Юлия Зеленина

Татьянин день

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1

«Запаска»

Воспоминания… Они хранятся в темном чулане памяти. Каждое на своей полке. Четко отделены приятные от горестных. Почему-то плохое помнится дольше. И острее. Старые колючки-обиды больно липнут, словно репейник, доставляя не столько боль, сколько дискомфорт и раздражение. Почему мы не можем хранить в памяти события избирательно? Как в компьютере – нужное бережешь, чуждое – в утиль!

Ксения сидела на диване, поджав ноги. Она снова и снова возвращалась мыслями в далекие школьные годы. Скрип крутящейся карусели и звонкий смех четырех девчонок, которые, весело хохоча, поочередно раскручивали качели и с громким визгом запрыгивали на них, а затем, растопырив руки в стороны и запрокинув голову, они представляли, будто летят высоко в небе. Маленькая Ксюша стояла в стороне и завистливо смотрела на жизнерадостный ритуал своих школьных подружек. Иногда она тоже принимала участие в этой круговерти, в те редкие моменты, когда одно звено выпадало – кто-то из четырех девочек заболевал, и место на карусели освобождалось для нее.

– Запаска, – выдохнула Ксения и горько улыбнулась. Один добрый мужчина объяснил ей значение этого слова. Девочка любила с ним болтать, потому что его всегда можно было найти во дворе – он ковырялся в своем стареньком москвиче, который его супруга – крупная и властная женщина – прозвала как в известной сказке и, завидев издали дребезжащую груду железа, громко объявляла подружкам, грызущим семечки у подъезда:

– Вон моя лягушонка в коробчонке едет!

Все начинали хихикать, глядя на смешной тарахтящий автомобиль. Ксюша жалела и саму машину, и хозяина, они ей казались грустной парой. Этот немолодой мужчина со щелками вместо глаз был из далекой страны, название которой она все время забывала.

– А зачем в машине лишние колеса? – удивленно поинтересовалась маленькая девочка.

– Как зачем?! Вот поеду я по дороге, и отвалиться одно. Как быть?

Ксюша пожала плечами в ответ, не зная, что шоферу не обязательно искать ремонтников, потому что он может самостоятельно установить на свое авто «запаску». Именно так она себя и называла, когда ее временно впускали в свою жизнь четыре сплоченные между собой подруги. Это было болезненно и неуклюже, но пятая девочка в компании выносила их отчуждение с достоинством, потому что надеялась, что рано или поздно она станет частью этой группы.

Хотелось плакать, но давно повзрослевшая Ксения не могла выдавить и слезинку. Что это? Злорадство? Зависть? Ни то, ни другое. Те самые колючки-обиды из детства – они не дают покоя. Именно поэтому она снова и снова оглядывается назад. Как легко врачевать чужие души, но как сложно разобраться в своих собственных проблемах.

С раннего детства она чувствовала себя обделенной. В семье она была единственным ребенком, но ее особо не баловали. Родители были заняты своей карьерой, а о ней часто забывали. Маленькая Ксюша писала письма Деду Морозу, умоляя подарить брата или сестру. Каждый раз под елкой мечтающая о родственной душе девочка находила лишь глупые игрушки, но не теряла надежды достучаться до белобородого старичка, который получал горы писем от детишек и мог что-нибудь напутать.

– Запомни, дочь, несмотря на то, что родственники – это родная кровь, со временем ты поймешь, что ближе друзей никого нет. Все хорошее и плохое они будут делить с тобой, – твердила ее мама, не желая исполнить мечту своего ребенка. Это позже Ксения узнала, что виной всему неприятная болезнь, которая лишила ее возможности стать матерью еще раз. Понимая, что от старика, разносящего подарки, проку не будет, она твердо решила найти близких людей среди своих сверстников. В школе девочка часто наблюдала за веселыми одноклассницами, которые по стечению обстоятельств оказались все с одинаковыми именами, и это нисколько им не мешало. Четыре Тани иногда звали ее с собой, а точнее – она просилась с ними и не получала отказа. Ей казалось, что она могла стать им лучшей в мире подругой и даже сестрой (чтобы там не произносила мама о родственных связях). Но присутствие Ксении в компании было временным, она никак не сближалась с Танями и винила в этом себя. Когда мама услышала, что ее ребенок готов сменить имя ради дружбы, то очень удивилась.

– Ради друзей не надо ничего менять! Они должны тебя принимать такой, какая ты есть! – слова взрослой женщины звучали убедительно, и маленькая Ксения даже представить себе не могла, как переубедить свою мать, чтобы она назвала ее Татьяной.

Заскрипел замок, и входная дверь торопливо открылась. В комнату вихрем влетел Михаил. Он был взъерошен и вращал глазами так, словно ему поставили клизму, а уборную при этом не открыли.

– Слава Богу, ты дома! – выдохнул он, крепко прижав Ксюшу к себе. Она поморщилась от запаха алкоголя, но не оттолкнула мужчину, лишь плотнее прижалась к теплому телу любимого, почувствовав, как сильно бьется его сердце.

– Почему ты сидишь в темноте? Ты встретилась с подругами? Зачем ты выключила телефон? Я чуть с ума не сошел! Ты смотрела новости? – с его уст сыпались вопросы, на которые он не получал ответа. Молодая женщина молчала и думала о вращающейся скрипучей карусели, которая теперь была в ее воображении пуста.

Михаил отстранился и внимательно посмотрел на Ксюшу. Она была бледна и сосредоточена. Его пугал ее отсутствующий взгляд. Он встал с дивана, который недовольно заворчал и включил ночник. Комнату озарил тусклый желтоватый свет. Внимание его привлек лист бумаги, лежащий на полу – рисунок, выполненный угольным карандашом: на нем были изображены четыре женщины в полупрозрачных белых одеждах, они изящно изгибались под медленно падающим снегом, их красивые лица светились счастьем. Михаилу показалось, что он знал когда-то героинь этой художественной композиции.

– Что это? – спросил он осторожно.

Ксения вздрогнула, как от укола, через силу улыбнулась и произнесла:

– Это картина.

– Я понимаю, что картина. Красиво. Не знал, что ты рисуешь.

– В школьные годы ходила в художку… Натюрмортики, пейзажики, портретики… И… сексуально неудовлетворенная учительница живописи…

– Почему сексуально неудовлетворенная?

– Она же учительница! Все учителя не удовлетворены сексуально!

– Правда? – удивленно вскинув брови, произнес Михаил.

– Истина!

Мужчина приблизил лист ближе к свету желая внимательней рассмотреть странный эскиз.

– Тут что-то у них на платьях – рисунки.

– Да, это орнаменты – четыре стихии: Вода, Огонь, Земля и Воздух. Четыре элемента – четыре разных характера… Они мне казались совершенными когда-то, – выдохнула Ксюша. – Я так мечтала быть частью их жизни!..

Михаила смущала странная задумчивость любимой женщины. Он напряженно смотрел на Ксению и ждал объяснений, ее состояние тревожило влюбленного мужчину, поэтому в общении с ней он был деликатен, будто боясь повредить ее, как дорогую фарфоровую куклу. В комнате было тихо, ни одного постороннего звука. Казалось, даже улица задремала в ожидании чего-то.

– Картина называется «СОТА», – холодно произнесла женщина, нарушив молчание, взгляд ее снова остановился, будто в это мгновение она находилась где-то далеко, в недоступном ему месте. Михаил выждал несколько минут, а затем, рассмеявшись, произнес, желая разрядить нагнетенную обстановку:

– Сота? Странное название… Я не вижу тут пчел!

Ксения строго взглянула на смущенного собственной шуткой Мишу и, ничего не произнеся, взяла пульт, торопливо включила телевизор. В программе новостей снова говорили о теракте, сообщая о жертвах. «И я могла стать частью этой трагедии, – думала Ксюша, представляя себя растворившейся во всеобщем горе. – С Татьянином днем меня!».

Михаил чувствовал себя дураком. Также он ощущал себя, когда ему предложили прокатиться в первый раз на лошади, не предложив седла. Он ходил вокруг нее то по часовой стрелке, то против, соображая, как подступиться к неспокойному животному. В данный момент молодой мужчина испытывал подобные чувства. Со своей дамой сердца он был знаком еще со школы, но она всегда оставалась для него загадкой.

– Будто и говорить больше не о чем! – тихо выругалась Ксюша, отворачиваясь от бурлящего событиями телеящика, – как же вы мне все надоели!

Она отключила разрывающийся от переживаний прибор и лениво поплелась на кухню, мимоходом обратившись к своему мужчине:

– Хочешь чаю?

Он безразлично пожал плечами и снова уставился на рисунок, чувствуя себя круглым дураком. Михаил понимал, что загадочность женщин порой не имеет границ и в пучине этих вод так легко затонуть. В тех случаях, когда он не знал, куда плыть, то просто сушил весла и терпеливо ждал. Ему показалось, что над их с Ксюшей отношениями нависла тень, от которой будут неприятные последствия и четыре нарисованных дамы в белых платьях, кружащиеся в танце, имеют к этому самое прямое отношение.

Ксения изо всех сил старалась не думать о произошедшем, но ее мысли снова и снова возвращались к вращающейся пустой карусели. Казалось, от скрипа ржавого железа можно сойти с ума. Чтобы смягчить этот скрежет, Ксения налила себе приятный фруктовый чай, включила диск с легкой классической музыкой, пытаясь спрятаться от тягостных дум среди нот, и достала толстенную пачку модных женских журналов, которые она покупала раз в месяц, но так и не удосужилась пролистать.

Глава 2

Карасик

Высокая худощавая женщина в темном пальто и шляпе с широкими полями на несколько минут замерла перед входом в кафе. Деревянные двери ей казались зловещими, они вбирали и выплевывали людей с таким безразличием и холодом. Тело ее содрогнулось, будто она стояла у врат ада. «Ну, же, Карасева! Смелее! Войди в это чертово кафе!» – приказала она себе и сделала шаг.

Небольшой уютный зальчик встретил ее ароматом кофе и громким девичьим смехом, звенящим откуда-то справа. Карасева растеряно смотрела по сторонам, она была впервые в этом заведении. Голова слегка закружилась, и она с трудом удержалась на ногах. Сделав неуверенный шаг, женщина задела проходящую мимо официантку.

– Ради Бога, простите, простите меня! – еле слышно пролепетала Татьяна Карасева.

– Смотри куда идешь! – процедила сквозь зубы недовольная официантка.

– Простите, я ищу… просто ищу. Здесь должны быть мои подруги.

Женщина торопливо скользила взглядом по лицам присутствующих в зале кафе. Никто не обращал внимания на волнующуюся незнакомку в нелепой шляпе.

– Нашла? – грубый голос, и хамоватый тон сотрудницы кафе больно кололи оболочку смущенной Карасевой.

– Нет. Видимо я первая. Куда можно сесть?

– Хоть куда… Где свободно, туда и садись, – дерзкая официантка натянуто улыбнулась, смерив взглядом недорогое одеяние смущавшейся женщины. Карасева нервно поправила одежду слегка дрожащими руками и стыдливо опустила глаза, будто стояла перед строгой учительницей. Снова почувствовав головокружение, она поспешно шагнула к ближайшему свободному столу и с притворным изяществом положила руку на высокую спинку стула.

– Тогда сяду сюда, – произнесла Татьяна.

– Вас много?

– Что?

– Стол большой. Много вас?

– Нас четверо, – выдавила Карасева, поправляя поля шляпы. – У нас сегодня важный день – Татьянин.

– Так в январе ведь праздник! Двадцать пятого числа.

– Это у всех в январе, а у нас – в тот день, когда мы решим.

Официантка предложила меню, но гостья кафе отказалась, ссылаясь на ожидание остальных участниц трапезы. Сверкнув злобно глазами, девушка удалилась, держа на стержне-позвоночнике высоко задранную голову. Карасева проводила взглядом по-королевски вышагивающую девушку, после чего медленно сняла пальто и, оставив его на вешалке, стоящей неподалеку, поправила шляпу и степенно прошла к месту за столиком. Женщина мечтательно улыбнулась, вспомнив, как когда-то они с подругами решили собираться и устраивать маленький праздник в честь давней дружбы. Обещание они так и не сдержали, и их специальное празднество кануло в лету.

– Какие вы теперь, Таньки? – прошептала она, пристально глядя на входную дверь. Карасева волновалась. Прошло много лет с последней встречи подруг. Все изменились и стали старше, у каждой из них своя жизнь – семьи, работа, друзья. Женщина осторожно провела рукой по коже лица, ощущая неровности и морщинки.

– Вот и стали на год мы… старее, – произнесла она задумчиво и усмехнулась. Молодой человек, сидящий за соседним столиком, повернулся и вопросительно посмотрел на даму, беседующую с самой собой. Карасева, одарила его загадочной улыбкой Моны Лизы и слегка наклонила голову, укрывшись под широкими полями шляпы.

«Теперь я человек-невидимка», – озорно подумала она, прячась от любопытного соседа. Таня давно заметила, что, если не видно глаз идущего навстречу человека, его как бы и нет. Он, конечно, есть, но на нем не акцентируется внимание, он становится незаметен окружающим. Головной убор очень выручал в моменты, когда ей хотелось исчезнуть, спрятаться от мира. Еще она любила зонты. И дождь. Медленный моросящий дождь, вызывающий раздражение у основной массы людей, населяющих планету. Любовь к дождю у Тани была с детства. Ее мама шутливо объясняла девичье пристрастие к осадкам фамилией Карасева.

– У тебя же рыбная фамилия, вот и хочется тебе воды! Мне в дождь хорошо спится, – зевая, говорила ее мать, глядя в заплаканное окно.

Таня утверждала, что ей в такую погоду хорошо мечтается. Она словно парила над землей под тихую мелодию из звуков, падающих с неба капель. И еще любила рисовать цветной дождь из капитошек – героев любимых трогательных книжек – веселых переливающихся капелек летнего дождя, несущих в себе яркую радугу.

Карасева расслабилась от приятных детских воспоминаний, она наслаждалась атмосферой кафе: в зале играла приятная музыка, люди оживленно беседовали. Ежесекундно вздрагивал колокольчик, возвещая о вновь прибывших или ушедших. Таня, с замиранием сердца появляясь из-под шляпы-укрытия, в надежде увидеть на пороге подруг. Мысленно она вновь отправилась в путешествие на скоростном поезде-памяти. На этот раз станция под названием «школьные годы»: двор, посередине которого старая полуразвалившаяся деревянная горка и скрипучая карусель, на которую четыре подружки прибегали кататься почти каждый день. Бросив портфели прямо на землю, озорные девчонки с визгом запрыгивали на сиденья из старых прогнивших досок, предварительно раскручивая кряхтящую железку. Это были беззаботные счастливые времена… Жуткий угрожающий вопль ржавого аттракциона, который перекрывал звенящий маленькими колокольчиками детский смех, теперь казался мелодичной музыкой, милой сердцу и душе.

Случайно обронив взгляд на часы, Карасева встрепенулась и, спохватившись, вцепилась в сумку. Она поспешно шарила рукой в бесформенном аксессуаре, обеспокоенно поглядывая на дверь. Таня сделала знак официантке – девушка медленно направилась к столику, на ходу доставая из кармана замызганного темно-зеленого фартука блокнот и ручку.

– Воды… не могли бы вы принести воды? – робко спросила Карасева.

– С газом или без?

– Просто воды. Мне нужно лекарство запить. Я забыла принять лекарство.

– Бесплатной воды принести?

Тон официантки раздражал женщину. В последнее время Таня сделалась такой восприимчивой к негативу, будто существовала без кожи, любая грубость больно касалась ее, доставляя дискомфорт и страдания.

– А что, у вас только за деньги вода? – отчетливо уточнила Карасева, пристально глядя на надменную девушку, крепко сжимающую в руках блокнот и ручку.

– Бесплатная – в кране.

– Значит, из-под крана принесите.

– Из-под крана вода вредная, ты что, разве не знаешь?

– Слушайте, принесите воду за деньги. Только не надо мне нервы мотать! И тыкать тоже. Мы с вами на брудершафт не пили! – возмутилась женщина, нервно взмахнув руками.

Официантка фыркнула и безразлично пожала плечами, после чего поспешно удалилась, оставив разраженную гостью в одиночестве.

«Вот оно – новое поколение! Мы были другими», – констатировала мысленно Карасева, поправляя слегка дрожащими руками поля своей нелепой шляпы. Она с тоской посмотрела по сторонам: за многими столиками сидели представители современной молодежи, они были действительно совсем другими: более безалаберными, более раскованными, более уверенными, более дерзкими. С металлическими украшениями в ноздрях, бровях, губах, языках. С цветастыми картинками по всему телу, которыми в ее время украшали себя только уголовники. С волосяным покровом всех цветов радуги.

– Мы были другими… Давно… Много лет назад, – шепотом вторила своим мыслям Карасева и скрылась в тени широких полей спасительницы-шляпы.

Глава 3

Дуня

Таня Дунаева не решалась ухватиться за ручку входной двери. «Зачем я здесь?» – этот надоедливый вопрос сверлил ее мозг на протяжении всего пути. Женщина, устало вздохнув, посмотрела на горящую вывеску кафе и, резко развернувшись, направилась прочь. Она не любила эти заведения. Точнее, у нее не было возможности их полюбить. Встреча с одноклассницами изначально казалась глупой затеей. Дунаева торопливо сбегала с несостоявшегося бала. «Все равно денег нет! Стыдно!», – оправдывала свою трусость Татьяна, поправляя спадающий с головы застиранный платок. Она быстро перебирала пульсирующими от боли ногами, мчась все дальше и дальше от места встречи со школьными подругами. Преградой ей стал красный сигнал светофора и поток равнодушных машин, несущихся по своим делам. Вдруг Дунаевой показалось, что ее кто-то окликнул, она поспешно обернулась, но у перехода, кроме нее, никого не было. Случайно заметив свое отражение в витрине модного магазина, она замерла: старое поношенное пальто мышиного цвета в совокупности с выцветшим платком, побитым молью, добавляло возраста еще не старой, измученной жизненными коллизиями женщине. Когда Татьяна в последний раз смотрелась в зеркало? Она не могла вспомнить. Все как-то бегом, все как-то на ходу, все как-то мимо отражающих поверхностей. «Словно меня нет. Словно я – призрак!», – еле слышно произнесла она, тяжело вздохнув. На глазах ее навернулись слезы, и Дунаева сделала шаг вперед. Тут же ее оглушил визг тормозов. Таня испуганно закрыла уши руками и зажмурилась, не сразу осознав, что стоит на проезжей части.

– Куда торопишься, чучело? На тот свет? – злобно выкрикнул человек с выпуклыми глазами, высунувшись наполовину из окошка дверцы автомобиля. Дунаева открыла глаза и медленно повернула голову к машине, остановившейся в нескольких сантиметрах от нее. Злобный водитель старенького «корыта» был похож на карикатуру рыбы, выброшенной на берег, которая, широко открывая рот, извергает недовольство отсутствием привычной водной стихии, глаза его были вытаращены так, словно вот-вот выпрыгнут из орбит и покатятся по асфальту. Поток брани не иссякал, мужчина продолжал орать, фонтанируя слюной.

– Спасибо, – вдруг ответила Дунаева высоким надломленным голосом и даже широко улыбнулась, будто ей подарили огромный букет цветов.

Автомобилист замер на мгновение, после чего из его уст снова начал извергаться поток ругательств. Продемонстрировав весь запас нецензурных слов, мужчина с облегчением выдохнул и уехал. Дунаева не двигалась, она стояла, уставившись перед собой, и тяжело дышала. Очнулась она от неприятного дребезжащего звука, возвещающего, что путь пешеходу открыт. Машины замерли и дисциплинированно ждали, пока светофор дозволит им мчаться дальше.

– Карась речной! Недорого! – заблажила уличная торговка откуда-то из-за угла. Таня медленно пошла на голос. Женщина в безразмерном смешном пуховике ярко-фиолетового цвета приплясывала возле коробок с товаром. Дунаева остановилась напротив продавщицы, и, поморщившись от запаха рыбы, заворожено уставилась на фиолетовое торговое облачко.

– Скока вешать? Пару кило? – звонко спросила женщина, теребя красный от холода нос толстыми распухшими пальцами.

– Карасик, – выдохнула Дунаева и обернулась в сторону кафе. – Надо с ней встретиться.

– Так чего? Вешаем карасиков? – не унималась предприимчивая тетка, схватив одну из рыбин. – Ишь какие крупненькие! Это тебе не магазин с перемороженным товаром! Бери – не сомневайся! Свежак!

Дунаева прошептала «спасибо» и торопливо зашагала прочь от торговой точки.

– Дикий народ, – пробубнила торговка рыбой в спину поспешно удаляющейся женщине.

Карасева нервно теребила в руках салфетку и с опаской поглядывала на каждого вошедшего в кафе посетителя. Она сверлила взглядом нерасторопную официантку, которая обслуживала другие столики и не несла воду. Меньше всего ей хотелось, чтобы одноклассницы увидели аптечку, которую Таня вынуждена таскать в своей смешной старой сумке.

В зал робко вошла Дунаева и, растерявшись, остановилась у входа. Она внимательно рассматривала сидящих за столиками в надежде увидеть своих школьных подруг. Ей по-прежнему хотелось бежать прочь, подальше от звона задорных голосов и громкого смеха. Дунаева медленно вышла на середину зала, остановившись напротив столика, где прикрываясь шляпой и проклиная медлительность обслуживающего персонала, сидела Таня Карасева.

– Таня? Дунаева? – удивленно произнесла Карасева, заметив отчаявшуюся найти кого-либо знакомого одноклассницу.

– Кто вы?

– Твоя подруга! Карасева!

Дунаева сделала несколько неуверенных шагов назад, чтобы лучше рассмотреть свою приятельницу. Казалось, что она не узнает свою давнюю подругу или не может поверить в то, что они наконец-то встретились.

– Карасик, – выдохнула прибывшая в кафе женщина, рассмотрев под полями родное лицо. – Какая, слушай, у тебя шляпа! Я бы ни за что тебя не узнала.

– Ну, давай, снимай пальто! – проигнорировала замечание о головном уборе раздосадованная равнодушием официантки женщина и, кивнув в сторону, добавила: – Вон вешалка.

– А не сопрут? Вешалка далеко от стола.

– Да кому нужны наши лохмотья?

Расстегнув пальто, Дунаева не спешила с ним расстаться. Она ужасно стеснялась представить публике связанный много лет назад темно-коричневый костюм. Наконец, оставив серое демисезонное облачение на вешалке, Таня одернула прилипшую к филейной части наэлектризованную юбку и медленно направилась к столику, где ее с волнением ожидала Карасева. Они, молча, обнялись, застыв у пустого стола.

– Хорошая моя! – выдохнула Дунаева, ощущая, как горячие струйки слез обжигают лицо, – она была так рада увидеть свою давнюю подругу!..

– Дуня, родная! Совсем потерялись мы с тобой!

– И не говори! Замотались.

– Ага. Каждая в своем болоте увязла, – задумчиво произнесла Карасева.

– Ну, как ты живешь? Рассказывай! Все рассказывай! – в голосе Дунаевой были нежность, беспокойство, неподдельный интерес. Ее холодные руки крепко сжимали локти подруги, она торопливо моргала и повернула голову чуть боком, будто боялась не расслышать ответ на свой вопрос.

– Что мы как… солдаты на вокзале?! – отшутилась Карасева и усадила Дуню на стул рядом с собой. Давние подруги несколько минут рассматривали друг друга, выискивая среди поблекших черт портретное сходство с фотографиями школьных времен. Ни та, ни другая не решались начать рассказ о своей нескладной жизни. Дунаева немного успокоилась, трепет от встречи чуть утих, и на ее лице появилась умиротворенная улыбка. Две женщины будто восстановили энергетическую связь, они завороженно смотрели друг на друга, боясь спугнуть теплую волну, нахлынувшую на выпотрошенную душу. Глядя на них со стороны, можно было бы предположить, что они ведут неслышимый окружающим диалог посредством телекинеза. Застольную идиллию нарушила официантка, наконец-то принесшая стакан воды.

– Вот бесплатная вода. Что-нибудь еще? – язвительно произнесла девушка и уставилась на вновь прибывшую гостью.

– Что-нибудь закажем? – спросила Карасева, с умилением глядя на Дунаеву.

– Нет. Я не буду ничего. Я сыта. Когда из дома выходила – покушала.

– Мы остальных подождем, – голос Карасевой звучал холодно, она не смотрела на девушку, мнущую в руках блокнот и ручку.

Татьяна поправила шляпу и деловито придвинула стакан с водой, после чего взяла со стола несколько пачек лекарств, с таким трудом найденных в бесформенной сумке.

– Пить хочется. Будешь воду?

– Нет, – выдохнула Дунаева с интересом, наблюдая за процессом высвобождения капсул из блестящих упаковок и пластиковых баночек. Она напоминала маленького смешного ребенка, увидевшего мага-фокусника в цирке.

Карасева сосредоточенно поглощала лекарственные препараты, делая вид, что не замечает пристального внимания подружки.

– Цветные, – улыбаясь, протянула Дуня.

– Ага.

– Болеешь?

– Ага.

На мгновенье Карасева приостановила привычный неспешный ритуал заглатывания пилюль, обратив внимание на кисти рук школьной подруги:

– Что у тебя с руками?

– Так… производственная травма, – поспешно ответила Дунаева и, вытянув рукава старой вязаной кофты, спрятала обожженные руки.

– Что за травма?

– Работа такая… опасно.

Дуня разволновалась, потому что не любила говорить об истории многолетней давности – о маленьком происшествии на рабочем месте. Она немного злилась, когда любопытствующие окружающие обращали внимание на ее дефект. Дунаева почти смирилась с тем, что ее кисти изуродованы, но частые вопросы снова вынуждали ее вытягивать рукава одежды и поспешно прятать пострадавшие от кипятка конечности.

– Где ты работаешь? – как бы, между прочим, вопрошала Карасева, заглатывая очередную порцию таблеток.

– Я машинист.

– На паровозе? – округлила глаза подруга и даже слегка приподняла поля своей шляпы. Фантазия нарисовала ей престранную картину, на которой ее давняя знакомая мужественно управляла громоздким транспортом. Дуня беззвучно рассмеялась:

– Нет, ну, конечно, нет! Скажешь тоже! На паровозе! Прачка я, другими словами. Работаю на машинах здоровенных. Загружаю белье, выгружаю… Вот такая не хитрая работа. А ты все на своем заводе лакокрасочных? – поинтересовалась Таня, переводя тему.

– Да, только я сейчас на больничном.

– Понятно…

Карасева не торопясь убрала все упаковки лекарств обратно в сумку и, сложив руки на стол, как прилежная послушная школьница, погрузилась в раздумья. Она отчаянно старалась придумать новую тему для непринужденной беседы. Возникшая неловкая пауза заметно затянулась, и подруги смущенно переглянулись. Взвизгнул колокольчик, женщины обернулись к двери, ожидая увидеть еще кого-нибудь из Тань, но в зал вошел угрюмый посетитель и быстрыми шагами направился к барной стойке. Он говорил отрывисто, и издали казалось, что он гавкает на бармена. Дунаева и Карасева снова переглянулись и тихо рассмеялись.

– А семья? – вдруг спохватилась Дуня и, широко распахнув глаза, замерла в ожидании ответа. Она заметно оживилась, потому что разговоры о личной жизни, как правило, дают повод для бурной дискуссии. Это самый беспроигрышный вариант: спросить про детей и их успехи. Или про мужа-алкоголика. Стандартная, непринужденная беседа на все случаи жизни.

– Да, как-то не случилось, – тихо поделилась Карасева и попыталась улыбнуться, но подбородок предательски дрогнул.

– А у меня трое…

– Ну, ты мать-героиня прямо! – восхищенно и немного с завистью воскликнула женщина, одобрительно качнув огромной шляпой.

– Мужей было трое, а детей завести не удалось.

– Почему?

– Работа тяжелая, а матка слабая. Постоянно выкидыши были.

Женщины снова замолчали. Огромный ров времени разделял двух подруг. Каждая из них будто находилась за толстым стеклом, которое мешало им общаться как раньше. Они виновато улыбнулись и замолчали. Каждая грустила на своем берегу.

Глава 4

Баля

В кафе вошла Таня Баль. Она активно вертела по сторонам головой, тихо насвистывая дурацкую песню, мотив которой прилип еще с утра. Ее движения были резки и угловаты, а мальчишеская стрижка в сочетании с джинсами и кожаной курткой давала возможность предположить, что она – мужчина. «А вдруг они меня не узнают», – обеспокоенно подумала Таня, проводя по коротким волосам дрожащей от волнения рукой. Баль ответственно отнеслась к предстоящей встрече: надела новую футболку, которую получила в супермаркете за участие в какой-то акции; погладила постиранные джинсы и даже украсила их аксессуаром – черным блестящим ремнем, оставленным в ее доме каким-то ухажером много лет назад; подреставрировала штрихом белые кроссовки, чтобы они выглядели новее; сходила в парикмахерскую, где ее отросшие косматые волосы превратили в аккуратную стрижку. Таня была на взводе, словно перед первым свиданием в далекой юности. «С чего начать? Что спрашивать? Обрадуются ли они встрече?» – с невероятной скоростью кружились вопросы в ее голове.

– Мужчина, я вам могу помочь? – голос официантки заставил вновь пришедшую посетительницу кафе выплыть из водоворота мыслей.

– Сама ты… – огрызнулась было Баль, но вдруг замерла, она заметила бывших одноклассниц сидящих за столиком в центре.

– Это же Танька! – выдохнула Карасева, глядя на невысокую крепкую женщину, стоящую неподалеку и, активно замахав рукой, громко добавила: – Баля, иди к нам!

– О, привет!.. Карасик и… Дуня? Две подружки – не разлей вода! – грубоватым голосом воскликнула Таня Баль, приближаясь к столику.

– Мы самые! Садись, – смущенно произнесла Дунаева, и, покраснев, опустила глаза, под пристальным взглядом давней приятельницы.

– Ну и изменились вы! Давно?

– Чего давно? Изменились? – хихикнула Карасева.

– Сидите – давно?

– Со вчерашнего дня.

– В смысле? – недоумевала Баля.

Карасева посмотрела на часы, висящие на стене в кафе, затем повернулась к Тане Баль, и с улыбкой произнесла: – Как договорились – так и подошли. В пять же уговор был?

– Да в пять. Борковская задержится, – деловито заметила женщина, не акцентируя внимания на своем получасовом опоздании.

– Как обычно, – кивнула Дуня, вспоминая вечно опаздывающую красавицу-подружку Борковскую.

– Придумает какую-нибудь невероятную историю, – подхватила Карасева.

Три приятельницы рассмеялись, каждая из них мысленно прокручивала воспоминания, в которых жили чудесные сказания, придуманные в школьные годы одноклассницей-фантазеркой.

– Она может! – озвучила свои мысли Таня Баль. – Как тогда про инопланетян.

– Про инопланетян? – над переносицей Дунаевой появились складки, она отчаянно листала архивы памяти, в которых затерялась сказка Борковской о встрече с пришельцами. Ей было радостно от того, что наконец-то нашлась достойная тема, которая согреет их от прохлады настоящего, а окунувшись в прошлое, они смогут наладить нормальную человеческую беседу. Ведь когда-то они были очень близки!

– Да, в школе, ты не помнишь? – оживилась Баль. – Наша мадам Грицацуева пришла к третьему уроку и рассказывала, что вошла в контакт с инопланетянами. Тарелка рядом с домом, гуманоиды…

– Борковская, сколько это может продолжаться?! – строго спросила классная руководительница. – Что нужно сделать из ряда вон выходящее, чтобы ты приходила в школу вовремя?

– А вы ее в школе поселите! Она будет вовремя на уроках! – пошутил кто-то из мальчиков.

Борковская стояла перед классом, покусывая напомаженную нижнюю губу, стараясь стойко перенести очередную моральную казнь.

– Что на этот раз? Всех врачей ты уже прошла не по одному кругу! – учительница повернулась к смущенной ученице, скрестив руки на огромном бюсте.

– Понимаете, Елена Власовна, я вышла из дома на самом деле вовремя, но вдруг увидела сияние, – бормотала Борковская, хлопая длинными ресницами.

– Северное? – не унимался шутник-одноклассник.

– Так вот… я вышла из подъезда, а там был как будто туман…

– Где был? – нетерпеливо уточнила преподавательница.

– Ну… во дворе… И ко мне подошел человек… т. е. не совсем человек…

– Что значит не совсем человек?

– Кентавр наверно, – хохмач снова рассмешил сидящих в классе, но под авторитарным взглядом руководителя смех стих, и Елена Власовна кивнула Тане Борковской, давая возможность продолжить устное сочинение.

– Тот человек, точнее, не совсем человек – он вышел из этого облака. Он говорил со мной, точнее, не совсем говорил… Он как бы вторгся в мои мысли! Я не сразу поняла, что это инопланетянин, – Борковская говорила очень уверенно, было ощущение, что она сама верила в эту невероятную встречу. Еще несколько минут под хихиканье и язвительные шуточки класса, она несла чушь о тарелке и пришельце с другой планеты, пока ее повествование не прервал металлический голос Елены Власовны:

– Ох, Борковская, тебе бы сказки писать! Садись на свое место! Очень хочу встретиться с твоими родителями!

Смущенная девочка побрела к своей парте, пунцовая, как вишня, но расправив плечи, словно прима-балерина.

– А на самом деле у нее порвались колготки, и наша королева красоты не могла себе позволить явиться в школу в непотребном виде! – подытожила воспоминание Таня Баль. Дунаева активно закивала в подтверждение услышанного, в этот день она тоже была в классе. Все три сидящие за столом женщины вдруг зазвенели девичьим смехом, освободившись на несколько минут от кандалов неловкости.

– Были ведь времена! Так недавно и так давно! – произнесла протяжно Карасева, поправляя шляпу, после чего добавила, кивнув на вешалку: – Баля, куртку-то сними!

– Ща, отогреюсь чуток! Заказали уже?

Дуня смущенно опустила глаза, затем украдкой взглянула на часы. Она по примеру подруги Борковской придумывала историю, которая поможет ей исчезнуть до того, как присутствующие за столиком воспользуются меню.

– Нет, мы не делали заказ, ждем всех, – отозвалась Карасева.

– А что? Водки-то надо было. Да бутербродов пару штук! – задорно предположила Таня Баль и вытянулась, ища глазами официантку.

Заметив активность подруги, Дуня заволновалась и твердо заявила:

– Я ничего не буду!

– Почему не будешь? А что же мы в кафе тогда договаривались? – разочаровано произнесла Карасева.

– Сегодня же день Танюх! Мы не виделись так давно, – с видом расстроенного ребенка, обделенного подарками на любимый праздник, отозвалась Баль.

Дуня не смотрела на подруг, она бубнила себе под нос, что сыта и не собирается транжирить деньги на тарелку плохо приготовленной еды. Карасик внимательно рассматривала не умеющую врать подругу, они слишком давно знакомы, и Дуне, естественно не удалось провести присутствующих за столом. Ее пламенная речь о сытости не произвела должного эффекта.

– Денег нет, поди? – слегка прищурившись, спросила Карасева, разглядывая пунцовые щеки подражательницы сказочнице-Борковской.

– Все у меня есть. Просто не хочу, – отмахнулась Дунаева и усилием воли подняла глаза.

– Дуня, ты же никогда не умела врать, – Карасева говорила мягко, чтобы не обидеть лучшую подругу. Конечно, она все сразу поняла, увидев заштопанное серое пальто Дуни. Уличенная во лжи женщина вспыхнула, и принялась было возмущаться, но спокойный голос Тани Баль заставил ее замолчать:

– Ну, чего ты, в самом деле, Дуня! Скажи честно – свои ведь все!

– Зарплату уже третий месяц не платят. Я выкручиваюсь шабашками. Но там ведь так… на хлеб, да на молоко. Простите меня, девочки! Я не думала ведь, что пойду, но потом решила, что… Просто соскучилась, да поговорить с кем-нибудь хотелось, – голос Дунаевой предательски дрогнул. Она трясущейся рукой смахнула слезу, покатившуюся по щеке.

– Я за тебя заплачу! – утвердительно произнесла Карасева, качнув шляпой.

– Не надо, Карасик, ты сама-то вон с таблетками, – Дуня кивнула на забавно расплывшуюся по стулу сумку, в которой были запрятаны упаковки с пилюлями.

– С какими таблетками? – Баля с любопытством заглянула под шляпу, ожидая ответа.

Карасева немного разозлилась: меньше всего ей хотелось объяснять присутствие в ее жизни лекарств.

– Витамины я ем, суточную норму, – соврала она, глядя широко распахнутыми глазами на подруг. В отличие от Дуни, Карасева была более убедительной и вопросов, которые могли бы раскрыть ее маленький секрет, больше не последовало.

– Не скули, по деньгам разберемся! – отмахнулась Баля, подмигнув растерянной Дунаевой, после чего громко обратилась к девушке – официантке, требуя принести меню. Через мгновение в руках у Тань оказались три тяжелые черные папки, и они погрузились в изучение предлагаемого ассортимента.

– Господи, цены-то! – переполошилась Дуня, рассматривая цифры напротив блюд.

– Нормальные цены. Даже недорого для такого кафе, – спокойно ответила на реплику подруги Карасева. Словно английская леди, она выпрямила спину и слегка склонила огромную шляпу над меню, изыскано перелистывая страницы.

– Я в первый раз в кафе, – честно созналась Дунаева, чем вызвала недоумение у присутствующих за столом. – Я серьезно. Мимо проходила, но чтобы прийти и сесть вот так вот – никогда.

Дуня робко пожала плечами, как бы извиняясь за непосещение увеселительных заведений. Ей искренне было стыдно перед подругами за свою отсталость. Баль и Карасева молча переглянулись и снова погрузились в изучение меню. Дуня с облегчением захлопнула папку, решив довериться выбору подруг.

– Можно нарезку, цена приемлемая, – деловито предложила Карасева.

– Рыбную?

– Рыба дороговата! Давай мясную.

– Давай. И водки, – утвердительно кивнула Баль. – Дуня, водки хлопнем?

– Ой, нет. Я водку не пью. У меня от нее желудок болит.

– Я тоже не буду с витаминами мешать, – подхватила Карасева Дунин протест против крепких напитков. – Может винца? Вина красненького, совсем немного – кровь разогнать.

– Я мочу не пью, – недовольно проскрипела Баля и снова уставилась в меню.

Возле столика материализовалась официантка. Девушка в зеленом фартуке широко улыбнулась и, приготовив ручку и блокнот, терпеливо ждала, пока гости определятся с выбором блюд. Ее назойливое присутствие магически подействовало на Татьян: они беспокойно теребили уголки ламинированных страниц и безысходно глядели в буквы, словно разучились читать. Наконец, Баля взяла инициативу на себя и степенно произнесла:

– Так, водку, вот эту, кедровую двести… нет, триста граммов.

– Лучше бутылку возьми. Я слышала, что когда заказываешь меньше полулитра, то они в графине приносят самую дешевую водку, – советовала Карасева со знанием дела.

Официантка зло посмотрела на женщину в шляпе, с которой у них возникла взаимная антипатия уже в первые минуты пребывания гостьи в кафе, после чего безразлично произнесла:

– Даже если вы ящик водки закажите – все равно принесем в графинах.

– Я же говорила! – прошептала Карасева, глядя на подругу.

– Уж кедровую-то поди определите по вкусу, – насмехалась девушка, размахивая блокнотом. – Она одна в меню.

– Ну, чего ты, Карасик! – попыталась разрядить обстановку Баля и вежливо обратилась к официантке: – Девушка, а вино есть у вас?

– Предпоследняя страница.

– Посоветуйте, а? Мы деньгами не богаты, и желудок обижать не хочется, – продолжала мирные переговоры Баля.

– Тогда возьмите домашнее вино. Оно и крепенькое, и некислое, и недорогое, – сменила гнев на милость сотрудница кафе, чем порадовала сидящих за столиком. Таня Баль заказала литр вина и, переживая, что его может не хватить, попыталась удвоить дозу, но уловив встревоженный взгляд Дунаевой, весело произнесла:

– Ладно, пока литра хватит. Потом, если что – дозакажем. Вечер длинный. Еще Борковская подвалит. Она под свои истории все выцедит – и ахнуть не успеем.

– Кушать будете заказывать? – официантка задала вопрос с доброй улыбкой, которая предназначалась умеющей поладить с агрессивным персоналом кафе Бале.

– Без закуси-то как? Значит, нарезку мясную, овощную и три котлеты «по-киевски».

– Ты что? С ума сошла? – взвизгнула Дунаева, вспомнив цены в меню. – Мне не надо.

– Две или три? – ручка официантки зависла над страничкой блокнота.

– Три! – утвердительно произнесла Карасева, отмахнувшись от Дунаевой, дергающей ее за рукав.

– А гарнир?

– А вот, с картофелем.

– Картофель какой? Пюре, жареный, отварной, фри…

– То, что последнее назвали, – хрипло произнесла Баль, задумчиво глядя на официантку, которая в свою очередь по пунктам перечислила заказанное и, собрав меню со стола, поспешно удалилась.

– Хлеб забыли, – спохватилась Баля, притворившись, что не слышит, как трагичным голосом извиняется Дунаева за отсутствие материальной стабильности. – Девушка, хлеб мы забыли! – прокричала она через зал официантке.

Глава 5

Ксюша

Ксения была очень сосредоточена. Свидание с прошлым ее волновало. О чем говорить с бывшими одноклассницами? Она не могла даже предположить. Молодая, уверенная в себе женщина смело впорхнула в помещение, не мешкая перед дверью кафе. Ее встретил приятный смех сидящей за большим столом компании студентов. Тут же затрезвонил мобильный телефон, и она остановилась прямо у входа, поспешно достав аппарат из кармана плаща. Включившись в разговор, Ксюша бегло обвела взглядом зал заведения и сразу определила, где сидит интересующая ее компания по Тане Дунаевой, которая сиротливо сжималась на стуле, словно сидела под прицелом винтовки. Говоря по телефону, прибывшая на слет бывших одноклассниц женщина украдкой посматривала на присутствующих за столом, дабы определить общий настрой встретившихся через столько лет школьных приятельниц.

– О! Кто ее позвал? – Таня Баль пригнулась, чтобы не быть замеченной говорящей по телефону Ксенией. В тайне она надеялась, что появление давней знакомой всего лишь совпадение и компания Тань в свой особенный день минует вынужденное общение и скучные разговоры со старой знакомой.

– На кого ты так уставилась? Будто сам черт посетил нас сегодня! – отшутилась Карасева, повернув голову в ту сторону, куда так сосредоточенно смотрела мечущаяся Баля. Она увидела молодую женщину в красивом светлом плаще, лицо ее показалось знакомым, но вот откуда?

– Ксенофонд! – откликнулась Баля на вопросительные мысли озадаченной Карасевой.

– Ксюшу я пригласила. Я ее встречаю часто, вот и сказала… Мы же впятером дружили, – в шепоте Тани Дунаевой слышалось сожаление и мольба простить ее за непростительную ошибку. Она растерянно пожала худенькими плечиками и виновато улыбнулась.

– В самом деле, столько лет прошло, Баля! – адвокатировала Карасева голосом доброй ведущей передачи для маленьких детей. Будучи школьницей, она безразлично относилась к Ксении и не считала ее своей подругой, но спустя годы была даже рада появлению в кафе той, с кем знакомы огромное количество лет. Поправив шляпу, Карасик выпрямилась и, растянув губы в улыбке, приветственно кивнула бывшей однокласснице.

Ксюша уже давно не говорила по телефону, но продолжала держать трубку возле уха, тихо отвечая коротким гудкам: «да… да… конечно…». Заметив, что суета за интересующим ее столиком прекратилась, она не торопясь посмотрела на дисплей мобильного, после чего незаметно для окружающих сделала несколько коротких выдохов, чтобы немного унять волнение и, натянув маску уверенной в себе женщины, медленно направилась к столику.

– Тихо, она идет! – цыкнула Баль и притворилась, что не видит приближения бывшей одноклассницы.

– Господи, прости! Кто это? Старушки Изергиль? – звонко произнесла Ксения, уставившись на смущенных Татьян.

Возникла пауза. Стало тихо не только за столом, но и во всем кафе. Тани воровато оглядывались по сторонам, каждой из них казалось, что все присутствующие в зале оценивают их несовременные лохмотья, кричащие о том, что жизнь бывших подруг весьма несовершенна. Карасева торопливо поправила шляпу, нервным рывком руки, Баль отвернулась, густо покраснев и притворяясь, что кашляет. Лишь добрая Дуня радостно пролепетала:

– Привет, Ксюшенька, садись, давай к нам. Вешалка там!

Ксения сняла свое облачение, оставшись в строгом деловом костюме темно-синего цвета. Она так и не успела заскочить домой, чтобы переодеться во что-нибудь более удобное, соответствующее случаю. В ее представлении поход в среднестатистическое кафе в выходной день предполагал свободную форму одежды: джинсы и свитер.

К столику примчалась официантка. Тани молча наблюдали, как с подноса на стол переместились хлеб в плетеной корзинке, кувшин с вином и подмерзший графинчик водки. Перед тем, как умчаться прочь, девушка деликатно обратилась к Ксюше, рассматривая ее изящный костюм, подчеркивающий красивую стройную фигуру:

– Вам меню принести?

– Нет, не нужно. Я ничего не буду. Хотя… Принесите чай. Листовой, черный с лимоном.

– Чай? И все? – в голосе официантки послышались нотки раздражения.

– Чай. И все, – спокойно вторила Ксюша, кивнув в благодарность удаляющейся сотруднице кафе.

Баля покривилась при слове «чай», в ее рацион этот напиток не входил. Особенно в моменты встреч с людьми, которые ей были когда-то дороги. Она считала так: любимчиком компании можешь ты не быть, но опрокинуть рюмочку за встречу ты обязан.

– Ничего не хряпнешь? Девчонки вино заказали, – почти обиженно произнесла Таня Баль, расценивая отказ Ксении от спиртного, как вызов.

– Не буду, я же сказала. Я за рулем.

– У тебя машина? – с улыбкой откликнулась Дунаева, желая поддержать разговор.

– Да. На прошлой неделе купила.

«Наверное, зря сказала про машину», – подумала Ксения, смущенно опустив глаза. Она занервничала, ее выдавал тихий стук длинными ухоженными ногтями по столешнице. Нежеланная гостья за столом то и дело поглядывала на дремлющий рядом с ее рукой телефон, в ожидании спасительного звонка. Тишина за столом угнетала.

– Боже! Как летит время. Столько лет позади, – звонко воскликнула Ксения, искусно изображая чрезмерную радость от этой встречи, будто все эти годы она только и думала о своих школьных приятельницах.

– У дружбы нет возраста, – протянула вдруг охрипшим голосом Карасева.

– Я тебя умоляю! Жить в одном городе и ни разу за это время не встретиться! Разве это нормально для подруг?

– Значит, были на то причины, – смущенно отреагировала Баль на едкое замечание Ксении.

Разговор явно не ладился. И дело было не только в неприятном для Татьян раздражителе. Все они не выглядели счастливыми, и каждая из них страдала от того, что нет прежней легкости. Каждая выживала в отдельной ячейке, из которой изредка выползала на свет божий лишь в связи с крайней необходимостью.

– А я, например, за городом живу! – оправдалась Карасева, пожав плечами. – Родители умерли, там дом остался.

– А квартира? У тебя же квартира была, – забеспокоилась Дунаева.

– Я ее продала.

Карасева отвечала сухо. Она, как огня, боялась вопросов, множества вопросов, ответы на которые не готова была дать. Именно поэтому ей не хотелось идти на эту встречу, чтобы не оправдываться, не выкручиваться и не врать.

– А я-то думаю: куда ты исчезла? Звоню, звоню – а там чужой голос, – растерянно выдавила звук Дуня.

– Да, чужой голос, – надломилась на мгновение Карасева, но тут же взяла себя в руки. – А в деревне хорошо: воздух чистый, продукты свежие…

Карасева с отвращением вспомнила маленькую избушку с удобствами на улице. Жизнь в Богом забытом месте – не предел мечтаний еще нестарой и в каком-то смысле привлекательной особы. Не имея выбора, Таня вынуждена была смириться со своим местопребыванием, ведь лечение – слишком дорогое удовольствие и, распрощавшись с большой, просторной квартирой, ей пришлось въехать в то, что жильем назвать очень сложно. «Да, деревни нынче не в моде», – усмехалась она каждый раз, проходя по заброшенному поселению, в котором пожилые никому ненужные люди коротали свой век. Старческое поселение Карасева назвала «барахолка» – место для хлама… для людей, срок годности которых давно истек… Она была самой молодой жительницей деревни, старички опекали новую соседку: приносили свежее молоко, яйца, сало, овощи, ягоды, грибы. Жизнь с нуля… после квартирных будней ее мир перевернулся. Таня вынуждена была научиться ходить с коромыслом за водой к колодцу топить печь дровами, готовить в чугуне, стряпать хлеб, пользоваться рукомойником, ходить в баню раз в неделю и плескаться в тазу прямо посреди избы при необходимости освежиться посреди недели. Больше всего на свете Карасева возненавидела зиму: за огромные сугробы и адские усилия, которые ей приходилось прилагать, расчищая путь от крыльца дома до ворот огромной деревянной лопатой. После такой трудоемкой борьбы со стихией она почти сутки не вставала, притаившись на печи, ощущая себя старой немощной бабкой про которую забыли не только родственники, но и сама смерть.

– А я бы тоже, если бы была возможность, в деревню уехала, – мечтательно произнесла Дунаева.

– А чего? Давай, Дуня, приезжай – будем жить, – предложила Карасева.

В глазах Дуни забрезжил огонек надежды, она мысленно перенеслась в уютную светлую избу с немного скрипучим полом и белоснежными, расшитыми цветами, занавесками на маленьких окнах, представила проворного кота – охотника на мышей, лакающего жирную домашнюю сметану и ухват, строго охраняющий возле печки, варящуюся в чугуне гречневую кашу на свежайшем коровьем молоке. Ее фантазии прервал резкий звук мобильного телефона, призывающий хозяйку ответить на звонок.

– Алло… Да, я же сказала. Не звони мне больше, – немного грубо ответила Ксения и бережно положила трубку на стол.

– Что случилось? – поинтересовалась Карасева.

Ксюша, с трудом сдерживая улыбку, пожала плечами и, слегка покраснев, небрежно произнесла:

– Ерунда! Просто неприятный разговор!

– А глаза – счастливые, – подметила Карасева, качнув огромной шляпой. В голосе ее звучала грусть, она от всей своей несчастной души завидовала забавной игре бывшей одноклассницы и находила трогательным повышенное внимание голоса из телефонной трубки к еще молодой женщине, ждущей очередного звонка.

– А где же еще одна Татьяна? – вдруг спросила Ксюша, вспомнив про недостающее звено дружной компании.

– Борковская задерживается, – в унисон ответили подруги, после чего переглянулись и втроем прыснули от смеха.

– Мы уже шутили: придет и начнет рассказывать истории, – Дунаева всем своим видом показывала расположение к Ксюше, ведь это она ее пригласила, прекрасно понимая, что ее появлением на вечере Татьян почти все будут недовольны.

Ксении вдруг стало холодно, словно в зале включилась мощная вентиляционная система. Она внимательно посмотрела по сторонам: все посетители общепита были заняты собой, своими проблемами. В кафе звучала мажорная симфония голосов и, похоже, никого не беспокоила внезапно опустившаяся откуда-то сверху стужа.

– Кстати, об историях… Расскажите что-нибудь. Как живете, пьют ли мужья, сколько детей? – Ксюша произнесла текст на автомате, внимательно глядя на свой мобильник.

Татьяны, молча, опустили глаза. Никто из присутствующих не желал поведать о своей непростой жизни. Ксения ждала ответов на вопросы, женщины за столиком погрузились в тягостные раздумья. Спасительница-официантка принесла тарелки с нарезками и Тани заметно оживились.

– Ну, вот и закусь. Девчонки, наливай! – обрадовалась Баля, потирая руки. Все, кроме Ксюши, засуетились, переставляя с места на место посуду. Почетную обязанность разливать спиртное взяла на себя Карасева. Она это делала с немного наигранным изяществом, забавляя подруг.

– Как это есть, название такое, старинное… человек, который разливал вино, – озадачилась Дунаева. – Вертится ведь на языке… не могу вспомнить!

Дуня терла лоб, стараясь воскресить в памяти распространенное слово, которое так часто встречалось ей в сканвордах.

– Наливайло какой-нибудь? – это была попытка Тани Баль спасти своих подруг от мучительной головоломки.

– Я знаю человека по фамилии Наливайло. – Ксюша улыбнулась, увидев, как округлились глаза Бали. – Хороший человек. И при этом совсем не пьет.

– Виночерпий! – победоносно воскликнула Дуня. – В старину так называли человека, который наливал!

– Карасик, ты теперь виночерпий! – Весело воскликнула Баля своим грубоватым голосом и подняла рюмку вверх. Все, кроме Ксюши, подняли бокалы и с веселым восклицанием «за Татьянин день» зазвенели посудой. Ксения с интересом наблюдала за нетерпением присутствующих за столом осушить свои бокалы. В самый ответственный момент, она сосредоточенно произнесла:

– А что, Борковскую ждать не будете? Как же четвертое звено вашей дружной компании?

Все на секунду замерли, озадачившись вопросом бывшей одноклассницы, и растерянно переглянулись.

– Да она все равно опаздывает! – откликнулась Карасева, пригубив вина.

– Мы ей потом штрафную оформим! – притворно грозно поддержала подругу Баля, после чего залпом выпила стопку водки. Татьяны перешли к трапезе. Ксения поежилась от лязганья вилок о тарелки – этот звук ее раздражал. Она взяла со стола мобильник и задумчиво уставилась на дисплей.

– Ждешь, что опять позвонит? – почти безразлично произнесла Дуня, тщательно пережевывая кусочек ветчины, благоговейно наслаждаясь вкусом деликатесной пищи, которая в виду финансовых затруднений отсутствовала в ее древнем пустом холодильнике.

– Нет, – солгала Ксения, с трудом сдерживая вздох сожаления. Конечно, она ждала звонка! Болезненные мысли настырно сверлили ее мозг: а вдруг все – и это точка?! Как она будет жить без него? Глупая ссора из-за пустяка – обняться и залечь в постель, позабыв о маленьком скандале. Но ее проклятая гордость… Порой своему характеру была не рада даже сама Ксюша. В ней была неистребимая жестокость, от которой страдали близкие люди. Ксения прекрасно знала, как вывести человека из себя и превратить его жизнь в затянувшееся путешествие на «американской горке», с опасными поворотами и неудержимой скоростью по рельсам-нервам.

– Что у вас случилось-то? – участливо спросила Карасева, заметив тень грусти на лице школьной приятельницы.

– После небольшой стычки приняли решение расстаться.

– Вы решили или ты?

– Я. Ушла от него.

– А он теперь звонит и умоляет вернуться?

– Звонит.

Карасева замерла с куском ветчины во рту. Было похоже, что она высунула язык в ожидании ответа, чем насмешила присутствующих за столом.

– Если он позвонит тринадцать раз – я его прощу.

– А если не позвонит?

Ксения вздрогнула, услышав вопрос подключившейся к разговору Дуни, на мгновение растерялась, но, тут же взяв себя в руки, высокомерно произнесла:

– Этот мужчина позвонит.

Баля, широко зевнув, с наигранной скукой смотрела по сторонам, всем своим видом показывая, что данный диалог ей совсем неинтересен. Ксения не могла не заметить недовольство, которое так демонстрировала давняя знакомая. Из всех Тань она казалась ей самой отвратительной, потому что знала: основным зачинщиком всех конфликтов и раздоров была именно она.

– Да, забавно! – протянула Таня Баль.

– Что забавно? – подчеркнуто холодно уточнила Ксюша.

– Развлекаешься забавно. Как кошка с мышкой! – Баля уставилась на соперницу, ожидая развития их словесной дуэли, но в это мгновение к столику подошла официантка и поставила перед Ксюшей чай. Натянутая пружина скандала смягчилась – это радовало присутствующих за столиком, ведь все знали вспыльчивый характер Тани Баль, перепалка могла привести к более серьезным последствиям, например, к громкому скандалу, а может даже и к драке. Женские кулачные бои, конечно, могли бы позабавить гостей кафе, но подвести итоги встречи где-нибудь в отделении полиции присутствующие за столом не жаждали.

– Ну, давайте вздрогнем! – скомандовала Баля и наигранно величественно, словно царица из старой сказки, указав перстом на пустую рюмку, добавила: – Виночерпий, работаем!

– Пили же совсем недавно! – охнула Дуня.

– Тебе-то какая разница? У тебя вино – цеди да улыбайся!

– А у тебя водка! – не унималась Дунаева.

– Нам литр – не доза! А тут?

Карасева одобрительно качнув огромной шляпой, налила водку в стопку и, изящно подняв бокал с вином, замерла в ожидании тоста. Таня Баль похвалила виночерпия за профессионализм, почесала затылок и предложила выпить за здоровье. «Хорошо сидим!», – весело заметил кто-то из Тань.

Глава 6

Борковская

Небрежно развалившись в такси, Таня Борковская нарочито громко вздыхала.

– Вы понимаете, что я опоздала уже на целый час?! – голос ее звучал истерично, таксист поморщился.

– Я тут причем? – недовольно проскрипел ссутулившийся мужчина, натянув кепку до самых ушей, словно эта манипуляция могла защитить его от агрессивной пассажирки. – Видите пробка?! Вам тут пешком идти десять минут. Зачем такси вызывать, если претензия сплошная?!

– Знаете, сколько стоят мои сапоги?! У них подошва из натуральной кожи! Посмотрите на эту плитку, – Таня кивнула на тротуар, – по ней раз пройти и прощай «фирма»!

Шофер тихо выругался и, достав сигареты, опустил окно. «Волга» преданно кряхтела, словно поддерживая недовольство своего хозяина.

– Вы что? Курить собрались? Еще не хватало, чтобы моя одежда провоняла дымом дешевых сигарет! И вообще, я ждала авто представительского класса, а не подобие машины. Эта развалюха – моя ровесница, как минимум!

Мужчина выбросил тлеющую сигарету в окно и, подавляя волну гнева, сделал громко музыку. На радиоволнах звучала ретро-песня, Борковская замерла, вслушиваясь в знакомую мелодию, что-то всплывало в памяти – теплые и радостные картинки из детства. Когда-то давно четыре подруги отправились на дискотеку и под эту песню их всех пригласили на медленный танец. Она задумчиво уставилась в окно и обнаружила, что нужное ей кафе находится совсем близко.

– Черт с ними, с сапогами! Меня Таньки ждут! – перекричала она и, протянув водителю деньги, выпорхнула из машины. Темнело, горели фонари. Борковская не торопясь шла вдоль застывших в пробке машин и, улыбалась, предвкушая встречу с дорогими ей подругами. Ей не было страшно, скорее – любопытно. Тысячи заготовленных вопросов кружили в ее белокурой головке, по телу пробегала дрожь, будто она шла не на встречу с подругами, а на свидание с настоящим принцем. Именно тогда после этого мероприятия с приятным исходом они решили устраивать Татьянин день и устраивать приятный праздник, о котором можно будет долго вспоминать. Ведь откуда люди должны черпать позитив и хорошее настроение?!

– О, вот она, красота, пришла! – обрадовалась Баля, заметив эффектное появление на пороге кафе долгожданной четвертой Тани.

Борковская сразу обратила внимание на столик по центру и, громко завизжав от переполняющих ее эмоций, кинулась к нему. Сидящие в кафе люди недовольно оглядывались на фонтанирующую радостью женщину в дорогой одежде, прыгающую как мартышка посередине зала. Борковской было все равно, что о ней подумают окружающие, она жадно набрасывалась с объятиями на подруг, с которыми не виделась очень много времени. Лишь возле Ксюши она замешкалась на мгновение, но, быстро взвесив все «за» и «против», обняла и ее.

– Как же я соскучилась-то, девочки! Боже! Столько не видиться – это преступление! Как же так!? Сегодня мы должны оторваться за все годы – наверстать упущенное, так сказать! Чтобы этот Татьянин день прогремел на всю округу.

Все четыре женщины с одинаковым именем переглянулись и посмотрели друг на друга так, словно прозвучало что-то жуткое. Борковской вдруг стало не по себе, потому что ей показалось, что она произнесла что-то запретное и чтобы реабилитироваться, она продолжила чирикать, переключившись на одну из подруг:

– Карасик, какая у тебя шляпа! Ты что любовника завела?

– Причем тут это? Что ты говоришь, Танька? – смущенно пробубнила Карасева, поправляя сбитую дружескими объятиями шляпу.

– Ладно, не смущайся! Простите, что опоздала! Была у массажиста, а он – такой пикантный мужчина! Куда пальто? Официант заберет?

– Туда убери, – Баля кивнула в сторону вешалки.

– Сама что ли? Вообще, в приличных заведениях есть гардероб и…

– Это в ресторанах. А в кафе такого уровня принято за собой ухаживать самому, – подключилась к беседе Ксения тоном учительницы, запрещающей болтать на своем уроке. Ее смешили ужимки Борковской, она наблюдала за ней с интересом, мысленно констатируя, что бывшая одноклассница почти не изменилась.

– Хорошо, что хоть повара есть и официанты! Не надо самим готовить и приносить еду. Вешалка вон та? – уточнила Борковская, трогательно вытянув наманикюренный мизинчик. Ее немного мучила совесть за опоздание, да и рада она была этой встрече, поэтому вступать в дебаты на предмет того, как вести себя в общественных точках питания она не возжелала.

– Да, шмотки девчонок там болтаются. О! Стоять! И мою куртку заодно забери, – командным голосом произнесла Баль и сдала свою потертую кожанку в изящные ручки подруги.

Официантка ожила – видимо прибывающие люди за центральный столик стимулировали ее, давая надежду на щедрые чаевые. Она стала более расторопной: буквально через мгновение у столика стоял дополнительный стул, на который царственно водрузилась расставшаяся со своим дорогим пальто и потасканной «балевской» кожаной курткой Татьяна.

– Я хочу знать все! – деловито заявила Борковская, игнорируя красноречивые комплименты подруг по поводу одежды. Любимое ярко-красное платье Таня надевала много раз и знала, что выглядит в нем сногсшибательно, а блеск украшений добавлял шик ее безупречному образу. Борковская предпочитала выслушивать приятные реплики из мужских уст, поэтому охи-ахи школьных подружек не произвели на нее никакого впечатления.

– Ты сначала определись, что пить-есть будешь, а потом перейдем к вопросам, командир! – обратилась Баля к королеве, восседающей во главе стола. Борковская небрежно пожала плечами и уставилась на стол, изучая спиртные предпочтения подруг.

– Баля водку пьет, мы с Дуней – вино, – прокомментировала Карасева. – Еще котлеты заказали по-киевски.

– Фи! Котлеты и вино – это пошло, – лицо Борковской исказилось, будто дамы предпочли употреблять в пищу молоко с селедкой.

К столику подошла официантка и протянула гостье, пополнившей застолье, меню.

– Не надо, я так… Значит, мне… Сухой мартини неразбавленный, со льдом. И… легкий салат.

– Мясо лучше возьми. Чего там салат-то – курам на смех! – взбунтовалась хмелеющая Баля.

– Курам? О! Куриный салат, – обрадовалась Таня Борковская, пренебрежительно делая знак официантке, чтобы та быстрее выполнила заказ. Она очень скверно относилась к обслуживающему персоналу и ощущала приступы аллергии, особенно в присутствии молоденьких девушек.

– Дорогая Баля, я после шести не ем! – заявила дама в красном, поправляя изящный пояс на тонкой талии.

– Фигуру бережешь? – Дунаева смущенно улыбнулась и слегка опустила плечи – ее старый вязаный костюм темно-коричневого цвета с тонкими бордовыми полосками был зашит в трех местах и никак не мог сравниться с шикарным платьем красавицы – подруги.

– Представь себе! Если я не сберегу, то никто другой за меня не сбережет. Ты, Дуня, вон, какая худенькая, ешь – сколько влезет. А мне каждый лишний кусок хлеба – это угроза талии! – внушительно, произнесла Борковская, будто вела программу о здоровье, после чего стремительно переключила свое внимание на Ксению: – Слушай, не ожидала тебя здесь увидеть.

– Сама не ожидала себя здесь увидеть, – Ксюша холодно наблюдала как Борковская, оценивает ее строгий недешевый костюм и мобильный телефон – одну из последних моделей. Уголки губ Татьяны дрогнули, она ухмыльнулась, хотела что-то сказать, но передумала и переключила свое внимание снова на Карасеву:

– Карасик, рыба моя, шляпа, конечно, умопомрачительная, но может, ты ее снимешь все-таки?

– Нет! – вскрикнула застигнутая врасплох женщина и ухватилась за поля головного убора.

– Нет так нет! – успокоила Борковская, напуганная таким неадекватным всплеском эмоций. – Сиди, как гриб в своей шляпе. Здесь жарковато для головных уборов.

– Мне не жарко, – процедила сквозь зубы Карасева. – Мне нравится сидеть в шляпе!

В воздухе снова запахло грозой. Женщины продолжили диалог на повышенных тонах. Столики вокруг оживились, с любопытством наблюдая за ссорой.

– Что ты к ней прицепилась, Борковская! – прервала Баля спор двух школьных подруг.

– Спокойно! Никто никому не… – возмутилась Таня в ответ, но тут же расплылась в улыбке – эти перипетии напомнили ей старые добрые времена, когда каждая из четырех подруг до хрипоты отстаивала свою точку зрения. У них были одинаковые имена, но темпераменты – абсолютно разные.

У столика появилась официантка – принесла мартини для Борковской.

– Девушка, а котлеты когда будут готовы? – нетерпеливо поинтересовалась Баль.

– Пару минут. Много заказов, повара не успевают, – официантка говорила мягко, заботливо и даже почти естественно улыбалась, видимо, не оставляя надежды получить хорошее вознаграждение, после оплаты счета. Борковская с трудом переждала, пока юное создание соберет грязные салфетки со стола и уйдет прочь. Затем подняла свой бокал и с пафосом произнесла:

– За встречу, дорогие мои!

– Так мы уже пили за встречу, – беззвучно хихикнув, сказала Дуня.

– Без меня? – Притворно возмутилась Борковская.

– Ты опоздала, – строго заметила Карасева.

– Ладно, тогда за встречу со мной! Ведь мне вы рады?

У Ксении затрезвонил мобильник, она резко подскочила, схватив трубку и быстро что-то пробубнив, вернулась к столику, не скрывая улыбки. Тани вопросительно уставились на нее с емкостями в руках.

– Какой раз звонит? – очнулась Карасева.

– Восьмой! – выдохнула Ксюша, непроизвольно погладив телефон.

– Ну, за нас, девчонки! – командным голосом воскликнула Таня Баль.

Весело зазвенела посуда. Ксюша не присоединилась к тосту, думая о чем-то своем. Она тихонько отпила чай, украдкой рассматривая смеющихся одноклассниц. Как и прежде, Ксения была чуждой для этой компании, которая наконец-то воссоединилась.

Глава 7

«Заморочки»

– Так, продолжаем разговор: кто, где работает? Чего молчите? Рассказывайте, поддерживайте беседу! – Таня Борковская вопросительно уставилась на подруг в предвкушении любопытных историй. Присутствующие за столом беспомощно переглянулись и заерзали на стульях, будто им предложили что-то невероятно неприятное – например, прилюдно сдать анализ бак посев или еще что-нибудь более отталкивающее.

– Я швея, – произнесла хрипловатым голосом Баля, через долгую паузу.

Услышав признание подруги, Борковская закашлялась, поперхнувшись мартини. Ее глаза округлились, как два блюдца, а рот был распахнут от удивления. Ксюша с трудом сдерживала улыбку, наблюдая за ней, уж очень бывшая одноклассница напоминала в это мгновение куклу из интим-магазина.

– Ты швея? – недоумевала Карасева.

– Ну, да. Работаю на фабрике, – Баль пыталась выглядеть естественно и непринужденно. Ей вдруг показалось, что она слышит звук строчащей швейной машинки, Таня испуганно посмотрела по сторонам.

– Ты же никогда не шила! В школе на уроках труда ругалась с учительницей! – В голосе Карасевой помимо удивления появись нотки осуждения.

– А теперь шью. Фартуки, халаты, ночные рубашки… Если нужно по дешевке – обращайтесь.

Ксюша с любопытством рассматривала густо покрасневшую одноклассницу. Ей сложно было представить, что эта женщина с плохо загримированными шрамами на лице, агрессивно реагирующая на любую угрозу со стороны, может сидеть за стрекочущим аппаратом, старательно сшивая детали, и превращать их в готовые вещи, которые попадают на прилавки магазинов. Однажды покупая в подарок для бабушки-соседки фартук, Ксения озадачилась вопросом: кто занимается выпуском этих незамысловатых и старомодных тряпиц? Ей виделась маленькая заброшенная фабрика, на которой несколько станков под руководством дирижера-рабочего бездушно сшивают куски ткани, преобразовывая их в товары народного потребления. Смешной кухонный аксессуар красного цвета в крупный белый горох с карманом, на котором аппликация – улыбающееся лицо круглощекого повара вызвал бурю эмоций у неизбалованной вниманием старушки-пенсионерки.

– А байковые халаты есть? – заинтересовано спросила Дунаева. – Я бы взяла. Они мягкие и теплые. Сейчас не продают почему-то.

– Продают. Просто места надо знать. Мы же шьем для кого-то… каждый день, – глаза Бали погрустнели еще больше, она тяжело вздохнула.

Нервно затрезвонил колокольчик, и компания Татьян на мгновение замерла, уставившись на дверь. В зал кафе ввалилась влюбленная парочка, весело смеясь и плотно прижимаясь друг к другу, они бесцеремонно целовались, не обращая внимания на окружающих. В них было столько искренности и душевности, что многие люди невольно начинали ерзать, смущаясь. Карасева, раздраженная фривольностью молодежи, встрепенулась и немного грубо произнесла, обращаясь к Бале:

– Зарплата, наверное, небольшая?

– На жизнь хватает. Я одна. Мне много ли надо? Булку хлеба на неделю, да пачку чая, – она была честна и отвечала совсем без грубости, лишь с легкой печалью.

– А живешь где, Танечка? – участливо уточнила Дуня, сиротливо пряча обожженные руки.

– Живу в общаге фабричной. У меня комната. Сральник, умывальник – не на этаже, как обычно, а все под рукой. Кухня общая, но я почти не готовлю. Не люблю готовить.

Баль достала из кармана мешковатой клетчатой рубашки сигареты и сосредоточенно завертела в руках мятую дешевую пачку. Она ненавидела свою убогую комнату-клетку, в которой вынуждена была жить, точнее, скрываться от жизни. Каждый ее день был похож на предыдущий: она вставала рано утром, заваривала чай в эмалированной кружке с рисунком косоглазой божьей коровки, выкуривала крепкую сигарету, завтракала бутербродом и отправлялась на фабрику. Вечером – телевизор. Бессонная ночь, которую она коротала, купаясь в воспоминаниях, и снова утро… В выходной Таня Баль предпочитала заниматься уборкой. Женщина не любила быт и домоводство, но ведь нужно было чем-то занять себя в воскресный день! И алкоголь… Баля предпочитала крепкие напитки, в частности, самый доступный народный продукт – водку. Каждое воскресенье, завершив приборку она садилась за стол и, откупорив бутылку сорокаградусного пойла, под музыкальное сопровождение радиоприемника погружалась в тихий праздник. Она любила эти вечера. Иногда зажигала свечи. А бывало, покупала на закуску какой-нибудь деликатес: кусочек семги или дорогущей колбасы. А потом спала мертвецким сном без дум и размышлений, без сожалений и слез. Воскресные вечера в маленькой комнате общаги – драгоценный ритуал одинокой женщины.

– Еще кому-то общаги дают. Удивительно! – выдохнула Карасева. – У нас на заводе давно это дело прикрыли. Комнатушки все приватизировали, кто успел, тот по две-три хапнул!

– Ты так на своем заводе и пашешь, Карасик? – Борковская переключила свое внимание на другую Таню. Она подчеркнула слово «карасик», ей было приятно его произносить. В детских прозвищах есть какая-то нежность и незащищенность. Борковскую не удостоили в свое время ласковой кличкой, пытались окрестить Борей, но она запретила называть себя именем, которое у нее ассоциировалось со свиньей. В деревне у бабушки давным-давно жил боров, которого звали Борькой. Он громко хрюкал и радостно валялся в жиже грязи. А заплесневелый хлеб, размоченный в воде, был его любимым лакомством. Свежую выпечку он не любил, а вот от привкуса сине-зеленого мохнатого налета получал нескрываемое удовольствие.

– Так и пашу. Правда, сейчас – на больничном, – произнесла Карасева с тоской.

– А что у тебя? – поинтересовалась Таня Баль.

– Да, пустяки. У нас ведь как: придешь в больницу с насморком, а лечат от геморроя! Так вот и я не знаю, что там. Пью витамины, дышу свежим воздухом. Лоботрясничаю, короче! – Карасик даже улыбнулась, качнув полями широкой шляпы.

Тани замолчали, каждая снова думала о своей небезупречной жизни, с запахом ила и отчаянья.

– У нас на работе одна женщина, так она пошла в больницу, чтобы обследование сделали. Толи ей справка нужна была, толи что… И чувствовала себя отлично. Так у нее СПИД обнаружили, – заговорила Дунаева, смущенная скорбью тишины.

Борковская встрепенулась, что-то бурча. Она ненавидела все, что связано с этими четырьмя буквами еще со школьной скамьи. Мать каждый месяц читала непутевой дочери лекцию о последствиях беспорядочных половых связей. Трудно было юной Тане жить с повернутыми на медицине родителями.

– Да. А заразили во время маникюра, – Дуня продолжила повествование о страшной болезни. – Говорят, через кровь передается. Видимо, маникюрные инструменты плохо обработаны были.

– Как во время маникюра? – взвизгнула Борковская. – Я вчера была на маникюре!

– Борковская, успокойся, – грубоватый и напористый голос Бали приостановил истеричную волну подруги, которая, сделав несколько глотков мартини, с надеждой в голосе произнесла:

– Не только через кровь передается СПИД! А может, гульнула женщина с твоей работы?

– Если бы! Говорит, не так обидно было бы, – доверительно прошептала Дунаева и покачала головой, подтверждая безнадежность ситуации.

– Да, как жизнь повернется – никогда не знаешь. Сегодня ты есть, а завтра? – глаза Карасевой увлажнились, и она слегка наклонила голову, чтобы скрыть от подруг под широкими полями спасительного головного убора нахлынувшие эмоции.

«У каждой свои заморочки», – подытожила Ксюша мысленно. Было что-то безнадежное в присутствующих за столиком. Татьяны не вызывали у нее жалости, скорее, отчуждение. «Наверное, потому что они меня не впускают в свои монолитные отношения», – рассуждала женщина, уставившись в уже пустую кружку из-под чая. Она оценивающе рассматривала их одеяния: скромные штопаные наряды украшали трех Тань, за исключением Борковской: на ней были качественные дорогие тряпки, также ее благосостояние было подчеркнуто побрякушками, стоимость которых, судя по блеску, была достаточно высока.

– Давайте о чем-нибудь другом поговорим! Мне аж плохо стало, – отозвалась Борковская, жадно отхлебывая спиртное из запотевшего ото льда стакана. – Завтра схожу в поликлинику, анализы сдам. Мало ли что!

Тани обменялись взглядами, тихо посмеиваясь над страхами взбалмошной подруги.

– Чему бывать, того не миновать, Танюха! – Баля подняла рюмку, призывая остальных к импровизационному тосту. – Мой муж все время так говорил, – вспомнила Карасева, чокаясь бокалом вина с подругами.

– Говорил? Он что, умер? – Дуня сделала глоток и бережно поставила стеклянный сосуд с багровой жидкостью на стол.

– Почему же умер? Живет и здравствует, наверное. Мы развелись. Застала его в нашей постели с молоденькой студенткой. Она пришла к нему домой зачет сдавать.

– Сдала? – иронично спросила Баля, с сочувствием глядя на Карасеву.

– Я надеюсь. Не зря же эта девчушка извивалась под пузатым и лысым преподавателем!

Воспоминания о том странном дне больно царапали душу Карасевой. С самого утра ее сопровождали неурядицы: забыла кошелек дома, поскандалила с кондукторшей в троллейбусе, требовавшей оплатить проезд. Бездушная служительница богам общественного транспорта безжалостно высадила Таню прямо между остановками, и ей пришлось плестись на работу пешком. За опоздание рабочую завода Карасеву оштрафовали, а потом обморок… ее первый обморок на рабочем месте. Врачи «скорой» порекомендовали пить витамины и вкололи какое-то лекарство, повышающее давление. Домой Татьяна возвращалась тоже пешком… Старая цыганка в цветастом с блесками платке, вызвавшаяся погадать по руке, взглянула на ладонь Карасевой и, отказавшись комментировать увиденное, пошла прочь, не взяв ни монеты.

Таня до мелочей помнила тот трепетный момент: она вошла в квартиру и, не включая свет в прихожей, не снимая уличной обуви и пальто, сразу направилась в спальню. Заплывшее жиром голое тело мужа обнимали две тонкие загорелые ножки. Он кряхтел от усилий и что-то бубнил, женский голос имитировал удовольствие. Карасева стояла ровно минуту, уставившись на происходящее. Ей даже не хотелось кричать, закатывать истерику… Она просто ждала финала… А потом, когда тело ее супруга забилось в оргазмических конвульсиях и он расслабленно перевернулся на спину, Таня спокойно объявила о разводе.

– А ты, Дуня, замужем? – полюбопытствовала Борковская, глядя на расчувствовавшуюся подругу.

– Была, и даже не один раз, – рассмеялась Дунаева. – А теперь живу одна, семьи нет… Работаю… Руки, вон, сварила…

– Как сварила? – в унисон спросили Баль и Борковская.

– Горячей воды не было, слесари разобрали трубу… а отключить забыли. Ну воду дали… а я руками давай закрываться… и отойти ведь не могла… встала, как вкопанная и ору! Ладно, мимо сторож шел, услышал, что я кричу, прибежал, вентиль закрыл. А так бы вся сварилась, повезло мне тогда, – произнесла Дунаева и бережно погладила свои многострадальные руки.

– А я – домохозяйка, – весело заявила Борковская, изящно проведя по поблескивающему над декольте колье.

– А на какие шиши живешь? – не скрывая сарказма, спросила Баля.

– У меня есть покровитель, очень влиятельный и состоятельный мужчина. Мы с ним видимся два раза в неделю. Он делает мне хорошие подарки. В основном – побрякушки.

– И ты решила их все сегодня надеть! – Таня Баль безразлично кивнула на дорогие ювелирные изделия, развешанные по любящей роскошь женщине.

– Нет. Это – лишь жалкая часть моих несметных сокровищ!

Борковская снова коснулась украшений, как бы убеждая себя, что ее постельные усилия не напрасны. Она любила все, что дорого. Каждая драгоценность, хранившаяся в ее шкатулке, была усердно отработана в постели. «Золотодобытчица» – так в шутку называла себя Борковская, перебирая свои несметные сокровища. Она умела «отстраняться» во время любовных утех, мысленно переноситься в другие места и пыхтящий от усердий мужчина во время телодвижений даже не был ей противен, напротив, Таня умудрялась даже получать удовольствие от половых актов.

– Так он женат, твой благодетель? – уточнила Карасева, любившая пикантные подробности.

– Да. И, слава богу! Я бы с ним жить не смогла!

– Таня, ты ведь такая красавица. Нашла бы себе хорошего, порядочного мужчину!

– Дунаева, ты воистину Дуня! – усмехнулась Борковская. – Ну, где ты видела порядочного и хорошего мужчину одновременно? Если такие и есть – они давно женаты! Вот и приходится быть развлечением для состоятельного и любвеобильного человека. Мы, так сказать, помогаем друг другу.

– Знаешь, как такая помощь называется? – злая ирония Бали неприятно кольнула Борковскую, она посмотрела в ответ с вызовом. Но скандала удалось миновать – к столику подошла долгожданная официантка, принесшая поднос с готовыми блюдами.

– Три киевских и салат куриный, – бодро продекламировала сотрудница кафе.

– Наконец-то, горячая еда! – обрадовалась Баля.

Официантка повернулась к Ксюше и предложила выбрать что-нибудь из блюд в меню, но та попросила повторить чай.

Глава 8

Анестезия

Тани радостно придвинули тарелки с едой. Зазвонил телефон, Ксения вздрогнула и резко схватила трубку после чего, сопровождаемая недовольными взглядами школьных приятельниц, отошла в сторону.

– Ненавижу сотовые! От них рак! – фыркнула Карасева, придвигая теплую тарелку с приятно пахнущим блюдом ближе.

– Рак сейчас может быть от чего угодно! У меня знакомые жили в радиоактивном доме. Вся семья умерла от рака, – разжевывая кусок котлеты, промолвила Дунаева.

– А соседи? – усомнилась Борковская. Болезненные истории Дуни раздражали Татьяну. Она даже хотела отругать подругу за то, что в такой знаменательный вечер их встречи, она рассказывает смертельные байки, но каждый раз, мельком глядя на обожженные руки бедной женщины, воздерживалась от порывов отчитать ее, как нашкодившего ребенка.

– Не знаю что с соседями, – по-детски наивно ответила Дунаева, на лице ее читалась растерянность.

– Ну, если весь дом радиоактивный… Не могла только одна семья умереть! – размышляла Борковская, размахивая вилкой.

– Лучшая тема под горячее. Приятного аппетита! – пробубнила Баль и негромко вскрикнула от боли – горячее масло, вытекшее из куска откушенной котлеты, обожгло полость рта. Борковская хихикнула, глядя на подругу, которая словно потрепанная уличная дворняга, запыхавшаяся от быстрого бега, высунула язык. Уловив недобрый взгляд, она подхватила свой бокал и задорно предложила:

– А давайте выпьем за здоровье.

– Мы уже пили за здоровье, Танечка.

– А со мной, Дуня, ты не хочешь выпить за здоровье?

– Здоровье лишним не бывает! – шляпа Карасевой качнулась в знак согласия.

Татьяны забренчали стеклом, выпили и приступили к поглощению пищи, уткнувшись в свои тарелки. Ксюша уже не говорила по телефону, она держала трубку возле уха, имитируя разговор, и продолжала наблюдать за бывшими одноклассницами. Немного помедлив, она все же вернулась за столик, обратив на себя внимание Борковской, клюющей свой куриный салат:

– Ну, а ты? Расскажи нам, как живешь?

– Под горячее? – Ксения не скрывала иронии и с легкой усмешкой рассматривала с какой жадностью три других Татьяны поедали киевские котлеты с картофелем фри. – У меня все отлично: хорошая работа…

– Котлета – просто объеденье! – голос Баль звучал сдавленно, она склонилась низко над тарелкой, будто боялась, что у нее отберут еду.

– Зарабатываю достаточно, – монотонно продолжала Ксюша.

– Салатик тоже отличный! Здесь хорошая кухня, – надменно произнесла Борковская. Ритуал поглощения блюда сверкающая дорогими украшениями женщина превратила в настоящий спектакль. Мини-представление она сопровождала звуками удовольствия, получаемого от поглощения еды, делая вид, что не слышит ответа на свой вопрос.

– И, кстати, я сама выбираю с кем спать, а не подминаюсь под кого придется, лишь бы заслужить какую-нибудь побрякушку – сарказм Ксюши оборвал пантомиму Борковской: из трапезничающей королевы она вмиг превратилась в уличную торговку: ноздри ее раздулись, брови встретились на переносице, лицо побагровело.

– Это ты на кого намекаешь? – визгливо воскликнула Татьяна, с ненавистью глядя на обидчицу.

– Я думала, ты не слушаешь, – голос Ксюши был спокоен.

С трудом подавив волну гнева, Борковская уставилась в тарелку. Ей не хотелось скандалить, она прекрасно понимала, что неглупая одноклассница умнее ее и Таня проиграет в этой битве.

Дуня медленно разжевывала хрустящий картофель, наслаждаясь приятным вкусом. Она предпочитала варить этот овощ в мундире – самое доступное и самое малобюджетное блюдо в рационе нищей прачки. «Зато полезно!», – каждый раз убеждала себя Дуня, сидя над тарелкой с тошнотворной картошкой.

– Вкусно, – утвердительно кивнула Дунаева. – А это, как его? Картофель…

– Фри. Соломка, обжаренная в большом количестве масла, – Борковская отвлеклась от Ксении и переключила внимание на подругу, открывшую для себя по-новому вкус картофеля.

– Голодаешь? – осторожно спросила Борковская.

– Приходится. Слава Богу, детей нет! Они бы умерли с голоду. Не прокормила бы я их. – Голос Дуни дрогнул, лицо исказилось, будто от боли. Она некоторое время завороженно наблюдала, как кусочки киевской котлеты мягко опускались в золотистые капельки масла на блестящей белой поверхности тарелки и превращались в маленькое желтенькое солнышко.

– И чего ты поперлась в прачки?! – произнесла бегло Карасева, ловко орудуя вилкой и ножом.

– Ты что, Дуня, прачка?! Но ведь ты же в институте училась! – воскликнула громко Борковская, неумышленно привлекая внимание посетителей кафе к своей персоне. – Ведь не на прачку ты училась!

– Не на прачку. Ты права, Танечка, я – инженер.

– А почему по профессии не работаешь? – продолжала возмущаться Борковская, не замечая любопытства прислушивающихся людей, сидящих за соседними столиками.

– Я работала по профессии в проектном институте, – тихо исповедовалась Дунаева, отложив вилку. – Меня уволили. И испортили мою трудовую книжку. Явилась в алкогольном опьянении на работу. Мой первый муж меня тогда бросил… А я как раз беременная была. Он сказал, что не любит меня и у него другая. Вот. Я пошла и сделала аборт, а потом всю ночь пила водку. А на утро на работу надо было… Не пойти не могла, и я пошла, о чем до сих пор жалею… В солидную фирму после записи в трудовой уже никто не брал, вот и пришлось устроиться в прачечную.

– А что, новую трудовую не могла завести? – с сочувствием вопрошала Карасева.

– Город – слишком маленький. Хороших инженеров – по пальцам пересчитать. Всех знают. Что заслужила, то и получила.

За столиком воцарилась тишина. Встревожился колокольчик, возвещая о новых посетителях, но Татьяны не обращали внимания на пронзительный звук, они словно замерзли и на мгновение превратились в ледяные скульптуры.

«Странная композиция… Я бы назвала ее «Скорбь», – размышляла Ксюша, глядя на постаревших школьных приятельниц. Она взяла чашку и поднесла ее к губам, в ней уже не было чая, но молодая женщина сделала вид, что допила оставшуюся жидкость.

– Просто тебе немножко не повезло, Дуня. Чуть-чуть. Ты главное себя ни в чем не вини, оттаяла часть композиции с фамилией Баль.

– Да я и не виню! – отмахнулась Дуня и, взяв вилку, возобновила трапезу, давая понять, что разговор о не радужной и несчастливой судьбе окончен.

– А муж твой первый – козел! – голос Борковской в очередной раз промчался над столиками кафе.

– Таня! – посетовала Дунаева, воровато оглядываясь по сторонам.

– Насильно мил не будешь. Мама так говорила. Ее тоже мой отец бросил. Я тогда совсем ребенком была.

– Как хорошо быть ребенком – никаких забот, никаких проблем… Становишься взрослым и понеслось – начинаются проблемы со здоровьем, любовью, работой, – задумчиво произнесла Карасева, поправляя шляпу. Детство – это было самое прекрасное время в ее жизни. Любящие родители, заботливые бабушка и дедушка… Далекое безвозвратно ушедшее прошлое с чудесными воспоминаниями – яркими, как солнце. Наверное, в юности Карасик исчерпала лимит любви, которой получала сполна от всех членов семейства. И осталась пустота… Холодная пустота… Бесперспективная пустота…

– Я бы не хотела быть ребенком… Это глупо! Я бы студенткой хотела быть, – заявление Борковской вызвало улыбки подруг.

– Так поступай, кто тебе не дает?

– Возраст, дорогая Дуня, мне уже не шестнадцать!

– Люди и в пятьдесят учатся! – голос Ксении звучал сухо и делово. Татьяны замерли, уставившись на оратора. – Дело не в возрасте, ты же понимаешь, а в нежелании что-то изменить в своей жизни.

– Тебе когда исполнится пятьдесят – ты и поступай! – оскалилась Борковская, приступ негодования выступил румянцем на ее желтоватом от посещений солярия лице.

– Поступлю, если мне понадобится третье высшее образование, – металл в голосе Ксении говорил о том, что она принимает очередной вызов бывшей одноклассницы, но вновь зазвонил мобильный, и женщина немного разочаровано посмотрела на горланящую приятной мелодией трубку. Не отводя взгляда от Борковской, Ксюша медленно встала, после чего отошла от столика, включившись в телефонный разговор.

– Ну, давайте, выпьем за нас! – понизив голос, предложила Баль, украдкой наблюдая за маячащей неподалеку неприятельницей. – За Танюш, Танечек, Татьян.

Дуня весело подхватила бокал и радостно закивав, произнесла: «Выпьем!». Ее осунувшееся лицо разрумянилось, в глазах появился озорной блеск, будто в ней проснулась девчонка из далеких школьных времен.

– Дуня, ты пошла в отрыв? – Карасева с материнской улыбкой наблюдала за тем, как расцветает ее лучшая подруга.

– А, выпьем! Я давно уже не употребляла. Если что – ловите меня, а то я быстро…

– Не бойся, подруга, я рядом!

К диалогу Карасевой и Дунаевой, встрепенувшись, подключилась Боковская:

– А помните, девочки, как в десятом классе мы взяли бутылку дешевого портвейна?

Женщины дружно рассмеялись и, перебивая друг друга, делились воспоминаниями об алкогольном приключении из далеких школьных времен.

Старшеклассники почему-то всегда стремятся демонстрировать окружающим, что давно миновали стадию развития под названием «ребенок». Вдохновение они черпают из наблюдений за взрослыми. Познания каждого подрастающего поколения зависят от окружающей их среды и, конечно, от воспитания. Юные Тани, как и многие их сверстники, четко осознавали: употребляемый алкоголь – один из веских аргументов, доказывающих, что детство – позади. Козырнуть историей перед приятелями о том, как ты напился, считалось престижно и взросло! Четыре подруги приобрели в захудалом магазинчике дешевое крепленое вино, которое взрослые почему-то называли «бормотуха». Продавщицу не смутил школьный возраст покупательниц, и она с доброжелательной улыбкой выдала девочкам суррогатное пойло непонятного производства. Тани давились в подъезде многоэтажки приторным винищем в ожидании опьяняющего эффекта. И он не заставил себя долго ждать: буквально через полчаса неокрепшие умы и организмы были отравлены алкоголем. Дунаева оказалась самым слабым звеном: девочку начало тошнить прямо на месте распития и собутыльницы поволокли ее на свежий воздух. На улице бедную Дуню разморило еще больше, и она отключилась прямо на лавке возле подъезда. Верная наперсница Карасева осталась рядом с дремлющей подружкой, а Баль и Борковская отправились искать приключения – уж очень бурлил запрещенный напиток в крови взрослеющих нимфеток.

– Оставь меня, Карасик, иди тоже погуляй, – заботливо предложила Дуня, но Таня не могла бросить дремлющую подругу одну на лавке в чужом дворе.

А позже выяснилась, что волна алкоголя смыла сознание еще одной Татьяны – Борковской. Неожиданно она почувствовала потребность в большой и чистой любви. Необходимость усмирять разбуянившуюся подругу выпала на долю Бали. Она, словно строгая нянька, блюла одухотворенную Джульетту, ищущую своего Ромео, преследуя ее по всему городу. Апогеем их гонки стала долгожданная встреча «шекспировских» героев: Борковская встретила компанию веселых юношей, среди которых случайно обнаружила любовь всей своей жизни. Не скрывая радости, она запрыгнула на незнакомца, а не верящий своему счастью прыщавый юнец бережно уложил ее на соседнюю лавку, которая была свободна…

– Я еле вытащила тебя из-под него, – продолжила экзекуцию Баля. – А ты вопила: не вмешивайся в наше большое и светлое чувство!

– С кем не было-то? Кто не перебирал? Каждый в свое время чудил, – Борковская поморщилась от потока устаревшей информации, сыпавшейся из архивов Тани Баль, которая наслаждаясь триумфом, добавляла новых деталей в рассказ о любовной эйфории под «портвешок».

– Не каждый! Я ни разу не напивалась, – слукавила Баля, уставившись на подругу. По-крайней мере, в школьные годы алкоголь не сшибал ее с ног, и разум юной Тани всегда оставался ясен. Это уже потом, когда жизнь внесла свои коррективы, насытив ее существование таким грузом, что не каждый мог вынести, она начала использовать спиртное, как анестезию, чем, собственно говоря, не гордилась.

– Моралитэ ты наша! – съязвила Борковская.

– Кто-то же должен быть трезвым, чтобы ловить по городу пьяных шлюшек!

Таня Борковская в ответ лишь небрежно махнула изящной ручкой, и чуть было не опрокинула бокал с остатками мартини, чем вызвала еще большее оживление за столиком. Тани расхохотались и, вновь перебивая друг друга, погрузились в воспоминания о хмельной эпопее с многолетней выдержкой.

Глава 9

Яд обид

– Я что-то пропустила? – с любопытством спросила Ксюша, возвращаясь к столику. Школьные подружки с одинаковым именем лишь молча переглянулись, не произнеся ни звука. Возвращение Ксении развеяло остатки грозовых туч над столом, и воронка скандала между Баль и Борковской растворилась в повисшей тишине.

– Узнаю это молчание ягнят! – Ксения говорила резко, выпрямив спину. Она смотрела на Тань с отвращением, сердце ее билось учащенно от прожигающей волны злости. И снова молодая женщина не прощала им отчуждения, проваливаясь в глубокую бездну холодного одиночества, в темный пустой мир, в котором ее не понимала ни одна живая душа.

– Мы просто детство вспоминали, – Дунаева виновато улыбнулась, ища поддержки затаившихся за столиком подружек.

– Ага, пьяное! – грубо ответила Баль.

– Да уж не детство. Скорее – отрочество.

– Ну, надо же! Вы, госпожа Борковская, такие слова знаете! – с насмешкой ответила Ксения, разглядывая блестящие побрякушки принарядившейся красотки. Ей очень хотелось уйти с дурацкой встречи «одноклашек», чтобы больше не окунаться в воспоминания – помойку, приносящую столько мук и негативных размышлений. Разъяренная Татьяна, прикрыв свои сокровища одной рукой, из второй соорудила конструкцию из пальцев, посылая обидчицу подальше.

– Браво! – воскликнула Ксюша и громко рассмеялась, запрокинув голову и демонстрируя ровные белые зубы.

– Ну, чего ты цепляешься, а? – Карасева качнула своей огромной шляпой и вопросительно уставилась на сотрясающуюся в волнах смеха женщину.

– Карасева, расслабься, никто ни к кому не цепляется, – голос Ксении звучал сухо, почти без эмоций, маска псевдорадости от «долгожданной» встречи спала.

– Сколько там раз тебе позвонили? – Баля с прищуром уставилась на Ксению, ковыряясь вилкой в зубах. – Девять?

– Уже десять. Не переживайте, подружки, скоро уйду.

Мысленно Ксения перенеслась в далекое прошлое, когда ситуации дружеского игнорирования не были для нее диковинкой, но, несмотря на холод школьных подруг, она отчаянно пыталась влиться в их квартет и стать полноценной частью костяка.

Сердце юной Ксюши бешено колотилось. Она внимательно смотрела на четырех тринадцатилетних девочек, которые переглядывались, пряча улыбки и не желая идти с ней вместе.

– Вы идете, девочки? – тихо спросила Ксюша, внимательно наблюдая за междусобойчиком Татьян. Она видела их игру, но не понимала причины этого поведения.

– Да, конечно, сейчас, – безразлично ответила Таня Баль, складывая туфли в темно-зеленый мешок для сменной обуви. – Мы это… сегодня гулять не идем… Карасик в больницу пойдет, а Дуня помогает маме стираться… У Борковской… свидание!

Баля врала, широко распахнув глаза, украдкой поглядывая на подруг, которые, молча смотрели на Ксюшу и судорожно кивали. Девочка почти безразлично пожала плечами и, ничего не сказав, развернулась и побрела домой одна. Выйдя из огромных дверей школы, Ксюша всхлипнула, и из ее глаз брызнули слезы. Всю дорогу она плакала от обиды и горечи. Это был самый первый раз, когда одноклассницы под руководством опытного дирижера Тани Баль выдворили ее за круг дружбы. Затем это повторялось с завидной регулярностью. Ксения чувствовала себя собакой, которую хозяин в зависимости от настроения то ласкал, то вышвыривал вон.

– Девчонки, честное слово, искренне вам благодарна за этот вечер! – с вызовом произнесла Ксения, вернувшись из мимолетного путешествия в школьные годы. – Как будто мне снова пятнадцать лет! Время молчанок и переглядок. А также липовой дружбы.

– Ну, что ты говоришь?! – Дунаева даже смешно всплеснула руками, как персонаж какой-то деревенской истории.

– Да то и говорю. А вы разве забыли, как вы без меня гулять ходили? – звонким девчачьим голосом воскликнула Ксения. Дымка воспоминаний окутала сознание разозлившейся женщины, которая испытывала приступы удушья, глядя на отчужденные лица Тань. Она как тогда стояла в школьном вестибюле напротив невзлюбивших ее за что-то девочек и вместо того, чтобы гордо развернуться и уйти, как это обычно бывало, зачем-то выясняла отношения, как монеты, выгребая из карманов просроченные обиды.

– Я вообще не понимаю о чем ты, – проблеяла Дуня, снова ища поддержки в присутствующих за столом.

– Как о чем? Я про те удивительные и незабываемые моменты, когда вы меня, дорогие подружки, кидали! Вспомни, Дуня, хотя бы свидание возле кинотеатра «Юность»: когда вы зоопарк ждали.

– Зоопарк? Какой еще зоопарк?! – закудахтали вразнобой четыре голоса.

– Парней из соседнего района. Борковская их где-то подцепила, и договорились встретиться в пять у кинотеатра. После уроков в школе вы общались, а я позже подошла. Не помните?

Женщины удивленно переглянулись и пожали плечами – никто не помнил злосчастное свидание с зоопарком, которое так тревожило воспаленный мозг бывшей одноклассницы.

– Так вот, когда я подошла, вы переглянулись точно так же, – продолжала экскурс в прошлое Ксения, – и Таня Баль очень громко и очень неправдоподобно сказала: «Сегодня гулять не идем, я занята». А я спросила: «А остальные?». А остальные тогда промолчали.

– А, у «Юности», что-то припоминаю…

– Спасибо, Карасик, ты так добра! Если бы не поля твоей безвкусной шляпы, я б тебя расцеловала, – грубо ответила Ксюша.

– Они же все равно были уроды. Зоопарк – сама сказала, – произнесла лениво Борковская.

– Дело было не в этом, ни в самом свидании, а в вашем поступке! Понимаете, как вы меня тогда обидели?! – Ксения прикусила нижнюю губу, на глазах ее навернулись слезы, и она тихо добавила: – Да и не только тогда!

Ксюша хотела, чтобы экзекуция прошла совсем не так: ей виделось, как она бичует бывших школьных подруг хлестко и жестоко, а они даже не сопротивляются и смотрят на нее глазами полными мольбы о прощении. Она представляла себя в этом спектакле разоблачения главной героиней, смелой и гордой, но на деле получилось, что она осталась на роли второго плана, как тогда в далекие юные годы.

– Ксения, так глупо жить детскими обидами! – в голосе Карасевой послышалось сочувствие.

– А я ими не живу… Неужели вы думаете, что все эти годы я только и думала о вас? О своих подружках, пардон, псевдо-подружках.

– Ксюш, ну, было и прошло! – почти пропела Дуня, глаза ее блестели от вина, на лице появилась виноватая улыбка. – Ты же понимаешь, почему тебя не брали на массовые свидания: ведь ты была у нас самая миловидная.

– А я одного не могу понять: зачем вы меня в свою СОТУ брали? Клятвы, трехдневное голодание, испытания выносливости и горячий воск… Зачем это идиотское посвящение? Я же вам тогда поверила! Что вы надежные! Что вы настоящие! Что вы – подруги!

Ксюша с ужасом вспоминала ритуал посвящения в СОТУ. Она позже выяснила, что это всего лишь фикция и одноклассницы просто поглумились над ее желанием стать частью их сообщества. Это было самое болезненное оскорбление за всю ее жизнь. Так искренне поверить и так жестоко обмануться!

– Мы всегда хорошо к тебе относились, – сказала Дунаева утвердительно, но не убедительно.

– Дуня, не надо обобщать! – откликнулась Баль.

– Ну, твоя-то агрессия была обоснована. Ты была самая слабая, поэтому пыталась казаться самой сильной. Ты чувствовала необходимость в том, чтобы держать всех «в кулаке». Будь я размазней, уверена, что прижилась бы! И кличка твоя, и манеры эти грубые – все свидетельствует о слабости, – Ксения торжествовала, наблюдая, как на лице Бали меняются эмоции: негодование, возмущение, непонимание, злость… Красноречивая мимика произвела сильное впечатление на раздосадованную Ксюшу и она громко расхохоталась.

– Ну, вы посмотрите на нее! Психотерапевт, как пить дать! – голос Бали звучал угрожающе. Люди за соседними столиками с любопытством повернулись в сторону, где обстановка с каждой минутой накалялась.

– Психоаналитик, – сквозь смех выдавила Ксения, наблюдая, как зеленеет лицо угловатой женщины и чтобы не упасть от приступа хохота, она рукой оперлась на спинку стула.

– Ну, что же, пойдем, выйдем, доктор, проконсультируешь! – в словах Бали была открытая угроза, она походила на злого коренастого мужичка, готового кинуться в драку.

– Зачем выходить? Я и так вижу: передо мной больной, психически неуравновешенный человек.

– Давай, выйдем и поговорим!

– От подруг у меня секретов нет. Я тебя слушаю.

– Что, боишься?

– Нет, не боюсь. Даже если ты мне морду набьешь, диагноз твой от этого не изменится, – Ксения почти успокоилась, она вытерла тыльной стороной ладони, выступившие от смеха слезы и выдохнула с облегчением. В этой словесной дуэли она стала победительницей – это ее откровенно радовало. Словно елей на душу. Однако ее соперница не успокаивалась, со всей силы она ударила кулаком о стол, напугав не только тех, кто был рядом, но и людей за соседними столиками.

– Ну, дикари мы что ли? – обеспокоенно воскликнула Карасева, глядя на побагровевшую Балю. – В кои-то веки встретились. Может, и не увидимся больше!

Карасик поспешно налила спиртное в бокалы и громко произнесла тост:

– Пусть старые обиды забудутся, а новые не успеют появиться!

Баль выпила, не чокаясь, глядя в упор на улыбающуюся Ксюшу. Остальные Тани замерли с бокалами в руках. На радость всем присутствующим зазвонил телефон, и Ксения отошла в сторону, включившись в разговор по мобильнику. Снова залязгали вилки, наполняя музыкой тишину за столом.

Глава 10

Все по местам

Дунаева чувствовала приятное опьянение, от вкусной и плотной еды ей захотелось вздремнуть. Вытянув рукава привычным движением, она зевнула, и, подперев голову рукой, с улыбкой рассматривала Татьян: все сидели, задумавшись, каждая – о чем-то своем. «Словно скульптуры на кладбище, бледные и старинные», – пронеслось в голове Дуни. Захмелевшая женщина пригубила еще вина и мягко произнесла:

– У меня есть соседка Наталья, так вот у нее супруг археолог. Она говорила, что однажды на раскопках они нашли древнюю могилу, в которой лежали четыре женщины. Вроде жрицы какие-то, жили до нашей эры. Так вот, они служили Богам каким-то и умерли в один день…

– Почему? – откликнулась Баля, встревожившись. Она смотрела на рассказчицу заворожено, история о таинственных жрицах ее очень впечатляла.

– Что почему?

– Умерли почему?

– Их забрали Боги, – Дунаева произнесла фразу шепотом, будто опасаясь, что эту страшную тайную узнают все присутствующие в зале.

– Откуда ты знаешь, что их забрали Боги? – лицо Карасевой появилось из-под полей шляпы, в глазах забрезжил огонек любопытства.

– Так Наташка сказала – соседка! – язык Дуни слегка заплетался. – А, там еще свиток, свиток нашли, написанный рукой одной из умерших. Конечно, полностью восстановить не удалось, но из обрывков было понятно, что кому-то из них приснился сон, будто за ними придут в определенный день. И вот они собрались все вместе и исчезли.

– Совсем? Так там же останки нашли! – недоумевала Борковская.

– Исчезли – это умерли. Просто в то время люди не умирали, а исчезали, т. е. душа покидала тело.

– Страсти какие. У меня даже мурашки по коже. Мне только ваших баек из склепа и не хватало, на ночь-то глядя! – разозлилась Борковская и нервно забарабанила ноготками по столу.

– А ты вызови своего любовничка – пусть он тебя ночью спасает в объятиях своих!

– Да ну тебя, Баля! Пойду, покурю лучше.

– Так давай здесь подымим, – Таня Баль заметно повеселела, взяв пачку со стола.

– Здесь нельзя курить, вон вывеска, – недовольно фыркнула Борковская и потянулась к лакированной сумочке, извлекая из нее золоченый портсигар, она выдохнула: – Придется идти на крыльцо! Никакого сервиса в этой дыре!

Баля резким движением встала со стула, попутно спрятав сигарету за ухо. Борковская покривилась – мужланские привычки подруги угнетали ее. Перед тем как направиться к выходу, она строго заметила, что не намерена терпеть нападки со стороны легко вспыхивающей Тани и, призвав в свидетели сидящих за столом Карасеву и Дунаеву, потребовала, чтобы Баля пообещала вести себя прилично во время перекура. К столику вернулась Ксюша, в лице ее читалась грусть, однако глаза светились радостью.

– Ну, что, Ксюш, сколько там звонков осталось до счастья? – полюбопытствовала Дуня.

– Нисколько.

– Уже тринадцать раз позвонил?

– Больше, раз двадцать.

– Так радуйся! Любит, значит, – задумчиво и как-то безнадежно произнесла Карасева. Ей казалась выходка со звонками романтичной, но уместной для пар вроде тех, что публично обжимаются при входе в кафе.

– Пьян он. Несет какую-то несуразицу, – честно созналась Ксения. Ей очень хотелось поговорить с кем-нибудь о своих несовершенных отношениях, которые так измучили ее. Сапожник без сапог – обделенный чутким профессиональным вниманием психоаналитик.

– Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, – отмахнулась Карасева, качнув своей шляпой. Из салфеток она сконструировала веер и судорожно обмахивала им раскрасневшееся от духоты лицо, тихо ворча на еле работающие кондиционеры. В зале было шумно. Гул голосов с примесью мелодичной музыки создавал спокойную атмосферу. Карасева украдкой подсматривала за жизнью кафе из-под полей головного убора. Ей снова захотелось стать невидимкой буквально на мгновение и подслушать, о чем говорят за многочисленными столиками.

Ксения погрузилась в болезненные размышления. Тоненьким пальчиком она поддевала кристаллики соли с поверхности стола. Ей хотелось оказаться рядом со своим мужчиной, но она не переносила людей, злоупотребляющих спиртным. Ее отец был большим любителем алкоголя и однажды потерял все, что нажил, променяв семью, престиж и богатство на рюмку. Ее это ранило, и с тех пор она себе пообещала, что никогда с ней рядом не будет человека, не знающего меры в распитии вредных напитков, способных разрушить не только свою жизнь, но и жизнь близких людей.

Дуня с интересом разглядывала ухоженные руки задумчивой школьной приятельницы и, грустно вздохнув, укрыла свои изуродованные кипятком кисти вытянутыми рукавами старенькой вязаной кофты. Ей было приятно находиться в этом зале и ей так хотелось, чтобы Татьянины дни возобновились, чтобы они – четыре человека с растрепанной судьбой – могли согреться друг о друга, как маленькие котята, лишенные всяческой заботы.

Голоса в зале стали чуть тише, словно кто-то убавил громкость людского гула, давая возможность трогательной и нежной мелодии побыть на первом плане.

– Я прошу прощения, – бархатистый голос мужчины заставил вздрогнуть вслушивающихся в плавный музыкальный ритм женщин, они встрепенулись и вопросительно уставились на него.

– Можно вас на танец пригласить? – робко произнес незнакомец и протянул руку Тане Дунаевой. Она растерянно захлопала глазами и даже слегка возмутилась, как будто услышала что-то непристойное.

– Иди, потанцуй, – по-матерински заботливо протянула Карасева.

– Да вы что, девочки, я не пойду! – противостояла испуганная Дуня.

– Я вас очень прошу, – мужчина, чуть склонившись, навис над столиком, ожидая ответа на приглашение. Дунаева взволновано посмотрела по сторонам, она выглядела растеряно, как ребенок в магазине сломанных игрушек.

– Но ведь здесь никто не танцует! – возмущенно отбивалась она от непривычного внимания.

– Но ведь это не значит, что танцевать запрещено. Это моя любимая песня. Если вы согласитесь, официантка сделает радио погромче – я договорился.

Дуня неуверенно посмотрела сначала на Карасеву, затем на Ксюшу и, получив одобрительные кивки, встала со стула. Она покачнулась – то ли от волнения, то ли от выпитого вина, и, опираясь на крепкую руку незнакомца, поплелась за ним, позволяя себя увлечь в приятный круговорот.

– Ну, Дунаева! И, правда, хорошая песня. И почему он меня не пригласил? Так что ты там говорила, какой он раз позвонил?

– Не важно, Карасик, не важно, – прошептала Ксюша, вслушиваясь в трогательные слова мелодичной песни, в которой мягкий голос сообщал, что ничего нет прекрасней нежности, зарождающейся в сердце любящего человека. Ксения наблюдала за танцующей парой, зрелище тронуло ее: среди столиков в такт музыке двигались два одиноких человека, которые встретились на мгновение, на маленький отрезок жизни длиною в песню. И возможно они больше никогда не увидятся, но уж точно будут вспоминать, как однажды остались вдвоем посреди людного зала кафе.

Нервно взвизгнул колокольчик, немного нарушая музыкальную гармонию, в зал вошли Баль и Борковская, обе улыбались, было очевидно, что их перекур прошел без эксцессов. Карасева поморщилась, посетовав на запах табака, когда подруги сели за стол.

– А где Дуня? – весело уточнила Борковская, проигнорировав лекцию о вреде курения из-под смешной шляпы.

– Танцует, – откликнулась Ксюша, не отрывая взгляда от медленно двигающейся пары.

– Танцует?

– Да, ее пригласили.

– Кто? Тут нет ни одного приличного мужика, – Борковская бесцеремонно развернулась и уставилась на Дунаеву и ее кавалера.

– Не завидуй, тебе не идет! – по-детски капризно произнесла Карасева, делая вид, что не наблюдает за парой.

– Вот еще! Я? Завидовать? Дунаевой?

– Вижу их прямо по курсу. Может пойти сцену ревности устроить? – энтузиазм Бали, пугал всех присутствующих за столиком.

– Ему? Ты его знаешь? – удивилась Борковская, с трудом представляя подругу в компании какого-либо боле менее приличного мужчины.

– Его нет. А вот ее знаю.

Баля выпила рюмку водки и, покашляв, начала подниматься с места, прокряхтев:

– А подойду. Разыграю их! Вот смеху-то будет: он подумает, что мы с ней пара!

– Не надо, пусть потанцуют, – с волнением произнесла Ксения. Понимая, что ей не под силу остановить идущий напролом танк с фамилией Баль, она выразительно посмотрела на Карасеву, которая сразу взяла огонь на себя и притворно беспомощно воскликнула:

– Девочки, а научите меня курить!

– Ты что, одичала? – удивилась Борковская.

– А я иногда делаю то, что не пробовала ни разу в жизни. Например, я ни разу не прыгала с парашютом.

– И что прыгнула?

– Нет. Но я планирую, – соврала Карасева и весело подкрепила свою нелепую идею задорным смехом.

Короткий диалог о желании нанести себе вред курением отвлек настроенную на юмор Балю и она уселась обратно на место.

– Так, рыбе больше влаги не давать, а то наша парашютистка-курильщица сиганет с крыши кафе. Веселенький финальчик встречи получится!

Тани в шутку начали обсуждать возможности прыжка, придумывая варианты самодельных парашютов, и почти договорились прыгнуть втроем, как вдруг вернулась смущенная Дуня и забрала все внимание на себя. Она держалась за полыхающие щеки и еле сдерживала счастливый смех. Таня чувствовала себя Золушкой, вернувшейся с долгожданного волшебного бала, ей хотелось танцевать еще и еще.

– Ну, как? – заворожено, вымолвила Карасева, немного завидуя своей подруге.

Дуня лишь кокетливо пожала плечами в ответ и, схватившись за полыхающие щеки, уселась на стул.

– А встретиться договорились? – любопытствовала Борковская, ожидая пикантных подробностей.

– Нет, конечно.

– Дуня, ну, ты чего растерялась-то?

– Да командировочный он, девочки!

– Ну и что? Роман бы закрутила, – не унималась Борковская.

– Да ну тебя! Просто он по жене скучает.

– Хорошо, однако, скучает! Пригласил на танец незнакомую женщину в кафе! Если бы мой так скучал, я б ему быстро рога вкрутила!

– Он с супругой познакомился, когда эта песня играла по радио. Он оперировал, а песня играла… И завезли женщину с осколочным ранением.

– Так они на войне познакомились? – Борковская умилилась, вспоминая старые фильмы о войне, сюжетом которых частенько была трогательная любовь.

– Я не спросила. Мне было неудобно.

– Выглядит молодо.

– Так ведь не в сорок первом же на войне, дуреха! – подключилась к беседе Баля, глядя на Борковскую подавляя смешки.

– Почему же сразу на войне? Сейчас осколочное ранение где угодно может быть. Чуть ли не каждый день взрывы, – произнесла Ксения задумчиво и поежилась, словно от холода. Ей показалось, что кто-то дотронулся до ее щеки. Она с волнением посмотрела по сторонам. В это же мгновение громко взвизгнул колокольчик, и в кафе ввалилась пьяная компания мужчин, которые рьяно и очень громко что-то обсуждали. Лиричная и располагающая атмосфера кафе была разрушена нетрезвым кваканьем веселящихся людей.

– Да. Каждый день, как лотерея, – подытожила Карасева, качнув своей шляпой. – Что мы вытянем сегодня?

– А мы вытянем тост! – бодро воскликнула заскучавшая Таня Баль, устав от тоскливых тем. – Наливай, виночерпий.

– Слушаюсь! – отчеканила Карасик, по-солдатски приложив руку к головному убору, после чего ухватилась за бутыль вина. Баль дождалась пока ей нальют водку, важно покашляла и медленно поднялась с места. Она обвела взглядом подруг и с очень серьезным выражением лица произнесла:

– Ну, за содружество Татьян, за СОТУ, девочки!

– С Татьяниным днем, – подхватила ее Дуня.

– Я не мешаю? – не сдержавшись, вылила порцию желчи Ксюша, снова ощущая себя лишней за столиком.

– Можешь с нами выпить, – разрешила Баля.

Остальные три Тани поднялись с мест и присоединились к тосту, радостно воскликнув «ура, ура, ура».

Глава 11

Истоки

– Девочки, а кто придумал СОТУ? – спохватилась Дуня. Тани вопросительно переглянулись, надеясь, что кто-нибудь восстановит пробел в памяти.

– Это учитель истории нас так обозвал, – произнесла задумчиво Баля, слегка заплетающимся языком. – Вспомните тот день, когда мы ждали Борковскую!

Учитель истории был крупным мужчиной с жидкими рыжеватыми усами. Властный и царственный. Он вел свои уроки размеренно, получая удовольствие от процесса, словно находился не перед школьным классом, а перед миллионной телевизионной аудиторией. Казалось, историк был равнодушен к своим ученикам, он ставил отметки исключительно за знания, не выделяя любимчиков среди общей массы детей, изучающих прошлое человечества. Однако Таня Борковская сумела произвести впечатление на преподавателя. Оценками он ее не баловал, но при взгляде на ее длинные стройные ноги у мужчины на лбу появлялась испарина.

– Вы не готовы к уроку! – подавленным голосом произнес историк, отворачиваясь с волнением от короткой юбки ученицы девятого класса. – Останьтесь после урока… мне нужно обсудить с вами… вашу успеваемость.

Урок истории был последний в расписании 9«А» класса. После звонка все ребята поспешно направились домой, радуясь тому, что очередные школьные будни подошли к концу. Подруги ждали почти час Борковскую в вестибюле.

– Ты ведь нам так ничего и не рассказала, – произнесла Баля вяло. – Заревела и просила, чтобы мы ничего не спрашивали.

– Он хотел посмотреть, какое белье я ношу, – Борковская старалась произнести это безразлично, как бы, между прочим, и лишь дрожащий голос выдавал ее волнение. – Спрашивал, спала ли я с мальчиками, и знаю ли, что такое настоящий мужик. Если бы вы не остались ждать меня, даже трудно представить, чем бы это все закончилось… Хотя нет, не трудно представить…

Шляпа Карасевой, давно жила своей самостоятельной жизнью, она с сочувствием раскачивалась из стороны в сторону, как НЛО, повисшее посреди кафе. Владелица нелепого головного убора почти пропела трагическим голосом:

– Слава Богу, что все обошлось. Это все благодаря Бале. Мы же хотели уйти, а она нас остановила…

– Это не она! Ксюша нас остановила! – спохватилась Дуня. – Мы выходили из школы, а Ксюша сказала, что нужно подняться в кабинет, что у нее плохое предчувствие. Прошел целый час, а Борковской не было, Баля нервничала, ей надо было срочно домой!

Глаза Борковской задумчиво сузились, сквозь прищур и стойких солдатиков-ресниц она внимательно посмотрела на Ксению.

– Так вот я кому обязана? Что ж вы мне не сказали? Ксюша, могла бы и рассекретиться. Мне даже неудобно как-то.

Ответа на ироническое восклицание Борковской не последовало.

– Я помню лицо историка, когда мы вошли в класс… как там его? Семен Альбертович? – вспомнила Карасева.

– Да, Альбертович… Мы его Сёма называли, – усмехнулась Баль.

Историк с полчаса с серьезным видом отчитывал Борковскую за халатное отношение к процессу обучения, будто он действительно оставил ее после урока для того, чтобы направить на путь истинный, озаренный светом знаний. Затем Семен Альбертович вышел в опустевший после окончания школьного дня коридор и, убедившись, что никого нет, плотно закрыл дверь класса. На девушку посыпались вопросы, не касающиеся ее успеваемости, сердце старшеклассницы бешено колотилось от страха. Учитель истории, теряя над собой контроль, тяжело дышал. Дабы облегчить свои мучения, он снял пиджак и поспешно расстегнул верхнюю пуговку воротника светло-желтой рубашки.

– Ты такая… такая красивая, – произнес он с придыханием, медленно приближаясь к оцепеневшей Тане. В следующее мгновение дверь класса распахнулась, и вошли ее подруги. Сердце Борковской трепетало в груди уже не от страха, а от радости. Она мысленно благодарила кого-то там наверху за то, что у нее есть подруги. Лицо Семена Альбертовича исказилось от разочарования, он смотрел на своих учениц с презрением.

– Три партизанки пришли спасать заблудшую овцу! Содружество Татьян! – недовольно сказал он, глядя на короткую юбку Борковской.

Содружество ТАтьян – сокращенно СОТА! – решили девочки по дороге домой. Их сплочение, как они предполагали, свершилось навсегда. И с того момента у них появились обязательства, за которые они готовы были расплачиваться жизнью, возведя свои взаимоотношения в культ.

– А где ты была, главная спасительница? – небрежно поинтересовалась Борковская, не глядя на Ксению.

– А я осталась внизу. Ведь если бы что-то произошло – на первом этаже сидел сторож, можно было бы позвать его на помощь. Всем идти за тобой нельзя было.

– Надо же, какие новости столько лет спустя! Спасибо…

– Пустяки, – усмехнулась организатор спасения.

– А давайте выпьем за Ксюшу. Я выпью, – театрально произнесла Борковская и подняла почти пустой бокал с остатками мартини.

Дунаева хихикнула и, радостно кивая, всем телом повернулась к Ксении, демонстрируя свое расположение. К тосту присоединилась и обладательница огромной шляпы. Аишь Таня Баль сидела, не двигаясь.

– К чему все это? Зачем этот цирк? – строго спросила Ксения, с вызовом глядя на бывших одноклассниц.

Женщины уставились в свои тарелки, каждая из них размышляла о нелепости ситуации. Ведь на самом деле Ксения переоценила качество их дружбы, это была детская прихоть, от которой не осталось и следа. В то время СОТА казалась ей чем-то невероятно важным, но спустя годы все оценивали эту юношескую связь совсем иначе, просто никто не спешил в этом сознаваться.

– Ксения, как бы ты не психовала, ты меня послушай! Меня в компашке нашей всегда считали самой тупой и блядовитой, понимаешь? – делово произнесла Борковская.

– Голова чуть закружилась, – Дунаева попыталась сменить тему разговора.

– Сейчас говорю я! Дуня, помолчи! – повысила голос Борковская и повернулась к Ксюше. – Ты для меня, а я для тебя кое что сделаю: скажу одну вещь… Конечно, мы обе припозднились с правдой… Ты подумай, Ксюха, просто подумай: оно тебе надо было – СОТЫ эти долбаные, испытания… Это же все мишура, искусственное… Понимаешь? Посмотри на нас – что с нами стало! Это еще тогда было понятно, что мы ничто! Так что, Ксюха, радуйся, что ты не родилась Татьяной, радуйся! А то бы был не квартет неудачниц, а… как это называется, когда пять человек? Квинтет?

В следующую секунду всех четырех Татьян захлестнула волна эмоций, и они начали ругаться между собой. Это было словестное сражение не на жизнь, а на смерть. Обиды и горечь кипятком полились на головы подруг. Даже тихая Дуня подключилась, припомнив, как Карасева перестала с ней общаться, потому что у них в классе появилась новая девочка и та с ней начала дружить, только из-за угощений – дорогих зарубежных конфет и жвачек, привезенных отцом-моряком из-за морей-океанов. Это была странная вакханалия взбесившихся женщин. Ксюша с легкой улыбкой наблюдала за застольной истерией, получая удовольствие и энергетический заряд от выброса негативной энергии своих давних знакомых. Теперь она не врывалась туда, куда ее не звали. Карточный домик рассыпался, и все вмиг обесценилось. Иллюзии, сжигающие столько лет насквозь ее мысли и чувства, наконец-то стали рассыпаться.

После выплеска эмоций все разбрелись по углам кафе. Ксении пришлось общаться с официанткой, чтобы та не вызвала полицейских, чтобы усмирить рычащую Баль и визжащую Борковскую.

– Поймите, у них особенный день, – устало выдохнула Ксюша. – Вы видели когда-нибудь, чтобы четыре Татьяны стали лучшими подругами и прожили долго, но не очень счастливо? Просто посмотрите и пожалейте их, ведь они могут больше никогда не собраться, и если вы этому поспособствуйте, то будете нести ответственность за это.

Лицо молоденькой официантки скуксилось, она очень сосредоточенно смотрела на Ксению, словно та была хитрой цыганкой, которая ввела ее в ступор гипнозом. Девушка очнулась и, махнув рукой, пробурчала, что ей плевать на этих теток и на весь мир и побрела к другому столу, где ее ждали новые гости, – намного приличнее и щедрее, судя по ее улыбке.

Глава 12

«Рыбий» секрет

Жизнь в кафе шла своим чередом: кто-то приходил, кто-то уходил – круговорот посетителей в жизненном цикле заведения. Выпустив пар, Татьяны успокоились и выпили еще спиртного. Дунаева и Карасева молча созерцали Таню Баль, лежащую лицом в тарелке. Первой заговорила Дуня:

– Я думала, так бывает только в анекдотах и кино. В первый раз вижу, чтобы человек уснул в тарелке.

– А кричала: нам литр – не доза! – презрительно отрезала Карасева.

– Зря она на наше вино переключилась. Заказала бы еще водки.

Подруга утвердительно качнула шляпой.

– Если хочешь, иди тоже посмотри машину Ксюши, – доверительно предложила Дунаева.

– Нет, не хочу. Что я, машин не видела? Это Борковская у нас самая любопытная!

Каждый раз, когда официантка проходила мимо столика, лицо Дуни вспыхивало, и она смущенно опускала глаза. Ей было стыдно за скандал, который бушевал почти час назад за их столиком, находящимся почти в центре зала. Горланящие женщины, словно бабы на базаре, устроили переполох на потеху публике. К счастью все обошлось, и миновали встречи с правоохранительными органами.

– Да, ладно тебе, Таня, краснеть, как девица нецелованная, – воскликнула Карасева, глядя на виновато потупившуюся Дунаеву. – Можно подумать, официантка первый день живет на земле! Поди, тут такого насмотрелась!

– А люди в кафе?!

– И они не вчера родились! «Плюнь и разотри», как сказала бы Баля.

Дремлющая в тарелке одноклассница издала звук, похожий на довольное хрюканье поросенка, подружки замерли, глядя на нее и, переглянувшись, тихо рассмеялись.

– Дуня, я должна тебе кое-что сказать, – Карасева вдруг стала очень серьезной. От волнения она начала хрустеть костяшками – эта привычка у Тани была еще со школы.

– Что? Ну! Говори скорее, – забеспокоилась Дуня. Хмельной туман в секунду покинул ее сознание, странное предчувствие дрожью охватило организм.

Карасева выдержала паузу, глаза ее наполнились слезами. Она посмотрела на Дунаеву пронзительно и тоскливо, после чего произнесла надтреснутым голосом:

– Мы ведь с тобой самые лучшие подруги, правда?

– Конечно, Танечка! Я что-то разволновалась…

– Я больна, Дуня!

В следующее мгновение Карасева сняла шляпу, обнажив взору самого близкого человека жиденькие короткие волосики – последствие химиотерапии и долгого лечения от сложной болезни. Рот ее искривился в подобии улыбки.

– Те цветные пилюли – вовсе не витамины? – тихим голосом произнесла Дуня, с трудом сдерживая слезы.

– Нет, не витамины.

– И ты уже не выздоровеешь?

Карасева надела головной убор и отрицательно покачала головой, после чего тихо выдавила:

– Осталось месяца два. Может, чуть больше…

Дунаева закрыла глаза, чтобы сосредоточиться и осознать сказанное лучшей подругой. «Обретая, потерять!» – пронеслось в ее голове. От беспомощности она постучала по столу кулаком, совсем негромко, чтобы не нарушить сон сопящей Бали. Дуню охватила злость, ярость, обида, в несчастной женщине бушевала буря эмоций.

– Как же так, Танечка? – выдохнула Дунаева, уже не сдерживая крупных соленых капель. – Это завод?

– Да кто его знает? Врачи говорят, что завод. С другой стороны, у нас там, на пенсию столько народу поуходило. Они всю жизнь на заводе проработали и ничего – живут и нянчат правнуков.

– Девочкам скажешь?

Карасева поспешно поправила произведение больной дизайнерской фантазии, а чтобы скрыть следы расстройства, она начала интенсивно постукивать подушечками пальцев под глазами.

– Не знаю… Не могу я что-то… Как о таком скажешь? И зачем? Ты им скажи, потом, как бы между прочим, – с трудом выдавила Карасева. Меньше всего ей хотелось вкушать на десерт жалость на встрече одноклассниц. Она все знала и без излишних причитаний: рак – это серьезное испытание, это несправедливость, свалившаяся на нее и что итог в этой непростой схватке с недугом, к сожалению, предсказуем – смерть. Таня страдала и до ужаса боялась рубежа. Долгая борьба с болезнью вымотала ее и сделала очень уязвимой, восприимчивой к колебаниям настроения собеседников. Вот и в данный момент слезы Дуни заставили ее сожалеть о том, что она открыла свою тайну. Зашевелилась Баль. Заметив это, Дунаева поспешно вытерла глаза вытянутым рукавом и усилием воли заставила себя успокоиться.

– Я, конечно, дико извиняюсь, но я все слышала, – проскрипел голос из тарелки.

– Не вовремя ты проснулась, Баля, – тихо выругалась Карасева и добавила: – Ты не болтай за столом, ладно?

– Карасик, я тебя хоть раз того? Подводила? Обижаешь, командир!

– Может, помочь чем-нибудь? – Участливо произнесла Дуня, жалобно смотря под шляпу подруги.

– Боюсь, что уже ничем. Хотя… вы приезжайте, когда… ну, ты понимаешь, – торопливо произнесла Карасева, с опаской глядя на приближающихся к столику Таню и Ксюшу.

– Куда? Куда приезжать? Я все слышала! Скажите остальным! – взвизгнула Борковская и подскочила к Карасику в ожидании ответа. Сидящие за столом женщины недовольно уставились на самую любопытную Таню, но она не унималась и продолжала блажить на весь зал кафешки:

– Нет, вы тут о чем-то тихонько договариваетесь прямо у нас под носом, а кто-то вообще не в курсе!

– Заткнись, Борковская, – со злостью процедила сквозь зубы Таня Баль.

– Не хамите, женщина! Ты лучше лист петрушки со щеки убери.

– Ты, Танька, как всегда: слышишь звон, да не знаешь где он. Недаром тебя колокольчиком звали, – усмехнулась Баль, предвкушая очередную скандальную грозу. – Хочешь, чтобы твою тайну знал весь город? Таня Борковская – колокольчик – самый надежный радиоузел!

Баля взяла салфетку и неторопливо вытерла лицо, не сводя глаз с неугомонной одноклассницы.

– Это неправда! – обиженно взвизгнула Борковская, возмущенно размахивая руками. – Я никогда не трепалась. Дуня, скажи ей… Ну?

– Я не знаю… Просто было несколько случаев, – промямлила Дуня и отвела глаза. Ксюша уселась на свое место, чтобы было удобней наблюдать за очередной разборкой.

– Каких случаев? – Таня Борковская пытливо уставилась на Дуню, в ожидании разъяснений и в полной готовности к очередной дуэли.

Карасева почувствовала начинающийся приступ: ее снова бросило в жар, острый дефицит воздуха вызвал головокружение. Она чуть склонила голову, чтобы оказаться в укрытии – под полями спасительной шляпы. Остальные были в напряжении и ждали продолжения истерии Борковской, никто не заметил страданий больной женщины. Через мгновение волна удушья прошла, и Карасева, взяв себя в руки, строго произнесла окрепшим голосом:

– Хватит, девочки, концертов по заявкам телезрителей! Встретились в цивильном месте спустя много лет, чтобы бесконечно ругаться?

Таня Борковская, выпрямив спину и высоко подняв голову, степенно прошла к своему стулу и, водрузившись на него с таким достоинством, словно это трон, что-то проворчала себе под нос, как трогательная старушка в печали, после чего демонстративно отвернулась от столика. Все замолчали.

– Выпейте чаю, – спокойно предложила Ксения. – Все острые проблемы лучше решать без алкоголя.

– Опять мозгоклюв врубился! И теперь решит все проблемы.

– Решить – вряд ли, а разрулить могу, – улыбнулась недовольной Бале.

Чтобы не участвовать в очередной стычке Ксения капитулировала, вскинув руки вверх. С этой минуты она дала себе слово, что не станет никого провоцировать, дабы не случилась драка с участием нескольких разъяренных кошек. В ней прорастало новое зернышко, из которого, как она надеялась, вырастет большое раскидистое древо и в тени его ветвей и листвы ей наконец-то станет спокойно.

Глава 13

Дело Лаврентьевой

В зале кафе стоял гул голосов, в эту симфонию вливалась приятная фоновая музыка. Одноклассницы не смотрели друг на друга и по-прежнему не произносили ни звука. Никто из школьных приятельниц не решался начать разговор, все чего-то ждали, какого-то нового поворота. Ксения посматривала на экран своего мобильного телефона, чтобы контролировать время, которое просачивалось сквозь пальцы, и надеялась на очередной спасительный звонок. Она могла уйти в любую минуту, но не могла этого сделать без причины, потому как почувствовала ответственность за происходящее за этим погрустневшим, чуть расшатанным от проявлений чувств, столом. Звонок бы спас ее, и она смогла бы сбежать с несостоявшегося праздника жизни по уважительной причине и не выглядеть крысой, бегущей с тонущего корабля.

– Лаврик? Это ты? – хрипло и раскатисто почти пропела женщина, проходившая мимо печалившейся компании. Ее серое помятое лицо (видно было, что дама злоупотребляла алкоголем) засветилось искренней почти детской радостью от встречи с приятельницей.

– Что такое? – растерялась Баль. «Лаврик» – это слово грубо резануло по ее слуху. Таня озадаченно уставилась на замершую возле столика посетительницу кафе, затем, узнав ее, обеспокоенно скользнула взглядом по бывшим одноклассницам, которые растерянно смотрели то на незнакомку, то на Балю в ожидании пояснений.

– А я смотрю: знакомая морда из салата торчит. Как житуха? Проблемы есть? Если чего – поможем! – рубила слова знакомая Бали, не давая ей встать с места, чтобы интеллигентно пообщаться в сторонке.

– Все хорошо. Спасибо, Нина, – подчеркнуто вежливо произнесла Таня, давая понять своей знакомой, что в данный момент ее жаргон неуместен.

– По поводу чего сабантуй? – бесцеремонная потрепанная жизнью дама игнорировала скрытые сигналы и продолжала радоваться встрече. Баля прекрасно знала, что хамить этой даме не стоит, их слишком многое связывает и как аукнется ее негатив никто не знал. Призрак прошлого Бали, о котором она мечтала забыть, брезжил возле столика, делясь новостями:

– Слушай, я тут Рогалика встретила и Маню Сушеную, их тоже…

Нервы Баль сдали и она, вскочив с места, подхватила женщину под руку и практически поволокла к выходу, что-то бубня ей на ухо.

– Оригинальный экземплярчик! – оценила Борковская странную знакомую своей подруги. – Встретила Рогалика и Маню Сушеную… Не знаю, что и сказать! Может из театра женщина?

– Да уж… Все руки в наколках – очень театрально, – добавила Дуня. – Я сразу обратила внимание – привычка смотреть на кисти.

– Надеюсь, она там не укокошит нашу Балю! – обеспокоенно произнесла Карасева, глядя на дверь кафе.

К столику подошла официантка и небрежно уточнила, не желают ли дамы сделать еще заказ. Женщины проигнорировали попытки сотрудницы кафе быть услужливой, они словно под гипнозом, смотрели на входную дверь, дожидаясь возвращения Бали.

– Принесите мне чай! – воскликнула вслед удаляющейся девушке очнувшаяся Ксюша. Та лишь еле заметно кивнула в ответ и затерялась в суете наполненного людьми кафе.

Тем временем колокольчик взвизгнул, и вошла Таня. Она двигалась к столику медленно, словно шла к месту своей казни, Баля предвкушала обилие вопросов, которые хотелось бы миновать.

– Лаврик?! Это что, твоя приятельница из детского сада? – открыла конференцию Борковская.

Баля молчала. Сев на свой стул она уставилась в тарелку, ожидая продолжения допроса.

– Причем тут детский сад? – откликнулась как всегда сопереживающая Дуня. Заметив, что Бале неприятно повышенное внимание и любопытство, связанное с необычной женщиной – призраком из ее неблагополучного прошлого, Дунаева с укоризной посмотрела на блистающую украшениями подругу и знаками показала, чтобы та успокоилось, но Борковская отмахнулась, притворяясь, что не видит пантомимы и продолжала делиться свои умозаключениями:

– Дети ведь не могут без прозвищ. А ругаться матом неприлично! Только представьте: малявки кричат «Ба-ля». А ты, наверное, вытаскивала у всех детсадовских одногруппников лавровые листы из супа, и тебя стали дразнить Ааврик!

Скулы Тани Баль напряглись, она словно назревший чирей, готова была взорваться и облить гнойной истерикой насмехающуюся изящную женщину в красивом красном платье.

– Таня, кто эта женщина? – участливо спросила Карасева, подогреваемая смесью ощущений из желания узнать интригующие подробности и остановить очередной приступ гадкой бескомпромиссной болезни, отзывающейся головокружением и тошнотой.

– Так… дело десятилетней давности. Надо еще водки заказать, – мрачно произнесла Баля, пряча глаза. Она ощущала себя, как на эшафоте: вот палач уже занес топор правды над ее головой и публичной казни не миновать. Ей стало страшно и бесконечно одиноко, она ощутила воронку холодного воздуха внутри организма, которая своей ледяной колкостью причиняла невероятной силы боль.

– Может, ты нам все-таки скажешь, что происходит? – требовательным тоном произнесла Карасева, незаметно для окружающих подавив волну плохого самочувствия глубокими вдохами в тени полей шляпы. Баль внимательно и очень выразительно посмотрела на подругу, давая понять, что не только у нее есть секреты, но та чуть склонила голову, чтобы снова исчезнуть и избежать пронзительного взгляда.

– Знаменитое дело Лаврентьевой? – озадаченно спросила Ксюша.

Баля утвердительно кивнула и виновато отвернула голову, чтобы скрыть от внимательного взора женщин переполненные слезами глаза.

– Кто такая Лаврентьева? – хлопая густо накрашенными ресницами, щебетала Борковская, нервно покручивая дорогостоящее кольцо на указательном пальце.

– Я – Лаврентьева. Это фамилия по мужу. Ксюха, ты расскажи, а я выйду, покурю.

Баль достала из заднего кармана джинсов дрожащими руками изрядно помятую пачку сигарет и поспешно вышла на улицу. Тани дождались, пока колокольчик возвестит о том, что дверь закрылась за той, чья история так волновала любознательных подруг и вопросительно уставились на ту, которая могла утолить информационную жажду – на Ксению.

– Это старая история, – начала Ксюша повествование через внушительную паузу. – Моя подруга – журналист готовила репортажи о ней. Я тоже не знала, что Лаврентьева – это наша Танька. Удивительно, ее и по телевизору много раз показывали, а я и не узнала ее… на экране она совсем другая…

– А что за история-то? – предвкушала смачные подробности Борковская.

– Она убила своего мужа, – голос Ксении звучал спокойно, будто у Баль было много мужей, и всех по очереди она лишила жизни. – Она утверждала, что это была самозащита, но не смогла доказать. Ей дали пятнадцать лет.

– Пятнадцать? Господи! Так много? – испуганно воскликнула Карасева. За столом поднялся галдеж – Тани наперебой начали возмущаться несправедливостью и сочувствовать бедной однокласснице.

– Просто ей не повезло. Ее муж работал в милиции, а это… сами понимаете! – продолжила Ксения, после того, как кудахтанье за столом прекратилось.

– Она сказала десятилетней давности… А ты говоришь, что пятнадцать дали, – Карасева была внимательна к деталям.

– Раньше отпустили. Видимо, амнистия была или что-то в этом духе.

Тани переглянулись и замолчали, обдумывая поступившую информацию о нескладной судьбе подруги, в глазах каждой засверкала нахлынувшая влагой грусть. Тюремное прошлое Баль многое объясняло: грубые повадки и странные знакомства, ее закрытость и нежелание отвечать на вопросы. Шляпа на голове Карасевой грустно бултыхалась, как спасательный круг по вялым волнам морской поверхности. Она обвела взглядом присутствующих за столом и, остановившись на Борковской, очень серьезно произнесла:

– Я думаю, надо Танечку оставить в покое!

– А что ты на меня-то смотришь, Карасева?

– А ты у нас самая любопытная.

– Да, ладно. Я наоборот может, горжусь ей. Я тоже однажды чуть человека не убила. Благо, у него денег было море, и благодаря этому я находила силы терпеть все то, что он со мной делал, а так очень возможно, что я тоже устроила бы ему несчастный случай.

– Да заткнись ты! – возмутилась Дуня, уставшая от трепа Борковской.

– Надо же, наша блаженная звуки усилила!

Женщины вздрогнули вместе с колокольчиком на входной двери, в кафе вошла Баль. Все напряженно замерли, ожидая пока она сядет на свое место.

– Таня возвращается. Все! Ни звука! – тихо цыкнула Карасева, многозначительно глядя на Борковскую.

– Это была самооборона, – тихо произнесла Баля. Она стала робкой и спокойной, излишняя горячность и угловатость исчезли, явив взору школьных подруг ту самую девчонку из далекого прошлого. – Он меня избивал, просто жуть… Соседка врач была, так она меня выхаживала каждый раз. Не знаю, сколько сотрясений мозга я пережила! Не считала…

– А что, соседка не могла выступить на суде? – уточнила Ксюша, вспоминая подробности нашумевшей криминальной истории.

– Нет, не могла. Ей угрожали, а у нее двое маленьких детей было, и муж умер. Она потом ко мне в тюрьму приходила, все плакала, да руки целовала…

Глаза Баль наполнились слезами. В своих воспоминаниях она находилась у черты, разделяющей ее жизнь на две части: до и после замужества.

Окончив институт, Таня практически сразу вышла замуж – так распорядился авторитарный папа. Он решал судьбу дочери и не принимал возражений. Лаврентьев покорил ее родителей сразу: в непростое для страны время он доставал по блату продукты: хорошее мясо, деликатесные колбасы, дорогой коньяк, зарубежные сигареты. Отца Тани мало волновало, где именно предприимчивый жених достает дефицитные товары, двери его дома гостеприимно распахивались перед щедрым и душевным человеком. А затем Лаврентьев сделал предложение, причем не невесте, а сразу отцу. Молодая девушка получила отцовское благословение вместе с отчетливым приказом: стать женой достойному мужчине.

– Но я не люблю его, папа! – возмутилась юная Таня, сдерживая слезы.

– Любовь – для дур, читающих всякую муть! Я говорил матери, не надо было тебя в институт отдавать! Женщина должна рожать! Мужчина – обеспечивать семью! – рассуждал отец, встряхивая седой головой. Это был дурной знак, потому что принятые им решения не обсуждались. Девушка покорилась родительской воле. Годы замужества обернулись для Тани мучительной каторгой. Рукоприкладство мужа и угрозы были частью ее каждодневного рациона. Она часто мечтала лечь спать и тихо умереть. Она пыталась разговаривать с супругом, взывала к его совести, потому что искренне не понимала такого зверства по отношению к себе. А потом молодая женщина устала от бесконечной боли и решила проявить силу волю, освободившись от мучителя.

– В тот самый день я решила сказать ему, что ухожу, – с волнением произносила Баль, ее голос дрожал, лицо покрылось пятнами. Мучительные воспоминания, поднявшиеся со дна души, больно прижигали внутренности организма, оставляя маленькие тлеющие дырочки. Таня запретила себе думать об ужасном отрезке жизни и после освобождения из-под заключения смотрела только вперед, не вспоминая, чем и как жила раньше. Баль собрала волю в кулак и медленно продолжила повествование, дабы утолить информационную жажду школьных подруг:

– Он готовил обед, жарил что-то на сковородке… Я зашла на кухню, сказала, что устала и у меня больше нет сил… Он промолчал… а потом взял горячую сковороду и со всего размаху влепил ей мне по лицу. Я очнулась в спальне. Он стоял в проеме двери и так холодно на меня смотрел… Очень сильно болела голова, а лицо горело… Было лето, мы жили на даче у родителей. Там двухэтажный дом, а спальня находилась наверху… Увидев, что я очнулась, Лаврентьев самодовольно улыбнулся, затем развернулся, чтобы спустится вниз… Перил там тогда не было – папа их убрал, чтобы поставить новые, кованые… Я его толкнула. Он умер сразу, моментально!

– А ожоги? Что сказала милиция? – спросила с сочувствием Ксения.

– Они рассмеялись и сказали, что я плохая домохозяйка, и если не подохну в тюрьме и когда-нибудь выйду на свободу, то мне следует быть аккуратней при приготовлении обеда. В тюрьме меня уважали, ведь я мента порешила! Называли Лаврик. Первое, что я сделала, выйдя из тюрьмы, – поменяла фамилию, обратно на Баль.

– А родители? – осторожно произнесла Дунаева.

– Они от меня отказались, еще тогда, перед судом.

– Вот те на! Теперь ясно, куда ты пропала, – подытожила Борковская и притворно весело добавила: – А давайте выпьем за Балю!

Карасева активно разлила вино и все, кроме Ксюши поспешно отхлебнули багровую жидкость, чтобы смыть весь негатив от услышанного и поддержать надломленную подругу.

– Девки, вы за меня, как за покойницу, не чокаясь, – старалась шутить Баля. Она снова надела маску мужиковатой и резкой хабалки – так ей было комфортней, и все это понимали. С душой нараспашку жить непросто, тем более такому человеку, как Ааврик-Баль.

Глава 14

Точки

– Да, подозреваю, не видать мне чая, как своих ушей. Пойду, уточню, – раздраженно произнесла Ксения и поспешно направилась к стойке бара – тишина, возникшая за столом, была невыносима.

– Хорошая у нее машина, – вздохнула Борковская, разглядывая красиво обтянутую дорогим костюмом фигуру бывшей одноклассницы. – Маленькая такая, симпатичная. Как раз под цвет моего маникюра.

– Да, Ксюша молодец, – поддержала Дунаева.

Баль поморщилась, глядя на Ксению, и торопливо произнесла, пользуясь тем, что Татьяны остались одни:

– Да ну ее! А давайте поклянемся не расставаться, а?

– Это же невозможно, – многозначительно произнесла Карасева, нервно теребя краешек шляпы. Что значит не расстанемся? Съедемся?

– Девчонки, давайте, как в старые времена! – умоляла бывшая уголовница, зная цену одиночества.

– Неужели это так для тебя важно? – улыбаясь, спросила Борковская. Детскость Бали позабавила ее. Она знала, что люди, различающиеся по статусу, не смогут долго поддерживать полноценные отношения, даже если клянутся быть вместе всегда. «Гусь свинье не товарищ!» – подумала дорого одетая дама и тут же смутилась своих мыслей. Но Лаврик не унималась, она продолжаться стучаться в сердца людей, которые когда-то ей были дороги:

– Вы – часть моей жизни. У меня ведь больше нет никого, совсем никого. Мне кажется, если бы мы не разбежались в разные стороны, все было бы по-другому.

– Она права, – поддержала теорию невероятности Дунаева и хлюпнула носом.

В этот трогательный момент к столу приблизилась Ксюша в сопровождении официантки, она отчитывала нерасторопную и забывчивую девушку, резко реагируя на пререкания. Молодая женщина была возмущена непрофессионализмом опрометчивой юной студентки, но причина ее ярости крылась совсем не в том, что ей не принесли чай – история Бали задела ее и она искала хоть какого-нибудь человека, чтобы разделить с ним свою горечь и негатив. Выпустив пар, Ксюша процедила сквозь зубы «спасибо», после чего юная официантка демонстративно поставила горячий чайник на столик и гордо удалилась, пошло раскачивая бедрами.

– Настоятельно рекомендую больше не заказывать чай! – доверительно подбодрила ее Борковская. – Тебе явно в него плюнут! Насыщенный вечер. Нас запомнят в этом кафе.

– Что-то тебе больше не звонят, – спохватилась Баля.

– Я отключила телефон. Так хочется с вами побыть! – отбила той же картой Ксения, узрев сарказм в словах экс-Лаврентьевой. – Это, конечно, юмор! Я ведь случайно здесь, девочки. Если бы с Мишкой не поругалась – не приехала бы. Я не верю в жизнь после смерти!

Ксения стала вдруг очень серьезной и мрачно оценила беспокойство Татьян, которым не понравились ее слова.

– Могла бы и не уточнять – удержаться от комментариев, – обиженно отозвалась Карасева, похожая в тот момент на грустный гриб, который срезали на суп, и он в ожидании того, пока закипит вода в грозной кастрюле.

– Ну, относительно моей скромной персоны здесь не сдерживаются…

Борковская некоторое время сидела в оцепенении, но вдруг очнулась и, уставившись на Ксению, воскликнула:

– С Мишкой? Это Артуфьев тебе названивает?

– Предположим, что он.

– Вы так со школы с ним и встречаетесь?

– Так и встречаемся.

– Сука, ты Ксюша!

– Помнится, пару часов назад ты за меня выпивала, и что-то вроде спасибо прозвучало. А теперь я сука, – отрешенно произнесла Ксюша. – Как переменчива погода в Татьянин день!

– Ты ведь знала, что он мне нравится.

– Да тебе все нравились, кто был хоть немного смазлив, – это был каждый день новый вызов. Хоть Ксюша и обещала себе не выходить на тропу войны, но она могла менять правила игры, исходя из ситуации. Молодая женщина не терпела, когда врываются на ее личную территорию, особенно такие люди, как Борковская. Все, что касалось личной жизни, было неприкосновенно.

– Неправда! Мне не все нравились! Я была в него по-настоящему влюблена, а ты специально сделала так, чтобы он от меня отвернулся! – звучал капризный голос бывшей одноклассницы. Борковская всегда мечтала о чистых и здоровых отношениях. Являясь привлекательной особой, любящей подчеркивать достоинства своего тела изо всех сил, расцветающая девушка ставила под сомнение свою репутацию. У нее было много ухажеров, обращали внимание на нее в основном хулиганы и крепыши-спортсмены. Обе категории мечтали об интимном общении, а не о романтичных ухаживаниях. Мишка Артуфьев был одним из самых перспективных парней, очень забавный и искренний. В нем было что-то надежное, крепкое, настоящее и эти перспективы манили противоположный пол, как валерьянка кошек. Девушки чаще всего сами приглашали Мишу на свидания из-за его скромности. О таких, наверное, и говорят: первый парень на деревне.

– И правда, Ксюша, некрасиво тогда получилось, – всполошилась Дунаева, смешно всплеснув руками, которые в вытянутых рукавах казались отрубленными. Ей тоже нравился Артуфьев, как и Карасевой, и обе школьницы решили, что не перейдут дорогу первой красавице их маленькой сплоченной компании. Видимо, то же самое требовалось и от Ксении – принести еще одну жертву «СОТЕ» и отказаться от человека, с которым у них все равно разошлись бы пути, потому что страсть к состоятельной жизни у Борковской была всегда.

По удачному совпадению Баль не претендовала на душу и тело обсуждаемого и всеми любимого школьного героя, но у нее имелись свои претензии к нечестивой Ксюше, она сделала многозначительный жест, призывающий всех к молчанию, и как строгий военноначальник, поймавший дезертира, с презрением произнесла:

– Я ведь знаю, что это ты тогда настучала! Когда мы с Борковской и Карасиком отправились к Дуне в больницу, а ее отпустили на день и мы ходили в кафетерий и кино.

– На деньги класса, которые собрали на подарок Дуне, – грубо ответила Ксения, с усмешкой рассматривая увлажненное салатом лицо бывшей одноклассницы произнесла: – Попало тогда только тебе.

– Да, как зачинщику. А ты знаешь, что мой отец сломал мне один палец, после того, как вернулся из школы после терок с директором? И я ведь тебя не обвинила. Просто решила, что такому человеку не место рядом.

– Бедная Танюша, – сочувственно произнесла Дунаева. – Я и не знала, что тебя так сурово наказали. Хороший был день… После него и выздоравливалось быстрее. Зря ты, Ксюша, пожаловалась!

Ксения ничего не ответила. Конечно, она не знала о жестокости отца, просто ей было обидно. В ее семье на тот момент начались трудности с деньгами, и ей пришлось их вытащить из копилки. За пару недель до Дунаевой ей тоже пришлось лежать в больнице, но никто не принес даже маленькую шоколадку. О хитрости Татьян она узнала случайно, услышав на перемене в школе их обсуждение обмана.

– Что? В пушку рыльце-то? Не святая Ксения перед нами! – усмехнулась Баля, вырвав Ксюшу из водоворота мыслей.

– Я любила Мишку, ты меня слышишь? – подпела Борковская, растекаясь пьяными женскими слезами. Она напоминала сломанную дорогую куклу, лицо ее поплыло от размыва нескольких слоев косметики, а красное платье изогнулось в дугу возле почти пустого стола. Ей вдруг стало невероятно обидно не только за свою испорченную жизнь, она завидовала благополучию горделивой конкурентки. Конечно, было глупо ревновать к прошлому, но то, что ее лишили шанса сколотить хорошую качественную жизнь, не давало покоя той женщине, об которую ежедневно мужчины вытирали ноги, пусть даже и заваливая ее дорогими подарками.

– Мало ли кто, кого, когда… любил, хотел, имел… Есть сейчас, сегодня! Все в прошлом! – голос Ксении дрогнул, ее горло сдавил предательский ком, предвещающий беспомощный слезливый водопад. Невероятным усилием воли ей удавалось не разрыдаться на радость Татьянам, она не желала развлечь их своей беспомощностью и показать свою слабость.

– Вот ты сейчас сама себе противоречишь, – деликатно включилась в разговор Карасева. – Говоришь, все в прошлом, а свои детские обиды зачем-то принесла с собой. Не понимаю…

– Не надо ничего понимать, Карасик, ты расслабься и отдыхай! Потягивай вино и улыбайся, делая вид, что все замечательно!

– Почему ты так на нас обозлилась, Ксюша? Было и было! Ну, не брали тебя иногда на свидания, но ведь мир-то не перевернулся, – голосом сказочницы-старушки произнесла Таня Дунаева.

– И, вообще, если мы такие плохие, чего ты приперлась тогда? Дело ведь не только в Мишке! – грубо подбросила дров в горячий разговор Баль.

– А я пришла на вас посмотреть, – честно призналась Ксюша.

– Посмотрела? Так и шла бы домой! – откликнулась Баля.

– Уйду сейчас, не переживайте. Я, правда, очень хотела на вас посмотреть – на могучую ячейку общества, которая была в свое время так дружна, что… Мне всегда казалось: жизнь каждой из вас будет похожа на сказку! Потому что вы дополняли друг друга, вы были одно целое – СОТА. Даже не смотря на минусы. Ведь не всегда все гладко: и обиды, и ссоры бывают… А что я вижу, придя в эту дыру? Сборище неудачниц с большой буквы «Н»! Уууу, как вас жизнь-то отымела, девочки мои. Посмотрите на себя: четыре красотки! Вас бы на обложку журнала «Антигламур». Или нет: «Крестьянка». Как раз, передовицы-колхозницы с грязью под ногтями.

Ксюша хотела еще что-то сказать, но передумала. Она резко встала из-за стола в полной тишине. Казалось, весь зал кафе притих и, выслушав ее исповедь, гости заведения, словно присяжные, должны теперь вынести свой вердикт. Забрав с вешалки плащ, молодая женщина вернулась и небрежно бросила на стол деньги за выпитый чай. Ксения больше не смотрела на своих давних знакомых, она удалялась из зала кафе неотомщенная, ощущая, как ноют незатянувшиеся сквозные раны далекого прошлого, она так и не сумела освободиться от горечи детских обид.

Глава 15

СОТА навсегда

– Она не со зла, – выдавила тихий звук Дунаева, после того, как выпрямленная спина Ксюши скрылась за дверью кафе. Несколько минут после ухода бывшей одноклассницы Татьяны сидели в оцепенении. Они не смотрели друг на друга, каждая замерла, уставившись перед собой.

– Не со зла? Ничего себе! От доброты душевной облила нас грязью? – оттаяла Борковская, промакивая зареванное лицо салфеткой. Слова Ксюши ее очень задели, но еще больше возмутил тот факт, что бывшая одноклассница заполучила красивый и мужественный трофей с фамилией Артуфьев.

– Просто она всегда завидовала нашей дружбе. У нее ведь отношения-то ни с кем не складывались, – поставила диагноз Дуня.

– Однако Мишку она заарканила! – никак не успокаивалась леди в красном.

– Причем тут Мишка? – разбавил симфонию голосов грубоватый голос Бали. – Дуня про другое говорит: завидовала она нам – это правда. Черной завистью. У нас ведь СОТА была, братство – четыре Таньки. Она была лишняя – хоть ты тресни!

Все женщины активно закивали, понимая, что в словах Бали кроется истина. Каждая чувствовала себя запачканной, хотелось смыть негатив, оставленной злопамятной одноклассницей.

– Зачем же мы ее с собой таскали? – возмутилась Борковская, вспоминая, как тяготило ее присутствие Ксюши на давних прогулках.

– Из жалости! – призналась Баль. – Встанет, вылупит глаза и что? Сказать ей: пошла вон? Я терпела, а потом уже начала вас подговаривать, чтобы не брать ее с собой.

– Дунаева тоже ее жалела, – очнулась Карасева. – Дунь, вы в садике вроде вместе были?

– Нет, мы жили по соседству. С ней дружить никто не хотел во дворе. Родители у нее богачи были. Кто-то был у них в гостях и говорил, что дом как музей. На столе шоколад лежал всегда иностранный – ни разу не предложили. Если у вас всего много – почему не угостить людей? Кто-то пустил слух, что она жадная и как отрезало! Вот я и протянула руку помощи: пригласила ее в нашу компанию. Бог с ним, думаю, с жадностью! Лишь бы человек был хороший!

– Вот и нагадили в твою протянутую руку в результате! – подсластила беседу Борковская.

– Осадок какой-то… зря она так. Жизнь отымела, – вторила Карасева.

Баля, молча, рассматривала своих подруг, пытаясь отчетливо зафиксировать каждую из них, словно делала фотографический портрет на долгую память. Шрамы на щеках потемнели и стали очень заметны, сквозь остатки дешевого тонального крема.

Карасева старалась вести себя изысканно, ее движения были плавны, степенны и благородны, будто она принадлежала к какому-нибудь древнему роду. Ее огромная шляпа хоть и выглядела нелепо и карикатурно, защищая от постороннего внимания, но все же придавала ее виду мультяшной интеллигенции. При цепком взоре, заглянув под широкие поля, несложно было определить, что женщина больна. Страшная тайна, скрытая под дурацким головным убором, была на виду при внимательном и чутком взгляде. От юной жизнерадостной Таньки Карасевой не осталось даже оболочки. Это была насквозь фальшивая женщина, плохо играющая роль здоровой и благополучной дамы из высшего общества.

Дунаева напоминала сиротку, сбежавшую из приюта от злых воспитательниц. Во всем ее теле была неуверенность, робость. Голос ее был тих, лицо осунувшееся. Даже раскрасневшиеся от выпитого вина щеки не придавали ее облику благополучия. Ее глаза преимущественно были опущены вниз, словно она боялась, что в них прочитают, как сильно она несчастна. Маленькая напуганная мышка Дуня говорила еле слышным страдальческим голосом и бесконечно поправляла старую штопанную одежду, которой очень стеснялась.

Мастерица эпатажа Борковская вела себя расковано. Очень хотелось выволочить ее в уборную и, наклонив над умывальником вместе со слоем косметики, смыть ее десять тысяч масок, под которыми была погребена добрая и светлая девочка из далекого прошлого. Каждые пару минут она прикасалась к своим украшениям, словно идентифицировала свою значимость. Изобилие побрякушек видимо давало уверенность заблудшей овечке Татьяне в том, что жизнь ее стоит дорого, и не зря она ложиться под состоятельных, но бездушных мужчин.

И она сама – четвертая составляющая СОТЫ – убийца, отсидевшая в тюрьме, с искалеченной жизнью и психикой, с изуродованным лицом и без будущего. Чего ей ждать от пустой и унылой жизни?

Татьяны не замечали сканирующего взгляда Бали, они продолжали обсуждать, как несправедливо с ними обошлась неблагодарная Ксения.

– В чем-то Ксюха права! – вдруг пробормотала задумчиво Таня Баль, заставив этой фразой собеседниц замолчать. Все уставились на подругу в ожидании разъяснений.

– Ну, не повезло нам немного! Зато на том свете будем райские яблочки лопать! – почти весело воскликнула Баль.

– Райские яблочки… Ты как скажешь, Баля! – хихикнула Борковская.

– А давайте возьмем шампанского, девчонки! – предложила Карасева, чем вызвала восторг у сидящих за столиком женщин. – Выпьем за нашу дружбу, за наш Татьянин день, в который мы можем и поплакать и посмеяться вместе!

– Точно! Всем Ксенофондам назло! – подхватила Баля и жестом привлекла внимание официантки, громко требуя бутылку шампанского.

– Бабахнем так, что стены содрогнуться! – чирикала Борковская, между делом строя глазки двум молодым мужчинам, спокойно беседующим за соседним столиком.

Через пару минут официантка поспешно семенила к столику с бутылкой в одной руке и четырьмя бокалами в другой. Видимо критика Ксюши произвела впечатление на сотрудницу кафе – она была избыточно услужлива: девушка растянула в улыбке губы так, что казалось, ее щеки вот-вот треснут от усердия. Официантка, кружилась вокруг Татьян, как труженица-пчелка собирающая нектар с цветов и нарочито вежливо спрашивала высоким голосом: «Что-нибудь еще желаете? Меню принести?». Баль предотвратила попытку девушки самостоятельно открыть бутылку, заверив, что этот ритуал она произведет собственноручно.

– Что там с шампанским? – воскликнула весело Борковская. Она поморщилась при взгляде на этикетку, но мнение о сомнительном качестве напитка оставила при себе.

– Сейчас… еще немного, еще чуть-чуть, – прокряхтела Баля, открывая бутылку.

Карасева испуганно замерла, глядя на старания подруги борющейся с пробкой. Борковская заметила оцепенение женщины в огромной шляпе и, рассмеявшись, воскликнула:

– Ты чего обмерла, Карасик?

– Я помню это, – растерянно произнесла Карасева.

– Что помнишь?

– Вот это… Эту ситуацию… Я уже это где-то видела…

– Дежавю, называется, – блеснула знаниями Борковская.

Карасева медленно провела взглядом по залу кафе, рассматривая людей. Сердце громко колотилось, ей даже показалось, что подруги слышат этот громогласный стук.

– Сейчас в том углу засмеются, – медленно произнесла Карасева, указав в противоположную сторону от себя, и через мгновение веселая компания молодых людей разразилась раскатистым смехом.

– А сейчас поднос упад… – не успела она закончить, как в следующую секунду послышался грохот, после чего одна из официанток кафе громко выругалась и поспешно засеменила к двери с табличкой «служебное помещение» громко крича чье-то имя. Словно чертик из табакерки перед ней появилась низкорослая заспанная женщина с ведром и шваброй.

– И дверь… Женщина выйдет с маленькой девочкой из кафе…

Все Татьяны уставились на дверь, кроме Баль – она продолжала выкручивать плотно сидящую пробку в бутылке дешевого шампанского. Ворчащая мамашка тащила к выходу упирающуюся и капризничающую девочку, она громко отчитывала дочку за плохое поведение и обещала поставить в угол по возвращении домой.

– А сейчас, – вспоминая свое видение, продолжала говорить Карасева.

– Ну, вот, пошла пробочка! – оживилась Баль, не обращая внимания на предсказания подруги. Газы активно выталкивали пластмассовую пробку из бутылки под бодрое ликование Тани.

– Не открывай!!! – громко закричала Карасева, резко встав в полный рост.

Глава 16

Послеглавие

Я часто думаю о смерти… Нет, не в смысле суицида… я любопытствую: что там за той чертой. Мне хотелось бы посмотреть одним глазком, к чему ведет финал жизненного наземного цикла, что произойдет в тот момент, когда мы лишимся своей физической оболочки.

Я думаю, человек создан для мучения. Да, есть рай где-то там… далеко за облаками, а ад – он на земле. И каждый из нас усиливает и сгущает краски своего личного ада собственноручно. Тому подтверждение СОТА. Дунаева, Карасева, Боковская, Баль… У каждой из них было три человека, на которых можно было опереться. Моя мама много раз повторяла, что надежные и верные друзья имеют серьезное значение в нашем жизненном цикле. Для меня это оказалось невозможным. Наверное, я не заслужила мощную поддержку – подруг, которые бы пришли ко мне больницу, сбежав с уроков?

Тани могли бы спастись и жить, не развали они свою дружбу сто веков назад… Если бы они остались единым организмом, монолитом! Но они разрушили оболочку общности, расщепились и стали уязвимы. Каждая усугубила свой личный ад и прошла набор собственных жестоких испытаний. А потом четыре части единого организма собрались вновь… чтобы очиститься… и попасть в рай! Что это? Шанс на спасение? Стечение обстоятельств? Судьба?

Он сидел за соседним столиком… Тот мужчина. С большой черной сумкой. Не знаю, в какой именно момент я обратила на него внимание… Ах, да! Это было после того, как я швырнула деньги за чай и направилась к выходу. Мы с ним скрестили взгляды. Он заметил, что глаза мои наполнены слезами и в какой-то момент я отправила ему импульс SOS. «Спаси меня, незнакомый человек, поддержи за локоть, кажется, я снова лечу в бездонную пропасть своей злости, ненависти, неуверенности, непрощения», – думала я, проходя мимо ссутулившегося мужчины, смотрящего на меня, как отлученный от стаи зверь. Я почувствовала в его глазах отчаяние. Это было как в замедленной съемке: его глаза… огромные темные глаза… и черные густые брови, которые сливались с шапкой, обтягивающей его большую голову. И щетина, плотно покрывающая щеки, подбородок…

Я остановилась у входной двери кафе – что-то прицепилось к каблуку. Это была жвачка. Какой-то маленький уродец бросил жвачку на пол! А может и большой уродец… Взрослые нынче не блещут воспитанием… Будто все забыли слово «хорошие манеры». Амнезия. Общечеловеческая. Тот мужчина с плотной щетиной, плавно переходящей в головной убор, выскочил из кафе и быстро пошел прочь вниз по улице. Очень быстро. Не оглядываясь. Без сумки. Я не придала этому значения. Меня волновала жвачка, прилипшая к каблуку моих новеньких недешевых туфель. Я соскребла ее об угол ступеньки перед входом кафе и медленно направилась к автомобилю. На мгновение я остановилась и повернулась к стеклянной витрине кафешки. Мне показалось, что Тани смотрят на меня… Будто они стоят возле стекла в белых балдахинах и улыбаются… Дуня… Баля… Карасик… Борковская… Их лица – спокойные и счастливые… Мимолетное видение… пророческое… Через пять минут прогремел взрыв… Сразу, как я повернула за угол… Мне показалось, что мою машину подбросило… Или это мое сердце так встрепенулось… Стало страшно… невыносимо страшно… и холодно… На улице началась паника… я видела, как побежали люди… И дым. Много дыма над кварталом. Я не смогла повернуть назад. Я нажала на газ, мечтая как можно быстрее добраться до дома и спрятаться. Где-то там глубоко в подсознании я поняла, что их больше нет… Их нет…

Первое, что я сделала, когда вошла в квартиру, нашла лист бумаги и угольный карандаш (моя племянница – ученица художественной школы – гостила в прошлые выходные, я убрала находку в шкаф прихожки до ее следующего визита). Я рисовала… чувствуя себя в тот момент великим творцом, создающим новый дом или место, или укрытие для четырех женщин с одинаковым именем. Завершив свой художественный «шедевр», я почти сразу отключилась на диване гостиной. Они мне приснились. Четыре Тани сидели в пустом кафе за тем же столом. В белых полупрозрачных одеждах. Я вошла в зал, взвизгнул колокольчик, но они продолжали о чем-то спорить, не обращая внимания на вошедшую бывшую одноклассницу. Я приближалась к ним очень медленно, вслушиваясь в беседу.

– Это ты Баля, во всем виновата! – воскликнула Карасева, потрогав свои густые блестящие волосы пшеничного света, она напоминала красивых светящихся женщин из рекламы шампуня. – Ты же хотела, чтобы мы были всегда вместе. Вот мы и…

– Это совпадение, просто совпадение, – сдерживала Дунаева нападки подруги. – Она же от души, понимаешь? И не имела в виду ничего такого…

Баля расплакалась по-детски непосредственно. Вот уж не думала, что она способа на такие искренние эмоции! Я подумала: «И тюрьма тебя не обтесала, а наоборот, сделала более беззащитной?».

– Ну и что… тюрьма! Она же женщина! – Дуня откликнулась на мои мысли, посмотрев на меня строго, как учительница, недовольная слабыми знаниями ленивого школьника. Я вздрогнула, не ожидая такого поворота событий и чтобы не мешать этой странной беседе с моими прозрачными мыслями, тихо села за соседний столик, вынужденно подслушивая, о чем они говорят.

– Ты чего, Баля? – похоже, Борковская была удивлена слезами бывшей одноклассницы не меньше, чем я.

– Что-то так грустно стало… и страшно… так страшно, девчонки.

– Ничего, ничего, Танечка, мы рядом, – Дунаева взяла руку рыдающей подруги и крепко ее сжала. Ее примеру последовала и Карасева:

– Мы вместе! Как в детстве… Мы вместе, а значит, ничего страшного не будет.

– Даже не помню, когда в последний раз плакала, – всхлипывала Баля. Нос ее немного распух, но этот красноватый нюанс даже украшал ее лицо, на котором не было шрамов и бугров после горячей сковородки.

– Поплачь… Слезы – это хорошо. Слезы, как дождь, – говорила Дуня с нежностью.

– Почему как дождь?

– Дождь умывает землю, а слезы – душу. И становится легко – легко… свежо – свежо…

Тани задумчиво улыбались. Идиллию спокойствия нарушила Борковская:

– Во, блин! А я шубу заказала норковую!

– Дорогущая, поди, шуба! – беспокоилась Дунаева.

– Не то слово! Зря предоплату внесла!

– Да, как там? Знала бы, где упадешь… – отозвалась Карасева.

– Да, соломки бы подстелила, – подытожила Борковская.

Татьяны повернулись ко мне и уставились, ничего не говоря. У меня задрожало все внутри от этого пронзительно-пронизывающего взгляда. Губы их не шевелились, но голоса звучали эхом наперебой:

– А Ксюши нет.

– Ушла жить.

– Повезло ей.

– Кто знает, везение ли это – остаться жить…

«Действительно! – подумала я, воровато отведя взгляд. – Везение ли это – остаться жить?!».

– Остаться жить – это хорошо, откликнулась Борковская и с тяжелым вздохом отвернулась от меня обратно к пустому столику. – Я бы зимой в новой шубе щеголяла… И уж точно бы подцепила приличного мужика!

Горе Борковской вызвало улыбки у остальных Татьян, они переключили свое внимание с моей скромной персоны на нее.

– Да ладно, Таня, не в этом счастье! – приободрила подругу Баль.

– А в чем? – прошептал кто-то из них и все замолчали, не зная, что ответить.

Я задумалась: что есть счастье? В голове вертелись цитаты, слышимые мной в разные периоды жизни: «Счастье любить и быть любимой» – кажется, это говорил кто-то из моих знакомых давным-давно. «Счастье – это когда тебя понимают» – похоже, эта фраза из какого-то фильма. «Счастье – эмоциональное состояние (эмоция), при котором человек испытывает внутреннюю удовлетворённость условиями своего существования, полноту и осмысленность жизни, и осуществление своего назначения. Древнегреческое слово счастье – «эвдемония» (eudaimonia, еu – добро, daimon – божество) – дословно означало судьбу человека, находящегося под покровительством богов» – определение, зазубренное во время учебы в институте…

Судьба человека, находящегося под покровительством богов. Так в какой момент боги отворачиваются, лишая нас возможности ощущать позитивную эмоцию? И почему эти самые боги не спешат протянуть руку помощи, когда мы тонем в бездне отчаянья?

«Счастье – осознание позитивности контекста собственного существования» – вдруг прошептала я, вспомнив еще одну цитату из далеко студенчества. Услышав эту фразу на лекции, я не поняла ее смысла, но написала на лицевой стороне тетради. Как талисман.

– Осознание позитивности контекста собственного существования, – медленно вторила Борковская моим мыслям. – Точные слова. Норка… Я о ней мечтала со школы…

– Зачем? – с нежной улыбкой уточнила Карасева.

– Хотела казаться благополучной.

– А вот таскалась бы меньше по мужикам! – строго произнесла Баля, сдвинув сердито брови.

– Не тебе меня судить, убийца, – уколола в ответ Борковская.

– Я случайно, я говорила!

– Конечно! Все в нашей жизни не случайно! – не сумела скрыть иронии Таня Борковская и тихо добавила: – И все мы получаем по заслугам.

– По заслугам? – вздрогнула Карасева.

– Конечно! Что заслужил, то и получил…

Дунаева, заметно оживившись, вступила в разговор:

– Ну, не скажи… Я совсем не согласна… Вот у меня знакомые жили в радиоактивном доме…

– Да слышали! – отмахнулась Борковская.

– Взрослые – могу понять, а вот дети? Объясни: за что страдают дети? – не унималась Дуня.

Борковская посмотрела на суетящуюся подругу очень серьезно и через внушительную паузу холодно произнесла:

– Дети страдают за родителей.

Татьяны снова замерли. Словно их беседу поставили на паузу, дав мне возможность поразмыслить: почему страдаем мы – люди? За что страдают дети? В голове была вереница образов: наводнения, землетрясения, болезни, нищета, войны… взрывы! Как лавировать в жизненном потоке, минуя острые углы? Как заслужить долгую счастливую жизнь без страданий и боли? И наконец, как ответить на все эти вопросы?..

Глава 17

Если бы…

Кто-то сказал: чтобы сделать мир лучше, начни с себя! Давным-давно учась в институте, я мечтала сделать всех людей счастливыми. Я даже составила план действий, содержащий этапы, преодолев которые благая цель должна была быть достигнута. Естественно, нулевой ступенью было самопреобразование: из гадкого утенка я превратила себя в лебедя. Путем аутотренингов я нашла в глубине своего истерзанного детскими обидами мира гармонию и облачилась в мантию, сотканную из любви, добра и честности. Я чувствовала себя прекрасной мерцающей Святой, материализовавшейся во спасение утопающих из океана беспощадной жизни. Свою миссию я начала с того, что протянула руки помощи самым слабым сокурсникам: давала списывать конспекты, самоотверженно помогала в подготовке к зачетам и экзаменам, покупала еду тем, кто в ней нуждался. Уже тогда мой доблестный рыцарь Мишка, сопровождающий мой жизненный путь со школьной скамьи, усомнился в разумности задуманного мною, но подбадривал, как мог. Став старостой курса и самой идеальной студенткой ВУЗа, я собственным примером ежедневно доказывала, что нет предела совершенству. Через какое-то время я поняла смысл поговорки «от добра добра не ищут», но фанатично следовала своему плану. Возможность получать что-то безвозмездно так радует тех, кто не желает менять свою жизнь в лучшую сторону, что они укореняются во мнении: им обязаны оказывать помощь всегда. Им удобно быть несамостоятельными – это их религия. Слабые люди останутся ведомыми пользователями. Им так проще! Зачем сражаться с трудностями, если найдутся максималисты, берущие часть тягот на свои хрупкие плечи! Вдруг я осознала, что ждать элементарной благодарности взамен также бесполезно, как искать эхо в унитазе. Возможно, если бы я могла найти на тот момент единомышленников, возглавить целую группу служителей добродетели, расширить спектр помощи, то удалось бы разработать систему, сутью и основной целью которой являлось следующее: перевоспитание тех, кто утопает стопами в зыбкой почве бытия и не чувствует надежной опоры. Массовость стимулирует слабаков. Ведь к группе уверенных в себе людей тянутся, стремясь стать частью здорового коллектива. А в одиночку изменить мир нереально. Набив шишки на первых шагах к процессу «осчастливливания», я решила отказаться от бредовых идей и, прислушиваясь к высказываниям здравомыслящего Михаила, занялась своей судьбой. Моя распахнутая душа, получившая смачные плевки, поросла непроходимыми дебрями событий и впечатлений. Чем старше я становилась, тем сильнее леденело мое сердце. Я превратилась в Снежную королеву, в душевном пространстве которой не осталось жалости к тем, кто слаб. «В конце концов, мы подчиняемся законам природы, и выживают сильнейшие», – мысленно усмехнулась я, рассматривая Тань.

– Дети страдают за родителей, – тихо вторила я Борковской. – И доколе интересно страдать детям… А потом они повзрослеют и сами станут взрослыми и дальше что? Снова страдать?

– Снова страдать, – выдохнула Дуня, бережно поглаживая свои маленькие ручки с гладкой кожей.

Татьяны повернулись ко мне и вопросительно уставились, видимо в ожидании каких-то важных слов.

– Быть хорошей для всех! – защищалась я от их пристального внимания. – Подставлять вторую щеку… Отдавать последнюю рубаху… Дальше что? Хорошо, я возобновлю попытки: раскопаю студенческие архивы с планом «осчастливливания», стану лучше! Буду помогать людям, устроюсь в хоспис, создам благотворительный фонд… Буду доброй, нежной и позитивной! Где они – гарантии, что кристально чистый человек никогда не проронит слезу горя? Не попадет в тюрьму! Не обварится в кипятке! Не станет ложиться (исключительно по доброте душевной) под каждого встречного! Не заболеет раком!

Карасева вздрогнула и торопливо отвернулась от меня. Мои слова больно царапнули и обеспокоили женщину. Она кашлянула, чем переключила внимание своих подруг с моей возмущенной персоны.

– А я даже рада такому финалу. Мне ведь все равно оставалось шиш да маленько, – попыталась отшутиться Карасева, но лицо ее при этом исказилось от боли.

– Пожила бы еще, – участливо произнесла Дунаева.

– Пожила бы… Да уж! Потом ведь самая страшная стадия начинается: боль невыносимая и ожидание конца.

– Ожидание конца, – испуганно вторила Борковская. – Жуть какая!

Я с ужасом представляла нечеловеческие мучения умирающей Карасевой, даже дыхание перехватило, и внутри появился холодок. Я вспомнила детство: мы жили в коммунальной квартире и наша соседка тяжело заболела. Родственники отказались за ней ухаживать, и моя доблестная мама протянула руки помощи. Не помню почему, но в больницу страдающую соседку отказывались брать. Женщина умирала долго и страшно. Она каждый день истошно кричала от боли. Утром, днем, вечером, ночью… Круглосуточно! И приходилось терпеть. Мне казалось, что этот ужас не закончится никогда. И я от всей души желала соседке смерти! А потом ее не стало. И комната согласно завещанию досталась нам – не зря мама все-таки посвятила полгода жизни медленно умирающей и ежеминутно корчащейся от нескончаемых болевых приступов женщине. Спустя какое-то время родителям удалось выгодно продать обе жилплощади, и мы переехали в большую и просторную квартиру, в которой пахло свободой. Я мастерила себе платья из штор и целыми днями пела. Затем мои предки устроились на хорошую работу и стали много зарабатывать. Они копили деньги на машину, мебель и поездки к морю, но экономили на еде. Мать набивала обертки из-под шоколада и конфет и они лежали в вазе и на кухне. Я иногда обнюхивала их, потому что они пахли заморским шоколадом. Зачем она это дела, мне так и не удалось понять… Но для меня все это было счастье! После переезда из маленькой комнатки с вопящей днями и ночами соседкой я будто начала жизнь сначала!

– Жизнь сначала, – озвучила мои мысли Борковская и бодро обратилась к подругам: – Девчонки, а вот если бы вам дали шанс все начать сначала?

– Я бы все сделала по-другому! – призналась Карасева. – Первое – я бы с завода уволилась! Проклятые амбиции… Если бы не они – все бы было не так!

– Причем тут амбиции? – непонимающе уточнила Баль.

– Я ведь мечтала директором завода стать. В кино увидела – и загорелась! Женщина – директор завода – звучит гордо!.. Медаль и фотография на доске почета. Глупо.

«Мечты, мечты, где ваша сладость?», – вторила я мысленно Евгению Онегину, окунувшись на мгновение в школьную программу уроков литературы. Мечты… О том, что будет. Хотя, надо уточнить: о том, чего никогда не будет! Я рассматривала Татьян, делящихся своими сокровенными, возвышенными и немного наивными фантазиями о псевдобудущем. «А о чем же грежу я?», – вопрошала я беззвучно. И неожиданно для себя самой я сделала открытие: я ни о чем не мечтаю! Мне стало страшно… Человек без мечты – спящий человек, скучно существующий. Как смердящий застоявшийся пруд с зеленоватой водой в жаркую погоду – вроде и вода, но все равно вызывает отвращение от того, что бесполезен. Чем я живу? Какими стремлениями? Думаю и размышляю на полшага вперед – не более того, о мелочах – материальных и карьерных перспективах. В какой-то момент мне даже показалось, что я всего достигла и, ощущая потолок, остановилась в ожидании чуда, которое бы заставило меня понять, куда двигаться дальше. Вот она моя кровоточащая язва в воспаленном мозгу: я не знаю, чего я хочу!

– И я тоже, – выдохнула Дунаева.

– Тоже хотела директором завода стать? – сдерживая смех, произнесла Борковская, представляя скромницу-Дуню в роли доблестного руководителя большого предприятия.

– Нет… Я тоже зря прожила жизнь, девочки!

– Зря? Почему? – удивилась Баля.

Дуня улыбнулась как-то безысходно и тихо произнесла:

– Ну, вот певица – она живет не зря. Она поет, радует кого-то.

– Ты что, Дуня, певицей хотела стать? – продолжала подтрунивать Борковская.

– Нет. Это я так, к примеру.

Дуня сникла. Как мне показалось, ее обижали насмешливые реплики подруги. Я тоже подумала, что Дунаева могла стать хорошим инженером, что-нибудь проектировать – детсады, школы, больницы. Да и не водился за ней такой «грешок», как пристрастие к пению. По крайней мере, в годы юности она не проявляла себя, как творческая личность. Стенгазеты пачкать – это было дело ее тогда еще здоровых рук, а микрофоны на праздник держали другие дети.

– Представляешь, если бы все были певцами и певицами? Дурдом бы был, – пыталась реабилитироваться Борковская, заметив, что та совсем сникла.

– Дуня, ты зря это. Кто поет, кто танцует, кто-то еду вкусную готовит, – в диалог подруг вступила Карасева.

– Да, а кто-то стирает…

– И кто-то стирает, абсолютно верно, Дуня! Ты стираешь, а певица для тебя поет!

– Вы взаимодействуете! – подбодрила несостоявшуюся певицу Борковская, она сияла, искренне радуясь своему умозаключению.

Я усмехнулась, наблюдая за Борковской. Без своих украшений она выглядела совсем по-другому: какая-то настоящая что ли! Это как разница между елками: покупной пластмассовой, но украшенной дорогими блестящими игрушками и растущей в лесу среди белых снежных сугробов, радующей глаз просто так. Фальшивое против натурального.

– Я ведь даже моря ни разу не видела, – продолжала себя жалеть Дунаева.

– А… та же вода, только соленая, – отмахнулась Борковская, подмигнув подруге.

– Я тебя понимаю, Дуня. Мне тоже обидно, что ничего не удалось сделать, – настал момент истины и для Бали.

– Например? – спросила Карасева.

– Ну… создать что-нибудь… изобрести… Или книгу, например, написать.

– Про что? – заинтересовалась Борковская, подперев свое личико рукой, она демонстративно ждала разъяснения, образ писательницы Баль воспринимался ею, как карикатура.

– Так про что ты бы написала книгу, Балечка? – спросил кто-то из Тань еле слышно.

– Про четырех дур, которые собрались вместе, чтобы умереть. А что? Хороший сюжетик.

Татьяны рассмеялись. Мне стало нехорошо от этого веселья, что-то было в этом зловещее. Может от ощущения собственной никчемности? Или от бессмысленной жизнедеятельности человека? Ведь каждая из них признавалась в том, что жизнь пуста и несовершенна. И изменить ничего уже нельзя! Даже, если бы они остались живы и ушли из этого злосчастного кафе…

Глава 18

Сны

Я снова взглянула на столик, за которым восседала СОТА. Женщины, не произнося ни слова, смотрели на меня. Их лица были спокойны, не выражали никаких эмоций. Безжизненное молчание снова нарушила Борковская:

– Мне всегда было интересно, что люди испытывают в последние секунды жизни… Мне казалось, что если человека должно не стать, то его день должен пройти как-то по-особенному…

– И что? У тебя как-то по-особенному день прошел? – усмехнулась Баля, глядя на ребячество подруги.

– Нет. Обыкновенно. Разве что с вами встретилась.

– Разве это обыкновенно? – возмутилась Дунаева. – Мы столько лет не виделись.

– Да, ты права, Дуня. Необычно. И массажист со мной как-то странно сегодня разговаривал, – спохватилась Борковская, прокручивая в памяти прошедший день. – Я когда уходила, он меня крепко за руки держал и так смотрел в глаза…

– А ты с ним спала уже? – Баля старалась завуалировать сарказм по поводу сексуальной раскрепощённой подруги.

– Нет.

– Так вот, он и ждет своего счастливого часа!

– Нет, Баля, это что-то другое… будто отпускать не хотел. Хотя… наверное я уже додумываю. А вчера сон видела… такой странный: будто я стою посреди церкви в шикарном свадебном платье, вокруг ни души, только иконы смотрят на меня молчаливо… и слышно потрескивание свечей…

– Сон о том, что не сбылось, Танька! Надо было тебе вовремя замуж выскочить.

– Говорят это плохо, когда себя видишь во сне в свадебном платье, – со знанием дела добавила Дуня. – Это к болезни. Страшно было?

– В смысле?

– Ну, во сне, когда ты в церкви стояла, страшно было?

– Нет. Спокойно было. И красиво.

Я снова улыбалась, глядя на Борковскую. Распутнице снится сон о том, что она невеста в церкви! «Невеста Господа, судя по всему, раз уж жениха рядом не оказалось», – отшутилась я мысленно. Татьяны повернули ко мне головы, и я отвела глаза, покраснев, как помидор, и почувствовав себя виноватой. Наверное, подобный юмор не уместен в сложившейся ситуации, но ведь я должна как-то реагировать на все, что произносится в моем присутствии.

– А я вчера во сне видела ангела… старый такой с бородой, – произнесла Карасева, продолжая тему сновидений.

– С бородой? Так может, это Дед Мороз был? – весело прозвенела Борковская, не сдерживая громкого смеха.

– Нет. У него были крылья. И одежда белая.

– Ну вот, крылатый Дед Мороз в ночной рубашке.

– Прилетел к тебе специально из Лапландии, – внесла свою лепту юмора Баля.

Карасик с обидой смотрела на хохочущих подруг, которые жадно смаковали подробности ее сна и в своих фантазиях рисовали портрет крылатого Дедушки Мороза, по совместительству подрабатывающего ангелом.

– С вами нельзя говорить о серьезном!

– Можно, Карасик, если только без бороды! – давясь смешками, сказала Баля.

– Чего?

– Если бы ангел прилетел без бороды – можно было бы и серьезно поговорить.

Я пыталась вспомнить, что снилось мне накануне. Какой-то бред без четкого сюжета, как обычно. Набор дурацких картинок – калейдоскоп бессвязных сюжетиков… Что-то про детство… И вращающаяся каруселька… та самая – скрипучая! Но вот только в своем сне я кружилась на ней одна. Совершенно одна. Под ярким солнцем… радостная… растопырив руки в стороны. А потом я долго стучалась в огромную деревянную дверь. Настойчиво. Было тихо. И рука болела, потому что я устала барабанить. А потом… что-то еще… леденцы… ярмарка… ерунда!

– Я шучу, Карасик, не обижайся, – Баля выдернула меня из воспоминаний о моем предыдущем сне. – Просто я завидую, потому что мне сны не снятся! – подавленным голосом добавила она.

Борковская вяло покачала головой, после чего тихо произнесла:

– Так не бывает. Всем снятся сны. Ты, наверное, просто их не помнишь.

– Может, и не помню. Выходит, ни одного сна в своей жизни я не помню.

Я попыталась представить: как это не видеть сновидений? Каждую ночь проваливаться в черную бездну, а утром возвращаться, как ни в чем не бывало. Если ни разу не видеть сон, тогда переживать особо не о чем – ведь потери нет! Я вспоминала студенческие годы, в которых снам было посвящено много лекций. Наша преподавательница утверждала, что абсолютно все видят сны, даже слепые от рождения люди, незрячие воспринимают звуковые и осязательные ощущения. Человек лишается возможности встречи со сновидениями временно – после стресса, когда нервные клетки получают встряску. А вот лентяи и любители поспать купаются в веренице ярких и красочных картинок – вспомнила я, глядя на Борковскую, будучи уверенной, что этой даме удается проститься с явью абсолютно спокойно и беспрепятственно.

Если быть честной, я бы рада не видеть снов. Мои ночи длинны и беспокойны, видения отрывисты, коротки и бессвязны. Мои сны – жестокое и загадочное отображение действительности, в них я часто блуждаю то по пустынному городу, то по густому зловещему лесу, стараясь найти выход. Повторяющиеся ночные скитания в лабиринте сознания, в которых я страдаю, мучаюсь, отчаиваюсь… В свое время я прочитала огромное количество литературы о том, как регулировать сны, управлять ими, но на практике я проваливалась раз за разом и, устав бороться, оставила бредовую идею заключить перемирие с сонным царством.

Дуня была так тронута проблемой обделенной сновидениями одноклассницы, что смахнув слезу, покатившуюся по щеке, схватила Балю за руку и окрепшим голосом диктора новостей деловито заметила:

– Ну, и, слава богу, что не видишь сны! А то наснится всякой дребени, и не знаешь, потом куда бежать! Я вот когда-то в юности где-то прочитала: если тебе снится, что полощешь белье, то это к слухам о смерти. Не знаю почему, но так боялась увидеть во сне полоскание белья! Всю жизнь боялась. И ведь о смерти слышала! Каждый день ведь убивают!.. А все равно боялась.

– Это фобия, – Борковская в очередной раз удивила присутствием в своем лексиконе замысловатых словечек. – Кто-то боится замкнутых пространств, а кто-то полощущегося белья… У каждого свои страхи.

– А еще… я кипятка боюсь, – прошептала Дуня, воровато озираясь по сторонам. – Страсть как боюсь кипятка. Я даже чай горячий не пью.

– Вот бы сейчас чаю горячего, – оживилась Баля, выпрямив спину и смотря в сторону стойки бара, видимо ожидая увидеть там официантку.

– Кофе экспрессо! – выкрикнула громко Борковская в пустоту зала и весело рассмеялась, ее шутку оценили и остальные Тани. Их смех звенел чисто, как перезвон колокольчиков в красивой симфонии. Они переглядывались и смеялись еще сильнее. Я не могла выдавить даже улыбку.

– Или кок… кок…, – пыталась извлечь звук Дунаева.

– Чего? – вытирая слезы, переспросила Баль, она успокоилась на мгновение и снова захохотала. Ее смех был более низкий в отличие от остальных участниц ансамбля хохотушек, но открытый и заводной. Таня запрокидывала голову назад, после чего наклонялась к столику и хлопала по нему ладонью – этим она очень веселила своих подруг.

– Название… какль… тейлк, – заикалась Дуня.

– Коктейль что ли? – почти успокоившись, спросила Борковская.

Дуня резко перестала смеяться и, опустив взгляд, произнесла еле слышно:

– Ну, да. Молочный. За одиннадцать копеек.

Тани озадаченно переглянулись, после чего судорожно завертели головами по сторонам, будто в кафе была выставка коктейлей.

– Где ты такие цены надыбала? – удивленно спросила Борковская.

– В кафетерии, который был рядом со школой, – растерянно призналась Дунаева.

«Стеклянное заведение, в котором так приятно было тратить копейки!», – вспомнила я. «Стекляшка» – именно так называли между собой местные жители эту точку общепита. Мы так любили в нем бывать! Помимо одиннадцатикопеечного кисловатого с пышной пенкой коктейля там продавали мороженное с тертым орехом или тертым шоколадом. Его подавала толстая продавщица в синем фартуке, она громко ставила алюминиевые креманки на стойку (наверное, поэтому эти посудины были на болтающихся ножках и всегда скособочены), ее заплывшие лицо всегда выражало недовольство, словно кормить людей сладкими вкусностями было для нее страшным наказанием.

– Давно это было, – пригорюнившись, произнесла Баля, видимо тоже купаясь в детских воспоминаниях о пирамидках мороженного, которое выплевывал в креманки огромный гудящий агрегат.

Глава 19

Последняя исповедь

Вдруг я услышала жуткий гул, невыносимо громкий. Я поморщилась и закрыла уши руками, мне казалось, что он проникает в каждую клеточку моего естества в виде маленьких тоненьких иголочек. Тревожило это только меня, Татьяны сидели абсолютно спокойно, будто не слышали этого ужасного звука.

– Слышите музыку? – обеспокоенно встрепенулась Карасева. Она все это время как бы была вне беседы, сидела отрешенно, думая о чем-то своем. Кивала, смеялась, поддакивала подругам, но мысли ее витали где-то далеко-далеко, за периметром этого кафе. – Это та самая песня…

– Какая? – прислушиваясь, уточнила завороженная Борковская.

– Под которую Дуня танцевала с командировочным. Я тогда подумала, что хорошо, если на моих похоронах будет звучать не духовой оркестр, а именно это песня… Смешно…

– Я не слышу музыки! – откликнулась Дунаева пытаясь услышать приятную мелодию.

– Я тоже! – подхватила ее Баля.

Карасева растерянно обвела взглядом подруг и произнесла трагическим голосом:

– Значит, это мои похороны!..

Противный звук исчез, но музыку я не слышала. Я думала о похоронах… Каждый, я думаю, в какой-то момент представлял, как его сопроводят в последний путь. Начиная от старушек, скупающих обрезы на обивку гроба, заканчивая мечтателями, готовыми полететь прахом по особенным местам, в которых они были по-настоящему счастливы. Глядя на Татьян, я видела странную картинку: длинная процессия из сопровождающих в последний путь людей. Необязательно знакомых, ведь каждая из них не могла похвастаться большим кругом общения. Пусть это будут и не знакомые люди, но по какой-то причине они шагают следом за четырьмя Джульеттами, мирно спящими на смертном ложе. Они словно плывут высоко над головами скорбящих. В своих трогательных белых одеждах, покрытые полупрозрачным белым саваном… Красиво!

Я любила похороны. Проводы в последний путь почему-то успокаивали меня еще с детства. Мне было грустно прощаться с умершими и одновременно любопытно. Я смело подходила к покойникам и не боялась до них дотронуться в отличие от других детей. Мама часто предлагала остаться дома и не посещать скорбный ритуал, но я настаивала, чтобы она меня брала с собой, изо всех сил стремясь оказаться на трогательном и трагическом спектакле, посвященном погребению усопшего. Мои родители даже предполагали, что я стану патологоанатомом. И я какое-то время мечтала работать в морге.

– Это извращение! – как-то заявила моя студенческая подруга, наблюдая, как тщательно я готовлюсь к похоронам отца. Я купила миленькое черное платьице и даже шляпку – таблетку с маленькой вуалькой. Мне хотелось доказать себе и окружающим, что смерть – это может быть изящно и красиво, не обязательно сидеть возле гроба ссутулившись, выставляя на показ заплывшее от слез лицо.

– Так можно готовиться ко дню рождения! Но не к смерти родителей! – морщилась однокурсница, пристально разглядывая мой безупречный макияж.

Я не стала ее переубеждать, храня верность своей теории. Моя приятельница существовала в плену стереотипов – типичных представлений о процессе проводов тех, кто покинул земной шар. Вовремя и достойно уйти – это честь! Отца хватил удар, и он умер мгновенно, не доставив удовольствия семье вытаскивать из-под него утки, долго и скорбно навещать в больнице, предварительно заправив свой организм валерьянкой и грезить в ожидании чудесного возвращения родителя к нормальному человеческому существованию. Весь сценарий жизни семьи пришлось бы подстроить под унизительную борьбу за выживание. Высокий, крепкий, гордый, целеустремленный мужчина превратился бы в скрипучего старика, старающегося выкарабкаться из болезненной ямы, цепляясь за юбку своей супруги. Он бы этого не желал – я уверена.

Из моих воспоминаний об отце меня вернула Карасева – она резко встала с места и торопливо подошла к столику, где сидела я. Лицо бывшей одноклассницы было очень серьезным, мне даже стало не по себе. Она кивнула на стул, видимо уточняя, можно ли присесть. Я безразлично пожала плечами, наблюдая за суетящейся Татьяной. Несколько секунд она собиралась с мыслями, словно сидела перед преподавателем на экзамене, а затем медленно заговорила:

– И все же это конец… Я так готовилась, чтобы уйти… по-особенному. Тяжело осознавать, что все равно умрешь, а подобный факт, вот этот, он такой неожиданный… Я не знаю, плохо я жила или хорошо… Жила, как все: страдала, переживала, любила, ненавидела, болела… Что-то не получилось, наверное, но мы всегда о чем-то сожалеем. О том парне, которому сказали «нет», о той ночи, когда нужно было вернуться домой, о том скандале с мамой… У каждого найдется о чем пожалеть… Господи… Я не знаю, что говорить… Ну, хорошо, хорошо. Да, да! Я жалею, о каждом своем шаге, обо всем! И я это признаю. Я всегда хотела стать директором завода! Но ведь мечты, они есть у каждого… у каждого из нас… Они разные и зависят… даже не знаю, от чего они зависят. Я почти добилась того, к чему стремилась. Я не всегда была честной, не спорю, но ведь каждый выживает, как может. На войне все средства хороши – это великие слова, если б я не шевелилась, то так бы и сгнила в цехе. Я всегда была одна против целого мира и боролась! Боролась за место под солнцем. Боролась за свою жизнь. Наверное, я была не права, добившись увольнения мужа… Он ведь тогда сломался и начал пить. Я его уничтожила, и пустила пеплом по ветру! Но так ведь поделом! Он меня обидел, мне было плохо, а то, что он не справился – я думаю, меня в этом обвинять не стоит. Не стоит… Я ведь поплатилась! Какой с меня спрос?..

Вдруг Карасева зарыдала. Я молчала и смотрела на нее. «Пеплом по ветру… пеплом по ветру», – напела я зачем-то мысленно. Загадочный он, в уничтожении которого созналась Карасева, судя по всему, был ее мужем. Она подняла на меня глаза полные слез и отчаянно закивала. Наверное, это был ответ на главный вопрос: за что? Таня сама на него ответила, и создалось впечатление, что ей стало легче. Душа и разум наконец-то примирились.

– Спасибо, – прошептала она и, вытерев крупные слезинки, которые выкатывались из ее глаз одна за другой, медленно встала и перешла за столик к Татьянам.

– Ой, девочки! А у меня руки… посмотрите! Посмотрите – они больше не обварены. Они как раньше, – спохватилась вдруг Дунаева, разглядывая нежную кожу на своих тоненьких кистях.

– А мне бы мою шубу! – завистливо глядя на переполненную радостью одноклассницу, выдохнула Борковская.

– А ты все о материальном, – улыбнулась Баля.

– Я на это материальное знаешь сколько…

– Порочная ты, – поставила диагноз Карасева. Она уже не плакала. С улыбкой смотрела на Дуню, любующуюся своими изящными ручками.

– Порочная! Я тебя умоляю, давай без пафоса!

– На все тебе наплевать, Таня, ничего ты не боишься…

– Ты не права, Карасик… Я стареть боюсь. Для меня каждая морщина – нож по сердцу.

– Ну, вот, видишь, теперь ты останешься молодой… вечно молодой, – юмор Тани Баль прозвучал, как приговор. Татьяны переглянулись, затем уставились на Борковскую, которая улыбнувшись через силу, добавила:

– Да. На сером холодном гранитном камне лучшая фотография. Мимо проходят люди, внимательно смотрят сначала на дату рождения, потом на дату смерти… «Ой, совсем молоденькая, – вздохнет кто-то. – О, и какая красивая», – добавит кто-то еще.

Борковская повернулась ко мне и с вызовом взглянула. Она колебалась, видимо принимая решение: остаться на месте или сесть за мой столик. После долгих мучительных дум Таня неуверенно подошла ко мне и села на тот стул, где несколько минут назад изливала свою душу ее подруга Карасева.

– Красивая… Это было так важно… Всегда… Я не ем после шести. И в течении дня так… чуть-чуть… Не поедаю мучное, крупы. Не пью пиво. Избегаю сладкого… Я так люблю пирожное заварное! Просто до безумия. Когда мне было лет тринадцать, я съела целый килограмм, а потом меня тошнило, думала все, теперь-то уж наелась его до конца жизни. Нет! На следующий день долго стояла в кулинарии и смотрела на него, такое аппетитное… И подошел мужчина. Ему было лет пятьдесят… «Девочка, хочешь пироженку?», – неожиданно протянул незнакомец. «Хочу», – сказала девочка. И дяденька купил ребенку две пироженки. Правда, заботливо привел ее к себе домой, потому что сладости надо есть с чаем. А потом он ее не выпустил из дома, решил поразвлечься немного… Она не рассказала об этом маленьком происшествии родителям, соврав, что засиделась у подружки. А дальше пошло поехало: мальчики, юноши мужчины… Она взрослела, а противоположный пол перестал для нее существовать, как сильная половина человечества. Она стала жить для себя. А побрякушки и шуба… все это подмена… Роскошью она заменила себе то, что когда-то у нее насильно отняли. А пирожное она ведь так и любит, но не ест, нет аппетита.

Борковская резко встала и ушла на свое место, оставив меня бултыхаться в воронке мыслей. Жутчайшая правда о том, как украли детство, заплатив за это «маленькое» происшествие две пироженки, меня возмущала, пугала, озадачивала. Ощутив во рту приторный вкус сладкого масляного крема, я почувствовала приступ тошноты. Закрыв глаза, я глубоко дышала, стараясь отогнать мысли о мерзком извращенце – любителе кондитерских изделий и маленьких девочек.

– Вот если б у меня были б руки еще тогда, девочки! Если б были, – горевала Дуня, как бабушка на завалинке.

– А ты все со своими руками, – выругалась Баль. – Всегда в чем-то проблема: в руках, ногах… А на самом деле все в голове!

Тани смотрели на Балю в ожидании разъяснений.

– Все проблемы в нашей голове, а не в руках и ногах, конечно. Надо просто справляться… С тем, что есть… со своими тараканами… травить их… тррррравить…

Баля была агрессивна. Сев напротив меня, она отводила взгляд и не решалась начать исповедь. На лице ее виднелись внутренние метания, сопротивление, но в тоже время желание отдать свою боль, избавиться от плиты отчаянья, сдавливающей грудную клетку, не позволяя наполнить легкие воздухом свободы от гнетущих мыслей!

– Трррррррр… Трррррррр… вот вам трусы ситцевые… Тррррррр… Тррррррр… вот вам халат фланелевый… А на руке наколочка, не бойся, ты, Дюймовочка! Долгие, проклятые десять лет… И ты уже не Дюймовочка, а уголовница, швея-мотористка…. И жизнь твоя: тррррррр… тррррррр… Аучше б я тогда сдохла! Не решилась ведь. А пистолет-то был в руке, не решилась… И милицию вызвала, и плакала, и плакала… А потом проклятья матери и взгляд отца. Взгляд такой, что сразу все понятно стало: я труп… для него меня больше нет… И я перестала жить, я просто существовала. Мелькали лица странных хамоватых баб с гнилыми зубами, которые, брызгая слюной, громко кричали: «Мы тя уважаем! Мочить всех ментов! Тебя никто не тронет!». Потом запах пота охранника, который, зажав мне рот, злобно кряхтел надо мной, шипя в мое ухо: «Только скажи кому-нибудь, сучка! В два раза больше отсидишь». А потом – забвение… И все трррррр… тррррр… жизнь – швейная машинка. Что есть в моей жизни, кроме этого ужасного душераздирающего: тррррррр? Ничего… Одни строчки, стяжки, да обрезки цветной ткани, маленькие ненужные кусочки материи… трррррр…

Покрывало холода накрыло нас обеих. Она смотрела на меня тяжелым болезненным взглядом. Я боялась пошевелиться, словно мое тело окаменело, превратилось в изваяние. Баль криво усмехнулась и ушла, оставив меня наедине с воспаленными мыслями. Мне хотелось выбежать из кафе и громко заорать, чтобы выплеснуть энергию, которая безжалостно пожирала мои внутренности, как коррозия давший слабинку металл. Что-то внутри ныло нудно и противно.

– Знаете, девчонки, мы с вами – четыре разные стихии! – добрая Дуня перевела тему в совсем новое русло. Глядя на озадачившихся подруг, она тихо почти беззвучно рассмеялась и продолжила:

– Ну, вот есть стихии: Земля, Вода, Воздух и Огонь.

– Карасева – Вода! – радостно объявила Борковская.

– Это точно. Даже не обсуждается, правда, Карасик? Рыба ты наша! – поддержала Баля беседу о стихиях.

– Танюша у нас – яркий представитель «водного» знака. Обычно их сравнивают с водной поверхностью: на ней небольшие волны, а внутри насыщенная жизнь, скрытая от посторонних глаз.

– Слушай, точно! А я тогда – Огонь! – заключила Борковская, взмахнув своими тонкими руками и имитируя языки пламени. Баль усмехнулась, глядя на этот жгучий танец, и прокомментировала ее старания:

– Это из-за любви к побрякушкам, которые килограммами украшали вашу лилейную шейку?

– Нет, из-за темперамента, – поддразнивала ее Борковская.

– Ты скорее Земля, – не унималась Баля. – Желания у тебя слишком земные!

– Танечка, ты и вправду Земля, потому что ты практичная, потому что ты не любишь тратиться по пустякам и от всего, что ты делаешь, тебе нужен результат, – мягко произнесла Дунаева. – А Огонь у нас – Таня Баль. Она и вспыльчива, и горяча. Такие люди играют роль движущей силы, как бы источника энергии. И Таня всегда была таким источником.

– А ты, Дуня, выходит, Воздух, – подытожила Карасева.

– Я – Воздух.

– Без тебя думаешь, мы дышать не сможем? – разочаровано усмехнулась Борковская, не желая смириться со своей стихийной приземленностью.

– А те, кто принадлежит к стихии Воздуха, играют роль связных между другими знаками и несут информацию.

– Как интересно, – улыбнулась Карасева. – Никогда про это не думала! Ты где этого понабралась?

– Я ж читать люблю. У нас там, на работе сохранилась библиотека, точнее, закуток с несколькими полками, в котором за мизерную зарплату сидела смешная женщина малюсенького роста, выдавала на дом книги, записывая их каллиграфическим почерком в пожелтевшие карточки. Я прочитала все, что пылилось на стеллажах, и добрая сотрудница мини-библиотеки таскала специально для меня книги из дома. Пока машины в цехе стирают, я все книжки разные читаю. Или пою что-нибудь под гул аппаратов.

Дунаева замычала какую-то песню – мне сложно было разобрать текст, скорее это был набор бессвязных обрывков слов. Через мгновение она сидела напротив и пропела:

– Виновата, во всем, виновата сама… Так мне и надо, заслужила я все: и руки, и… нищету эту, все! Я ведь не жалуюсь, честное слово! Конечно, каждую ночь на луну хочется выть… И одиноко так… И как назло совсем не спится по ночам. Все думаешь-думаешь, переживаешь-переживаешь… иногда мечтаешь о чем-нибудь, и вот уже улыбка на лице, но вдруг встанешь попить воды, на кухне включишь свет, а там тараканы врассыпную по углам, по щелям. И мечты твои как рукой… Что еще ждать от жизни детоубийце? Надо было оставить ребенка… Я почему-то уверена, что это был мальчик. Я бы справилась… Зря испугалась. Зря! Ну, ушел и ушел муж, тысячи мужей уходят и бросают тысячи женщин… Боже, я ведь знала, что так будет, чувствовала и все гнала эти мысли. Думала: наладится, устроится… А все пошло под откос, кубарем под гору… Как снежный ком… Выгнали с работы, да начала пить… еще кровотечения жуткие… Срок-то был большой. Говорят, ребенок уже живой и все чувствует… и понимает. Вот и ставишь прочерк в будущем. Ведь дети – это продолжение жизни, а я уйду и все. И точка. Нет продолжения, нет вечной жизни… Что впереди? Может когда-нибудь, в следующей жизни я стану певицей?!

Дунаева мечтательно посмотрела куда-то вверх, потом на свои руки и, прошептав: «Все будет хорошо, Ксюшенька», – ушла за столик к подругам.

Не знаю почему, но я была ошарашена их исповедями. Что-то начало печь внутри так сильно, что хотелось орать изо всех сил, чтобы заглушить это чувство, вызванное болью других.

Глава 20

Жрицы

– Девочки, я вам открою один секрет! – несмело выдавила Карасева. – Только вы не смейтесь.

– Что за секрет? Обожаю секреты! – по-детски радостно захлопала в ладоши Борковская.

– Я ведь сценарий написала… Своего ухода…

– Кошмар какой, – радость Тани сменилась отвращением. Она с ужасом представляла, как ее подруга по пунктам прописывает свои похороны, готовит приглашение на мероприятие, заказывает гроб и памятник.

– Танечка, а мы там есть? В твоем сценарии? – На полном серьезе интересовалась Дунаева.

Карасева лишь отрицательно покачала головой и виновато опустила голову. Женщина погрустнели, переглянулись и снова притихли, не зная о чем говорить.

– Все правильно. Нас там и не могло быть, – спасла от гнетущей тишины Таня Баль. – Сценарий рассчитан на живых.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, в сценарии участники – живые люди, понимаешь, Дуня! Нас там не может быть просто по определению.

И Татьяны снова замолчали.

Я усмехнулась, стараясь представить, как бы могли пройти проводы моей скромной персоны в последний путь. Наверное, режиссером-постановщиком я назначила бы свою двоюродную сестру Нелли – она глубоко творческий человек, немного сумасшедший и креативный. Ей бы точно понравилась организация столь необычного события. В ее арсенале была постановка зрелищных сказок в детских садах и школах, а также она возглавила труппу народного театра при доме культуры. Нелли ставила исключительно классику и старалась проявлять свои творческие задатки в полной мере. Она была в вечном поиске. Однажды, я была на ее спектакле «Отелло» и ушла ошарашенная увиденным – ее прочтение пьесы было особенным: сюжет шекспировских событий она перенесла в маленькую деревушку, в которой жили шахтеры. Много было добавлено отсебятины, но в целом меня позабавили попытки удивить зрителя. Больше на ее спектакли я не ходила, придумывая правдоподобные причины отказа и ссылаясь на колоссальную занятость (так оно и было на самом деле).

Я бы хотела, чтобы на моих похоронах все были в белом и улыбались. Дресс-код и хорошее настроение! Воющих ссутуленных старух в мрачных черных облачениях я бы не извещала о моей смерти! Они узнали бы после! Или были бы четко проинструктированы. Вплоть до того, что с них брали бы расписки, в которых они зарекались бы не устраивать из прощания многоголосье плакальщиц, а тех, кто нарушал бы обязательство, омрачив мой уход завыванием, их под руки вытаскивали бы специально нанятые крепкие парни с белозубыми улыбками и крепким накачанным телом. Я бы не побоялась быть непонятой! Много цветов… Белых цветов. Это были бы каллы! Изящные свертки на длинных зеленых ножках – самое прекрасное в мире растение. И музыка… Обязательно Вивальди! Живой оркестр, исполняющий «Времена года» – там есть все: трогательность, грусть, изящество, энергия… Место для прощания – огромный белый шатер в цветущем саду (при условии, что мероприятие будет летом). В более прохладный сезон я бы предпочла огромный белый зал, специально арендованный в честь такого важного события. Лавки, для удобства гостей, чтобы прощание с телом не было повинностью, которую надо было бы перенести на ногах. Я – в светлом изящном платье – отдыхаю на смертном ложе, спокойная, похожа на спящую принцессу. Ритуал на кладбище, сопровождаемый легкой музыкой, краток, лаконичен и никакого публичного закапывания! Попрощались и вернулись в шатер (или зал), в котором уже засерверованы красивой светлой посудой столы. Еда – тоже в светлых цветах. Никаких стандартных компотов, супов, блинов, кутьи, пирогов! Я предпочла бы сладости! Воздушные и вкусные сладости! Легкие закуски. Шампанское. Ведь не есть приходят на поминки! Примерно так… То, что пришло в голову. Конечно, я бы продумала все детали более досконально, приди в мою голову сумасшедшая идея сочинить сценарий своих собственных похорон.

– Мы как те жрицы, – голос Борковской вернул меня к реальности, я повернулась к сидящим за столиком Таням, прислушиваясь к их негромкой беседе. – Останки, которые нашел муж твоей соседки, Дуня. Ты сегодня рассказывала: на раскопках археологи нашли древнюю могилу, в которой лежали четыре женщины, какие-то жрицы, жившие много лет назад. Служили Богам, которые их забрали… Даже письмо там нашли… И сон кто-то видел вещий – все сходится.

– Не письмо, а свиток нашли, – возмутилась Дуня, обрадовавшись, что ее история стала интересна.

– Свиток, письмо – какая разница…

– Точно, там про сон, в этом свитке было написано, – спохватилась Дунаева, – что одной из них приснилось, будто Боги их заберут в определенный день, они собрались все вместе и…

– Душа покинула тело, – закончила Борковская, она напоминала девчонку из пионерского лагеря, рассказывающую подружкам страшилку.

– Ну, ладно, сон есть – приснился Карасику, и письмо она написала, – пыталась быть скептиком Таня Баль.

– Не письмо – сценарий, – уточнила Карасева.

– Сценарий, какая разница. Ну, а Боги? Кто нас собрал? И забрал?

– Неужели ты не поняла, Таня? СОТА! СОТА нас собрала и забрала. Это же очевидно, – Борковская посмотрела по сторонам и поежилась, будто от холода. В пустом зале кафе стало немного темнее. Все четыре Татьяны заметно занервничали.

Я вдруг испугалась этой зловещей сказки про жриц, в которой СОТА становится вдруг отрицательным персонажем и начинает мстить повзрослевшим девочкам, сплотившимся когда-то давно, за невнимание. Мне подумалось, что это славно, что я не стала частью их жизни, потому что не была готова уйти из жизни, разлетевшись по стенам забегаловки. Получается, что СОТА не друг, а враг?

– Я так не думаю, – ответила Таня Баль, на мои мысли.

– Не думала! – поправила ее Карасева. – Теперь в прошедшем времени: не думала, не видела, не сделала…

– Ну, да не сделала, – закивала Дуня.

– Значит, в следующей жизни, – растерянно произнесла Баль, пожав плечами.

– Нам бы только встретиться! – торопливо добавила Борковская.

– И все сделать по-другому, – кивнула Баль.

– И детишек нарожать, – чуть хрипло отозвалась Дунаева.

– И замуж выйти за хороших людей, – поддержала Карасева.

– И в тюрьмы не садится, – подытожила Баль.

Тани сцепили крепко руки и застыли в ожидании чего-то. Я медленно встала со стула и подошла к их столу. Они больше не смотрели на меня, были сосредоточенны, чуть склонили головы и закрыли глаза. Я неслышно двигалась за их спинами, мягко вышагивая, будто кошка. Останавливаясь возле каждой, внимательно разглядывала неподвижных женщин, напоминающих фарфоровых статуэток, казалось, они светились мягким теплым светом, я стремилась запечатлеть, заархивировать в памяти их образы, провожая в последний путь четырех жриц, предстающих пред моим взором в последний раз. Я расставалась навсегда с доблестной СОТОЙ!

Борковская… несомненно, она самая яркая из четырех Тань. Несмотря на всю ее порочность, в ней всегда был лучик позитива, харизма! Она адаптировалась в любой компании, вносила в нее сумбур и веселье. Даже когда Танька говорила глупости – она вызывала добрую улыбку. Уже тогда, в далекой юности она умела подать себя красиво, умела нравиться не только противоположному полу, но и очаровывать соперниц. Любые школьные разборки, если в них присутствовала Борковская, благодаря ее дипломатии, заканчивались перемирием. В ней сочетались озорной любопытный ребенок и знающая себе цену, красивая женщина. Конечно, со временем этот шарм немного померк. Она сотворила себе кумира – денежные знаки и продала свою душу за монеты. Сквозь маску псевдосчастливой женщины, если внимательно присмотреться, можно было разглядеть юную Таню с чистыми помыслами и стремлением к настоящей любви. За блеском драгоценностей она скрывала свое ребячество, превратившись в фальшивую куклу. Вот теперь я видела, какой могла бы стать Борковская, не возжелай она вкусных пирожных в роковой день: бесконечно красивой, похожей на мировую звезду с искоркой в глазах и счастливой, доброй улыбкой.

Баль – она всегда была агрессивна и стремилась быть лидером. Отец подавлял ее личность и она самовыражалась рядом с подружками – верховодила в компании. Таня насильно искореняла в себе женственность, ощущала свою силу за счет напускной резкости и угловатости и всегда носила доспехи сильной, уверенной в себе девочки-лидера. Но глубоко внутри бился нежный трогательный лебедь. Чем больше ее сковывали, тем сильнее она ломалась, а прекрасная птица, надежно спрятанная внутри ее существа, корчась в муках, погибала. Трудно сказать, какой она представала в кругу своей семьи, наверное, шкура волка оставалась за порогом дома и бедная и бледная овечка, робко склонив голову, беспрекословно выполняла команды тирана-родителя. Ее тюремная жизнь – странная и несправедливая нелепость, игра против человеческих правил. Обидно и нелогично! Тане Баль шло белое одеяние. Я никогда не видела ее в платье. В сочетании с короткой стрижкой в женственной одежде она выглядела стильно. Мне она напоминала преподавателя высшего учебного заведения: в ее образе была строгость, уверенность, солидность, она казалось самодостаточной и волевой.

Дунаева… Добрая, заботливая, ответственная… Она всегда была чувствительна к чужим проблемам. Я была уверена, что ее бескрайней любви и жалости хватит целому миру, и она возглавит, например, питомник для бездомных животных. Или создаст фонд помощи больным и неимущим людям. Или станет матерью-героиней, причем, в ее семье было бы поровну своих детей и усыновленных из детских домов. Таня проиграла стереотипам, став сама частью надуманных правил. И утопила себя собственными руками. Прачка с высшим образованием, отказавшаяся от борьбы с жизненными препятствиями. Проще всего стоять в тени и страдать, жалея себя и всех вокруг. «Такова жизнь», – мямлить жмурясь от ярких лучей успеха других людей и тайком смахивать слезы печали. Теперь в этом пустом зале кафе Дуня была не побитой собакой с бесконечно несчастным взглядом, она светилась, как удивительно красивая фея из доброй сказки, улыбающаяся с маленькими музыкальными ручками. Ею было не налюбоваться.

Карасева… В ее жизни все должно было быть правильно! Идеально правильно! В школе она всегда была готова ко всем урокам, и мы были уверены, что она станет, как минимум, женщиной-министром, как максимум женщиной-космонавткой. Энергичная, целеустремленная девушка со скрытыми задатками управленца. Школа, институт, завод, счастливое безоблачное будущее… Но в какой-то момент что-то сломалось в машине-судьбе и не нашлось того грамотного специалиста, который бы устранил эту неполадку, поддержал и направил Таню по верному пути. Ни она первая, ни она последняя столкнулась с онкологией – жестокая лотерея, в которой участвует каждый человек, населяющий этот огромный земной шар. Болезнь пожирает богатых и бедных, умных и глупых, хороших и плохих, не гнушается ни национальностью, ни возрастом, ни послужным списком. Бедная Карасик тоже проиграла, оставшись ни с чем у финишной черты. Обновленная, она сидела рядом с подругами и источала радость, ту радость, которая была не доступна при ее сложной и нескладной жизни.

Четыре Таньки – они словно пазлы, составляли цельную картинку, а развалившись на отдельные кусочки, уменьшились в сто раз и затерялись в океане жизни. Косвенно, они являлись друг для друга подпоркой. СОТА распалась, и потерялся общий ключик от заветной двери с надписью БУДУЩЕЕ. Они оказались бессильными в главном сражении с настоящим. И смирились. И умерли… еще тогда, при жизни!

Я медленно двигалась вокруг стола за спинами своих одноклассниц. Мне хотелось сидеть рядом с ними, но я понимала – это невозможно, невозможно быть пятой лапой у собаки!

«Святые мученицы Татьяны», – усмехнулась я, глядя на сидящих за столом лучезарных женщин. Что-то мягкое касалось моего лица, я посмотрела вверх и увидела огромные хлопья, грустно падающие вниз. «Что это, снег?» – спросила я шепотом. На мою вытянутую ладонь опустилось что-то сероватое и легкое – это был пепел!

– Пепел вашей жизни! – произнесла я, грустно улыбаясь. Через мгновение сидящие за столом изваяния Тань рассыпались в прах, и поднялся жуткий ветер, кружа хлопья вокруг меня. Я закрывала лицо руками, но словно навязчивые мухи куски пепла проникали в глаза, в рот, в нос. Я хотела закричать – не было сил и начала задыхаться…

Глава 21

Стоп-кран

Я проснулась от собственного хрипа, закашлявшись, вскочила на диване и испуганно осмотрелась по сторонам. С радостью обнаружила, что нахожусь в собственной квартире. Странный сон – прощание, сон – откровение не выходил у меня из головы. Мне было страшно, я словно до сих пор ощущала их присутствие рядом. Возможно, их души действительно кружили вокруг меня! Я таращила глаза в темноту, пытаясь рассмотреть свой художественный изыск – белеющий в сумерках рисунок со скромным названием СОТА. Мне даже казалось, что изящные фигурки нарисованных граций кружились в хороводе, тихо посмеиваясь надо мной. Не знаю, сколько времени я просидела в оцепенении… Когда стало совсем темно, дверь распахнулась и в комнату, вращая глазами, словно сумасшедший, ворвался Миша… Я так обрадовалась его приходу, но по необъяснимой причине с огромным трудом сдержала эмоции и оставаясь внешне холодной никак не проявила своего ликования. Словно поверх моей оболочки был тонкий панцирь, не дающий возможности проникнуть и выйти каким-либо чувствам наружу. Вдруг они унесли частичку меня с собой? И я останусь бесчувственной и полумертвой до конца моих дней? Но с другой стороны: жила ли я до этого момента?

Несколько дней после теракта я находилась словно в вакууме с ограниченным количеством воздуха. Я мучилась. Терзалась. Мне не давало что-то покоя. И самое неприятное: мне перестали сниться сны. Совсем! Прощание с девчонками в кафе – это был последний сон, а после него – пустота. Я вспоминала Балю, признавшуюся в том, что никогда не видела сновидений. Возможно, теперь и меня постигла столь страшная участь, и я навсегда лишусь возможности наслаждать замысловатыми цветными видениями в ночи.

«А вдруг, меня постигнут все неудачи Тань?» – размышляла я с ужасом. Страстно желая стать частью СОТЫ, я возьму на себя их тяготы: стану не разборчива в половых связях, как Борковская и куплю норковую шубу; загублю пару зародышей, подражая Дунаевой и «сварю» руки; играючи уничтожу любимого мужчину и обнаружу в организме онкологическое заболевание, как Карасева; и наконец, повторю подвиг Бали: лишу кого-нибудь жизни и попаду в тюрьму!

– Господи, это грань! – испуганно прошептала я, путаясь в болезненных мыслях. Я сидела на кухне, уставившись в чашку чая. Время было за полночь, но спать совсем не хотелось. Бесконечные размышления и страхи лишали меня полноценного существования и загоняли в тупик. Я не заметила, как вошел сонный Миша.

– Я проснулся, а тебя нет, – сказал он высоким голосом, изображая маленького ребенка. Попытка развеселить меня не удалась, он обеспокоенно уточнил, что со мной происходит. Мой самый нелюбимый вопрос. Я медленно подняла на него глаза, после некоторой паузы, с усилием выдавила из себя звук:

– Я не знаю, как ответить на твой вопрос…

В другой бы ситуации я непременно разожгла глупую ссору, целью которой было бы объяснение, что человек, который со мной живет, не должен безалаберно относиться к просьбам не задавать дурацких вопросов. Я поплотнее укуталась в махровый халат и снова погрузилась в размышления. «Ну, же, товарищ специалист, давайте, поставьте диагнозы, призовите все свои знания, накопленные в рамках двух высших образований», – подтрунивала я над самой собой мысленно. Но я не могла себе помочь и, устало вздохнув, положила голову ему на живот, который в последнее время округлился и стал приятной и забавной подушкой под голову.

– Ты заболела? – спросил он с нежностью, бережно погладив меня по голове. Я лишь пожала плечами в ответ, не зная болезнь ли это. А если да, то ума или тела?

Миша стоял передо мной несколько минут, я слушала, как в его организме происходили процессы, негромкое урчание которых успокаивало и от этой теплоты клонило в сон, но спать я отказывалась, боясь снова проваливаться в черную бездну. Я схватила его за руку и с усилием усадила на табурет, он послушно плюхнулся и замер в ожидании. Ему было неловко, но он выдержал мой тяжелый взгляд.

– Мечты! Понимаешь, со времен студенчества я никогда ни о чем не мечтала. Глупо, правда?! Мне кажется, это неправильно! Все обязаны мечтать!

Мишка растеряно почесал затылок, неуверенно пожал плечами и, побоявшись ответить что-нибудь неправильно, утвердительно кивнул.

– Мечта – она формирует качественное желание жить! Понимаешь меня?

Он заморгал часто-часто – эта рябь в его организме означала, что в его мозгу было обилие вопросов, которые атаковали заспанного мужчину.

– Я объясню: если есть мечта или несколько – это как сверхцель существования!

– Я не заканчивал двух институтов – не понимаю умных цитат из учебников, – оправдывался Михаил, потупив взгляд. Он выглядел очень растерянным, как мальчишка, оставленный рассеянной мамой в огромном супермаркете.

– Это не цитата, это мои умозаключения! Чем выше мечты, тем благороднее, увесистее смысл самой жизни! Мечты – те же цели, только они объемнее, возвышеннее и сложнее в достижении.

– Разве можно достичь мечты? – озадачился Мишка и заерзал на табурете. Он не любил беседовать со мной на серьезные темы и по возможности их избегал.

– Конечно, можно! Только это трудоемкий процесс и больше сил уходит на движение к финальному аккорду. Да… и самое важное: что нас толкает к успеху? Мотивация! Она – плацдарм! Она – стержень в позвоночнике. Ведь ударов судьбы не избежать, а чтобы их выдержать нужны силы. Чтобы быть успешным – нужно быть четко мотивированным! Похоже, я заразилась вирусом отсутствия мотивации и потеряла вкус к жизни. И у меня нет мечты! Нет сверхцели! Как же мне быть? – вопрос я задала самой себе. Мой обеспокоенный мужчина не двигался, и было ощущение, будто даже не дышал. Я посмотрела на него очень внимательно, мне вдруг показалось, что он какой-то чужой и отстраненный.

– Копить на машину, дачу, квартиру, путешествие… и умереть сидя за столиком в кафе! – зло произнесла я. – Как ты думаешь, можно быть готовым к смерти?

– Ну, я не знаю… Можно, наверное, если себя настраивать… и готовиться к само… самопрекращению своей жизни… Ну, там повеситься… или вены… ну, ты поняла!

– А если не суицид?

– Ксюша, ты меня пугаешь! Я не понимаю, что ты имеешь в виду. И к чему весь этот разговор, – осторожно произнес он.

– Я не знаю! Я не могу объяснить. Я запуталась. Мишка, ты не против, если мы расстанемся на время?

– Что значит, расстанемся? Разве бывают расставания на время?

В моей голове зазвенели маленькие молоточки, я скорчилась от боли и с усилием начала тереть виски. Резко соскочив с табурета, я нервно двигалась взад-вперед, измеряя периметр кухни широкими шагами, словно цапля. Я должна была убедить его и себя в первую очередь в необходимости и принципиальности моего решения. Я сочиняла убедительные предложения в оправдание вынужденной паузы в наших отношениях, но подходящий текст никак не рождался. Я говорила и говорила потоком, о том, что опасаюсь за него, потому что для меня Миша – самый близкий человек, рядом с которым мне комфортно, но я не готова растаптывать его жизнь, пожирая его по маленьким кусочкам до того дня, пока у него не иссякнут силы.

– Это вынужденная остановка и я в ней нуждаюсь, потому что думаю о нас двоих.

– Я все понял! – обиженно произнес он. – Я уйду. Прямо сейчас.

– Сейчас ночь. Можно завтра утром, как выспишься. Выходной день – удобно!

– Очень удобно! Выспаться и расстаться в выходной день. Ты думаешь, я смогу спать этой ночью?

Михаил встал с табуретки, несколько секунд переминался с ноги на ногу, после чего отчеканил бесцветным голосом:

– Знаешь, сразу предупрежу: больше не будет десятков звонков! Ведь это твое решение! Я ни в чем перед тобой не виноват.

И он стремительно вышел из кухни, растворившись во тьме коридора. Я стояла, глядя в спину своему счастью, но не могла ничего изменить. Я должна разобраться! Обязана! Иначе мы оба обречены быть чужыми друг другу до конца дней своих. Кто первый бы сдался в вихре семейных страстей? Женщина, с рассыпающимся мировоззрением, остановившаяся на полпути, и не знающая, куда двигаться дальше, или сильный и пока еще уверенный в себе мужчина, мечтающий о простом человеческом счастье?

В обыденной жизни чаще из семей чаще уходят сильные представители человечества, оставляя своих «старух» у разбитого корыта. У тех, кого прозвали слабым полом, есть черта под названием «приспособляемость». Слоган «стерпится – слюбится» – наверняка плод дамского сознания.

Глава 22

Фрагменты

Я никогда не подозревала, что расставание, пусть даже временное, – такое болезненное. Ком в горле и моток колючей проволоки в груди, больно царапающей внутренности. Он собрался, молча, не глядя на меня. И ушел. Дверь захлопнулась так громко, будто десятки пушек разом дали залп. Я хотела закричать: «Прости меня! Останься!», но звук не шел, он застрял в глотке и отказывался лететь. Что-то вспыхнуло перед глазами, огромный яркий шар и я потеряла сознание.

Утро. Отчаянье. Тело затекло видимо от того, что я всю ночь лежала в неудобной позе прямо на полу. С трудом поднимаясь, я посмотрела по сторонам. Вокруг меня сомкнулась пустота… Будто вместе с Мишей из моей квартиры ушел свет – мягкий и согревающий, освещающий мое бытие.

– Прочь, лирика! Прочь! – воскликнула я громко и почти уверенным шагом отправилась в ванную. Умывшись, замерла возле зеркала: я видела в отражении жалкое, уставшее лицо потерявшейся в лабиринте жизни женщины. Я включила воду и, не дожидаясь пока наполнится ванна, залезла в нее прямо в махровом халате. Вода была прохладная, но меня это устраивало. Очень медленно я приходила в чувства. Расслабившись, обмякла, шум воды успокаивал. Я снова думала о Танях. Об их уходе.

– Придет время и настанет мой черед платить по счетам. Где же та заветная черта? Когда надо понять, что игра закончена, и быть готовой к достойному финалу? – произнесла я куда-то вверх. Вода наполнила ванну наполовину, я погрузила голову в воду и старалась не дышать… совсем не дышать…

В какой-то момент я опомнилась и вылетела пулей из ванной. Вывалив из шкафа ворох одежды, я торопливо натянула на себя первое, что попалось под руку.

Начальница смотрела на меня, как на умалишенную, мой вид ее явно настораживал. Будучи всегда безупречно одетой, я ввалилась в ее кабинет в мешковатой одежде а-ля дачный вариант и с влажными растрепанными волосами. Она меня выслушала очень внимательно и поспешно сказала:

– Конечно, Ксения Александровна, вы можете взять неделю в счет отпуска! Я подпишу ваше заявление. И не забудьте заглянуть в бухгалтерию – я выпишу вам премию. Вы – ценный сотрудник, а я умею дорожить благополучными кадрами. Если нужна будет какая-либо помощь, можете смело на меня рассчитывать.

Великодушие стервы-начальницы настораживало, но я незамедлительно выхватила бумаги из ее рук и вышла из кабинета. В супермаркете я приобрела бутыль коньяка, желая утопить свои печали в сорокаградусном пойле хорошего качества, а главное погасить сознание, чтобы не думать… не думать ни о чем!

Еще одна ночь без снов. И утреннее раскаянье по поводу неправильной панацеи. Коньяк, выпитый накануне, добавил в мою жизнь головную боль и тошноту. Днем мне стало немного лучше, и из ванной я перебралась в гостиную, где улеглась на диван и включила телевизор. Зализанный ведущий новостей равнодушно сообщал о последствиях теракта: расследование продолжало топтаться на месте, почти все тела опознали, кроме фрагментов четырех женщин. На экране появились телефоны, по которым можно было уточнить информацию о погибших. Я схватила пульт и поспешно выключила телевизор.

«Фрагменты четырех женщин… фрагменты… останки… четырех жриц», – шептала бесконечно. Я оглядела комнату – листок с рисунком лежал на подоконнике. Дрожащими руками взяла картину и приблизила близко к лицу, чтобы лучше рассмотреть. Мне нравился этот эскиз.

– Может, мне стоит начать рисовать? Как вы думаете, Татьяны? – вопрошала я, глядя на безмолвных участниц композиции.

Я подошла к телефону, сняла трубку и автоматически набрала цифры – надо же, я с ходу запомнила номер на экране телевизора. Услышав приветливый женский голос на том конце провода, я сухо произнесла:

– Я знала женщин, фрагменты которых вы обнаружили!

Как же усложняется жизнь с каждым нашим шагом! Мы получаем кучу новой информации и в обмен вынуждены платить усилиями, сокращающими собственный жизненный цикл. Быть бдительным гражданином не всегда выгодно, не достаточно просто оказать помощь, поделившись тем, что знаешь с государственными органами. Я несколько раз отвечала на вопросы следователя по поводу произошедшего в кафе. У меня даже сложилось мнение, что коренастый мужчина с пронзительным взглядом подозревает в теракте меня. Его не интересовали личности погибших, он выпытывал подробную информацию о том человеке, с большой черной сумкой, сидевшем неподалеку от нашего столика.

– Я же сказала, я практически не помню его лица, – простонала я устало. Голова была налита свинцом от алкогольного отравления и меня душили приступы тошноты. – Я пришла рассказать о женщинах…

– Я понимаю, – сухо произнес мужчина, – трупы уже никуда не денутся, точнее, то, что от них осталось. Опознание мы проведем позже!

– Опознание? – испуганно переспросила я. – Я должна на них смотреть?

– Так положено!

Я с ужасом представила, как буду рассматривать пирамидки останков и подтверждать, что это куски моих бывших одноклассниц. У меня закружилась голова, и я не сумела сдержать рвотного рефлекса, обгадив пол в кабинете неприветливого следователя. Мне принесли воды, но домой не отпустили.

– Послушайте меня: мы живем в 21 веке! Вам покажут фото и все! – мужчина говорил со мной мягко, но в его голосе угадывались нотки раздражения. – Вы единственная, кто видел этого… скота! Поймите, террорист на свободе! Он опасен! Могут пострадать еще много людей! И кто знает – может в следующий раз вам так не повезет!

Я понимала – он прав. И степень своей ответственности перед обществом я тоже осознавала. И зачем только я сказала, что видела подозреваемого?!

– Я не могу его описать! Весь в черном, невысокий, темные глаза, пронзительные такие… шапка на бровях и щетина – разве это приметы? – повторила я еще раз, устало взмахнув руками и нечаянно опрокинув стакан с водой. Следователь выругался, глядя на разбившееся стекло, затем взял трубку телефона и что-то неразборчиво пробубнил. Через мгновение в кабинете появилась хрупкая женщина в синем халате и огромнейших резиновых перчатках оранжевого цвета, в которые будто были вмонтированы тряпка и ведро. Она робко склонилась над моим содержимым желудка и стеклом. Уборщица покорно собрала всю гадость и исчезла также тихо, как и появилась. Я долго смотрела на дверь, за которой скрылась блюстительница чистоты. Своей хрупкостью, податливостью и какой-то безысходностью во всем своем облике она напомнила мне Дуню.

– Вы успокоились? – устало уточнил следователь. Я не отвечала. Только хлопала глазами, изредка поглядывая на дверь. Около часа я отвечала на вопросы о своих последних минутах, проведенных в кафе. Вдруг в кабинет вошла статная дама в огромной нелепой шляпе, я вытаращила глаза на незнакомку – оживший портрет Карасевой в последний день ее жизни. Женщина заметила мой нездоровый интерес к ее персоне, и нервно поправляя шляпу, старалась на меня не смотреть.

– Я хочу знать, сколько я могу еще ждать?! – визгливый голос вошедшей дамы, качнул угнетающую тишину.

– Я ведь тысячу раз вам говорил: пока нет никаких новых подробностей по вашему делу! Как что-то будет – вам позвонят! – устало произнес следователь. Они несколько минут разговаривали на повышенных тонах, она аргументировала свою щепетильность тем, что в многочисленных сериалах, транслируемых телеканалами, сыщики с легкостью раскрывают любые преступления.

– Так возвращайтесь к своему телевизору и продолжайте верить сказкам! У нас тут жизнь, а не сериал! Я занимаюсь расследованиями другого уровня, а не кражами пустяковыми!

– Вот как? – надменно произнесла назойливая посетительница, злобно сверкнув глазами из-под нарядной шляпы. – Что ж вы не предупредили меня об этом перед тем, как взять деньги?!

Озверевший следователь, быстро вскочил со своего кресла и выпрямился в струну, как солдат, затем подхватил даму под руку и выволок, несмотря на ее протест, в коридор. Меня то знобило, то бросало в жар. Я снова и снова вспоминала Карасеву в день нашей последней встречи.

– Я надеюсь, все, что тут произошло… – заикаясь и кашляя, начал было вернувшийся следователь.

– Не волнуйтесь, я буду нема, как рыба. Я устала и хочу домой!

– Да, конечно, вы можете идти! Но если вам несложно, придите ко мне еще раз. В любое для вас удобное время, – любезничал немолодой тучный мужчина.

Я ехала домой, устало распластавшись на заднем сидении такси.

– Трудный денек? – голос водителя такси, заставил меня вздрогнуть. Я приподняла голову и во все глаза уставилась на мужеподобную женщину, сидящую впереди.

– Мне кажется, меня преследуют приведения, – еле слышно произнесла я, мысленно отметив, что сходство между женщиной-таксисткой и Таней Баль практически нет. Разве что голос и общая аура.

Расплатившись за поездку, я как ошпаренная выскочила из машины и поспешила домой. Насыщенный событиями день хотелось завершить как можно скорее под теплым одеялом, выключив телефон и свет. Впорхнув в лифт, я окаменела, предо мной блистала украшениями высокая изящная женщина в норковой шубе. Она заметила мой пристальный взгляд, в котором полыхал огонь любопытства и изумления.

– Да, рановато для шубы! Но она такая красивая… Мой муж мне подарил пару дней назад на день рождения. Вдруг я не доживу до зимы! – смущенно отшутилась незнакомка.

Я смогла лишь снисходительно улыбнуться в ответ прототипу Борковской. Лифт остановился на одном из этажей, и она вышла. Я осталась с мыслями о странных встречах. СОТА преследовала меня – это было очевидно. Никому ненужные, бесконечно одинокие образы Тань… Возможно, они будут сопровождать меня всю оставшуюся жизнь, их души будут болтаться по земле как неприкаянные без погребения. Мне стало страшно: я представила бесконечные ловушки в виде встреч с двойниками своих бывших одноклассниц.

– Нет, так нельзя… Я не выдержу… Я сойду с ума! – прошептала я и отключилась, укрывшись мягким пуховым одеялом.

На следующий день я была в кабинете следователя прямо сутра. Он был приятно удивлен не только моему раннему визиту, но и внешнему виду: я облачилась в дорогой костюм, сделала макияж, уложила волосы.

– Никогда бы не подумал, что вы можете так трансформироваться, – произнес он, заглядывая в декольте моей блузки.

– Не могу подчеркнуть изящность комплимента, – равнодушно ответила я. – Давайте, начнем.

– Сначала опознание, потом портрет террориста? Или наоборот? Как вашей душеньке угодно?

– Моей душеньке угодно избежать и того, и другого! – немного нервно ответила я, но быстро взяла себя в руки. Сделав несколько глубоких вдохов, я предложила начать с опознания.

Мне принесли фото фрагментов. По обрывкам одежды на останках я достаточно быстро определила всех четверых убиенных. Разглядывая снимки, я представляла себя одним из сотрудников следственного отдела, привыкшим к подобным зрелищам. Мне удалось подавить эмоции специальными упражнениями, которые мне знакомы еще со студенческой скамьи. Когда малоувлекательный процесс бал закончен, следователь пожал мою мужественную руку и честно признался, что после того, что я устроила в его кабинете в предыдущий свой визит, он опасался моего последующего появления.

– Вы женщина эмоциональная, а тут, понимаешь, человеческий фарш в цветных картинках! – со смехом произнес он, но быстро осекся, понимая, что его идиотские шутки в таком деликатном деле неуместны.

– Я не сторонница черного юмора, честно вам скажу. И если вы найдете в себе силы сдерживать поток занимательных и веселых реплик, я буду очень вам благодарна.

Следователь закивал, как китайский болванчик и предложил перейти к составлению портрета террориста. Меня привели в специальную комнату, где за компьютером сидел человек, конструировавший лица на мониторе. Мы несколько часов скрупулезно подбирали нос, глаза, овал лица, головной убор, воссоздавая физиономию человека из кафе. Мои старания увенчались успехом: с экрана компьютера на меня смотрел тот самый человек, сидевший за столиком неподалеку от нас в роковой день встречи бывших одноклассниц в уютном кафе на одной из центральных улиц.

Глава 23

Прощение

– Вам что-то приглянулось? – спросил меня любезный продавец магазина кладбищенских принадлежностей. – Вам нужен гроб? Могу продемонстрировать вам новинку: изящное изделие цвета пепельной розы, внутри отделка – персиковый атлас. Сделаем скидку! Исключительно для вас!

Я с улыбкой рассматривала конферансье для усопших, предлагающего свой товар с такой любовью, будто это какая-то исключительная вещь для привычного обихода. Тараторящего мужчину, пытающегося мне «впарить» нарядный гроб, пришлось прервать:

– Мне нужен памятник.

– Подороже? Подешевле? Мужчине? Женщине? Ребенку? Старику? Нам привезли хороший мрамор и…

– Прекратите кудахтать! – разозлилась я. – Мне нужна композиция из камня…

– Композиция? Я не понял.

Я достала свой рисунок и протянула продавцу, который, хлопая глазами, уставился на картинку. – На тумбе примерно в метр высотой четыре хрупкие фигуры женщин, высота каждой сантиметров пятьдесят. И надпись…

– Нет, мне очень жаль, но мы торгуем стандартными вещами, – прервал меня потухший продавец, возвращая картинку.

– Что же делать? – грустно выдохнула я.

Он на мгновение закатил глаза, потом, что-то вспомнив, радостно захлопал в ладоши и воскликнул:

– У меня есть друг – художник. Он делает бюсты на заказ. Мы даже одно время сотрудничали с ним. Может он и согласится взяться за эту работу.

Немолодой слащавый мужчина торопливо достал из кармана свою визитку и на обратной стороне написал номер художника.

– Его зовут Владимир. Скажите, что от Святослава Кладбищенского – это мой псевдоним. Шуточный, конечно. Чтобы соответствовать, так сказать, полю деятельности.

Я поблагодарила услужливого мужчину, клятвенно пообещав, что если вдруг умру, то закуп на мероприятие «в последний путь» сделаю именно в его магазине.

С художником Владимиром мы встретились на следующий день, на мое счастье в его расписании был свободный час, и он любезно согласился меня принять. Его огромная квартира – студия была заставленная каменными изваяниями. Я чувствовала себя как в заколдованном городе, в котором люди и вещи вдруг застыли по взмаху волшебной палочки злобной колдуньи. Он бродил среди своих поделок в красном атласном халате и ежесекундно любовался плодами своего труда. Я выразила свое восхищение его талантом – мужчина любил комплименты, это было видно невооруженным взглядом.

– Идея интересная в целом, – произнес он, внимательно глядя на эскиз. – Это вы рисовали?

Я кивнула и нервно задрыгала ногой, чтобы мое недовольство было очевидно Владимиру, но он искусно притворялся, что не замещает моего нетерпения. Это занимало слишком много времени и мне хотелось поскорей поставить точку в этой скорбной истории. В течение пары минут я ожидала, пока уста мастера выдавят хоть какой-то звук и наконец он изрек:

– Неплохо.

Я натянуто улыбнулась в благодарность, меня не интересовала оценка качества работы, я жаждала получить согласие на изготовление.

– Я не могу взяться за это, к моему глубочайшему сожалению, – откликнулся художник на мои мысли. – Я работаю только с живыми. Мертвые – дело прошлое, как говорится.

– Но Святослав сказал…

– Мы плодотворно сотрудничали одно время, до того момента, как мертвые люди начали являться мне.

Я с изумлением уставилась на Владимира. Он рассказал престранную историю, как увлекаясь созданием образов, воспевал мертвые лики и они становились частью его жизни. Он создавал их скрупулезно, был внимателен к подробностям фотопортретов.

– Они мне начали сниться, но меня это не смущало. Мы беседовали на разные темы, и обрывки некоторых разговоров я помнил на следующее утро. Я подружился с потусторонним миром – так мне казалось. Но однажды одна из моих мертвых подопечных очутилась возле моей кровати во время бодрствования. И вот тогда я понял, что перешел какую-то грань! Я напугался – не скрою. С тех пор подобные темы мне не любопытны.

Когда художник рассказывал о своем свидании с ушедшей в мир иной девицей, я почувствовала, как по позвоночнику движется тоненькой струйкой страх. Я собрала все силы, чтобы не выказать своего беспокойства и почти равнодушным голосом произнесла:

– Это просто композиция – имитация, я не требую портретного сходства, поэтому можете не переживать – мои приятельницы не станут вас навещать. Я уверена, им есть чем заняться там.

– Где там?

Своим вопросом он поставил меня в тупик. Где именно находится тот утиль, куда стекаются отслужившие свой срок на земле души, я не имела понятия. И опасалась об этом размышлять. Я решила, что пора наш разговор свести на нет, потому как подозревала, что он ни к чему не приведет и поспешила распрощаться, но прежде произнесла:

– Я уверена, что они находятся в очень хорошем месте и неважно где оно.

– Кто эти женщины? – отозвался он через некоторое время.

– Это Татьяны.

– Все четыре?

– Да. Все с одинаковым именем. Но фамилии разные, конечно же.

– Как они погибли? – Владимир задавал вопросы, не отрывая глаз от рисунка, лицо его было сосредоточено, о чем именно он думал, трудно было предположить, но я приняла решение удовлетворить его любопытство и рассказать об инциденте, произошедшем совсем недавно, после которого останки этих женщин еще можно сказать не остыли:

– На днях был теракт – взорвали кафе, вы, конечно же, слышали о нем, – произнесла я дрогнувшим голосом. – Мы встретились много лет спустя – междусобойчик под названием «Татьянин день». Я ушла раньше, буквально за несколько минут до взрыва. А они…

– Я понимаю, – кивнул художник, переключив свое внимание с эскиза на меня. – У вас есть пару часов? Я хочу набросать ваш портрет. Картина будет называться: «Обреченная на жизнь».

Я смутилась – мне была приятна заинтересованность творческого человека моей скромной персоной. Вместо ответа я лишь неуверенно пожала плечами и протянула руку, чтобы забрать свою картинку, но Владимир не отдал лист, он спрятал его за спину и загадочно произнес:

– Я буду рисовать, а вы мне рассказывать о них… И я решу.

– Что решите?

– Браться ли за заказ.

Я радостно закивала в ответ, словно ребенок, которому пообещали за хорошее поведение подарить на день рождения долгожданную куклу. В мастерской Владимира я провела долгих пять часов. Я была честна и откровенна. Он слушал о СОТЕ и молча рисовал, не произнося при этом ни звука. Я рада была отсутствию колких вопросов, которые могли поранить меня, поэтому не была скованна. Когда портрет был закончен, я напряженно ждала его вердикта. Он не показал мне свой художественный изыск, сославшись на недоработку, но согласился сделать надгробную композицию, при этом добавив со всей серьезностью:

– Тебе необходимо изменить свою судьбу. Вычеркнуть прошлое и начать жить с нулевого километра, стремясь в будущее. Я готов стать твоим проводником, возможно, тогда я перейду на светлую сторону и закрою портал в мир мертвых.

Я улыбнулась, ничего не отвечая. Легко советовать другим начинать новый путь и становиться их гуру – я делала это тысячи раз, стараясь внедрить идеи позитива в головы моих пациентов. Я получала удовольствие, становясь их поводырем в безоблачный мир счастья. Чем отличались мои подопечные от меня самой? В их подсознании среди вороха хлама я находила главное: желания и потребности, которые мы совместно превращали в цели. В моей же черепной коробке была темная бездна, в которой кроме огрызков тревожных воспоминаний и эмоциональной воронки ничего дельного не хранилось.

– Твой эскиз достаточно уверенный, – заметил Владимир. – Я мог бы дать тебе несколько уроков. Ты никогда не хотела научиться свободно плавать в океане искусства?

Я никогда не думала о карьере, связанной с рисованием, потому что была уверена, что не обладаю достаточным талантом, который позволил бы не только рисовать шаржи и хилые портреты на заказ, но и самовыражаться, как художнику. Заметив хитрый прищур Владимира, я желала понять, в чем подвох и зачем ему посредственная ученица, на художественных способностях которой поставили крест еще в скромной художественной школе.

– Не могу сказать, что заинтересована вашим предложением, – произнесла я, благодарственно склонив голову. – А как насчет композиции по эскизу? Вы готовы взяться?

Он уверенно кивнул и пообещал приступить к работе немедленно.

Глава 24

ЭФИР

На кладбище было спокойно и тихо. Верхушки деревьев шелестели от прохладного осеннего ветра. Он их мягко журил, и сразу было заметно: этим блаженно раскачивающимся из стороны в сторону кокеткам нравится его внимание. Гармонично каркали вороны. Я всегда думала, что эти птицы зловещи и несут с собой печаль и горести, но со временем мнение может меняться, бывает, мы заблуждаться, и иногда то, что виделось в черном свете, по сути, является совершенно безобидным.

Я сидела долго возле изящного мемориала с четырьмя хрупкими женскими фигурами. На тумбе под хороводом каменных девушек красовалась надпись: СОТА и четыре фамилии Карасева, Дунаева, Баль, Борковская с датами рождения и общим днем гибели. Все самое трудное было позади. При содействии следователя я без проблем забрала урну из крематория. Никто из родственников моих бывших одноклассниц не захотел разделить со мной заботы о погребении, поэтому хоронила я их самостоятельно. Их сложили (как это ужасно не звучит) в один сосуд. Четыре Таньки воссоединились в самом прямом смысле.

– Простите меня, девочки! За все! – произнесла я сквозь слезы. – И я вас ПРОЩАЮ!

Глухое рыдание заставило вздрагивать мое тело. Слезы ручьем хлынули по щекам. Мне не верилось, что я прошла этот сложный путь. Сбросив кандалы обид, я шагала по земле легко и непринужденно, готовая воспарить в любую минуту. Не хватало для счастья только одного: преданного и славного Мишки. За моей спиной послышались шаги, я не обернулась, думая, что кто-то пришел навестить могилы по соседству.

– Ксюша! – окликнул родной голос. Я обернулась и увидела озябшего Мишу. Мне хотелось броситься к нему, но я не могла двинуться с места. Если бы у меня был хвост, как у собаки, Мишка сразу бы понял, что мой организм переполнен радостью, однако, я словно вросла в землю, оторопев от того, что он рядом.

– Почему ты здесь? – его голос звучал недоверчиво.

– Я искупаю свои грехи, – произнесла я немного хрипло. – А ты? Это ведь не случайность?

Я прекрасно понимала: мы не могли встретиться с моим возлюбленным просто так в таком месте, а значит его появление чем-то спровоцировано. Миша некоторое время переминался с ноги на ногу, а затем торопливо и отрывисто начал говорить:

– Ты только ради Бога, не думай обо мне плохо! Я ждал… Но мне без тебя так тоскливо! Не могу спать, не могу есть! Твоя подушка, кстати, исчезла, – произнес он, улыбнувшись и хлопнув себя по животу, – это было лирическое отступление, а потом снова продолжилась серьезная речь: – Мне плохо без тебя, слышишь? И я не знаю, как мне быть! В тот день, когда ты попросила меня уйти… у меня остановилось сердце! Я начал следить за тобой, но не специально! Просто мне хотелось тебя видеть, хотя бы издали… А потом появился этот художник. Я разозлился, потому что был уверен, что вы с ним… Хотел набить ему морду, а он мне рассказал, что это всего лишь работа. Не хочу быть тебе в тягость, Ксюша, поэтому умоляю, реши, как мне жить дальше: с сердцем или без него? Если ты захочешь, я сейчас уйду, и не буду оглядываться. Просто знай, какое бы решение ты не приняла – я пойму! Постараюсь понять.

В мое сердце вместе с его словами хлынул елей. Мишка был такой трогательный и смешной, как воробей, купающийся в луже. Я улыбалась, наблюдая за его стыдливым признанием. Я вдруг вспомнила, как он объяснялся в любви на школьном выпускном балу. Он тогда сказал мне, что хотел бы провести рядом всю жизнь, но я, конечно же, подставила под сомнение его пожелание, потому что сомневалась, что так бывает. Глупая была!

– Нулевой километр! Прямо сегодня! Прямо сейчас! – воскликнула я негромко, но звук моего голоса вспугнул ворон, они закружили над головами, недовольные тем, что кто-то осмелился их потревожить. – Я поставила точку и иду в будущее. Хочешь со мной?

Миша смотрел на меня с подозрением, видимо, усомнившись в моем душевном здоровье. Я взяла его за руку и подвела к памятнику. Прочитав фамилии, он вспомнил четырех подружек из нашей школы.

– Я их помню… Что с ними случилось?

– Их забрали Боги, – задумчиво выдохнула я, вспомнив историю Тани Дунаевой про четырех таинственных жриц. Предотвращая его вопросы, торопливо добавила: – Я расскажу тебе все-все-все, чтобы в твоей душе не осталось никаких сомнений! Но не сейчас. Потом.

– Когда потом?

– Разве мы куда-то торопимся? У нас впереди много времени. Целая жизнь. Длинная. Интересная. Трудная. Настоящая жизнь!

Снова поднялся ветер. Макушки деревьев нервно раскачивались из стороны в сторону, будто усомнились в моих словах. Мне на мгновение стало страшно, и я прижалась к моему Мишке, шепнув ему в ухо:

– Что для тебя самое главное?

– Ты! Ты для меня главное! – ответил он, даже не задумываясь.

Эти магические слова подействовали мгновенно, что-то во мне лопнуло, как чрезмерно раздувшийся резиновый шар, я даже испугалась, подумав, что это разорвался какой-то из органов внутри меня. Я ощутила, как мое тело наполняет приятный свет – золотистый, теплый, нежный, выдохнув с облегчением, я расцеловала Мишку и рассмеялась, а по щекам покатились горячие слезинки с отблеском счастья. Тогда на кладбище мы с Мишкой закрепили наше согласие на совместное сосуществование крепкими-крепкими объятиями. Расписались мы тихо, без привлечения постороннего внимания. В принципе, в моей жизни почти ничего не изменилось: на руке поблескивала обручалка, а в моем паспорте должна измениться фамилия. Так совпало, что наше бракосочетание выпало на двадцать пятое января – официальный Татьянин день. Я хотела отодвинуть это торжественное мероприятие на более поздний срок, но подходящих дат не было. Естественно в этот день было огромное количество невест с именем Таня, которые зачем-то торопились украсть у себя дополнительный праздник, сделав его памятный датой на двоих с супругом.

– Ты не жалеешь, что нет этого всего? Платья, машины с куклой? – прошептал Мишка тихо мне на ухо. Мы стояли на крыльце Дворца бракосочетаний чуть в стороне, с любопытством наблюдая за прибывающими экипажами брачующихся.

– Теперь никто не прицепляет куклы на машины, – с притворной грустью произнесла я. – Если ты настаиваешь… мы можем вернуться в ЗАГС и развестись! А потом сделаем свадьбу в лучших русских традициях: в кафе с тамадой, похищениями невесты и туфли, а также дракой гостей!

На слове «развестись» глаза моего мужа так округлились, что я рассмеялась.

– Праздник – условность. А я с тобой заключила самую выгодную в моей жизни сделку которая нас связывает до самой смерти. Для нас с тобой этот шаг слишком серьезный и не требует внимания со стороны!

– Люблю тебя, моя жена! – предано произнес Мишка. – И клянусь сделать все, чтобы ты была счастлива.

Прибыли еще одни брачующиеся. Они стояли большой компанией и, словно стая птиц, громко чирикали наперебой. Люди были разных национальностей, будто это была не свадьба, а какое-то мероприятие, посвященное дружбе народов. Чуть поодаль от них стоял мужчина. Сердце мое дрогнуло, мне показалось его лицо очень знакомым.

– Ну что? В ресторан? Отметим наше маленькое торжество? Или сразу домой, чтобы отдать первый долг – супружеский? – отшучивался Мишка, пританцовывая на месте. Январский мороз пронимал до костей, и демисезонная обувь, напяленная им «для красоты», несмотря на мои уговоры, вынуждала ускорять процесс принятия решения. Я отвлеклась от веселой толпы на мгновение, обеспокоенно посмотрела на новоиспеченного мужа и прикрыла озябшей рукой его губы, затем снова переключила внимание на свадебную процессию, которая принялась за распитие шипучего напитка в предвкушении яркого события двух молодых людей. Человек, вызвавший у меня подозрение, исчез. Я искала его взглядом и, наконец, обнаружила прямо напротив себя буквально в нескольких метрах – он был возле входа в ЗАГС. Мужчина сравнялся со мной и повернулся, все это длилось несколько секунд, но для меня – вечность.

– Это он! – выдохнула я. Мое замерзшее тело вдруг мигом нагрелось, и я почувствовала, как по моим венам хлынул кипяток.

– Кто? – промямлил сквозь мои пальцы ничего непонимающий Мишка.

В моей голове затрезвонил тревожный колокол, я будто снова оказалась в кафе в момент ухода от заброшенных Танек. Это был мужчина, сидящий за столиком, сеящий вокруг себя смерть. И в этот раз в его руках была сумка.

– Ты только не волнуйся, Мишка, ладно? – прошептала я, торопливо доставая телефон из кармана. С трудом справляясь с волнением, в контактах я нашла номер следователя, вместе с которым составляла портрет человека, виновного в теракте.

– Миша, знай, что я тебя люблю больше всех на свете…

– Ты меня пугаешь! – насторожился он, непонимающе глядя в телефон, в котором шел набор номера.

– Трубку возьмет мужчина, назови ему адрес и скажи, что человек, портрет которого мы вместе с ним составляли, здесь! Ты меня понял?

Я отчеканила текст и решительно направилась к двери. Я не знала, чем закончится этот вечер. Помнится, я опасалась, что настанет мой черед платить по счетам и, похоже, этот неблагословенный момент настал. Неужели игра закончена, и я пришла к финишу?

Внутри Дворца бракосочетания царил хаос. Как и в моей душе. Я не спеша смотрела по сторонам, выискивая невысокого человека с больным звериным взглядом с сумкой в руке. Кругом витала атмосфера надежды на радужные перспективы, а в его руке было грозное оружие против жизни огромного количества людей. Ведь если посудить: погибнут не только те, кто находился в тот момент в здании, вместе с ними сотрется возможность родиться десяткам, сотням, тысячам людей, большая часть которых, я уверена, могла бы стать замечательными людьми! На мгновение, во мне забрезжил тусклый огонек сомнения: а может это их предназначение? И все эти незнакомые мне люди собрались здесь, чтобы подвести черту под своим существованием? И напрасно я строю из себя героя, пытаясь предотвратить то, что предначертано? В это мгновение я услышала звонкий девичий смех – четыре маленьких девочки раскружились так сильно, что повалились на пол и звонко рассмеялись под недовольное ворчание взрослых. Они мне напомнили крутящихся на карусели Тань. Прямо за ними я увидела профиль мужчины с сумкой и решительно направилась к нему.

– Не делайте этого, – прошептала я ему на ухо, обняв сзади так крепко, чтобы ему было сложно шевелиться, не привлекая к себе внимания. Он словно окаменел и превратился в изваяние. На мгновение я даже предположила, что уже все случилось: я умерла и стою в обнимку с могильным камнем.

– Я сейчас закричу, и начнется паника, – произнесла я тихо. – Но я не выпущу вас из рук. Мой папа когда-то дал мне титул «чемпиона по обниманиям». Он когда-то был сильным, а я стала старше. Это значит, что вы умрете, так и не увидев моего лица… Возможно, погибнет кто-то еще…

Я не договорила, потому что террорист саданул головой назад с такой силой, что его удар почти лишил меня сознания. Бросив сумку, он рванул вперед, но я, не расцепляла рук, поклявшись, что буду рядом с ним, пока у меня хватит сил. Перед тем, как отключиться, я истошно заорала о том, что в сумке взрывчатка. Свет погас…

Татьянин день стал и моим праздником. Не только потому, что я стала женой Мишки в этот «чужой» день. Я, наконец, ощутила цену своего бытия. Геройство нынче не в моде, как и самопожертвование. Поступила бы я так, не будь в моей жизни рокового вечера в компании Тань? Вряд ли! Я очнулась на больничной койке в просторной палате в окружении нескольких десятков букетов невест. Мне показалось, что я в цветочном магазине или в какой-нибудь, специальной комнате, подготавливающей грешницу, умершую в день своей свадьбы, к переселению в Ад. Но увидев улыбающееся лицо своего мужа (которому место точно в Раю, за то, что он столько лет жил со мной!), я осознала, что жива, но не совсем здорова.

– Я в цветочном магазине? – хрипло отшутилась я, пытаясь улыбнуться, но мое лицо, ставшее вдруг чужеродным, отказалось отображать мою радость.

– Ксения… как вас по батюшке? – раздался бодрый голос следователя, который стоял, чуть склонившись надо мной с другой стороны кровати.

– Без батюшек, – выдавила я.

– Словом: вы теперь герой и пресса жаждет вас разорвать… то есть, прошу прощения, растерзать… в хорошем смысле слова…

Я прервала словесную диарею, назначив его моим представителем при общении с журналистами. Обязанность общаться со СМИ легла на его мужественные плечи, чему мужчина, мечтающий о славе, так обрадовался, что даже подпрыгнул от удовольствия. Когда мы остались наедине с моим мужем, я начала извиняться перед ним за то, что испортила день нашей свадьбы, а он вдруг расплакался и назвал меня глупой.

– Я не понял, зачем ты туда пошла! Это потом все встало на свои места. Я вошел и увидел, что ты обнимаешь другого мужчину… а потом он… и ты… я забрал сумку и побежал… и тут следователь…

Волна отчаяния смыла моего мужчину. Этот день перевернул и его мировоззрение. Когда меня везли в больницу оказалось «скорую» сопровождали десятки свадебных кортежей. Мне выделили отдельную палату и невесты, точнее, молодые жены сложили свои букеты в благодарность за то, что… остались жить.

Я приезжаю на кладбище к моим подругам в день их необъяснимой и загадочной смерти и привожу цветы – свадебный букет. Наверное, это выглядит как-то глупо, но какая разница, что подумают другие?! Я приезжаю без горестных дум и застарелых обид. Я не стала художником, но потекла по реке искусства. Теперь у меня частная галерея и я сотрудничаю с художником Владимиром, который помог открыть мне дверь из лабиринта моего сознания, отравленного думами о прошлом. В центральном зале висит картина – мой талисман, которая называется «Эфир». Именно ее гуру-художник нарисовал в тот день, когда я пришла к нему с просьбой сделать кладбищенскую композицию по моему эскизу. Графический изыск, в центре которого объемный рисунок удивительно изящной женщины, высвобождающейся из клетки. Еще там много деталей, связанных с моим прошлым, и они представлены метафорически для того, чтобы я каждый раз, глядя на эту картину, помнила о том, что живу ради будущего. Эфир – это пятая стихия, противопоставленная остальным четырем – Воде, Земле, Огню и Воздуху, стихия, ставшая ключом к моей свободе и к жизни сотен людей, для которых я, по странному стечению обстоятельств, которые, как говорится, никогда не бывают случайными, стала настоящим ангелом-хранителем…

Content

Юлия Зеленина
Татьянин день

Глава 1 «Запаска»

Глава 2 Карасик

Глава 3 Дуня

Глава 4 Баля

Глава 5 Ксюша

Глава 6 Борковская

Глава 7 «Заморочки»

Глава 8 Анестезия

Глава 9 Яд обид

Глава 10 Все по местам

Глава 11 Истоки

Глава 12 «Рыбий» секрет

Глава 13 Дело Лаврентьевой

Глава 14 Точки

Глава 15 СОТА навсегда

Глава 16 Послеглавие

Глава 17 Если бы…

Глава 18 Сны

Глава 19 Последняя исповедь

Глава 20 Жрицы

Глава 21 Стоп-кран

Глава 22 Фрагменты

Глава 23 Прощение

Глава 24 ЭФИР