильно. У нас нынче похороны, и мы говорим о прошлом. Хотя, если честно, что меня удивило, так это чужое удивление.

— Не понимаю, о чем вы.

— Я о том, что люди смотрят на нас печальными глазами, и нам становится грустно, потому что так полагается — грустить в такой день, как этот. С моими детскими воспоминаниями все то же самое. Когда я кому-нибудь рассказываю о своем детстве, я вижу, как человек ужасается, и мне самой становится страшно, хотя на самом деле я больше сочиняю, чем рассказываю, как все было в действительности.

Они уже подходили к дому. Алиса пригласила инспектора зайти. На вешалке она повесила свое пальто поверх его, чтобы оно пропиталось его запахом. У нее было немало подобных пунктиков. Провела Пикассо в гостиную и представила собравшимся.

— Пикассо? Ну надо же! Знаете, а мне однажды делал ключи слесарь, которого звали Магритт. Это было в Фекане. Я ему говорю: наверное, вас уже одолели шутками насчет вашей фамилии. А он отвечает: да что вы, никто и знать не знает, что есть другой Магритт. И добавил: во всяком случае, из тех, у кого проблемы с ключами.

«Вот за что мы и любим Фигу», — подумала Алиса. Она, как никто, умеет заполнять паузы в разговоре, особенно неловкие паузы. Как кетчер в бейсболе, мгновенно ловит перчаткой самые трудные мячи. Вот и сейчас все вокруг засмеялись. Алисе стало почти хорошо. В доме было тепло, за окнами в великом безмолвии устраивался на ночлег синеватый снег. Венсан распрощался и уехал. «Осторожнее за рулем, туман сильный, приедешь, позвони». Сидя возле клюющего носом Анри, Алиса восстанавливала в памяти весь недавний разговор с инспектором, и это доставляло ей удовольствие, как будто они снова были один на один. «Вот человек, который ничего не бросает на полпути и всегда точно знает, что делает», — думала она. Клотильда время от времени посматривала на сестру. Летели минуты. Алиса задремала, Пикассо узнал все, что хотел, Фига добилась приглашения в Португалию, Клотильда поняла, что ее сестра влюбилась, а Анри приснилось, что он с родителями и братом гуляет по Берлину и разговаривает по-немецки. Алису разбудил взрыв смеха.

— Ну конечно, удачнее времени выбрать было нельзя!

— Для чего? — спросила Алиса у разъяренной Клотильды.

— Чтобы идти смотреть ужастик! Еще и Шарля с собой собрались тащить! Ну ладно, все к столу!

Она попросила Пикассо, чтобы он сел рядом с ней. Тетя Фига, жалуясь на возраст, молча ела — должно быть, действительно устала. В изгибах пара, поднимавшегося над горячим супом, пролетел не один тихий ангел. После кладбища, снегопада все нуждались в покое, и Фига снова все поняла правильно.

— Завтра в полдень? — предложила Алиса Пикассо, который во что бы то ни стало желал «подбить бабки» до своего отъезда.

Прощаясь, они обменялись рукопожатиями и, избегая прямых взглядов, пожелали друг другу спокойной ночи. Алиса помогла Клотильде убрать со стола, уложила Шарля, который все еще сердился на тетку: «Всем можно, а мне нельзя, да? Что я, маленький?» Алиса объяснила ему, что такое жизнь, и он даже кое-что понял. Потом спросил, что это был за золотистый порошок:

— Ну там, на кладбище, дедушка Франсуа…

— Очередной шутовской трюк. Купил в магазине приколов и приволок, чтобы все удивлялись. Брось, не ломай себе голову…

Алиса быстро вышла из комнаты, чувствуя себя трусливой и подлой, как всегда, когда приходилось отмахиваться от серьезных ответов на его вопросы. По дороге ей попалась Ирис, которой тут же досталось за неподобающий внешний вид, нежелание помогать за столом и за дурное поведение: «И не думай, что тетя Фига ничего не замечает!» Мать и дочь разбрелись по своим спальням. На полке лежал фотоальбом, очевидно когда-то выданный гостям, да так и оставшийся здесь в качестве неотъемлемого элемента декора. Листая его, Алиса возвращалась к своему привычному молчаливому существованию, заполненному танцующим сатиром Мадзары дель Валлио, античными статуями и поэзией Элиота. Перед тем как уснуть, она долго рассматривала черно-белые фотографии в потрепанном альбоме. Обнаружила снимок маленького мальчика, сидящего на опрокинутой стеле заброшенного кладбища, — это был Шарль, совсем крошечный. Подписей под фотографиями не было, что открывало свободу воображению. Никто не мешал ей ошибаться, принимая гримасу боли за улыбку, стоящего спиной старика за ребенка, жизнь за смерть и счастье за горе. Никто на свете не отличил бы на этих портретах добрых людей от злых, безвестных от знаменитых.

«Не доверяй картинкам, — однажды сказал ей Венсан. — Если фотограф снимает с натуры, это еще не значит, что он показывает реальность как она есть». Они ходили тогда на какую-то выставку, день выдался нескладный, они злились друг на друга, и его слова больно ударили ее прямо в сердце, разрушив очарование снимка Картье-Брессона, который она приняла за нечто иное.

Пикассо явился в ресторан первым. Решив, что этот малопривлекательный одиночка вряд ли вызовет интерес у клиенток, его усадили в самом дальнем углу. Когда он сообщил официантке, вооруженной электронным блокнотом, что «кое-кого ждет», та удалилась смущенная, невнятно пробормотав извинение. Заведение явно косило под паб: искусственно состаренные деревянные балки, картины со сценами охоты, фотоснимки игроков в крикет, бильярд и клубные кресла. Здесь пахло вчерашним табачным дымом, разливным пивом и провинциальной скукой. Он пожалел, что выбрал это место, введенный в заблуждение обманчивым уютом и грифельной доской с меню, выставленной в оформленной в английском стиле витрине. Влетела запыхавшаяся, продрогшая Алиса. Она вся лучилась какой-то невероятной энергией и перешла к делу без предисловий.

— Уже тает. — Она показала за окно, на тротуар, покрытый грязной снежной кашей. — Еще одно невыполненное обещание. Вы сегодня уезжаете?

— Да. Но прежде я хотел бы задать вам несколько вопросов. Касательно вашей семьи.

— Вы думаете, что… — Она прервала его, но тут же умолкла, не договорив.

— Я ничего не думаю. Просто мне очевидно, что тот, кто вас преследует, давно и хорошо с вами знаком.

— Чушь.

— Вы бы предпочли, чтобы я ошибся.

— Но кто это может быть? А главное, зачем ему это?

— Именно в семье сильнее всего проявляются разрушительные наклонности. Где, по-вашему, совершается больше всего убийств и насилия? В семье. Это как хроническое заболевание, оно не лечится. Напротив, имеет место, так сказать, вторичная инфекция. Кто-то затаил на вас злобу просто за то, что вы существуете. Возможно, вы, сами того не подозревая, изменили раз навсегда заведенный порядок, нарушили хрупкое равновесие, потому что родились в неподходящий момент… — К ним подошла угрюмая официантка, выслушала заказ и принялась тыкать в экран чем-то, похожим на карандаш. — Может быть, я и ошибаюсь, но мне хотелось бы разобраться во всем до конца. Вашего отца задерживали…

— Да. После того что он учинил четырнадцатого июля. В восемьдесят первом, кажется. Он явился на центральную площадь, посреди праздника, и собрался прилюдно принести себя в жертву. Врачи поставили ему диагноз и упрятали в психушку. Не помню, как долго он там пробыл…

— Два месяца.

— Потом его выпустили, и он объявил нам, что отныне не скажет с нами ни слова, потому что мы — монстры. И сдержал свое обещание. Вчера я впервые услышала его голос после очень долгого перерыва. Никто мне не верит, когда я об этом рассказываю. Думают, я преувеличиваю.

— А почему монстры?

— Откуда я знаю? Потому что вызвали пожарных и лишили его славы мученика. Разве его поймешь? Он в то время увлекся мистикой. Грибы жрал, медитировал, даже пытался играть на ситаре. Просто обкуриться ему было мало — он, видите ли, искал свое личное пространство. Ну и прочее в том же духе.

К удивлению Алисы, привыкшей, что ее сетования натыкаются на глухую стену непонимания, Пикассо улыбнулся. «Мы росли в одно и то же время и читали одни и те же книги», — счастливо подумала она. Им принесли заказ. Они молча принялись за еду, пытаясь переварить важные мысли, которыми только что обменялись.

— Я запросил в клинике медицинскую карту вашего отца.

Внезапное погружение в ледяную воду прошлого заставило ее вздрогнуть. Она предпочитала не тревожить тени минувшего.

— Не люблю ворошить былое. Всегда есть риск, что примешь тогдашние чувства за нынешние. Знаете, в сорок лет переживать детские эмоции… Смешно. А почему ваше внимание привлек именно мой отец?

— Вряд ли в Лувре за вами следила ваша тетушка. Фигура не та.

Алиса улыбнулась и посмотрела инспектору прямо в глаза:

— Вы любите свою работу?

— Нет, больше не люблю. Хотел бы заняться чем-нибудь другим, только не знаю чем. — Он впервые произнес это вслух, не таясь.

— Ну, что вас интересует, помимо полицейских расследований? — спросила она, выбирая в корзинке кусок хлеба.

«Вы», — подумал он про себя и ответил, что ничего.

Венсан был победитель, человек солнечного полудня, определила Алиса. Пикассо — темный лес, с его извилистыми тропками, молчанием и скрытыми страстями. Она сама иногда становилась такой, когда жгла за собой мосты, слепла и глохла. И пахло от него… Как на лестнице в ее доме — чем-то старинным, не поддающимся описанию.

— Дня через три-четыре получу результаты. Тогда и обсудим.

— Рождество встречаете дома? — Алиса вдруг с ужасом осознала, что понятия не имеет, как будет без него обходиться.

— Да. Элен не очень-то все это любит, но мы стараемся ради Жюльетты. Потом они уедут, куда-то в Центральный массив, на курсы йоги.

— А вы с ними не едете? — хитро прищурившись, спросила она.

Пикассо неожиданно стало тошно оттого, что надо возвращаться домой и встречаться с Элен, которая утром объявила ему по телефону, что «им надо серьезно поговорить». Последний раз она прибегала к этой угрозе в 1997 году, когда решила бросить все и уехать на Тибет. Воспоминание о приступе этой дури до сих пор комом стояло у него в горле, убивая всякую надежду на счастье. Как в любом неудачном браке, когда двое чувствуют себя рабами на галере.

За десертом настроение у Алисы изменилось. Она уставилась куда-то за спину Пикассо, где, вне поля его зрения, очевидно, происходило нечто необычайное. Ее глаза перебегали с места на место, словно следили за чьими-то перемещениями: вправо-влево, вправо-влево. Он воспользовался этим, чтобы в свое удовольствие смотреть на нее. Она — просто чудо, размышлял он, прекрасное чудо, сродни редчайшему произведению искусства. И эти черные шелковые одежды, и восточный аромат духов… Она не принадлежит этой эпохе, она вообще существует вне времени. Она — женщина, которая одевается в красное на похороны и чьи белокурые волосы подрагивают, как будто живут своей отдельной жизнью. Она — женщина, у которой есть все основания быть несчастной, но на самом деле не имеющая ни малейшего представления о том, что такое несчастье.

— Что там случилось? — наконец не выдержал Пикассо.

— Да нет, ничего. Забавно. Хозяин этого заведения… В общем, я с ним спала. Двадцать лет назад. Он меня не узнал.

Пикассо почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Не слушая ее тихого: «Не надо!» — он быстро обернулся.

— Здоровяк за барной стойкой?

Алиса кивнула.

— Нет, вы только представьте себе, — заговорила она, делая знак официантке принести счет. — Я сижу здесь и думаю: вот, я лежала в постели с этим мужиком, а он стоит в нескольких метрах от меня и спокойно вытирает стаканы и даже не помнит меня. Все-таки это не такой уж пустяк — переспать с кем-нибудь.

Пикассо резко поднялся со стула и зашагал к барной стойке. Алиса вышла на улицу. «Ну и дура же ты», — обругала она себя, плотнее запахиваясь в пальто.

Она приехала сюда на электричке, и инспектор, догнав ее, предложил подвезти.

Опять пошел снег, но она ему больше не верила. Она уселась в машину, которая пахла Парижем, втиснулась как можно глубже. Они миновали замок и выехали за пределы городка. Пикассо вел уверенно, как местный житель. От печки поднималось мягкое тепло, ласково обволакивая ноги.

— Вы знали, что ваш отец каждую неделю навещал мать в санатории?

— А Клотильда знала? — встревоженно спросила Алиса. Она всегда боялась, что от нее что-то скрывают.

— Не уверен. Медсестра сказала, что он приходил каждую субботу и приносил коробку шоколадных конфет. Те, что с ликером, ел сам, остальные отдавал ей. Они не разговаривали. Иногда он читал ей стихи на немецком.

— Которых она не понимала. Хватит, а? Я не желаю об этом слушать. Ведите свое расследование, но избавьте меня от подробностей! — Она зажала уши руками, как всегда делал Шарль, когда они спорили и он понимал, что не прав. Пикассо умолк, но Алиса еще некоторое время просидела, не отпуская рук от ушей. — Сверните налево, — буркнула она. — Поедем вдоль Луары. — Они выехали на деревенскую дорогу без всяких указателей, лентой тянувшуюся между набухших влагой полей — сказывалась близость реки. — Все детство, сколько себя помню, я мучилась насморком. Вечная сырость, вечно промокшие ноги… До сих пор иногда снится.

Пикассо слушал ее, чувствуя, как его захватывает эта странная жизнь. Во время некоторых расследований, связанных с «яркими личностями», как он их называл, он уже переживал подобное ощущение, похожее на слишком глубокий вздох, от которого кружится голова и слабеют ноги. По знаку Алисы они пересекли перекресток и покатили дальше. Через несколько километров Пикассо сбросил скорость, свернул на узкую дорогу и выключил мотор. Смотреть друг на друга они не могли и потому погрузились в созерцание огромного дуба, покрытого мелкой снежной пылью. Пейзаж за ветровым стеклом открывался невеселый, и вообще все происходящее, по мнению Алисы, отдавало катастрофой. Она за сто метров чуяла приближение таких вот безвыходных ситуаций, распознавать которые научилась очень рано — по запаху, звуку, касанию. И противостоять им научилась — благодаря шустрой Клотильде и щедрой сердцем тете Фиге, не способной пройти мимо нуждающегося в помощи человека. Они преподали ей искусство жить. Пикассо глядел на чуть покачивающиеся ветви дуба. Он сидел с отсутствующим видом, неподвижный, словно Будда, в узком пространстве между спинкой сиденья и рулем, не снимая ног с педалей. Алиса открыла бардачок, порылась в дисках и — о чудо! — нашла «Лучшие хиты» — именно тот диск, который она попросила бы, будь у нее выбор. Найти выход из безвыходной ситуации иногда можно. Для этого нужно лишь сместить акценты и переключить боль. Она вставила диск в проигрыватель, врубила звук на максимум, распахнула дверцу, перепрыгнула через лужу и пробралась к ветровому стеклу, встав так, чтобы взгляд Пикассо уперся в нее. В машине гремели акустические гитары, певец вопил, по-английски рассказывая историю парня, умчавшегося в пустыню на лошади, ему подпевали слаженные голоса. «Музыка для сопливых девчонок», — как говаривала Клотильда, которая терпеть ее не могла. «I’ve been through the desert on a horse with no name»[11]. Пикассо безвольным зрителем наблюдал эту сцену, всеми силами желая, чтобы она прекратилась, и в то же время понимая, что он сам во всем виноват. Алиса уже танцевала на снегу, взметая полы своего черного пальто. «After two days in the desert sun…»[12] Под звуки любимой песни Элен она воздевала руки, изображала танец живота и ела его глазами, бесстыдная и смущенная, как начинающая стриптизерша. Пикассо почувствовал, что сейчас заплачет. «In the desert you can remember your name…»[13] — распевала Алиса в хороводе снежинок. Она смутно помнила, что следующей на диске идет медленная песня. Пикассо вышел из машины, осторожно взял ее за руку, сказал: «Пошли» — и увел назад в машину. Он убавил звук. Полилась медленная мелодия. «We used to laugh, we used to cry»[14]. Она скинула туфли и насквозь мокрые носки. «I need you like the flower needs the rain»[15]. За ее нарочитым оживлением прятался страх перед ним, чужаком, перед его незнакомой кожей, непредсказуемыми жестами, непривычной тяжестью костлявого тела. Одновременно она пыталась заставить умолкнуть звучавший в душе унылый голос пресыщенной скуки, нашептывающий о том, каким будет конец, хотя ничего еще даже не началось. «You know, I need you»[16]. Пикассо повернулся к ней, надвинулся скалой и посмотрел так, что она испуганно вскрикнула. Она поцеловала его — лишь бы не видеть его лица. «Не flies the sky like an eagle…»[17] Алиса сидела с закрытыми глазами, и перед ее внутренним взором проплывали, возможно, в качестве защитного рефлекса, сменяющие друг друга образы. Ее улыбающийся сын, улыбающаяся Элен, улыбающийся Венсан, улыбающаяся Клотильда… Но ничто не могло противостоять нежной мощи великана, зарывшегося лицом в ее волосы и прижавшегося сердцем к ее сердцу. Он дрожал, и она ощущала эту дрожь даже сквозь толстую ткань пальто. Пикассо, кажется, все еще не верил, что держит в объятиях эту женщину, улыбающуюся ему не открывая глаз. Он дернулся назад, к дверце:

— Посмотри на меня.

Алисе это было мучительно. Она знала, что прочтет в его взгляде — мужское желание. Самую пленительную и самую пугающую вещь на свете. Но он прав, — мелькнуло у нее, — нельзя отводить глаза от того, что делаешь. Так они сидели некоторое время, тяжело и прерывисто дыша, друзья и враги, участники истории, повторяющейся с незапамятных времен, зажатые в узком пространстве, наполненном калифорнийскими мечтами их печальной юности. «Ventura Highway in the sunshine where the days are longer, the nights are stronger than moonshine…»[18] Музыка окутала их, как темнота спальни, позволяющая включиться всем чувствам, смягчая остроту каждого, словно невидимое покрывало, не мешающее замечать все, что происходит вокруг. Он придвинулся к ней и начал бережно снимать с нее одежду. За запахом ее восточных духов, доступных всем и каждому, он открывал другие ароматы, предназначенные ему одному и всплывающие из-под очередного слоя одежек. И становился мужчиной, каким давно перестал быть, а может, и не был никогда. Он делал именно то, что хотел делать, ловко и ласково, никуда не спеша. Его дрожь унялась, а на сердце снизошел покой. Потом улыбки исчезли с их лиц. Взгляды стали жестче. Нежность уступила место серьезности, и они превратились в необходимых друг другу мужчину и женщину. «Do you really love me? I hope you do…»[19] Пикассо почудилось, что Алиса сказала ему, что любит его. Алисе показалось, что по щекам Пикассо катились слезы. Наслаждение обрушилось на них неожиданно сильной болью. Они надолго сохранят в памяти это ощущение электрического разряда, разрывающего внутренности и не дающего дышать, и будут снова испытывать его, вспоминая этот день, в самых разных местах — на улице, посреди разговора, где угодно.

Пока Алиса одевалась, он вышел счистить с ветрового стекла налипший слой снега. На улице почти стемнело. К ней снова, как при пробуждении, вернулось чувство реальности происходящего, и она с тревогой подумала о Венсане и детях. Как она станет сосуществовать с ними теперь, когда в ее жизни была любовь с Пикассо? Он смотрел на нее через стекло и мысленно тоже подводил итоги. Возвращение со звезд обойдется без звука фанфар. Никто не будет встречать их, махая флагами.

— Я тебя отвезу, — сказал он, усаживаясь в машину.

Видимость упала почти до нуля. С небес хлопьями валил снег, в беспорядочной пляске кружась перед фарами. Когда они въехали в поселок, он крепко сжал колено Алисы, вложив в этот жест всю силу своего отчаяния перед тем, что их ждет впереди.

Клотильда, тетя Фига и Пьер поняли все, едва она ступила на порог. Рассеянный Анри не понял ничего, как и Шарль, увлеченно игравший с котом. Старших детей дома не было. Поужинали остатками пиршественного стола. За едой обсуждали Дьепп. Тетя Фига дала выговориться племянницам, понимая, что это им необходимо. У Алисы остались от этих мест волшебные воспоминания, похожие на короткие вспышки нирваны, — высокое и очень голубое небо, хлопающие на ветру, от которого перехватывает дыхание, знамена, длинная дорога вдоль моря, галька, скрипящая под ногами и колющаяся даже сквозь влажное полотенце. Но главное — любовь и проявляемый к ним искренний интерес. Это была такая редкость, сродни экзотике, что каждый миг их тогдашних каникул казался погружением в эйфорию. До сих пор эти давние картины представлялись ей чем-то вроде высокохудожественных фотографий или изумительно красивых открыток, с потрясающей точностью воспроизводящих сложную гамму детских ощущений. Алиса в тот вечер купалась в счастье, словно находилась внутри мертвой петли, описываемой с одной стороны Дьеппом, с другой — Пикассо. Она поймала взгляд Шарля, который еще никогда не видел мать такой — внимательной ко всем и прекрасной, как ангел. Пьер ни с того ни с сего принес бутылку шампанского. Они чокнулись просто так, без тоста, и, думая об умерших, почувствовали себя живыми.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Пикассо, едва выбравшись на магистраль, почти сразу попал в пробку. Машины еле ползли, чуть не касаясь друг друга бортами, густой снег в свете фар казался каким-то жирным. Потом поток встал намертво. За освещенными окнами виднелись парочки и целые семьи. Только Пикассо сидел в салоне один. Он покрутил настройку радио, пытаясь поймать информацию о ситуации на дорогах. «Снегопад всех застал врасплох, автозаправочные станции берут штурмом. Проявляйте терпение! Оставайтесь в своих автомобилях. Служба расчистки заносов уже выслала людей и технику…» Инспектор выбрался наружу. Водитель из машины слева улыбнулся ему испуганно-счастливой улыбкой участника нестрашной катастрофы, позволяющей с удовольствием общаться с остальными. Пикассо изобразил в ответ похожую гримасу и двинулся к бортику ограждения, за который не раздумывая шагнул. Окрестные поля переливались голубоватой белизной. Он долго стоял там, погруженный в себя и свою любовь, ощущая на лице Алисины руки. Потом глубоко вдохнул ледяной воздух, ворвавшийся в легкие болезненным ударом, и пошел назад, лавируя между машинами, понемногу превращающимися в домики, обитатели которых собирались ужинать и укладываться на ночлег, дожидаясь в невероятной тишине своих спален под открытым небом, когда наконец смогут снова тронуться в путь.

Пикассо набрал номер Куаньяра — лишь бы не звонить Алисе, вокруг которой отныне вращалось все. Он представил себе коллегу наедине с его миазмами, под сверкающей синтетической елкой. Интересно, заметила ли Алиса, когда сидела у них в комиссариате, его печального друга? Кажется, она улыбнулась ему, благодаря за принесенный кофе. Эта женщина замечает всех, никто не ускользает от ее внимания. Как некоторые свидетели, которых ему приходилось опрашивать в ходе расследования, поражаясь их наблюдательности и точности в описании деталей. Пикассо часто задумывался, как это можно — жить, не фильтруя впечатления, складируя их кучей. Для чего? Он включил радио, заскользил со станции на станцию, не задерживаясь ни на одной. В машине справа мужчина и женщина улеглись спать, накрывшись пальто. Из приборного щитка зазвучал глубокий низкий голос, принадлежащий кому-то, кто явно находился в куда более комфортной обстановке, чем он сейчас. Инспектор прислушался.

«По лицу Ашхенбаха стекает душевный пот, прорисовывая длинные черные полосы. Тающая на щеках краска цвета его волос делает из него трагического героя».

После короткой паузы другой, более высокий, голос добавил:

«Да, старик влюблен. Он видит, как утекает между пальцев оставшееся ему время, словно банкноты в казино».

«Ва-банк!» — вмешался женский голос, сопровождаемый плотоядным смехом.

Обладатель низкого голоса представился ему в виде Пьера Эштремуша с его седоватыми висками. Второму, более молодому, его воображение придало смешанные черты обоих Алисиных племянников. Женщина оказалась похожей на Элен, тут уж он ничего не мог поделать. Собеседники заговорили о «богоявлении лица». Пикассо не очень понимал, что они имеют в виду: реплики сменяли одна другую слишком быстро и улетучивались навсегда. «Мне не хватает слов», — подумал он. Затем они вспомнили какого-то философа, чье имя было ему неизвестно, и начали рассуждать о чужих лицах: открывая их для себя во всей обнаженности, мы убеждаемся, что они, оставаясь собой, одновременно становятся частью нас.

«Следовательно, — снова вступила похожая на Элен женщина, — убийство невозможно. Ведь, убивая другого, мы совершаем самоубийство».

Перед ним как наяву встало лицо молоденькой наркоманки, умершей от передозировки, вид которой в свое время потряс его. Она лежала с открытым ртом и широко распахнутыми глазами, словно не могла поверить, что непоправимое уже случилось, являя собой жуткую иллюстрацию к сакраментальному: «Слишком поздно».

«Есть лица, на которые смотрят, и лица, к которым прикасаются, — продолжал низкий голос. — Прикасаясь к чужому лицу, мы убиваем свое представление о нем. Чувства берут верх над надеждами».

Пикассо представилось лицо Алисы в момент наслаждения. Она его удивила. Ее волосы пахли миндалем, за ушами у нее пряталась влажная прохлада, плечи, по которым скользили его руки, казались круглыми и шелковыми. Из глаз брызгали белые искры, словно пузырьки газа. Он выпрямился на сиденье, сказав себе, что сходит с ума. Выключил радио и огляделся. Вокруг по-прежнему разыгрывался безумный спектакль парализованной автомагистрали. Он поплотнее закутался в пальто. Почему ему везде чудится Алиса, с тревогой подумал он. Может, она спит со всеми подряд? Он проснулся от холода и страха. Боль в спине заставила его перевернуться на бок, уткнувшись носом в заиндевевшее стекло. Среди ночи ему позвонила Элен. Он рассказал ей, в какую попал передрягу, и снова заснул, словно и не просыпался. Ранним утром, когда дорогу расчистили, он тронулся в путь и поехал прямо в комиссариат.

В кабинете, как всегда, воняло. Пикассо пошире открыл окно. После почти бессонной ночи он чувствовал себя паршиво, болело все, в том числе голова. Почти сразу явился Куаньяр, по дороге заглянувший в булочную.

— Что тут у тебя, конюшня, что ли? Или ты на ночь сдаешь кабинет под курятник? Воняет как не знаю что!

Обиженный Куаньяр нацепил маску привычного равнодушия, вонзил зубы в круассан и снял телефонную трубку. Он не желал общаться с Пикассо. Страдающим он его не любил.

Инспектор все утро занимался текучкой. Встретился с директрисой школы, подавшей жалобу на бывшего ученика, допросил сначала вуайериста, попавшегося уже не в первый раз, потом гнусного вида наркодилера. Сделал несколько телефонных звонков, неуклюже отчитался перед начальством за свое фальшивое расследование — смущенный шеф избегал смотреть ему в глаза — и сгорбился перед компьютером, молчаливый и погруженный в себя. В конторе веяло Рождеством. Переливались гирлянды. «Сколько кредиток опустеет после налета на магазины», — сердито подумал Пикассо, не купивший никому ни одного подарка. В половине двенадцатого он набрал номер Алисы. По его злобному взгляду Куаньяр понял, что ему лучше выйти. В такие дни, как этот, Пикассо казался толще, чем был, словно разбухал от клокотавшей внутри ярости.

— Не помешал?

Алиса посмотрела на Шарля, который, пристроившись рядом с ней, старательно и неловко упаковывал никому не нужные подарки. Подобно Куаньяру он не раздумывая встал и вышел из комнаты. Не подготовленные к тому, чтобы слышать голоса друг друга, и смущенные настоятельной потребностью этого, отброшенные за сотни световых Лет от созданного воображением разговора, такие же бестолковые, как накануне, в машине, Алиса и Пикассо бубнили каждый свое, без конца перебивали один другого и приносили взаимные извинения, пока наконец оба не нажали отбой. Что им еще оставалось? Пикассо с горечью узнал, что после Рождества Алиса уезжает куда-то в горы. Они договорились встретиться в ресторане неподалеку от дома после ее возвращения в Париж, но до отъезда на лыжный курорт. Уже повесив трубку, Пикассо вдруг похолодел, охваченный жутким подозрением. Вернувшийся в кабинет Куаньяр поинтересовался, не найдется ли у него пять минут на дело Херш. Он искренне надеялся доставить удовольствие своему внезапно побледневшему шефу, который, казалось, продолжал держаться на ногах и не падать исключительно благодаря привычке.

— Короче, — начал он. — Как я вам и говорил, я ходил к хозяйке булочной, которая подтвердила, что с крыши действительно упала здоровенная сосулька. Но на крышу нет ходов, если только не пробираться через слуховые окна верхних жильцов дома.

— Кто там живет?

— Старушка и студент-социолог. Никакой связи с интересующим нас лицом. — Куаньяр не мог заставить себя произнести вслух имя Алисы Конк. — Анализ анонимного письма ничего не дал. Отпечатков нет. Книга отзывов в состоянии, непригодном для экспертизы. Я спросил Жубера, что он думает насчет почерка. У него никаких сомнений: писал переученный левша.

— Англичанке звонили? Той, связанной с газетным объявлением?

Куаньяр не мог объяснить ему, что не нашел в себе силы разыскивать свидетеля в Кане, потому что именно там теперь жила его бывшая жена.

— Не дозвонился, — лаконично отчитался он. И поспешил добавить, что встретился с женщиной из учебной группы в Лувре. — Она очень хорошо помнит, что этот тип действительно там был.

Пикассо как будто проснулся. Извлек из кармана фотографию и протянул ее Куаньяру. Чуть размытый снимок запечатлел высокого худощавого мужчину в плаще военного образца, выходящего из какого-то здания с саквояжем в руке.

— Поговорите с ней еще раз. Покажите фото. То же самое с ювелиром. Англичанкой займусь сам. — И он снова застучал по клавиатуре.

Еще несколько лет назад Куаньяр запер свою нежность к Пикассо в клетку без дверцы. Лишенный возможности выказать хоть толику ее, он взял куртку и ушел — в одиночестве дышать воздухом несостоявшейся дружбы.

Англичанка охотно объяснила по телефону, что объявление в газете дала она сама. Нимало не смущаясь, она призналась, что подобным способом связывается со своим любовником:

— Он женат, и жена у него страшно ревнивая. Но запретить ему читать газеты еще не додумалась! — И она рассмеялась хрустальным английским смехом.

В том же тоне рассказала, как удивилась, увидев вместо своего дружка сразу двух женщин. Такого еще никогда не бывало!

Пикассо нашел ее очень симпатичной. В конце она добавила, что теперь они выбрали в качестве связного другого писателя, абсолютно неизвестного, и надеются, что их оставят в покое.

— Вы знаете, что такое богоявление? — спросил Пикассо у мисс Смит.

— Богоявление — это откровение. Прекрасное откровение, — она ответила не задумываясь, как будто пользовалась этим словом ежедневно.

Расстались они на самой дружеской ноте.

Пикассо спустился купить сандвич. За окном кафе заметил Куаньяра, ускорил шаг, на ходу проглотил свой обед и нырнул в недра универмага. Там, следуя рекомендациям юной анорексички, затянутой в черные джинсы, приобрел майку в заклепках с лейблом «Роллинг стоунз» для Жюльетты и духи для Элен — новой марки, в металлическом флаконе, не напоминающие ни о чем. Вернувшись на работу, обнаружил присланный из психиатрической клиники отчет о пребывании у них Франсуа Кантора и сообщение от Куаньяра, который предупреждал, что сегодня больше не появится. «Хорошего Рождества». И подпись — Патрик Куаньяр.

По пути домой Пикассо сделал крюк и заглянул на бульвар Сен-Жак. Позвонил в дверь Катрин Херш, которая долго не открывала.

— Это Пикассо, — представился он в домофон.

— Который? — не удержалась она.

Пикассо не отреагировал на шутку. Она ему не нравилась. Противная баба. Впустив его в квартиру, она тут же повернулась к нему спиной. Стоя в прихожей между двумя чемоданами, он без предисловий спросил, спит ли она с Венсаном Конком.

— Нет, — усмехнувшись, ответила она.

— Кому из вас двоих пришла в голову идея с анонимкой?

— Вы что, с ума сошли? — возмутилась она, прикуривая сигарету от крохотной зажигалки в виде фотоаппарата.

— Послушайте. Я ведь в прошлый раз взял у вас отпечатки пальцев. Они совпадают с отпечатками на анонимном письме.

Пикассо относился к числу ярых сторонников блефа, считая его непревзойденным способом экономить время.

Катрин Херш упала на диван, словно кто-то толкнул ее под коленки. Инспектор стоял у окна и смотрел, как зима обнимает печальных прохожих. Из задумчивости его вывел ее голос:

— Я безумно влюблена в Венсана. До него у меня были только женщины. Вы с ним знакомы?

— Да.

— Он прекрасен, как женщина. Я не смогла устоять. Мы уже полгода любовники. — Она уставилась в широкую спину Пикассо, который никак не реагировал на ее слова. — Я написала это письмо, чтобы хоть что-нибудь произошло. Чтобы она его бросила. А эта идиотка ему даже ничего не сказала! И чего я добилась своим письмом? Разворотили мне кухню, и все!

Она помолчала, а потом спросила, что инспектор намерен делать дальше. Он отвернулся от окна и медленно пошел к выходу.

— Ничего. Во всяком случае, по отношению к вам. Эти постельные глупости меня не интересуют.

Он вышел из квартиры и, спускаясь по лестнице, услышал, как захлопнулась дверь. У него в кармане зазвонил телефон. Куаньяр в двух словах доложил, что женщина из музея не опознала мужчину на фотографии.

— А ювелир?

— Тоже нет, — тяжело дыша, добавил он и быстро повесил трубку.

Пикассо сел в машину. Делать было больше нечего, и он поехал домой. На светофоре фальшивый Санта-Клаус угостил его конфетой в фантике с рекламой известного производителя мобильных телефонов. Он сунул шоколадный трюфель за щеку, открыл бардачок, достал диск с записями калифорнийской музыки и зашвырнул его на заднее сиденье, как гранату с выдернутой чекой.

Элен встретила его в ярко-зеленом, по всей видимости новом, атласном платье. Оно туго обтягивало формы этой женщины, досконально изучившей каждую свою мышцу. Волнистые иссиня-черные волосы, уложенные аккуратными завитками, служили наглядным свидетельством не менее скрупулезной работы. На ее фоне Пикассо, не мывшийся двое суток и еще хранивший на себе слабый след присутствия Алисы, выглядел в своем помятом пальто настоящим клошаром. В гостиной был накрыт стол. Он скрылся в ванной. Раздевшись, осмотрел себя в зеркале и решил, что он толстый и рыхлый. В голове крутилась дурацкая присказка, преследовавшая его с самого детства: вот где собака зарыта. «Ничего, скоро узнаем, где тут собака зарыта», по поводу и без повода любила повторять мать. Почему-то он всегда принимал эту угрозу на свой счет. Настанет день, думал он, и все станут тыкать в него пальцем, приговаривая: вот где собака зарыта! Из соседней комнаты доносился голос Жюльетты, разговаривавшей по телефону. Он почувствовал облегчение. Хорошо, что она дома. Как будто она служила ему защитой от женщины в зеленом, ожидавшей за дверью. Он смешал в бельевой корзине запахи Алисы и Элен. Как вчера, когда одна отдавалась наслаждению под музыку другой. Пикассо покраснел. Он побрился, надел белую сорочку и вышел из ванной, словно шагнул на сцену, набрав полную грудь воздуха.

Семейство мирно ужинало за круглым столом. От свечей на лица ложился мягкий желтоватый отсвет. Встречаясь взглядами, они улыбались друг другу. У Элен немножко дрожали руки. За сыром она выложила карты на стол:

— Я на несколько месяцев еду в Индию. Если совсем честно, неуверена, что вернусь. — Пикассо уставился на Жюльетту. Та сидела, опустив нос в тарелку, и не демонстрировала ни малейших признаков удивления. — Жюльетта в курсе. Не волнуйся, я давно все обдумала. — Она мило улыбнулась.

«Не волнуйся!» — Он ненавидел это слово, наряду с некоторыми другими, например «полдник» и «живительный». Сжав опущенные под стол кисти в кулаки, он спросил:

— Почему ты уезжаешь? Что я тебе сделал?

Пикассо старался казаться спокойным. Ради Жюльетты, которая сейчас получала урок семейной жизни.

— Да ничего. Просто я достигла стадии, на которой дальнейшее движение вперед невозможно. Мне необходимо приникнуть к источнику.

Говоря, она следила взглядом за полетом несуществующей мухи, путешествующей по потолку. Ее руки выписывали какие-то сложные движения, очевидно заимствованные у бога Вишну, от которых трепетало пламя свечей. Жюльетта смотрела на мать, разинув рот, как на божество.

— Ты здесь совершенно ни при чем, — добавила она и наконец в упор посмотрела своими черными блестящими глазами на мужа. На бывшего мужа.

— А Жюльетта?

Жюльетта собралась что-то сказать, но мать ее остановила, прижав ладонью руку дочери. Как в телевизионной мелодраме.

— Жюльетта уже большая. И потом, вы с ней прекрасно ладите, разве нет?

Пикассо поднялся. Втиснутый между стеной и столом, он задыхался. После зарытой неизвестно где собаки мозг сверлила еще одна присказка: «Променял орла на кукушку». Подобно невротикам, боящимся исцеления, Пикассо успел вжиться в образ мужа, созданный Элен. Как он теперь будет существовать? «Променял орла на кукушку». Да и кукушки-то никакой нет.

— Тебе нехорошо? — обеспокоилась Элен, видя, как он настежь открывает окно.

— Духотища. Сдохнуть можно.

Жюльетта и Элен убрали со стола. Десерт проглотили, не замечая, что едят. Все изменилось. Повседневность обернулась чрезвычайным положением, и никто из них не знал, как себя вести, чем заполнять пространство празднично убранной квартиры. Зеленая строгость Элен исключала всякие разборки, всякую грусть. Мать и дочь потихоньку, словно украдкой, разошлись по спальням, и Пикассо удрученно уснул на диване. Куда ему было идти? Меньше всего на свете ему хотелось стать похожим на контингент своих несчастных клиентов, ютящихся в гостиницах без единой звезды, не сумевших утаить ни одной зарытой собаки и бездарно променявших всех своих орлов неизвестно на что.

К изумлению Пикассо, Элен уехала уже на следующее утро, утро Рождества, в десять часов. За ней приехало заказанное накануне такси. Он помог вынести тяжелый чемодан, они обменялись на прощание немного растерянными взглядами, и жена Пикассо исчезла из его жизни. Он проводил глазами черноволосую голову на заднем сиденье машины и понял, что она ушла навсегда. Во всяком случае, навсегда ушла та женщина, с которой он виделся сегодня утром. Опустошенный, он уселся в разоренной после вчерашнего пиршества кухне и машинально сжевал на завтрак остатки фуа-гра в компании с Жюльеттой, которая вовсе не выглядела особенно опечаленной, разве что немного неловкой. Его спасло вовремя подоспевшее ограбление, занявшее его на весь день, самый праздничный день в году, утром которого выясняется, что всего за одну ночь мишура утратила блеск, елка — свежесть, а шары — волшебство. На Париж валился недоделанный снег, таявший на лету. За руль сел Куаньяр — верный признак того, что Пикассо сильно не в духе.

— От меня жена ушла, — сообщил он коллеге, когда на площади Терн они встали на красном светофоре.

— Хотите, зайдем выпить кофе? — отозвался тот.

— Да нет, не стоит, — отказался инспектор.

Привилегированный статус Куаньяра — брошенного мужа — внезапно пошатнулся, что ему требовалось осмыслить, чтобы сделать правильные выводы. В комиссариат они вернулись как ни в чем не бывало.

Настал вечер, а Алиса так и не позвонила. Дома, на столе в гостиной, Пикассо обнаружил записку от Жюльетты: «Ушла гулять». Это был его первый одинокий вечер, проведенный в окружении мебели, выбранной женой. В полночь Алиса вышла в сад позвонить Пикассо на мобильный. Его аппарат долго дребезжал в бардачке машины.

Алиса не любила пивные рестораны, напоминавшие декорацию из фильмов Клода Соте. Только Роми Шнайдер и Иву Монтану удавалось в них спокойно разговаривать, несмотря на шум, табачный дым и безостановочное мельтешение официантов. Им каким-то волшебным образом ничто не мешало. Пикассо занял стол в глубине зала. Слева сидели два мужика, справа — семейная пара.

— Если хочешь, пойдем куда-нибудь еще, — предложил он, пока она нерешительно осматривалась.

— Да все равно. В это время везде одно и то же.

Пикассо слушал произносимые этой женщиной слова — такие обыкновенные — и чувствовал, что они проливаются бальзамом на его израненную душу, заставляя отступить терзавшую его боль. За столом справа высокая брюнетка с лоснящейся кожей вещала, не понижая голоса:

— Неужели ты не понимаешь, насколько это омерзительно, все эти стареющие писаки, награждающие персонажей своими собственными болячками? Да что мне за дело до его проблем с простатой?

Алиса обратила внимание, что собеседник горластой брюнетки слушает ее затаив дыхание, как проповедницу. Пикассо, напротив, не замечал ничего — ни шума, ни людей. Он сосредоточенно изучал меню, лишь бы не смотреть на Алису, с которой всего два дня назад в ходе торжественного церемониала по-калифорнийски разделил себя — свои кожу, пот, слюну. Алиса заказала краба под майонезом. Потом совершенно по-свойски глянула на него, ласково улыбнулась и проговорила:

— Что скажете, доктор?

Пикассо не понимал ее легкомыслия. Охваченный паникой — неужели она уже забыла про «это»? — он схватил ее руку, плотно сжал в ладони и поднес к своей груди, к тому месту, где бьется сердце. Алиса побледнела. Когда она снова заговорила, это была уже другая женщина, с другим голосом, интонацией, взглядом. Уставившись на его губы, она жалко пролепетала, что теперь ей конец.

У него отлегло от сердца. Он выпустил ее руку, осторожно опустив ее на стол, и стал гладить, как котенка, по шерстке.

— У меня для тебя хорошие новости. Могу сообщить, что никто за тобой не следит.

Она вытаращила глаза. Похороны матери полностью затмили в ее сознании историю с незнакомцем. Но теперь, когда над его вероятным существованием нависла угроза, она вдруг поняла, что придает ему гораздо больше значения, чем сама полагала. Довольно холодно она потребовала у Пикассо объяснений. Опьяненный любовной грезой, он не заметил, как изменился ее тон.

— Профессия сыщика научила меня главному, — начал он. — Для установления истины недостаточно собрать воедино факты. Въезжаешь?

Алиса как будто окаменела. От стыда, гнева, смущения и восхищения. А он продолжал:

— Утром ты открываешь газету. Как все, просматриваешь объявления и, как все, надеешься, что одно из них касается тебя. Узнаешь стихи и уже не сомневаешься: они точно адресованы тебе. А на самом деле это одна английская дама прибегает к помощи Элиота для связи с мужчиной, который в тот день почему-то не явился на свидание. Потом тебе на голову падает глыба льда. Ты, разумеется, поднимаешь голову, чтобы посмотреть, кто же это учинил над тобой такое. А ответ такой, Алиса: никто. Никто. Оттепель. В кинотеатре по соседству с домом незнакомый мужчина по-итальянски шепчет тебе на ухо, что любит тебя. Этого мужчину зовут Руджеро. Он чудак, который таскается по киношкам Шестого округа и бормочет на ухо женщинам всякие глупости. А теперь вспомни, Алиса. В тот день, когда ты заходила в ювелирную лавку, были там другие посетители? — Поскольку Алиса молчала, он заговорил сам: — Я думаю, что кто-то — мужчина или женщина, не важно — вошел в лавку вслед за тобой, украл кольцо и сунул его тебе в сумку, чтобы потом, на улице, забрать. Это распространенный прием, нам он хорошо известен. Но воришке что-то помешало, и он не сумел вернуть себе кольцо. Что касается мужчины на пляже, то его попросту не существует. Возможно, мальчишка подошел к тебе на спор, пока его приятели стояли в укромном уголке, за тентом, и покатывались со смеху. Ты разве в детстве так не развлекалась?

Пикассо даже представить себе не мог, что в этот момент творилось у Алисы в душе. Он снова хотел взять ее за руку, но она ее отдернула.

— Ты, кажется, разочарована, — ляпнул он.

— Да у тебя ничего не сходится! Я ведь в самом деле получила анонимное письмо. И был человек, прицепившийся ко мне в музее. А запись в книге отзывов? А путеводитель в шляпе?

Алиса схватила крабью ногу и резко переломила ее. Во все стороны брызнул сок. Но ей было наплевать, что о ней подумают люди за соседними столами.

— Алиса! Как большинство посетителей Лувра, я ни бельмеса не смыслю в живописи. Когда я смотрю на картины и рисунки Пизанелло, я вижу принцесс, волшебных животных, кошек со странным взглядом, королев и рыцарей. В том, что кто-то просвещенный вспомнил «Алису в Стране чудес», нет ничего необычного. Ты увидела в этом происшествии то, что хотела увидеть.

Убитый вид Алисы не позволил ему добавить, что скука часто проделывает с нашим воображением еще и не такие фокусы.

— А свидание у фонтана?

— Я разговаривал с твоей дочерью по поводу этого телефонного звонка. Вызвал и того типа, который ошивался поблизости, когда ты влезла в воду. Именно он пытался накануне тебе дозвониться и договориться о встрече. Хотел узнать, по-прежнему ли тебя интересует работа в Бобуре. Потом увидел, что ты не одна, и отказался от своих намерений. — Пикассо улыбнулся. — Мир тесен. Выяснилось, например, что твой коллега — частый гость у нас в комиссариате в связи с аморальным поведением. Одним словом…

— А крестик в путеводителе?

— Крестик в путеводителе не имеет никакого смысла. Никто ведь не пришел на встречу у фонтана.

Пикассо разделял ее разочарование, но он терпеть не мог нелогичного мышления, даже со стороны этой женщины, от которой сходил с ума. Момент был щекотливый, но он предпочитал разделаться со всеми призраками скопом.

— Появление мужчины, который заговорил с тобой во время лекции в Лувре, я не могу объяснить ничем.

Оставалось самое неприятное — анонимное письмо.

— А письмо?

— Я ходил к твоей подружке. Это она его написала.

Алиса перевернула краба у себя на тарелке и задумчиво уставилась на него, словно решала трудный ребус. Некоторое время поводив глазами слева направо, она вернула краба на спину и отложила салфетку:

— Я сейчас вернусь.

Удивленный ее исчезновением, Пикассо, зажатый в угол на тесной ресторанной банкетке, вдруг почувствовал себя круглым дураком. Чтобы немного прийти в себя, он принялся за свой остывший стейк. Дама с соседнего стола, не упустившая ни слова из их разговора, бессовестно пялилась на него. Наблюдательная и неглупая, чего он, конечно, знать не мог, она мысленно сравнивала его с механической игрушкой, у которой кончился завод. Так всегда выглядят люди, лишившись спутника в ресторане или в метро, когда внезапно обрывается оживленная беседа. За столом слева мужчин в костюмах сменила супружеская пара. Пикассо хватило одного наметанного взгляда, чтобы определить все их затруднения. Жена явно заторможенная, наверняка принимает антидепрессанты. Муж страдает комплексом вины и платит за все. Вернулась Алиса. Соседка справа посмотрела на нее сообщнически, соседка слева — враждебно. Но Алиса видела одного Пикассо.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Сегодня вечером я на неделю уезжаю, на лыжах кататься. Ты меня подождешь?

Пикассо прикрыл веки и кивнул головой.

— Ты на меня не сердишься? — спросил он.

— За что?

У Алисы в сумке заверещал телефон. Звонила Ирис. Значит, пора бежать.

Они расстались на тротуаре. Алисе показалось, что со вчерашнего дня Пикассо стал выше ростом. Ей вспомнился роденовский Бальзак. «Надо их познакомить», — мелькнуло у нее. Они неловко, на ходу, обнялись — на этой улице рядом с домом их слишком многие могли узнать.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Каждый год неделю между Рождеством и Новым годом Конки проводили в горах, на небольшой лыжной станции, возведенной в 70-е годы. Похожий на игрушку, увеличенную до «взрослых» размеров, дом лепился к альпийскому склону, казалось, только чудом удерживаясь в равновесии. Из апартаментов, которые они регулярно занимали в очередь с братьями Венсана, открывался вид на горный пейзаж — по мнению Шарля, помешанного на лыжах, «обалденный». Едва добравшись до места, Венсан и дети немедленно облачились в доспехи, достойные капитана Немо, — шлемы, ботинки на свинцовой подошве, литые комбинезоны — и отправились «пробовать снег», нимало не заботясь о том, что станет делать Алиса, никогда не встававшая на лыжи: сама, мол, виновата, не понимаешь, чего себя лишаешь. Вдоль здания тянулась галерея, соединяя между собой отдельные помещения. В этих застекленных переходах, похожих на щупальца гигантского животного, вечно гуляли смертоносные сквозняки, провонявшие неистребимым запахом сыра.

Неисправимая оптимистка в душе, Алиса уезжала из Парижа в приподнятом настроении, однако здешняя обстановка, ни на йоту не изменившаяся с прошлого года, произвела на нее гнетущее впечатление. В первый же вечер ей позвонила Клотильда — интуиция, как всегда, не подвела сестру. Позже Алиса отправилась выносить мусор, воспользовавшись этим как предлогом, чтобы поговорить по телефону с Пикассо. Он сообщил ей об отъезде Элен.

— Я уже в курсе, — сказала Алиса.

Ирис упомянула об этом еще в машине, где-то между Греноблем и Вилларамбером.

— Ты огорчен? — спросила она.

— Не знаю, огорчен я или нет.

Накануне она слегка разозлилась на него.

По правде говоря, ее не столько обескуражило неожиданное исчезновение загадочного автора анонимок, сколько охватил стыд за фокусы собственного воображения. Но сейчас, спускаясь в лифте лыжной станции и слыша голос Пикассо, обволакивающий ее своей реальностью, она была готова с легким сердцем расстаться с любыми фантазиями.

— А ты как?

— Я ненавижу горы. Ненавижу лыжи. К тому же после рождения Шарля у меня аллергия на сыр.

Два здоровенных голландца, поднимавшиеся на восьмой этаж, с испуганным недоумением оглянулись. После того как они убрались, она еще трижды прокатилась вверх-вниз, с десятого до первого. И спросила у Пикассо, «что именно» рассказала ему «Хершиха». Он что-то солгал, и она поняла, что он лжет. В лифт снова вошел один из давешних гигантов, и она послала ему улыбку: дескать, не волнуйтесь, все в порядке. Нажав отбой, она задумалась. Разве это нормально, чтобы история любви начиналась так печально? Наверное, успокоила она себя, все дело в поспешном отъезде Элен.

До того как Пикассо чуть не удушил ее, придавив своим телом, Алиса имела привычку, занимаясь любовью, смеяться. И хорошо помнила, что раньше мужчины обижались на нее за этот смех, даже если сами справлялись с делом кое-как. Разве в такие минуты можно смеяться? Что касается Венсана, то ему больше всего нравилась ее неумелость в постели, которая с годами так и не превратилась в мастерство. В этот вечер он переживал из-за неприятностей по работе — после одной из его статей на газету подали в суд — и рассчитывал на Алису, чтобы сбросить напряжение. Но у нее было не то настроение, чтобы смеяться.

— Ты спишь с Катрин Херш? — спросила она, когда он схватил ее за грудь.

— Кто тебе сказал? — Венсан смотрел на нее с искренним удивлением.

Алиса знала, что в их тесном мирке все покрывали всех. Нарушение омерты — закона молчания — воспринималось как вопиющая бестактность. О женах журналисты говорили мало; «первые леди» считались особами неприкасаемыми и почти канонизированными. У каждого время от времени появлялись и другие связи, более или менее продолжительные. Некоторые репортеры даже разводились, добровольно или вынужденно, когда супруге надоедала роль святой. Но большинство не спешили ломать брак, и по веским причинам. Когда их жены встречались — происходило это крайне редко, из опасения нежелательных знакомств и случайно всплывающих в разговоре ненужных подробностей, — они смотрели друг на друга с любопытством и симпатией, как жертвы одной и той же сиротской болезни, неприятной, но не опасной. Каждая из них рано или поздно обнаруживала, что от чемоданов ее мужа разит очередной Хершихой, но мало кому, как сейчас Алисе, выпадал шанс узреть за своими подозрениями конкретное лицо.

— Я получила анонимку. Пошла к ней и поговорила. Она во всем призналась.

Венсан стоял, огромный и обнаженный, тощий как гвоздь и прекрасный, как пораженный ужасом бог. Алиса прижала палец к его губам, напоминая, что в соседней комнате Шарль читает старое издание «Сильвена и Сильветты», а Ирис — «Красное и черное». Зачем она это сделала, Алиса не смогла бы объяснить. Бросила кости наудачу — будь что будет. Есть Венсан и есть Пикассо. В одного она верила, как в научную истину, в другого — как в религиозное откровение. Откуда ей было знать, что Венсан осмысливал свой роман с Катрин Херш в терминах примерно того же уравнения? Как человек дальновидный, он на всякий случай решительно отмел обвинения жены. Снаружи донесся шум — веселая компания возвращалась из ресторана, объевшись фондю, и во всю глотку распевала про «отвязную девчонку», словно считала своим долгом напомнить всем вокруг, что они в отпуске. Венсан лег в постель и потушил свет.

— Мы ведь не случайно вместе, — проговорил он, заледеневший телом и душой. Помолчал и повторил: — Мы не случайно вместе.

Алиса поняла: он напоминал ей, что сторожевой пес на посту и бросать его не собирается. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Она вздохнула, легла рядом с мужем, переплетя свои ноги с его. На их безмолвном языке это означало: «Не желаю с тобой разговаривать, но по большому счету я на тебя не сержусь». Они заснули раньше детей, каждый наедине со своими сумбурными мыслями.

Алиса провела эту неделю, сидя на застекленной террасе. Готовила лекции и с пристальным вниманием изучала репродукции тех шедевров Лувра, которые годами не давались ее пониманию, словно оказывали сопротивление. В наушниках звучали хоралы Баха, которые она, дослушав, ставила по новой. С мечтательным видом, слегка ошалелая от одиночества и пышущего жаром электрообогревателя, она разглядывала через окно крохотные фигурки лыжников. И сделала любопытное наблюдение: совершавшие внизу сложные движения спортсмены постепенно подстраивались под музыку Баха, как будто она долетела и до них. Снег цвета сливочного крема переливался и искрил под безупречно голубым небом. Похоже, дети подсели на него как на тяжелый наркотик, во всяком случае, он не сходил у них с языка. Алиса, как и каждый год, привычно ворчала на упертых лыжников, желающих «за свои деньги» выжать из отдыха максимум возможного, притом в рекордно короткий срок. Возвращаясь после обхода лавчонок, приютившихся в торговой галерее, она, одетая по-городскому, была вынуждена пропускать толпы спешащих людей, похожих в своих скафандрах на космонавтов, уступать им дорогу — не то собьют, подниматься в переполненном лифте, слушать, как родители орут на провинившихся детей, и созерцать раскрасневшиеся физиономии, от которых за милю несло картошкой и горячим сыром. Иногда, глядя на родные лица, она проникалась любовью к Венсану и детям, но потом где-то в глубине желудка рождалось смятение в образе Пикассо, и тогда ее охватывало головокружение и подгибались колени.

— Ты не слишком скучаешь? — поинтересовался как-то вечером Венсан.

После разговора насчет Катрин Херш они оба осторожничали, словно ступали по стеклу. Рядом сутки напролет крутились дети, своим присутствием перенося принятие неудобного решения на потом. Алиса, пребывавшая в полной растерянности, воспринимала эту передышку как благодать, а Венсан, не смевший даже позвонить Катрин Херш, как наказание.

Алиса нисколько не скучала. Как она объяснила мужу, ей хотелось придумать что-нибудь новенькое для своей приходившей по средам группы, по ее мнению готовой двигаться в постижении искусства дальше. Она показала ему три репродукции и предложила выбрать наиболее понравившуюся. Такой же прием она часто использовала при работе с группами, причем предсказать результат этого своеобразного тестирования заранее ни за что бы не взялась. Иногда он отвечал ее ожиданиям, иногда — нет. Впрочем, с годами ей удалось вывести кое-какие константы, довольно забавные. Многих приводили в восторг голубовато-белые телеса на картинах Прудона[20] — нечто среднее между ожившим мертвецом и раскрашенной статуей. Другие интересовались именами натурщиц, позировавших художникам. Третьих приводили в неописуемый восторг натюрморты, а от скульптуры они шарахались словно в испуге. Но профессия в числе прочего научила ее и терпению. «Это никогда не происходит само собой, — делилась она с Пикассо. — Достаточно прийти на занятие с болью в спине, и Коро будет для тебя потерян навсегда». Поэтому, когда на лицах появлялась усталость, удлиняя черты и заставляя выпирать кости, словно из-под стаявшего снега выступала корявая булыжная мостовая, она обязательно рассказывала какой-нибудь анекдот, неизменно производивший бодрящее действие. Например: «В ту пору, когда Давид работал над портретом мадам Рекамье, она была девственницей». Или: «Художники неоклассической школы вначале писали персонажей своих полотен обнаженными и только потом „одевали“ их в платье». Или: «Предмет, запечатленный в неустойчивом равновесии, символизирует непрочность существования». К замотанным слушателям из вечерних групп она относилась с уважительным вниманием, хотя порой сильно сомневалась, а нужно ли им все это.

Поколебавшись, Венсан выбрал этрусскую терракотовую скульптуру, изображавшую мужчину и женщину на ложе, похожем на пиршественное.

— Ну, ясное дело, — усмехнулась Алиса. Венсан побледнел и собрался что-то сказать, когда она его перебила: — Ясное дело, всем нравится «Супружеский саркофаг». Выглядит забавно. Навевает грезы. Хотя на самом деле это погребальная урна.

Венсан положил Алисе на плечо подбородок, чтобы получше рассмотреть репродукцию.

— Смотрится веселее, чем наши надгробия, — проговорил он.

— Да. До того как придумали грехопадение, люди воспринимали это дело не так мрачно, — согласилась она. — Нам меньше повезло. — И она потерлась щекой о щеку мужа.

Ворвался Шарль, провозгласивший, что умирает с голоду. За ним следом явилась Ирис, расстроенная новостями от Жюльетты.

— Мать не звонит, — поделилась она, — а отец вечно где-то пропадает.

Венсан и Алиса обменялись взглядом, в котором, в силу обстоятельств, не проскользнуло ни тени сообщничества.

Вечером Венсан повел их в ресторан. На следующий день Алиса упаковала чемоданы, купила Шарлю чашку с изображением лыжной станции — в качестве утешительного приза, потому что знала, что минимум два дня он будет оплакивать слишком быстро пролетевшие каникулы, и отправила Пикассо открытку в конверте и с текстом следующего содержания: «Я уже плохо помню, как это было до тебя». Подписываться не стала — из-за Жюльетты — и решила, что, случись событиям принять нежелательный оборот, придраться к этой коротенькой фразе будет невозможно.

Пока Алиса дремала в машине, катившейся мимо Гренобля, Пикассо не находил себе места. Он никогда раньше не жил без женщины, и присутствие Жюльетты не только не спасало положения, но даже, кажется, его усугубляло. Судя по всему, в отъезде матери она винила именно его, но скандалов не устраивала, а, напротив, делала вид, что вообще его не замечает, уходила и приходила когда вздумается, не ставя его в известность. Пикассо открыл для себя простую истину: его дочь принадлежала матери точно так же, как стоящая в квартире мебель, как его тоскливые вечера, как упорядочивание времени, тайну которого его жена увезла с собой. Он ужинал, только если Жюльетта была дома, в результате похудел, что ему не понравилось — как будто он заболел. Как-то раз позвонила Элен. Жюльетта, закрывшись с трубкой у себя в комнате, долго с ней разговаривала, потом позвала Пикассо, и он услышал уравновешенный, тяжелый, отстраненный голос жены. Как будто, подумалось ему, ей удалось вознестись над грубостью мира, к которому он имел несчастье принадлежать. На всякий случай она продиктовала ему свой адрес и повесила трубку, вместо «целую» бросив сухое «до свидания». Таким тоном она прощалась с надоедливыми торговыми агентами, обрывавшими телефон в попытке впарить какие-нибудь двойные стекла. Звонить Алисе напрямую он не стал, боясь надоесть, но поинтересовался у Жюльетты, есть ли новости от Конков.

— Конечно, есть. У них все супер. Отдохнули просто блеск! — Дочь ухватилась за его вопрос как за предлог лишний раз подчеркнуть собственное недовольство от того, что лично она проторчала всю неделю в Париже. Потом добавила, что Алиса, как и каждый год, отличилась — ни разу не вышла на снег: — Сильна, ничего не скажешь! — Пикассо улыбнулся. — И вообще, она у них с приветом, — уже от порога вынесла приговор Жюльетта. — У меня такое впечатление, что она в этом мире по какому-то случайному недоразумению. — И закрыла дверь.

Сердце у Пикассо стукнуло и пропустило один удар. А что, если случайного недоразумения не было бы, с испугом подумал он, и сам подивился бессмысленности своего страха.

Зная, что Алиса уже вернулась, Пикассо на следующее утро начал ей звонить, не дозвонился и до самого вечера возобновлял попытку через равные промежутки времени. Лег спать, не зная что и думать, а в шесть утра проснулся, разбуженный телефонным звонком. Это был Венсан Конк.

— Мне кажется, Алиса пропала.

— Когда? — не открывая глаз, спросил инспектор. В комнате было темно.

— Точно не знаю. Вчера утром она выходила бегать и…

Бегать! Сколько лет ему понадобится, спросил себя Пикассо, чтобы разобраться в этой невероятной женщине?

— Да-да, я вас слушаю.

— Потом она вроде бы вернулась, но очень скоро снова ушла. Ее спортивный костюм дома, валяется там, где она его бросила. Но дорожной сумки нет — маленькой, коричневой.

— Она взяла зубную щетку?

— Что? Подождите, не вешайте трубку…

Пока он ходил, Пикассо встал и отодвинул штору. Зимняя погода. Свинцовое небо.

— Взяла. — Казалось, Венсан ошеломлен открытием.

— Я сейчас подойду, — сказал инспектор.

Пикассо позвонил в комиссариат и попросил Куаньяра подготовить ему папку с делом Конк. Проглотил чашку вчерашнего кофе и пошел к Алисе домой.

Он запретил себе пялиться по сторонам, но помимо воли ощутил царящее здесь, в Алисином пространстве, счастье повседневной жизни. Легкий бардак свидетельствовал о том, что обитателям дома удобство важнее показухи. Он почувствовал мгновенный болезненный укол, словно вспомнил о собственной ущербности. Венсан, от которого, несмотря на исчезновение жены, пахло одеколоном, не спрашивая, налил ему кофе.

— Расскажите как можно подробнее, что она делала вчера, — велел Пикассо. Он остался стоять, переводя взгляд с агрессивно-яркого красного пальто, брошенного на спинку стула, на черно-белую фотографию Алисы — он уже решил, что заберет ее себе, «в интересах расследования». Ее присутствие угадывалось абсолютно во всем, в каждой мелочи, наполняя помещение чем-то вроде фонового шума.

— Чем она занималась днем, я не знаю, — вздохнул Венсан. — Вечером она должна была идти в Лувр, у нее там занятия с группой. Мне позвонила Аньес Прут и сказала, что она так и не пришла.

— А вы?

— Что я? — Пикассо поразило, сколько в этом взрослом мужчине необъяснимой юношеской непосредственности. — Все утро я провел в редакции, потом обедал с друзьями, потом вернулся на работу, готовил репортаж. Домой пришел в семь вечера.

Шарль и Ирис меня ждали. Они немножко беспокоились, потому что Алиса обещала Шарлю, что до Лувра поможет ему с докладом про Александра Македонского.

— Почему вы не связались со мной сразу после звонка Аньес Прут?

Венсан задумался. Провел рукой по подбородку и медленно, словно нехотя, произнес:

— Я решил, что она могла пойти ночевать куда-то в другое место.

— А сейчас вы так не думаете?

— Нет.

— Ваша жена берет с собой мобильник на утренние пробежки?

— Да, — подтвердил Венсан.

— Вы звонили ее сестре?

— Да, вчера вечером. Около девяти. Разговаривал с Пьером — это ее муж. Клотильда была в мэрии на совещании.

Пикассо взял фотографию Алисы, попросил Венсана оставаться на связи, из чистой ревности не стал его успокаивать и поехал в комиссариат, к Куаньяру. По пути он завернул домой, взять кое-что из вещей.

— Я сел в лужу, Куаньяр, — с мрачным видом признался инспектор.

— У вас есть идеи? — поинтересовался тот и протянул Пикассо третью за это утро чашку кофе.

— И да и нет. Это явно семейное дело. Нюхом чую. Семейка еще та, если понимаете, что я имею в виду.

Куаньяр — пятый сын матери-наседки и задавленного заботами отца — понимал. И тихо радовался, видя инспектора в таком возбуждении — в последнее время тот только что не спал на ходу.

Пикассо осмотрел сквер, куда Алиса раз в неделю ходила бегать, расспросил сторожа. Превращенный по прихоти какого-то безумного чиновника в миниатюрное подобие ботанического сада, скверик этот и посреди зимы радовал прохожих бурной, почти тропической растительностью, напоминая оранжерею. Пикассо не составило труда догадаться, почему Алиса для своих утренних пробежек выбрала именно его. В тенистых аллеях прыгали с ноги на ногу, пытаясь согреться, старички-китайцы, сбившись в небольшие группки. Рядом с мужчинами в строгих черных костюмах пристроились очень пожилые, лет под сто, дамы, в одиночку или попарно хлопавшие в ладоши, подчиняясь какому-то неведомому ритуалу, и с грацией юных дев задиравшие ноги. Пикассо смотрел на них Алисиными глазами и чувствовал, как в нем поднимается огромная волна нежности к тихим и независимым людям, бывшим частью ее жизни, а ведь Элен, несмотря на всю свою привязанность к Востоку, ревниво хранила эту часть жизни для одной себя. У него запищал телефон. Это был Венсан Конк. Клотильда тоже исчезла. Накануне вечером она так и не вернулась с совещания. Пикассо тут же связался с Бремоном, подтвердившим, что поиски уже ведутся, но «пока практически ничего не нашли».

Он уже ехал в машине, когда раздался еще один звонок. Телефон Алисы, сообщил Куаньяр, удалось проследить до вокзала Монпарнас. Дальше — тишина. В 9.30 утра, очевидно когда она бегала в сквере, ей позвонили из телефонной будки, находящейся в поселке Клотильды. Пикассо быстро катил по автомагистрали. Он ужасно волновался. Снова вернулось то отвратительное ощущение, которое охватило его, когда он читал анонимное письмо. На него словно повеяло тошнотворным духом человеческой подлости, питающим воображение сценаристов детективных фильмов. В реальной жизни полицейскому приходится сталкиваться с ней не так уж часто, однако инстинкт позволяет распознавать ее запашок почти моментально. Добравшись до города, он первым делом завернул к Бремону, и уже вдвоем они направились к Франсуа Кантору. Дверь открыли на счет раз, но квартира оказалась пуста. Судя по всему, отопление не работало уже несколько дней. Они перерыли шкафы и ящики стола, но не обнаружили ничего, кроме унылой пустоты лишенного смысла существования. Здесь не было ничего из того, что заставляет человека пробуждаться по утрам. Только книги, пожалуй, — сотни книг, стопками громоздившиеся в каждом углу, — намекали на наличие какой-то внутренней жизни. Все они были разложены в строгом алфавитном порядке, так что Пикассо не составило труда найти полное собрание сочинений Льюиса Кэрролла. В шкафу одиноко болтался новехонький твидовый костюм. Они обошли соседей, но никого не застали дома. В почтовом ящике скопилась многодневная порция рекламных проспектов. Здесь же лежала записка от соседки, настоятельно просившей прекратить швырять из окна окурки, иначе она пожалуется управляющему.

Позвонил Куаньяр, справился о новостях и предложил приехать на помощь. Пикассо отнюдь не горел желанием делить гостиничный номер с благоухающим коллегой, поэтому велел ему еще раз, предъявляя фотографии, опросить всех свидетелей по делу, сделать повторный дактилоскопический анализ и установить местопребывание Херш, не забыв проверить ее алиби.

В поселок Пикассо поехал один. Обошел кафе и магазины. В мэрии ему подтвердили, что мадам Эштремуш ушла с совещания в 22.30, намереваясь вернуться домой пешком. После этого больше ее никто не видел. Зато в кафе «Площадь» сообщили, что в тот вечер к ним заглядывал Франсуа Кантор, выпивший три кружки пива.

— Я его почему запомнил? — объяснил хозяин заведения. — Он мне сказал: «После трех кружек пива жизнь прекрасна!» А ушел он почти перед самым закрытием, около восьми.

Инспектор уже шагал по улице, когда его нагнал запыхавшийся владелец кафе:

— Чуть не забыл! Когда он расплачивался, я видел у него толстенную пачку денег. Не знаю, сколько точно там было, но так, навскидку, тысяча или даже две евро. Если вам это поможет…

Продолжая двигаться в белесо-молочном зимнем тумане, Пикассо набрал номер Куаньяра:

— Я хочу знать о Франсуа Канторе все. Его прошлое, настоящее и будущее. Банковский счет, размер пенсии — абсолютно все.

«И даже не попрощался», — печально подумал его собеседник.

Пьер Эштремуш был дома один.

— Мальчики разъехались по школам. Один в Рене, другой в Бордо.

Он предложил инспектору поужинать вместе с ним. Пикассо, умиравший с голоду, согласился. Сейчас он сообразил, что в день похорон совсем не обратил внимания на этого человека. А зря — он ему нравился. Нравился, как может нравиться, например, муж сестры. Как и все прочие, инспектор не остался равнодушным ни к мягким манерам миролюбивого великана, ни к его профессиональной неторопливости в суждениях, ни к умению сдерживать свои эмоции.

— Шинон? — Пьер поднял бутылку.

Пикассо подставил бокал и сказал:

— Отец тоже исчез.

Пьер задумчиво вздохнул:

— Он, конечно, ненормальный, но что он может против двух сильных женщин?

— Если верить осматривавшему его психиатру, он никакой не сумасшедший. Скорее извращенец, одержимый идеей помыкать людьми. Манипулятор. А это, может быть, еще хуже.

— Вы звонили Фиге?

— Это тетушка? А надо?

— Обязательно.

— Кантор вчера приезжал сюда, судя по всему, один. Если между ним и исчезновением Клотильды и Алисы есть связь, а она есть, это несомненно, то возникает вопрос: где была Алиса в тот момент, когда ее отец явился сюда для встречи с Клотильдой? Вчера в полдень она села в поезд в Париже. Должна была добраться до места днем. Но если она заранее договорилась повидаться с отцом, почему вечером ее не было с ним?

Пьер подлил Пикассо вина. Взгляд его гостя на миг затуманился страхом, но тот решительно потряс головой и продолжил:

— У него при себе крупная сумма денег. Люди снимают деньги, когда собираются что-то предпринять, куда-нибудь поехать. Когда затевают что-то, сопряженное с определенными расходами.

— Вы что, были у него дома?

— Он там не появлялся уже несколько дней. Обретается где-то в другом месте. Не знаете, у него кроме этой квартиры другого жилья нет? — на всякий случай спросил Пикассо, хотя догадывался, каким будет ответ.

— Нет, — улыбнулся Эштремуш.

— А машина есть?

— Нет, конечно. Господи, да ему надо спасибо сказать, если он босиком не шляется!

— Расскажите мне о нем, — попросил Пикассо. Сам того не замечая, он с жадностью поглощал предложенный ужин.

— Это сложный человек. Всю жизнь проповедовал вседозволенность и пытался навязать свои взгляды окружающим. Хипповал, но то же время отличался крайней нетерпимостью. Знаете, нечто вроде попытки внедрения культуры андерграунда с помощью дубины. В сущности, большая сволочь. Их мать не сумела с ним справиться. Клотильда с детства терпеть его не могла, но с Алисой дело обстояло не так просто. Она все-таки его любила, несмотря ни на что. Но что такое он мог им наплести, чтобы они обе, никого не предупредив, помчались к нему?

Пикассо понял, что обязан успокоить этого человека, с дружеским участием накормившего его:

— Вы же сами только что сказали: Алиса и Клотильда — сильные женщины.

Ничего умнее ему в голову не пришло. Он допил остатки шинона в бокале, избегая смотреть хозяину дома в глаза. В удобной столовой Эштремушей повисла совершенно мужская тишина. Пьер поднялся, закурил сигарету. Из-за очень высокого роста он немного сутулился, словно сам испытывал неловкость, что он такой большой. Затем он исчез на кухне и вернулся с двумя чашками кофе в руках. Зазвонил телефон. Пьер неторопливо снял трубку. Пикассо, всю жизнь искавшему в людях пример для подражания, понравилась эта несуетливость. Звонил Венсан Конк, спрашивал, есть ли новости.

— У меня тут инспектор Пикассо. Нет, пока ничего не известно.

В комнате некоторое время витало незримое присутствие Венсана. Пьер дал инспектору номер телефона тети Фиги и предложил остаться ночевать:

— Поблизости нет ни одного отеля, а на улице туман.

Он устроил Пикассо в комнате, подобной которой тот не видел никогда. Мало того что в ней стояло сразу три деревянных шкафа — квадратной формы и оранжевого цвета, но еще больше его поразили обои, которыми были оклеены неровные стены. Их яркий и причудливый рисунок обегал овальные проемы окон, создавая тревожное и странно реальное впечатление того, что помещение захвачено буйной растительностью. Пикассо с любопытством открывал для себя дом нотариуса, спальни которого были не просто спальнями, но еще и мебельными складами, а в шкафах и ящиках комода хранились неизвестно кому принадлежащие вещи. Здесь царствовала роскошь тишины, наводившая на мысли о межзвездных пространствах. Он заснул растерянным, чтобы через пару часов резко проснуться, прокрутить в голове все детали расследования, принять несколько решений и снова погрузиться в тревожный сон, населенный тенями Алисы и Элен — тезы и антитезы его перевернутой жизни.

Несмотря на покой и тишину, поселок выглядел не умиротворенным, а скорее унылым. Над замерзшими водами Луары неподвижно висел туман, сотканный из колдовских, опасных нитей, тянущих свои зловещие щупальца неизвестно куда, может быть в иное измерение. Все вокруг казалось стылым, серым и ломким. Пикассо мечтал оказаться в постели, особенно с Алисой, которой ему этим утром ужасно, до смерти не хватало. Куаньяр своим тягучим голосом пробубнил ему по телефону, что Кантор действительно снял со своего счета две тысячи евро.

— Значит, так. Немедленно обзвоните все агентства по прокату автомобилей, все агентства недвижимости, и не только в этом департаменте, пусть Бремон поможет. Если понадобится, сами приезжайте. — Куаньяр на том конце провода испустил тяжкий вздох. — Понимаю, — сочувственно сказал Пикассо. — Но я должен двигать в Ла-Боль, к дядюшке.

— Так ведь… — начал Куаньяр, но Пикассо нажал отбой.

Он ощущал настоятельную потребность прикоснуться к жизни Алисы, увидеть места, в которых она бывала, поговорить с людьми, наполнявшими ее существование. И найти ее. Приближение к морю всегда означало для него особые переживания. Море чувствуешь задолго до того, как оно покажется, думал он, сидя за рулем машины. Горизонт становится шире, небо занимает места больше, чем земля, и легко представить себе, что ты в Америке.

— Кое-что появилось, — сообщил Куаньяр, когда инспектор подъезжал к Сен-Назеру. — На прошлой неделе он взял напрокат автомобиль. Белый «кангу», сроком на месяц.

Это была просто отличная новость. Сестры Кантор живы! Пикассо позвонил Пьеру Эштремушу, пересказал ему разговор с Куаньяром и попросил связаться с Венсаном. Прежде чем повесить трубку, потенциальный свойственник Пикассо счел нужным уточнить, что ни на миг не допускал мысли о том, что Франсуа способен пойти на убийство собственных дочерей.

— Зачем ему это? — убежденно проговорил он. Уж кому-кому, а ему, всю жизнь просидевшему в нотариальной конторе, в последнюю очередь следовало бы удивляться странным поступкам некоторых людей.

— Я пока не знаю зачем, — ответил инспектор. — Но собираюсь спросить у тех, кто знает. У его брата, например. У этой, как вы ее называете, тети Фиги.

— Главное — выяснить, где они сейчас, — напомнил Пьер. Ему не слишком нравилось, какой оборот приобретает расследование.

— Я не меньше вашего понимаю, как важно их найти, — не поддался Пикассо. Повисла пауза. — Я буду держать вас в курсе дел.

Волнение Эштремуша передалось и ему, и он напрочь забыл про море. Вдавив в пол педаль, он затормозил перед современным зданием, сиротливо скучающим под противным моросящим дождем. Такой дождь должен идти в конце света, подумал инспектор, зябко ежась в своем быстро намокшем парижском пальто.

Анри Кантор встретил его, шмыгая простуженным носом. Возможно, именно этим объяснялся кавардак в квартире, из-за которого она выглядела меньше, чем была на самом деле. «На грани допустимого», — про себя определил инспектор. Он хорошо знал подобные пристанища, населенные отчаянием. В них порой находили усохший труп в окружении годами копившихся пустых упаковок из-под пирожных, пакетов, набитых пустыми пакетами, тщательно разглаженных серебристых оберток от шоколада и других напластований бытия. Впрочем, воспользовавшись тем, что хозяин удалился на кухню приготовить чай, он огляделся внимательнее и чуть успокоился, обнаружив старые журналы, книги по искусству на французском и немецком языках и пухлые папки с вылезающими из-под обложек рукописными листами, заполненными почерком, не имеющим ничего общего с записью в книге отзывов.

— Я пишу книгу о всемирных выставках. — Анри в упор смотрел на Пикассо, словно оценивая его культурный уровень. — Конечно, я не первый, но мне удалось найти оригинальный угол зрения. — Он отхлебнул обжигающе горячего чаю, шмыгнул носом и добавил: — К сожалению, это почти неосуществимая затея. Почти никаких документов не осталось.

Он закашлялся.

— Вы что-нибудь принимаете? — поинтересовался Пикассо.

— Зачем вы приехали? — вместо ответа спросил тот из-за носового платка.

Пикассо стоял у окна и пытался через дырявую завесу дождя рассмотреть море, равнодушно игравшее вдалеке пенной полосой прибоя.

— Ваши племянницы пропали.

Дядя открыл рот, мгновенно сделавшись похожим на старого идиота.

— Не понимаю, о чем вы…

— Ваш брат тоже исчез.

Анри Кантор поднялся с обезумевшим от страха лицом, подошел к инспектору и схватил его за руку. Тот ощутил эту хватку сквозь все слои зимней одежды, точно в него вцепилась когтями хищная птица.

— Вы должны их найти! Найдите их немедленно! Мой брат, он же ненормальный…

— А более точных сведений вы мне не сообщите? Состояние вашего брата ни для кого не загадка. Где он может быть?

Дядюшка — рог у него по-прежнему оставался открытым — присел, подумал и ткнул в Пикассо своей крючковатой дланью.

— Поймите, он — человек не в себе. — Старик принялся загибать пальцы. — Отец его не любил, считал слишком высокомерным. Мать, не знаю уж почему, явно предпочитала меня. Учителя в школе терпеть его не могли, потому что он был выше их всех. Когда он женился на несчастной Мари-Клод, я надеялся, что все наладится. К сожалению, она вышла за него только ради того, чтобы сбежать от собственной семейки, во всяком случае мне так кажется. Его последним шансом стали дочки, но что он им дал? — Анри говорил все более возбужденно. — Вонючий сарай, от которого на весь сад несло ладаном? Он никогда не мог взять в толк, что люди имеют право жить так, как им хочется. Он вечно давил на дочерей, а они сопротивлялись. Мне стыдно за брата, понимаете? Я всю жизнь несу на себе этот стыд как грязное пятно, которое ничем не смоешь. Почему человек должен отвечать за свою родню? — Он шмыгнул носом. — Я не верю, что это когда-нибудь кончится, вот и все. Наверное, мне до могилы тащить этот крест. И все всегда будут знать, что у меня брат — псих. — Он поглядел на Пикассо затуманенным взором и вздохнул. — А что за спектакль он устроил на кладбище? Примерно то же самое он учинил, когда хоронили нашего отца. Даже хуже. Явился босиком и прямо в церкви запел по-английски песню. Ужасную песню под названием «The End»[21]. Никогда не забуду. Это был кошмар, кошмар…

Анри Кантор едва не задыхался, и Пикассо решил больше его не мучить. Ему стало очевидно, что ничего конкретного из него все равно не вытянешь.

— Ваш брат левша?

— Да, от природы левша. Но мать заставляла его учиться писать правой рукой. Она говорила, что этот мир создан для правшей, значит, надо приспосабливаться. И потом он всегда писал правой рукой. Привык.

— Вы не представляете, где он может быть?

— Я же вам уже сказал: я не знаю.

— А я вас не спрашивал, знаете вы или нет. Я вас просил подумать, где он может обретаться, — бросил Пикассо, берясь за дверную ручку.

И, не дожидаясь ответа, затопал по лестнице. Спустился к машине и тронулся в путь. В сторону моря он даже не посмотрел, настолько был подавлен. Ехал он несколько часов. Дождь, временами переходящий в мокрый снег, затруднял движение, не давая развить скорость и утомляя глаза. В свете фар ему все время мерещилась Алиса. Она танцевала, чтобы его соблазнить. Чтобы дать им обоим шанс. Он позвонил Куаньяру: нет, ничего нового. Связался с Бремоном, который частым гребнем прочесывал департамент. Тоже ничего. Поиск по единой базе данных также не принес результатов. Около четырех утра, где-то за Руаном, Пикассо остановился возле мотеля и ввалился в номер, заставленный дешевой пластиковой мебелью. Его трясло от долгой езды и тревоги. Не раздеваясь он рухнул в постель.

— Мадам нет дома.

Пикассо показал удостоверение, и служанка его впустила. Указала на глубокое кресло, обитое атласом в бело-зеленую полоску, и чуть погодя принесла чашку черного кофе.

— Я ей сейчас позвоню. Она у парикмахера.

Инспектор некоторое время мерил шагами роскошно обставленную старомодную гостиную. Попытался угадать, какое из кресел в этом огромном зале ожидания принадлежит лично хозяйке, но так и не пришел к определенному выводу. На стене висела сангина, изображавшая молодой эту женщину, никогда не отличавшуюся особенной красотой, но, как шепнула инспектору Клотильда в день похорон, сумевшую понравиться именно тому мужчине, «которого она хотела». Та же Клотильда в нескольких словах рассказала ему историю Оноре, присутствовавшему в комнате в виде фотографии в рамке, стоящей на пианино, — белые шорты, сигарета в углу рта, за спиной — парус роскошной яхты. В книжном шкафу обнаружилась фотография сестер Кантор, заставившая его сердце болезненно сжаться. Девочки, худющие и светловолосые, с сощуренными от яркого солнца глазами и слишком белыми лицами — результат передержки камеры — напоминали двух падших ангелов. Должно быть, им было лет по четырнадцать-пятнадцать. Алиса оперлась спиной о балюстраду и смотрела прямо в объектив, улыбаясь вымученной улыбкой, словно под дулом пистолета. Клотильда глядела куда-то вправо, но что именно привлекло ее внимание, теперь уже было не узнать.

— Раз вы здесь, значит, их еще не нашли. Я права? — Тетя Фига одной рукой стаскивала с головы норковую шапку, из-под которой инспектора обдало сильным запахом лака, а другой снимала с полки снимок племянниц. — Отец без конца их фотографировал. У меня этого добра полные коробки. Они ненавидели позировать. Антуанетта вам что-нибудь предложила?

— Да, спасибо.

Фига махнула ему рукой, приглашая занять место напротив нее. Сама она устроилась в велюровом кресле цвета старого золота, безупречно прямо держа спину. После сидения под сушилкой кожа у нее под макияжем покраснела и к ней прилипли крохотные волосинки. Свою чашку кофе она выпила в два глотка.

— Чем я могу вам помочь?

— Попробуйте поставить себя на место Франсуа и скажите мне, где их искать, — вздохнув, ответил Пикассо. — У нас очень мало данных. Кантор приехал встречать Алису на вокзал во вторник днем. Клотильду он скорее всего подобрал по пути из мэрии к дому. Взял напрокат машину с неограниченным пробегом. Сейчас они где-то все вместе.

— Н-да… — протянула Фига и окликнула служанку: — Накройте стол на двоих, Антуанетта. — Та склонила голову и вышла. — Я рано обедаю. Старые английские привычки. — Она нахмурила брови. — Видите ли, господин инспектор, я не слишком волнуюсь. Франсуа, конечно, не вполне нормален, но он не причинит им никакого вреда.

— Анри так не думает.

— Этот старый вонючий придурок! — Она задрала подбородок, давая понять, что не намерена извиняться. — Ни он, ни его брат никогда не умели жить. Они же вдохнуть не способны, пока хорошенько не обдумают, зачем это нужно! Они же оба наркоманы. Только Франсуа жрет грибы, а Анри нюхает нафталин! А почему? Потому что сами себе надоели до смерти. Нет, я вам серьезно говорю, нет здесь никаких семейных тайн, и искать нечего.

— Психиатр утверждает, что он извращенец.

— Ну разумеется. Такой же извращенец, как, например, я или вы Просто у него извращения проявляются в более наглядной форме, вот и все. Он всегда любил быть в центре внимания. Наверное, в детстве обожал переодеваться. И верит словам. Это его слабое место.

— Что вы имеете в виду? — Пикассо вдруг обнаружил, что они уже в столовой. Он даже не заметил, когда это они успели сюда перебраться.

— Присаживайтесь, прошу вас. Я имею в виду вот что. Есть люди, которые верят в то, что все на свете можно объяснить. Что жизнь состоит из узлов и надо только научиться их развязывать, один за другим. — Она недобро усмехнулась и развернула салфетку. Антуанетта внесла блюдо рыбы и стала наполнять тарелку Пикассо.

— Люди думают, что достаточно перебеситься, чтобы потом все у них наладилось. Вздор, месье Пикассо, чистый вздор.

Инспектор не сдержал улыбки. Ему стало почти весело.

— Так в чем же заключается ваша теория?

Фига скривилась от неудовольствия. Причем тут теории? Она говорила о самой что ни на есть реальной действительности.

— Только дисциплина позволяет довести свою жизнь до подобающего конца. Если бы не дисциплина, мой бедный Оноре умер бы давным-давно. Он мог плакать и рыдать дни напролет — поводов у него хватало. Но мы решили иначе, и я уверена, это сделало его счастливым. Этот кретин Франсуа всегда мечтал о волшебном мире, но никогда пальцем о палец не ударил, чтобы не то чтобы его построить, а хотя бы заложить фундамент. Впрочем, постойте-ка. Кажется, я догадываюсь, чем он их обдурил. Шантажом. — Она с невероятной ловкостью отделила рыбу от костей и разрезала картофелину в мундире на две абсолютно ровные половинки. — Это продолжается уже тридцать пять лет. Он все перепробовал — молчание, бойкот, убедился, что это не работает, и, видимо, разработал новую тактику. — Она посмотрела на мешанину в тарелке гостя. — Не волнуйтесь. Они скоро вернутся, свежие, как две розы. — И бросила в окно затуманенный взгляд. На губах у нее играла улыбка. Она смотрела на рыночную площадь, как сеньор смотрит на свою вотчину. Вдруг раздался звон колокола, гулко звучавшего в морском воздухе. Фига отложила нож и вилку. — Вы ведь отлично знали, что приезд сюда ничего вам не даст. Да ведь и приехали вы совсем с другой целью. — Вошла Антуанетта, поймала взгляд Фиги и немедленно удалилась. Пикассо чувствовал, что в присутствии этой женщины, словно явившейся из стародавних времен, молодеет. Несмотря на пестрое платье, она напоминала мать-настоятельницу монастыря и изучала его лицо, читая в нем как в открытой книге. — Вы любите Алису. — Пикассо молчал и не отводил глаз. — Вы приехали, чтобы получить от меня благословение. Ну так я вам его даю. — Она повернула голову: — Антуанетта! Несите сыр! Клотильда счастлива, а вот Алиса… Алиса — нет. Она все еще верит, что мужчина имеет право отсутствовать. — Служанка внесла новое блюдо и унесла рыбу. — Очень хорошо, — не совсем понятно, но величественно произнесла Фига.

Она сложила салфетку и поместила ее строго параллельно вилке, как будто показывая, что в жизнь снова возвращается логика. Потом поднялась и закурила длинную сигарету с золоченым ободком.

— Да вы ешьте, ешьте, — пригласила она, снова присаживаясь к столу. — Видите ли, когда кто-то умирает — и ваша профессия должна была вас этому научить, — не так уж много меняется. И с этим сознанием и надо жить. Вот это блюдо с сыром реальнее, чем все наши мертвецы. Остальное — поэзия, вещь тоже необходимая, не спорю, но все-таки только поэзия. Именно в этом и состоит суть моих упреков к Франсуа. Эти его вечные переодевания, весь этот цирк… И презрение к сыру. — Она улыбнулась. — Я люблю вспоминать Оноре, но я — единственная в мире, кто это делает. Когда я умру, он умрет во второй раз. Вот и все.

Монолог Фиги принимал удивительный оборот. Пикассо огляделся. Мебель темного дерева, дорогая посуда, марины на стенах… Он понял, что эта сильная женщина методично, с утра до вечера, живет со своим покойником, без слез и печали. И не без волнения подумал, что со всей своей роскошью и прямой как палка спиной она знает о жизни не меньше, чем полицейский с двадцатипятилетним стажем и мозолистыми руками.

Кофе они пили в гостиной. Атлас, бархат, инкрустированное дерево. Трюфели с начинкой пралине. Антуанетта зажгла камин, и по комнате поплыли приятные ароматы. Некоторое время спустя Пикассо коротко попрощался. Ему не хотелось отсюда уходить. В промерзшей и какой-то липкой изнутри машине его ждали все тревоги последних дней. Он поехал назад, опять забыв посмотреть на море.

По дороге он снова и снова прокручивал в голове разговор с Фигой и поражался, как Алисе удалось вырваться из всего этого. Мать-алкоголичка, вялая и безвольная; отец, так и оставшийся ребенком и существующий от дозы к дозе; полупомешанный дядька и тетушка, похожая на статую командора и шагающая по жизни с повадкой кадрового военного. Либо человеческое существо еще более непробиваемо, чем мы думаем, либо Алиса сама не знает, что ей грозит, нося внутри себя мину замедленного действия. Тогда она в настоящей опасности. Его остановили за превышение скорости, он показал удостоверение, извинился и помчался дальше, с сумбуром вместо мыслей и жалобно ноющей спиной.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

По приезде в город Пикассо поужинал в компании Бремона и еще одного полицейского, похожего на Старски или Хатча — тип, который инспектор терпеть не мог, — в шумном мексиканском ресторане. Они быстро подвели итоги, довольно ничтожные. Американец не скрывал своей убежденности в том, что они имеют дело с психами. Решили поместить в местной прессе фотографии обеих сестер и их отца. Потом инспектор распрощался и пошел в одиночестве бродить по пустынным пешеходным улицам, оживляя их гулким эхом своих шагов. Из гостиничного номера он позвонил Куаньяру:

— Все нормально?

— Нормально.

В трубке слышался какой-то шум.

— Вы где?

— В бистро.

«С кем?» — чуть было не ляпнул инспектор, но успел прикусить язык и повесил трубку.

Спать ему не хотелось, и он набрал еще один номер. Поговорил с дочерью, которая временно перебралась к Конкам.

— Шарль дергается, Венсан ворчит, а Ирис ничего не говорит. От мамы новости есть? — спросила она.

Элен все реже давала о себе знать. Она стремительно, на головокружительной скорости, исчезала из их жизни. Пикассо включил телевизор. Шел черно-белый исторический фильм, и он как загипнотизированный сидел и смотрел его до поздней ночи, забыв включить звук. Навалилась бессонница. «Алиса, — тихо повторял он, — Алиса». Запертый в этом безликом номере, он мысленно проделал ее путь от японского сада на вокзале Монпарнас — кстати, она в поезде хоть что-нибудь съела? Куаньяр с его убогим воображением, конечно, не догадался расспросить персонал вагона-ресторана. Вот она прибыла в город, вот встретилась с отцом. А что, если Кантор вообще не имеет к делу никакого отношения? Да нет же, имеет, и еще какое. Именно он вызвал обеих сестер, он — хранитель тайн и режиссер этого спектакля, как назвала бы его Фига. Пикассо представил себе, как они идут, все трое — светловолосые, красивые надменной северной красотой, — и почувствовал боль, как от удара, словно его грубо вышвырнули из тесного Алисиного круга. Сестрицы ведь тоже были мастерицы ломать комедию — как ни неприятно это сознавать, но это правда. На сером экране выключенного телевизора перед ним вдруг возник образ Алисы, танцующей перед заснеженным ветровым стеклом его машины. Ему пришлось встать и распахнуть окно в надежде выпустить вон свою тревогу. Он не умел размышлять в одиночестве, долгие годы об этом заботилась Элен, изгонявшая всех его демонов и с успехом развенчивавшая все его иллюзии. Элен… Чем она сейчас занимается в этом своем ашраме? У Пикассо с детства сохранилась привычка проводить параллели между событиями. Когда судмедэксперт называл ему, часто с точностью до минуты, время смерти, он обязательно прикидывал, а что он сам тогда делал и о чем именно думал. Возможность подобных сопоставлений его завораживала. «Я живу, а ты умер, ты умер, а я живу. Я открываю дверь, а ты покидаешь этот мир. Я подбрасываю мяч, а ты испускаешь последний вздох. Тете Фиге это точно понравилось бы», — сказал он себе и, продрогший, закрыл окно. Мир за двойным стеклом сразу утих, оставив Пикассо наедине с его одиночеством. Он рухнул поперек кровати и наконец заснул.

В шесть утра у него на тумбочке зазвонил телефон. Это был Бремон.

— Нашли отца. Бродил по дорожной обочине. Сейчас он у нас.

— Это все? — спросил Пикассо.

— Допрос не начинаем, ждем вас. А он дрыхнет.

Франсуа Кантор держал пластиковый стаканчик с дымящимся кофе длинными, по-женски изящными пальцами. При виде вошедшего инспектора он словно вынырнул из своей надменной летаргии.

— Месье Кантор? — Пикассо уселся напротив этого странного человека, который с нарочитой медлительностью втягивал и вытягивал руки и ноги, словно шевелил щупальцами под десятиметровой толщей воды. — Где Клотильда и Алиса?

Кантор улыбнулся. В других обстоятельствах эта улыбка могла бы сойти за милую.

— Я их убрал.

По спине Пикассо снизу доверху прокатилась ледяная волна. Может, с этим типом следует обращаться как с психом, подумалось ему.

— Куда вы их убрали, месье Кантор?

— На место.

Вошел Куаньяр, незаметно кивнул Пикассо и устроился в уголке. Того охватило теплое чувство признательности к коллеге.

— А где оно, их место? — с улыбкой продолжал допытываться инспектор.

Кантор поднял глаза к небесам и засмеялся, словно ему только что рассказали новый прикольный анекдот. Потом его взгляд упал на Куаньяра. Явно огорошенный выходками задержанного, тот не знал как себя вести и на всякий случай схватил блокнот и ручку. Повисла тишина. Пикассо часто замечал, что паузы иногда помогают вести допрос, и вовсю пользовался ими. В отличие от многих других полицейских он не верил в эффективность «колотушек». Другое дело — молчание. Это ценный инструмент, способный обездвиживать людей. «Как в игре „Раз-два-три, замри“?» — как-то спросил у него Куаньяр, на миг приоткрыв завесу над своим далеким детством. Паузы придавали допросам трагизм и серьезность, перенося его участников в иллюзорный мир грез и сновидений. У тех, кто нуждался в реальности для убедительной лжи, они выбивали почву из-под ног.

— Где они? — нарушил молчание Пикассо.

— Я их убрал, — повторил Кантор и поставил на стол опустевший стаканчик.

— Понимаю. Вы их убрали. — Пикассо переглянулся с Куаньяром. — И вы убрали их в одно и то же место?

К величайшему удивлению инспектора, допрашиваемый вздрогнул всем телом и замер, как старый святоша, услышавший богохульство.

— Да, — выдавил он.

— Вы бы предпочли их разделить, не правда ли?

Пикассо продвигался на ощупь, как делал это часто. Он уцепился за сбой в поведении Кантора, хотя пока даже приблизительно не понимал его причин. Тот напряженно думал, безостановочно шаря глазами по комнате и ни на чем не задерживаясь взглядом.

— Что вы делали втроем в последние дни? — спросил Пикассо.

Кантор менялся на глазах, все больше становясь похожим на помешанного. Пикассо засомневался, а понимает ли он, о чем его спрашивают. Может, его надо показать психиатру, подумал он, продолжая искать в его чертах хоть что-нибудь напоминающее Алису.

— Где они, месье Кантор?

В комнате снова настала тишина, прерываемая лишь шумным дыханием Куаньяра. Пикассо с безразличным видом черкал что-то в блокноте.

— Они наказаны, — вымолвил Кантор.

— Разумеется. А за что вы их наказали?

— Они убили свою мать.

Куаньяр закашлялся. «Как все просто», — сказал себе Пикассо. Кантор окончательно спятил, он перешел через какую-то невидимую грань. Никакие тонкости с ним больше не нужны, достаточно изобретательности.

— Согласен. Они убили свою мать, — поддакнул инспектор. — Вы совершенно правы…

— Они ни разу не навестили ее в больнице. Ни разу. Это ее убило, — перебил его Кантор.

Пикассо пристально разглядывал сидящего напротив него худого мужчину, существующего в своем непостижимом мире.

— А вы ходили к ней каждую неделю. Вы были хорошим мужем. Почему же они ее не навещали?

— Они хотели, чтобы она умерла.

— А почему они хотели, чтобы их мать умерла?

— Они ревновали нас друг к другу. Мы были такими красивыми, нас так много объединяло. А потом явились эти двое и все поломали. Сначала эта, старшая, — Кантор замялся, словно не мог вспомнить имя собственной дочери, — вечно встревала в чужие разговоры, орала на мать, а потом вторая, Алиса… Она ко мне приходила, когда сестра не видела, и плакала у меня на руках целыми часами.

— Вы в этом уверены, месье Кантор?

Допрашиваемый не ответил, очевидно, не понял, в чем именно ему следует быть уверенным, а потом заговорил снова:

— Но в глубине души она была лицемеркой, младшая. Обе они были два сапога пара, что положить, что поставить, что в лоб, что по лбу. Шпионили за нами. Трепали языком. Наушничали этой старой дуре из Дьеппа. Поднимали вой, как только моя жена садилась за фортепиано. Ко мне таскались, отрывали меня от дел. От них не было ни минуты покоя, понимаете? А когда обе смотались из дому, сдали ее в эту богадельню. Я ничего не мог поделать.

— Месье Кантор, я разделяю вашу боль. А где они сейчас? — Его собеседник внимательно изучал полоски у себя на брюках. — Там, где они сейчас, у них есть еда? Крыша над головой?

Пикассо устал. Он боялся, что больше никогда не увидит Алису и потеряет последний выпавший ему в жизни шанс. Он встал и приблизился к Кантору. Тот отшатнулся вместе со стулом, не отрывая прижатых к коленям рук.

— Если хотите знать мое мнение, вы никогда их не найдете. — Он говорил таким тоном, словно это он вел допрос.

— Да? А можно узнать почему?

Пикассо уже понял. Стоило ему подойти вплотную к Кантору, тот начинал извергать потоки слов, словно пытался выплеснуть вместе с ними терзавший его страх.

— Потому что я хорошо их спрятал.

— В этом я не сомневаюсь, Франсуа. Инспектор наклонился к самому лицу Кантора, и тот, не сдержавшись, вскрикнул. Куаньяр поднялся и встал за спиной у инспектора. Пикассо перешел в наступление.

— Где вы оставили машину? — спросил он, резко выпрямляясь.

— В саду.

— В каком саду?

— Возле дома. — Вдруг Кантор вскочил. Лицо у него пылало яростью. — Они наказаны! — орал он. — Наказаны!

Вошел Бремон, встревоженный криками. Пикассо успокаивающе кивнул ему, и тот вышел.

— Давайте вместе съездим и заберем вашу машину, — предложил Пикассо. — Вы нас туда проводите, а мы ее сдадим.

Пикассо взял Кантора за руку. Тот, безвольный, повиновался. Куаньяр протянул ему плащ — тот самый, устаревшего военного образца, в котором он появлялся на кладбище. Не говоря больше ни слова, все трое покинули комиссариат. Бремон, догадавшийся, что между прошагавшей мимо него троицей установилось что-то вроде хрупкого взаимопонимания, не стал вмешиваться и молча проводил их глазами.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Левее! Нет, еще левее! Да нет же, ты только зажимаешь мне большой палец! — Клотильда нервничала. — Подожди, я согну запястье. Попробуй хотя бы ослабить узел.

Она пыталась понять, по какому принципу соединялись веревки, которыми Франсуа Кантор опутал их с сестрой и связал друг с другом, спина к спине. В настоящую минуту она мечтала об одном — высвободиться, вылезти через маленькое окошко в соседней комнатке, служившей туалетом, и спуститься вниз по водосточной трубе. Через деревянные ставни, запертые на висячий замок, с улицы проникал рассеянный утренний свет. Алиса предоставила сестре право решать, как им выбираться из того «дерьма», в которое они попали, а сама следила за танцем пылинок в луче света, будившем в ее памяти кружение снежинок в свете автомобильных фар. За рулем той машины сидел Пикассо.

— Погода будет хорошая, — сказала она с сумасшедшей храбростью в голосе.

Три дня, проведенных взаперти на чердаке, вызвали у сестер разную реакцию. Алиса, на которую накануне похищения свалилась целая куча забот, сейчас «отдыхала», как «отдыхает» человек, внезапно заболевший гриппом: она мечтала, глуповато улыбалась самой себе, ненадолго проваливалась в короткий сон и снова просыпалась и никуда не рвалась, демонстрируя полнейшую покорность судьбе. Другое дело Клотильда — не зря тетя Фига дразнила ее «принцессой на горошине». Привыкшая холить и лелеять свое тело, она страдала от голода и невозможности пошевелить затекшими ногами. Ее мозг терзали мысли о брошенном агентстве, о Пьере и его работе, о мальчиках — они нелегко переживали переходный возраст, болезненно воспринимая определенную известность родителей, заставлявшую жителей поселка обращать на них особенное внимание. Провинция есть провинция: организуй клуб кроссвордистов, и наутро увидишь свою фотографию в местной газете. И потом, она злилась на Алису. Это из-за нее они оказались здесь, на чердаке заброшенной фермы, которую в вечер своего прибытия даже не успели толком рассмотреть, если не считать фасада, длиннющего коридора и музейного вида кухни. «Этот подонок», как называла его Клотильда, позвонил Алисе. Он хотел их видеть, их обеих, после чего намеревался «исчезнуть».

Алиса не очень поняла, что он имеет в виду, говоря об «исчезновении», но согласилась, опасаясь «ненужных осложнений». Он велел ей отключить мобильный и позвонить сестре из телефона-автомата. И Клотильда поддалась, полагая, что сестра в руках «подонка», следовательно, в опасности.

Они всю ночь куда-то ехали во взятой напрокат новенькой, чуть ли не хрустящей машине. Сестры устроились на заднем сиденье. Они пытались следить за дорогой, но вскоре потеряли всякое представление о направлении движения. Все, что они видели, — это отражение в зеркале заднего вида близоруко прищуренных глаз отца, чуть ли не наугад прокладывающего путь в окружавшем их белесом тумане. Притащив их сюда, он первым делом налил им горячего чаю, и сразу после этого все покатилось кувырком. На чердак он втащил их почти волоком — ноги у них отказывались идти. Алиса помнила, что она пыталась сопротивляться, но все равно поднималась по узкой лестнице, гипнотизируемая голосом отца, подталкивающего ее в спину. На следующее утро выяснилось, что они заперты в каком-то незнакомом доме, в комнате с наглухо закрытыми ставнями, на голых грязных матрасах, в тишине, нарушаемой лишь шебуршанием невидимых, но наверняка опасных животных. «Ну ладно!» — воскликнула Клотильда с интонацией домохозяйки, принимающейся за генеральную уборку, и попыталась открыть висячий замок на ставнях с помощью шпильки. «Этого не может быть, — как заведенная повторяла она, — этого просто не может быть!» Алиса в свою очередь принялась рыться в стоящих здесь же картонных коробках, заполненных всевозможными бумагами, датированными шестидесятыми годами и относящимися к неким Маландренам. Вскоре ее совершенно захватила жизнь этого семейства, в котором росло двое детей. Они записывали абсолютно все расходы: от новой жокейской шапочки для старшей дочки Мари-Кристины, чемпионки района по конному спорту, до умопомрачительно дорогой частной школы-пансиона в Вандее для сына Доминика. Фотографий в коробках не нашлось, и Алиса придумала им лица, как две капли воды похожие на лица персонажей сериалов, виденных ею в детстве. У мамаши Маландрен оказались черты Мишлин Пресль, отец был вылитый Жан Ришар, Мари-Кристина, пока не получившая воплощения, словно пассажир, ожидающий, что в последнюю минуту освободится место в вылетающем самолете, держалась к ней спиной, а роль Доминика досталась молодому Меди. Некоторое время спустя к ней обратилась Клотильда. Чуть дрожащим голосом, свидетельствующим о том, что его обладательница на грани нервного срыва, она попросила сестру «обратить наконец внимание на создавшееся положение, если не трудно!». Вдвоем они попытались подвести грустные итоги. Итак, они сидели взаперти в какой-то усадьбе, судя по всему необитаемой. Клотильда, окинув строение профессиональным риэлторским взглядом, заключила, что это, скорее всего, летняя дача, «фасад неоклассический, середина восемнадцатого века, в плане вытянутый прямоугольник, кровля мансардного типа, жилая площадь около полутора тысяч квадратных метров, стоимость, гм, скажем, миллион двести тысяч евро. Чуть больше, если окажется, что это „Брикар“ или Деллетр»[22]. Деревня, к которой административно принадлежала усадьба и название которой фигурировало в счетах за электричество, найденных среди бумаг Маландренов, находилась отсюда, судя по всему, в двух-трех километрах.

— Надо спускаться по фасадной стене, — вынесла вердикт Клотильда. — Это единственное решение.

Алиса в ответ пробормотала, что дом напоминает ей Анну Дотрийи.

— Неужели забыла? — проговорила она, стараясь не смотреть в глаза сестре. — Анна Дотрийи? Ее еще звали Анной Австрийской…

Клотильда и правда вспомнила Анну. Дочка генерала, которая перешла к ним в предпоследнем классе. Семья перебралась из Парижа и поселилась в такой же вот заброшенной усадьбе. На одноклассников Анна смотрела свысока, считая их деревенскими пентюхами. Высокая бледнолицая брюнетка, она носила на зубах брекеты — большая редкость в те годы, — из-за которых, разговаривая, постоянно брызгала слюной. Через два месяца, утомившись изображать из себя особу царских кровей, она превратилась в самого верного вассала Клотильды. Впрочем, сейчас старшей сестре меньше всего на свете хотелось обсуждать Анну, и тема угасла, хотя дом и в самом деле удивительно напоминал усадьбу семейства Дотрийи.

Время от времени к ним заглядывал Франсуа. В комнату не заходил, оставался стоять на пороге, держась за ручку двери, чтобы в случае чего быстренько ее захлопнуть. Он приносил им сандвичи — с каждым разом все более черствые — и консервированный фруктовый компот, знакомый с детства: на десять половинок персика всего пара вишенок. С грустной улыбкой на тонких губах он разглядывал их, как смотрят на аквариумных рыбок. Клотильда знала: бесполезно просить его о чем бы то ни было. Упрямство этого человека уже убило их мать, довело до истерики тетю Фигу, превратило в ничтожество дядю Анри и отравило их собственное детство хроническим колитом, возникшим на нервной почве. Время текло, и к сестрам вновь возвращались полузабытые привычки, заставлявшие постоянно держаться настороже, прислушиваясь к звону бьющейся посуды и другим подозрительным звукам — они на этом собаку съели. Клотильда все пыталась что-то мастерить, хлопотливая, как еще один домашний грызун, искала выход, простукивала стены и, тяжело дыша, пилила пилкой для ногтей дужку замка. Алиса как ни в чем не бывало продолжала воссоздавать призрачное существование семьи Маландрен, разбирала бумаги: школьные табели отдельно, счета за газ отдельно, нотариально заверенные документы — в особую стопку. Дорого она дала бы, лишь бы воочию увидеть, как они с чадами и домочадцами приезжают в усадьбу.

На второй вечер, часов, видимо, около шести, Франсуа принес стул, на который и уселся, утвердив его на пороге комнатушки. По одному неподвижному взгляду его голубых глаз сестры сразу почувствовали: что-то будет. Они пристроились на старой рассохшейся софе, из которой во все стороны торчала хрусткая солома, и приготовились слушать. Он и в самом деле заговорил. Голос его звучал глубоко и горячо — настоящий мужской голос, казавшийся странным в устах этого постаревшего подростка. Он рассказал о том, как познакомился с их матерью. Это случилось на концерте в честь побратимства супрефектуры с немецким городом Баден-Вюртемберг. Сестры, поначалу настроившиеся терпеливо переждать, когда пройдет «заскок», который каждая из них объясняла по-своему, незаметно для себя увлеклись странной повестью Франсуа, изобилующей самыми поразительными подробностями. Он помнил не только день и час, но и то, какая тогда стояла погода, кто из знакомых посетил мероприятие, какие сонаты играла их мать. Он рассказывал им — в комнате стремительно темнело, год бежал за годом — какую-то отвратительно подлую сказку, в которой ни Клотильде, ни Алисе не было уготовано место. Он набрасывал им трехмерный портрет неизвестной им Мари-Клод — вечно улыбающейся, не обремененной детьми и пьющей на залитых солнцем террасах кафе Ла-Боля исключительно газировку. Когда он добрался до своего «ухода» в сарай, Алиса, и так уже некоторое время ерзавшая на месте и пихавшая плечом сестру, зажала руками уши и крепко-накрепко зажмурила глаза. Франсуа Кантор резко поднялся, толкнув стул, шумно запрыгавший по ступенькам. Клотильда не удивилась: она по-прежнему считала, что этот «подонок», к тому же «больной на всю голову», способен на все. Но Алиса до последней минуты все пыталась убедить себя, что ее отец — всего лишь эксцентричный чудак, не больше. «Вот тут-то все и случилось», — позже будет рассказывать Клотильда мужу и сыновьям, помогая себе жестами, а они, замерев от запоздалого ужаса, станут ловить каждое ее слово. В этот самый момент — но об этом она не расскажет никому — у нее и зародилось ужасное подозрение. А что, если гены безумия от отца перешли к ее сестре? Ибо Алиса, до того сидевшая в каком-то оцепенении, вдруг… запела. Клотильда и Франсуа обменялись недоуменным взглядом. Запретная песня, знакомая с детства и почти забытая под грузом минувших лет, как под стопкой старых простыней, изливалась из Алисиных уст тонкой струйкой желчи. Это была «Песня партизан», которую Франсуа по непонятным причинам на дух не переносил. Даже дядя Анри не мог объяснить, почему при первых звуках «Слышишь, дружище…» брата охватывала настоящая паника, словно его уши терзали ультразвуком. В их доме любой документальный фильм о Второй мировой войне, любая телевизионная — или радиопередача, посвященная памяти ее героев, были строжайшим табу. Как в ужастике, эта песня играла роль того самого слабого звена, которое все ищут на протяжении полутора часов, чтобы, наконец обнаружив, с его помощью извести до последнего всех пришельцев или зомби. Клотильда начала подпевать сестре — во всю мощь легких, как на маршировке в летнем лагере, когда ее голос заглушал все остальные. Франсуа побледнел и напрягся, как эпилептик перед началом приступа. Алиса все так же сидела с закрытыми глазами, но Клотильда буквально пожирала отца глазами, в которых светилось бешенство. Продолжалось это недолго. Он не выдержал и, зажав уши руками, со всех ног бросился вон, к сожалению, не забыв запереть на ключ дверь чердака. Они его здорово напугали, это надо признать, Алису осенила поистине гениальная идея. Нервы у сестер были на пределе, и они вдруг залились сумасшедшим смехом, как несколькими днями раньше на заснеженном кладбище в нескольких километрах отсюда, когда хоронили их мать. Смех звучал все слабее и слабее, пока совсем не угас, и в комнате снова воцарилась тишина, плотная и осязаемая в холодной тьме, и они чутко и боязливо прислушивались к этой тишине, готовой в любую минуту разорваться очередной ребяческой выходкой ненормального старика, приходившегося им отцом. Чуть позже он еще раз заглянул к ним. Ни слова не говоря, с застывшим, словно отлитым из металла, лицом поставил поднос с несколькими окаменелыми сандвичами и бутылкой лимонада. Пока они, оглушенные снотворным, растворенным в газировке, спали, Франсуа Кантор крепко-накрепко связал их спина к спине, превратив в пародию на сиамских близнецов.

После кошмарной ночи, полной беспорядочных сновидений, Клотильда очнулась первой и осознала масштаб их вчерашней безрассудной затеи. Алиса еще спала, уткнувшись лицом в стену, если только не была без сознания. Старшая сестра, из принципа никогда не позволявшая себе плакать, почувствовала, что ее глаза полнятся влагой, и быстро задрала подбородок повыше, чтобы слезы влились обратно. Она старалась не смотреть на свое отражение в громоздком, источенном неведомыми насекомыми трюмо, стоящем возле стены. Еще вчера, бросив мимолетный взгляд в зеркало, она заметила, что, когда она говорит, у нее некрасиво дергается рот, а щеки сползают к верхней губе, будто лицу не хватает кожи. Она почти физически ощутила тяжелый груз времени, повисший между ней и ее отражением, между той, какой она была и какой теперь стала. Ее затопила безмерная печаль, словно она опустила руку в коробку своих старых фотографий и увидела себя ребенком, с новеньким телом, ни о чем не подозревающим и радостно протягивающим руки навстречу палачам.

Алиса бормотала во сне. Это не была связная речь, так, какие-то обрывки фраз, среди которых мелькало что-то про суету, шаткую лестницу и прыжок в пустоту. Клотильда вдруг осознала, что ничего кошмарней в своей жизни они еще не переживали, ни она, ни сестра. «У меня больше нет возраста», — сказала она себе в отчаянии. С той минуты, как она пришла в себя, в доме не раздавалось ни звука. В два предыдущих дня он приходил по утрам, приносил им кофе, и они слышали, как он кашляет в саду, куда выходил курить свои косяки. «Такой человек, как он, — сказала она себе, — способен смотаться и просто-напросто забыть, что бросил их здесь, или забыть адрес дома, как другие теряют ключи». Издалека до нее изредка доносился собачий лай, невыразимо печальный, напомнивший ей, как ребенком она прислушивалась к скрипу шин чужой машины на мокром асфальте, в душе надеясь, что кто-то едет за ней, чтобы спасти ее, и как надежда потихоньку угасала по мере того, как машина удалялась, оставляя ее наедине с отчаянием.

Чем дальше они удалялись от комиссариата, тем глубже мужчина, сидевший на заднем сиденье рядом с Куаньяром, погружался в свой собственный непостижимый мир. Пикассо еще пытался выжать из него последние капли признания, но источник явно пересыхал. Казалось, в старческом мозгу Кантора что-то отказало, отчего его перестали слушаться собственные руки и ноги и он медленно оплывал в своем углу. Инспектор без конца тормошил его вопросами — правильно ли они едут, далеко ли еще до места и так далее, — но тонкая нить, связывавшая их, рвалась на глазах. Куаньяр в свою очередь изучал карту области, отмечая их маршрут. Впервые за много дней установилась хорошая погода, и Пикассо с детской непосредственностью воспринял это обстоятельство как добрый знак. Следуя указаниям Кантора — в общем-то довольно точным, — они проделали несколько километров по узкой дороге, застроенной редкими и грязноватыми на вид фермами, судя по всему необитаемыми. Затем вырулили на шоссе, тянувшееся вдоль какого-то парка за старой каменной стеной, — от высоких деревьев на дорогу ложились густые тени. Вскоре пассажир ткнул пальцем в кованую чугунную решетку.

— Сюда, — сказал он.

Вспышка радости, озарившая Пикассо, произвела на него эффект пощечины, приводящей в чувство утопленника. В самом конце аллеи перед ними открылся фасад небольшой усадьбы. Подобных ей они миновали уже множество.

— Кто здесь живет? — спросил инспектор, глядя на Кантора в зеркало заднего вида.

— Люди. Я иногда помогаю им с садом.

— Вы? — удивился Куаньяр.

— Когда мне нужны деньги, я прихожу и ухаживаю за деревьями.

— Куаньяр, — беззвучно, одними губами проговорил инспектор. — Смотрите!

Тот пригляделся. По стене здания что-то двигалось. Пикассо с трудом сдержался, чтобы не спросить коллегу, порой служившему ему «очками», которая из двух сестер висит сейчас в десяти метрах над землей на чем-то, похожем на веревку. Вторая выглядывала из крохотного чердачного окошка и отчаянно махала руками. Заслышав шум подъезжающего автомобиля, обе фигуры замерли.

Пикассо пулей вылетел из машины и заорал Клотильде, чтобы та немедленно поднималась обратно. Старшая из сестер Кантор не стала спорить. Лицо Алисы исчезло из квадратика окна. «Вот и все», — думал Пикассо, вбегая в дом. «Вот и все», — думали сестры. «Вот и все», — подумал Куаньяр, захлопывая дверцу машины. И только Кантор, кучей осевший на заднем сиденье, как игрушка, у которой сдохли батарейки, ни о чем не думал. Казалось, он спал, открыв рот и безвольно опустив ладони на омертвевшие ноги.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Пикассо ехал по той же автомагистрали, что в вечер снегопада. Сейчас небо расчистилось, и сидевший рядом Куаньяр обозревал окрестности.

— Какое впечатление у вас сложилось от сестер Кантор? — задумчиво спросил он.

После недавней эскапады в компании с Пикассо у него словно выросли крылья, и он спешил ими воспользоваться, зная по опыту, что это ненадолго.

— Я думаю, что они — чудом спасшиеся жертвы убийственной юности.

Куаньяр, не ожидавший такого ответа, погрузился в раздумье.

— И да и нет, — отозвался он наконец. — И да и нет. — Пикассо вопросительно глянул на него. — Вам кажется нормальным, что они проваландались три дня, пока не сломали ставни? — И он уставился на профиль Пикассо, который в тот момент обходил сразу два многотонных грузовика, притом на скорости 160 километров в час. — Открыть окно в первый вечер было ничуть не труднее, чем утром третьего дня, — убежденно проговорил он.

— И какая у вас теория, Куаньяр? — поинтересовался Пикассо, оставаясь в левом ряду. Грузовики остались далеко позади.

Куаньяр понимал, что тот валяет дурака. Ну и пусть.

— Я не исключаю, что сами сестрицы Кантор и свели с ума своего папашу. — Он помолчал и добавил: — А может, и мать тоже.

Пикассо несколько раз медленно и глубоко вдохнул, словно вместе с воздухом надеялся получить ответы на все вопросы. Или хотя бы зацепку для самоуспокоения.

— Не ищите виноватых, Куаньяр. В этой истории есть двое полупомешанных, которые взяли и родили двоих детей, не заботясь о последствиях. Устроили маленький домашний ад в провинциальном стиле, с особым сараем в глубине сада. Дядюшка и тетушка все это время стояли на разных берегах моря и в бинокль наблюдали за творящимся безобразием. Горестно вздыхая. Это, так сказать, внешняя сторона картины… Что же до остального… — Он помахал рукой в воздухе, словно пытаясь ухватить это «остальное».

— А в итоге, как ни крути, два покойника, — заметил Куаньяр.

Пикассо посмотрел в зеркало заднего вида, в котором отражалось заднее сиденье. Не далее как вчера Кантор именно на нем покинул этот бренный мир. Это случилось в тот самый миг, когда инспектор сломя голову несся к усадьбе и что есть мочи орал, приказывая Клотильде прекратить спуск по стене здания. Любопытное совпадение, мелькнуло у него.

— Не сказать, чтоб ваша теория выглядела уж очень веселой, — снова начал Куаньяр.

— Да нет у меня никакой теории. За каждым случаем стоит собственная теория. У каждой — свой запах и своя музыка. Судьба, воля, слабость… Все это вещи недолговечные. Ключи к дверям, ведущим в никуда. Надо быть внимательным и проницательным, Патрик, это очень важно. Наша жизнь не сводится к ответственности. Она огромна, разнообразна и богата случайностями. — Куаньяр не отрывал взгляда от дороги. Пикассо впервые назвал его Патриком, и он спешил запрятать этот факт поглубже в память, равно как и серьезный тон коллеги. — И потом, с чего вы взяли, что надо впадать в уныние? Ну да, родители свою жизнь прохлопали, тут я не спорю, они так и не поняли, зачем живут, но ведь это дело прошлое. Это уже история, и довольно-таки запутанная, но мы-то ведь не историки? А дочерям удалось выкарабкаться. На ощупь, вслепую, без чьей бы то ни было помощи. Пусть это и заняло у них немало времени.

— Так ведь и я о том же! Они ничего не могли поделать, пока родители были живы.

Пикассо ничего не ответил, предоставив Куаньяру самостоятельно выпутываться из повисшей в воздухе фразы.

В гостиной, прибранной, как при Элен, Жюльетта ждала отца и смотрела телевизор. Кроме того, в прихожей, в корзинке для мелочей, его дожидались два письма из Индии, в конвертах из переработанной из макулатуры бумаги и адресованные лично ему. Пикассо поцеловал дочку и решил, что она выглядит «чужой», как всегда говорила Элен, когда Жюльетта слишком подолгу гостила у Конков. Самым верным признаком служил взгляд, каким она смотрела на родителей в течение дня или двух, — слегка отстраненный, как бы оценивающий, причем явственно читалось, что выставляемая оценка не тянет выше тройки. Однако в этот день, не успел отец войти, Жюльетта сразу поняла, что в нем что-то неуловимо изменилось. Когда именно произошли эти изменения, она не смогла бы сказать — они не виделись давно, потому что сразу за отъездом матери он и сам укатил куда-то в провинцию. Он как будто похудел. И еще к нему вернулась способность дышать без шума. Жюльетту все это испугало. Она поклевала что-то за ужином и ушла к себе в комнату, где допоздна сидела за уроками, готовясь к завтрашней контрольной.

Пикассо вскрыл первое письмо от Элен. Она писала, что, видимо, вернется раньше, чем рассчитывала, скорее всего к концу января. Во втором письме, датированном следующим днем, сообщалось, что она передумала и решила, что в конце концов останется «по крайней мере до лета». «Вот дура», — сказал про себя Пикассо и сам неприятно поразился своему суждению. Это слово плохо монтировалось с образом Элен, слишком рассудительной и серьезной. Ночью он слышал, как у себя в комнате кашляла Жюльетта, и не мог избавиться от давящего чувства тоски. Потом незаметно уснул и проспал беспокойным сном до утра, дыша стойкими запахами Элен.

Наутро он написал рапорт об отставке и, как договаривались, позвонил Алисе, которая после освобождения с чердака сидела дома. Им с сестрой пришлось заниматься похоронами отца: «снова здорово!» — как оригинально выразилась Клотильда. Один из сыновей Эштремуш сказал ему по телефону, что Алиса вернулась в Париж. В Париже Ирис сообщила, что мать в Лувре.

— Она сегодня не работает, — удивилась Аньес Прут. Она так пристально рассматривала его, что казалось, еще чуть-чуть, и он вспыхнет от ее взгляда.

Аньес отправилась расспросить стажера, Пикассо — за ней по пятам.

— Да, она здесь, — подтвердил паренек, занятый распутыванием проводов от наушников. — Она хотела еще раз увидеть «Сатира», пока его не увезли обратно в Италию.

Аньес предложила его проводить — так будет проще, сказала она, чем объяснять, где стоит «Сатир». Они миновали множество залов и коридоров, поднимались по эскалаторам, Пикассо то мерз, то обливался потом, каблучки Аньес звонко цокали по мраморным плиткам пола. Он молча шел за ней, низко опустив голову и ничего не замечая на своем пути, глубоко погруженный в себя и свои мысли.

— Сюда! — указала Аньес и тут же исчезла.

Пикассо вошел в скудно освещенный зал.

Со всех сторон его окружали обнаженные изваяния высотой чуть больше его роста. По контрасту со снедавшей его тревогой они показались ему поразительно спокойными. Редкие посетители переговаривались вполголоса, смущенные торжественностью места. Затем он увидел Алису. Она сидела на стуле спиной к нему, скрестив ноги и высоко держа голову. Замерев в полной неподвижности, она разглядывала зеленоватого и бесстыдно голого демона, пляшущего для нее одной, — полумужчину, полуженщину. Он едва сдержал крик ужаса и в этот миг, пронзенный с ног до головы ударом сродни разряду электрического тока, вдруг понял с той же ясностью, с какой мы все сознаем, что когда-нибудь умрем, что эта женщина всегда будет от него ускользать — к сатирам и скульптурам, к словам и каменным шевелюрам, к немецким похоронам и комнатным путешествиям. Ее не зря назвали Алисой. Ее судьба — делить существование с теми, кого нет, с теми, кому все равно. Он будет вечно вращаться вокруг нее, тяжеловесный и зримый, как она кружит вокруг статуй, близких, но недоступных. Он подумал о Франсуа Канторе и выбежал вон из музея, едва не сбив по дороге Аньес Прут. Впрочем, он ее не заметил. Задыхаясь, он влетел в ближайшее бистро.

— Кружку пива.

Он позвонил Куаньяру, одновременно сминая в кармане адресованный шефу конверт с рапортом об отставке. Его коллега наводил порядок в кабинете, убирая рождественские украшения. За окном кафе сияло солнце, по площади сновали туристы, слышался смех. Как на пляже. Пикассо закрыл глаза, в последний раз увидел Алису, залпом допил пиво и вышел на улицу. Здесь он расправил пошире грудь, чтобы набрать как можно больше воздуха. Сел в машину и почувствовал себя безнадежно живым и безгранично счастливым: несмотря на пробег в двести тысяч километров, она все еще заводилась с полоборота.

Примечания

1

«И дурак на холме смотрит на закат…» (англ.) — строка из песни «Битлз» «Дурак на холме». (Здесь и далее примеч. пер.).

2

«Пеллетье» — известная во Франции фирма-производитель сухарей.

3

На улице Бобур в Париже расположен Национальный центр искусств им. Жоржа Помпиду, часто называемый просто «Бобур». Площадь перед ним украшена фонтанами.

4

Прошлое и настоящее, / Возможно, содержатся в будущем, / Как в будущем кроется прошлое (англ). — Томас Элиот. Четыре квартета.

5

«Коралл» — поезда дальнего следования повышенной комфортности.

6

«Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» — антимилитаристский фильм Стэнли Кубрика (1963).

7

Вазарели Виктор (1906–1997) — французский художник венгерского происхождения, ведущий представитель направления оп-арт.

8

«Я не тот, кого ты хочешь, детка, я не тот, кто тебе нужен» (англ.).

9

«Я хочу тебя, я хочу тебя,/Я безумно хочу тебя,/Милая, я хочу тебя» (англ.).

10

Целан Пауль (1920–1970) — еврейский немецкоязычный поэт и переводчик. Жил в Париже. Покончил с собой, бросившись в Сену.

11

«Я ехал по пустыне на безымянной лошади» (англ.).

12

«После двух дней под солнцем пустыни» (англ.).

13

«В пустыне ты можешь вспомнить свое имя» (англ.).

14

«Мы устали смеяться, мы устали плакать» (англ.).

15

«Ты нужна мне, как цветку нужен дождь» (англ.).

16

«Ты знаешь, что ты мне нужна» (англ.).

17

«Он летит в небесах, как орел» (англ.).

18

«Залитое солнечным светом шоссе Вентура, где дни длиннее, а ночи крепче, чем самогон» [англ.).

19

«Ты правда меня любишь? Я надеюсь, что да» (англ.).

20

Прудон Пьер-Поль (1758–1823) — французский художник, один из предшественников романтизма.

21

Конец (англ.).

22

«Брикар» — старинная французская фирма, специализировавшаяся на реставрации домов; Мишель-Себастьен Деллетр — французский архитектор XIX в.

Content

Бассиньяк Софи В поисках Алисы

Софи Бассиньяк В поисках Алисы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Примечания