Моисей Иосифович Рижский

Библейские пророки и библейские пророчества

Введение

В этой книге речь пойдет о библейских пророках, т. е. о тех, чьи пророчества оказались записанными в Библии, главным образом в ее первом разделе, так называемом Ветхом завете. Но Ветхий завет возник как священное писание древнееврейской религии. А потому， наверное, не лишним будет напомнить читателю некоторые общие сведения об этой религии, и, пожалуй, прежде всего об основном источнике их — о Библии.

Ветхий завет, как известно, является вероисповедной основой двух религий: иудаизма и христианства. В «Пространном христианском катихизисе» православной церкви, сочиненном в середине прошлого века московским митрополитом Филаретом (Дроздовым) и до сих пор являющемся одним из основных учебных руководств в духовных учебных заведениях, на вопрос: «Что называется священным писанием?» дается следующий ответ: «Книги, написанные духом божиим через священных от бога людей, называемых пророками и апостолами. Обыкновенно сии книги называются Библиею». Протоиерей Н. Малиновский в учебнике для духовных академий «Православное догматическое богословие» дополняет это определение: «Книги, именуемые Библиею, следовательно, не суть обычные человеческие литературные произведения, равно как они не то же, что религиозные памятники нехристианских народов, но книги божественные или богодухновенные, писание священное, само слово божие». Эта оценка Библии и сейчас остается неизменной как для всех христианских церквей, так и для иудаизма.

В действительности Библия является именно «человеческим литературным произведением»，и если к ней относиться таким образом, то следует согласиться с автором ряда работ о Библии И. А. Крывелевым, считающим, что это произведение может быть оценено как «важное историко-культурное явление, заслуживающее внимательного и заинтересованного исследования»[1] Как отмечает советский востоковед И. М. Дьяконов, «мы лучше всего поймем древнееврейскую («библейскую») литературу если раз навсегда откажемся расценивать ее — в позитивном или негативном смысле — как какое-то особое, уникальное, то ли боговдохновенное, то ли созданное намеренно для одурачивания народных масс «писание», а будем рассматривать ее как то чем она является, — одной из ряда литератур Древнего Востока, типологически с ними сходной, не более и не менее религиозной чем другие, и в целом не более и не менее реакционной или прогрессивной, чем другие»[2].

Как следует из самого названия，«Библия» (греч. «книги») не является одним цельным произведением. Это сборник различных сочинений числом более шести десятков, условно называемых «книгами», значительно различающихся между собой как по объему, так и по времени составления, содержанию， жанру и стилю， написанных разными авторами.

В христианской Библии выделяются две крупные части: Ветхий завет (древнеслав. «Древний союз» или «Древний договор») и Новый завет. Каждая «книга» Библии имеет свое, особое название, например: Бытие, Книга пророка Иеремии, Псалтирь, Евангелие от Матфея и т. п. В современных изданиях Библии отдельные ее книги делятся на главы и так называемые «стихи» — небольшие отрывки текста. Это деление было введено сравнительно недавно: на главы — в XIII в., а на стихи — еще позже парижским типографом Робером Стефаном в 1551 г.

Главы и стихи в современных изданиях Библии нумерованы и, цитируя какое-нибудь место из Библии, принято указывать не номер страницы, как обычно, а название книги (в сокращении), номер главы и номер стиха, например: Быт. 17:24, что значит: Бытие, глава 17. стих 24. Номер главы иногда дается римскими цифрами. Впрочем, так цитируются обычно и другие древние источники, например поэмы Гомера или сочинения Цицерона. Удобство такого метода состоит в том, что он позволяет легко найти нужное место в любом издании данной книги, независимо от количества страниц в нем.

Ветхий завет стал священным писанием древнееврейской религии, Новый завет — христианства. Но поскольку христианство, как известно, во многом сложилось на основе иудаизма, его последователи по традиции признавали священным писанием также и Ветхий завет. И до сих пор все христианские церкви считают священным писанием всю Библию, т. е. и Ветхий завет, и Новый завет，в то время как иудеи признают только Ветхий завет.

Традиционно книги Ветхого завета подразделяют на три «разряда»: «Закон» (в иудаизме — «Тора» — «учение» или «закон»)，«Пророки» и «Писания». Вместо названия «Писания» иногда употребляется греческое слово того же значения «агиографы».

В «Закон» (древнеевр. «Тора») входят 5 первых книг Библии, так называемое Пятикнижие Моисеево; в раздел «Пророков»» 16 книг, авторами которых считаются 16 древних пророков， в том числе 4 «великих» (Исаия, Иеремия, Иезекииль и Даниил) и 12 «малых». В этот же раздел включают и так называемые «исторические» книги (Книгу Судей, 4 книги Царств, 2 книги Паралипоменон, книги Ездры и Неемии). Остальные книги Ветхого завета входят в раздел «Писаний», они разного содержания.

Важно иметь в виду, что почти все сочинения, вошедшие в состав Ветхого завета, были написаны на древнееврейском языке и лишь несколько мест в них — на родственном ему арамейском языке. Книги Нового завета дошли до нас на греческом языке.

Приведем названия отдельных книг, вошедших в состав Библии (в той последовательности, в которой они помещены в христианских изданиях Библии):

ВЕТХИЙ ЗАВЕТ. Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие, Книга Иисуса Навина, Книга Судей, Руфь, 1 книга Царств, 2 книга Царств, 3 книга Царств, 4 книга Царств，1 книга Паралипоменон, 2 книга Паралипоменон, Книга Ездры, Книга Неемии, Есфирь, Книга Иова, Псалтирь (или Псалтырь), Книга притчей Соломоновых, Книга Екклесиаста, Книга песни песней Соломона, Книга пророка Исаии, Книга пророка Иеремии, Книга пророка Иезекииля, Книга пророка Даниила. Далее следуют книги двенадцати так называемых «малых» пророков (некоторые из них содержат лишь по две-три страницы или даже несколько строчек) Осии, Иоиля, Амоса, Авдия, Ионы, Михея, Наума, Аввакума, Софонии, Аггея, Захарии, Малахии.

Следует иметь в виду, что часть этих названий заимствована из древнего перевода Ветхого завета на греческий язык, так называемой «Септуагинты» (о нем см. ниже). В еврейской Библии и названия ряда книг и расположение их другие. Например, первые пять книг Ветхого завета называются (в переводе на русский язык): В начале, Имена, И воззвал, В пустыне, Слова. Эти названия были даны по первым словам соответствующей книги (обычай многих народов Древнего Востока, в частности Месопотамии). В еврейской Библии 1 и 2 книги Царств носят названия 1 и 2 книги Самуила, а 3 и 4 книги Царств — соответственно 1 и 2 книги Царей; 1 и 2 книги Паралипоменон (греч. «повторение»)— 1 и 2 книги Хроник; Книга Даниила, которая в христианской Библии относится к разряду «пророческих», в еврейской Библии входит в «Писания». Имеются и некоторые другие различия между еврейским и христианским Ветхим заветом. В специальной научной литературе для первых пяти книг Библии, известных также как Пятикнижие Моисеево, приняты названия, заимствованные из греческого перевода, а в остальном следуют обычно оригиналу, т. е. еврейской Библии. Имена собственные в специальной литературе также иногда употребляются в древнееврейском произношении, например Миха, а не Михей, Хавакук, а не Аввакум, Баал, а не Ваал и т. п.

Перечисленные выше книги Ветхого завета считаются каноническими и «богодухновенными» как в иудаизме, так и во всех христианских церквах. Но кроме них есть еще ряд других сочинений, «книг», которые иудейские богословы вообще не считают священными писаниями и не включают в свою Библию, а некоторые из христианских церквей включают либо в качестве «бого-духновенных» (католическая церковь), либо в качестве «душеполезных», но не «богодухновенных» (православная церковь). В протестантских же изданиях Библии они, как правило, вообще отсутствуют. Это следующие книги: 1 книга Маккавеев, 2 книга Маккавеев, Книга Товит. Книга Иудифь, Книга премудрости Соломона, Книга Иисуса сына Сирахова， Книга Варуха，2 и 3 книги Ездры. Возникли они сравнительно поздно (в III–I вв. до н. э.). Большая часть их была написана на греческом языке еврейскими авторами， жившими за пределами Палестины, и они были включены в текст Септуагинты, а уже оттуда попали в христианскую Библию. Кроме того, в Септуагинте оказался еще ряд текстов, отсутствующих в еврейской Библии и представляющих собой как бы дополнения к еврейским каноническим книгам: Послание Иеремии, Разрушение Бела， Сусанна и старцы, Дракон в Вавилоне, Молитва Азарии, Славословие трех отроков (последние 5 —добавление к Книге Даниила) и некоторые другие.

НОВЫЙ ЗАВЕТ. В состав Нового завета входят 27 книг, которые следуют в таком порядке: Евангелие от Матфея, Евангелие от Марка, Евангелие от Луки, Евангелие от Иоанна (греческое слово «евангелие» означает в переводе на русский язык «благая весть», «благовествование»).

За евангелиями следует небольшое сочинение Деяния Апостолов. Затем Послания апостолов, их — 21, из них первые 7 называются соборными, потому что адресованы от имени одного из апостолов (Иакова, Петра, Иоанна, Иуды) всем общинам христианским. Остальные 14 посланий носят названия Посланий апостола Павла и адресованы либо какой-нибудь одной общине (например, Послание к римлянам), либо к какому-то отдельному лицу (например. Послание к Тимофею). Последняя книга, которой заканчивается Новый завет, называется Откровение Иоанна, или Апокалипсис (греч. «откровение»).

Как уже было сказано, и христианская церковь и иудейские богословы видят в Библии продукт «божественного откровения». Вместе с тем богословы учат, что каждая книга священного писания была открыта богом определенному, избранному им «священному от бога» человеку，пророку или апостолу, который и написал данную книгу. Таким образом, церковная традиция называет конкретных «авторов» почти каждой библейской книги и определяет время ее составления. Так, например, по учению богословов， автором первых пяти книг Ветхого завета был древний пророк Моисей, будто бы живший в XV в. до н. э. ，автором Притчей, Екклесиаста и Песни песней — царь Соломон (историческое лицо; правил в начале X в. до н. э.) и т. д.

В действительности проблемы авторства и датировки большинства библейских книг еще очень далеки от решения. Однако в общем можно считать научно установленным, что древнейшие тексты, вошедшие в состав Ветхого завета, относятся к XIII–XII вв. до н. э., а самые поздние — ко II в. до н. э. Что касается Нового завета, то он создавался еще позже — в I–II вв. н. э. Таким образом, в общей сложности Библия складывалась на протяжении почти 1500 лет.

Следует иметь в виду еще одно важное обстоятельство: сочинения, включенные в Библию, неоднократно подвергались позднейшей обработке и редактированию. С течением времени в религии древнего Израиля происходили существенные изменения; в ней все более утверждался культ единого бога Яхве[3] и ревнители этого бога, древние теологи, не упустили возможности использовать для этой цели также и памятники истории своего народа, и религиозные памятники, подвергнув их соответствующей обработке в духе победившей доктрины. К счастью для позднейшей науки, эти благочестивые редакторы обычно не исправляли древние источники, ограничиваясь лишь вставкой в них кратких предисловий и заключений к повествованию о тех или иных исторических событиях. Правда, иногда они добавляли к реальной истории выдуманные факты, которые в источнике отсутствовали, но, с их точки зрения, должны были быть. Эти факты они или заимствовали из фольклорной традиции，или просто придумывали. Но библейской критике обычно удается без особого труда отделить эти поздние наслоения, они легко распознаются и по содержанию и по стилю. И после этого исследователь получает в свое распоряжение подлинный исторический источник, содержащий ценные сведения об истории древнего Израиля и его религии.

Ценность этих сведений стала еще больше оттого, что во многих случаях их удалось перепроверить и дополнить материалом извне, например из письменных памятников других древних народов, материалом археологических раскопок и т. д. А библейская критика после этого получила более твердую опору для своих выводов.

Еще в древности ветхозаветную часть Библии стали переводить на языки других народов. Так, в III–II вв. до н. э. был сделан перевод Ветхого завета на греческий язык. Этот перевод позже получил название «Септуагинта» (лат. «семьдесят»), так как, по преданию, над ним работало 70 переводчиков. Переводчики Септуагинты, считаясь с теми изменениями, которые произошли в религиозных воззрениях верующих, несколько отошли от оригинала: в частности, везде, где в оригинальном древнееврейском тексте стояло имя собственное национального еврейского бога — ««Яхве», они заменили его нарицательным «господь», т. е. «господин» (греч. «кюриос»), что должно было придать божеству более универсальный характер. Позже， когда в связи с распространением христианства появилось множество переводов Библии на другие языки， во всех них эта замена была оставлена. Так поступили и переводчики Библии на древнеславянский и русский языки.

Первый перевод Библии на старославянский язык был сделан еще в IX в. двумя учеными Константином (Кириллом) и Мефодием и их учениками. Книги Ветхого завета в нем были переведены с греческого перевода Септуагинты. Позже в этот перевод вносили многочисленные изменения, и в окончательном виде он был издан в России в 1751 г. Этим переводом пользуется и сейчас Русская православная церковь. Перевод Библии на русский язык был осуществлен еще позже, в 60 — 70-х гг. XIX в., по постановлению высшего органа Русской православной церкви святейшего синода (так называемый синодальный перевод, в дальнейшем сокращенно СП). Русский синодальный перевод значительно ближе к древнееврейскому оригиналу, чем старославянский. Поэтому в ряде мест Ветхого завета между этими двумя переводами обнаруживаются существенные расхождения. Но там, где этого требовали интересы христианской догматики, переводчики без стеснения внесли соответствующие «поправки», исказившие в нужном для христианского богословия направлении смысл оригинала[4] Отдельные искажения будут нами отмечены в дальнейшем изложении. Цитируя библейские тексты, мы будем, как правило, приводить их по этому переводу, хотя в нем есть немало неточно переведенных мест. Однако в тех случаях, где в оригинале стоит «Яхве», а в переводе — «господь», мы, как это обычно принято в научной литературе， везде сохранили имя собственное еврейского бога — «Яхве».

Библия, как видим, имела долгую и сложную историю, отдельные события которой мы отметим в дальнейшем изложении, и эта история была тесно связана и переплеталась с историей еврейского народа и его религии.

Древние предки евреев, входившие в состав более крупной общности западно-семитских племен, еще в первой половине II тысячелетия до н. э. были кочевниками-скотоводами. Они бродили со своими стадами по Сирийско-Аравийской полупустыне и степям к востоку и юго-востоку от Палестины, т. е. в районе， который тогда назывался Ханаан. Библейская книга Бытие, сохранившая легендарные сказания о так называемых патриархах (греч. — «древние предки») Аврааме, Исааке, Иакове, представляет их типичными кочевыми шейхами, главами больших патриархальных семей, постоянно кочующими с места на место в поисках пастбищ и источников воды для своего скота.

История евреев до XIII в. до н. э. освещена в источниках очень слабо и туманно. Древние евреи прошли через стадию родо-племенного строя и еще в глубокой древности сформировали племенной союз Израиль，объединивший несколько их племен. Примитивным формам общественного строя соответствовали и религиозные представления древних евреев. Есть все основания считать, что их религия прошла через те же фазы развития, что и религии других древних народов. Даже на более поздних ступенях в ней можно обнаружить пережитки таких примитивных форм, как культ животных и стихийных сил природы, культ предков, магию и др. Религия древних евреев, несомненно, была тогда политеизмом-многобожием. Но в ней довольно рано из среды других богов выделился один — Яхве, который стал общим объектом поклонения у всех древнееврейских племен и их главным покровителем. Вероятно, еще в глубокой древности возник миф о договоре, заключенном между Яхве и древними предками евреев патриархами Авраамом и другими. В книге Бытие об этом «завете» (этим словом в русском переводе передано древнееврейское «берит», что означает «союз» или «договор») рассказывается, что однажды Яхве, явившись к Аврааму, возвестил ему: «И поставлю завет мой между мною и тобою и между потомками твоими после тебя в роды их， завет вечный в том, что я буду богом твоим и потомков твоих после тебя; и дам тебе и потомкам твоим после тебя землю, по которой ты странствуешь, всю землю ханаанскую, во владение вечное…» (Быт. 17:7–8). В ознаменование этого завета Яхве приказал Аврааму: «…обрезывайте крайнюю плоть вашу: и сие будет знамением завета между мною и вами» (17:11).

Та же книга Бытие сообщает, что в год страшной засухи семья патриарха Иакова, гонимая голодом, нашла для себя и своих стад прибежище в Египте и там осела надолго, по Библии — на 400 лет (Быт. 15:13). Размножившись, они превратились в целый народ, и египетский фараон обратил его в рабство, «поставили над ним начальников работ, чтобы изнуряли его тяжкими работами… И стенали сыны Израилевы от работы и… услышал бог стенание их, и вспомнил бог завет свой с Авраамом, Исааком и Иаковом» (Исх. 1:11; 2:23–24).

Вспомнив об этом завете, бог приходит на помощь своему народу, чтобы вывести его из египетского плена. Он поручает выполнение этой задачи пророку Моисею. Тот с помощью бога творит великие чудеса и в конце концов напуганный фараон соглашается выпустить евреев. Происходит их «исход» из Египта, после чего， однако, они за свои прегрешения должны были еще 40 лет блуждать в пустыне. Лишь после этого они под предводительством ученика Моисея, Иисуса Навина, двинулись на завоевание «земли обетованной» — Ханаана и, завоевав ее, осели там.

Возможно，в основе библейского рассказа о пребывании евреев в Египте и их «исходе» есть некоторое историческое зерно. Из египетских источников известно, что время от времени небольшие группы кочевников-семитов получали от египетских властей разрешение поселиться в дельте Нила. До нас дошел, например, один «отчет» египетского пограничного офицера своему начальству, в котором он сообщает, что разрешил «племенам шасу из Эдома» пройти в глубь дельты, «чтобы сохранить жизнь им и сохранить жизнь их стадам». «Шасу» египтяне называли как раз жителей Сирийской пустыни, а Эдом — это название местности и народа, родственного израильтянам, на юге Палестины[5]. Но в египетских источниках нет никаких данных о пребывании в Египте Израиля как целого народа и массовом «исходе» израильтян оттуда под предводительством Моисея, который скорее всего также является легендарной личностью. Однако в позднейшие времена жрецы и пророки Яхве, восхваляя своего бога, никогда не упускали случая напомнить слушателям, как они должны быть благодарны Яхве, который вывел их народ из египетского рабства.

Зато есть другой египетский источник, знаменитая «стела Израиля», в которой речь идет о победах, одержанных фараоном Мернептахом на пятом году его царствования над целым рядом народов. Название стелы связано с тем, что в ней впервые (и единственный раз в египетском тексте) встречается термин «Израиль» как обозначение народа, проживавшего в Палестине в пятый год правления Мернептаха в Египте (т. е. около 1243 г. до н. э.). В надписи на стеле говорится, в частности: «Захвачен Ханаан… Израиль опустошен, нет семени его». И это можно считать верным доказательством того, что в правление Мернептаха израильские племена были уже в Палестине[6].

Сама же Библия свидетельствует, что при завоевании Палестины израильтяне встретили сильное сопротивление со стороны местного населения, ханаанейских племен, а также небольших народов, обитавших по соседству, таких, как Моав, Аммон, Эдом, Мадиан и др. Это были такие же семиты, как и древние израильтяне, и даже говорили они на одном с израильтянами языке. Израильтянам удалось захватить большую часть Палестины. Часть местных племен при этом была оттеснена в горные районы，часть истреблена, но некоторые ханаанеи еще долго продолжали жить на прежних местах.

В период завоевания Ханаана Израиль представлял собой союз племен (в СП местами вместо «племя» употреблено устаревшее «колено»), по библейскому преданию их было 12，, в действительности, может быть, больше. Завоевав Палестину, еврейские племена поделили между собой ее территорию. Часть племен, в том числе одно из самых крупных — Иуда, осели в южной части Палестины, остальные заняли среднюю и северную часть страны.

На первых порах израильтяне и в Палестине продолжали заниматься в основном скотоводством, но с течением времени перешли к оседлому образу жизни, восприняли от местного ханаанейского населения навыки обработки земли и стали разводить не только зерновые культуры，но и виноград и оливки. Постепенно развивались у них и ремесла: гончарное, ткацкое, обработка меди и бронзы. Железо в первое время израильтяне еще не умели обрабатывать.

Почти одновременно с еврейскими в Сирию и Палестину вторглись племена, которые в египетских источниках называются «народами моря». Это были несемитические племена, населявшие прежде острова Эгейского моря и побережье Малой Азии. Среди них, по-видимому, были также и предки позднейших греков. Библия называет их «филистимлянами» (евр. «пелиштим», от чего и произошло позднее название «Палестина»). Филистимляне захватили морское побережье Палестины и основали здесь ряд крупных городов: Газу，Аскалон, Ашдод, Экрон и Гат. Они принесли с собой искусство выплавлять и обрабатывать железо, у них были железные орудия и оружие，что давало им большое преимущество над израильтянами. В Библии сохранилось воспоминание о том времени, когда «кузнецов не было во всей земле израильской… и должны были ходить все израильтяне к филистимлянам оттачивать свои сошники, и свои заступы, и свои топоры, и свои кирки… Поэтому во время войны не было ни меча, ни копья у всего народа…» (1 Цар. 13: 19–20, 22).

Филистимляне стремились подчинить всю Палестину, и им действительно удалось покорить часть израильских племен, чему в немалой степени способствовала разобщенность последних. Израильские племена даже воевали между собой (Суд. 12). Временами же они объединялись， чтобы дать отпор внешнему врагу, и выбирали себе общего вождя， который носил титул «судьи». В отдельных случаях «судья» сохранял свою власть и после окончания военных действий, занимаясь главным образом разбором тяжб. Но в остальное время израильские племена жили самостоятельной жизнью в условиях родового строя. Общие дела решались старейшинами родов, а иногда собранием всех членов рода.

Однако постепенно, с развитием производительных сил， распространением ремесла и особенно торговли, внутренние, социальные сдвиги，обусловленные также появлением рабства и имущественного неравенства, подготовили почву для возникновения государства. Это было еще ускорено необходимостью отражать нападения соседних народов, в особенности филистимлян.

Первое древнееврейское государство образовалось в конце XI в. до н. э. В ходе войны с филистимлянами израильские племена избрали общего царя: им стал Саул из племени Вениамина. Саулу удалось одержать несколько побед над филистимлянами, но в одном из сражений он и три его сына погибли. Преемником Саула стал его зять Давид, сын Иессея из племени Иуды. Давид продолжал войну с филистимлянами и добился значительных успехов. Филистимляне должны были очистить захваченные ими израильские города. Давид не только объединил под своей властью все еврейские племена в Палестине, но подчинил также ряд соседних небольших народностей: Эдом (или Идумею), Моав и Аммон и вынудил арамеев Дамаска платить ему дань. Он отвоевал у ханаанейского племени иевусеев их главный город Иерусалим, расположенный на горе Сион, и сделал его столицей своего государства, а также главным культовым центром. Сюда была перевезена главная святыня культа Яхве «Скиния завета» — палатка, в которой находился «Ковчег завета» — особый короб продолговатой формы. Считалось，что в этом святилище постоянно пребывает сам Яхве.

В Давиде, после того как он стал царем，проявились многие отрицательные черты, характерные для восточных деспотов. Благочестие в нем перемешивалось с лицемерием, жестокость и коварство он проявлял даже по отношению к самым близким ему людям. Тем не менее позднейшая богословская традиция превознесла его как любимца Яхве, как святого, как человека величайшей кротости и, кроме того, как великого поэта-псалмопевца. Давида называют автором составленного много позднее сборника псалмов — гимнов, восхваляющих Яхве, и Псалтири, хотя для этого нет никаких оснований. Некоторые псалмы, несомненно, относятся к VI и даже ко II вв. до н. э.

После смерти Давида царем стал его сын Соломон. Он еще дальше отодвинул границы своего государства на юг, подчинив области у Акабского залива Красного моря, заключил союз с Египтом и женился на дочери египетского царя. Соломон также принимал участие в торговых морских экспедициях финикийских царей. При нем в Иерусалиме с помощью финикийских мастеров был возведен роскошный храм бога Яхве, рядом с которым построили не менее роскошный дворец для царя. По свидетельству Библии, гарем Соломона состоял из 600 жен и 300 наложниц, кроме того, царь был большим любителем лошадей， покупка которых обходилась тоже недешево. Непомерно выросли государственный аппарат и отряды наемных воинов，и все это тяжелым бременем легло на плечи народных масс. В позднейшей традиции, однако, и Соломон был представлен как правитель величайшей мудрости и правосудия, а также великий поэт и ему так же, как Давиду, без всяких оснований приписаны несколько книг, включенных позже в Ветхий завет (Книга притчей, Екклесиаст, Песнь Песней).

Период правления Давида и Соломона впоследствии стал вспоминаться как «золотой век» народа израильского，а в позднейшие，тяжелые для Израиля времена пророки Яхве, призывая своих соотечественников не терять веры и надежды на своего бога, выдвинули идею о «мессии» — «помазаннике божьем»[7] которому бог поручил великую миссию спасти свой народ и вернуть ему счастливую жизнь，как во времена Давида и Соломона. При этом пророки предвещали, что «мессия» будет «отраслью от корня Иессеева» (Ис. 11:1), т. е. далеким потомком царя Давида. Как известно, христианскому «спасителю», Иисусу из Назарета, в котором ранние христиане признали явившегося наконец «мессию», евангелистами было также приписано происхождение от Давида (Мф. 1:6; Лк. 3:31).

Вскоре после смерти Соломона в середине X в. до н. э. единое древнееврейское государство распалось на два царства: Иудею или Иуду (Южное царство) и Израиль (Северное царство), в которое, по преданию, вошли 10 племен.

Существование в X в. сперва одного, единого, затем двух выделившихся из него еврейских царств, так же как независимость ряда других небольших государств в Палестине и Сирии — Эдома и Моава, Аммона и Дамасского царства, финикийских городов-государств Тира и Сидона, — в немалой степени было обусловлено тем, что в это время их более могущественные соседи с юга и востока — Египет, Хетте кое государство, Вавилония и Ассирия — находились в состоянии упадка и были неспособны к завоевательным войнам.

Но уже в начале IX в. окрепла Ассирия, и цари ее начали совершать военные походы в районы Восточного Средиземноморья. Ряд мелких государств в Северной Сирии были покорены и признали власть Ассирии, было разгромлено Дамасское царство, Северное еврейское царство стало платить дань ассирийским царям，но еще продолжало свое существование. Особенно агрессивной и захватнической стала политика Ассирии начиная с середины VIII в. В 744 г. до н. э. ассирийский царь Тиглатпаласар III напал на соседнюю Вавилонию и подчинил ее. В начале VII в. Вавилония сделала неудачную попытку отделиться от Ассирии, но ассирийский царь Сенахериб вторгся в эту страну и разорил ее, захватив и разрушив до основания ее столицу — великий город Вавилон. Правда, уже при следующем ассирийском царе Асархадоне древний город начали ^ ^ ну. I фи этом они уводили в плен и переселяли целые? з народы.

В 722 г. до н. э. решилась участь Северного еврей-^ J ского царства: оно было завоевано ассирийским царем з Саргоном, который почти все его население увел в з плен и переселил в северную Месопотамию, где оно, по-видимому, бесследно растворилось среди других народов. Южное же царство, Иудея, откупилось от завоевания выплатой ассирийцам тяжелой дани.

В конце VII в. международная обстановка на Ближнем Востоке резко изменилась. В 625 г. до н. э. поднял восстание против ассирийского владычества Вавилон. На этот раз Вавилония заключила союз с усилившимся в это время иранским государством Мидией，которое тоже платило дань ассирийским царям. Под ударами союзников ассирийская держава рухнула. После этого вавилония стала самым могущественным государством на Ближнем Востоке, и теперь уже она стремилась подчинить себе области Сирии и Палестины. Но ее интересы столкнулись с интересами другого сильного царства, Египта, также в это время усилившегося и тоже претендовавшего на эти земли. Маленькие государства Сирии и Палестины, и в их числе древнееврейское царство Иудея, оказались словно между молотом и наковальней.

В 609 г. Египет, воспользовавшись ослаблением Ассирии, вторгся в Палестину. Иудейский царь Иосия выступил против египтян， но был разбит. По приказу фараона Нехо Иосия был убит, царем Иудеи стал египетский ставленник. Египетские гарнизоны заняли города Северной Сирии. Но в 605 г. туда устремился также Вавилон. Произошло решающее сражение, в котором египетские войска потерпели поражение. А вавилонский царь Навуходоносор, подчинив Сирию, двинул свои войска далее на юг, в Палестину. В 597 и 586 гг. до н. э. Навуходоносор совершил два опустошительных похода против Иудеи. В 586 г. был захвачен и разрушен Иерусалим. Построенный еще при царе Соломоне храм Яхве был сожжен, значительную часть населения Иудеи увели в плен, в Вавилонию, в том числе светскую знать и жречество, торговцев и искусных ремесленников. «Бедных же из народа，которые ничего не имели, Навузардан，начальник телохранителей, оставил в иудейской земле и дал им тогда же виноградники и поля» (Иер. 39:10). Завоеватели были заинтересованы в том, чтобы земля не пустовала, чтобы было с кого взимать подати.

Период вавилонского пленения, как его называют в литературе, продлился почти пол столетия. Между тем в середине VI в. до н. э. в Иране образовалось сильное государство, в состав которого вошли персидские и мидийские племена，а царем его в 550 г. до н. э. стал перс из знатного рода Ахеменидов Кир II. В последующие годы Кир совершает ряд завоевательных походов против соседних государств，и в 539 г. захватывает Вавилон. В следующем году (538 г. до н. э.) Кир особым указом разрешил находившимся в вавилонском плену иудеям возвратиться на родину.

На этом прервем наш краткий обзор ранней истории древних евреев. Мы продолжим его позже, а пока перейдем к их религии.

Семитические ханаанейские племена и народы Палестины, Финикии и Сирии, как свидетельствуют и библейские данные и данные археологических исследований, уже во II тысячелетии до н. э. были на сравнительно высоком уровне экономического и общественного развития. У них были крупные по тому времени города, ремесленные центры, они активно участвовали в торговле. Это были города-государства, в которых довольно далеко зашли процессы имущественного и социального расслоения и установилась царская власть. Соответственные сдвиги у них произошли и в сфере религии. Из первобытной безликой массы духов и локальных божков, ваалов — «хозяев» той или иной отдельной долины или дубравы — выделились пантеоны могучих богов, управляющих различными сторонами действительности и, в свою очередь, возглавляемых верховным богом, царем над другими богами. Эти великие боги уже имели свои собственные имена, в ряде случаев произведенные из имен нарицательных. Ваал от «ваал» (владелец, владыка), Молох (от семит, «мелек» — «царь»).

В 20—30-х гг. нашего столетия археологами было сделано важное открытие в Северной Сирии. При раскопках обширного холма Рас-Шамра были обнаружены памятники древнего ханаанейского государства Угарита, существовавшего еще в XIV в. до н. э. и разрушенного в конце этого же столетия «народами моря». При этом была обнаружена целая «библиотека» — несколько сотен глиняных таблеток, на которых клинописью на архаическом диалекте ханаанейского языка родственного древнееврейскому, были сделаны записи разного характера. Но большая часть их представляла запись мифов и эпических повествований о подвигах, смерти и воскресении бога Баала (Ваала), о богатыре и мудреце Даниилу и его сыне Акахате, осмелившемся выступить против грозной богини Анатэ и др. Эти записи почти сразу же были учеными расшифрованы, прочтены и изданы (правда，не все), в результате чего значительно пополнились наши сведения о религиях древних семитов.

Главой угаритско-ханаанейского пантеона был бог Эл, как и у евреев, это слово означало «бог», но стало именем собственным. У Эла была супруга богиня Ашера, или Ашират，и брат, бог Дагон, покровитель урожаев, позже ставший главным богом поселившихся на ханаанейской земле филистимлян, одного из «народов моря».

Но особенно активной и значительной фигурой угаритского пантеона был Баал, сын Дагона. В текстах Угарита Баал выступает как бог грозы, бог войны и вместе с тем как податель дождей и урожаев, нередко в паре с богиней Анат, чрезвычайно воинственной и тоже покровительницей плодородия[8] Культ этой богини，так же как культ другой богини в этом пантеоне — Астарты, носил оргиастический характер и был связан со священной проституцией.

Таковы были боги, которым поклонялись ханаанеи Угарита и ханаанеи Палестины и которые, судя по всему, стали богами также и израильтян после того, как они оказались в этой земле, вместе с их древним богом пустынь и гор Яхве: когда завоеватели, осев в Ханаане, окончательно перешли от кочевого скотоводства к оседлости и занятию земледелием, культы ханаанейских богов должны были, очевидно, стать для них особенно привлекательными, так как эти боги были преимущественно покровителями земледелия, а их культы — культами плодородия. Олицетворением могучей производительной силы природы у многих древних народов был бык, и археологические раскопки в Палестине обнаружили в древних слоях культовые статуэтки быка. На полях ставились каменные и деревянные столбы в форме фаллоса — мужского детородного органа, или такие фаллические фигурки закапывались в почву, что должно было магическим путем повысить ее плодородие. С той же целью в культе Ашеры, богини плодородия， практиковалась священная проституция. Жрицы и жрецы этого культа, называвшиеся «святыми» (семит, «кедешим»), предлагали себя за деньги, которые предназначались храму богини. Символы Ашеры — вкопанный в землю деревянный столб или украшенный ствол дерева — стояли нередко рядом со статуей или жертвенником Ваалу (Суд. 6:25).

Итак, израильтяне, оказавшиеся в Палестине, не могли не испытать на себе влияния не только более развитой экономики ханаанеян，но также их культуры и религии. В религиозном сознании древних евреев вера в Ваала и ваалов мелкого ранга, в Ашеру и ашер, убеждение в необходимости их почитать, устраивать для них «капища», жертвенники и приносить им жертвы на высотах и в дубравах вполне могла совместиться с верой в Яхве. Вместе с тем черты, связанные с Ваалом и его культом, стали переноситься на Яхве и на культ этого бога. В Яхве, как в угаритском Баале, стали видеть не только буйного грозового бога-воителя, но также подателя дождей и урожаев.

В древней библейской легенде о пророке Илии именно Яхве, разгневавшись, устраивает засуху，а затем, смилостивившись, посылает дождь на иссохшие поля (3 Цар. 17:1; 18:1). Однако еще долго многие в Израиле предпочитали просить об урожае пшеницы и ячменя, винограда и оливок не Яхве, а Ваала. В VIII в. пророк Осия горько упрекал за это свой народ.

В образе «тельца» (т. е. быка), символа плодородия, стали теперь представлять также и бога Яхве и оказывать его изображению соответствующие знаки внимания.

Библия сообщает, что когда после смерти Соломона десять «колен» — племен израилевых отделились от Иуды и образовали самостоятельное государство — Северное царство, то воцарившийся в нем Иеровоам рассудил: «Если народ сей будет ходить в Иерусалим для жертвоприношения в доме Яхве (т. е. в иерусалимском храме Яхве. — М. Р.), то сердце народа сего обратится к государю своему，к Ровоаму，царю иудейскому, и убьют они меня и возвратятся к Ровоаму, царю иудейскому. И посоветовавшись царь сделал двух золотых тельцов и сказал народу: не нужно вам ходить в Иерусалим; вот боги твои, Израиль, которые вывели тебя из земли египетской. И поставил одного в Вефиле, а другого в Дане. И повело это к греху, ибо народ стал ходить к одному из них, даже в Дан» (3 Цар. 12:27–30).

«Тельцы», о которых идет речь в этом повествовании, были, несомненно, изображениями бога Яхве, царь Иеровоам вовсе не имел в виду предложить своим подданным какого-то другого бога， и народ также, как видно, не посчитал поклонение «тельцам» изменою Яхве.

Жертвоприношение первоначально совершал сам верующий, позже это стало исключительным правом и обязанностью жрецов. Жрецы у израильтян в то время еще не составляли организованной корпорации и замкнутого наследственного сословия. Это произошло позже. Но все же израильтяне предпочитали использовать в качестве жрецов преимущественно представителей одного из еврейских племен, левитов, которые вели свое происхождение от легендарного сына Иакова, Левий. Считалось, что Яхве охотнее принимает жертвоприношения, если их совершает жрец-левит. Жертвой было обычно животное: овца, коза, козленок, «телец» — бык，иногда также мука, вино, масло. В обряде жертвоприношения, несомненно, отразились самые первобытные представления о богах и духах, которые нуждаются в пропитании и, получив его в виде жертвы, могут сменить гнев на милость. Остатки этих воззрений у израильтян сохранились в таких выражениях Библии, как, например, «жертвы Яхве, хлеб богу…» (Лев. 21:6，8，17 и в других местах); или «это всесожжение， жертва, благоухание, приятное Яхве» (Лев. 1:9 и в ряде других мест). Библейский автор мифа о всемирном потопе, заканчивая свой рассказ, сообщает: «И устроил Ной жертвенник Яхве; и взял из всякого скота чистого и из всех птиц чистых и принес во всесожжение на жертвеннике. И обонял Яхве приятное благоухание, и сказал Яхве в сердце своем: не буду больше проклинать землю за человека…» (Быт. 8:20–21). Мясо закланного животного чаще сжигалось на жертвеннике не целиком, а только незначительная часть — кровь, почки，тук (внутренний жир), остальное оставлял себе жертвователь или забирал жрец.

В 1 Книге Царств упоминается очень древний храм Яхве в городе Силоме. Этот храм существовал еще в период «судей» и считался общеизраильским святилищем: в нем находилась главная святыня культа Яхве — «ковчег завета». Ведали этим храмом жрецы Илий и его сыновья. Но сыновья Илия плохо выполняли свои жреческие обязанности. Библейский автор с осуждением пишет о них: «Сыновья же Илия были люди негодные; они не знали Яхве и долга священников в отношении к народу. Когда кто приносил жертву, отрок (т. е. раб. — М. Р.) священнический, во время варения мяса, приходил с вилкой в руке своей и опускал ее в котел, или в кастрюлю, или на сковороду, или в горшок, и что вынет вилка, то брал себе священник. Так поступали они со всеми израильтянами, приходившими туда в Силом… И грех этих… людей был весьма велик пред Яхве, ибо они отвращали от жертвоприношений Яхве… Они спят с женщинами, собиравшимися у входа в скинию собрания» (1 Цар. 2:12–14, 17, 22). Слова «отвращали от жертвоприношений Яхве» имеют вполне определенный смысл: жертвователи могли отвернуться от жертвенника Яхве, перейти к жертвеннику Ваала или другого бога и там заклать свое животное. Из Книги Судей явствует, что Ваал имел в то время среди израильтян, пожалуй, не меньше почитателей, чем Яхве, и жрецы последнего должны были видеть в служителях Ваала и других «языческих» богов опасных конкурентов, с которыми им надо было бороться за доходы и за влияние на народ. И в этой борьбе самое активное участие приняли также пророки Яхве (Суд. 6:23–32).

ДРЕВНЕЙШИЕ ПРОРОКИ ИЗРАИЛЯ

Пророки — «судьи» Девора и Самуил. Пророческие «сонмы». Пророки «царские» и пророки «народные»

С незапамятных времен человек стремился узнать будущее, узнать не из пустого любопытства, а с вполне практической целью — повлиять на него, поскольку от этого будет зависеть его, человека, благополучие. Первобытные люди не были фаталистами. Они считали, что будущее можно изменить, если только знать, как и когда произойдет то, что может коснуться его самого, его рода, его племени. Поэтому среди обязанностей древнейших колдунов, шаманов, жрецов важнейшей всегда считалась обязанность «провидеть» и предсказать будущее, так как считалось, что их близкие отношения с духами и помощь последних дают им такую возможность. Африканские колдуны и сибирские шаманы вызывали дождь, лечили больных и вместе с тем прорицали будущее, — это были первобытные пророки.

С течением времени у людей возникла идея о богах, предопределяющих судьбы людей, каждого в отдельности человека и целых племен и народов. Но и после этого человек не утратил своей оптимистической веры в возможность повлиять на будущее. Он уверил себя, что если даже бог предрешил для человека за какие-то провинности — его собственные или его предков или родичей, — злую участь, то все же есть возможность избежать беды: можно упросить и умилостивить бога молитвой, жертвой и раскаянием, и тот изменит свое решение, сменит гнев на милость и отведет несчастье от человека или его близких. Значит, тем более важным стало казаться заранее узнать предопределенное будущее и намерения бога, тем более важную роль стали приписывать люди различного рода провидцам и пророкам.

Что же собой представляли эти древние прорицатели будущего?

В глубочайшей древности человек придумал различные приемы, которые, как он верил, могут повлиять на мир сверхъестественного. Знание их должно было казаться столь же необходимым и обязательным, как знание трудовых приемов, скажем охоты на дикого зверя. По свидетельству этнографов, у аборигенов Австралии магические обряды считались доступными каждому члену племени, что вполне соответствовало характерному для первобытного общества равноправию членов родовых групп.

Для воздействия на мир сверхъестественного первобытный человек придумал самые различные приемы. Шло время, и вместе с накоплением в процессе трудовой и хозяйственной деятельности реальных знаний людей о природе и о себе самих у них стали накапливаться также и мнимые «знания» о сверхъестественном. Все более сложной и многообразной становилась обрядовая практика их религиозных верований. При этом неизбежно должна была возникнуть и потребность в предварительной специальной выучке тех лиц, которые владели этими «знаниями» и умели совершать необходимые магические действия в интересах сородичей. Эти лица, очевидно, должны были также отличаться определенными физическими и духовными данными. И, наконец, наступило время, когда в родовых общинах действительно появились такие люди — профессиональные колдуны или шаманы, для которых выполнение религиозных функций стало основным занятием и основной обязанностью.

Однако выделение этой категории людей, древнейших профессиональных служителей религиозного культа, было связано не только с усложнением религиозной идеологии и практики. Как справедливо отмечает известный исследователь шаманства у сибирских народностей А. Ф. Анисимов, возникновение шаманства как формы религиозной идеологии и культа было исторически связано с началом процесса разложения родового строя [9] «В процессе разложения первобытно-общинных отношений рода, роста имущественной и социальной дифференциации носители прежних общественных должностей все более отделяются от остальной массы сородичей, образуя с примыкающими к ним имущими семьями родовую знать. Подобно другим исполнителям родовых общественных должностей, исполнитель обрядов родового культа стал из рядового сородича по преимуществу служителем культа, и это преимущество превратилось в последующем в его исключительное право, связанное с занимаемым им положением» [10].

Исключительное положение шамана объяснялось тем, что ему приписывалась особая близость с духами, и прежде всего с родовыми духами, духами предков, которые через него могут оказать своим потомкам-сородичам любую помощь, уберечь от всяких бедствий, предостеречь об опасностях, защитить от врагов. Считалось, что для этого духи избирают угодного им человека, который и становится шаманом. Духи, когда это нужно им или шаману, вселяются в него, действуют через него, говорят его устами, и шаман в силу этого проявляет сверхъестественные способности. Он может, например, исцелять безнадежно больных, изгнав вселившихся в них и причинивших болезнь злых духов. Он способен даже вызвать из страны духов улетевшую туда душу умершего и вселить ее обратно в тело, т. е. воскресить мертвого. Шаман может находить пропавшее, видеть скрытое, провидеть и предсказать будущее[11].

Обычно вселение в шамана духов обнаруживалось по ряду признаков. Шаман впадал в состояние исступления, нервного припадка: его корчит и трясет, он дико жестикулирует, скачет, иногда наносит удары по собственному телу. Неудивительно, что у многих племен одним из признаков, что человек является «избранником» духов, являлось его предрасположение к тому болезненному состоянию, которое называется «нервной истерией» или «нервной эпилепсией». Н. А. Алексеев пишет о якутских шаманах: «Анализ имеющихся материалов о становлении шаманов показывает, что у якутов шаманами часто становились нервнобольные люди. Болезнь шаманов имеет много общего с формой «арктической истерии», распространенной среди якутов. Возможно, что у некоторых шаманов болезнь была наследственная»[12]. Исследователи отмечали также и случаи групповой истерии, когда припадок у одного вызывает тотчас припадки и у других.

Обычно в ходе культового действа колдун-шаман стремился также искусственно привести себя и вместе с тем тех, кто присутствовал при этом обряде, в состояние экстатического возбуждения. Достигалось это различными способами. Патагонский колдун, пишет Э. Тэйлор, «приступая к делу, начинает бить в барабан и вертеть трещотку до тех пор, пока с ним не делается действительный или мнимый эпилептический припадок… В Южной Индии и Цейлоне так называемые «бесноватые плясуны» доводят себя сами до пароксизма, чтобы прийти во вдохновенное состояние, необходимое им для лечения больных. Таким же образом на жрецов племени бодо находит в бешеных плясках под музыку и пение окружающих припадок безумного исступления, во время которого божество нисходит в жреца и начинает прорицать через него»[13] Вместе с тем тот же Тэйлор отмечает, что «болезненные явления прорицания вызываются всегда ради известных целей, при этом присяжные колдуны обыкновенно впадают в преувеличения или даже в простое притворство. В более неподдельных случаях медиум может настолько сильно проникнуться мыслью, будто овладевший им дух в самом деле говорит через него, что он может не только назвать духа по имени, говорить сообразно его характеру, но даже изменить свой голос сообразно с характером духа». «Если бы, — замечает по этому поводу Тэйлор, — привести в Дельфы островитянина Тихого океана и дать увидеть ему судорожные кривляния пифии и послушать ее бешеные крики, он не потребовал бы объяснения ни одного из обрядов, так походили они на продукты его родной дикарской философии»[14] К этому можно, пожалуй, добавить, что точно так же не удивился бы этот островитянин, если бы ему дали увидеть поведение древнейших израильских пророков.

То, что Тэйлор писал о «присяжных колдунах» Патагонии и Африки, подтверждается также богатым и разнообразным этнографическим материалом о шаманах сибирских народностей.

«Среди эвенкийских шаманов, — пишет А. Ф. Анисимов, — наряду с нервными, истеричными людьми есть большое количество весьма трезвых, хладнокровных людей с большой силой воли и часто скептически настроенных. Для таких шаманов шаманство является только обрядовой формой и средством получения соответствующих материальных и социальных выгод. В отличие от первого типа — своеобразных родовых пророков-прорицателей в большинстве случаев мелких шаманов и маловлиятельных в общественной жизни, этот второй тип шаманов, хитрых, властных и с трезвым воображением… отличался помимо того большим запасом положительных знаний и более высокой культурой… Шаманы подобного типа делали предсказания с учетом всех своих знаний, чтобы как можно меньше ошибиться и сохранить свой авторитет. Облекая практику в шаманскую мистическую форму, они способны были давать сородичам вполне практические указания, что, в свою очередь, немало способствовало укреплению их авторитета и общественного положения. В своей шаманской практике они ловко сочетали виртуозное трюкачество, магическое и мистическое шарлатанство, знание психологии своих сородичей и положительный производственный опыт»[15].

Колдуны-шаманы разработали сложную обрядность и присвоили себе связанные с их «профессией» необычный наряд и особые аксессуары, каждому элементу которых приписывались мистические смысл и сила. У эвенков, например, кандидат в шаманы, прошедший предварительно соответствующую подготовку и испытания, получал от старшего шамана особые плащ, передник, головной убор, посох, шаманский бубен с колотушкой и т. п.[16]

Особое социальное положение родового шамана было, конечно, обусловлено верой его сородичей в то, что от его сверхъестественных способностей зависит сама их судьба, так как именно он избран духами-предками защищать их род[17]. Но и на более позднем этапе, в условиях разложения первобытно-общинного строя и перехода к раннеклассовому обществу, когда процесс перемешивания и слияния отдельных родов приводил к образованию более крупных племенных объединений, шаман не утратил своего высокого социального положения. У племен Сибири, пишет А. Ф. Анисимов, две характерные фигуры стояли в центре общественной жизни: военный вождь и шаман; шаман совершал над кандидатом в военные вожди обряд посвящения, и «только при условии явного расположения шамана к испытуемому последний мог рассчитывать на свой успех и быть тем самым возведенным шаманом на пост военного вождя»[18].

Впрочем, и после утверждения в должности вождю приходилось серьезно считаться с позицией шамана, потому что перед любым крупным предприятием, которое он готовил, важно было узнать волю духов и заручиться их поддержкой, а это опять-таки было обязанностью шамана. Шаман, таким образом, во многих случаях выступал в роли провидца и пророка.

У всех народов древности и, наверное, у всех древних богов были свои пророки. В VI в. до н. э. иудейский пророк Яхве Иеремия, обращаясь к царям Эдома, Аммона и Моава, взывал: «…Не слушайте своих пророков… Ибо они пророчествуют вам ложь…» (Иер. 27:9—10). Иеремия, почитатель Яхве, конечно, считал пророков чужих богов лжепророками.

В Библии для пророка обычно применяется еврейское название «наби» (во множественном числе «небиим»). Это слово можно перевести по-разному: «возвещающий» или «тот, кто призван богом». Однако следует думать, что это название у евреев появилось сравнительно поздно, уже в Ханаане. В 1 Книге Царств (9:9) сохранилось любопытное замечание: «Прежде у Израиля, когда кто-нибудь шел вопрошать бога, говорили: «пойдем к прозорливцу», ибо тот, кого называют ныне пророком (в оригинале — «наби»), прежде назывался «прозорливцем» (евр. «роэ»). В ряде случаев пророк в Библии называется и другим еврейским словом «хозе». Слова «роэ» и «хозе» имеют почти один и тот же смысл — «видящий». Считалось, что «роэ», прозорливец, видит многое такое, что недоступно для простых обычных людей, например, он может увидеть, где находится пропавшая или украденная вещь, но также может провидеть будущее, потому что это ему открывает его божество — Яхве, или Ваал, или Ашера, или любой другой бог.

Если судить по библейским книгам Судей и Царств, то в те века в Палестине подвизалось великое множество всевозможных «прозорливцев»: пророков, гадателей, целителей; среди них были не только пророки Яхве, но и других богов, и пророков Ваала было едва ли не больше, чем Яхве. Но лишь немногих библейские авторы называют по именам, подробно описывая их чудеса и подвиги, а если и называют, то только пророков Яхве. Понятно почему. Как справедливо заметил известный американский библеист Мортон Смит, «Ветхий завет — это не более чем культовая библиотека, целью которой было героизировать выдающихся деятелей культа, жрецов, пророков и царей, покровительствовавших культу Яхве. Наверное, существовала и такая литература, которая восславляла богиню Ашеру, чудеса пророков Ваала, рвение жрецов богини Анат, благочестие царя Манассии и царицы Иезавели, способствовавших процветанию как раз этих, «языческих» культов. Но об этом можно судить только по аналогии»[19].

Среди пророков эпохи Судей (XIII–XI вв. до н. э.) были не только мужчины, но и женщины, и, по крайней мере, в одной из них можно увидеть реальную историческую личность. Ее звали Девора (евр. «дебора» — «пчела»). Авторитет Деворы как пророчицы был настолько велик, что она была признанным «судьей»: «И приходили к ней сыны израилевы на суд» (Суд. 4:5). Однако подлинную славу принесла Деворе та роль, которую она сыграла в очередной войне израильтян со своими соседями, коалицией ханаанейских городов. Войском ханаанеев командовал Сисара, у которого было «девятьсот железных колесниц, и он жестоко угнетал сынов израилевых двадцать лет» (Суд. 4:2–3), пользуясь разобщенностью израильских племен. И Девора не только бросила клич к их объединению, но и от имени Яхве назначила общего военачальника — Барака, сына Авиноамова: «Повелевает тебе Яхве бог израилев: пойди, взойди на гору Фавор и возьми с собою десять тысяч человек из сынов неффалимовых и сынов завулоновых; а я приведу к тебе, к потоку Киссону, Сисару… и колесницы его… и предам его в руки твои». Варак проявил малодушие, колебался и, наконец, поставил перед Деворой свое условие: «Если ты пойдешь со мною, пойду; а если не пойдешь со мною, не пойду». Девора пошла с Бараком, вдохновляя его: «И сказала Девора Бараку: встань, ибо это тот день, в который Яхве предаст Сисару в руки твои; сам Яхве пойдет пред тобою» (4:6—14).

Это произошло в XII в. до н. э. и было, возможно, первым проявлением солидарности между израильскими племенами в Палестине (правда, временным и частичным) под знаменем Яхве. Вместе с тем сказалась и возрастающая роль пророков в политической жизни израильских племен. Не случайно в память об этом событии была сочинена знаменитая «Песнь Деворы», может быть самый древний из дошедших до нас текстов Библии.

Древность этой песни не вызывает сомнений. Вряд ли ее сочинила сама Девора, как это утверждается в начале песни («В тот день воспела Девора…»), но, судя по многим признакам, поэма была создана под непосредственным впечатлением победы; поэт как бы говорит об общеизвестных вещах, адресуясь к современникам, действующим лицам и зрителям происшедшего. Сила выражений и в похвалах племенам, принявшим участие в войне, и в проклятиях уклонившимся выдает человека, который, может быть, и сам был ее участником. В поэме ряд архаических деталей: представление о Яхве еще связано с кочевым прошлым Израиля — это из пустыни юга выходит Яхве в бой за свой народ («Когда выходил ты, Яхве, от Сеира, когда шел с поля Едомского…»); пустыня его истинное жилище, Ханаан еще не стал «святой землей». Израильтянам в сражении помогают звезды и поток Киссон («С неба сражались звезды, с путей своих сражались с Сисарою. Поток Киссон увлек их…»). Эти похвалы звездам и потоку — не только поэтические образы, они уводят нас в глубокую древность, в древний культ природных сил, распространенный у многих народов.

Пророчица Девора была, несомненно, личностью выдающейся. Но в массе своей древние пророки, которые бродили по Палестине в одиночку или группами и вели себя как одержимые, вызывали к себе со стороны многих скорее пренебрежительное отношение и даже насмешки, и лишь отдельные лица из их среды возвышались над общим уровнем. Одним из них был пророк Самуил, живший в самом конце периода Судей, в конце XI в. до н. э.

Библейский источник сообщает ряд подробностей из жизни этого пророка. Мать его Анна была долгое время бездетна. Она совершила паломничество в Силомский храм и дала обет: если у нее родится сын, посвятить его Яхве. После этого «вспомнил о ней Яхве. Чрез несколько времени зачала Анна и родила сына и дала ему имя: Самуил (евр. «услышал бог».— М. Р.), ибо, говорила она, от Яхве я испросила его» (1 Цар. 1:19–20). Во исполнение данного обета Самуил еще ребенком был отдан на служение в храм «на все дни жизни его служить Яхве» (1:28).

В храме Яхве Самуил выполнял жреческие обязанности, и после смерти главного жреца Илии и его двух сыновей Яхве остановил на нем свой выбор. Он стал главным жрецом в Силомском святилище и вместе с тем великим пророком. «…Яхве был с ним; и не осталось ни одного из слов его неисполнившимся. И узнал весь Израиль от Дана до Вирсавии, что Самуил удостоен быть пророком Яхве» (1 Цар. 3:19–20).

В эти годы израильтяне вели трудную войну с филистимлянами и потерпели в ней ряд поражений. После одного проигранного ими сражения филистимлянам удалось даже захватить Силом и увезти с собой «ковчег завета». Ни к чему хорошему для них это не привело. Филистимляне внесли ковчег в храм Дагона «и поставили его подле Дагона. И встали рано на другой день, и вот, Дагон лежит лицем своим к земле пред ковчегом Яхве. И взяли они Дагона, и опять поставили его на свое место. И встали они поутру на следующий день, и вот, Дагон лежит ниц на земле пред ковчегом Яхве; голова Дагонова и… обе руки его лежали отсеченные, каждая особо, на пороге, осталось только туловище Дагона» (1 Цар. 5:1–4). Расправившись таким образом со статуей Дагона, Яхве еще наслал болезнь на самих филистимлян, которым после этого пришлось признать могущество Яхве, «ибо тяжка рука его и для нас и для Дагона, бога нашего». Семь месяцев терпели филистимляне тяжкую руку Яхве, и, наконец, терпение их лопнуло. «И призвали филистимляне жрецов и прорицателей, и сказали: что нам делать с ковчегом Яхве? научите нас, как нам отпустить его на свое место». Филистимские жрецы и прорицатели посоветовали принести Яхве «жертву повинности» и с богатыми дарами отправить ковчег израильтянам. Так и было сделано.

В войне с филистимлянами Самуил тоже принимал участие как жрец, пророк и вдохновитель. И когда наступило мирное время, Самуил был признан судьей Израиля, как в свое время Девора. «И был Самуил судьею Израиля во все дни жизни своей: из года в год он ходил и обходил Вефиль, и Галгал и Массифу и судил Израиля во всех сих местах… Когда же состарился Самуил, то поставил сыновей своих судьями над Израилем» (1 Цар. 7:15; 8:1). Но сыновья Самуила оказались недостойными своего отца. Они «не ходили путями его, а уклонились в корысть и брали подарки, и судили превратно». И тогда «собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу… и сказали ему: вот, ты состарился, а сыновья твои не ходят путями твоими, итак поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов. И не понравилось слово сие Самуилу…» (1 Цар. 8:3–6). Может быть, Самуил предпочел бы не выпускать власть из своих рук и рук своих сыновей, но выбора у него не было. Влияние родовых старейшин, племенной верхушки в то время было велико, и Самуил согласился дать израильтянам царя. Им стал Саул.

История возведения на престол Саула заслуживает особого внимания, в ней сохранились такие детали, которые, несомненно, воспроизводят реальные исторические картины и роль пророков в период Судей.

У Киса, отца Саула, богатого крестьянина из племени Вениамина, пропали ослицы. Кис послал своего сына в сопровождении раба отыскать пропажу. Саул безрезультатно обошел всю округу и, не найдя ослиц, уже собрался вернуться домой, но сопровождавший его раб отговорил его и дал совет: «Вот в этом городе есть человек божий, человек уважаемый; все, что он ни скажет, сбывается; сходим теперь туда; может быть, он укажет нам путь наш, по которому нам идти». Саул не решается: «Вот мы пойдем, а что мы принесем тому человеку? Ибо хлеба не стало в сумах наших и подарка нет, чтобы поднести человеку божию; что у нас?» Но раб напомнил Саулу, что у него есть четверть сикля серебра для подарка прозорливцу. Между тем Яхве еще за день до прихода Саула указал на него Самуилу как на будущего царя: «Завтра в это время я пришлю к тебе человека из земли Вениаминовой, и ты помажь его в правителя народу моему — Израилю, и он спасет народ мой от руки филистимлян…» Самуил с почетом принял молодого Саула, а на другой день «взял Самуил сосуд с елеем и вылил на голову его, и поцеловал его, и сказал: вот, Яхве помазывает тебя в правителя наследия своего». Затем Самуил успокоил Саула насчет ослиц; прозорливец, оказывается, уже знал, что животные нашлись. И далее Самуил дает следующий наказ Саулу: «когда войдешь… в город, встретишь сонм пророков, сходящих с высоты, и пред ними псалтирь (музыкальный инструмент типа гуслей. — М. Р.) и тимпан, и свирель и гусли, и они пророчествуют; и найдет на тебя дух Яхве, и ты будешь пророчествовать с ними, и сделаешься иным человеком». Саул выполнил все указания пророка, встретил «сонм» — группу пророков в указанном месте, «и сошел на него дух божий, и он пророчествовал среди них», чем немало удивил людей, знавших его и его отца: «…Увидев, что он с пророками пророчествует, говорили в народе друг другу: что это сталось с сыном Кисовым? неужели и Саул во пророках? И отвечал один из бывших там и сказал: а у тех кто отец? Посему вошло в пословицу: «неужели и Саул во пророках»?» (1 Цар. 10).

С «сонмом» пророков в истории о Самуиле и Сауле мы встречаемся еще раз, позже. Саул уже ряд лет царствует, при его дворе служит молодой человек по имени Давид. Давид уже совершил ряд подвигов, участвуя в сражениях против филистимлян, чем и вызвал зависть и ненависть царя, который задумал убить Давида. «И послал Саул слуг взять Давида, и когда увидели они сонм пророков пророчествующих и Самуила, начальствующего над ними, то дух божий сошел на слуг Саула, и они стали пророчествовать». Саул еще дважды посылает других слуг за Давидом и оба раза с тем же результатом. Наконец, он отправляется сам в Раму, но и на него «сошел дух божий» и он также стал пророчествовать: «снял и он одежды свои, и пророчествовал пред Самуилом, и весь день тот и всю ту ночь лежал неодетый…» (1 Цар. 19).

Может быть, Саул искал смерти Давида, не только ревнуя его к воинской славе и популярности. Дело в том, что Самуил, помазавший Саула на царство, резко изменил свое отношение к нему, когда тот, став царем, несколько раз не выполнил в точности повелений Самуила, которые делались, конечно, от имени Яхве: «Так говорит Яхве Саваоф»[20] В такой форме Самуил, например, потребовал от Саула объявить войну соседнему народу Амалику: «Так говорит Яхве… иди и порази Амалика и истреби все, что у него, и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла». Саул выполнил волю Яхве, но часть скота оставил для жертвоприношения Яхве и пощадил Агага, царя амаликитян. Самуил резко осудил поведение царя: «Послушание лучше жертвы и повиновение лучше тука овнов… за то, что ты отверг слово Яхве, и он отверг тебя, чтобы ты не был царем» (1 Цар. 15). В другой раз царь, не дождавшись Самуила, сам совершил жертвоприношение перед сражением. На этот раз пророк выразился еще более определенно: «…Теперь… Яхве найдет себе мужа по сердцу своему, и повелит ему Яхве быть вождем народа своего, так как ты не исполнил того, что было повелено тебе Яхве» (1 Цар. 13). Пророк открыто встал в оппозицию к первому царю Израильского государства. И он, если верить библейскому повествованию, не ограничился одними угрозами. Оказывается, Самуил, разумеется выполняя волю Яхве, уже подобрал и преемника Саулу — вышеупомянутого Давида, сына Иессея, из племени Иуды: «И сказал Яхве Самуилу… наполни рог твой елеем и пойди; я пошлю тебя к Иессею вифлеемлянину, ибо между сыновьями его я усмотрел царя». Самуил пришел в дом Иессея и там помазал Давида на царство (1 Цар. 16).

Правда, Давиду пришлось пережить немало злоключений, прежде чем он стал царем после гибели Саула и его сыновей в битве с филистимлянами. А Самуил к этому времени уже умер, и достойного преемника ему среди пророков, видимо, не нашлось.

Библейское повествование о судьях израилевых, о пророке Самуиле и правлении первых царей Израиля Саула и Давида было записано позже тех событий, о которых в нем идет речь. Большинство исследователей считают, что первые записи устной традиции и ее первичная обработка были произведены еще в IX–VIII вв., а еще позже, в VII в. эти записи подверглись основательной обработке в духе укрепившегося иерусалимского жречества Яхве.

Но, как мы уже отмечали, ортодоксальные интерпретаторы истории еврейского народа почти не исправляли более древних источников. Особенно скромным было вмешательство позднейших редакторов как раз в описание истории Самуила, Саула и Давида. Поэтому некоторые места в ней позволяют составить реальное представление, в частности, и о роли пророков Израиля в те древние времена.

Мы узнаем, что пророки, или, как их тогда называли, «прозорливцы», как и у других народностей на ступени перехода от родо-племенного строя к классовому обществу, уже выделились в особую социальную прослойку. Это были профессиональные прорицатели, гадатели и колдуны — врачеватели типа шаманов. Народ обращался к ним по самым различным поводам: верили, что они могут дать совет и найти пропавшую или украденную вещь или животное, вылечить больного и даже воскресить мертвого и вообще совершать чудеса, поскольку это не простые люди, но избранные божеством. Когда на пророка «сходит дух божий», он, как это объяснил Самуил юноше Саулу, делается «иным человеком», бог дает ему «иное сердце», и он становится способным пророчествовать, провидеть и предсказывать будущее.

Пророками становились выходцы из разных социальных слоев, но, пожалуй, большей частью из низов народа. Это, а также их странное поведение во время «камлания», когда они, возбужденные дикой музыкой своих музыкальных инструментов, приходили в экстаз, сбрасывали с себя одежду, кричали, скакали, наносили себе удары и раны, вызывало к ним несколько презрительное отношение и нередко делало их мишенью для насмешек. Жители Гивы, земляки Саула «все знавшие его вчера и третьего дня, увидев, что он с пророками пророчествует» с изумлением спрашивали: «Неужели и Саул во пророках?.. А у тех кто отец?» И это отнюдь не значило: как такой мирской человек попал в среду столь благочестивых людей? А напротив: как сын такого почтенного человека, как Кис, юноша из хорошей семьи, оказался в дурном обществе? Некоторые даже считали пророков людьми, сошедшими с ума (4 Цар. 9:11), и соответственно относились к ним.

Но рядовой израильтянин, постоянно имевший дело с пророком и, может быть, в некоторых случаях действительно получавший от него разумные советы и помощь при болезни, относился к нему скорее с суеверным почтением, видя в нем «человека божия», способного помочь в беде, но также способного, если его рассердить, наслать несчастье, проклясть. Библия сохранила отзыв о языческом пророке Валааме: «…Кого ты благословишь, тот благословен, и кого ты проклянешь, тот проклят» (Чис. 22:6).

Пророки отнюдь не отличались бескорыстием. Саул не осмелился обратиться за советом по поводу пропавших ослиц к Самуилу, не имея чем уплатить «человеку божию». По праздничным дням, в дни новолуния и по субботам люди приходили к пророкам с приношением, приносили им первинки урожая своих полей и садов (4 Цар. 4:23; 42). И пророки вовсе не вели аскетическую жизнь, у них были жены и дети, ведь их «профессия» давала им какие-то средства к существованию. Видимо, влияние пророков на народные массы было значительным, в особенности когда среди них оказывалась крупная личность, способная их объединить в какой-то форме. Такой личностью, несомненно, был Самуил, а позже, может быть, полулегендарные пророки Илия и Елисей.

И до Самуила пророки Израиля имели, очевидно, обыкновение объединяться в группы и устраивать коллективные «камлания», так же как ханаанейские пророки Ваала и других богов. При таком коллективном «камлании» возбуждение становилось настолько заразительным, что было способно подействовать на человека даже против его желания, как это произошло однажды, если верить библейскому повествованию, со слугами Саула, посланными, чтобы схватить Давида, а затем и с самим царем (1 Цар. 19:20).

Но при Самуиле «сонмы», группы пророков, кажется, получили определенную структуру, их возглавил человек, который стал «начальствующим» лицом над ними, — Самуил (1 Цар. 19:20). Похоже, что Самуил, сперва сделавший попытку закрепить свою власть «судьи над Израилем» за собой, с тем чтобы передать ее в наследство также и своим сыновьям, опирался при этом не только на свой личный авторитет, но на поддержку пророческих «сонмов». А позже этим же можно объяснить его не только независимое, но даже вызывающее поведение по отношению к царю Саулу.

Самуил умер, видимо, так и не оставив вместо себя достойного «начальствующего» над пророками. Царем над Израилем стал Давид, при нем и при Соломоне царская власть настолько окрепла, что могла уже не опасаться влияния пророческой «партии». Давид сам назначает жрецов (2 Цар. 8:17; 20:25–26) и сам же выполняет жреческие функции, т. е. совершает то, за что Самуил символически отрешил Саула от царства, — жертвоприношения. «…И принес Давид всесожжения пред Яхве и жертвы мирные. А когда Давид окончил приношения всесожжений и жертв мирных, то благословил он народ именем Яхве Саваофа» (2 Цар. 6:17–18); а о Соломоне сообщается, что он «удалил от священства Яхве» Авиафара, бывшего долгие годы при Давиде главным жрецом при самом «ковчеге завета» в центральном святилище Яхве (3 Цар. 2:26–27).

Изменилась в царский период обстановка и для пророков и их положение. Уже при Давиде при царском дворе появились «штатные», придворные пророки, которые были одновременно царскими советниками и активно участвовали во всех дворцовых интригах и переворотах. В частности, пророк Гад, возможно из учеников Самуила, подавал советы Давиду, еще когда тот скрывался от Саула во владениях моавитянского царя; Гад настоял на том, чтобы Давид вернулся в Иудею. И когда Давид стал царем, Гад остался при нем в должности «царева прозорливца» (2 Пар. 29:25). Еще один «придворный» пророк, Нафан, был воспитателем царского сына Соломона, и когда другой царевич, Адония, задумал совершить переворот и захватить царский престол, не дожидаясь кончины престарелого Давида, именно Нафан донес о заговоре матери Соломона, царице Вирсавии. А той удалось побудить Давида распорядиться о немедленном помазании Соломона на царство (3 Цар. 1:8 и сл.). Нафан играл важную роль также и при дворе Соломона.

Но другой пророк, Ахия из Силома, в конце царствования Соломона, напротив, стал участником заговора против царя. Заговор этот возглавил один из приближенных Соломона, Иеровоам, которого библейский автор осуждает как раба, который осмелился поднять руку на царя (3 Цар. 11:26). Ахия встретил Иеровоама в поле «и взял Ахия новую одежду, которая была на нем, и разодрал ее на двенадцать частей, и сказал Иеровоаму: возьми себе десять частей, ибо так говорит Яхве бог израилев: вот, я исторгаю царство из руки Соломоновой и даю тебе десять колен… Это за то, что они оставили меня и стали поклоняться Астарте, божеству сидонскому, и Хамосу, богу моавитскому, и Милхому, богу аммонитскому…» (3 Цар. 11:29–31, 33). Фактически это был план раскола единого древнееврейского царства, и этот раскол, как мы уже знаем, действительно произошел вскоре после смерти Соломона. Царем отколовшегося Северного царства стал именно Иеровоам, и пророк Ахия из Силома сыграл в этом, очевидно, немалую роль.

Видимо, среди пророков Яхве произошло определенное расслоение. Часть из них оказалась приближенной к царскому двору; они кормились от царского стола (3 Цар. 18:19), т. е. получали от царей какие-то подачки, и, естественно, старались не вступать в конфликт с ними и их окружением, с придворной знатью, поддерживали их политику, пророчествуя угодное тем, кто их подкармливал и платил им. Эти пророки, как с возмущением отзывался о них позже Михей, тоже пророк Яхве, но из противной партии, «предвещают за деньги, а между тем опираются на Яхве» (Мих. 3:11).

Разногласия между пророками Яхве были обычным явлением во все времена, но в ранний период общей серьезной опасностью для них было соперничество с пророками других богов, главным образом с пророками Ваала.

Пророки Илия и Елисей

Из библейского источника можно узнать, что в Израильском царстве во времена царя Аха ва (869–850) помимо пророков Яхве было еще «четыреста пятьдесят пророков вааловых, и четыреста пророков дубравных, питающихся от стола Иезавели» (3 Цар. 18:19). Иезавель, жена Ахава, была финикиянкой по происхождению, дочерью Ефваала (Этбаала) — царя Сидона. Поклонница финикийских богов Ваала и Астарты, она стала рьяной покровительницей этих культов также и в Израильском царстве. В Самарии, новом городе, выстроенном отцом Ахава, царем Амврием (Омри), и ставшем столицей Северного царства, при Ахаве были сооружены роскошный храм Ваалу и множество жертвенников Ваалу и Астарте в священных рощах-дубравах, которые обслуживались жрецами и пророками Ваала. Можно, конечно, не доверять приведенным выше цифрам «четыреста пятьдесят» и «четыреста», они скорее всего круглые. Но многократно повторяющимся жалобам библейских авторов на то, что со времен царя Соломона вплоть до VII в. и даже позже культы ханаанейских (и не только ханаанейских) богов получили особенно широкое распространение как в Израильском, так и в Иудейском царстве, доверять можно. Это подтверждается и археологическим материалом: в слоях X–VII вв. фигурки богини плодородия, изображения быка и змеи — нередкие находки.

Позднейшие редакторы библейских текстов, верные сторонники Яхве, объяснили неприятный для них факт склонности Соломона к «языческим» культам влиянием на него многочисленных жен-иноземок: «…стал Соломон служить Астарте, божеству сидонскому, и Милхому, мерзости аммонитской. И делал Соломон неугодное пред очами Яхве… построил… капище Хамосу, мерзости моавитской… и Молоху, мерзости аммонитской. Так сделал он для всех своих чужестранных жен, которые кадили и приносили жертвы своим богам» (3 Цар. 11:5–8). Иноземке царице Иезавели библейский автор приписывает даже попытку полностью истребить пророков Яхве.

Нельзя, конечно, отрицать полностью роли иноземных царских жен. Можно не сомневаться, что приезжие царицы привозили с собой со своей родины целые свиты, включая и жрецов богов своей страны, и все эти люди не оставляли привычных своих культов и не забывали богов родной земли, даже воздавая поклонение местному богу — Яхве. Вообще смешанные браки между израильтянами и представителями других народностей в древности были вполне обычным явлением. Авторы и редакторы Книги Судей пишут об этом как о чем-то общеизвестном: «И жили сыны Израилевы среди ханаанеев, хеттеев, аморреев, ферезеев, евеев и иевусеев, и брали дочерей их себе в жены, и своих дочерей отдавали за сыновей их, и служили богам их» (Суд. 3:5–6). Согласно древнему преданию, прабабкой Давида была моавитянка Руфь, среди жен этого благочестивого царя было несколько иноземок, его любимый сын, Авессалом, был от Маахи, дочери царя гессурского (2 Цар. 3:3), а мать Ровоама, сына Соломона, ставшего после него царем, была аммонитянка (3 Цар. 14:21).

При таких близких родственных отношениях с представителями других народностей израильтяне не могли испытывать враждебных чувств к их культам, тем более что рядовой израильтянин вовсе не считал, что только его племенной бог — это настоящий бог, а чужие — выдуманные и что только его религия истинная, а чужие — ложные. Один из судей, Иевфай, ведя дипломатические переговоры с царем Моава и убеждая его отказаться от планов захвата части территории Израиля, выставил «убедительный» аргумент: «Итак Яхве бог израилев изгнал аморрея от лица народа своего Израиля, а ты хочешь взять его наследие? Не владеешь ли ты тем, что дал тебе Хамос, бог твой? И мы владеем всем тем, что дал нам в наследие Яхве бог наш» (Суд. 11:23–24). Есть бог Яхве и есть другие боги и боги других народов. Израильтянину, конечно, хотелось верить, что Яхве сильнее других богов: ведь всем известно, как расправился он с филистимским Дагоном, когда очутился в его, Дагона, храме; поверг статую Дагона ниц перед собою, да и на филистимлян наслал отвратительную болезнь.

Что касается таких общеханаанейских божеств, как Ваал, Астарта и некоторые другие, то их израильтяне вообще не считали чужими богами и относились к ним и в царский период с не меньшим, может быть, почтением, чем к Яхве. Царь Саул, давший одному из своих сыновей имя в честь Яхве — Ионафан, что значит «Яхве дал», в имени другого сына, Ешбаала, почтил также и бога Ваала.

Но у царей Иуды и Израиля, помимо влияния их жен, были еще и другие важные причины, побуждавшие их оказывать покровительство богам чужих народов. Начиная со времен Соломона усилились торговые, политические и культурные связи между еврейскими царствами и их соседями Египтом и Финикией, Ассирией и Вавилонией. В интересах как дипломатии, так и торговли важно было не только не проявлять чрезмерной строгости к иноземным культам, но, напротив, обнаружить к ним уважительное отношение и перенять у них кое-что из их ритуалов и обычаев. Как уже было сказано, храм, построенный Соломоном для Яхве в Иерусалиме, был возведен финикийскими мастерами, которых прислал царь дружественного Тира Хирам. Судя по описанию этого храма, которое сохранилось в Библии (3 Цар. 6, 7), он был почти точной копией финикийских храмов, и археологические исследования это также подтвердили. Так же, конечно, должны были выглядеть храм Ваала — «дом Ваала», который был выстроен в Иерусалиме рядом с храмом Яхве, и храм Ваала в Самарии, поставленный царем Ахавом. Об иудейском царе Ахазе (VIII в.) источник сообщает, что, выехав в Дамаск для встречи с ассирийским царем, он «увидел там жертвенник, который в Дамаске, и послал царь Ахаз к Урии священнику изображение жертвенника и чертеж всего устройства его. И построил священник Урия жертвенник по образцу, который прислал царь Ахаз из Дамаска…» (4 Цар. 16:10—II).

Дальше сообщается, что, вернувшись домой, Ахаз произвел значительную перестройку в храме Яхве, внес некоторые изменения в ритуал и что Ахаз сделал это «ради царя ассирийского» (4 Цар. 16:18).

Однако была в Израиле категория людей, отношение которых к богу Яхве и его культу носило более ревнивый характер. Это были те пророки, которых в Библии обычно называют «сыны пророческие», а в научной литературе иногда «народными пророками».

Далеко не всем пророкам в Израиле была оказана честь питаться «от стола царского». Многие продолжали жить в селах и городах Иуды и Израиля. Выходцы из народных низов, они обычно вели нелегкое, а то и нищенское существование. Библия сохранила воспоминание о семье одного такого «сына пророческого», которая задолжала ростовщику и никак не могла выплатить долг. Ростовщик пришел в эту семью, чтобы забрать детей в рабство (4 Цар. 4:1).

Из Библии же можно узнать, что в некоторых местах, в частности в древних религиозных центрах Вефиле, Силоме, Иерихоне, Галгале, в XI–IX вв. до н. э. сыны пророческие составляли особые братства по нескольку десятков, иногда до сотни человек; они совместно жили, вместе питались, а когда в стране был голод, вместе со всеми голодали. Обычно такие братства группировались вокруг одного какого-нибудь наиболее прославленного пророка, который был признанным главой братства. Библия сохранила имена двух таких пророков — Илия и Елисей и приводит несколько характерных эпизодов из трудной жизни одного «братства», возглавляемого пророком Елисеем. Вот один из них: «И был голод в земле той, и сыны пророков сидели пред ним. И сказал он слуге своему: поставь большой котел и свари похлебку для сынов пророческих. И вышел один из них в поле собирать овощи, и нашел дикое вьющееся растение, и набрал с него диких плодов полную одежду свою; и пришел и накрошил их в котел с похлебкою… Но как скоро они начали есть похлебку, то подняли крик и говорили: смерть в котле, человек божий! И не могли есть. И сказал он: подайте муки. И всыпал ее в котел и сказал: наливай людям, пусть едят. И не стало ничего вредного в котле. Пришел некто из Ваал-Шалиши и принес человеку божию хлебный начаток — двадцать ячменных хлебцев и сырые зерна в шелухе. И сказал Елисей: отдай людям, пусть едят. И сказал слуга его: что тут я дам ста человекам? И сказал он: отдай людям, пусть едят, ибо так говорит Яхве: «насытятся, и останется». Он подал им, и они насытились, и еще осталось, по слову Яхве» (4 Цар. 4:38–44).

Второй отрывок не менее любопытен. «И сказали сыны пророков Елисею: вот, место, где мы живем при тебе, тесно для нас; пойдем к Иордану и возьмем оттуда каждый по одному бревну и сделаем себе там место для жительства. Он сказал: пойдите… И пошел с ними, и пришли к Иордану и стали рубить деревья. И когда один валил бревно, топор его упал в воду… а он был взят на подержание! И сказал человек божий: где он упал? Он указал ему место. И отрубил он кусок дерева и бросил туда, и всплыл топор» (4 Цар. 6:1–6).

Если из этих двух отрывков опустить чудеса о «насытитесь и еще останется» и о всплывшем топоре, то перед нами вполне житейские эпизоды, рисующие обстановку в братствах «сынов пророческих» и их отношение к своему главе и руководителю. Можно не сомневаться, что в этих же кругах сочинялись и распространялись выдумки о всяких чудесах, которые будто бы совершал их «великий пророк». Не так ли впоследствии создавался ореол «чудотворцев» вокруг христианских и мусульманских святых и еврейских цадиков?

По Библии Илия и Елисей жили приблизительно в одно и то же время, когда в Израильском царстве правили царь Ахав, а после его смерти — Охозия (конец X — первая половина IX в.). Религии Яхве в Израильском царстве грозила в это время серьезная опасность. Как уже было сказано, царь Ахав под влиянием жены, финикиянки Иезавели, которая была фанатичной поклонницей бога Ваала, будто бы решил полностью заменить культ Яхве культом Ваала. Все жертвенники Яхве были разрушены, жрецы и пророки Яхве перебиты. Уцелел один Илия. Рассказ о нем начинается так, как будто библейский автор вырвал его из какого-то источника: «И сказал Илия фесвитянин, из жителей галаадских, Ахаву: жив Яхве[21] бог Израилев, пред которым я стою! в сии годы не будет ни росы, ни дождя, разве только по моему слову» (3 Цар. 17:1). О прошлом пророка мы узнаем только то, что он происходил из поселка Фесвы в Галааде, наиболее удаленной восточной области Северного царства. Далее в Библии сказано кое-что и о наружности Илии: «…Весь в волосах и кожаным поясом подпоясан по чреслам своим» (4 Цар. 1:8). Кроме того, на нем был плащ, видимо, тоже кожаный (в СП — слав, «милоть»), а в руке посох, — оба эти предмета являлись колдовскими атрибутами и у сибирских шаманов.

Илии грозила та же участь, что и многим пророкам Яхве: быть убитым по приказу Иезавели. И Яхве, чтобы уберечь своего пророка, повелевает ему скрыться: «Пойди отсюда и обратись на восток и скройся у потока Хорафа… из этого потока ты будешь пить, а воронам я повелел кормить тебя там». Илия выполнил этот приказ», «и вороны приносили ему хлеб и мясо поутру, и хлеб и мясо повечеру, а из потока он пил» (3 Цар. 17:2–6). Через некоторое время поток Хораф высох, и Яхве отдает Илии новое распоряжение: «Встань и пойди в Сарепту Сидонскую, и оставайся там; я повелел там женщине вдове кормить тебя». Илия отправился в финикийский город Сарепту и, встретив у ворот города эту женщину, попросил у нее кусок хлеба. Оказалось, однако, что женщина и ее сын сами на грани голодной смерти. Женщина из Сарепты на просьбу Илии ответила: «У меня ничего нет печеного, а только есть горсть муки в кадке и немного масла в кувшине… приготовлю это для себя и сына моего; съедим это и умрем». Илия, однако, сотворил чудо: «Мука в кадке не истощалась, и масло в кувшине не убывало, по слову Яхве, которое он изрек чрез Илию». Здесь же Илия совершил еще большее чудо: воскресил умершего от болезни сына сарептской женщины: «простершись над отроком трижды, он воззвал к Яхве… и услышал Яхве голос Илии, и возвратилась душа отрока сего в него, и он ожил… и сказала та женщина Илии: теперь-то я узнала, что ты человек божий и что слово Яхве в устах твоих истинно» (3 Цар. 17). Последние слова автором библейского текста были, несомненно, адресованы своему читателю: чудеса, совершенные Илией, должны были засвидетельствовать, что он истинный пророк Яхве, великий пророк.

Минуло три года страшной засухи, и однажды Яхве повелевает Илии: «Пойди и покажись Ахаву, и я дам дождь на землю». Илия возвращается в Израиль. На пути ему встретился Авдий, «начальствующий над дворцом» Ахава. Авдий сообщает Илии, что когда Иезавель истребляла пророков Яхве, то он, Авдий, будучи человеком богобоязненным, скрыл от нее сто человек пророков Яхве, «по пятидесяти человек, в пещерах, и питал их хлебом и водою». А Илию везде искали, чтобы убить его, и «нет ни одного народа и царства, куда бы не посылал государь мой искать тебя; а когда ему говорили, что тебя нет, то он брал клятву с того царства и народа, что не могли отыскать тебя…» (3 Цар. 18:1 — 10).

Илия все же идет на встречу с Ахавом. Встреча состоялась, и «когда Ахав увидел Илию, то сказал Ахав ему: ты ли это, смущающий Израиля? И сказал Илия: не я смущаю Израиля, а ты и дом отца твоего, тем, что вы презрели повеления Яхве и идете вслед ваалам; теперь пошли и собери ко мне всего Израиля на гору Кармил, и четыреста пятьдесят пророков вааловых, и четыреста пророков дубравных, питающихся от стола Иезавели». И царь Ахав выполняет приказ Илии: «Послал Ахав ко всем сынам израилевым и собрал всех пророков на гору Кармил. И подошел Илия ко всему народу и сказал: долго ли вам хромать на оба колена? если Яхве есть бог, то последуйте ему; а если Ваал, то ему последуйте. И не отвечал народ ему ни слова. И сказал Илия народу: я один остался пророк Яхве, а пророков вааловых четыреста пятьдесят человек; пусть дадут нам двух тельцов, и пусть они выберут себе одного тельца, и рассекут его, и положат на дрова, но огня пусть не подкладывают; а я приготовлю другого тельца и положу на дрова, а огня не подложу; и призовите вы имя бога вашего, а я призову имя Яхве бога моего. Тот бог, который даст ответ посредством огня, есть бог. И отвечал весь народ и сказал: хорошо». Библейский автор с нескрываемой насмешкой описывает поведение жрецов Ваала: они приготовили своего тельца «и призывали имя Ваала от утра до полудня, говоря: Ваале, услышь нас! Но не было ни голоса, ни ответа. И скакали они у жертвенника, который сделали. В полдень Илия стал смеяться над ними и говорил: кричите громким голосом, ибо он бог; может быть, он задумался, или занят чем-либо, или в дороге, а может быть, и спит, так он проснется! И стали они кричать громким голосом, и кололи себя по своему обыкновению ножами и копьями, так что кровь лилась по ним. Прошел полдень, а они все еще бесновались до самого времени вечернего жертвоприношения; но не было ни голоса, ни ответа, ни слуха».

После этого берется за дело Илия. Он восстанавливает разрушенный жертвенник Яхве и выкапывает вокруг жертвенника ров «вместимостью в две саты зерен», кладет на жертвенник, на дрова, разрезанного на части тельца и говорит: «Наполните четыре ведра воды и выливайте на всесожигаемую жертву и на дрова. Потом сказал: повторите. И они повторили. И сказал: сделайте то же в третий раз. И сделали в третий раз, и вода полилась вокруг жертвенника, и ров наполнился водою». Из дальнейшего выясняется, что эта необычная процедура с водою имела целью только нагляднее доказать превосходство Яхве над Ваалом. Распорядившись таким образом, Илия обращается к Яхве с настоятельной просьбой: «Услышь меня, Яхве, услышь меня! Да познает народ сей, что ты, Яхве, бог, ты обратишь сердце их к тебе. И ниспал огонь Яхве и пожрал всесожжение, и дрова, и камни, и прах, и поглотил воду, которая во рве. Увидев это, весь народ пал на лице свое и сказал: «Яхве есть бог, Яхве есть бог! И сказал им Илия: схватите пророков вааловых, чтобы ни один из них не укрылся. И схватили их, и отвел их Илия к потоку Киссону и заколол их там» (3 Цар. 18).

Совершив этот «подвиг», Илия приказывает своему «отроку» (т. е. рабу, который сопровождал его): «Пойди, скажи Ахаву: «запрягай колесницу твою и поезжай, чтобы не застал тебя дождь». Между тем небо сделалось мрачно от туч и от ветра, и пошел большой дождь. Ахав же сел в колесницу, и поехал в Изреель. И была на Илии рука Яхве. Он опоясал чресла свои и бежал пред Ахавом до самого Изрееля» (3 Цар. 18:44–46).

Но когда Ахав рассказал царице Иезавели о том, что произошло на горе Кармил и как Илия «убил всех пророков мечом», то разгневанная царица «послала… посланца к Илии сказать: пусть то и то сделают мне боги, и еще больше сделают, если я завтра к этому времени не сделаю с твоею душею того, что сделано с душею каждого из них». Илии снова приходится бежать, на этот раз в Иудею. Он скрывается на горе Хорив. Здесь он обращается к Яхве с горькой жалобой на свою судьбу: «Возревновал я о Яхве боге Саваофе, ибо сыны израилевы оставили завет твой, разрушили твои жертвенники и пророков твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтоб отнять ее». Яхве, не отвечая на жалобу Илии, отдает ему неожиданное повеление: «Пойди обратно своею дорогою чрез пустыню в Дамаск, и когда придешь, то помажь Азаила в царя над Сириею, а Ииуя, сына Намессиина, помажь в царя над Израилем; Елисея же, сына Сафатова, из Авел-Мехолы, помажь в пророка вместо себя…» (3 Цар. 19). Из библейского текста следует, однако, что Илия из этих трех поручений бога выполнил только одно — относительно Елисея.

Библия приписывает Илии одно очень резкое выступление против царя Ахава. Ахаву пришелся по душе виноградник, принадлежавший некоему израильтянину Навуфею. Царь предложил продать ему этот виноградник, но Навуфей решительно отказался: «Сохрани меня, Яхве, чтоб я отдал тебе наследство отцов моих!» Огорченный Ахав рассказал об этой своей неудаче Иезавели, и властная жестокая царица решительно вмешалась в это дело. «И написала она от имени Ахава письма, и запечатала их его печатью, и послала эти письма к старейшинам и знатным в его городе, живущим с Навуфеем». В этих письмах содержался приказ выставить против Навуфея лжесвидетелей, которые бы оклеветали его, будто он хулил бога и царя. Старейшины и знатные так и поступили. Навуфей был присужден к побиению камнями, «» он умер». А Ахав вступил во владение виноградником. «И было слово Яхве к Илии Фесвитянину: встань, пойди навстречу Ахаву… вот, он теперь в винограднике Навуфея, куда пришел, чтобы взять его во владение; и скажи ему: «так говорит Яхве: ты убил, и еще вступаешь в наследство?» и скажи ему: «так говорит Яхве: на том месте, где псы лизали кровь Навуфея, псы будут лизать и твою кровь». И сказал Ахав Илии: нашел ты меня, враг мой! Он сказал: нашел, ибо ты предался тому, чтобы делать неугодное пред очами Яхве». Далее Илия от имени Яхве предвещает Ахаву, что за то, что тот «раздражил Яхве и ввел Израиля в грех», бог истребит дом Ахава. Яхве накажет его так же, как наказал за подобные же грехи дом Иеровоамов и дом Ваасы — династии этих израильских царей были свергнуты насильственным путем, дворцовыми переворотами. Илия добавил к этому, что сказал Яхве о Иезавели: «псы съедят Иезавель за стеною Изрееля». Выслушав эти угрозы от Илии, Ахав «разодрал одежды свои, и возложил на тело свое вретище… и ходил печально». И тогда Яхве снова возвещает Илии: «Видишь, как смирился предо мною Ахав? За то, что он смирился предо мною, я не наведу бед в его дни; во дни сына его наведу беды на дом его» (3 Цар. 21).

Далее следует рассказ о том, как Ахав в союзе с иудейским царем Иоасафом задумал пойти походом против сирийского царя Венадада. Но предварительно цари решили запросить «слово Яхве», то есть обратиться к его пророкам. «И собрал царь израильский пророков около четырехсот человек и сказал им: идти ли мне войною на Рамоф Галаадский, или нет?» Пророки от имени Яхве ответили: «Иди, Яхве предаст его в руки царя». Цари при этом восседали «каждый на седалище своем… на площади у ворот Самарии, и все пророки пророчествовали перед ними», а один из пророков устроил еще и «знамение» — сделал себе «железные рога, и сказал: так говорит Яхве: сими избодешь сириян до истребления их». Но еще один пророк Яхве, оказывается, не был приглашен на это коллективное «камлание», и Ахав объяснил Иоасафу причину: «Есть еще один человек, чрез которого можно вопросить Яхве, но я не люблю его, ибо он не пророчествует о мне доброго, а только худое, — это Михей, сын Иемвлая». Иоасаф все же предложил призвать Михея, и Михей действительно напророчил «худое»: пророки, предсказывающие победу, лгут, израильтяне потерпят в войне поражение, а Ахав погибнет в сражении. «И сказал Михей: я видел Яхве, сидящего на престоле своем, и все воинство небесное стояло при нем, по правую и по левую руку его, и сказал Яхве: кто склонил бы Ахава, чтобы он пошел и пал в Рамофе Галаадском? И один говорил так, другой говорил иначе; и выступил один дух, стал пред лицем Яхве и сказал: я склоню его. И сказал ему Яхве: чем? Он сказал: я выйду и сделаюсь духом лживым в устах всех пророков его. Яхве сказал: пойди и сделай это… И вот, теперь попустил Яхве духа лживого в уста всех сих пророков твоих; но Яхве изрек о тебе недоброе». Можно себе представить, как рассердились при этом на Михея прочие собравшиеся пророки. А один из них, тот, что сделал себе железные рога, Седекия, сын Хенааны, даже пустил в ход руки: подошел и ударил Михея по щеке. Но разгневанный Ахав ограничился тем, что приказал: «Посадите этого (т. е. Михея. — М. Р.) в темницу и кормите его скудно хлебом и скудно водою, доколе я не возвращусь в мире». Однако сбылось пророчество именно Михея. Во время сражения Ахав был смертельно ранен. Несмотря на рану, «он стоял на колеснице против сириян, и вечером умер, и кровь из раны лилась в колесницу». Сражение было проиграно. Труп царя Ахава привезли в Самарию и похоронили. «И обмыли колесницу на пруде Самарийском, и псы лизали кровь его… по слову Яхве, которое он изрек» (3 Цар. 22).

После смерти Ахава царем стал его сын Охозия, который так же, как и Ахав, «делал неугодное пред очами Яхве». В частности, заболев, он «послал послов, и сказал им: пойдите, спросите у Веельзевула, божества аккаронского: выздоровею ли я от сей болезни?» Илия узнал об этом от ангела Яхве, который, явившись к нему, сказал: «Встань, пойди навстречу посланным от царя самарийского и скажи им: разве нет бога в Израиле, что вы идете вопрошать Веельзевула, божество аккаронское? За это так говорит Яхве: с постели, на которую ты лег, не сойдешь с нее, но умрешь». Илия выполнил поручение ангела, послы возвратились и передали слова Илии царю. Рассерженный Охозия посылает пятьдесят воинов, чтобы схватить и доставить ему этого злого пророка. Но Илия, который в это время скрывался на вершине горы, насылает на воинов огонь с неба, который спалил их всех. Такая же участь постигла и вторые пятьдесят человек, посланных Охозией. В конце концов Илия все же сам спустился с горы и явился к царю (его сопровождал ангел). Он повторил Охозии те же слова, что ранее сказал послам царским, и Охозия умер «по слову Яхве, которое изрек Илия. И воцарился Иорам вместо него…» (4 Цар. 1).

Илии к этому времени уже не было на земле. Обходя вместе с сопровождавшим его пророком Елисеем разные города, он пришел в Иерихон. Множество «сынов пророков» из городов Вефиля и Иерихона вышли навстречу ему. Подойдя к Иордану, «взял Илия милоть свою, и свернул, и ударил ею по воде, и расступилась она туда и сюда, и перешли оба посуху». За Иорданом в то время, как они «шли и дорогою разговаривали, вдруг явилась колесница огненная и кони огненные, и разлучили их обоих, и понесся Илия в вихре на небо». И больше его Елисей не видел. Этим кончается история об Илии (4 Цар. 2:1 — 11).

О пророке Елисее, ученике и преемнике Илии, Библия сообщает, пожалуй, еще больше деталей. Отец Елисея, Сафат, был зажиточным крестьянином из поселения Авел-Мехолы на Иордане. Когда Илия его увидел в первый раз, Елисей пахал землю своего отца: «двенадцать пар волов было у него, и сам он был при двенадцатой. Илия, проходя мимо него, бросил на него милоть свою. И оставил Елисей волов, и побежал за Илиею… и стал служить ему» (3 Цар. 19:19–21). В чем состояла служба Елисея при Илии, неясно. Он один сопровождал Илию на ту гору, с которой тот был вознесен на небо в огненной колеснице. И когда это произошло, он «поднял милоть Илии, упавшую с него, и пошел назад», где на другом берегу Иордана остались сопровождавшие Илию «сыны пророков» из Иерихона. Чтобы перейти через Иордан, Елисей повторил чудо, которое перед этим совершил Илия: «И взял милоть Илии… и ударил по воде, и она расступилась туда и сюда, и перешел Елисей. И увидели его сыны пророков, которые в Иерихоне, издали, и сказали: опочил дух Илии на Елисее. И пошли навстречу ему, и поклонились ему до земли». Однако, когда Елисей, очевидно, рассказал им, что произошло с Илией, иерихонские пророки почему-то проявили недоверие «и сказали ему: вот, есть у нас, рабов твоих, человек пятьдесят, люди сильные; пусть бы они пошли и поискали господина твоего; может быть, унес его дух Яхве и поверг его на одной из гор, или на одной из долин. Он же сказал: не посылайте». «Сыны пророков» все же настояли на своем, отправили пятьдесят человек на поиски Илии, но те вернулись ни с чем. На обратном пути жители Иерихона пожаловались Елисею на плохое качество воды, которой они пользовались, и на бесплодие почвы. Елисей подошел «к истоку воды, и бросил туда соли, и сказал: так говорит Яхве: я сделал воду сию здоровою, не будет от нее впредь ни смерти, ни бесплодия. И вода стала здоровою до сего дня». Совершив это очередное чудо, Елисей пошел по дороге в Вефиль. «Когда он шел дорогою, малые дети вышли из города и насмехались над ним и говорили ему: иди, плешивый! иди, плешивый! Он оглянулся и увидел их, и проклял их именем Яхве. И вышли две медведицы из леса, и растерзали из них сорок два ребенка». Позднее даже самих иудейских богословов стала шокировать эта жестокость Яхве и его пророка, проявленная по отношению к малым детям, и они приложили усилия, чтобы как-то изменить смысл написанного: предложили читать вместо «дети» — «безбожники».

А библейский Елисей продолжает творить великие чудеса, почти в точности повторяя чудеса Илии: делает неиссякаемым сосуд с елеем у бедной вдовы, воскрешает умершего ребенка. Слава о чудотворном целителе проникла и в чужие страны. Услышал о нем Нееман, военачальник царя сирийского, страдавший от страшной и неизлечимой болезни — проказы, и решил попытать счастья у израильского пророка. Он привез с собой письмо от сирийского царя и ценные подарки Елисею. От подарков Елисей отказался наотрез, а Нееману повелел семь раз окунуться в воду Иордана, и свершилось чудо: по слову пророка «обновилось тело его, как тело малого ребенка, и очистился». А Нееман после этого не только уверовал в силу израильского целителя, но и решил отныне поклоняться только Яхве и потому обратился к Елисею с просьбой: «Пусть рабу твоему дадут земли, сколько снесут два лошака, потому что не будет впредь раб твой приносить всесожжения и жертвы другим богам, кроме Яхве… И сказал ему (Елисей. — М.Р.): иди с миром». Нееман, значит, верил, что сила Яхве (как и любого другого бога) проявляется только на его, бога, «родной» земле, поэтому ему важно было иметь и в Сирии хотя бы немного израильской земли, «сколько снесут два лошака».

Кстати, при этом произошло и другое чудо. Дело в том, что когда Нееман немного отъехал от дома Елисея, то слуге пророка Гиезию пришло в голову: «Вот, господин мой отказался взять из руки Неемана, этого сириянина… Побегу я за ним, и возьму у него что-нибудь».

Гиезий так и сделал, а получив от Неемана два таланта серебра, припрятал их у себя дома. Это, однако, не скрылось от провидца, и свершилось чудо: по слову Елисея «Пусть же проказа Нееманова пристанет к тебе и к потомству твоему навек» Гиезий тут же весь покрылся проказой, «и вышел он от него белый от проказы, как снег» (4 Цар. 5).

В качестве прозорливца и «ясновидящего» Елисей дает ценные советы израильскому царю Иораму, в частности сообщает ему секретные военные планы сирийского царя Венадада. Когда Венадад стал допрашивать своих приближенных, подозревая, что среди них есть шпион: «Скажите мне, кто из наших в сношении с царем израильским?», то один из слуг объяснил царю: «Никто, господин мой царь; а Елисей пророк, который у Израиля, пересказывает царю израильскому и те слова, которые ты говоришь в спальной комнате твоей» (4 Цар. 6).

Неясно, когда Елисей стал главой того «братства» «сынов пророков», о котором уже было упомянуто выше. Однако если верить библейским данным, то оказывается, что после «вознесения» Илии влияние Елисея распространилось и на пророков Вефиля, Иерихона, а возможно, и других городов Израиля. К нему обращались даже цари с просьбами «вопросить Яхве». В одном случае об этом его попросили одновременно три царя — израильский, иудейский и эдомский, заключившие союз, чтобы воевать против царя Моава. Израильскому царю Иораму, сыну Ахава, Елисей сурово ответил: «Что мне и тебе? пойди к пророкам отца твоего… и матери твоей» — т. е. к пророкам Ваала, которым покровительствовали покойный Ахав и еще живущая Иезавель. «Если бы я не почитал Иосафата, царя иудейского, то не взглянул бы на тебя и не видел бы тебя». После такой резкой отповеди своему царю Елисей все же соглашается вопросить Яхве, причем, чтобы войти в экстаз, применяет обычный как для сибирских шаманов, так и для древних еврейских пророков прием — использование музыки. Он приказывает: «Теперь позовите мне гуслиста». И когда гуслист заиграл на гуслях, «рука Яхве коснулась Елисея». Яхве предсказал устами Елисея полную победу союзников и, мало того, предписал подвергнуть языческий Моав страшному заклятию— «херему»: «поразите все города укрепленные и все города главные, и все лучшие деревья срубите, и все источники водные запрудите, а все лучшие участки полевые испортите каменьями». Цари выполнили этот жестокий приказ. Был осажден главный город Моава Кир-Харешет, в котором заперся царь Моава Меша. Тогда Меша, чтобы добиться более эффективной помощи от своего, моавитского бога Хамоса, решился на крайнюю меру — принес ему в жертву своего сына: «И взял он сына своего первенца, которому следовало царствовать вместо него, и вознес его во всесожжение на стене. Это произвело большое негодование в израильтянах, и они отступили от него и возвратились в свою землю» (4 Цар. 3). Израильтяне, вероятно, увидев сцену жертвоприношения царского сына на стене осажденного города, испытали не чувство негодования (с чего бы?), а страх перед гневом чужого бога. Поэтому предпочли убраться из Моава, пока этот гнев на них не отразился.

Кончилось все это, однако, тем, что Елисей принял участие в заговоре, который привел не только к свержению и гибели царя Иорама, но и полному истреблению династии Ахава и Иезавели.

В Библии это уже не сопровождается никакими чудесами. Елисей тайно направляет одного из «сынов пророческих» к главному военачальнику израильскому Ииую с приказом: «сыщи Ииуя… и введи его во внутреннюю комнату. И возьми сосуд с елеем, и вылей на голову его, и скажи: «так говорит Яхве: помазую тебя в царя над Израилем». Потом отвори дверь, и беги. «Сын пророческий», выполняя приказание Елисея, во время помазания дал ясно понять Ииую, что от него ожидает Яхве: «Ты истребишь дом Ахава, господина твоего, чтобы мне отмстить за кровь рабов моих пророков и за кровь всех рабов Яхве, павших от руки Иезавели… Иезавель же съедят псы на поле Изреельском, и никто не похоронит ее» (4 Цар. 9:1 —10). Когда другие военачальники спросили Ииуя: «Зачем приходил этот неистовый к тебе?», тот сообщил им, что произошло и что было ему сказано во внутренней комнате, и военачальники поддержали Ииуя. Заговор имел успех. Ииуй сперва убил царя Иорама, затем по его приказанию были перебиты 70 сыновей Ахава, оставшиеся в Самарии. Головы их в корзинах были доставлены ему, «и сказал всему народу: знайте… Яхве сделал то, что изрек чрез раба своего Илию». И наконец: «умертвил Ииуй всех оставшихся из дома Ахава… и всех вельмож его, и близких его, и священников его, так что не осталось от него ни одного уцелевшего… по слову Яхве, которое он изрек Илии». Этим «ревность» Ииуя о Яхве не кончилась. Следует рассказ еще об одном подвиге Ииуя во славу Яхве. Прибыв в Самарию, Ииуй «собрал весь народ и сказал им: Ахав мало служил Ваалу; Ииуй будет служить ему более. Итак созовите ко мне всех пророков Ваала, всех служителей его и всех священников его, чтобы никто не был в отсутствии, потому что у меня будет великая жертва Ваалу. А всякий, кто не явится, не останется жив. Ииуй делал это с хитрым намерением, чтобы истребить служителей Ваала… И послал Ииуй по всему Израилю, и пришли все служители Ваала… и вошли в дом Ваалов (т. е. храм Ваала. — М.P.), и наполнился дом Ваалов от края до края… Когда кончено было всесожжение, сказал Ииуй скороходам и начальникам: пойдите, бейте их, чтобы ни один не ушел. И поразили их острием меча… и пошли в город, где было капище Ваалово. И вынесли статуи из капища Ваалова и сожгли их. И разбили статую Ваала, и разрушили капище Ваалово; и сделали из него место нечистот, до сего дня. И истребил Ииуй Ваала с земли израильской». Ииуй расправился также с женой Ахава Иезавелью. «И сказал Яхве Ииую: за то, что ты охотно сделал, что было праведно в очах моих, выполнил над домом Ахавовым все, что было на сердце у меня, сыновья твои до четвертого рода будут сидеть на престоле израилевом» (4 Цар. 9—10).

Библейский автор, несомненно, вложил «в сердце» бога свое собственное отношение к «подвигам» Ииуя. Яхве вполне одобрил коварство и жестокость, с которыми израильский царь расправился со служителями и почитателями его соперника, Ваала. Это, сказал Яхве, «было праведно в очах моих». В действительности «праведным» это, конечно, считал библейский автор, писавший тремя веками позже, в Иудее, когда жрецы и пророки Яхве, опираясь на поддержку царя Иосии, провели там по отношению к «языческим» культам подобную же «операцию», проявили такую же жестокость к своим соперникам, жрецам и пророкам других культов и религиозная нетерпимость стала в религии Яхве официальной догмой. Но об этом будет рассказано позже.

Дав устами самого бога Яхве самую высокую оценку «праведности» Ииуя за его расправу со служителями Ваала, библейский автор после этого вынужден был все же с досадой добавить: «Впрочем, от грехов Иеровоама, сына Наватова, который ввел Израиля в грех, от них не отступал Ииуй, — от золотых тельцов, которые в Вефиле и которые в Дане». Статуи Ваала были уничтожены, но, оказывается, золотые идолы, изображения Яхве в виде «тельца» в древних святилищах в Вефиле и Дане остались и по-прежнему были объектами культа: перед ними приносили жертвы, их целовали.

А пророк Елисей пережил и помазанного им Ииуя, и сына Ииуя Иоахаза, который унаследовал престол после смерти отца, и умер, когда воцарился второй сын Ииуя, Иоас. Но и после смерти он продолжал творить чудеса. Когда, в его могилу случайно бросили труп одного умершего израильтянина, он «при падении своем коснулся костей Елисея, и ожил, встал на ноги свои» (4 Цар. 13:21).

Об обоих сыновьях Ииуя библейский автор повторяет все одну и ту же сакраментальную фразу: каждый из них «делал неугодное в очах Яхве»; «не отставал от всех грехов Иеровоама… который ввел Израиля в грех, но ходил в них» (4 Цар. 13:2, 11). Буквально теми же словами отзывается автор и о поведении народа израильского при этих царях: «…не отступали от грехов дома Иеровоама, который ввел Израиля в грех; ходили в них, и дубрава стояла в Самарии» (4 Цар. 13:6).

Борьба между Яхве и Ваалом продолжалась, и не только в Израильском, но и в Иудейском царстве. Там в годы, когда в Израиле власть захватил Ииуй, тоже произошел дворцовый переворот. Иудейский царь Охозия приехал погостить в Самарию вместе со своими братьями как раз в то время, когда Ииуй расправился с «домом Ахава». Охозия тоже принадлежал к этому «дому», его мать Гофолия была дочерью Ахава. Этого было достаточно для того, чтобы Ииуй поубивал и Охозию и его братьев: «закололи их — сорок два человека, при колодезе Беф-Екеда, и не осталось из них ни одного» (4 Цар. 10:14). А мать Охозии царица Гофолия, «видя, что сын ее умер, встала и истребила все царское племя» и стала сама править. Так же как Иезавель израильская, Гофолия была ревностной поклонницей Ваала. Заговор против нее возглавил главный жрец иерусалимского храма Яхве Иодай. Ему удалось спрятать в храме одного из сыновей Охозии, годовалого Иоаса. А когда Иоасу стало семь лет, Иодай «взял сотников из телохранителей и скороходов, и привел их к себе в дом Яхве, сделал с ними договор, и взял с них клятву в доме Яхве, и показал им царского сына».

Затем в назначенный день «вывел он царского сына, и возложил на него царский венец и украшения, и воцарили его, и помазали его, и рукоплескали и восклицали: да живет царь! И услышала Гофолия голос бегущего народа, и пошла к народу в дом Яхве. И видит, и вот царь стоит на возвышении, по обычаю, и князья и трубы подле царя; и весь народ земли веселится… и закричала: заговор! заговор!» Но уже было поздно. По приказанию Иодая Гофолию увели в царский дом и умертвили. «И заключил Иодай завет между Яхве и между царем и народом, чтоб он был народом Яхве… И пошел весь народ земли в дом Ваала, и разрушили жертвенники его, и изображения его совершенно разбили». Естественно, что после этого правил при царе-ребенке тот же Иодай и жрецы Яхве взяли верх над жрецами Ваала. «И делал Иоас угодное в очах Яхве во все дни свои, доколе наставлял его священник Иодай; только высоты не были отменены; народ еще приносил жертвы и курения на высотах». Жрецы Яхве, несомненно, выгадали от этого переворота: теперь только в их храм должны были поступать те приношения, которые до этого доставались «дому Ваала».

Мотивы вражды между иудейским жречеством Яхве и жрецами других культов здесь выглядят достаточно ясно: это была вражда между конкурентами, борьба за доходы и за влияние на народные массы, на правителей. Сложнее дать оценку роли пророков.

Истории двух пророков Яхве — Илии и Елисея — в Библии уделено места, пожалуй, больше, чем целому десятку царей. Однако с первого взгляда видно, что рассказ об этих пророках, даже если опустить из него чудеса, содержит множество несообразностей и противоречий. Напомним лишь некоторые из них. Совершенно несообразно с исторической действительностью, что царь маленького Израильского царства мог запретить всем царям и народам принимать у себя Илию.

Невероятно, что царь Ахав стал покорно выполнять приказ пророка Илии, известного ему своими мятежными взглядами, созвать на гору Кармил «всего Израиля» и «четыреста пятьдесят пророков вааловых, и четыреста пророков дубравных» и затем допустил эту свирепую расправу со служителями Ваала, в котором и сам царь и его жена видели истинного бога. Зачем Иезавель, как это утверждает библейский автор, сочла нужным через особого посланца сообщить Илии, что она собирается «завтра к этому времени» убить его?

Есть явное противоречие между троекратным уверением Илии (один раз «перед народом» на горе Кармил и дважды в своих жалобах богу на горе Хорив), что он единственный остался из пророков Яхве, остальные все перебиты (3 Цар. 18:22; 19:10, 14), и тем, что несколько позже, когда Ахав решил узнать перед походом волю Яхве, то собралось «около четырехсот» пророков Яхве, причем только один из них, Михей, оказался в оппозиции царю. Виновницей истребления пророков Яхве автор называет Иезавель, но сам Илия, жалуясь богу, прямо обвиняет в этом народ израильский: «Возревновал я о Яхве боге… ибо сыны Израилевы оставили завет твой, разрушили твои жертвенники и пророков твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять ее» (3 Цар. 19:10). Однако мы уже знаем, что не было массового преследования и истребления пророков Яхве, что Ахав охотно совещался с ними, чтобы узнать мнение Яхве о походе, который он задумал против моавитян, и в этом совещании участвовало «около четырехсот пророков Яхве» (3 Цар. 22).

В одном месте повествования об Илии автор уверяет, что сам Яхве повелел пророку помазать Азаила царем над Сирией, Ииуя — царем Израиля, Елисея — пророком (3 Цар. 19:15–16). Но из других мест мы узнаем, что, во-первых, двух повелений Яхве Илия так и не выполнил. Азаиля помазал на царство Елисей (ситуация совершенно неправдоподобная; зачем израильскому пророку мазать арамея — язычника — на царство в Сирии?), а Ииуя помазал на царство некий «сын пророческий» по поручению Елисея.

Немало противоречивого и непоследовательного также в рассказах о Елисее. Так, например, после того как в 5-й главе (4 Цар.) слуга Елисея Гиезий был поражен проказой «навек», в одной из следующих глав о том же Гиезии сообщается, что он как ни в чем не бывало беседует с израильским царем: «Царь тогда разговаривал с Гиезием, слугой человека божия…» После того как Елисей чудесным образом наводит слепоту на сирийское войско, в результате чего «не ходили более те полчища сирийские в землю Израилеву» (4 Цар. 6:23), из следующей главы мы узнаем, что сирийцы не только вторглись в Израиль, но даже осадили его столицу Самарию.

Бросается в глаза также, что чудеса, приписываемые Елисею, дублируют чудеса, совершаемые Илией, так, как будто они описывались по определенному трафарету.

Среди ученых, исследователей Библии, давно уже сложились разные мнения по вопросу об историчности этих двух пророков. Одни считают, что ни тот ни другой в действительности никогда не существовали, что это легендарные и даже мифологические образы. «Анализ фантастических черт, параллельно присвоенных Илии и Елисею, — писал И. Г. Франк-Каменецкий, — приводит к заключению, что в основу легендарного прототипа героев легли мифологические представления, восходящие к божеству, которое, являясь олицетворением водной стихии, ставится, с другой стороны, в тесную связь с небесным огнем». Илия, по мнению этого автора, первоначально почитался как бог грозы, тождественный с самим Яхве, впоследствии как пророк и легендарный основатель культа святилища Яхве на горе Кармил, и еще позже как историческое лицо, современник Ахава и ревностный поборник культа единого бога[22].

Другие исследователи склонны считать, что Илия и Елисей, или по крайней мере один из них, все же существовали как исторические личности, но то, что о них написано в Библии — это в значительной степени продукт фантазии их учеников и последователей из среды «сынов пророков Яхве», создававших и распространявших во славу своих учителей ореол неколебимых и яростных борцов за дело Яхве.

Эти рассказы сочинялись в разное время и разными людьми, которые, может быть, и не слышали друг о друге, чем и объясняются непоследовательность и противоречия в библейском повествовании.

Можно не сомневаться, что библейские авторы, написавшие книги Царств, использовали древний легендарный материал как источник для своего повествования. Но они бесспорно прибегали и к другому источнику: дошедшим до их времени древним летописям, мемуарам и другим материалам, содержавшим подлинные сведения об истории их народа. И авторы, жившие более чем тремя веками позже описываемых событий, не просто объединили эти разные источники, но и обработали их в духе официальной доктрины победившего к тому времени культа Яхве, доктрины, провозгласившей нетерпимость к чужим религиям догмой и «заповедью Яхве».

В библейском повествовании о древних царях Израиля и Иуды и о ранних пророках рука позднейшего ортодоксального автора и редактора ощущается постоянно, а в одном месте он, можно сказать, открыто обнаружил себя. Рассказав о «нечестивом», с его точки зрения, поведении Иеровоама, который не только установил золотых тельцов в Дане и Вефиле, построил капища на высотах и поставил там священников высот, но и сам приносил жертвы на жертвенниках в Вефиле, автор выводит на сцену некоего безымянного «человека божия», который, обратившись к этому жертвеннику, произносит: «Жертвенник, жертвенник! так говорит Яхве: вот, родится сын дому Давидову, имя ему Иосия, и принесет на тебе в жертву священников высот, совершающих на тебе курение, и человеческие кости сожжет на тебе». Здесь позднейший автор не только вложил в уста выдуманного им «божьего человека» «пророчество» о том, что действительно произошло четыре века спустя, при иудейском царе Иосии, но представил пророка даже знающим имя этого будущего царя (3 Цар. 13:2). И это, конечно, его, автора, рук дело — комментарии, вставленные во многих местах в текст повествования и восхваляющие тех царей, которые «творили угодное в очах Яхве», уничтожая храмы и служителей Ваала, или, наоборот, осуждающие царей, совершавших «неугодное в очах Яхве», вроде Ахава. О последнем этот автор и редактор, разорвав ткань рассказа, отозвался с особой ненавистью: «Не было еще такого, как Ахав, который предался бы тому, чтобы делать неугодное пред очами Яхве… он поступал весьма гнусно, последуя идолам, как делали аморреи, которых Яхве прогнал от лица сынов израилевых» (3 Цар. 21:25–26). Но, как уже было сказано, эти позднейшие авторы, к счастью, как правило, не исправляли источников, ограничиваясь лишь дополнениями некоторых фактов, которые традиция не давала, но которые, с их точки зрения, были необходимы, чтобы лучше преподнести религиозный урок, который можно извлечь из истории прошлого Израиля.

В их изложении постоянно присутствуют две линии: одна — политическая и светская история, другая — религиозная, одна — передающая действительные факты, записанные в летописях, другая — эхо устной традиции, продукт фольклора. История Илии и Елисея — это, конечно, не история, а фольклор; борьба между культами Яхве и Ваала отображена в Библии слишком упрощенно и далека от реальной исторической действительности.

Исторически правдоподобно, что Ахав, возможно, под влиянием финикиянки Иезавели взял под свое покровительство культ Ваала. Но он не прекращал в то же время почитать Яхве. Свидетельством может служить хотя бы тот факт, что Ахав нескольким своим детям дал имена теофорные (включающие в себя имя бога. — М. Р.) с «Яхве»: Охозия, Иорам, Гофолия. Таковы же, видимо, были религиозные воззрения его подданных, основной массы израильтян, которые, по выражению Илии, конечно, вложенному в его уста автором, «хромали на оба колена», т. е. вовсе не считали обязательным поклоняться только одному богу — Яхве или Ваалу, а верили, что необходимо уделять должное внимание и другим, привычным для них местным богам. В одном месте автор заставил самого Яхве признаться Илии, что верных ему в Израиле осталось совсем немного: «Впрочем, я оставил между израильтянами семь тысяч мужей; всех сих колени не преклонялись пред Ваалом, и всех сих уста не лобызали его» (3 Цар. 19:18). Неизвестно, откуда взялась эта цифра, но, может быть, она как-то отразила действительное положение вещей: сторонников исключительности Яхве, считавших недопустимым поклоняться иным богам, в Израиле было в то время действительно немного, и скорее всего это были «братства» пророков Яхве и жрецы местных святилищ Яхве.

Эти люди, «ревнители Яхве», как они себя называли (3 Цар. 19:10), искренне верили, что и бог их также ревнив к своей славе — «бог-ревнитель» (Исх. 20:5) — и не желает делить ее с другими богами. Терпимое и даже покровительственное отношение к чужим культам, которое проявляли цари и их окружение, они рассматривали как измену Яхве, за которую их бог непременно отомстит, и, наверное, считали себя обязанными принять в этой мести посильное участие. Кроме того, не надо забывать, что большинство «сынов пророческих», пророков Яхве, были выходцами из народных низов (вспомним презрительное замечание одного из знатных знакомых Саула «А у тех кто отец?»). Бедствуя и голодая вместе с народной массой, они должны были испытывать неприязнь к жившей в роскоши и довольстве столичной элите во главе с царем, а заодно и к тем пророкам, которые примирились с изменой своему богу и пророчествовали угодное царям-нечестивцам.

Неприязнь, выросшая на социально-экономической почве и ставшая еще большей благодаря религиозной направленности, служит достаточным объяснением того факта, что пророки Яхве в ряде случаев принимали активное участие в антиправительственных заговорах и переворотах. Причиной отпадения десяти колен при Ровоаме было, конечно, бремя податей и повинностей, тяжким игом легшее на плечи народных масс в правление Соломона и Ровоама. Но пророк Яхве Ахия силомлянин, благословляя Иеровоама «поднять руку» на своего царя, объяснил ему волю бога отделить от династии Давида десять племен из двенадцати по религиозным мотивам. «Это за то, — передал пророк слова Яхве, — что они оставили меня и стали поклоняться Астарте, божеству сидонскому, и Хамосу, богу моавитскому, и Милхому, богу аммонитскому…» Заметим, что Ахия был пророком в старинном святилище Яхве — Силоме, захиревшем после того, как был построен центральный храм Яхве в Иерусалиме, и Илия и Елисей, сыгравшие, по Библии, важную роль в истреблении «дома Ахава», были тоже периферийными пророками.

ПРОРОКИ — ПИСАТЕЛИ И ПРОБЛЕМА ТЕОДИЦЕИ ЯХВЕ

Энгельс подчеркивал: «…Единый бог никогда не мог бы появиться без единого царя… единство бога, контролирующего многочисленные явления природы, объединяющего враждебные друг другу силы природы, есть лишь отражение единого восточного деспота, который по видимости или действительно объединяет людей с враждебными, сталкивающимися интересами»[23] В массовом народном сознании идеализированному земному царю присваивались черты всевластия, всемогущества, всеведения, и эти же черты были перенесены на небесного монарха, но в еще более гипертрофированном и абсолютизированном виде. Смутные религиозные представления, спонтанно возникшие в народном сознании, получали затем соответствующее богословское оформление, — это уже было делом жрецов, пророков и т. п. Верховный или единый бог наделялся атрибутами вечности и вездесущности, всеведения и всемогущества. Этот бог сотворил весь мир и управляет им своим промыслом. В Египте и Месопотамии строй восточной деспотии утвердился еще в III тысячелетии до н. э., и в относящемся к середине II тысячелетия до н. э. гимне египетскому богу Амону последний восхваляется как «основавший все вещи… единственный… отец богов, создатель людей, творец животных, творец плодоносных растений… Ты изрек слово, и получили бытие боги… создавший всех людей, сколько их ни есть, давший им жизнь, разделивший их по цвету кожи… Спят все, а ты не спишь, промышляя полезное для твари своей»[24].

Религиозное сознание древних египтян не смущало то, что при «едином и единственном» Амоне существует великое множество других богов, египетских и чужеродных. До нас дошел текст мирного договора, заключенного в 1280 г. до н. э. между египетским фараоном Рамсесом II и хеттским царем Хаттусили. Заканчивается он следующими словами: «Что касается слов, которые на этой серебряной таблетке для страны хеттов и для земли египетской, если кто-нибудь не будет блюсти их, тысяча богов из страны хеттов, равно как тысяча богов страны египетской уничтожат, отрешат от него дом, его землю, его подданных»[25] У египтян тысячи своих богов, у хеттов — своих. В религии Древнего Египта нарождающееся новое представление о боге причудливо переплеталось со старыми традиционными верованиями, абстрактная идея универсального бога, единого творца и промыслителя Вселенной мирно уживалась с самыми примитивными, уходящими своими корнями в первобытное прошлое верованиями, с культами животных и богов со звериными головами.

Но знаменательно, что в том же гимне в честь бога Амона, отрывки из которого мы привели, этот бог представлен не только всемогущим, но еще и как владыка правды, «слушающий бедного, который в утеснении… избавляющий боязливого от надменного». И в других гимнах Амон выступает как «защитник молчащих и спаситель бедных, приходящий на зов бедняка»[26], как «визир обездоленных, который не принимает даров неправого…»[27] и т. п. Бог всего универсума оказывается еще и последним прибежищем и защитой отдельной личности в ее слабости, милосердным и правосудным, не берущим взяток от «неправого». И такой образ бога, представленный в жреческом гимне, тоже, несомненно, должен был сперва сформироваться в народном сознании, когда для этого появились причины в общественном бытии.

В первобытном обществе интересы индивида, как правило, не вступали в противоречие с интересами других членов коллектива. С возникновением классового общества положение существенно изменилось. Общество оказалось расколотым на классы с непримиримыми экономическими интересами. На одном его полюсе выделилась количественно незначительная часть общества, которая, захватив в свои руки власть, использовала ее для того, чтобы эксплуатировать основную массу народа и за ее счет вести паразитический образ жизни. Сформировалось государство с его органами насилия — аппарат, который помогал угнетающим классам держать в повиновении угнетенных. Важно, однако, не упускать из виду и того обстоятельства, что государство в классовом обществе должно было решать также и ряд важных общенародных задач. Классовое общество, писал Энгельс, есть общество, расколовшееся «на непримиримые противоположности, избавиться от которых оно бессильно. А чтобы эти противоположности, классы с противоречивыми экономическими интересами, не пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе, для этого стала необходимой сила, стоящая, по-видимому, над обществом, сила, которая бы умеряла столкновение, держала его в границах «порядка». И эта сила, происшедшая из общества, но ставящая себя над ним, все более и более отчуждающая себя от него, есть государство»[28].

Если в эпоху родового строя гарантией безопасности индивида был род, который обязан был выступить в защиту отдельных своих слабых, обиженных членов, то в условиях классового общества, когда члены разных родов перемешивались и родовые связи все более слабели и рвались, а вместе с тем теряли свою власть над людьми и родовые традиции и обязанности защиты сородичей, функция защиты отдельного члена общества неизбежно должна была перейти к государству. Конечно, государство в возникшем классовом обществе было прежде всего государством экономически господствующего класса. Но именно этот класс и был наиболее заинтересован в том, чтобы широкие народные массы видели в государстве силу, стоящую выше эгоистических интересов отдельных лиц и классов и, более того, склонную и способную стать на стороне слабого и угнетенного и защитить его от насилия со стороны более могущественного. Ради этой цели господствующему классу стоило иногда поступиться интересами отдельных своих представителей, поскольку этого требовали интересы класса в целом. И не случайно в одном из древнейших классовых законодательств — знаменитом своде законов вавилонского царя Хаммурапи — был ряд статей, защищающих несостоятельных должников от чрезмерной алчности и жестокости заимодавцев-ростовщиков, мелких торговцев — от недобросовестности крупных купцов, рядовых воинов — от злоупотреблений и несправедливости их начальства.

В этих условиях особый ореол создается вокруг тех лиц, в которых как бы воплощается сама идея государственности, — правителей, царей. Чем больше в обществе становилось несправедливости и насилия, чем больше терпели эксплуатируемые от эксплуататоров, тем сильнее угнетенным хотелось верить в то, что их положение не окончательно безнадежно и у них есть защита. И что, хотя богатые и влиятельные насильники творят зло и беззаконие, но есть и над ними высшая контролирующая сила, которая способна их укротить и покарать, — это могучий и справедливый царь. Угнетенные ждали от царя осуществления тех своих чаяний, которые фактически не осуществило государство. А представители верховной власти со своей стороны стремились укрепить в народе эти иллюзорные представления. Во введении и заключении к тому же кодексу Хаммурапи царь рисуется «заботливым князем», которого боги «призвали для блага народа… чтобы справедливость в стране заставить сиять, чтобы уничтожить преступников и злых, чтобы сильный не притеснял слабого… чтобы оказать справедливость сироте и вдове…» и т. п. Вместе с тем Хаммурапи заверяет, что издал эти законы по велению бога Шамаша, «великого судьи небес и земли»[29] Вавилонский бог солнца и света Шамаш выступает также в роли благого бога, бога справедливости и правосудия. В фараоновском Египте, как мы видели, эта роль была приписана жрецами Амона своему богу.

Но чем более эта возникшая в народном сознании и разработанная и развитая древними теологами и философами идея универсального бога, с атрибутами вездесущности и всемогущества и вместе с тем всеведения, премудрости, правосудия и всеблагости, приближалась к идеалу, тем более она обнаруживала свою внутреннюю противоречивость. Сущность противоречия в этой идее классически сформулировал великий греческий философ-материалист Эпикур (341–270 г. до н. э.): если бог всемогущ и всеблаг, то почему в мире существует зло? «Бог или хочет уничтожить зло и не может, или может, но не хочет, или не может и не хочет, или хочет и может. Если он хочет и не может — он бессилен, что несовместимо с богом; если может и не хочет — он зол, что также чуждо богу. Если не может и не хочет — он бессилен и зол — это призрак, а не бог. Если хочет и может, что единственно подобает богу, откуда тогда зло? Или почему он его не устраняет?»[30]

А за две с лишним тысячи лет до Эпикура над этой проблемой задумался другой, древневавилонский, мыслитель. Он, правда, рассмотрел ее в более узком аспекте, но зато в более близком к окружающей человека общественной действительности: если боги благи и справедливы, то почему в мире людей царит несправедливость, почему они допускают страдания невинных? И этот вавилонянин написал сочинение в стихах, которое почти целиком дошло до нас, написанное клинописью на нескольких глиняных табличках. Автор вывел в нем человека, который жалуется на свою судьбу самому богу. Герой поэмы уверяет, что всю свою жизнь он провел, как подобает праведному и благочестивому человеку, а между тем его постигли величайшие бедствия и ужасные болезни: «Я взывал к моему богу, но он не явил мне своего лица…» Бог поступил с этим праведником, как с тем, кто «был небрежен к богам». Почему бог так поступает с ним? Ответить на этот вопрос автор даже не попытался. Поэма заканчивается пессимистически: «Предначертания бога — темнота, и кто может уразуметь ее? Как мы, люди, можем понять путь божий?..»[31] И все же даже в вопросах, поставленных такими людьми, как Эпикур, а до него древним вавилонянином, по существу, заключалось обвинение богам, причиняющим зло людям. А перед древними теологами, очевидно, неминуемо должна была встать задача найти для богов какие-то оправдания. Это и есть пресловутая проблема «теодицеи» (греч. «богооправдание»).

Понятно, что этой проблемы не существовало на ранних ступенях религии. Тогда люди верили во множество богов и духов, в особых сверхъестественных существ, отличавшихся от людей по своим свойствам и способностям, в общем более могущественных, чем человек, но отнюдь не всемогущих, не всезнающих и весьма далеких от совершенства в любом отношении, в том числе и этическом. Этим духам не только приписывался териоморфный или антропоморфный облик, но и соответствующее поведение. Поступки богов пытались объяснить так же, как поступки людей. Древние греки во времена Гомера и даже Геродота верили, что боги могут причинить людям зло, например из зависти к слишком счастливому человеку или из духа соперничества, или из чувства мести, в случае, если человек хотя бы ненароком оскорбил божество. Оправдание гомеровского Зевса было бессмысленной затеей: его поступки, как и поступки любого земного тирана, сплошь и рядом были вызваны прихотью или капризом. «Боги Илиады, — пишет по этому поводу В. Н. Ярхо, — меньше всего призваны наблюдать за сохранением справедливости на земле и карать за ее нарушение, — прежде всего потому, что сами они не являются ее носителями»[32] Сказанное можно отнести к любому богу любой религии на ранней стадии ее развития, в том числе и к древнееврейскому богу Яхве: вспомним его поведение в древних библейских мифах о «грехопадении» первых людей или о «вавилонском столпотворении».

Но из той же «Илиады», последние части и окончательное оформление которой относятся, по-видимому, к VIII–VI вв., мы узнаем, что Зевс, оказывается, поборник справедливости и что он карает тех, кто выносит на суде неправые приговоры (XVI, 384 сл). А у поэта Гесиода, жившего на рубеже VIII и VII вв. утверждение о справедливости богов вообще и Зевса в особенности принимает уже характер подлинной теодицеи. В его «Трудах и днях» воплощением справедливости и заступницей угнетенных становится любимая дочь Зевса Дике (греч. «справедливость»). Она постоянно находится при своем отце «и о неправде людской сообщает ему»[33].

Может быть, ни в одной религии древности теологическая мысль не билась над проблемой теодицеи с таким напряжением, как в древнееврейской. Защиту и оправдание своего бога взяли на себя пророки Яхве, но начиная с VIII в. это уже были пророки нового типа, не такие, как Илия и Елисей. В научной литературе их иногда называют пророками-писателями.

Пророки-писатели получили такое название в современной научной литературе не случайно. Дело в том, что в VIII–VI вв. до н. э. некоторые пророки стали не только произносить свои пророчества, но и записывать их. Позже часть таких записанных пророчеств была включена в канон Ветхого завета под названием «пророческие книги». О том, что пророки записывали свои речи, имеются свидетельства в самих пророческих книгах, причем обычно авторы уверяют, что записывать им повелел сам бог. Так, пророк Исаия пишет: «И сказал мне Яхве: возьми себе большой свиток и начертай на нем человеческим письмом…» (Ис. 8:1), и в другом месте бог велит Исаии: «…Впиши это в книгу, чтобы осталось на будущее время, навсегда, навеки» (Ис. 30:8). Об Иеремии сообщается, что при нем состоял некий его ученик по имени Варух, выполнявший также функции секретаря. «…Было такое слово к Иеремии от Яхве: возьми себе книжный свиток и напиши в нем все слова, которые я говорил тебе… И призвал Иеремия Варуха, сына Нирии, и написал Варух в книжный свиток из уст Иеремии все слова Яхве, которые он говорил ему» (Иер. 36:1–2,4).

Можно думать, что некоторые из записанных пророчеств вообще никогда не были произнесены (как не были произнесены некоторые речи Цицерона), а с самого начала представляли собой нечто вроде листовки, написанной с определенной пропагандистской целью. В те времена, по-видимому, по рукам ходило множество различного рода записанных оракулов, в большинстве своем анонимных. Их собирали, переписывали в особые свитки, часто без указания автора, и в целях экономии места (папирус был дорог) иногда не оставляли промежутков между записями оракулов разных авторов. Поэтому позднейшие переписчики могли отнести оракулы одного пророка другому, чьи пророчества были записаны выше. Так получилось, что почти все пророческие книги Ветхого завета включают в себя разновременные оракулы различных авторов, большей частью анонимные, хотя в названии книги стоит имя только одного пророка.

Нет сомнений, что пророческие книги, включенные в канон Ветхого завета, составляют лишь ничтожную часть литературы этого рода, которая создавалась в те века в Израильском и Иудейском царствах. Наверное, записывали свои пророчества не только пророки Яхве, но и их соперники — пророки Ваала. Да и среди пророков Яхве тоже, как мы уже знаем, были соперничавшие партии. В Книге пророка Иеремии цитируется несколько фраз из послания другого пророка — Шемаии. Шемаия, как и Иеремия, пророчествовал от имени Яхве, но противоположное тому, что говорил Иеремия (29:23–32). Пророчества Шемаии не сохранились, сохранились записи Иеремии, в которых они цитируются.

Позднейшие библейские редакторы, подбиравшие свод священных писаний, постарались выбрать из всей массы пророческой литературы только те пророчества, содержание и идеи которых наиболее соответствовали утвердившейся религиозной доктрине, и только эти сочинения были объявлены подлинными пророчествами и священными писаниями. Остальные оказались в забвении; они, если не были уничтожены, то перестали переписываться, их не сохраняли, и они со временем исчезли.

Впрочем, и к тем пророчествам, которые были отобраны в качестве «подлинных», в те времена тоже не проявлялось особого пиетета. Позднейшие редакторы и переписчики без всякого стеснения вносили в сочинения одного древнего пророка какой-нибудь подходящий отрывок из другого автора, жившего намного позже.

Обычным приемом было также сочинение так называемых «пророчеств о прошлом» (vaticinium ex eventu), т. е. «предсказаний» о том, что в действительности уже произошло. Такое сочинение «издавалось» обычно под именем какого-нибудь знаменитого пророка древности и состояло из двух частей. В первой под видом предсказанных древним пророком описывались события уже состоявшиеся и, следовательно, хорошо известные и понятные как настоящему автору, так и современному ему читателю. Во второй части — то, что автор считал нужным в соответствии со стоявшими перед ним задачами предречь о будущем. Читатель, прочитав первую часть, должен был исполниться веры в истинность всего пророчества в целом: если столь многое, предсказанное древним пророком, уже сбылось, то должно, очевидно, сбыться и все остальное.

В ряде случаев научный анализ пророческих книг Ветхого завета позволил не только выделить в них написанные в разное время части, принадлежащие разным авторам, но даже с достаточной степенью точности определить истинное время написания той или иной части. Как это делается, мы покажем ниже на примере некоторых глав из Книги пророка Исаии.

Пророки-писатели во многом отличались от своих предшественников, типа Илии и Елисея. Те представляются нам типичными шаманами-чудотворцами, великими колдунами. Пророки-писатели VIII–VI вв. тоже, если верить Библии, в некоторых случаях также исцеляли смертельно больных, «творили чудеса» и давали «знамения». Но в общем они выглядят совсем не легендарно. В отношении почти всех их можно с уверенностью сказать, что они были вполне реальными историческими личностями. Это не чудотворцы, а религиозные проповедники, но, что особенно важно, почти все они вместе с тем и активные политические деятели. Главная их сила не в чудесах и не в знамениях, а в яркой, образной и страстной речи, в силе убеждения. Их выступления теснейшим образом связаны с условиями социальной и политической жизни их народа, они — люди своего времени и если и предрекали будущее, то это было ближайшее будущее. Они пророчествовали для своих современников, а не для грядущих поколений, что приписывали и приписывают им позднейшие богословствующие толкователи их пророчеств. Эти пророки жили интересами сегодняшнего дня.

И. М. Дьяконов пишет: «Современному читателю речи «пророков» кажутся темными в своей богатой метафоричности, витиеватыми, порой мистическими, но своими первыми слушателями они так не воспринимались. Каждая пророческая проповедь была произнесена на политическую злобу дня и содержала прямые и часто грубые намеки на людей и события; сейчас, имея в своем распоряжении многочисленные египетские, ассирийские и вавилонские источники, современные этим проповедям, мы можем часто, — а если проповедь касалась международных событий, то почти в каждом случае, — указать и соответствующее событие, и его точную дату, и ту конкретную международную обстановку на Ближнем Востоке, на которую «пророк намекает»[34].

Пророки-писатели своими выступлениями и сочинениями преследовали вполне определенные цели. Это могла быть пропаганда какой-то религиозной идеи или стремление исправить общественную нравственность или направить внешнюю политику своего государства. Случалось, пророк ставил своей целью утешить и ободрить народ, который в тяжелую годину пал духом, пришел в отчаяние и в котором необходимо было укрепить пошатнувшуюся веру в бога. И ради этой цели, такой важной в данный момент, пророк, по-видимому, считал вполне допустимым и вовсе не греховным использовать авторитет самого Яхве, уверять своих слушателей и читателей, что он лично видел и слышал бога, который повелел ему говорить от его, бога, имени, что, более того, сам Яхве говорит устами пророка.

В каждом отдельном случае, конечно, трудно решить, как относился пророк к своим пророчествам, верил ли он сам в то, что сказанное им открыто ему богом. Вполне возможно, что некоторым поздним пророкам, как и их древним предшественникам — шаманам, было свойственно временами впадать в экстаз, и в этом состоянии (или во сне) им казалось, что они видят бога, ангелов, слышат их речи… Но, пожалуй, не менее вероятно другое, что рассказы пророков о видениях и откровениях во сне и наяву, как и прямая речь в первом лице от имени бога, стали в пророческих выступлениях не более чем литературной формой и ораторским приемом, освященным традицией.

Как уже было сказано, пророки-писатели VIII–VI вв. были прежде всего теологами и религиозными проповедниками, и в истории древнееврейской религии они сыграли особую и весьма значительную роль, связанную с теми социальными переменами, которые произошли у их народов.

Если период «судей» у древних евреев можно определить как переходный период от родового строя к классовому, то установление у них государства в правление Давида, Соломона и их преемников ознаменовало важный исторический факт — рождение классового эксплуататорского общества со всем тем, что ему присуще: делением людей на эксплуататоров и эксплуатируемых, богатых и бедных, угнетателей и угнетенных, с классовыми противоречиями и классовой борьбой. Такие кардинальные перемены в социальном бытии не могли не отразиться на религиозном сознании.

С еврейским Яхве стало происходить то же, что произошло с египетским богом Амоном, вавилонским Мардуком или ассирийским Ашшуром. В еврейских царствах стали править «единые» цари, и с течением времени и евреи стали видеть в своем боге Яхве, так же как египтяне в Амоне, «единого» и «единственного» небесного царя, хотя, как мы уже знаем, «единственность» Яхве для израильтян была столь же относительной, как Амона для древних египтян. О том, что в те времена евреи наряду с Яхве поклонялись ваалам и Ваалу, ашерам и Ашере и другим ханаанейским богам и признавали существование у других народов своих богов, мы уже говорили. Но в складывающихся исторических условиях образ самого Яхве стал постепенно обретать новые черты и не совпадать с прежним характером племенного бога. Уже было сказано, какие это могли быть черты: универсализм и этическое совершенство. В Яхве стали видеть творца неба и земли, растений и животных, а также людей, творца и промыслителя всего существующего, как египтяне в Амоне. Когда-то израильтянин искренне верил, что власть и сила его бога Яхве, хотя он намного сильнее, чем филистимский Дагон или моавитянский Хамос, в основном проявляются на своей земле, в Ханаане, а в чужих землях властвуют чужие боги, которым и израильтянину следует поклоняться, если он там окажется. С течением времени в изменившихся исторических условиях израильтянин начинает верить в то, что Яхве — бог не только над Палестиной, что могущество его простирается за ее границы, а власть Яхве распространяется и на другие народы, а не только на еврейский.

Но вместе с тем пророки Яхве учили, что их бог, хотя и опекает все народы, но Израиль для него по-прежнему «избранный» народ. Пророки не уставали напоминать своим слушателям, какими благодеяниями осыпал Яхве их предков, начиная с древнейших времен, как он избавил их от рабства в Египте, помог им завоевать Ханаан и т. д. Но Израиль то и дело изменял своему богу и сейчас изменяет, служит другим богам, не выполняет его заветы, творит нечестие и зло. И за это Яхве по справедливости наказывал и наказывает свой народ. И еще будет наказывать, потому что Израиль не оставил своего дурного поведения. И пророки от имени Яхве грозили Израилю страшными карами: предрекали неурожаи и нападение саранчи, голод и эпидемии, но чаще всего — нашествие иноземных народов, которые, выполняя роль «бича Яхве», нападут на Израиль, предадут страну разгрому и разорению, а население уведут в плен. Обычно, однако, пророчество заканчивалось утешающей частью: если «избранный» народ одумается, раскается в своих грехах, то и Яхве вернет ему свою милость. Он самолично или через своего посланника, «мессию», вернет народ свой, весь или «избранный остаток», на родину, и тогда бог установит на земле царство мира и правды. Израиль будет процветать под эгидой царя, помазанника божия, потомка Давида, и тогда уже евреи будут господствовать над своими врагами, присвоят богатства тех, кто теперь их грабит. Так учили пророки.

И еще одна черта прибавилась к идее бога в религиозном сознании Израиля. В Яхве увидели не только грозного, сурового и ревнивого к своей славе бога, но и бога правосудия и добра.

Вспомним уже упоминавшийся нами эпизод из библейской биографии пророка Илии: историю с виноградником Навуфея. Яхве в ней выступил в роли, совсем необычной для древнего бога пустыни и грозы, бога войны Яхве Саваофа. Бог предъявил израильскому царю Ахаву обвинение: «Ты убил, и еще вступаешь в наследство?», вынес царю и царице Иезавели суровый приговор и привел его в исполнение. Яхве в этом эпизоде по справедливости воздал царю за обиду, учиненную простому человеку, он оказался верховным судьей, правосудным и нелицеприятным, карающим носителя зла независимо от его положения в обществе. Как Амон у древних египтян, Яхве у израильтян стал «визиром бедных». Ранее мы уже выяснили, что обусловило возникновение в религиозном сознании народных масс подобной идеи. В боге хотели видеть то, чего так не хватало земным правителям и что так требовалось простому человеку, испытывавшему гнет, притеснения и несправедливость, — справедливость и доброту к обиженным и несчастным.

Амос — пророк из фекойских пастухов

В VIII–VII вв. положение двух маленьких еврейских государств стало особенно тяжелым, для них сложилась крайне опасная внешняя обстановка. До середины VIII в. Израиль и Иудея с переменным успехом вели войны с соседними столь же мелкими государствами в Палестине и Сирии: Эдомом и Моавом, Аммоном и Дамасским царством. При царе Иеровоаме II (786–746) Израиль вышел победителем из войны со своим ближайшим соседом с севера Дамаском. Но после этого он оказался лицом к лицу с могущественной Ассирией, которая уже захватила район Северной Сирии и неудержимо продвигалась на юг. Царям Израиля также пришлось признать над собой власть Ассирии и выплатить большую дань. Все это тяжелым бременем ложилось на плечи трудовых масс. Настоящее Иудеи и Израиля было критическим, будущее грозило гибелью, и население этих государств не могло этого не понимать. Сердца людей были полны страха и отчаяния, и в этих условиях неизбежно должна была расти религиозность. От кого могло прийти спасение? Только от бога, от своего бога-покровителя Яхве, который некогда заключил «завет» — союзный договор с Израилем, и должен же он заступиться за свой народ. Но заступится ли? Хватит ли у него сил? Может быть, боги ассирийцев, или египтян, или вавилонян сильнее Яхве и больше заслуживают поклонения?

По-видимому, многим такие мысли приходили в голову. Во всяком случае, чужие боги и чужие культы в это время вторгаются в Палестину, и главным образом именно из Месопотамии: культ ассиро-вавилонской «царицы неба» Иштар, великой богини-воительницы, и культ «небесного воинства», т. е. небесных светил во главе с богом Солнцем. Как известно, ассирийского бога Ашшура почитали также как бога Солнца и посвящали ему коней и колесницы. В Иудее этот обряд совершался даже в VII в. (4 Цар. 21:5; 23:5,11).

Ревнители Яхве, его пророки должны были активно выступить в защиту своего бога и своей религии. Но в сложившейся к VIII в. обстановке эта задача особенно затруднилась, потому что сочетание в Яхве двух таких характеристик, как национальное и универсальное, поставило перед ними проблему теодицеи в особо сложной форме. Если Яхве всемогущ и власть его простирается над всеми народами, а вместе с тем Израиль — его «избранный и любимый народ», то чем объясняются бедствия «избранного народа», поражения, которые он терпел от язычников в прошлом? И спасет ли Яхве свой народ в будущем от страшной опасности, которая над ним нависла? Эти вопросы были у всех на уме, и их, конечно, должны были задавать прежде всего пророкам: их просили, от них требовали «вопросить» Яхве о его намерениях. Что могли ответить пророки?

Отвечали по-разному. Одни были, возможно, фанатично убеждены, что Яхве ни при каких обстоятельствах не нарушит свой завет с Израилем и не предаст свой народ на поругание язычникам, и эти пророки от имени Яхве предсказывали мир и благополучие или даже победу над врагами. Другие пророчили то же самое, но в корыстных целях, надеясь, что за добрые предсказания «клиент» лучше заплатит. Пророк этого же времени Михей с негодованием отзывается о подобных пророках, которые вводят народ в заблуждение, они «грызут зубами своими — и проповедуют мир, а кто ничего не кладет им в рот», тому пророчат войну (Мих. 3:5).

Но были и такие пророки, которые ясно представляли себе полную неотвратимость грядущего бедствия. Они понимали, что маленький Израиль неминуемо будет завоеван могущественной Ассирией и тогда с ним должно произойти то, что уже произошло с другими народами, которые постигла эта участь: разорение, плен, рабство, переселение на чужбину, гибель. Эти пророки считали себя обязанными не скрывать от своего народа горькой правды, которую, как они, может быть, верили, им открыл сам Яхве для того, чтобы они возвестили ее народу. Но как они могли объяснить своим слушателям (или читателям) поведение бога, который собирается поступить так со своим народом? Как оправдать Яхве, нарушающего свой союзный договор с Израилем? Может быть, одним из первых, кто попытался это сделать, был пророк Амос.

Книга Амоса — самая ранняя из пророческих книг Ветхого завета. Нет серьезных оснований сомневаться в историчности личности Амоса. Книга, носящая его имя, начинается краткой справкой: «Слова Амоса, одного из пастухов фекойских, которые он слышал в видении об Израиле во дни Озии, царя иудейского, и во дни Иеровоама, сына Иоасова, царя израильского, за два года перед землетрясением» (Ам. 1:1). Израильский царь Иеровоам II, сын Иоаса, правил с 783 по 743 г. до н. э. Выступления Амоса относятся, судя по всему, к последним годам царствования Иеровоама. Амос не сразу стал профессиональным пророком. Однажды он сам о себе заявил: «Я не пророк и не сын пророка; я был пастух и собирал сикоморы. Но Яхве взял меня от овец и сказал мне Яхве: «иди, пророчествуй к народу моему, Израилю» (7:14–15). Родом Амос был из Иудеи, из небольшого поселка Фекоа, немного южнее Вифлеема («из пастухов фекойских»). Впоследствии Амос, видимо, стал пророком-профессионалом, вполне усвоившим соответствующие приемы («видения», употребление притч), стиль и манеру выражения представителей пророческой корпорации. Он обладал, что также не было редкостью среди пророков, довольно широким политическим кругозором: знал о событиях, которые происходили далеко за пределами Палестины, например в Дамаске, Финикии, Ассирии.

Время правления Иеровоама II было сравнительно благополучным для Израильского царства. Как уже было сказано, Иеровоам II провел ряд удачных войн против соседних народов и даже расширил пределы своего государства. Он одержал также победу над арамеями Дамаска. В стране царило относительное спокойствие. Удачные войны сопровождались ограблением побежденных, но добыча обогатила, конечно, только знать, общественную верхушку. И лишь немногие, вероятно, задумались в это время над тем, что если Ассирия не помешала израильскому царю напасть на Дамаск, то лишь потому, что сама рассчитывала в ближайшее время поглотить Израильское и Иудейское царства вместе с другими, соседними, столь же мелкими государствами. Амос был в числе этих немногих.

Он проповедовал в разных местах Израиля и Иудеи. Однажды, выступая в Вефиле, в главном святилище Северного царства, которое вдобавок считалось царским храмом, «домом царским» (7:13), он от имени Яхве изрек страшные угрозы против Израиля:. Яхве не собирается больше прощать своему народу, настало время кары за его грехи и преступления.

По-видимому, в выступлении Амоса содержались какие-то обвинения в адрес царя и правящей верхушки, и верховный жрец вефильского храма тут же донес об этом Иеровоаму: «Амос производит возмущение против тебя среди дома израилева; земля не может терпеть всех слов его. Ибо так говорит Амос: «от меча умрет Иеровоам, а Израиль непременно отведен будет пленным из земли своей». После этого Амосу было приказано: «Провидец! пойди и удались в землю Иудину; там ешь хлеб, и там пророчествуй…» (7:10–12).

Неизвестно, как далее сложилась судьба пророка, неизвестно также, кем, когда и при каких обстоятельствах были записаны его пророчества. Книга Амоса носит явные следы позднейших правок и добавлений. Большинство исследователей считает позднейшими вставками такие места, как, например, оракул об Эдоме, в котором пророк грозит этому народу, родственному израильтянам, карой Яхве за то, что Эдом «преследовал брата своего мечом, подавил чувства родства, свирепствовал постоянно во гневе своем» (1:11–13). Скорее всего, это намек на события более поздние, когда во время похода Навуходоносора, царя Нововавилонского царства, на Иудею (в 586 г.) и последующего разорения страны эдомитяне именно так «братоненавистнически» повели себя в отношении Иудеи.

Без всякого сомнения, являются позднейшим добавлением и стихи, в которых вслед за угрозами в адрес Иудеи и Израиля говорится: «Пройдите в Калне и посмотрите, оттуда перейдите в Емаф великий и спуститесь в Геф филистимский: не лучше ли они сих царств? не обширнее ли пределы их пределов ваших?» (6:2). Здесь явный намек на печальную участь, которая постигла эти царства; они были захвачены ассирийцами и разграблены, но позже: Калне — в 738 г. до н. э., Емаф (Хаммат) — в 720 г., Геф (Гат) — в 711 г., последние два уже после падения Самарии. Для слушателей Амоса в его время этот намек был бы совершенно непонятен. Неаутентичным считают некоторые исследователи и пророчество об Иуде (Ам. 2:4–5).

Однако большую часть книги Амоса можно действительно отнести к пророку под этим именем и ко времени правления израильского царя Иеровоама II, сына Иоаса, т. е. к середине VIII в. до н. э. Лейтмотив выступлений Амоса: гнев Яхве на «избранный народ» достиг крайних пределов, и бог решил наказать Израиль самым страшным образом, и притом в скором времени. Устами пророка Яхве объявляет: «приспел конец народу моему, Израилю: не буду более прощать ему» (8:2). Яхве открыл пророку причины своего гнева, поскольку «Яхве бог ничего не делает, не открыв своей тайны рабам своим, пророкам» (3:7).

Пророк рисует мрачные картины грядущего бедствия, которое Яхве нашлет на Израиль: «неприятель… вокруг всей земли» (3:11) — это вражеское нашествие. Он наступает со стороны Емафа (Хамата), с севера — явный намек на Ассирию. Города израильские будут захвачены, дворцы и святилища будут ограблены и разрушены (3:11; 5:5; 7:9). Страна лишится своих жителей: многие погибнут от меча, а остальные будут уведены в плен: «Израиль непременно отведен будет пленным из земли своей» (7:11). Он будет переселен за Дамаск (5:27).

Как известно, в скором времени предсказанные Амосом бедствия действительно постигли Израильское царство. В 722 г. ассирийский царь Саргон II завоевал Израиль, разорил страну и значительную часть ее населения переселил в Северную Месопотамию. Но не стоит видеть в предсказаниях пророка ни того, что называется «vaticinium ex eventu» (пророчество «задним числом»), ни откровения «свыше». Ясно, что автору пророчества не было необходимости узнавать непосредственно от Яхве его тайны, чтобы понять, что над Израилем нависла угроза завоевания. В особенности если учесть, что основная часть пророчеств Амоса относится к последним годам правления Иеровоама, т. е. к концу сороковых годов VIII в., когда в Ассирии воцарился и уже начал свои походы на юг, сопровождавшиеся переселением целых народов, воинственный Тиглатпаласар III. Положение мелких государств Сирии и Палестины было, в сущности, безнадежным.

Но именно поэтому перед пророком Яхве стояла двойная задача — не только открыть народу глаза на его скорбное будущее, но и оправдать своего бога, т. е. проблема теодицеи. Как было объяснить верующему израильтянину или иудею поведение Яхве, который готов предать свой народ во власть язычников на изгнание и погибель? Ведь Израиль все же почитал Яхве, приносил ему жертвы, посещал его святилища, поклонялся его изображениям в Дане и Вефиле! И Амос, может быть, первый из пророков взял на себя эту сложную задачу оправдания бога перед народом Израиля.

Как он ее решал?

У Амоса Яхве еще сохранил многие черты национального бога Израиля. Его излюбленное местопребывание и культовое место — по-прежнему гора Сион и город Иерусалим. Оттуда Яхве будет насылать кары на провинившихся перед ним: «Яхве возгремит с Сиона и даст глас свой из Иерусалима…» (1:2). Амос постоянно напоминает о великих благодеяниях, которые Яхве оказал в прошлом Израилю: вывел его из Египта, избавив от рабских уз, истребил для него племена аморреев и т. п. (2:9— 11). И Израиль для Яхве по-прежнему «избранный» народ, с которым он заключил особый завет. Но вместе с тем Амос приписывает Яхве знаменательное высказывание: «Не таковы ли сыны ефиоплян, и вы для меня, сыны израилевы? говорит Яхве. Не я ли вывел Израиля из земли египетской и филистимлян — из Кафтора (Крита. — М. Р.), и арамлян — из Кира?» (9:7). Пусть Израиль не думает, что только о нем печется Яхве.

Это была уже новая черта в характере Яхве. Древние (не только израильтяне) должны были представлять себе, что национальный бог может не только защищать свой народ, но, по какой-нибудь причине рассердившись на него, отступиться в час опасности и позволить врагу одержать над ним победу. В дошедшей до нас надписи моавитянского царя Меши именно так объясняются причины поражения, которое Моав потерпел от израильского царя Амврия: «так как разгневался Кемош на свой народ». Израильтяне рассуждали подобным же образом: Яхве, если они чем-то его рассердят, может наслать на свой народ любую беду, в том числе допустить и нашествие иноплеменников. Но израильтяне не думали, что Яхве определяет судьбы и даже опекает не только свой народ, но и все остальные народы мира, в том числе и языческие, не признающие Яхве своим богом и не заключавшие с ним завета. В новых исторических условиях израильтяне оказались способны поверить в универсальный характер своего бога, и именно на этом Амос построил свою концепцию оправдания Яхве перед народом Израиля.

Бог Амоса — это бог над всей вселенной, творец и управитель мира. Это он сотворил созвездия на небе и горы на земле, творит день и ночь и образует ветер, от него происходят землетрясения, когда почва волнуется, точно вода реки (4:13; 5:8; 9:5). Но он также ведает судьбами людей и внимательно следит за поведением народов, ибо главный его атрибут — справедливость и правосудие, а главное требование к людям — творить добро, а не зло. Поэтому Яхве сурово накажет народы, которые проявили жестокость и вероломство, и не только по отношению к Израилю, но и в отношениях между собой. Устами пророка Яхве выносит приговор Эдому, Аммону, Тиру (1:3—15), но также грозит он сурово покарать Моав, «потому что он пережег кости царя Едомского в известь» (2:1). Яхве карает зло во всем мире, даже когда зло совершает один языческий народ по отношению к другому, потому что он прежде всего бог правосудия.

Это и определяет его отношение к Израилю. Израиль действительно «избранный народ» Яхве, но в это понятие Амос вкладывает новый смысл. Ранее израильтяне верили, что если Яхве покровительствует своему народу, то это объясняется очень просто: Израиль — это народ Яхве, а Яхве — бог Израиля, так же как Хамос — бог Моава и т. п. Бог связан со своим народом узами родства, узами крови — представление, свойственное всем религиям в эпоху родового строя и сохранившееся у древних евреев в пережиточных формах и в более поздние времена, о чем свидетельствуют, в частности, столь обычные у них теофорные имена (например, Ахияху (Яхве — мой брат), Авияху (Яхве — мой отец) и др.). В силу этой связи народ обязан быть верным своему богу-родичу: не поклоняться чужим богам, не приносить им жертв и т. д. Но и от бога ожидается такое же преданное отношение к своему народу. Вопросы этики и справедливости к этому никакого отношения не имели.

У Амоса мы улавливаем нечто иное. Оказывается, тот факт, что Яхве считает Израиль своим народом, во-первых, вовсе не дает последнему оснований ожидать от бога каких-то особых преимуществ и снисходительности. Напротив, устами пророка Яхве заявляет: «Только вас признал я из всех племен земли, потому и взыщу с вас за все беззакония ваши» (3:2). Именно потому, что только Израиль отмечен Яхве перед всеми другими народами, бог предъявляет к нему особенно высокие требования. Причем у Амоса Яхве, возмущаясь беззакониями Израиля, как выясняется, имеет в виду, в основном и главном, «беззакония» социально-этического характера, несправедливость в социальных отношениях, бесчестное и жестокое отношение в Израиле знати к простому народу, богатых к бедным, «сильных в народе» к слабым и сирым.

С гневом и сарказмом рисует Амос образы этих «именитых первенствующего народа» (6:1), этих богачей, бесстыдных спекулянтов и беспощадных ростовщиков: «Вы, которые лежите на ложах из слоновой кости и нежитесь на постелях ваших, едите лучших овнов из стада и тельцов с тучного пастбища, поете под звуки гуслей, думая, что владеете музыкальным орудием, как Давид, пьете из чаш вино, мажетесь наилучшими мастями», «алчущие поглотить бедных и погубить нищих, — вы, которые говорите: «когда-то пройдет новолуние, чтобы нам продавать хлеб, и суббота, чтобы открыть житницы, уменьшить меру, увеличить цену сикля и обманывать неверными весами, чтобы покупать неимущих за серебро и бедных за пару обуви…» Клялся Яхве… поистине во веки не забуду ни одного из дел их!» (6:4–6; 8:4–7). А жены этих богачей — «телицы васанские» — ничуть не лучше своих мужей, тоже притесняют бедных и угнетают нищих и говорят своим мужьям: «подавай, и мы будем пить!» (4:1). Все это — великое зло и беззаконие в глазах Яхве.

Амос напоминает, что Яхве уже неоднократно предупреждал Израиль о своем неудовольствии: насылал засуху и голод, гусениц на виноградники и сады, моровую язву, войны и разрушения. Все это были знаки гнева Яхве, но израильтяне не изменили своего поведения (4:6—11). А ведь пророки Яхве их предупреждали, что бог не будет терпеть вечно, но они приказывали пророкам: «не пророчествуйте» (2:12), потому что «они ненавидят обличающего в воротах и гнушаются тем, кто говорит правду» (5:10). Не имел ли в виду Амос и себя, когда писал эти слова?

И эти «грешные из Израиля» говорят: «не постигнет нас и не придет к нам… бедствие» (9:10). Пророк от имени бога обрушивается на тех, кто воображает, что от Яхве можно откупиться жертвами и обрядами: «На одеждах, взятых в залог, возлежат при всяком жертвеннике, и вино, взыскиваемое с обвиненных, пьют в доме богов своих» (2:8). Он видит, что они охотно посещают разные храмы и святилища и приносят многочисленные жертвы, но все это сплошное лицемерие: «Идите в Вефиль— и грешите, в Галгал — и умножайте преступления; приносите жертвы ваши каждое утро, десятины ваши хотя через каждые три дня… провозглашайте о добровольных приношениях ваших и разглашайте о них, ибо это вы любите, сыны израилевы» (4:4–5). Но Яхве неподкупен; устами пророка бог решительно заявляет: «Ненавижу, отвергаю праздники ваши и не обоняю жертв во время торжественных собраний ваших… Удали от меня шум песней твоих, ибо звуков гуслей твоих я не буду слушать» (5:21, 23). Другого требует Яхве от Израиля: правосудия и доброты к своим ближним:

«Пусть, как вода, течет суд, и правда — как сильный поток!» «Возненавидьте зло и возлюбите добро, и восстановите у ворот правосудие; может быть, Яхве бог Саваоф помилует остаток Иосифов» (5:24, 15).

Современный слушатель (или читатель), наверное, сразу обнаружил бы в аргументации пророка слабое место: почему за преступления и беззакония небольшого числа богатых и знатных нечестивцев должен страдать весь Израиль? Но дело в том, что на ранней стадии общественного развития для религиозного мышления характерна была именно эта уходящая своими корнями еще в глубины родового строя идея — о взаимной ответственности всех членов человеческой общности: рода, племени, позже целого народа; та самая идея, на которой в древности была основана обязанность кровной мести. Народ, как целое, нес коллективную ответственность перед богом за прегрешения части своих членов. Идея индивидуальной ответственности перед богом сложилась в иудаизме гораздо позже.

Итак, от имени Яхве пророк Амос объявил суровый приговор Израилю: «Приспел конец народу моему, Израилю: не буду более прощать ему» (8:2). Но из других мест Книги Амоса выясняется, что бог решил все же не губить окончательно весь свой народ. Он как будто приоткрывает ему путь к спасению. «Ибо так говорит Яхве дому израилеву: взыщите меня и будете живы. Не ищите Вефиля и не ходите в Галгал, и в Вирсавию не странствуйте, ибо Галгал весь пойдет в плен и Вефиль обратится в ничто. Взыщите Яхве, и будете живы, чтобы он не устремился на дом Иосифов как огонь, который пожрет его…» (5:4–6). «Ищите добра, а не зла, чтобы вам остаться в живых, — и тогда Яхве бог Саваоф будет с вами, как вы говорите» (5:14). В самом конце Книги Амоса эта идея получает более полное развитие: устами пророка Яхве заявляет об Израиле: «Я истреблю его с лица земли; но… не совсем истреблю… От меча умрут все грешники из народа моего…» Яхве обещает, что израильтяне по его повелению будут рассыпаны по всем народам, «как рассыпают зерна в решете, и ни одно не падает на землю». Но когда-нибудь настанет день, и Яхве вернет Израиль из плена. И будут застроены опустевшие города, и снова разведет народ виноградники и сады, и израильтяне «не будут более исторгаемы из земли своей, которую я дал им…».

Яхве в этом месте книги обещает также восстановить «скинию Давидову падшую», т. е., очевидно, династию Давида, «как в дни древние, чтобы они овладели остатком Едома и всеми народами, между которыми возвестится имя мое» (9:8—15).

Аутентичность мест, где Израилю после бедствий открывается перспектива спасения и процветания, многими исследователями ставится под сомнение. Некоторые библеисты, например, считают невозможным, чтобы Амос угрожал лишь части народа, а остальным обещал процветание, хотя бы в неопределенном будущем, поскольку это, по их мнению, ослабило бы эффект его угроз[35] Эта аргументация явно несостоятельна. Одна из важнейших особенностей религии как раз и состоит в том, что она дает человеку надежду, пусть даже самую иллюзорную, на лучшее будущее. В конце концов цель пророческих выступлений состояла не в том, чтобы страшными угрозами довести слушателей (или читателей) до полной безнадежности, до отчаяния и апатии, а в том, чтобы вернуть их к Яхве. А для этого как раз необходимо было оставить проблеск надежды. И пророки это неизменно учитывали. Амос — тоже. В видении главы 7 Яхве, показав пророку страшные бедствия, которые он уготовил Израилю, все же как будто уступил жалобной просьбе Амоса о пощаде: «Яхве боже! останови; как устоит Иаков? он очень мал.

И пожалел Яхве о том; «и этого не будет», сказал Яхве бог» (7:5–6).

Нет оснований видеть в Амосе первого в Израиле проповедника универсального и этического, чистого и возвышенного монотеизма, что ему приписывали многие буржуазные ученые, причем если одни объясняли это как результат божественного откровения, то другие связывали взгляды пророка с влиянием на Амоса религии общеханаанейского бога Эла или идей египетского фараона, религиозного реформатора Эхнатона[36].

Как уже было сказано, Амос отнюдь не расстался с идеей о национальном характере бога Яхве и его особом отношении к Израилю. И когда Амос смотрит в будущее, то пророчества его имеют в виду только будущее своего народа и интересы Израиля, вплоть до овладения «остатком Едома».

Амос нигде не выступает и против таких грубых культовых форм, как жертвоприношения, каждения и т. п.; он только считает, что они не могут заменить правосудие и доброту между людьми и возмущается ханжеством и лицемерием тех, кто приносит жертву в одежде, снятой с неоплатного должника. Такая жертва богу противна и неугодна.

Некоторые исследователи Книги Амоса выражали удивление, что пророк не счел нужным выступить против Ваала и других языческих богов, как это сделали до него Илия и после него ряд пророков, включая пророка VI в. Иеремию. Что даже идолопоклонства в Дане и Вефиле, где по-прежнему стояли «златые тельцы» — изображения Яхве, Амос касается только вскользь и мимоходом (2:4; 5:26; 8:14), что требования, которые Яхве предъявляет к своему народу, носят, в сущности, не религиозный, а этический, точнее, социально-этический характер. Беззаконие — это когда притесняют бедных, берут взятки в судах, пьянствуют и т. п.

Нет сомнения, что выразительные картины социальной несправедливости и социальных противоречий, которые нарисовал перед своими слушателями и читателями Амос, не были пустой фантазией и чистым плодом его воображения. Они отражали реальную обстановку в современном ему обществе, в котором народные массы страдали от безземелья и нищеты, запутавшись в долгах, нередко попадали в лапы алчных и безжалостных ростовщиков, а отсюда лишь один шаг отделял их от долгового рабства; и в судах действительно не было правды и царило бесстыдное взяточничество. Угнетенные народные массы испытывали чувство жгучей, но бессильной ненависти к своим классовым врагам. Но, как писал К. Маркс, «религиозное убожество есть в одно и то же время выражение действительного убожества и протест против этого действительного убожества»[37].

И в этой связи, может быть, совсем не случайно, что именно Амос, выходец из «низов», из «пастухов фекойских», с особенной силой отразил этот социальный протест в религиозной форме, первым из пророков-писателей объявил, что главной причиной гнева Яхве являются злодеяния тех, у кого в руках и богатство и власть. За это бог должен по справедливости покарать весь народ Израиля, но в первую очередь пострадают именно эти «именитые» злодеи и грешники, которые «насилием и грабежом собирают сокровища в чертоги свои» (3:10). «Придут на вас дни, — грозит пророк, — когда повлекут вас крюками… и бросите все убранство чертогов» (4:2–3). Первыми пойдут они в плен во главе пленных, и «кончится ликование изнеженных» (6:7). Это будет «день Яхве» (5:18).

Особо следует отметить употребление Амосом выражения «день Яхве» или «тот день» для обозначения дня расплаты и возмездия, которое Яхве учинит над Израилем. Оно затем станет принятым у всех более поздних пророков, но современники Амоса, по-видимому, вкладывали в него разный смысл, и некоторые пророки рисовали «день Яхве» в одних только светлых тонах. Амос, напротив, грозит: «Горе желающим дня Яхве! для чего вам этот день Яхве? он тьма, а не свет» (5:18), и напрасно «беспечные на Сионе» (т. е. народ Иуды) и «надеющиеся на гору Самарийскую» (т. е. израильтяне), богатые и знатные грешники надеются, что день бедствия наступит не скоро (6:1–3), а некоторые даже говорят: «не постигнет нас и не придет к нам это бедствие» (9:10), и продолжают свои беззакония.

Амос, может быть, первым из пророков нарисовал мрачные и страшные картины «дня Яхве», в которых черты реального вражеского завоевания оказались переплетенными с эсхатологическими катастрофами, где действующим, карающим лицом выступает непосредственно сам бог. Он самолично будет поражать мечом грешников, и от него никто не убежит и никто не спасется: «хотя бы они зарылись в преисподнюю, и оттуда рука моя возьмет их; хотя бы взошли на небо, и оттуда свергну их. И хотя бы они скрылись на вершине Кармила, и там отыщу и возьму их; хотя бы сокрылись от очей моих на дне моря, и там повелю морскому змею уязвить их. И если пойдут в плен впереди врагов своих, то повелю мечу и там убить их» (9:1–4).

Не только люди, страшное потрясение испытает вся природа. Солнце закатится в полдень, и мрак покроет землю, и земля станет колебаться. Яхве коснется земли, и она растает, от землетрясений, точно волны реки, будет подниматься и опускаться (8:8–9; 9:5). Позже эти картины повторятся и у других пророков.

Конечно, в пророчествах Амоса, как и других позднейших пророков, нет и тени призыва к активному сопротивлению, к борьбе против эксплуататоров и угнетателей. Такой призыв противоречил бы самой сущности религии. В классовом обществе «идея бога, — писал В. И. Ленин, — всегда усыпляла и притупляла «социальные чувства…»[38]. И проповеди Амоса не были исключением. Но может быть, это и было одной из причин того, что они сохранились и вошли в канон.

Итак, Амос, может быть, первым из библейских пророков нашел оправдание для бога, который готов если не полностью погубить свой народ, то предать его в руки язычников, в плен, в рабство и поношение. Оправданием Яхве у Амоса стало утверждение об абсолютном правосудии бога: раз Израиль в своем поведении избрал зло, а не добро, то Яхве не может не покарать его, ибо это противоречило бы его правосудию. И хотя Яхве любит свой народ, но справедливость для него выше милосердия, и Израиль он не пощадит. Только после того как страданиями своими Израиль искупит свою вину, Яхве вернет ему свою милость. Яхве всегда прав.

Если верить сказанному в Книге Амоса, то его выступления производили очень сильное впечатление на слушателей. Вспомним, что писал жрец Амасия в своем доносе царю: «Амос производит возмущение против тебя среди дома израилева; земля не может терпеть всех слов его» (7:10). И прислушивались, надо полагать, к речам популярного пророка не только враги его, но и его коллеги, другие пророки Яхве. А так как его речи появились в записанном виде и это, может быть, вообще были первые записанные пророчества, то их, несомненно, читали и переписывали, запоминали и подражали им, и не только пророки — современники Амоса, но и более поздние. Влияние Амоса на ряд пророков — Осию, Исаию, Михея, Иеремию — бесспорно. Все они в сходных выражениях, описав беззакония Израиля, рисуют мрачные картины «дня Яхве» — дня возмездия, лишь немногим отличающиеся от его описания у Амоса, и картины будущего возрождения Израиля, а также повторяют и основной мотив теодицеи Амоса, лишь незначительно его варьируя.

Пророк Осия

Книга Осии (Гошей) также начинается нескольким словами об авторе: «Слово Яхве, которое было к Осии, сыну Беериину, во дни Озии, Иоафама, Ахаза, Езекии, царей иудейских, и во дни Иеровоама, сына Иоасова, царя израильского» (1:1). Это, несомненно, позднейшая приписка, и время пророческих выступлений Осии в ней указано неточно. Осия не мог проповедовать и при Иеровоаме II царе Израильского царства, и при Езекии, иудейском царе, так как первый умер почти полувеком ранее, чем воцарился второй. По ряду признаков можно сделать вывод, что Осия начал выступать со своими пророчествами в последние годы правления Иеровоама и закончил до 734 г. В этом году ассирийский царь Тиглатпаласар III напал на Израильское царство и захватил ряд его областей, в том числе Галаад. Но Осия еще считает Галаад принадлежащим Израилю (6:8). Таким образом, получается, что Осия пророчествовал почти одновременно с Амосом или, может быть, лишь немногим позже, т. е. между 750 и 734 гг. до н. э. В пророчествах его, несомненно, отразились бурные события в Израильском царстве после смерти Иеровоама: дворцовые перевороты, захват трона узурпаторами, военные неудачи.

По Библии пророческая деятельность Осии началась с того, что Яхве повелел ему жениться на блуднице: «И сказал Яхве Осии: иди, возьми себе жену блудницу и детей блуда; ибо сильно блудодействует земля сия, отступив от Яхве. И пошел он и взял Гомерь, дочь Дивлаима; и она зачала и родила ему сына. И Яхве сказал ему: нареки ему имя Изреель, потому что еще немного пройдет, и я взыщу кровь Изрееля с дома Ииуева, и положу конец царству дома Израилева». Гомерь родила после этого еще дочь и второго сына, и бог снова велит дать им «знаменательные» имена: дочери — Лорухама (евр. «непомилованная»), «ибо, — заявил Яхве, — я уже не буду более миловать дома Израилева, чтобы прощать им». А сына бог велел назвать Лоамми (евр. «не мой народ»), пояснив: «Потому что вы не мой народ, и я не буду вашим богом» (1:2–9).

Позже Осия получил от Яхве такое повеление: «Иди еще, и полюби женщину, любимую мужем, но прелюбодействующую, подобно тому, как любит Яхве сынов израилевых, а они обращаются к другим богам… И приобрел я ее себе за пятнадцать сребреников и за хомер ячменя и полхомера ячменя, — пишет Осия, — и сказал ей: много дней оставайся у меня; не блуди и не будь с другим; так же и я буду для тебя. Ибо долгое время сыны израилевы будут оставаться без царя и без князя и без жертвы, без жертвенника, без ефода и терафима» (3:1–4). Эту странную историю с женитьбами Осии многие древние и позднейшие комментаторы рассматривали как аллегорию, но другие, и в том числе ряд современных критиков, считают, что ее нужно понимать буквально и что, может быть, именно неудачи в личной жизни побудили Осию увидеть в этом знамения будущего своего народа.

Помимо этих семейных обстоятельств, об Осии почти ничего неизвестно. В отличие от Амоса, Осия был, по-видимому, достаточно богат, раз мог содержать двух жен и за вторую жену (или наложницу) уплатить значительную сумму. Он коренной израильтянин (Амос — родом из Иудеи), об израильском царе он говорит «наш царь» (7:5), о своей стране — просто «земля сия» (1:2). Неизвестно, как окончилась жизнь пророка, дожил ли он до того дня, когда «исполнилось» его пророчество — когда Саргон II в 721 г. угнал население Северного царства в плен; оказался ли Осия вместе с другими своими соотечественниками пленником в Ассирии, или он успел, как это сделали, наверное, многие израильтяне, заблаговременно бежать в соседнюю Иудею, захватив с собой свои рукописи.

Дошедший до нас текст Книги Осии местами очень темен, а в ряде мест совсем непонятен. Отчасти это, несомненно, объясняется своеобразным стилем речи пророка, в котором эмоции явно преобладают над логикой и последовательностью мыслей. Неожиданные и часто очень яркие и впечатляющие образы и сравнения без всяких переходов сменяются призывами и проклятиями то от лица пророка, то от имени самого бога. И вдобавок в дошедшем до нас тексте библейская критика обнаружила, так же как в Книге Амоса, ряд позднейших вставок, сделанных иудейскими редакторами с целью поднять престиж Иуды. Так, например, считается, что рукою позднейшего автора-иудея были вставлены в первую главу два отрывка: 1:7 и 1:10—И, в которых, прерывая пророчество об Израиле, появилось обещание Яхве спасти Иудейское царство: «А дом Иудин помилую и спасу их в Яхве боге их, спасу их ни луком, ни мечом, ни войною, ни конями и всадниками» (1:7). Иудея, как известно, откупилась от ассирийского царя данью и продолжала существовать после падения Израильского царства. Но вряд ли пророк Осия мог это заранее предвидеть. В другом месте он как раз пророчит, что вместе с Израилем падет и Иуда «от нечестия своего» (5:5).

Так же как Амос, Осия предвещает, что день возмездия Израилю от Яхве уже совсем близок, что у Яхве нет больше жалости: Израиль изменил своему богу, и Яхве теперь вправе поступить с Израилем, как поступает муж с изменившей ему женой. Это сравнение Израиля с неверной женой очень характерно. По древним законам муж, уплатив за жену выкуп и заключив брачный договор, принимал на себя обязанность содержать жену и защищать ее, но в случае неверности жены муж получал над нею «право жизни и смерти»; он мог предать ее смерти или помиловать, если жалеет ее и продолжает любить; мог разорвать свою связь с ней или оставить с собой. Это было его право.

Уподобив Израиль неверной жене, Осия продолжает пользоваться этим образом и далее. Яхве его устами гневно упрекает свою «неверную жену» за то, что она без конца «блудодействовала» со своими любовниками: «ибо говорила: «пойду за любовниками моими, которые дают мне хлеб и воду, шерсть и лен, елей и напитки». «Любовниками» Израиля были другие боги, и прежде всего ханаанейский бог Ваал — бог — покровитель земного плодородия. «А не знала она, — обиженно говорит Яхве устами пророка, — что я, я давал ей хлеб и вино и елей и умножил у нее серебро и золото, из которого сделали истукана Ваала». И обманутый бог грозит: «Накажу ее за дни служения ваалам, когда она кадила им и, украсив себя серьгами и ожерельями, ходила за любовниками своими, а меня забывала» (2:2—13). Теперь пусть она знает, что «она не жена моя, и я не муж ее» (2:2). Израильтяне предпочли чужих богов своему, «пошли к Ваал-Фегору[39] и предались постыдному…» (9:10). Культы ваалов и ашер носили оргиастический характер, и это особенно возмущает пророка: «На вершинах гор они приносят жертвы и на холмах совершают каждение под дубом и тополем… потому что хороша от них тень; поэтому любодействуют дочери ваши и прелюбодействуют невестки ваши… потому что вы сами на стороне блудниц и с любодейцами[40] приносите жертвы…» (4:12–14).

Осия порицает Израиль также за поклонение «тельцам» — изображениям Яхве в виде быка. Нечего ждать от них помощи: «оставил тебя телец твой, Самария!.. Ибо… художник сделал его, и потому он не бог; в куски обратился телец самарийский!» «Из серебра своего и золота своего сделали для себя идолов: оттуда гибель» (8:5–6, 4).

С поклонением чужим богам и идеалам Осия связывает моральное падение народа, Везде царит разбой и насилие, пьянство и разврат: «Клятва и обман, убийство и воровство, и прелюбодейство крайне распространились». Даже жрецы впали в беззаконие: «Блуд, вино и напитки завладели сердцем их» (4:2, И). И знать, «князья, разгоряченные до болезни вином», все они «распалены, как печь, и пожирают судей своих», они «поставляли царей сами, без меня; ставили князей, но без моего ведома», «все цари их падают, и никто из них не взывает ко мне» (7:5–7; 8:4). Как известно из других источников (4 Цар. 15), после смерти в 743 г. Иеровоама II царскую власть в Израиле захватывали узурпаторы, один за другим расправляясь со своими предшественниками. Что удивительного, что разгневанный Яхве отказался от своего народа, как суровый муж от неверной жены? И вот оставленный богом Израиль стал, как «глупый голубь» без разума и сердца. Внешняя политика его бессмысленна и неразумна: «Зовут египтян, идут в Ассирию» (7:11); «заключают они союз с Ассуром, и в Египет отвозится елей» (12:1). Израиль приобретал подарками расположение к себе, «они обращались, но не к всевышнему…» (8:10; 7:16).

Так, если справедливо поступает муж, наказывающий изменившую ему жену, то тем более прав Яхве, решивший наказать Израиль, народ, который предал своего бога. И Осия от имени бога пророчит великие бедствия, которые должны постигнуть Израиль от руки Яхве: неурожаи и голод (2:9, 12), нашествие врагов, опустошение страны и плен: «Опустошена будет Самария, потому что восстала против бога своего; от меча падут они; младенцы их будут разбиты, и беременные их будут рассечены» (14:1). Пророк ясно предвидел завоевание Израиля чужим народом и увод своего народа в плен. Но кто первый нападет на Израильское царство? Куда предстоит Израилю идти в плен? Обстановка была неясной для правящих кругов Израиля, которые то посылали дань ассирийскому царю, то дары египетскому. И пророк, очевидно, тоже смутно представлял себе, откуда грозит наибольшая опасность, поэтому и оракулы его носят противоречивый характер. Временами Осии, видимо, казалось, что Израилю не миновать оказаться в египетском плену. Когда-то Яхве освободил израильтян от рабства в Египте, «ныне он вспомнит нечестие их и накажет их за грехи их: они возвратятся в Египет» (8:13). В другом месте он рисует нашествие сразу с двух сторон: Израиль «возвратится в Египет, и в Ассирии будут есть нечистое» (9:3). Видимо, более поздним был третий оракул, когда стала окончательно ясной неизбежность захвата Израиля Ассирией: «Не возвратится он в Египет, но Ассур — он будет царем его, потому что они не захотели обратиться ко мне» (11:5), «и будут они скитальцами между народами» (9:17). Сбылось, как известно, последнее предсказание Осии. Из 4-й Книги Царств мы узнаем, что когда к границам Северного царства подступили войска ассирийского царя, то израильский царь Осия, тезка пророка, «сделался… подвластным ему и давал ему дань». Но «заметил царь ассирийский в Осии измену, так как он посылал послов к… царю египетскому, и не доставлял дани… каждый год; и взял его царь ассирийский под стражу, и заключил его в дом темничный. И пошел царь ассирийский… и приступил к Самарии, и держал ее в осаде три года… взял… Самарию, и переселил израильтян в Ассирию» (4 Цар. 17:3–6).

Но этому еще предстояло произойти. А пока пророку оставалось еще и еще раз предупреждать своих слушателей о грозящей беде и уверять их в правоте Яхве, который по справедливости наказывает Израиль — за его «беззакония». Мы уже знаем, что то же делали, и почти одновременно с Осией, и Амос, а возможно, и другие современные им пророки, чьи сочинения до нас не дошли. Похоже на то, что Осия, как и Амос, тоже подвергался каким-то гонениям за критику «князей» Израиля, и это о нем говорили: «Да узнает Израиль, что глуп прорицатель, безумен выдающий себя за вдохновенного…» (9:7). Впрочем, критика Осией «беззаконий» Израиля касается не столько социальной несправедливости, сколько моральной распущенности пророков: обжорства, пьянства, разврата. И только в двух-трех местах у Осии можно обнаружить выражения общего характера, вроде «сейте себе в правду, и пожнете милость» (10:12), которые можно истолковать в смысле порицания несправедливых общественных порядков, но они не выдерживают никакого сравнения с гневным пафосом пророка из пастухов в адрес знатных и богатых насильников и лицемеров.

В отличие от Амоса, главное обвинение, которое выдвигает Осия против Израиля, — это обвинение религиозного характера: служение чужим богам и идолопоклонство. У Осии Яхве с горечью вспоминает о прошлой своей любви к своему народу: «Когда Израиль был юн, я любил его и из Египта вызвал сына моего… я сам приучал Ефрема (Израиля. — М. Р.) ходить, носил его на руках своих, — жалуется Яхве, — а они не сознавали, что я врачевал их. Узами человеческими влек я их, узами любви»[41]. А Израиль не оценил этой божественной любви. «Народ мой закоснел в отпадении от меня», «приносили жертвы ваалам и кадили истуканам» (11:1–7). Они ходили для этого в БетАвен и в Галгал: «Все зло их в Галгале: там я возненавидел их за злые дела их; изгоню их из дома моего, не буду больше любить их» (9:15).

Но вместе с тем совсем по-человечески Яхве признается в своей слабости к Израилю: «Как предам тебя, Израиль?.. Повернулось во мне сердце мое, возгорелась во мне жалость моя! Не сделаю по ярости гнева моего, не истреблю Ефрема…» (11:8–9). И аллегория, в которой Израиль был представлен в образе неверной жены, а Яхве — ревнивым и любящим мужем, кончается трогательной сценой примирения. После того как Яхве накажет изменившую, прекратит у нее «всякое веселье» и праздники и опустошит «виноградные лозы ее и смоковницы ее, о которых она говорит: «это у меня подарки, которые надарили мне любовники мои» (т. е. ваалы — боги земного плодородия. — М. Р.), после этого Яхве станет «говорить к сердцу ее». И неверная поймет, как плохо она поступала, и раскается. «И будет в тот день, — говорит Яхве, — ты будешь звать меня: «муж мой», и не будешь более звать меня: «Ваали» (евр. «ваал мой»). И удалю имена ваалов из уст ее, и не будут более вспоминаемы имена их» (2:16). «Неверная» — народ израильский будет прощен. Пленные вернутся из Египта и Ассирии (11:11). Наступит царство мира и добра для Израиля. Яхве заверяет: «И заключу в то время для них союз с полевыми зверями и с птицами небесными, и с пресмыкающимися по земле; и лук, и меч, и войну истреблю от земли той, и дам им жить в безопасности» (2:18). Израиль «расцветет, как лилия» и у него будет изобилие хлеба и вина, он скажет: «Что мне еще за дело до идолов?» (14:6–9).

Итак, бог Осии — это уже, как и у Амоса, явно не бог-родич, обязанный по традициям родового строя помогать своим сородичам-людям и защищать их в силу естественной «кровной» связи с ними. Но в нем не видно также и тех черт универсальности, которые приписал богу Яхве Амос. Бог Осии — это национальный бог Израиля. Его отношения с Израилем основаны на «завете», как отношения между мужем и женой обусловлены брачным договором. Изменившую жену муж был вправе казнить или пощадить. Израиль изменял своему богу, и Яхве вправе истребить его совсем и навсегда. Но бог вправе также и помиловать свой народ и не уничтожить его полностью, и он именно так и поступит, потому что Яхве любит Израиль. Поэтому израильтяне не должны терять надежды и веры в своего бога. Они должны верить, что «он уязвил — и он исцелит нас, поразил — и перевяжет наши раны; оживит нас через два дня, в третий день восславит нас, и мы будем жить пред лицем его» (6:1–2). И бог всегда останется прав и справедлив. В конце книги как бы заключительным аккордом оправдания Яхве Осией звучат слова пророка: «Кто мудр, чтобы разуметь это? кто разумен, чтобы узнать это? Ибо правы пути Яхве, и праведники ходят по ним, а беззаконные падут на них» (14:10).

Книга Исаии и пророк Исаия

Книга пророка Исаии в том виде, в каком она вошла в Ветхий завет, содержит 66 глав. Однако методами научного анализа содержания и языка книги было убедительно доказано, что самому Исаии, пророку, жившему на рубеже VIII и VII вв. до н. э., принадлежит в ней не более четвертой части глав. К этому первоначальному ядру в течение ряда веков было сделано множество добавлений, из которых наиболее значительные относятся ко времени вавилонского плена, а самые поздние — ко II в. до н. э.

Судя по всему, Исаия был одним из наиболее популярных пророков в Иудее. Не удивительно, что некоторые позднейшие сочинители пророчеств для большей авторитетности предпочитали добавлять свой текст к тексту Исаии. Выделить эти добавления иногда нетрудно, обычно они вклиниваются в конце определенного выступления Исаии. Это, пожалуй, можно объяснить тем, что сначала пророчества Исаии ходили по рукам в виде отдельных записей, и владелец такой рукописи приписывал в начале или в конце свитка сочиненный им самим или кем-то другим текст в развитие мысли или для смягчения суровости древнего пророка. Так получилось, что в книге пророка VIII в. Исаии оказались «сбывшиеся» пророчества о событиях, которые произошли двумя веками позже: о завоевании Иуды Вавилоном, о падении Вавилонии и т. д. Это просто более поздние вставки. К числу таких вставок, несомненно, следует отнести, в частности, главы 13 и 14.

На примере анализа этих двух глав можно показать, каким образом исследователям библейских пророческих книг удается определить истинную дату произнесения того или иного пророчества.

Само собой разумеется, что древнееврейские пророки, так же как и современные проповедники, ораторы и писатели, говорили и писали так, чтобы люди их понимали. Поэтому при научном анализе текста пророчества очень важно выделить в нем, с одной стороны, то, о чем пророк говорит как о вполне понятном его слушателям или читателям, те события, о которых автор говорит как об известных, а с другой стороны, что он предсказывает как нечто таящееся в будущем, но открытое пророку богом.

В главах 13 и 14 говорится как о вполне известном и понятном для современников автора этих глав, что Ассирия сокрушена (14:25), а Вавилон — это «краса царств, гордость халдеев» (13:19), что царь вавилонский — мучитель и грабитель, «поражавший народы в ярости ударами неотвратимыми, во гневе господствовавший над племенами…» (14:4,6). Он «вселенную сделал пустынею и разрушал города ее, пленников своих не отпускал домой» (14:17).

Предсказывается, что Яхве поднимет против Вавилона народ из отдаленной страны «от края неба» и бог сам называет этот народ: «Вот, я подниму против них мидян… и Вавилон… будет ниспровержен богом, как Содом и Гоморра, не заселится никогда, и в роды родов не будет жителей в нем» (13:5; 17–20). А Иаков и Израиль (т. е. народ иудейский) снова обретет милость и любовь Яхве. Бог «поселит их на земле их, и присоединятся к ним иноземцы… и дом Израиля… будет господствовать над угнетателями своими» (14:1–2).

Для иудея, современника Исаии, пророка VIII в., было бы загадкой совершенно непонятной, почему Яхве обрушивается с такими угрозами на Вавилон, который, как мы уже знаем, в это время вовсе не был «красой царств» и не только не господствовал над другими народами, но сам, так же как Иудея, потерял независимость и находился под властью Ассирии. А для того чтобы слушателям пророка (или читателям) были понятны слова о возвращении иудеев на родину из плена, следовало, очевидно, прежде предсказать, что Вавилон, победив Ассирию, нападет на Иудею и уведет ее население в плен. Однако такого предсказания нет, и пророк говорит о возвращении иудеев из плена как о чем-то вполне понятном и известном его современникам. Все это можно объяснить только тем, что пророчества глав 13 и 14 были сочинены уже после того, как Вавилон расправился с Ассирией и при вавилонском царе Навуходоносоре II достиг значительного могущества, и после того, как состоялся поход этого царя на Иудею и «дом Иакова» оказался в вавилонском плену, т. е. после 586 г. до н. э. Но в предсказании говорится, что Вавилон падет под ударами мидян, в то время как в действительности Вавилонию захватили не мидяне, а персы, при царе Кире (в 539 г.). Значит, автор оракула, видимо, еще не знал о перевороте в Иране, в результате которого мидяне сами оказались под властью персов, что произошло в 549 г. (или 550 г.).

Вывод из всего этого может быть только один: пророчество в главах 13 и 14 Книги Исаии было сочинено между 586 и 549 гг. до н. э. и, следовательно, никак не могло принадлежать перу древнего пророка Исаии, к этому времени уже давно умершего. Настоящий автор этого текста, чье имя мы не знаем и, наверное, никогда не узнаем, в форме пророчества о будущем описал события, которые в действительности уже отошли в прошлое, а к этому добавил свои соображения о том, что (как он предвидел, на что надеялся, о чем, наверное, мечтал) должно обязательно состояться, и притом в ближайшем будущем: взятие Вавилона, возвращение иудеев из плена на родину, господство Иуды над прежними угнетателями.

Пророчество глав 13-й и 14-й было вписано в свиток, содержавший текст древнего пророка Исаии, и приписано последнему вполне намеренно, о чем свидетельствует добавление в начале главы 13: «Пророчество о Вавилоне, которое изрек Исаия, сын Амосов» (13:1). О мотивах, которыми руководствовались люди, проделывавшие подобное, мы уже говорили.

Можно привести еще один пример добавления к Книге Исаии эпохи плена в тексте главы 21. Автор пророчества в этой главе скорбно взывает к Иуде: «О, измолоченный мой и сын гумна моего!» (21:10). Иуда измолочен — это, конечно, ситуация после 586 г., после завоевания Иудеи Вавилоном. Но и на того, кто Иуду «измолотил», уже надвигаются враги, которых пророк от имени бога подбадривает: «Восходи, Елам, осаждай Мид!» (21:2). Автор оракула и его слушатели, очевидно, уже знают, что персы (Элам) и мидяне поднялись против Вавилона, осадили его главный город. Рисуется даже картина захвата Вавилона: «Пал, пал Вавилон, и все идолы богов его лежат на земле разбитые» (21:9). Это картина не достоверная. В действительности, как известно из древних источников, Кир, захватив Вавилон, не только не стал разрушать его храмы и статуи богов, но, напротив, проявил к ним подчеркнутое уважение. Значит, оракул в главе 21-й был сочинен между 549 и 538 гг., ближе к 538 г.

Некоторые оракулы были вставлены в текст древнего пророка еще позже. Вряд ли Исаии могли принадлежать стихи 11:11–12, в которых предвещается: «И будет в тот день: Яхве снова прострет руку свою, чтобы возвратить себе остаток народа своего, какой останется у Ассура, и в Египте, и в Патросе, и у Хуса, и у Елама, и в Сеннааре, и в Емафе, и на островах моря». Такое широкое расселение евреев произошло только после похода Александра Македонского, в конце IV в. до н. э.

Нет нужды столь же подробно рассматривать другие позднейшие вставки в текст Книги Исаии (анализ глав 40–66 будет дан ниже). Главными из них библейская критика считает следующие: 2:2–4; 4:2–6, 11, 12; 13:1 —14, 15–16; 17:12–14, 19, 21, 23, 24–27; 30:27–33, 34–35; 36:39, 40–55, 56–66.

Таким образом, известный американский библеист Р. Пфейфер имел все основания в своем фундаментальном «Введении к Ветхому завету» написать, что «Книга Исаии — это скорее миниатюрная библиотека, чем одна книга. Она может, так же как Книга притчей или Псалтирь, рассматриваться как своеобразная антология или, скорее, как сборник пророчеств» [42].

В дальнейшем нашем рассказе о пророке Исаии мы будем ссылаться только на те места из книги под его именем, которые, по мнению подавляющего большинства исследователей, признаются аутентичными, т. е. принадлежащими самому Исаии.

Есть все основания считать, что Исаия был исторической личностью. Из самой Книги Исаии, а также из 4 Книги Царств (главы 19–20) можно узнать некоторые данные о его жизни. Он жил «во дни Озии, Иоафама, Ахаза, Езекии — царей иудейских» (Ис. 1:1); эти цари правили в Иудее с 785 по 687 г. до н. э. Пророчествовать он начал «в год смерти царя Озии» (742 г.). Исаия сам рассказывает, как это произошло (глава 6). Он находился в иерусалимском храме Яхве, когда ему было дано «видение»: он удостоился самолично увидеть и услышать Яхве: «…видел я Яхве, сидящего на престоле высоком… и края риз его наполняли весь храм. Вокруг него стояли серафимы [43]; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. И взывали они друг ко другу и говорили: свят, свят, свят Яхве Саваоф! вся земля полна славы его!» Исаия пришел в ужас:

«Горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, — и глаза мои видели царя, Яхве Саваофа». Один из серафимов взял клещами с жертвенника горящий уголь и коснулся уст Исаии, тем самым Исаия был очищен от греховности и подготовлен к выполнению миссии Яхве. Бог велит Исаии возвестить народу иудейскому грядущее опустошение Иудеи: «опустеют города и останутся без жителей… И удалит Яхве людей», только малая часть от Иуды останется — «святое семя», от которого возродится очищенный народ. Вместе с тем Яхве предупреждает Исаию: «Пойди и скажи этому народу: слухом услышите — и не уразумеете… Ибо огрубело сердце народа сего… и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы я исцелил их» (6:9—12).

Нет смысла гадать, является ли этот рассказ Исаии о своем «видении» чистым продуктом его фантазии, или при этом сыграли роль какие-то слуховые и зрительные галлюцинации в состоянии экстаза, — и то, и другое могло иметь место в данном случае. Но если «видение» Исаии перевести с языка религиозных образов на «мирской» язык, то смысл его достаточно ясен: в год смерти иудейского царя Озии, т. е. в 742 г. до н. э., иудей Исаия, сын Амоса, решил стать пророком, и это его решение было теснейшим образом связано с надвигающейся на его страну грозной опасностью: нашествием врага, опустошением, уводом населения в плен.

В отличие от Амоса, пророка из пастухов, Исаия был человеком знатного происхождения, он жил в столице Иудеи Иерусалиме, был близко знаком со жрецами иерусалимского храма и с самим первосвященником Урией (8:2), свободно держался с иудейскими царями и давал им советы (7:3). Он хорошо знал жизнь и нравы верхушки иудейского общества и ярко описал их пороки и лицемерие. Исаия был образованным человеком, о чем свидетельствуют и содержание и стиль его речей, в которых обнаруживается знание истории, культурных и религиозных традиций не только своего народа, но и других народов, окружающих его. Притом Исаия превосходно разбирался в сложностях внутренней и внешней обстановки своего времени. Такой человек не мог оставаться в стороне от происходивших вокруг него событий, и он принял в них активное участие, и не только как пророк, но и как политический деятель.

Исаия выступил в роли пророка, когда под угрозой оказалась не только независимость, но и само существование его народа. В 744 г., т. е. за два года до описанного «видения», в Ассирии произошел дворцовый переворот и на престол взошел новый царь, принявший имя Тиглатпаласара III и вошедший в историю как великий завоеватель. В последующие несколько десятилетий Ассирия достигла апогея своего могущества. Совершив ряд походов в Северную и Среднюю Сирию, ассирийцы подчинили там ряд мелких царств и неуклонно двигались дальше на юг. Израильский царь Менаим откупился тяжелой податью и фактически стал данником Ассирии (4 Цар. 19:20). Но как мы уже знаем, Израиль это не спасло. Тиглатпаласар III вторгся в Палестину и отторгнул от Израиля ряд земель к северу от Самарии. Население их было согнано с места и переселено в Северную Ассирию. В дальнейшем переселение сотен тысяч людей из покоренных Ассирией народов стало характерной чертой политики ассирийских царей-завоевателей. Страшась этой участи, цари мелких государств Средней Сирии и Палестины стали заключать между собой союзы, чтобы противостоять Ассирии; участие в этих союзах принимал и Египет, также имевший все основания опасаться чрезмерного усиления Ассирии. В 734 г. заключили союз обычно враждовавшие друг с другом Дамасское царство и Израиль. Царь Дамаска Рецин и израильский царь Факей попытались втянуть в этот союз также иудейского царя Ахаза, а когда тот отказался, объявили ему войну. В страхе и отчаянии Ахаз обратился за помощью к ассирийскому царю. Сохранился текст его послания: Ахаз униженно умоляет Тиглатпаласара: «Раб твой и сын твой я; приди и защити меня от руки царя сирийского и от руки царя израильского, восставших на меня» (4 Цар. 16:7).

Этот момент Исаия счел, по-видимому, самым подходящим для того, чтобы вмешаться в политику. Он снова «получил» на этот счет повеление Яхве: «Выйди ты и сын твой Шеарясув навстречу Ахазу, к концу водопровода верхнего пруда, на дорогу к полю белильничьему, и скажи ему…» (7:3–4). Бог не только указал Исаии точное место встречи с царем, но и сказал, что надо говорить Ахазу. Царь иудейский не должен страшиться своих врагов, ибо Яхве решил их судьбу: «Земля та, которой ты страшишься, будет оставлена обоими царями ее» (7:16), «а чрез шестьдесят пять лет Ефрем (т. е. Израиль.—М. Р.) перестанет быть народом» (7:8). Исаия предлагает Ахазу: «Проси себе знамения у Яхве», и хотя царь отказывается: «Не буду искушать Яхве», пророк настаивает на своем, предлагает это «знамение». Место это заслуживает того, чтобы привести его полностью: «Итак сам Яхве даст вам знамение: се, дева во чреве приимет и родит сына, и нарекут имя ему: Еммануил (евр. «с нами бог»). Он будет питаться молоком и медом, доколе не будет разуметь отвергать худое и избирать доброе; ибо прежде нежели этот младенец будет разуметь отвергать худое и избирать доброе, земля та, которой ты страшишься, будет оставлена обоими царями ее» (7:14–16). Смысл слов пророка достаточно ясен. Исаия решил поднять дух напугавшегося царя, у которого от страха, по образному выражению автора пророчества, «всколебалось сердце его и сердце народа его, как колеблются от ветра дерева в лесу» (7:2). Он убеждает Ахаза, что вражеские цари сами будут изгнаны из своих стран, имея в виду, конечно, что сделает это ассирийский царь. И это произойдет в самом скором времени, не успеет, образно выразился пророк, новорожденный младенец вырасти настолько, чтобы суметь отличить хорошее от плохого, как все это состоится.

Но дальше выясняется, что Исаия не ограничился словесным предсказанием. По-видимому, чтобы сильнее подействовать на воображение царя и народа, он сам осуществляет то самое «знамение», о котором он перед этим говорил Ахазу: «И я взял себе верных свидетелей: Урию священника и Захарию, сына Варахиина, — и приступил я к пророчице, и она зачала и родила сына. И сказал мне Яхве: нареки ему имя: Магер шелал-хаш-баз (евр. «спешит грабеж, ускоряет добыча». — Af. Р.). Ибо прежде нежели дитя будет уметь выговорить: отец мой, мать моя, — богатства Дамаска и добычи самарийские понесут перед царем ассирийским» (8:2–4). То есть пророк не только привел пример с младенцем, но и позаботился о том, чтобы с помощью «пророчицы», очевидно своей жены, произвести на свет реального ребенка, которому, правда, наречено было другое, тоже «знаменательное» имя.

Это место в тексте Книги Исаии впоследствии было использовано раннехристианскими авторами как «верное» пророчество о непорочном зачатии и чудесном рождении Христа. По Евангелию от Матфея это засвидетельствовал «ангел господень». Явившись во сне Иосифу, мужу Марии, и заверив, что «родившееся в ней есть от духа святаго», ангел добавил: «А все сие произошло, да сбудется реченное господом через пророка, который говорит: се, дева во чреве приимет и родит сына, и нарекут имя ему Еммануил, что значит: с нами бог» (Мф. 1:20–22).

Евангелие от Матфея написано на греческом языке, пророчество Исаии о «деве», которая родит сына, тоже процитировано на том же языке. Причем автор использовал для этого греческий перевод Ветхого завета (Септуагинту). Но оказывается, что как раз в этом месте пророчества Исаии переводчик Септуагинты допустил грубую ошибку: еврейское слово «алма», что значит «молодая женщина», он перевел греческим «партенос» — «дева» (в смысле — девственница). Ясно, что сам пророк VIII в. Исаия, выступая перед царем Ахазом, вовсе не помышлял ни о непорочном зачатии, ни о Христе, сыне божием.

Исаия от имени бога предсказал падение Дамасского и Израильского царств приблизительно через три-четыре года (когда ребенок начинает произносить свои первые слова). И действительно, уже вскоре после описанной встречи Исаии с царем Ахазом произошло завоевание Дамасского царства и Израиля Ассирией, хотя и не точно в те сроки, которые назначил бог устами пророка: Дамаск пал в 732 г., т. е. через два года после встречи Исаии с Ахазом, а Израильское царство перестало существовать не через 65 лет, а гораздо раньше, в 722 г., когда оно было завоевано ассирийским царем Саргоном II и население его было переселено за Евфрат.

Но всему этому еще только предстояло произойти. А в 734 г., когда состоялась описанная выше встреча Исаии с Ахазом, у иудейского царя было достаточно оснований испытывать страх. Одновременно с нападением на него с севера царей Дамаска и Израиля с юга в пределы Иудеи вторглись эдомитяне и филистимляне. Они захватили ряд иудейских городов и поселений, многих перебили и увели в плен (2 Пар. 28:17–19). Трезво оценивая сложившуюся обстановку, Ахаз предпочел не слишком доверяться утешительным обещаниям пророка Яхве, хотя бы и данным от имени бога, и, как было уже сказано, обратился за помощью к ассирийскому царю. Эта помощь обошлась ему дорого. «И пришел к нему Феглафелласар (Тиглатпаласар), царь ассирийский, но был в тягость ему, вместо того, чтобы помочь ему, потому что Ахаз взял сокровища из дома Яхве и дома царского и у князей и отдал царю ассирийскому» (2 Пар. 28:20–21). Мало того, в угоду последнему Ахаз, по-видимому, ввел в Иерусалиме культ ассирийских богов, по его распоряжению даже в самом иерусалимском храме Яхве было произведено много переоборудований по иноземному образцу. Написав об этом, летописец укоризненно замечает, что это было сделано «ради царя ассирийского» (4 Цар. 16:18). Ахаз явно не был ревностным почитателем Яхве; библейский автор с осуждением написал о нем: «…шестнадцать лет царствовал в Иерусалиме; и он не делал угодного в очах Яхве… даже сделал литые статуи ваалов; и он совершал курения на долине сынов Еннома, и проводил сыновей своих через огонь… и совершал жертвы и курения на высотах и на холмах и под всяким тенистым деревом» (2 Пар. 28:1–4; 4 Цар. 16:3). Культ Яхве в Иудее оказался в опасности, и ряды его защитников возглавил Исаия. Он выступает со своими проповедями-пророчествами, часть которых, возможно, не была произнесена, а только написана. Так считает и ряд западных библеистов, например немецкий автор пятитомной «Истории Ветхого завета» И. Шедль, указывая на то, что «искусно сложенная речь пророчеств Исаии с ритмом, ассоциациями, ассонансами, аллитерациями совсем не характерна для свободной речи. Это сочиненная и написанная речь, и, может быть, в 8:1 и 16, где бог велит пророку: «…возьми себе большой свиток и начертай на нем человеческим письмом…» и «завяжи свидетельство и запечатай откровение при учениках моих» — имеется в виду как раз написанный свиток речей Исаии» [44] Внес ли Исаия что-нибудь новое в религию древних евреев? Пророк Исаия еще в древности получил особенно высокую оценку как у иудеев, так и у ранних христиан. Среди древних рукописей ветхозаветных текстов, обнаруженных в середине нашего столетия в Палестине в районе Мертвого моря (так называемые кумранские рукописи), свитков и фрагментов из Книги Исаии оказалось намного больше, чем из других пророческих книг. И в наше время богословы и богословствующие авторы, иудеи и христиане, также отзываются об Исаии не иначе как о «величайшем и исключительном теологическом явлении среди всех пророков Ветхого завета»[45]. Но, как справедливо отметил известный французский библеист А. Лодс, оригинальность Исаии «нужно искать не в области теории, а в области практики»[46] В общем религиозные идеи Исаии мало чем отличались от идей его современников и предшественников, пророков Амоса и Осии. Некоторые исследователи считают даже, что Исаия лично знал Амоса и, может быть, был его учеником, и в этом также нет ничего невозможного, если учесть, что Фекоа (Текоа), родина Амоса, находилась не более чем в четырех часах ходьбы от Иерусалима. Другие думают, что Исаия читал записи пророчеств Амоса, не случайно ряд мест из Книги Амоса почти дословно повторяются у Исаии (сравни Ис. 1:11 и Ам. 5:22; Ис. 5:11–12 и Ам. 6:5–6; Ис. 5:9 и Ам. 5:11 и 3:15 и некоторые др. места). Однако гораздо важнее, что у этих пророков можно обнаружить много общего в главных идеях, и в частности в идее бога.

Яхве для Исаии, как и для Амоса, — это прежде всего, конечно, бог Израиля, «избранного народа». «Святой Израиля» — неоднократно именует бога Исаия (1:4; 5:19, 24 и в др. местах). Но власть Яхве распространяется и на другие страны и другие народы, даже на великую Ассирию и Египет. Эта идея Амоса получает у Исаии дальнейшее развитие. Напрасно ассирийский царь надменно похваляется своими победами и говорит: «…силою руки моей и моею мудростью я сделал это, потому что я умен: и переставляю пределы народов, и расхищаю сокровища их… так забрал я всю землю, и… никто… не открыл рта, и не пискнул» (10:13–14). В действительности могучий Ассур не более чем орудие в руках Яхве, вершитель воли бога, «бич Яхве» (10:5). И пусть ассирийский царь не вздумает возгордиться. «Величается ли секира пред тем, кто рубит ею? Пила гордится ли пред тем, кто двигает ее? Как будто жезл восстает против того, кто поднимает его» (10:15). А теперь Яхве намерен обрушить удар этого бича на Израиль и Иуду. Яхве вынес свой приговор над ними. За какую вину? За что?

В описании прегрешений Иуды перед Яхве Исаия тоже малооригинален, в основном он повторяет те же обвинения, что Амос и Осия в адрес Израиля. Пророк рисует яркие картины морального разложения господствующей верхушки иудейского общества. Богатые и знатные ведут праздную и паразитическую жизнь, они купаются в роскоши. В своих великолепных чертогах они целыми днями пьянствуют, с «раннего утра ищут сикеры и до позднего вечера разгорячают себя вином; и цитра и гусли, тимпан и свирель и вино на пиршествах их» (5:11–12). А ведь их богатства нажиты неправедным путем, насилием и обманам. «Горе вам, — грозит этим людям пророк, — прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле» (5:8). Исаия обличает правителей и сановников за то, что они «законопреступники и сообщники воров; все они любят подарки и гоняются за мздою; не защищают сироты, и дело вдовы не доходит до них» (1:23). Так же как Амос, Исаия не оставил без внимания и женскую часть иерусалимской знати, гордых дочерей Сиона, которые «надменны и ходят, подняв шею и обольщая взорами… и гремят цепочками на ногах» и украшают себя звездочками и луночками, серьгами и ожерельями, перстнями и кольцами в носу. Пророк подробно и со знанием дела описывает роскошные туалеты этих богатых дам, включая «сосудцы с духами, и привески волшебные», и укоряет их: а ведь это все «награбленное у бедного» (3:14–22), и кара Яхве их тоже не минует, ибо Яхве — это бог правды и правосудия (5:16).

В этом описании социальной несправедливости, царящей в стране, также, несомненно, отразилась реальная внутренняя обстановка, современная пророку. Но если в обвинениях «пророка из пастухов» Амоса чувствуется искренний гнев и возмущение человека из народа, то у Исаии это скорее общие места, цель которых объяснить причины гнева Яхве на свой народ. Зато Исаия, в отличие от Амоса, больше внимания уделяет прегрешениям религиозного характера. Гнев Яхве вызывает прежде всего склонность «избранного народа» к чужим, языческим культам и богам и к идолопоклонству. За это бог «отринул» свой народ, «потому что они многое переняли от востока: и чародеи у них, как у филистимлян, и с сынами чужих они в общении… и наполнилась земля его идолами: они поклоняются делу рук своих… и ты не простишь их» (2:6–9).

По-другому, однако, чем Амос и Осия, понимал Исаия характер ответственности и вины Израиля перед своим богом, потому что по-иному представлял бога. Уже в первом «видении» Яхве предстал Исаии в образе царя, сидящего на высоком троне, окруженном толпами славословящих серафимов. Впоследствии Исаия будет настойчиво подчеркивать этот царственный характер власти Яхве. Если Амос, пророча грядущее уничтожение Израиля от руки Яхве, усматривал в этом проявление высшего правосудия со стороны Яхве, по справедливости обязанного наказать свой народ, раз тот провинился, а Осия отношения между Яхве и Израилем представил как отношения между любящим мужем и неверной женой, то Исаия видит в каре, которая должна неминуемо постигнуть Иуду, законное право царя наказать мятежников. Грех Израиля, по Исаии, — это бунт подданных против своего царя. Израиль, «народ мятежный» (30:9), должен быть жестоко наказан, но как земной царь не может допустить полного истребления своего народа, так и Яхве, царь небесный, не уничтожит полностью Израиль, — кто же тогда будет служить ему и прославлять его на земле?

Надежду на возрождение своего народа выразили в своих пророчествах и Амос и Осия. У Исаии эта мысль сформулирована в том «знаменательном» имени, которое он присвоил своему сыну — Шеарясув — «остаток обратится» (7:3). Исаия видел неизбежность завоевания Иуды ассирийцами: «бич Яхве», который уже опустился на Дамаск и Израильское царство, неминуемо ударит и по Иуде. Устами пророка Яхве объявил свой приговор: «Ассур, жезл гнева моего! и бич в руке его — мое негодование! Я пошлю его против народа нечестивого… дам ему повеление ограбить грабежом и добыть добычу и попирать его, как грязь на улицах» (10:5–6). Произойдет истребление многих, но немногие останутся, и этот «остаток Израиля и спасшиеся из дома Иакова не будут более полагаться на того, кто поразил их (явный намек на царя Ахаза, обратившегося за помощью к Ассирии. — М.Р.), но возложат упование на Яхве, святаго Израилева… Остаток обратится… к богу сильному» (10:20–21).

И тогда гнев Яхве падет уже на тех, кто еще недавно были только исполнителями его воли, — на ассирийцев. С Израиля спадет давившее его ярмо, Яхве очистит «остаток Израиля» от нечестия и скверны, и наступит для него царство мира и благоденствия. Иудеи будут досыта питаться. А Иерусалим станет городом правды, и Яхве, как в прежние времена, будет поставлять ему судей и советников, которые будут судить по правде (1:25–26).

Трудно сказать, в какой мере сам Исаия верил в то, что он проповедовал, но в своей политической деятельности он исходил из главной идеи, заложенной в его пророчествах: Израиль должен верить только в своего бога и только на него полагаться; не надеяться на помощь Ассирии, Египта или других языческих народов, не вступать ни в какие союзы и коалиции. Яхве против этого, и пророк от имени бога грозит: «Горе непокорным сынам… которые делают совещания, но без меня, и заключают союзы, но не по духу моему, чтобы прилагать грех ко греху» (30:1). «Прилагать грех ко греху» — в этих словах чувствуется горький опыт. Уже при первой встрече Исаии с Ахазом пророк выразил свое недовольство обращением Ахаза за помощью к ассирийскому царю. Конечно, и для Исаии и для Ахаза было ясно, что в тот момент, когда Ассирия устранит со своего пути Дамаск и Израильское царство, Иуда окажется лицом к лицу с грозным врагом. Но то, в чем Ахаз увидел единственную возможность хоть на некоторое время отсрочить оккупацию своей страны врагами и удержаться на троне, Исаия расценил как реальную угрозу культу своего бога. Так оно и получилось. Ахаз после шестнадцатилетнего царствования скончался своей смертью (в 715 г.) царем, передав трон сыну, Езекии; Иудея, хотя и потеряла часть своих земель, но сохранила некоторую самостоятельность, а пророку Исаии пришлось своими глазами увидеть, как иудейский царь Ахаз «приносил… жертвы богам дамасским… и говорил: боги царей сирийских помогают им; принесу я жертву им, и они помогут мне… И собрал Ахаз сосуды дома божия… и запер двери дома Яхве (иерусалимского храма. — М.Р.), и устроил себе жертвенники по всем углам в Иерусалиме» (2 Пар. 28:23–24), — «ради царя ассирийского» Ахаз даже «отменил крытый субботний ход… и внешний царский вход к дому Яхве» (4 Цар. 16:18).

Смерть Ахаза едва ли огорчила Исаию, скорее наоборот. Пророк тут же сочиняет восторженную песнь в честь восшествия на престол нового царя, при котором он, очевидно, надеялся осуществить свои планы. Часть этого тронного гимна сохранилась в дошедшем до нас тексте Книги Исаии: «Младенец родился нам (восшествие на престол нового царя рассматривалось как его второе рождение. — М.Р.) — сын дан нам; владычество на раменах его, и нарекут имя ему: чудный, советник, бог крепкий, отец вечности, князь мира. Умножению владычества его и мира нет предела на престоле Давида и в царстве его, чтобы ему утвердить его и укрепить его судом и правдою отныне и до века. Ревность Яхве Саваофа соделает это» (9:6–7). Пророк в этом гимне описал, конечно, образ идеального царя. Но, может быть, этим гимном он и привлек к себе внимание воцарившегося Езекии и был приближен ко двору. Во всяком случае в последующие годы влияние Исаии на царя и его окружение резко усилилось; он мог даже самовластно смещать и назначать на посты сановников самого высокого ранга. В Книге Исаии сохранилось воспоминание об одном таком случае. Исаия «получает» приказание от Яхве: «Так сказал Яхве… Саваоф: ступай, пойди к этому царедворцу, к Севне, начальнику дворца, и скажи ему:…столкну тебя с места твоего, и свергну тебя со степени твоей… призову раба моего Елиакима, сына Хелкиина, и одену его в одежду твою… и власть твою передам в руки его; и будет он отцом для жителей Иерусалима и для дома Иудина» (22:15–19, 21). После этого Севна был смещен, а Елиаким назначен на его пост. Но Исаия использовал свое влияние на царя не только для назначения на высокие посты угодных ему лиц. Несомненно, под влиянием Исаии Езекия сам стал ревностным поборником культа Яхве и предпринял жестокое гонение на культы других богов. В первый же год своего правления Езекия, по свидетельству летописца, открыл закрытый при Ахазе иерусалимский храм, который был очищен «от всего нечистого», и после долгого перерыва в нем возобновились жертвоприношения, воскурения и «пение Яхве» под звуки священнических труб и других музыкальных инструментов (2 Пар. 29). Езекия делал «угодное в очах Яхве». Он «отменил высоты, разбил статуи, срубил дубравы» (4 Цар. 18:4–6). Пророки Яхве во главе с Исаией одержали победу (впрочем, как показало будущее, временную). Но вскоре обстановка в Иудее снова усложнилась.

Правивший в эти годы в Израильском царстве царь Осия перестал платить дань царю ассирийскому и вступил в союз с Египтом. Немедленно ассирийские войска вторглись в Израильское царство. Столица Израиля Самария была осаждена. Египет не оказал поддержки своему союзнику и вассалу. В 722 г. ассирийский царь Саргон II штурмом взял Самарию. Израильское царство перестало существовать.

Как эти события отразились на Иудее? Как отнесся к ним пророк Исаия? Он по-прежнему твердо стоит на своем: правители Иудеи не должны принимать участия в борьбе против Ассирии ни при каких обстоятельствах, не должны вступать ни в какие союзы против нее. Помощь и спасение Иудее придет только от бога, не от людей.

Однако похоже, что правящие круги Иуды, включая и самого царя Езекию, хотя они и признавали пророческий дар и авторитет Исаии в вопросах религии и позаботились о восстановлении культа Яхве, в политике предпочитали полагаться на собственные головы и действовать по-своему.

В эти годы в Средней Сирии и Палестине один за другим складывались союзы мелких государств, пытавшихся противостоять могучей Ассирии, рассчитывая на помощь Египта. Жители Иерусалима однажды увидели на улицах города странное зрелище: на них появился пророк Исаия, голый и босый. Оказывается, он это сделал по повелению Яхве, это было очередное «знамение»: «В то самое время Яхве сказал Исаии, сыну Амосову, так: пойди и сними вретище с чресл твоих и сбрось сандалии твои с ног твоих. Он так и сделал… И сказал Яхве: как раб мой Исаия ходил нагой и босой три года, в указание и предзнаменование о Египте и Ефиопии, так поведет царь ассирийский пленников из Египта и переселенцев из Ефиопии, молодых и старых, нагими и босыми и с обнаженными чреслами, в посрамление Египту. Тогда ужаснутся… и скажут: вот каковы те, на которых мы надеялись и к которым прибегали за помощью, чтобы спастись от царя ассирийского!» (20:2–6). Может быть, Езекия именно под влиянием Исаии и не принял участия в очередной коалиции, которую возглавил крупный филистимский город Азот (Ашдод). А весной 711 г. ассирийский царь Саргон II двинул свои войска в Сирию и без труда разгромил союзников. Город Азот был взят после осады и все его население вывезено (20:1). Иудея пока что избежала этой участи.

Прошло еще шесть лет. В 705 г. умер ассирийский царь Саргон II, и государства Сирии и Палестины снова сделали попытку сбросить с плеч ассирийское ярмо с помощью Египта. В Иерусалим прибыло посольство от союзников, чтобы вовлечь в борьбу также Иуду. И снова Исаия выступает против этой политики. Но на этот раз и царь и его советники высокомерно отказались следовать указаниям пророка. Ему была дана резкая отповедь: «Кого хочет он учить ведению? и кого вразумлять проповедью? отнятых от грудного молока, отлученных от сосцов матери?» (28:9).

В 703 г. Езекия направляет посольство в Египет и заключает с ним союз против Ассирии. В состав коалиции вошел ряд городов-государств Сирии, Финикии, а также филистимских. Исаия снова пускает в ход угрозы от имени Яхве: «Сила фараона будет для вас стыдом, и убежище под тенью Египта — бесчестием… Ибо помощь Египта будет тщетна и напрасна; потому я сказал им: сила их — сидеть спокойно» (30:3, 7). По-видимому, «правители народа», как их называет Исаия, требовали от пророка и его учеников, чтобы они прекратили будоражить народ своими проповедями, и, похоже, что часть пророков Яхве уже перешла на их сторону. Исаия возмущается теми, которые «провидящим говорят: «перестаньте провидеть» и пророкам: «не пророчествуйте нам правды, говорите нам лестное, предсказывайте приятное; сойдите с дороги… устраните от глаз наших святаго Израилева» (30:10–11). Эти люди сами ослепли и ослепили других. А их пророки — негодные, не могут провидеть будущее: «Ибо навел на вас Яхве дух усыпления и сомкнул глаза ваши, пророки, и закрыл ваши головы, прозорливцы. И всякое пророчество для вас то же, что слова в запечатанной книге» (29:9—11). В действительности Яхве уже вынес приговор Иуде: «…Истребление определено для всей земли» (28:22).

В 701 г. преемник Саргона II на ассирийском престоле Сенахериб вторгся в Сирию. Был захвачен Сидон и другие финикийские города (кроме Тира), разбиты и признали над собой власть Ассирии ближайшие соседи Иуды: Амон, Моав и Эдом. После осады был захвачен филистимский город Аскалон. Но в Иудее Сенахериб встретил сильное сопротивление. Затянулась осада ассирийцами укрепленного города Лахиша. Готовился к осаде также Иерусалим: были укреплены стены города и построена вторая стена, пополнялись запасы оружия и пищи, нехватки воды можно было не бояться, внутри города были обильные источники. Сенахериб, по-видимому, оценил сложность осады и попробовал добиться покорности путем переговоров. Для этого еще во время осады Лахиша к Иерусалиму был направлен рабсак (ассирийский высокий военный чин) с целой свитой. Ассирийские послы остановились под стенами города, и сюда к ним вышли уполномоченные Езекии. Описание сцены переговоров великолепно по своей жизненности (Ис. 36; 4 Цар. 18; 2 Пар. 32).

Ассирийские послы специально говорят на иудейском языке и очень громко, чтобы их могли слышать высыпавшие на городские стены жители Иерусалима. На что уповают Езекия и иудеи, объявив войну ассирийскому царю? На Египет? Но Египет — «это трость надломанная, которая, если кто опрется на нее, войдет ему в руку и проколет ее. Таков фараон, царь египетский, для всех уповающих на него. А если вы скажете: «на Яхве бога нашего мы уповаем», то на того ли, которого высоты и жертвенники отменил Езекия… Притом же разве я без воли Яхве пошел на место сие, чтобы разорить его? Яхве сказал мне: «пойди на землю сию и разори ее». Иудейские представители, видя, как внимательно прислушивается к словам ассирийца народ на стенах, упрашивают рабсака: «Говори рабам твоим по-арамейски, потому что понимаем мы, а не говори с нами по-иудейски вслух народа, который на стене. И сказал им рабсак: разве только к господину твоему… послал меня господин мой сказать сии слова? Нет, также и к людям, которые сидят на стене, чтобы есть помет свой и пить мочу свою с вами. И встал рабсак и возгласил громким голосом по-иудейски… и сказал: слушайте слово царя великого, царя ассирийского… Пусть не обольщает вас… и пусть не обнадеживает вас Езекия… говоря: «спасет нас Яхве»… Ибо так говорит царь ассирийский: примиритесь со мною и выйдите ко мне… пока я не прийду и не возьму вас в землю такую же, как и ваша земля… и будете жить, и не умрете… И молчал народ и не отвечали ему ни слова, потому что было приказание царя: «не отвечайте ему».

Теперь Езекия испытал настоящий страх. В отчаянии он посылает своих советников к Исаии: пусть пророк вознесет молитву Яхве, «может быть, услышит Яхве бог твой слова рабсака, которого послал царь ассирийский, господин его, хулить бога живаго и поносить словами, какие слышал Яхве». Что мог ответить царю Исаия в сложившейся обстановке? Выбора у него не было. Посоветовать от имени бога принять условия ассирийского царя — это значило добровольно согласиться на переселение своего народа в далекую чужую землю, где придется поклоняться чужим богам и служить чужому царю. А для самого пророка и для его царя это могло кончиться мучительной смертью или рабством.

Теперь перед пророком могла стоять только одна цель — ободрить царя и поднять дух народа, призвать жителей Иерусалима неколебимо стоять на защите своего города и верить, что Яхве обязательно вмешается. Исаия выступает с очередным пророчеством: «Как лев… ревущий над своею добычею, хотя бы множество пастухов кричало на него, от крика их не содрогнется и множеству их не уступит, — так Яхве Саваоф сойдет сразиться за гору Сион… Как птицы — птенцов, так Яхве Саваоф покроет Иерусалим, защитит и избавит, пощадит и спасет. Обратитесь к тому, от которого вы столько отпали, сыны Израиля… И Ассур падет не от человеческого меча…» (31:4–8). Но царским посланцам Исаия будто бы ответил по-другому: «Так скажите господину вашему: так говорит Яхве: не бойся слов… которыми поносили меня слуги царя ассирийского. Вот, я пошлю в него дух, и он услышит весть, и возвратится в землю свою, и я поражу его мечом в земле его… Не войдет он в этот город и не бросит туда стрелы… и не насыплет против него вала. По той же дороге, по которой пришел, возвратится…» (37:6–7, 33–34). Эти слова о «вести», которую услышит Сенахериб, и о его возвращении на родину и насильственной смерти, несомненно, являются позднейшим добавлением. Сенахериб действительно вернулся в Ассирию, не предприняв осады Иерусалима, и он действительно пал жертвой дворцового переворота — был убит по приказанию своего сына Асархадона, захватившего после этого престол, но все это произошло много позже описанных переговоров под стенами Иерусалима: погиб Сенахериб только спустя двадцать лет после своего похода против Иудеи, в 681 г. до н. э. Исаия об этом знать не мог.

О том, что произошло в действительности, имеются несколько источников сведений: ассирийская надпись Сенахериба и три места в 4 Книге Царств (которые частично былл воспроизведены в Книге Исаии).

По 4 Книге Царств (18:14–16), Сенахериб, после того как его войско опустошило территорию Иуды, захватило много укрепленных городов и приступило к осаде Лахиша, получил от царя иудейского униженное послание: «Виновен я; отойди от меня; что наложишь на меня, я внесу». Сенахериб потребовал от Езекии триста талантов серебра и тридцать талантов золота. И Езекия внес эту сумму, хотя для этого ему пришлось не только опустошить казну и свою и иерусалимского храма, но даже снять золотое покрытие с храмовых дверей и столбов.

По второй версии Сенахериб услышал «о Тиргаке (Тахарке), царе ефиопском; ему сказали: вот, он вышел сразиться с тобою» (4 Цар. 19:8–9). Тахарка — фараон Египта из эфиопской династии все-таки решился выйти навстречу ассирийскому врагу, и это заставило Сенахериба возвратиться в Ассирию.

Загадочно звучит третье место (4 Цар. 19:35–36; Ис. 37:36–37). После того как Езекия получил грозное послание ассирийского царя, он, прочитав его, пошел в храм Яхве с этим посланием «и развернул его Езекия пред лицем Яхве». Дав таким образом богу самому прочитать письмо ассирийца, Езекия убедительно просил Яхве о помощи. И бог послал своего ангела, «пошел ангел Яхве и поразил в стане ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот все тела мертвые. И отправился, и пошел, и возвратился Сеннахирим, царь ассирийский, и жил в Ниневии».

Наконец, в ассирийской надписи Сенахериб заявляет, что он опустошил царство Иудейское, покорил 46 укрепленных городов, увел в плен 200 150 человек и захватил большую добычу, а «Езекию… запер в его столице как птицу в клетке». И Езекия заплатил ему дань: 300 талантов золота и 800 талантов серебра, отдал все свои сокровища, много женщин и девушек, музыкантов и музыкантш[47].

Это последнее свидетельство хорошо совпадает с первым иудейским. Различие в размере дани, может быть, объясняется тем, что в целях престижа одна сторона стремилась представить в надписи цифру побольше, другая — поменьше.

По-видимому, если не осада, то блокада Иерусалима состоялась. И история с ангелом тоже может иметь рациональное истолкование: эпидемия чумы уничтожила значительную часть армии Сенахериба. Все это заставило Сенахериба уклониться от решительного столкновения с Египтом и ретироваться.

Вероятно, неожиданный уход Сенахериба из Иудеи и спасение Иерусалима от горькой участи Самарии для многих тогда показались подлинным чудом. Но Иудея вышла из борьбы побежденной, с обрезанной территорией. Западные ее земли, завоеванные Сенахерибом, были отданы ассирийским царем филистимским городам Ашдоду (Азоту) и Экрону, которые в этой войне сохранили верность Ассирии. Иудея потеряла значительную часть своего населения, которое было угнано в плен и переселено далеко на восток. Иудейский царь Езекия фактически признал себя данником и вассалом царя Ассирии.

К этому времени относятся по меньшей мере два пророчества Исаии, одно (22:1 —14) — в дошедшем до нас тексте Книги Исаии, открывает эту книгу.

Престарелый пророк снова поднял свой голос против тех, кто радуется своему спасению от рук ассирийского царя, хотя страна разорена, города ее сожжены, урожай с полей поедают чужие, вся страна напоминает осажденный город и каждый день можно ожидать нового нападения врага. А они веселятся, «убивают волов, и режут овец; едят мясо, и пьют вино: «будем есть и пить, ибо завтра умрем!» (22:13). Яхве еще не простил им прошлых грехов, а они уже творят новые. Иерусалим избежал пока участи Содома и Гоморры. «Если бы, — восклицает пророк, — Яхве Саваоф не оставил нам небольшого остатка, то мы были бы то же, что Содом, уподобились бы Гоморре» (1:9). Иерусалимская знать, эти «князья содомские» приносят без конца жертвоприношения богу и продолжают творить беззакония и угнетать бедных, но Яхве не нужны их жертвы. «К чему мне множество жертв ваших? говорит Яхве. Я пресыщен всесожжениями овнов и туком откормленного скота; и… курение отвратительно для меня… когда вы простираете руки ваши, я закрываю от вас очи мои; и когда вы умножаете моления ваши, я не слышу: ваши руки полны крови» (1:11–15). Вновь и вновь пророк повторяет от имени бога: «Перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову».

(1:16–17), тогда и бог простит своему народу грехи его. Но если эти нечестивцы и беззаконники будут упорствовать, Яхве снова нашлет на них меч и гибель, и они будут истреблены. Яхве очистит свой народ, как очищают серебро от примесей, и тогда опять о Иерусалиме будут говорить как о городе правды; Яхве будет поставлять ему судей, как прежде, и советников, «как вначале» (1:26). «Сион спасется правосудием, и обратившиеся сыны его — правдою» (1:27). В последних словах, по существу, заключается оправдание бога, предложенное Исаией. Бог поступает со своим народом так же, как царь со своими подданными: правосудно и праведно; он наказывает изменников и беззаконников, очищая от них свой народ, а остальных предупреждает: «Если захотите и послушаетесь, то будете вкушать блага земли…» (1:19).

Оправдание бога в сложившихся общественных условиях требовалось религиозной идеологией. Вместе с тем в пророчествах Исаии содержалось то, в чем всегда так нуждались и нуждаются угнетенные и страдающие народные массы классового эксплуататорского общества, — утешение. Утешительными для них были заверения пророка, что самая жестокая кара от бога Яхве постигнет не только Ассирию, но и их мучителей — богатых и знатных соотечественников, что для него, бога, любой «князь содомский» не более чем «глина в руках горшечника».

Угнетенным хотелось верить, что бог по справедливости отомстит богатым и знатным беззаконникам и истребит их, а они, незнатные и невинные, могут надеяться пережить катастрофу, остаться в живых; они будут тем «остатком, который обратится», и будут вкушать блага земли «в царстве мира и правды». Ведь пророк обещал от имени Яхве, что гнев бога скоро пройдет. «Еще немного, очень немного, и пройдет мое негодование…» — сказал Яхве (10:25). Значит, все-таки есть надежда на спасение и на лучшую жизнь для бедного и слабого человека.

Может быть, некоторое время Исаия свои надежды на возрождение Израиля связывал с приходом к власти нового царя Езекии. Действительность, как известно, не оправдала его надежд; и при Езекии богатые и знатные продолжали свои беззакония и притеснение бедного люда и все очевиднее становилась неизбежность ассирийской интервенции. И все же пророк не мог отказаться от своей веры в спасение и возрождение своего народа, он только отложил его на неопределенное время. Рано или поздно, но пройдет гнев Яхве, и, как от корня срубленного дуба может пойти отрасль, так от обратившегося «остатка, который останется» от этого «святого семени», возродится Израиль к счастливой жизни (6:13).

Когда это все произойдет? «В последние дни» (2:2). В греческом переводе Книги Исаии слово «последние» переведено — «эсхата», имеющим то же значение. Можно сказать, что с Амоса и Исаии начинается ветхозаветная эсхатология[48]. Выражение — «день Яхве» или «тот день» встречалось нам уже в Книге Амоса как страшный день исполнения приговора Яхве над грешным Израилем (5:18; 8:9). Этот день будет последним днем, днем конца старого мира. Но день Яхве будет также началом обращения и возрождения Израиля. Бог вернет свою милость к «избранному народу», даст обильный дождь на его поля, и «хлеб, плод земли… будет обилен и сочен; стада… в тот день будут пастись на обширных пастбищах. И волы и ослы, возделывающие поле, будут есть корм соленый, очищенный лопатою и веялом» (30:23–24). «И будет в тот день: кто будет содержать корову и двух овец, по изобилию молока, которое они дадут, будет есть масло; маслом и медом будут питаться все, оставшиеся в этой земле» (7:21–22). Как видим, надежды Исаии были довольно скромны, идеал его лежал в прошлом, идеализированном патриархальном прошлом. Этим частично объясняется, что позже древнему пророку были приписаны и оракулы, сочиненные другими безвестными авторами, оракулы, в которых картины будущего расцвечивались более яркими красками и принимали уже не национальный, а глобальный характер.

Подобную эсхатологическую картину рисует, например, оракул во 2-й главе: «И будет в последние дни, гора дома Яхве будет поставлена во главу гор… и потекут к ней все народы. И пойдут многие народы и скажут: придите, и взойдем на гору Яхве, в дом бога Иаковлева, и научит он нас своим путям и будем ходить по стезям его… И будет он судить народы, и обличит многие племена; и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (2–4).

В этом пророчестве суд над народами вершит сам Яхве, в то время как в других оракулах суд и установление царства мира и правды на земле Яхве поручает другому лицу, своему помазаннику — мессии.

Трудно сказать, когда у древних евреев зародилась идея о мессии — «помазаннике» особого рода, избраннике и посланнике бога для выполнения специальной миссии — спасения «избранного народа». Впервые с этим фантастическим образом мы встречаемся в Книге Исаии.

В оракуле главы 11-й пророк (неизвестно, Исаия или, может быть, более поздний, аутентичность текста сомнительна) предвещает рождение «отрасли от корня Иессеева», т. е. дальнего потомка царя Давида, на котором почиет «дух Яхве, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия». Он будет праведным правителем на земле, будет «судить бедных по правде, и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст своих поразит землю, и духом уст своих убьет нечестивого». Зло исчезнет на земле, не только люди, но даже звери не будут причинять зла друг другу. «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи. Не будут делать зла и вреда на всей святой горе моей, ибо земля будет наполнена ведением Яхве, как воды наполняют море» (11:1–9).

Вся деятельность Исаии как пророка и политического деятеля была нацелена на наиболее острые и актуальные проблемы современной ему ситуации. Если Исаия искренне верил в правосудие, святость и величие Яхве, то он, надо полагать, так же искренне стремился объяснить себе и своему народу роль бога в предвидении неуклонно надвигающейся катастрофы, объяснить таким образом, чтобы народ Иуды не потерял веры в могущество и справедливость своего бога, не обвинил его в слабости или безразличии и не изменил бы ему ради других, чужих богов, будто бы более могущественных, чем Яхве, как это сделал царь Ахаз. И может быть, он также искренне верил, что это его миссия, возложенная на него самим богом. Сознавал ли Исаия всю трудность и даже безуспешность своей миссии? Кажется, сознавал, ведь уже в первом видении Яхве «предупредил» его, что «огрубело сердце народа сего… и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы я исцелил их» (6:10). Но в религии самовнушение и внушение всегда играли огромную роль, как и эмоциональный фактор. Речь Исаии предельно эмоционально насыщена, чувство в ней подчас подменяет логику и разрывает последовательность мысли. Может быть, именно в этом, а также в таланте его как оратора и писателя кроется секрет влияния Исаии на следующие поколения пророков и ветхозаветных писателей и объяснение того факта, что некоторые из них, сочиняя свои пророчества, явно подражали стилю Исаии и даже, отказываясь от авторской славы, приписывали свои творения древнему пророку.

Пророк Михей

Почти одновременно с Исаией в Иудее проповедовал еще один пророк, чьи речи также вошли в состав Ветхого завета. Его звали Михей (Миха). Кстати, это единственный пророк, о котором упоминается в другой пророческой книге. В Книге Иеремии (более поздней) рассказывается о таком эпизоде: иудейский царь Иоаким разгневался на пророка Иеремию за то, что тот предсказывает неизбежный захват Иерусалима вавилонским царем, велит предать Иеремию смертной казни. Тогда «из старейшин земли встали некоторые и сказали ко всему народному собранию: «Михей морасфитянин пророчествовал во дни Езекии, царя иудейского, и сказал всему народу иудейскому: так говорит Яхве Саваоф: Сион будет вспахан, как поле, и Иерусалим сделается грудою развалин, и гора дома сего — лесистым холмом. Умертвили ли его за это Езекия, царь иудейский, и весь Иуда? Не убоялся ли он (т. е. Езекия.—М. Р.) Яхве?» (Иер. 26:17–19).

Описанная в Книге Иеремии сцена произошла в 609 г. до н. э., и из этого можно сделать вывод о том, что в конце VII в. не только не было забыто имя пророка Михея, жившего почти веком ранее, но что его пророчества, очевидно в записанном виде, были известны многим: «старейшины» из Книги Иеремии процитировали отрывок из пророчества Михея дословно, так, как они приведены в дошедшем до нас тексте Книги Михея (3:12).

Начало Книги Михея содержит некоторые дополнительные сведения об этом пророке: «Слово Яхве, которое было к Михею морасфитину во дни Иоафама, Ахаза и Езекии, царей иудейских, и которое открыто ему о Самарии и Иерусалиме» (1:1). Это скорее всего позднейшая справка редактора или переписчика. Мы узнаем из нее, что Михей жил при тех же царях, что и Исаия, т. е. приблизительно с 750 по 790 г. до н. э., и что Михей был родом из Морешет, маленького городка на юго-западе Иудеи, по соседству с более крупным городом Лахишем. Эти земли сильно страдали от набегов соседних племен, и особенно во время похода Сенахериба на Палестину в 701 г.: они были захвачены, разграблены, и значительная часть их населения была уведена в плен. Михей, следовательно, в отличие от столичного жителя Исаии, был «провинциалом», может быть, этим отчасти объясняется, что он рассматривает Иерусалим как центр грехов (1:5; 3:10) и предсказывает, что Иерусалим будет превращен в груду развалин, тогда как Исаия, напротив, предвещал, что Иерусалим сохранится как «город правды, столица верная» (Ис. 1:26).

В Книге Михея 7 глав. В них без особой последовательности звучат те же высказывания, что и у Амоса, Осии, Исаии: обличения Иуды и Израиля в грехах и призывы к исправлению, угрозы и утешения. Пожалуй, и по стилю, и по содержанию в аутентичных частях пророчества Михея напоминают скорее Амоса: столь же резкие и страстные нападки на тех, «в чьих руках власть и сила», — «глав и князей дома Иакова» за их насилия и грабеж народных низов, за обман и вымогательство. От имени Яхве пророк обличает их: «Вы… едите плоть народа моего и сдираете с них кожу их, а кости их ломаете и дробите как бы в горшок, и плоть — как бы в котел» (3:3). Эти насильники «пожелают полей и берут их силою, домов, — и отнимают их; обирают человека и его дом, мужа и его наследие» (2:2). Везде царят подкуп и обман: «Начальник требует подарков, и судья судит за взятки» (7:3).

Пророка удручает всеобщее моральное падение: «Не стало милосердных на земле, нет правдивых между людьми…» (7:2) Никому нельзя доверять. «Не верьте друг другу, — скорбит он, — не полагайтесь на приятеля; от лежащей на лоне твоем стереги двери уст твоих. Ибо сын позорит отца, дочь восстает против матери, невестка — против свекрови своей; враги человеку — домашние его» (7:5–6). Не лучше ведут себя и священники и пророки, они лгут и вводят в заблуждение народ; это лицемеры, которые «учат за плату и… предвещают за деньги, а между тем опираются на Яхве, говоря: «не среди ли нас Яхве? не постигнет нас беда!» (3:11). При Езекии, как мы уже знаем, возобновились богослужения в иерусалимском храме Яхве, прекратившиеся было при царе Ахазе, и вообще позиции бога Яхве в Иудее несколько упрочились, но вместе с тем продолжались поклонение «истуканам и кумирам» и жертвоприношения в священных рощах (5:12–13). За все это Яхве страшно покарает Иуду и Израиль, наведет на них опустошение и гибель, Самария и Иерусалим будут обращены в груды развалин (1:6; 3:12; 6:16). И напрасно лицемеры надеются умилостивить Яхве множеством жертв и даже принесением в жертву своих первенцев, как это делают поклонники других богов: «Но можно ли угодить Яхве тысячами овнов или неисчетными потоками елея?» (6:6–7). Яхве требует от человека иного: «действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред богом…» (6:8).

Так же как Исаия и Амос, пророк Михей не верит в возможность исправить порочные нравы своих соотечественников и считает катастрофу неизбежной. Яхве уже вынес приговор своему народу: «Предам я тебя опустошению и жителей твоих посмеянию» (6:16). Однако эти страшные угрозы Яхве в пророчествах Михея то и дело перемежаются с утешающими и ободряющими оракулами, из которых одни, несомненно, относятся к близкому будущему, а другие, также несомненно, носят эсхатологический характер. «Когда Ассур придет в нашу землю… — обещает пророк, — мы выставим против него семь пастырей и восемь князей. И будут они пасти землю Ассура мечом…» (5:5–6). Обращаясь к своему народу, «дщери Сиона», Яхве заверяет, что не допустит ее окончательной гибели: «Теперь собрались против тебя многие народы и говорят: «да будет она осквернена, и да наглядится око наше на Сион!» Но они не знают мыслей Яхве… что он собрал их как снопы на гумно. Встань и молоти, дщерь Сиона… и сокрушишь многие народы, и посвятишь Яхве стяжания их и богатства их владыке всей земли» (4:11–13).

В Книге Михея ряд мест, без сомнения, являются позднейшими вставками. Например, «предсказывается», что «дщерь Сиона» (т. е. Иерусалим, его население) будет уведена в Вавилон и там будет спасена, там ее искупит Яхве от руки врагов ее (4:10). В VIII в. до н. э., как уже было отмечено, врагом Иудеи была Ассирия, а не Вавилон. Это место, очевидно, было сочинено и вставлено в текст Михея уже после вавилонского пленения. Послепленным добавлением библейская критика считает также отрывок 7:11, где речь идет о восстановлении Иерусалима и сооружении новых городских стен вместо разрушенных, и еще ряд других мест.

Главы 4 и 5 содержат целую серию пророчеств о мессианском будущем. Из них особый интерес и споры между библеистами вызвали два места — 4:1–3 и 5:2–3.

Глава 4 открывается оракулом о светлом будущем Иуды «в последние дни»: «И будет в последние дни: гора дома Яхве поставлена будет во главу гор и возвысится над холмами, и потекут к ней народы. И пойдут многие народы и скажут: придите, и взойдем на гору Яхве и в дом бога Иаковлева, и он научит нас путям своим, и будем ходить по стезям его, ибо от Сиона выйдет закон и слово Яхве — из Иерусалима. И будет он судить многие народы, и обличит многие племена в отдаленных странах; и перекуют они мечи свои на орала и копья свои — на серпы; не поднимет народ на народ меча, и не будет более учиться воевать» (4:1–3).

Это место почти дословно воспроизводит оракул в Книге Исаии 2:2–4, отличаясь от него только расположением нескольких слов. Как объяснить этот факт? Как получилось, что одно и то же пророчество оказалось в книгах разных пророков? Библеисты, теряясь в догадках, объясняют это по-разному. Те исследователи, которые признают приведенный оракул аутентичным либо у Исаии, либо у Михея, считают возможным, что кто-то из этих двух пророков позаимствовал понравившийся ему оракул у своего коллеги, и притом, судя по точности воспроизведения, это было заимствовано не «на слух», а из записи.

Другие допускают, что оба, и Исаия и Михей, вычитали это место из недошедшего до нас свитка пророчеств какого-то более раннего неизвестного нам пророка.

Третьи думают, что и у Исаии и у Михея приведенный оракул был добавлен позднейшими переписчиками и редакторами, которые были заинтересованы в том, чтобы несколько смягчить суровый и мрачный тон предсказаний древних пророков о будущем их народа.

По мнению критиков этого рода, пророки типа Амоса и Михея вообще не видели никакого просвета для Израиля, предавшего своего бога. Мы уже отметили неправомерность подобного мнения: религия в классовом обществе всегда включала в себя компонент утешения. Пророки VIII в. не могли оставить «избранный» народ без всякой надежды на своего бога, на возможность заслужить его прощение хотя бы в неопределенном будущем. Иное дело, что в разное время эти перспективы представлялись по-разному.

Другое место в Книге Михея, которое вызвало пристальный интерес библейской критики, — это 5:2–5.

Пророк предвещает великую славу маленькому городку на юго-западе Иудеи Вифлеему (Бетлехем): «И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? из тебя произойдет мне тот, который должен быть владыкою в Израиле и которого происхождение из начала, от дней вечных. Посему он оставит их до времени, доколе не родит имеющая родить; тогда возвратятся к сынам Израиля и оставшиеся братья их. И… будут жить безопасно, ибо тогда он будет великим до краев земли. И будет он мир».

О чем и о ком говорится в этом оракуле? Позже иудейские теологи увидели в нем пророчество о будущем мистическом мессии, а ранние христиане — об Иисусе Христе, который по евангелиям как раз и родился в Вифлееме (Мф. 2:1, 5; Лк. 2:4, 15; Ин. 7:42). Этих взглядов и до сих пор придерживаются иудейская и христианская традиции. Что касается библейской критики Нового времени, то в ней существует решительное расхождение во мнениях по поводу приведенного места в Книге Михея. В то время как некоторые считают его аутентичным, но вовсе не имеющим эсхатологического характера, а относящимся, так же, как известный оракул Исаии о «деве», к рождению будущего иудейского царя Езекии, в котором, видимо, не один только Исаия мечтал увидеть идеального царя, другие критики приписывают оракулу чисто эсхатологический смысл и в большинстве своем считают его позднейшей вставкой. Мотивируется это тем, что выраженное в оракуле представление об универсальном величии ожидаемого владыки («до краев земли») более характерно для послепленного иудейства. Однако, как мы уже знаем, идея о всемирном характере власти Яхве и о том, что иудейский бог определяет судьбы не только Израиля, но и других «языческих» народов, была уже выдвинута и Амосом и Исаией. Так или иначе, но несомненно позднейшей вставкой в оракуле является то место, где о «владыке» сказано, что его «происхождение из начала, от дней вечных». Идея о «предвечном» происхождении будущего спасителя, «помазанника» сложилась в иудаизме не ранее III в. до н. э. и еще позже перешла в христианство (Ин. 1:3–3).

Что касается восхваления маленького Вифлеема, то оно объясняется проще. В мессии, как уже отмечалось, хотели увидеть потомка прославленного царя Давида, а Давид был родом как раз из Вифлеема (1 Цар. 17:12).

Книга пророка Софонии

После смерти Езекии царем в Иудее стал его сын, двенадцатилетний Манассия (687–642 гг. до н. э.).

Уход в 701 г. до н. э. полчищ ассирийцев из Иудеи, избавление Иерусалима от блокады и насильственная смерть Сенахериба ненадолго успокоили население Иудеи. При преемниках Сенахериба ассирийских царях Асархадоне и Ашурбанипале (680–626) Ассирия достигла вершины своего могущества. На некоторое время (с 671 по 655 г.) под властью Ассирии оказался даже Египет. Иудейским царям пришлось примириться с ролью скромных вассалов и данников ассирийских царей. В одной ассирийской надписи Манассия упоминается в связи с поставкой дани. Может быть, эта зависимость была одной из причин того, что при Манассии, процарствовавшем почти полвека, и при его сыне Аммоне, который продержался на троне всего два года, иноземные культы, и в том числе ассирийские, получили самое широкое распространение в Иудее. Снова, как при царе Ахазе, был официально введен в иерусалимском храме Яхве и в других храмах культ небесных светил, «небесного воинства». Манассия «делал неугодное в очах Яхве… И снова устроил высоты, которые уничтожил отец его Езекия, и… поклонялся всему воинству небесному, и служил ему. И соорудил жертвенники в доме Яхве… всему воинству небесному на обоих дворах дома Яхве» (4 Цар. 21:2–5). Такое поведение было для царей Иуды, как и для других покорных ассирийскому царю правителей, одним из способов выразить свое почтение ему.

Вместе с тем снова ожили подвергшиеся при Езекии гонениям культы местных ханаанейских богов: Ваала, Астарты и др. Манассия возродил также древний способ умилостивления богов принесением в жертву первенцев, и сам подал пример — он «провел сына своего чрез огонь», т. е. принес его в жертву «всесожжения». Неясно, какому богу была принесена эта страшная жертва, скорее всего финикийскому Молоху, но, может быть, таким путем Манассия надеялся умилостивить самого Яхве. О том же Манассии сообщается, что он «и гадал, и ворожил, и завел вызывателей мертвецов и волшебников», и еще «много сделал неугодного в очах Яхве, чтобы прогневать его» (4 Цар. 21:6). Конечно, Манассия вовсе не хотел прогневать Яхве, но на всякий случай он хотел обеспечить себе также благосклонность других богов, в том числе и иностранных, может быть, не менее, а даже более могущественных, чем Яхве. Так, наверное, рассуждал в Иудее не только ее царь.

Распространение «язычества» при Манассии и его сыне Аммоне не могло не вызвать активного протеста со стороны верных служителей Яхве, особенно из числа жрецов иерусалимского храма и пророков, а следом за ним и ответных репрессий со стороны правительства. 4 Книга Царств сохранила воспоминание о том, что «пролил Манассия и весьма много невинной крови» (21:16). Позднее возникла легенда (не подтверждающаяся источниками), что при этом погиб мученической смертью и пророк Исаия, которого по распоряжению Манассии будто бы распилили пилой в стволе дерева.

Положение религии Яхве в Иудее изменилось при следующем за Аммоном царе Иосии, который воцарился в 640 г., будучи восьми лет отроду и при очень неясных обстоятельствах. В Иерусалиме произошел очередной дворцовый переворот. Против Аммона, который так же, как и его отец, «служил идолам… и поклонялся им, и оставил Яхве бога отцов своих… составили заговор слуги Аммоновы… и умертвили царя в доме его. Но народ земли перебил всех, бывших в заговоре против царя Аммона; и воцарил народ земли Иосию, сына его, вместо него» (4 Цар. 21:20–24). В источниках нет прямых указаний на то, что в этих событиях какую-то роль сыграли «ревнители Яхве» — пророческие и жреческие круги, но именно при новом царе культ Яхве одержал решительную победу в Иудее над другими культами; впрочем, произошло это не сразу после воцарения Иосии, а двумя десятками лет позже. И, видимо, как раз в этом промежутке времени в Иудее зазвучали голоса еще трех пророков, чьи книги также вошли в Библию: Софонии, Наума и особенно Иеремии.

Уже в начале правления Иосии международная обстановка в Передней Азии существенно переменилась. Еще в 655 г. Египту удалось сбросить с плеч ассирийское иго и отвоевать независимость. А в конце 30-х гг. VII в. в подвластные Ассирии Сирию и Палестину с севера ворвались воинственные скифские племена. Они дошли до самых границ Египта и, если верить Геродоту, египетскому фараону Псамметиху удалось избегнуть скифского вторжения только уплатой богатой дани. Но филистимские города Аскалон и другие были скифами захвачены и ограблены (Геродот, 1,105). А в 626 г. поднял восстание против ассирийского владычества Вавилон. Восстание возглавил халдейский вождь Набопаласар, который и стал основателем независимого Нововавилонского царства. Набопаласар вторгся в пределы самой Ассирии. Одновременно с востока на Ассирию напали мидяне и присоединившиеся к ним скифы. В 614 г. мидяне захватили восточную провинцию Ассирии Аррапху и древнюю столицу Ассирии город Ашшур. А в 612 г. мидяне и вавилоняне, заключив между собой союз, подступили к главному городу ассирийской державы Ниневии.

Краткая справка о пророке Софонии (Цефании) в начале книги, названной его именем, сообщает только, что он был сыном Хусии, сына Годолии, сына Амории, сына Езекии и что «слово Яхве было к нему» (т. е. что он выступил со своими пророчествами) «во дни Иосии… царя иудейского» (1:1). Если приведенное в родословной пророка последнее имя относится к царю Езекии, то выходит, что Софония был царского происхождения, что вполне возможно.

В дошедшем до нас тексте Книги Софонии всего три главы, и содержание их в общем обычно для пророчеств VIII–VII вв. Яхве устами пророка грозит страшно покарать Иуду и Иерусалим за их грехи: «Простру руку мою на Иудею и на всех жителей Иерусалима: истреблю с места сего остатки Ваала, имя жрецов со священниками, и тех, которые на кровлях поклоняются воинству небесному, и тех поклоняющихся, которые клянутся Яхве и… которые отступили от Яхве… ибо близок день Яхве… И будет в день жертвы Яхве: я посещу князей и сыновей царя и всех, одевающихся в одежду иноплеменников… которые дом Яхве своего наполняют насилием и обманом» (1:4–9).

В другом месте Яхве грозит расправиться с иноземными народами: «Газа будет покинута и Аскалон опустеет, Азот будет выгнан среди дня… Земля филистимская! Я истреблю тебя… И прострет он руку свою на север, и уничтожит Ассура, и обратит Ниневию в развалины, в место сухое, как пустыня… Вот чем будет город торжествующий, живущий беспечно, говорящий в сердце своем: «я, и нет иного кроме меня» (2:4, 13–15).

Эти места в пророчестве дают возможность достаточно точно определить, когда оно было произнесено или написано: до падения Ниневии в 612 г., — для пророка она еще существует, этот гордый и «торжествующий» город, но уже над Ассуром нависла реальная угроза в лице наступающих вавилонян и мидян, — значит, после 626 г. Есть возможность еще более уточнить дату пророчества. Софония нападает на тех, кто еще поклоняется ассирийским и другим языческим божествам, и ничем не дает понять, что по этим культам уже был нанесен царем Иосией решительный удар. Религиозная реформа Иосии (о ней речь пойдет впереди) была проведена в 622 г. Стало быть, пророчества Софонии появились на свет, скорее всего, между 626 и 622 гг. до н. э., когда реформа в Иудее еще только готовилась, и можно не сомневаться, что Софония, как, вероятно, и некоторые другие пророки Яхве, знал об этом и даже принимал участие в ее идеологической подготовке.

В таком случае становится понятным, почему у Софонии, в отличие от Амоса и даже от Исаии, гнев Яхве вызывает главным образом не социальная несправедливость и даже не моральное падение народа в лице его высших слоев, а культовая сторона — поклонение языческим богам и идолам. Софония объявляет, что Яхве уничтожит «остатки Ваала» и тех жрецов и священников, которые служат языческим богам, — именно таким образом и расправились со своими соперниками жрецы иерусалимского храма Яхве с помощью царя Иосии в 622 г. Пророк своим выступлением преследовал вполне конкретную и актуальную цель, хотя построил его по привычному традиционному плану.

В двух-трех местах упоминает он о насилии и обмане со стороны князей и судей и о том, что в «день гнева Яхве» не спасет их ни серебро их, ни золото их (1:18). Эти люди лицемерно клянутся именем Яхве, а «говорят в сердце своем: «не делает Яхве ни добра, ни зла» (1:12) — от него, значит, нечего ожидать ни помощи, ни награды за добрые дела, ни кары за злые, и бояться его тоже не стоит. Но Яхве им этого ни за что не простит: «обратятся богатства их в добычу и домы их — в запустение» (1:13). Софония явно пророчит военное нашествие, и притом в ближайшем будущем: «Близок великий день Яхве, близок, и очень поспешает… горько возопиет тогда и самый храбрый!.. День трубы и бранного крика против укрепленных городов и высоких башен» (1:14, 16). На какого завоевателя намекал пророк? Это не могли быть ни Ассирия, ни Вавилон, ни Мидия — они в эти годы сами вели между собой смертельную борьбу. Скорей всего, можно было ожидать очередного нашествия скифов, которые уже однажды ворвались в Палестину, неся с собой смерть и разрушение, и ушли с богатой добычей[49].

Не обошелся Софония и без утешительной части в своем пророчестве. Она занимает большую часть третьей главы. Пророк обещает, что в тот день Яхве, очистив Иуду от грешников, оставит «народ смиренный и простой, и они будут уповать на имя Яхве. Остатки Израиля не будут делать неправды… сами будут пастись и покоиться, и никто не потревожит их». Тогда Яхве отменит свой приговор над Израилем, прогонит его врагов и сам скажет своему народу: «Яхве, царь израилев, посреди тебя: уже более не увидишь зла» (3:11–15).

Характерно, что именно в этой части библейская критика обнаружила и позднейшие добавления в духе возвеличивания будущего Израиля и религии Яхве, к которой обратятся все народы. Такой вставкой считаются, например, стихи 9—10 3-й главы, в которых Яхве обещает: «Я дам народам уста чистые, чтобы все призывали имя Яхве и служили ему единодушно. Из заречных стран Ефиопии поклонники мои, дети рассеянных моих, принесут мне дары». Окончание главы (стихи 14–20), по всем признакам, тоже вставлено позднейшим редактором, и скорее всего в послепленное время. В нем Яхве обещает собрать всех «сетующих о торжественных празднествах» и тех, что рассеяны среди других народов. «В то время приведу вас и тогда же соберу вас, ибо сделаю вас именитыми и почетными между всеми народами земли, когда возвращу плен ваш перед глазами вашими…» Это явно не мог написать Софония: Иуде еще только через четверть века с лишним предстояло пережить позор вавилонского пленения.

Стоит, пожалуй, сделать еще одно замечание в связи с пророчеством Софонии: описание в нем «дня Яхве» — дня страшного суда над миром — послужило, по-видимому, мотивом для автора сочиненной в средние века католической поминальной молитвы, знаменитого «Реквиема». В «Реквиеме», который написан на латинском языке, слова «Диес ирэ, диес илла» (лат. «день гнева, тот день») буквально перенесены из Книги Софонии (1:15).

Почти одновременно с Софонией произносил свои пророчества в Иудее пророк Наум. От него дошло, однако, только одно пророчество, книга под его именем так и начинается: «Пророчество о Ниневии; книга видений Наума елкосеянина» (1:1). Родиной Наума был, значит, небольшой иудейский городок Элкош.

Книга пророка Наума

Книга Наума по объему еще меньше, чем Книга Софонии, в ней 3 главы. Пророк начинает с описания величия и могущества Яхве, описания, в котором причудливо перемешались черты древнего бога номадов, бога бури и пустыни, с образом бога всего мира. «В вихре и в буре шествие Яхве, облако — пыль от ног его… земля колеблется пред лицем его, и вселенная, и все живущие в ней». Яхве — бог «ревнитель и мститель… мстит Яхве врагам своим и не пощадит противников своих». Но Яхве также «знает надеющихся на него», и к ним он благ, он для них «убежище в день скорби» (1:2–7).

Теперь Яхве направил свой гнев против Ниневии. Ее вина в том, что из нее «произошел умысливший злое против Яхве» (1:11) — может быть, пророк имел в виду Сенахериба? И Яхве уже определил и вынес свой приговор об Ассуре: Ассур будет истреблен, не будет больше народа с его именем (1:14). «…Празднуй, Иудея, праздники твои… ибо не будет более проходить по тебе нечестивый: он совсем уничтожен» (1:15).

Пророчество Наума было, очевидно, сочинено, когда Ассирия уже приняла первые удары от своих врагов, Вавилона и мидян, Ниневия еще не была захвачена, но уже была осаждена, и слухи об этом донеслись до всех народов, страдавших под ассирийским игом, т. е. в 614 или 613 г. до н. э.

Наум «провидит» картины падения великого города, «логовища львов» и рисует их, следует признать, очень ярко и образно. «Слышны хлопанье бича и стук крутящихся колес, ржание коня и грохот скачущей колесницы. Несется конница, сверкает меч и блестят копья; убитых множество и груды трупов: нет конца трупам, спотыкаются о трупы их». Ассирийские воины не могут устоять перед натиском врагов, ассирийские военачальники в страхе скрываются. Это месть Яхве за бедствия, которые Ассур причинял Израилю. Теперь то же постигло Ассирию. «Вот, я — на тебя!»— говорит Яхве Ниневии. «Все укрепления твои подобны смоковнице со спелыми плодами: если тряхнуть их, то они упадут прямо в рот желающего есть… Врагам твоим настежь отворятся ворота земли твоей… Князья твои… и военачальники твои — как рои мошек, которые во время холода гнездятся в щелях стен, и когда взойдет солнце, то разлетаются, и не узнаешь места, где они были… Народ твой рассеялся по горам, и некому собрать его… Все, услышавшие весть о тебе, будут рукоплескать о тебе, ибо на кого не простиралась беспрестанно злоба твоя?» (3:5—19).

Можно понять эти чувства облегчения и злой радости, переполнявшие сердца не только пророка Наума и не только иудеев, но и всех других народов, веками изнемогавших под тяжким игом Ассирии. Но эта радость оказалась непродолжительной. Вместо Ассирии на Востоке поднялся другой могучий хищник — Вавилон.

Как было уже упомянуто, в 640 г. до н. э. царем Иудеи стал Иосня, сын Аммона, которому было от роду всего восемь лет.

Рассказ о правлении Иосии в 4 Книге Царств начинается торжественной похвалой в адрес этого царя: «Тридцать один год царствовал в Иерусалиме… и делал он угодное в очах Яхве, и ходил во всем путем Давида… и не уклонялся ни направо, ни налево». А на 18 году его правления произошло необычайное происшествие, рассказу о котором в Книге Царств посвящены целых две главы (4 Цар. 22–23).

«Книга закона» и религиозная реформа царя Иосии

Однажды царь послал писца Шафана в иерусалимский храм Яхве с незначительным поручением — расплатиться с рабочими, которые производили там какой-то ремонт. А в храме Шафана встретил первосвященник Хелкия и сообщил ему потрясающую новость: «Книгу закона нашел я в доме Яхве. И подал Хелкия книгу Шафану, и он читал ее». Шафан приносит книгу во дворец и зачитывает ее перед Иосией. И «когда услышал царь слова книги закона, то разодрал одежды свои». Затем обратились за советом к пророчице Олдаме, и та от имени Яхве предрекла народу Иудеи страшную судьбу: «Так говорит Яхве: наведу зло на место сие и на жителей его, — все слова книги, которую читал царь иудейский. За то, что оставили меня, и кадят другим богам, чтобы раздражать меня всеми делами рук своих, воспылал гнев мой на место сие, и не погаснет. А царю иудейскому… скажите: так говорит Яхве бог израилев… так как смягчилось сердце твое, и ты смирился пред Яхве, услышав то, что я изрек на место сие и на жителей его, что они будут предметом ужаса и проклятия… За это… я приложу тебя к отцам твоим, и ты положен будешь в гробницу твою в мире» (22:15–20).

После этого Иосия направляется в иерусалимский храм Яхве, куда были созваны «все иудеи, и все жители Иерусалима с ним, и священники, и пророки, и весь народ, от малого до большого, и прочел вслух их все слова книги завета, найденной в доме Яхве… и заключил пред лицем Яхве завет — последовать Яхве и соблюдать заповеди его и откровения его и уставы его от всего сердца и от всей души, чтобы выполнить слова завета сего, написанные в книге сей. И весь народ вступил в завет» (23:1–3).

Вслед за этим торжественным актом Иосия приступил к выполнению «слов завета сего»: «Повелел царь Хелкии первосвященнику и вторым священникам… вынести из храма Яхве все вещи, сделанные для Ваала, и для Астарты, и для всего воинства небесного, и сжег их за Иерусалимом в долине Кедрон… И оставил жрецов, которых поставили цари иудейские, чтобы совершать курения на высотах в городах иудейских и окрестностях Иерусалима, — и которые кадили Ваалу, солнцу, и луне, и созвездиям, и всему воинству небесному; и вынес Астарту из дома Яхве за Иерусалим к потоку Кедрону, и сжег ее… и истер ее в прах, и бросил прах ее на кладбище общенародное… И отменил коней, которые ставили цари иудейские солнцу пред входом в дом Яхве… колесницы же солнца сжег огнем… И высоты… которые устроил Соломон, царь израилев, Астарте, мерзости сидонской, и Хамосу, мерзости моавитской, и Милхому, мерзости аммонитской, осквернил царь; и изломал статуи, и срубил дубравы, и наполнил место их костями человеческими… Также и все капища высот в городах самарийских… разрушил Иосия… и заколол всех жрецов высот, которые там были, на жертвенниках, и сожег кости человеческие на них, — и возвратился в Иерусалим. И повелел царь всему народу, сказав: «совершите пасху Яхве богу вашему, как написано в сей книге завета», — потому что не была совершена такая пасха… во все дни царей израильских и царей иудейских; а в восемнадцатый год царя Иосии была совершена сия пасха Яхве в Иерусалиме… Подобного ему не было царя прежде его, который обратился бы к Яхве всем сердцем своим, и всею душею своею, и всеми силами своими, по всему закону Моисееву; и после него не восстал подобный ему» (глава 23).

Немного забежав вперед, отметим, что Яхве вопреки своим обещаниям (22:20) проявил черную неблагодарность по отношению к столь ревностному и верному ему царю. Иосия, в отличие от своего нечестивого деда Манассии, как раз не почил в мире на своей постели, а погиб от вражеской стрелы во время сражения с египетским царем Нехо (в 609 г. до н. э.).

В современной науке описанные события получили название религиозной реформы Иосии и датируются достаточно точно: восемнадцатому году правления царя Иосии соответствует 622 г. до н. э. В этом году у древних евреев впервые появилась книга, официально признанная жречеством иерусалимского храма и государственной властью как «Книга закона» (или «Книга завета», данная Моисеем), которому в свою очередь заповедал «все слова ее и все постановления ее» сам Яхве (4 Цар. 22:8, 11, 23, 25).

Прочитав библейское повествование о реформе Иосии, можно, логически рассуждая, самостоятельно прийти к следующим выводам: около полустолетия до реформы в Иудее правили приверженцы иноземных и местных ханаанейских языческих культов, оказывавшие этим культам покровительство, — Манассия и Аммон. И хотя национальным богом иудеев по-прежнему оставался Яхве, рост влияния языческих культов и их жрецов должен был нанести основательный ущерб как престижу, так и доходам жречества Яхве. Жречество главного иерусалимского храма Яхве, кроме того, страдало от конкуренции других, местных святилищ того же бога, и оно вовсе не хотело мириться с ролью своего храма как «первого среди равных». Иерусалимские жрецы претендовали на монопольное и господствующее положение в религиозной жизни своего народа и только выжидали благоприятного случая, чтобы это положение занять.

Иосия воцарился, когда ему было всего восемь лет. В подобных случаях, как известно, царь-ребенок обычно становится игрушкой в руках различных придворных клик. Неизвестно, каким образом жречеству иерусалимского храма, может быть, еще в годы отрочества Иосии удалось подчинить его своему влиянию. Повзрослевший царь нуждался, по-видимому, в поддержке могущественного жречества иерусалимского храма, а последнее, со своей стороны, получило, наконец, возможность опереться на царскую власть в борьбе со своими конкурентами — жрецами других богов и провинциальным жречеством Яхве. И они эту возможность не упустили.

Неизвестно, почему именно 622 г. до н. э. был сочтен наиболее подходящим для проведения религиозной реформы, но, вероятно, не случайно это совпало с первыми военными неудачами Ассирии — теперь уже не так страшно было отменить культ «небесного воинства» и убрать из храма Яхве коней и колесницы Солнца.

Надо полагать, что эта крупная религиозная реформа была задумана и тщательно подготовлена задолго до ее проведения, и притом в глубокой тайне от широких масс населения, которые могли проявить недовольство разрушением их традиционных родовых святилищ, и, конечно, в тайне от тех, кому впоследствии пришлось особенно пострадать от реформы, — жрецов и пророков других культов. Может быть, также не случайно с религиозной реформой было связано вписанное в ту же «Книгу закона» предписание об ограничении срока пребывания в долговом рабстве раба-еврея шестью годами, причем освобожденному его хозяин должен был выделить на первое время некоторые средства пропитания («от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего» (Втор. 15:12–14).

Изменения в государственной политике по отношению к различным культам в результате реформы были настолько крутыми и должны были затронуть настолько широкие слои населения Иудеи, что организаторы реформы сочли целесообразным предварительно придать ей достаточно солидное идеологическое обоснование и оправдание. В таких случаях наиболее эффективным и испытанным приемом могла послужить ссылка на волю Яхве. Какое участие в этом приняли пророки Яхве, мы видели на примере Софонии.

Однако на этот раз организаторы религиозной реформы, видимо, сочли усилия пророков недостаточными и прибегли еще к одной мере: народу было объявлено, будто в одном из тайников иерусалимского храма обнаружена древняя книга, пролежавшая там сотни лет и всеми забытая, и будто бы эта книга, написанная рукою знаменитого древнего пророка Моисея, содержит «откровения, уставы и законы», заповеданные богом народу израильскому через того же Моисея. Сообщение о находке было сделано самим первосвященником иерусалимского храма Хелкией, а подлинность книги засвидетельствовала авторитетная пророчица Олдама.

После этого, как мы уже знаем, царь «вступил в завет» с Яхве, т. е. за себя и за народ обязался выполнить содержавшиеся в «Книге завета» предписания бога. Вряд ли стоит сомневаться в том, что Иосия был в предварительном сговоре с руководством иерусалимского храма. Во всяком случае, он действовал решительно и круто, с предельной жестокостью.

Религиозная реформа была проведена радикально и, по-видимому, в самые короткие сроки. Важно было не дать противникам опомниться.

Суть реформы, однако, состояла не только в искоренении языческих культов в Иудее, разрушении и осквернении их «капищ», статуй и жертвенников, но также и в ликвидации периферийных культовых мест Яхве. Обслуживавшие эти святилища жрецы, правда, не были физически истреблены, как их языческие коллеги. Им дали возможность переселиться в Иерусалим, где эти жрецы были допущены к служению в центральном храме, но на второстепенных должностях, за что они получали пропитание.

Таким образом, на вопрос cui prodest — кому выгодно, в чьих интересах была организована религиозная реформа 622 г., не может быть двух ответов: от нее должно было выиграть прежде всего и преимущественно жречество иерусалимского храма. Отныне только в «доме Яхве», т. е. в иерусалимском храме, можно было совершать богослужения богу Израиля, приносить жертвы, справлять праздники, и в том числе главный из них — «пасху Яхве», и, значит, только сюда должны были стекаться и доходы от верующих. Престиж иерусалимского храма и его жречества был таким образом поднят на небывалую высоту. А идеологическим обоснованием этого стала все та же «Книга закона», в которой, очевидно, было записано именно то, что Иосия осуществил в ходе религиозной реформы.

Но что же с этой книгой стало в дальнейшем? Невероятно, чтобы первосвященник Хелкия, после того как «найденная» им «Книга закона» была с таким успехом использована, предоставил ей спокойно в единственном экземпляре покрываться пылью в безвестности на полке храмовой библиотеки. Напротив, с нее, надо полагать, были сразу же сняты копии, которые были разосланы по всей стране «для сведения и руководства».

Ведь эта книга и после проведения реформы должна была сохранить свое значение в качестве закона Яхве, содержащего «уставы и предписания», обязательные для каждого иудея, где бы он ни жил. Но в таком случае и позднейшие иудейские богословы, составлявшие канон священных писаний, не могли пройти мимо нее и должны были включить «Книгу закона» в канон.

В какой части канона Ветхого завета вероятнее всего могла оказаться «Книга закона»? Очевидно, в той, которая впоследствии получила название «Тора» (евр. — «закон»), или Пятикнижие Моисеево. Ведь о «найденной» Хелкией книге как раз было сказано, что она «дана рукою Моисея» (2 Пар. 34:14). Значит, она могла стать одной из этих пяти книг или, может быть, войти в одну из них в качестве ее части. В Пятикнижии как раз есть такая книга, в которой особенно выпукло выражены идеи, получившие реализацию в реформах Иосии. Это «Второзаконие», последняя из пяти книг Пятикнижия.

Во Второзаконии самым настойчивым образом высказывается требование о признании Яхве единственным богом Израиля и об искоренении культов всех других богов: «Слушай, Израиль: Яхве, бог наш, Яхве един есть; и люби Яхве, бога твоего, всем сердцем твоим и всею душею твоею и всеми силами твоими» (6:4–5). «Истребите все места, где народы… служили богам своим, на высоких горах и на холмах, и под всяким ветвистым деревом; и разрушьте жертвенники их… и разбейте истуканы богов их» (12:2–3), что и сделал Иосия.

Второзаконие требует самым жестоким образом расправляться с теми, кто «пойдет и станет служить иным богам, и поклонится им, или солнцу, или луне, или всему воинству небесному… побей их камнями до смерти» (17:3, 5). И это также было выполнено Иосией и жрецами иерусалимского храма с особой жестокостью.

Второзаконием строго предписывается централизация культа Яхве. Запрещается совершать богослужения и приносить жертвы Яхве в любом месте, где можно возвести жертвенник, как это было прежде. «Но к месту, какое изберет Яхве, бог ваш, из всех колен ваших, чтобы пребывать имени его там, обращайтесь и туда приходите, и туда приносите всесожжения ваши, и жертвы ваши… и возношения рук ваших, и обеты ваши, и добровольные приношения ваши, и первенцев крупного скота вашего и мелкого скота вашего… но на том только месте… на жертвеннике Яхве, бога твоего» (12:5–6, 14, 27). Все это соответствует Хелкиевой «Книге закона».

Еще в древности некоторые богословы (Хризостом, Иероним, Прокопий) считали возможным идентифицировать предъявленную Хелкией «Книгу закона» со Второзаконием, признавая, разумеется, ее «богооткровенное» происхождение. В XII в. еврейский богослов Ибн Эзра, в XVII в. философ Спиноза и в Новое время французские материалисты XVIII в., в частности Вольтер, решительно отвергли идею о том, что автором найденной Хелкией книги был Моисей. А в начале XIX в. видный немецкий исследователь и комментатор Библии В. де Ветте опубликовал свой двухтомный труд «Очерки к введению в Ветхий завет», который сыграл важную роль в истории библейской критики и в котором особое внимание уделено именно проблеме происхождения Второзакония.

Де Ветте неопровержимо доказал, что Второзаконие никак не могло появиться во времена Моисея, т. е. в XV в. до н. э. (де Ветте верил в историческое существование этого легендарного пророка). Записанные в ней законы и предписания имеют в виду народ, живущий устроенной оседлой жизнью, занимающийся преимущественно земледелием, разведением зерновых, винограда и оливок, имеющий многочисленные города, довольно развитое политическое устройство (царскую власть, городское управление, постоянных судей) (16:18), наконец, жречество как особое сословие, занимающее привилегированное положение в обществе и иерархически организованное. Все это, утверждал де Ветте, появилось у евреев только после их поселения в Ханаане и только в царский период, но никак не в период, когда они кочевали в моавитских степях к востоку от Иордана в XV в. К тому же в самом Второзаконии сохранилось одно выражение, которое прямо свидетельствует против авторства Моисея: «За Иорданом, в земле моавитской, начал Моисей изъяснять закон сей…» (1:5), — «За Иорданом», т. е. «по ту сторону Иордана», — так мог написать только человек, живший уже по сю сторону Иордана, т. е. в Ханаане. Моисею же, по Библии, так и не довелось вступить в «землю обетованную». Эти и еще ряд соображений, по мнению де Ветте, заставляют «считать Второзаконие только компиляцией… исторической фикцией, приписанной Моисею»[50], и вместе с тем позволяют идентифицировать Второзаконие с той книгой, которая при царе Иосии была найдена в иерусалимском храме.

Что касается истории с находкой, то де Ветте по этому поводу писал: «… Мы не можем знать, когда и каким образом книга попала в храм, да и не исключена возможность того, что ее подсунул жрец Хелкия. Это мнение, бесспорно, имеет под собой многие основания. Способ, которым книга появляется, слишком похож на организованное мероприятие, в чем, кроме Хелкии и особенно Шафана, принимала участие и пророчица Олдама… Откуда появилась книга, над этим история опускает свой занавес, и было бы слишком смело пытаться отдернуть его»[51]. Несколько уклончивый тон этого замечания де Ветте можно понять, если учесть, что автор его был все же профессором теологии. Но в настоящее время большинство библеистов даже из среды богословов вынуждено признать, что Второзаконие, или, точнее, та часть его, которая в виде «Книги закона» была «найдена» Хелкией, тогда же, т. е. в годы правления царя Иосии, была сфабрикована и выдана за древнюю рукопись.

Конечно, в современных нам условиях подобная подделка была бы немедленно разоблачена методами научного анализа материала (папируса или кожи), на котором был написан текст, шрифта, стиля, языка и т. д. «Как объяснить, — пишет современный библеист А. Лодс, — что Второзаконие имеет словарь не древний, стиль не старых текстов, но язык плавный, периоды пространные, ораторские, характерные для VII в., периода Иеремии?»[52] Конечно, ни Хелкии, ни царскому писцу Шафану, ни кому другому из организаторов этого подлога и в голову не могло прийти, что кто-нибудь из их современников может задать им такие вопросы. Зато они позаботились, чтобы в самой «найденной» книге был ответ на другой вопрос — как и почему книга, написанная Моисеем, оказалась на протяжении веков забытой и затерянной в иерусалимском храме? Вот этот ответ, вставленный в дошедший до нас текст Второзакония (31:24–27): «Когда Моисей вписал в книгу все слова закона сего до конца, тогда Моисей повелел левитам… сказав: возьмите сию книгу закона и положите ее одесную ковчега завета Яхве… и она там будет свидетельством против тебя (т. е. против народа Израиля. — М.Р.); ибо я знаю упорство твое и жестоковыйность твою: вот и теперь, когда я живу с вами ныне, вы упорны пред Яхве; не тем ли более по смерти моей?»

Нелепость такого объяснения для современного читателя вполне очевидна: зачем надо было запрятать книгу-свидетельство так, что потом ее не могли найти в течение нескольких сот лет? Зато это место во Второзаконии становится совершенно понятным, если его связать с историей находки Хелкии. Организаторы религиозной реформы 622 г. применили уже известный нам прием: составленная ими книга была приписана древнему пророку Моисею, в котором народная традиция видела не только избавителя их предков от ига египетских фараонов, но и основателя их религии.

Таким образом, результатом реформы Иосии был не только разгром языческих культов в Иудее и централизация культа Яхве в Иерусалиме, но также появление у древних евреев первого священного писания, если понимать под этим названием религиозное сочинение, официально и публично признанное в качестве такового соответствующими авторитетными инстанциями. Насколько нам известно, ни одно более раннее произведение древнееврейской литературы до того не было удостоено этой чести. «Книгу закона», найденную в иерусалимском храме, иудейский царь и «все священники и пророки» публично и официально признали за подлинный «закон Яхве», который царь Иосия обязался за себя и за весь свой народ выполнять.

Надо полагать, что в числе тех пророков, которые присутствовали при этом торжественном акте, был и знакомый нам уже пророк Софония, и, быть может, не только в роли пассивного свидетеля и слушателя, но и в роли непосредственного и активного участника и даже одного из сочинителей зачитываемой самим царем «Книги закона». Но, пожалуй, еще с большей степенью вероятности это можно предположить относительно другого пророка того же времени — пророка Иеремии.

Иеремия родился между 650 и 640 гг. Он происходил из древнего жреческого рода, далеким предком его был Авиатар, первосвященник при царе Давиде. В молодости Иеремия жил в маленьком городке Анатоте, приблизительно в 5–6 км к северо-востоку от Иерусалима. Название этого древнего городка, несомненно, связано с именем ханаанейской богини Анат, которой в древности поклонялись и израильтяне, считая ее супругой Яхве. Но и во времена Иеремии языческие традиции в этом городке должны были быть еще сильны.

Иеремия — пророк-политик

В Анатоте у Иеремии была какая-то земельная собственность, он был достаточно состоятельным человеком, настолько, во всяком случае, что мог прикупить за сравнительно большую цену еще один земельный участок у своего родственника (32:7—10). Иеремия, наверное, получил еще в детстве соответствующее воспитание, был знаком с древней литературой и историей своего народа и в своих выступлениях охотно приводил примеры из этой истории, называл имена древних патриархов и пророков. Он, без сомнения, читал записанные пророчества своих предшественников Амоса, Осии, Исаии. Стиль и обороты его речи часто почти дословно повторяют соответствующие места у этих авторов. Впрочем, подобного рода заимствования были у древнееврейских пророков явлением вполне обычным. Сам Иеремия по этому поводу обрушивается на враждебных ему пророков, вложив угрозу в уста самого Яхве: «Вот, я — на пророков, которые крадут слова мои друг у друга» (23:30).

Иеремия сообщает, каким образом он стал пророком: к нему было «слово Яхве во дни Иосии, сына Амонова, царя иудейского, в тринадцатый год царствования его…» (1:2). Тринадцатый год правления Иосии — это 626 г. до н. э. Иеремия излагает содержание «слова» Яхве: «Прежде нежели я образовал тебя в чреве, я познал тебя, и прежде нежели ты вышел из утробы, я освятил тебя: пророком для народов поставил тебя». Иеремия смиренно ответил богу: «Господи боже! Я не умею говорить; ибо я еще молод». Но Яхве успокоил будущего пророка: «Не говори: «я молод»; ибо ко всем, к кому пошлю тебя, пойдешь, и все, что повелю тебе, скажешь. Не бойся их; ибо я с тобою, чтобы избавлять тебя». Затем Яхве простер руку свою, коснулся уст пророка и добавил: «Вот, я вложил слова мои в уста твои. Смотри, я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать» (1:5—10).

Описание этого посвящения в пророки, конечно, очень напоминает соответствующее место у Исаии (Ис. 6). Но последние слова Яхве создают вокруг образа Иеремии ореол особого мистического величия и могущества. Иеремия претендует на нечто большее, чем древний пророк: миссия его касается не только Израиля, он поставлен «над народами и царствами», и не только возвещать волю Яхве, но и осуществлять ее: губить и созидать, искоренять и насаждать.

Почувствовав в себе призвание стать пророком Яхве, мог ли Иеремия остаться в стороне от подготовляемой другими ревнителями Яхве, священниками и пророками, религиозной реформы? Так же как Софония, он, очевидно, принял участие в предварительной пропаганде тех идей, какие закладывались в подготовлявшейся «Книге закона». Он приступил к этому еще в своем родном городе Анатоте, где громил языческие культы и требовал поклонения одному только Яхве. Этим он настолько раздражил своих земляков, «мужей Анафофа», что они хотели его убить (11:21).

Иеремии пришлось перебраться в Иерусалим, где он и прожил почти всю свою остальную жизнь. Некоторые исследователи считают, что Иеремия даже принимал непосредственное участие в написании «Книги закона». Во всяком случае, многие выражения и образы Второзакония действительно напоминают стиль Иеремии.

Может быть, среди тех, кто участвовал в написании «Книги закона» и в проведении религиозной реформы 622 г., были люди, искренне верившие, что результатом ее будет не только рост влияния и доходов иерусалимского жречества, но и моральное возрождение народа, выполняющего записанные в этой книге заветы и законы. И тогда Яхве, наверное, вернет свою милость «избранному народу», и для Израиля наступит царство мира и благоденствия, как давно уже обещали прежние пророки Яхве, «божьи люди». Может быть, и Иеремия верил в это, но в таком случае ему неизбежно пришлось сильно разочароваться.

Вопреки предвещаниям Софонии и других пророков и жестоким мерам Иосии, ревнителям Яхве так и не удалось полностью искоренить культы других божеств в Иудее. При Иосии эти культы подверглись суровому гонению, хотя размеры его редакторы Книги Царств, вероятно, сильно преувеличили. Но уже в правление сына Иосии Саллума (другое имя — Иоахаз) язычество снова вошло в силу, и последующие цари Иоаким, Иехония, Седекия также «делали неугодное в очах Яхве» (4 Цар. 24:19). Эти слова у библейского автора неизменно означают поклонение чужим богам.

Иеремия, пророчествовавший при всех этих царях (1:2–3), не устает бичевать свой народ за такое вероломство по отношению к богу Яхве, за «блуд» с чужими богами, за идолопоклонство. Мы узнаем из его речей, что снова восстановлены «капища» Ваала в мрачной «долине сынов Енномовых», где приносились даже человеческие жертвы (32:35); что широкое распространение получили культы египетских и месопотамских божеств и в особенности «богини неба» — египетской Изиды (или вавилонской Иштар). Иеремия вкладывает в уста Яхве свое возмущение этим: «Не видишь ли, что они делают в городах Иудеи и на улицах Иерусалима? Дети собирают дрова, а отцы разводят огонь, и женщины месят тесто, чтобы делать пирожки для богини неба… чтобы огорчать меня» (7:17–18). «Сколько у тебя городов, столько и богов у тебя, Иуда, и сколько улиц в Иерусалиме, столько вы наставили жертвенников постыдному, жертвенников для каждения Ваалу» (11:12).

Огорчают Яхве своей приверженностью к «иным богам» и бедные и богатые, и знатные и незнатные. «И сказал я сам в себе, — делится пророк своими мыслями с читателем, — это, может быть, бедняки; они глупы, потому что не знают пути Яхве, закона бога своего; пойду я к знатным и поговорю с ними, ибо они знают путь Яхве, закон бога своего» (5:4–5). Но эти оказались еще хуже. «Как клетка, наполненная птицами, домы их полны обмана; чрез это они и возвысились и разбогатели, сделались тучны, жирны, переступили даже всякую меру во зле, не разбирают судебных дел, дел сирот; благоденствуют, и справедливому делу нищих не дают суда» (5:27–28).

Иеремию особенно возмущает, что эти беззаконники, поклоняющиеся языческим богам, вовсе не считают такое свое поведение изменою Яхве; они регулярно приносят положенные жертвы и ему, ходят на богослужения в храм Яхве и считают, что они достаточно выполняют свои обязанности по отношению к своему богу, а значит, и Яхве должен соблюсти условия «завета»: посылать дождь на их поля, защищать от врагов и т. д. Но пусть не надеются. «Как, — возмущается Яхве, — вы крадете, убиваете и прелюбодействуете, и клянетесь во лжи… и кадите Ваалу, и ходите во след иных богов… и потом приходите и становитесь пред лицем моим в доме сем, над которым наречено имя мое, и говорите: «мы спасены», чтобы и впредь делать все эти мерзости» (7:9—10). Яхве не нужны жертвы этих лицемеров и отступников: «Для чего мне ладан… Всесожжения ваши неугодны, и жертвы ваши неприятны мне» (6:20).

Как Амос и Осия, Исаия и Софония, и почти теми же словами, Иеремия скорбит о падении нравов и социальной несправедливости, царящей в народе: «Каждый обманывает своего друга, и правды не говорят… говорят с ближним своим дружелюбно, а в сердце своем строят ему ковы» (9:5, 8).

Но, пожалуй, более всего возмущает Иеремию поведение его коллег — иерусалимских пророков. Все зло от них, ибо они вместе со священниками вводят в заблуждение народ израильский. Сами они «прелюбодействуют и ходят во лжи, и поддерживают руки злодеев, чтобы никто не обращался от своего нечестия…». От пророков иерусалимских нечестие распространилось на всю землю. «Так говорит Яхве Саваоф: не слушайте слов пророков, пророчествующих вам: они обманывают вас, рассказывают мечты сердца своего, а не от уст Яхве… и всякому, поступающему по упорству своего сердца, говорят: «не придет на вас беда»… Я слышал, что говорят пророки, моим именем пророчествующие ложь. Они говорят: «мне снилось, мне снилось»… Пророк, который видел сон, пусть и рассказывает его как сон; а у которого мое слово, тот пусть говорит слово мое верно… Вот, я — на пророков, говорит Яхве, которые действуют своим языком, а говорят: «Он сказал». Нарисовав эту живую картинку пророческих нравов, Иеремия от имени бога пророчит им «поношение вечное и бесславие вечное» (23:11–40).

Можно не сомневаться, что примерно так же отзывались его противники — иерусалимские пророки — об Иеремии. Но сам он себя, по-видимому, искренне считал истинным посланником божьим, призванным возвестить народам слова Яхве, вложенные в его уста божественной рукой. И он неустанно выступал со своими пророчествами на протяжении почти трех десятилетий, неоднократно подвергаясь преследованиям и подчас рискуя жизнью, нажив множество могущественных врагов, но и немало верных сторонников. Он стал «человеком, который спорит и ссорится со всею землею», — так он характеризует сам себя (15:10). И он горько жалуется на своих врагов богу: «Они сказали: «придите, составим замысел против Иеремии…» Но ты, Яхве, знаешь все замыслы их против меня, чтобы умертвить меня; не прости неправды их»; «предай сыновей их голоду и подвергни их мечу; да будут их жены бездетными и вдовами, и мужья их да будут поражены смертью, и юноши их умерщвлены мечом на войне» (18:18, 23, 21).

Что же все-таки было главной причиной вражды между Иеремией и его противниками? О чем он спорил и ссорился «со всею землею»?

Похоже, что пророк нажил себе врагов не только из-за расхождений по вопросам религии, во всяком случае, это не был абстрактный спор о содержании идеи бога. То, что Иеремия говорил о боге Израиля, не должно было казаться его слушателям и читателям в общих чертах чем-то новым и вызывающим протест.

Иеремия настаивал на том, что боги язычников не заслуживают поклонения: «Вырубают дерево в лесу, обделывают его руками плотника при помощи топора, покрывают серебром и золотом, прикрепляют гвоздями и молотом, чтобы не шаталось. Они как обточенный столп, и не говорят; их носят, потому что ходить не могут. Не бойтесь их, ибо они не могут причинить зла, но и добра делать не в силах… Боги, которые не сотворили неба и земли, исчезнут с земли и из-под небес». Иное дело — Яхве. Яхве — истинный бог. Это он «сотворил землю силою своею, утвердил вселенную мудростью своею и разумом своим распростер небеса». Бог Яхве — «творец всего» и «царь народов», власть его над всеми народами, в том числе и над теми, которые «не призывают имени его». А Израиль — это «жезл наследия его» (10:3—16, 25), народ, избранный богом, с которым Яхве заключил «завет» еще в древности: «Слушайтесь гласа моего и делайте все, что я заповедаю вам, — и будете моим народом, и я буду вашим богом»; «проклят человек, который не послушает слов завета сего…» (11:4, 3).

Иеремия учил, что Яхве не только всемогущ и премудр, но также справедлив и правосуден и требует того же от людей. Он наказывает зло и вознаграждает добро (32:19). И к своему народу он тоже относится по справедливости. Ныне народ иудейский погряз в грехах и изменяет своему богу и за это заслужил наказания: Яхве перестанет посылать дождь на поля его, и люди будут умирать от голода, и еще бог нашлет на Иуду полчища чужих народов, которые подвергнут страну разграблению и опустошению, а население ее уведут в плен, и за то, что они служили чужим богам в земле своей, придется им служить чужим в земле чужой. Но Яхве не истребит народ свой до конца (5:15–19 и в др. местах). Он даже может отменить свой приговор об отдельном человеке и о народе, которые в руках бога, точно глина в руках горшечника. Сам Яхве устами пророка так объясняет свое поведение: «Иногда я скажу о каком-либо народе и царстве, что искореню, сокрушу и погублю его; но если народ этот, на который я это изрек, обратится от своих злых дел, я отлагаю то зло, которое помыслил сделать ему» (18:6—10). Если Израиль раскается и исправится, то Яхве вернет ему свою милость, восстановит его государство, и тогда в городах Иуды и на улицах Иерусалима снова зазвучат радостные голоса, восхваляющие бога Яхве (33:10–12).

Все это жители Иудеи уже слышали от более ранних пророков, и, надо полагать, пророки Яхве — современники Иеремии и его противники тоже проповедовали нечто подобное. К этому же их теперь обязывала и признанная священным писанием «Книга закона», в которой исключительность Яхве и запрет идолопоклонства были записаны в виде первой и важнейшей заповеди: «Я Яхве, бог твой… да не будет у тебя других богов пред лицем моим. Не делай себе кумира и никакого изображения…» (Втор. 5:6–8).

Что касается культовой практики, Иеремия также не выдвигал никаких особых требований. Вряд ли можно видеть в нем, что характерно для богословствующих библеистов, поборника возвышенного и абстрактного монотеизма, «смело отрицавшего за культом всякое религиозное значение»[53], противником всяких жертвоприношений и каждений. Там, где у Иеремии говорится, что Яхве «неприятны» курения ладаном и всесожжения, имеются в виду те случаи, когда жертвы приносят отступники от Яхве, которые «преданы корысти» и «делают мерзости», в том числе и священники и пророки, поступающие таким образом (6:13–20). Но в другом месте тот же Иеремия, пророчествуя о светлом будущем раскаявшегося Израиля, предсказывает, что в те времена «во все дни» священники и левиты будут возносить всесожжения, сжигать приношения и совершать жертвы (33:18).

Итак, недоброжелательное отношение к Иеремии, на которое он жалуется в своих пророчествах, гонения и преследования, которым он подвергался со стороны священников и пророков, вельмож и царя, имели своей причиной отнюдь не религиозные взгляды пророка из Анатота. Хотя ригоризм Иеремии, наверное, сильно раздражал его современников, считавших в большинстве своем нелишним, принеся положенные жертвы и воскурения в «доме Яхве», уделить некую толику внимания также и другим богам, врагов себе Иеремия нажил своими политическими выступлениями. Почти все пророчества Иеремии носят ярко выраженный политический характер. Они были теснейшим образом связаны с внутренним и международным положением Иудеи в конце VII — начале VI в. до н. э.

Иеремия, как уже было сказано, выступил в роли пророка, если ему верить, в 626 или в 625 г. И в эти же годы в Передней Азии произошел ряд важных событий. В 627 г. умер ассирийский царь Ашшурбанипал, и сразу после этого в следующем, 626 г. от Ассирии отделился Вавилон. Ослаблением Ассирии воспользовались скифы и, ворвавшись в Сирию и Палестину, разграбили филистимские города, а затем безнаказанно ушли на север, на свою родину. Можно было ожидать их нового вторжения. А в ближайшие два десятилетия некогда мощная Ассирия была окончательно сокрушена ударами Вавилона и Мидии, которые и поделили между собой все ее бывшие владения. Сирия и Палестина, включая и Иудею, должны были стать легкой добычей вавилонского царя Навуходоносора II.

Однако Египет также решил принять участие в дележе ассирийского наследства. Египетский фараон Нехо даже попытался оказать поддержку ассирийским гарнизонам в Северной Сирии, надеясь прибрать ее к рукам, но потерпел неудачу. Навуходоносор нанес ему поражение в Сирии, в битве при Кархемише, и Нехо пришлось отступить в Египет, чтобы снова собраться с силами и продолжать борьбу с Вавилоном.

Годы правления Иосии были для Иудеи сравнительно благополучными. Скифы прошли западнее нее, существенно не затронув владения Иосии, и в последующие годы ему даже удалось, воспользовавшись ослаблением Ассирии, распространить свою власть на некоторые области, некогда входившие в состав Израильского царства, а позже ставшие владениями ассирийского царя. Иудея перестала платить дань Ассирии. Есть основания полагать, что при Иосии были проведены некоторые реформы социального характера, в частности принят закон об ограничении срока долгового рабства и несколько упорядочено судопроизводство. Иеремия в одном из своих выступлений восхваляет Иосию за то, что тот «производил суд и правду… разбирал дело бедного и нищего, и потому ему хорошо было» (22:15–16). Но как уже было отмечено, окончил Иосия свое царствование отнюдь не хорошо.

После кончины Иосии на престоле оказался сперва его сын Иоахаз, который, однако, через три месяца чем-то не угодил египетскому фараону, был им свергнут и увезен в Египет, где и окончил свою жизнь. Царем Иудеи фараон Нехо поставил другого сына Иосии, Иоакима (609–593 гг.).

Будучи египетским ставленником, Иоаким придерживался египетской ориентации. Хотя попытка фараона Нехо остановить продвижение вавилонян закончилась неудачей, но и после этого он не потерял надежды восстановить свою власть над Сирией и с этой целью поддерживал все попытки мелких царств Сирии и Палестины оказать сопротивление наступающему Вавилону.

Во всех этих государствах шла борьба между двумя внешнеполитическими тенденциями, из которых одна ориентировалась на Египет, другая — на Вавилон. И Египет и Вавилон в равной мере были угрозой для независимого существования маленькой Иудеи: трудно было решить, кто из этих двух могущественных хищников опаснее и в ком искать поддержки. При дворе иудейского царя Иоакима была сильная проегипетская партия. Но была среди иудейской знати также и провавилонская группировка, которая особенно усилилась после поражения египтян при Кархемише. Среди иудейских пророков тоже не было единомыслия. Многие из них поддерживали проегипетскую партию, в том числе популярный пророк Анания, который несколько позже, выступая перед народом в иерусалимском храме Яхве, от имени бога предвещал скорое падение Вавилона: «Так говорит Яхве… Сокрушу ярмо Навуходоносора, царя вавилонского, через два года, сняв его с выи всех народов» (28:11).

Иеремия, который еще в своем раннем выступлении во времена царя Иосии объявил, что он поставлен самим богом и призван возвещать волю и намерения Яхве в отношении не только Израиля, но и других народов, активно включился в политическую борьбу между проегипетской и провавилонской партиями, примкнув к последней и, может быть, даже возглавив ее. Трудно сказать, в какой мере им руководила «проницательность государственного мужа», понимавшего, как считают многие исследователи, что единственное спасение от полного уничтожения его народа — это покориться без сопротивления Вавилону[54], или у него были какие-то другие мотивы. Из других пророков, придерживавшихся той же ориентации на Вавилон, нам известно только имя Урии, сына Шемаии (26:20–23).

Книга Иеремии дает представление о состоянии умов в Иудее в те годы. Сердца людей были полны страха и отчаяния перед надвигающейся катастрофой. Где спасение? Кто поможет? К какому богу обратиться? Поможет ли Яхве своему народу? Некоторые были уверены, что Яхве не позволит язычникам завладеть своей землей, своим «домом на Сионе», и, убеждая самих себя, повторяли как заклинание: «Здесь храм Яхве, храм Яхве, храм Яхве» и «мы спасены» (7:4,10). Другие, теряя надежду на бога, с тоской говорили: «Он не увидит, что с нами будет» (12:4) и, обращаясь к Яхве, жаловались: «Надежда Израиля! Для чего ты — как чужой в этой земле?., как сильный, не имеющий силы спасти?» (14:8–9). Не веря в силу своего бога, эти люди обращались за помощью к чужим богам (7:31–32). Многие приходили к пророкам, требуя запросить «слова Яхве», узнать будущее. А те отвечали по-разному. Некоторые из пророков — современников Иеремии — предпочитали давать от имени бога успокоительные ответы: «Не увидите меча, и голода не будет у вас, но постоянный мир дам вам на сем месте» (14:13). Другие, обличая первых во лжи и в том, что «слова Яхве нет в них», пророчествовали самые страшные бедствия: бездождие и голод, нашествие врагов-иноплеменников, опустошение страны, разрушение городов и увод населения в плен, рабство и гибель. Так пророчествовал и Иеремия. Яхве его устами изрекал свой приговор над Иудой: «Вот, я приведу на вас, дом Израилев, народ издалека, говорит Яхве, народ сильный, народ древний, народ, которого языка ты не знаешь, и не будешь понимать, что он говорит. Колчан его — как открытый гроб; все они люди храбрые. И съедят они жатву твою и хлеб твой, съедят сыновей твоих и дочерей твоих… разрушат мечом укрепленные города твои, на которые ты надеешься» (5:15—17).

Слушая эти угрозы Яхве, люди в ужасе спрашивали пророка: «За что?» И пророк передавал им ответ Яхве: «Если вы скажете: «за что Яхве, бог наш, делает нам все это?», то отвечай: так как вы оставили меня и служили чужим богам в земле своей, то будете служить чужим в земле не вашей» (5:19).

Правда, в утешение своим слушателям пророк обещал: «Но и в те дни, говорит Яхве, не истреблю вас до конца» (5:18). И далее Иеремия, как до него древние пророки Осия и Исаия и другие, обещал возрождение Израиля из раскаявшегося и обратившегося «остатка» в неопределенном будущем. Для его слушателей это было, наверное, слабое утешение. Они не могли понять логики Яхве: что же будет с его городом Иерусалимом, с «домом Яхве» — иерусалимским храмом на горе Сион? Иеремия однажды и на это дал ответ: «И город и храм будут разрушены». Причем он выступил с этим пророчеством в первые годы правления Иоакима в иерусалимском храме, когда там собралось множество народа: «Священники и пророки и весь народ слушали Иеремию, когда он говорил сии слова в доме Яхве. И когда Иеремия сказал все, что Яхве повелел ему сказать всему народу, тогда схватили его священники и пророки и весь народ, и сказали: «ты должен умереть» (26:7–8). Однако нашлись люди, которые на этот раз заступились за пророка, — «некоторые из старейшин земли» (26:17). Иеремия избежал смерти. Но другой пророк Яхве, Урия, сын Шемаии, пророчествовавший «точно такими же словами, как Иеремия», поплатился за это. Царь Иоаким «умертвил его мечом и бросил труп его, где были простонародные гробницы» (26:20–23).

В другой раз Иеремия купил глиняный сосуд и, пригласив с собой «старейшин из народа и старейшин священнических», отправился в долину сыновей Енномовых — место языческих культов. Там он разбил сосуд, изрекши при этом очередное «слово Яхве»: «Так сокрушу я народ сей и город сей, как сокрушен горшечников сосуд, который уже не может быть восстановлен». Подобный акт в древности рассматривался не только как символический. Это был магический прием, влекущий за собой несчастье. В Египте при вступлении на престол нового фараона писали на стенках сосудов имена врагов, внутренних и внешних, добавляли проклятие «пусть умрет» и разбивали эти сосуды. И в Палестине при археологических раскопках также были обнаружены формулы таких проклятий на глиняных черепках. Поэтому священник Пасхор, надзиратель иерусалимского храма, когда узнал о поступке Иеремии, не только избил его, но и запретил ему появляться в храме (19:1 —11;20:2).

На седьмом году своего царствования (в 603 г.) царю Иоакиму все же пришлось объявить о своей покорности Вавилону. Он обязался прекратить сношения с Египтом и уплатил дань Навуходоносору. Но через три года прекратил выплачивать дань. Сразу же на Иудею напали сохранившие верность Вавилону соседние народы: моавитяне, арамеи, аммонитяне. В 598 г. Иоаким умер, передав престол своему сыну Иехонии. И в этом же году Навуходоносор вторгся со своим войском в Иудею. Иерусалим был осажден, и Иехония сдался (597 г. до н. э.). Иудейский царь вместе со всем его двором, жрецами, войском был уведен в плен в Вавилон. Туда же были переселены ремесленники Иерусалима. Сельское население было оставлено на месте. Над остатком населения Иудеи Навуходоносор поставил царем третьего сына Иосии Седекию. Вывез Навуходоносор из Иерусалима также «все сокровища дома Яхве и сокровища царского дома» (4 Цар. 24).

Иеремия в эти годы с еще большей настойчивостью требует подчиниться Вавилону и покорно нести его ярмо, ибо это воля Яхве. Он направляет послание к тем иудеям, которые уже были вывезены Навуходоносором в Вавилонию (Иер. 29). В нем пророк от имени Яхве убеждает живущих в плену своих соплеменников соблюдать полную покорность царю вавилонскому и не надеяться на скорое возвращение на родину, ибо «так говорит Яхве: когда исполнится вам в Вавилоне семьдесят лет, тогда я посещу вас и исполню доброе слово мое о вас, чтобы возвратить вас на место сие» (29:10).

И все же Иудея сделала еще одну попытку сбросить иго Вавилона. Сложилась еще одна коалиция против Вавилона, в которую на этот раз вошли моавитяне, эдомитяне, аммонитяне, крупный финикийский город Тир и другой город Сидон, за спиною их снова был Египет, накапливавший силы для борьбы с Вавилоном.

И когда в Иерусалиме появились послы государств коалиции для переговоров, Иеремия получил очередное «слово Яхве», о чем оповестил не только царя Седекию, но и этих иностранных послов. Яхве повелел ему: «…накажи им сказать государям их: так говорит Яхве Саваоф, бог израилев… Я сотворил землю, человека и животных, которые на лице земли… и отдал ее, кому мне благоугодно было. И ныне я отдаю все земли сии в руку Навуходоносора, царя вавилонского, раба моего… И если какой народ и царство не захочет служить ему, Навуходоносору, царю вавилонскому, и не подклонит выи своей под ярмо царя вавилонского, — этот народ я накажу мечом, голодом и моровою язвою, говорит Яхве, доколе не истреблю их рукою его… Народ же, который подклонит выю свою под ярмо царя вавилонского и станет служить ему, я оставлю на земле своей, говорит Яхве, и он будет возделывать ее и жить на ней» (27:4–6,8,11). Кроме того, Иеремия получил от Яхве повеление дать соответствующее «знамение» в доказательство его слов: «Так сказал мне Яхве; сделай себе сам узы и ярмо и возложи их себе на шею» (27:2). Пророк так и сделал и в таком виде явился в иерусалимский храм. И здесь произошло столкновение пророков, представлявших две враждебные партии. Против Иеремии выступил другой пророк Яхве Анания. Сорвав с «выи» Иеремии деревянное ярмо, он изломал его и объявил в свою очередь от имени Яхве: «Так говорит Яхве: так сокрушу ярмо Навуходоносора, царя вавилонского, через два года…» Иеремию это нисколько не убедило. Вместо деревянного ярма он заказал себе сделать железное, а Анании предрек скорую смерть за его обман (28:10–11).

Между тем египетский фараон Априй все же решился выступить со своим войском на выручку осажденному Иерусалиму. Вавилонские войска, отложив на время осаду города, двинулись навстречу египтянам. В Иудее оживилась надежда на спасение, а Иеремия решил выбраться из Иерусалима, уйти в Анатот. Но в городских воротах пророк был задержан: «Ты хочешь перебежать к халдеям?» Иеремию посадили в темницу, но он и оттуда через преданных ему людей продолжал агитацию за сдачу Иерусалима вавилонскому царю: «…Так говорит Яхве: кто останется в этом городе, умрет от меча, голода и моровой язвы, а кто выйдет к халдеям, будет жив», ибо «непременно предан будет город сей в руки войска царя вавилонского…» (38:2–3). Узнав об этом, «князья», руководившие обороной, потребовали от царя предать пророка смерти: «Да будет этот человек предан смерти, потому что он ослабляет руки воинов, которые остаются в этом городе… Этот человек не благоденствия желает народу сему, а бедствия» (38:4). Иеремию бросили в глубокую яму, полную грязи, где он мог бы погибнуть, если бы не вмешательство одного придворного, очевидно тайного сторонника провавилонской партии, который с разрешения царя вытащил пророка из ямы, но оставил его в темнице.

Между тем фараон Априй потерпел поражение от вавилонян и вернулся в Египет. Осада Иерусалима продолжалась. В июле 586 г. стены Иерусалима были пробиты, город был вавилонянами захвачен и на этот раз почти полностью разрушен. Разрушены были стены города, сожжен построенный еще Соломоном храм Яхве. Седекия пытался бежать, но был схвачен. «И заколол царь вавилонский сыновей Седекии… перед его глазами, и всех вельмож иудейских заколол царь вавилонский; а Седекии выколол глаза и заковал его в оковы, чтобы отвести его в Вавилон… А остаток народа, остававшийся в городе, и перебежчиков, которые перешли к нему, и прочий оставшийся народ Навузардан, начальник телохранителей, переселил в Вавилон. Бедных же из народа, которые ничего не имели, Навузардан… оставил в иудейской земле и дал им тогда же виноградники и поля» (39:4—10). Вавилонский царь не был заинтересован в полном запустении страны, кто бы тогда платил ему дань? Но относительно Иеремии Навуходоносор, которому, очевидно, было известно о провавилонской деятельности пророка, отдал специальное повеление Навузардану: «Возьми его и имей его во внимании, и не делай ему ничего худого, но поступай с ним так, как он скажет тебе» (39:11–12).

Иеремии было предложено на выбор: «Если тебе угодно идти со мною в Вавилон, иди, и я буду иметь попечение о тебе; а если не угодно тебе идти со мною в Вавилон, оставайся. Вот, вся земля перед тобою; куда тебе угодно, и куда нравится идти, туда и иди» (40:4). Иеремия на свою беду предпочел Иудею.

Оставшиеся в стране сторонники Египта вскоре убили вавилонского ставленника в Иудее Годолию и бежали в Египет под покровительство фараона, захватив с собой также Иеремию и его постоянного спутника и секретаря Варуха против воли последних. Вопреки очередному пророчеству Иеремии, который предсказал от имени Яхве, что и Египет постигнет та же участь, что и Иудею, Навуходоносор не пошел войной против Египта и не завоевал его, а Иеремия так и остался в Египте и умер в чужой стране.

Пророчества Анании, пророка Яхве и сторонника проегипетской партии, не сбылись, и, быть может, поэтому они и не сохранились. Но и Иеремия ошибся, предсказав, что Навуходоносор завоюет Египет и поставит свой престол во дворце фараонов. Этого, как известно, не удалось сделать ни Навуходоносору, ни последующим вавилонским царям. И не стали служить Навуходоносору, и сыну его, и сыну сына его «все народы», как это тоже предсказал Иеремия от имени Яхве (27:4–8). И Яхве, который устами Иеремии предопределил, что иудеи пробудут в плену ровно 70 лет, тоже допустил просчет: в действительности вавилонское пленение даже для тех, кто был уведен в первый раз, в 597 г., продлилось не 70, а 58 лет (597–539 гг.). Можно было бы обнаружить в Книге Иеремии немало подобных несбывшихся пророчеств, пожалуй больше, чем «сбывшихся». А что касается этих последних, то следует иметь в виду, что значительная часть Книги Иеремии, несомненно, состоит из позднейших добавлений. Так, главы 50–51 были признаны позднейшей вставкой еще в XVIII в. Эйхгорном. В них ряд мест является почти буквальным повторением позднейших добавлений в тексте Книги Исаии. В этих главах предсказывается нашествие на Вавилон «царей мидийских» (51:11), крушение Вавилона, который будет уничтожен, как Содом и Гоморра, превратится в груду развалин, в пустыню, жилище шакалов. Иеремия не мог этого написать. Здесь чувствуется рука позднейшего автора, может даже того самого, который написал текст глав 13 и 14 Книги Исаии. В Книге Иеремии речи пророка в беспорядке перемешаны с биографическими данными (главы 26–29; 32; биографические вставки в главах 34–45). Глава 52 — это извлечение из Книги Царств (4 Цар. 25), она также добавлена позже, о чем свидетельствуют последние слова предыдущей, 51-й главы: «Доселе речи Иеремии». Эти места, очевидно, дописал человек, который хорошо знал жизнь пророка, и, скорее всего, это был постоянный спутник и верный ученик Иеремии уже упоминавшийся выше Варух, сын Нирии.

История текста Книги Иеремии была достаточно сложной. В самом тексте несколько раз встречается упоминание о записи выступлений пророка еще при его жизни (25:13; 36:2–4), и, видимо, тогда же появилось несколько «изданий» его пророчеств. В главе 36 сообщается, что на четвертом году царствования Иоакима (605 г.) Иеремия получил приказание Яхве: «Возьми себе книжный свиток и напиши в нем все слова, которые я говорил тебе об Израиле и об Иуде и о всех народах с того дня, как я начал говорить тебе, от дней Иосии до сего дня» (36:1–2). Иеремия позвал своего верного спутника и секретаря Варуха и диктовал ему.

В самом начале Книги Иеремии стоит заголовок: «Слова Иеремии… к которому было слово Яхве во дни Иосии… и также во дни Иоакима… до конца одиннадцатого года Седекии… до переселения Иерусалима в пятом месяце…» (1:1–3). Эта приписка могла быть сделана только после переселения иудеев в Вавилон в 586 г. к тексту, содержавшему более полный состав пророчеств Иеремии, включая те, которые были записаны между 605 и 586 гг.

А в самом конце Книги Иеремии описаны события жизни пророка в Египте, куда он был насильно уведен после установления вавилонского господства над Иудеей. Это было, можно сказать, новое, дополненное «издание» пророчеств Иеремии. Все эти записи были, скорее всего, сделаны все тем же Варухом, так же как и биографические вставки.

Но, как уже было сказано, и позже, в период плена, и в послепленные века в текст Иеремии были вписаны многочисленные вставки. Причем следует думать, что в те времена по рукам ходило много списков, значительно различавшихся между собой по содержанию. Доказательством этого служит тот факт, что древний (III–II вв. до н. э.) перевод Книги Иеремии на греческий язык в Септуагинте существенно отличается от дошедшего до нас древнееврейского текста. В нем почти на 2700 слов меньше, отсутствуют многие части, иной порядок глав. Очевидно, переводчики на греческий язык и «издатели» древнееврейского текста в дошедшем до нас составе воспользовались разными списками.

Есть в Книге Иеремии одно место, которое для исследователя Библии является особо ценным, — это глава 36. В ней приводится рассказ о том, как была сделана запись одного из выступлений пророка.

Сам пророк в это время находился в заключении, куда он попал за свои выступления в пользу провавилонской партии, преследуемый сторонниками египетской ориентации во главе с царем Иоакимом. Пророку грозил смертный приговор. И все же Иеремия идет на рискованный шаг: он вызывает к себе писца Варуха, «и написал Варух в книжный свиток из уст Иеремии все слова Яхве, которые он говорил ему. И приказал Иеремия Варуху и сказал: я заключен и не могу идти в дом Яхве; итак иди ты и прочитай написанные тобою в свитке с уст моих слова Яхве вслух в доме Яхве…» (36:4–6).

Варух выполнил поручение Иеремии, прочитал записанное в свитке «вслух всего народа» (36:10). В тот же день Варуху пришлось второй раз прочитать свою запись перед «князьями», царскими советниками, которые отобрали у него свиток и принесли его царю. По приказу царя запись речи Иеремии была прочитана в третий раз за этот день. И когда царский чтец Иегудий «прочитывал три или четыре столбца, царь отрезывал их писцовым ножичком и бросал на огонь в жаровне, доколе не уничтожен был весь свиток…» (36:23).

И снова «было слово Яхве к Иеремии»: «Возьми себе опять другой свиток и напиши на нем все прежние слова, какие были на первом свитке, который сожег Иоаким, царь иудейский… И взял Иеремия другой свиток и отдал его Варуху… и он написал в нем из уст Иеремии все слова того свитка, который сожег Иоаким, царь иудейский, на огне; и еще прибавлено к ним много подобных тем слов» (36:28,32).

Из этого повествования можно сделать несколько важных выводов, касающихся записи речей Иеремии, и не только их.

Ясно, что Иеремия не мог запомнить «все слова», которые Яхве говорил ему «об Израиле и об Иуде и о всех народах» за 23 года, которые прошли с момента первого пророчества до дня записи. Запись, сделанная Варухом, была, очевидно, настолько краткой, что ее можно было в один день прочитать трижды.

Иеремия, следовательно, вовсе не стремился точно воспроизвести «слова Яхве». Во вторую запись, которую пришлось сделать вместо сожженной первой, он не постеснялся добавить еще «много подобных тем слов».

То, что Иеремия продиктовал Варуху, было вовсе не записью старых речей, а новой, тут же сочиненной пророком и непосредственно связанной с острой обстановкой, сложившейся в это время в стране, речью. О содержании ее можно судить по гневному замечанию царя Иоакима, которое он сделал, сжигая прочитанный свиток: «Зачем ты написал в нем: непременно придет царь вавилонский и разорит землю сию, и истребит на ней людей и скот?» (36:29). Главное в ней ее политическое содержание, и именно оно вызвало гнев царя.

Мы не касаемся вопроса, действительно ли пророк всерьез верил, что приходящие ему на ум слова его речей внушены богом, или постоянное «цитирование» слов Яхве было для Иеремии привычным ораторским приемом. Во всяком случае, с той речью, которую ему пришлось дважды продиктовать писцу, он поступил так же, как обычно поступает любой оратор, сам, безо всякого сверхъестественного вмешательства сочиняющий свою речь, а не повторяющий слова, возвещенные ему богом. Поэтому-то Иеремия и не постеснялся добавить во второй вариант своей речи, продиктованной Варуху, еще «много подобных тем слов».

Нет здесь также необходимости решать, что было главным побудительным мотивом в пророческой деятельности Иеремии. По этому вопросу уже давно идут бесконечные споры среди исследователей книги, носящей его имя, причем если одни видят в пророке фанатичного борца за монополию культа Яхве в Израиле, то другие выдвигают на передний план в его выступлениях проповедь «морального возрождения нации, погрязшей в разврате и нечестии»; если одни считают Иеремию вполне реалистически мыслящим, трезвым политиком, использующим авторитет бога для достижения своих целей, чисто политических, а некоторые даже подозревают в нем предателя, подкупленного вавилонским царем, то другие авторы восхваляют Иеремию как настоящего бескорыстного патриота своей родины, искренне желавшего своему народу спасения от грозящей ему гибели. Используя отдельные места из Книги Иеремии, можно найти доводы в пользу любой из этих версий.

Конечно, Иеремия в ряде своих речей, так же как и другие пророки Яхве, как, наверное, и его политический противник Анания, считал нужным укорять народ Израиля и Иуды за измену своему богу, за то, что иудеи нарушают «завет» Яхве и все еще кадят Ваалу и Астарте и другим богам. И так же как другие пророки — и его предшественники и современники — Иеремия во многих местах книги выражает свое (и бога Яхве) возмущение моральным падением Иуды и осыпает угрозами тех, которые крадут, убивают, ходят в дома блудниц и развратничают, притесняют вдов и сирот и берут взятки в судах, а затем приходят в храм и повторяют: «здесь храм Яхве, храм Яхве, храм Яхве» и «мы спасены». Пророк от имени Яхве требует от Иуды исправить свое поведение, только в таком случае бог не лишит их своего покровительства и своей защиты, оставит их мирно жить в своей стране (7:5–7). И все же эти речи звучат скорее как «общие места», как перепев речей старых пророков, подчас даже как буквальное повторение. Зато подлинная заинтересованность, страстность и душевная боль чувствуется у Иеремии там, где преобладает жгучая тема современности, политическая тема.

Не стоит переоценивать «духовную высоту» Иеремии и нет оснований считать, как это утверждают Р. Киттель и другие богословствующие библеисты, что в лице Иеремии пророческое движение и ветхозаветная религия пережили свой расцвет. Иеремия был человеком своего времени, и его представления о добре и зле, о справедливости и правосудии, о боге и отношениях между человеком и богом соответствовали этому времени. В одной речи Иеремия рекомендует себя «кротким агнцем» и тут же настоятельно требует от Яхве, чтобы тот жестоко и беспощадно отомстил его землякам из Анатота за учиненные ему в свое время обиды: «Дай увидеть мне мщение твое над ними». И Яхве с полным сочувствием своему пророку обещает ему: «Вот, я посещу их: юноши их умрут от меча… и дочери их умрут от голода. И остатка не будет от них; ибо я наведу бедствие на мужей Анафофа в год посещения их» (11:19–20,22—23). Представление Иеремии о боге также было достаточно далеко от «духовной высоты» и последовательного монотеизма. Как справедливо отметил А. Лодс, древних пророков Израиля и Иуды вообще мало интересовала доктрина монотеизма. Для них достаточно было убедить свой народ в могуществе Яхве и бессилии перед ним богов других народов. Но они к случаю признавали определенную реальность и за иноземными богами[55]. Иеремия не был исключением.

Зато нечто новое внес Иеремия в теодицею Яхве. Мы уже отмечали, что у Амоса и Осии, Исаии и других древних пророков до Иеремии при всех различиях между ними есть нечто общее и характерное для ранней теодицеи, — в ней имеется в виду конфликт между богом и народом. Аргументация защитников Яхве развивается исключительно в рамках старого образа мышления, связанного с коллективным отношением к божеству, даже там, где к старому примешивалось новое. Наделив Яхве атрибутом высшей справедливости, Амос в то же время считал вполне совместимым с ним, что за беззакония кучки богатых и знатных насильников должен отвечать весь народ. Точно также у Исаии весь Израиль должен уйти в изгнание за то, что царь и его советники нарушили волю Яхве, возвещенную устами пророков. И награду от Яхве тоже должен получить весь народ или его уцелевший и «обратившийся остаток». Взаимоотношения между богом и индивидом при этом не рассматривались и не принимались во внимание.

Теодицея пророков была целиком основана на принципе воздаяния. Бог справедлив и воздает по заслугам: добром за добро и злом за зло.

Важно отметить две характерные черты, которые отличали религию Древнего Израиля. Первая — это ее монизм. Религии Яхве (по крайней мере в допленный период) был совершенно чужд дуализм иранского типа. Если в религии Древнего Ирана, помимо доброго бога, Ахурамазды, почитался еще и равный ему по могуществу злой бог Анхра-Майнью, то у древних израильтян и добро и зло в равной мере исходили от Яхве. Сатана (евр. «сатан» — «противник», «наветник») у древних евреев играл совсем иную роль. Он был одним из «сыновей божьих» (Иов. 1:6; 2:1), т. е. божеством более низкого ранга, подчиненным богу и выполнявшим особую функцию: он должен был по заданию Яхве испытывать и обвинять людей[56].

Второй особенностью древнееврейской- религии (по крайней мере до II в. до н. э.) было отсутствие в ней идеи о возможности загробного воздаяния. В Древнем Египте уже во втором тысячелетии до н. э. было разработано учение о том, что после смерти человека душа его должна в зависимости от поведения человека при жизни попасть в блаженные поля Иалу или терпеть страшные мучения и погибнуть в пасти страшного чудовища.[57] Древние израильтяне верили, что после смерти тела душа опускается в подземное мрачное царство мертвых — шеол. Это место тьмы и забвения, где бестелесные души ведут призрачное существование, худшее, чем несуществование. Эта участь ждет в равной мере доброго и злого, праведного и нечестивца, и «нет им воздаяния» (Еккл. 9:5).

Но если в Яхве видели бога, воздающего по заслугам, и если представление о шеоле не вязалось с концепцией посмертного воздаяния, значит, воздаяние от бога могло быть мыслимым только на земле, при жизни, в виде земных, материальных благ. Так оно и рисуется во Второзаконии (в которое, как мы уже знаем, была включена пресловутая «Книга закона»), где Яхве за послушание обещает Израилю «изобилие во всех благах, в плоде чрева твоего, и в плоде скота твоего, и в плоде полей твоих»; «Поразит… Яхве врагов твоих, восстающих на тебя»; «поставит тебя Яхве народом святым своим…» (Втор. 28:11,7,9).

В религии Яхве эта идея не встречала трудностей, пока имелось в виду воздаяние в отношении коллектива, будь то отдельная родовая группа или народ (Израиль) в целом. Яхве обещал «избранному народу» процветание, если тот будет блюсти условия «завета» — договора с богом, и суровое наказание в случае неверности (Втор. 28:15–68). В Книгах Судей и Царств успехи или неудачи израильтян ставятся в прямую зависимость от верности Яхве. Естественно, что при таком «массовом» подходе невинные нередко страдали наряду с виноватыми, но они были членами одного виновного коллектива, и потому страдания невинных не вызывали сомнений в справедливости и правосудии Яхве.

Таким образом, пока теодицея должна была оправдывать Яхве в его отношении к Израилю в целом как к народу, она могла казаться достаточно убедительной. Израиль творил и творит беззакония, а бог правосуден, и он карает свой народ за грехи. Пока тот грешит, Яхве может даже отдать его под власть иноземцев, даже часть его истребить руками язычников, поклоняющихся другим богам. Но когда Израиль раскается и вернется к своему богу, тогда и Яхве переменит гнев на милость. Израиль будет спасен и восстановлен в славе и величии. Может быть, бог совершит это в ближайшем будущем, а может быть, ныне живущие умрут, так и не дождавшись спасения. Но будет жив народ-Израиль, и, следовательно, воздаяние будет опять-таки прижизненным и на земле.

Шло время, и Древний Израиль из совокупности племен и родов, связанных родовыми традициями, все более превращался в совокупность отдельных личностей, отдельных малых семей, уже не связанных древними понятиями о родовой общности и коллективной ответственности как перед людьми, так и перед богами. Отдельный иудей, современник Иеремии, считал себя уже лично отвечающим за свои поступки и не отвечающим за поступки других, в том числе даже своих сородичей и родственников. И постепенно должно было перестать казаться справедливым понятие о коллективной ответственности перед богом одних за грехи других, всего народа — за грехи какой-то его части, отдельной личности — за грехи народа, даже за грехи своих ближайших родственников: дети не должны отвечать за грехи отцов и отцы — за грехи детей.

Иеремия был, может быть, первым из древнееврейских пророков, который счел себя обязанным ответить на эти новые запросы, возникшие в общественном сознании, запросы, в которых, в сущности, заключалось обвинение Яхве в несправедливости по отношению к людям. Ему, судя по его же словам, не раз приходилось слышать в ответ на его упреки о бесчисленных изменах Израиля своему богу в далеком прошлом вопрос: «А справедливо ли со стороны Яхве мстить за древние обиды? Предки грешили, — почему должны страдать их далекие потомки?» И Иеремия решился на смелый шаг: от имени Яхве он заверил, что в будущие дни Яхве заключит со своим народом новый завет. «В те дни уже не будут говорить: «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина», но каждый будет умирать за свое собственное беззаконие; кто будет есть кислый виноград, у того на зубах и оскомина будет» (31:29–30). Видимо, не раз пророк слышал эту поговорку от своих слушателей, если он процитировал ее в своем пророчестве. Но и это вряд ли могло их успокоить. Потому что уверению пророка, что только у того, кто ест кислый виноград (т. е. ведет себя нечестиво), обязательно заболят зубы (т. е. он потерпит наказание от Яхве), решительно противоречила действительность: страдали как раз чаще всего невинные и праведные, а не «беззаконники». И это, конечно, сознавал и сам Иеремия и не мог понять, как увязать это противоречие с понятием о правосудии бога. Он даже решился задать этот вопрос богу, правда, в самой смиренной форме: «Праведен будешь ты, Яхве, если я стану судиться с тобою, и однако же буду говорить с тобою о правосудии: почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» Вопрос этот, конечно, был риторическим, ответа на него у Яхве, а значит, и у пророка не нашлось и не могло найтись. И Иеремия заканчивает свое обращение к Яхве настоятельной просьбой: пусть все-таки бог накажет этих нечестивых и вероломных людей: «Отдели их, как овец на заклание, и приготовь их на день убиения» (12:1–3).

В Библии следом за Книгой Иеремии помещено небольшое произведение под названием «Плач Иеремии». Однако в самом тексте этой книги нет указания на то, что она была сочинена именно Иеремией, а критический анализ свидетельствует о ее более позднем происхождении. В нее входят пять элегий, в которых оплакиваются бедствия, постигшие Иерусалим и Иудею в связи с вавилонским завоеванием. Скорее всего, это произведения разных авторов периода плена и даже послепленного.

Аввакум (Хавакук)

Современником Иеремии был, видимо, еще один пророк, чьи оракулы представлены в Библии в одной из самых маленьких пророческих книг — Книге пророка Аввакума. Книга начинается словами: «Пророческое видение, которое видел пророк Аввакум».

Это, конечно, позднейшая приписка составителя книги, а не самого пророка, точно так же, как начало третьей, последней главы: «Молитва Аввакума пророка, для пения». Кроме этих двух упоминаний, об Аввакуме ничего более неизвестно. Датировка его оракулов тоже довольно условна.

Пророчество начинается жалобой пророка, обращенной к Яхве: «Доколе, Яхве, я буду взывать, и ты не слышишь, буду вопиять к тебе о насилии, и ты не спасаешь?» Пророк описывает царящие вокруг него насилия и беззакония: «Закон потерял силу и суда правильного нет: так как нечестивый одолевает праведного, то и суд происходит превратный» (Авв. 1:2,4). Вслед за этим без перехода начинается речь Яхве. Бог грозит поднять на провинившийся народ халдеев, т. е. вавилонян: «Вот, я подниму халдеев, Царод жестокий и необузданный, который ходит по широтам земли, чтобы завладеть не принадлежащими ему селениями… Весь он идет для грабежа… он забирает пленников, как песок. И над царями он издевается… Над всякою крепостью он смеется: насыплет осадный вал и берет ее» (1:6, 9—10). Враг страшен, но пророк все же верит, что Яхве не допустит окончательной гибели народа: «Но не ты ли издревле, Яхве, бог мой, святый мой? мы не умрем! Ты, Яхве, только для суда попустил его… для наказания ты назначил его» (1:12). Пророк рисует обстановку, как будто указывающую на годы правления Навуходоносора II в Вавилоне — время апогея могущества Вавилонии. А жалобы на внутренние беспорядки и беззакония в стране могут, пожалуй, служить свидетельством, что пророк находился в это время на своей родине. Эта часть пророчества, скорее всего, относится ко времени правления царя Иоакима, т. е. незадолго до первого пленения в 597 г. Примечательно, что Аввакум, как бы повторяя Иеремию, обращается к Яхве с тем же робким вопросом о непонятном, несправедливом отношении бога к людям: «Чистым очам твоим не свойственно глядеть на злодеяния, и смотреть на притеснение ты не можешь; для чего же ты смотришь на злодеев и безмолвствуешь, когда нечестивец поглощает того, кто праведнее его…» (1:13).

Во 2-й главе пророк изрекает проклятия в адрес завоевателя, который «как смерть… ненасытен и собирает к себе все народы, и захватывает себе все племена». Пророк предрекает: «Так как ты ограбил многие народы, то и тебя ограбят все остальные народы за пролитие крови человеческой, за разорение страны, города и всех живущих в нем» (2:5,8), — оракул, уместный в годы между первым и вторым пленением или даже после второго пленения.

Глава 3 и по форме и по содержанию — настоящий псалом и, может быть, является случайным добавлением к оракулам Аввакума.

ПРОРОКИ В ВАВИЛОНСКОМ ПЛЕНУ

Иезекииль. «Жреческий кодекс» и жреческая «утопия»

Ассирийские цари переселяли целые народы. Так, в 722 г. были выселены из своей страны Саргоном II десять племен израилевых. Навуходоносор увел в Вавилон только часть населения Иудеи, может быть даже меньшую, главным образом горожан, жителей Иерусалима и некоторых других городов, ремесленников — «плотников и кузнецов… художников и строителей» (4 Цар. 24:14–16) — в Вавилоне в эти годы шло огромное строительство новых дворцов и храмов, и такие специалисты были нужны. Были переселены также воины, иудейская знать и духовенство. Переселение произошло в три приема. Первый раз в 597 г., когда царь Иехония добровольно сдал город вавилонянам, которые вместе с ним увели в плен около 10 тысяч человек (4 Цар. 24:14). Второе переселение произошло в 586 г. при царе Седекии, при этом Иерусалим подвергся разрушению, храм Яхве был сожжен, многие горожане были уведены в плен (численность в источниках не указана). Наконец, через пять лет последовало третье пленение и еще 745 человек было переселено в Вавилон. Общее число иудеев, оказавшихся в «вавилонском пленении», не поддается определению — Библия в разных местах приводит разные и противоречивые цифры (4 Цар. 24:14 и Иер. 52:28–30).

Судя по данным тех же источников, положение пленников, по крайней мере некоторой их части, отнюдь не напоминало рабство. Тем из них, которые сумели привезти с собой какие-то денежные средства, было разрешено приобретать дома и землю и обрабатывать ее. Мы уже упоминали о послании, отправленном Иеремией к первой группе переселенцев, в нем пророк, убеждая пленников не рассчитывать на скорое возвращение на родину, между прочим, писал: «Стройте домы и живите в них, и разводите сады и ешьте плоды их… да не обольщают вас пророки ваши, которые среди вас… Ложно пророчествуют они вам…» (29:5,8–9). Иеремия имел в виду пророков проегипетской ориентации, которые и в Вавилоне, в плену, не перестали надеяться на скорое возвращение на родину, если египетский фараон придет на помощь Иуде. Один из этих пророков, Шемаия, в ответ на упомянутое послание Иеремии прислал даже из Вавилона на Иеремию донос, в котором, обращаясь к священнику иерусалимского храма Софонии, требовал: «Яхве поставил тебя… чтобы ты был между блюстителями в доме Яхве за всяким человеком, неистовствующим и пророчествующим, и чтобы ты сажал такого в темницу и в колоду: почему же ты не запретишь Иеремии анафофскому пророчествовать у вас? Ибо он и к нам в Вавилон прислал сказать: плен будет продолжителен…» (Иер. 29:26–27).

Однако в той же первой партии переселенцев оказался человек, который не только разделял взгляды Иеремии, но сам стал их проповедовать и развивать далее. Этого человека звали Иезекииль.

Иезекииль происходил из знатного жреческого рода садокидов, из семьи, проживавшей в самом Иерусалиме, и, по-видимому, состоявшей в штате иерусалимского храма. Может быть, Иезекииль и сам какое-то время выполнял жреческие обязанности. Во всяком случае, он как видно из его пророчеств, прекрасно знал храмовые порядки, топографию храма и то, что творилось в его самых сокровенных помещениях, и старался оправдать монопольное право садокидов на выполнение главных жреческих обязанностей при храме, право, которое садокиды присвоили себе после реформы Иосии (Иез. 44:10–14).

Иезекииль, как и Иеремия, получил соответствующее его положению воспитание, был хорошо знаком с «Книгой закона» и другими произведениями религиозной литературы, о чем свидетельствуют содержание и стиль его пророчеств, многие места в которых повторяют тексты Второзакония и книг пророков Амоса, Осии, Исаии, а чаще Иеремии; взгляды последнего были ему особенно близки.

В Вавилонию Иезекииль попал еще молодым, в 597 г. в составе первой партии переселенцев.

Пророчествовать Иезекииль стал, по-видимому, только в Вавилоне, на пятом году своего пребывания в плену, т. е. в 592 г. Как и у других пророков, началось у него это с «видения», которое подробно описано в начале его книги (Иез. 1:1—28).

Он находился на берегу Ховара, и «отверзлись небеса… и вот, бурный ветер шел от севера, великое облако и клубящийся огонь, и сияние вокруг него… А из середины его… видно было подобие четырех животных, — и таков был вид их: облик их был, как у человека; и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла; а ноги их — ноги прямые, и ступни ног их — как ступня ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь. И руки человеческие были под крыльями их, на четырех сторонах их… Подобие лиц их — лице человека и лице льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны — лице тельца у всех четырех и лице орла у всех четырех… И шли они, каждое в ту сторону, которая пред лицем его; куда дух хотел идти, туда и шли… И животные быстро двигались туда и сюда, как сверкает молния. И… на земле подле этих животных по одному колесу перед четырьмя лицами их. Вид колес и устроение их — как вид топаза… и… казалось, будто колесо находилось в колесе… А ободья их… вокруг полны были глаз… дух животных был в колесах. Над головами животных было подобие свода, как вид изумительного кристалла… А над сводом… подобие престола по виду как бы из камня сапфира; а над подобием престола было как бы подобие человека… от вида чресл его и выше и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг него».

Увиденное Иезекиилем «подобие человека» на «подобии престола» был не кто иной, как сам Яхве. Иезекииль «пал на лице свое», но бог приказал ему встать и обратился к нему с речью: «Сын человеческий! Я посылаю тебя к сынам израилевым, к людям непокорным, которые возмутились против меня; они и отцы их изменники предо мною до сего самого дня… Будут ли они слушать, или не будут, ибо они мятежный дом; но пусть знают, что был пророк среди них… ибо они упрямы» (2:1–7). После этих слов Яхве простер свою руку, в которой оказался «книжный свиток». Бог развернул этот свиток, «и вот, свиток исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: «плач, и стон, и горе». Яхве повелел Иезекиилю съесть этот свиток и еще раз повторил приказание идти к дому Израилеву и говорить ему слова бога, хотя «дом Израилев не захочет слушать тебя». Затем Иезекииль услышал «шум крыльев животных… и стук колес подле них, и звук сильного грома» — это означало, что Яхве удалился. «Но рука Яхве была крепко на мне», — заверяет Иезекииль. Так он стал пророком (3:1 —14).

Иезекииль оставил свой дом и пришел в другое поселение на реке Ховар Тел-Авив, где также жили иудеи-переселенцы. Здесь ему было новое «слово Яхве», в котором бог объяснил пророку его обязанности: «Сын человеческий! Я поставил тебя стражем дому Израилеву, и ты будешь слушать слово из уст моих, и будешь вразумлять их от меня. Когда я скажу беззаконнику: «смертью умрешь!», а ты будешь вразумлять его и говорить, чтоб остеречь беззаконника от беззаконного пути его, чтоб он жив был, то беззаконник тот умрет в беззаконии своем, и я взыщу кровь его от рук твоих. Но если ты вразумлял беззаконника, а он не обратился от беззакония своего и от беззаконного пути своего, то он умрет в беззаконии своем, а ты спас душу твою. И если праведник отступит от правды своей и поступит беззаконно, когда я положу пред ним преткновение, и он умрет, то, если ты не вразумлял его, он умрет за грех свой, и не припомнятся ему праведные дела его, какие делал он; и я взыщу кровь его от рук твоих. Если же ты будешь вразумлять праведника, чтобы праведник не согрешил, и он не согрешит, то и он жив будет, потому что был вразумлен, и ты спас душу твою» (3:17–21).

С этого времени поведение Иезекииля стало поведением пророка. Древние пророки имели «видения», получали «откровения» и давали «знамения». Иезекииль заверяет, что он также после первого уже описанного «видения» имел еще ряд подобных же, с участием всех тех же крылатых быкообразных херувимов, везущих на себе престол и Яхве на нем (местами имя бога заменено почтительным выражением «слава Яхве»). При этом бог каждый раз обращает к пророк^ свое «слово», открывает ему свои планы на будущее Израиля и, как правило, предписывает Иезекиилю осуществить соответствующее знамение, подробно описывая, как его совершить. Мы приведем только одно такое предписание.

«И ты, сын человеческий, возьми себе кирпич и положи его перед собою, и начертай на нем город Иерусалим; и устрой осаду против него, и сделай укрепление против него, и насыпь вал вокруг него, и расположи стан против него, и расставь кругом против него стенобитные машины; и возьми себе железную доску и поставь ее… между тобою и городом, и обрати на него лице твое, и он будет в осаде, и ты осаждай его. Это будет знамением дому Израилеву. Ты же ложись на левый бок твой и положи на него беззаконие дома Израилева: по числу дней, в которые будешь лежать на нем, ты будешь нести беззаконие их. И я определил тебе годы беззакония их числом дней: триста девяносто дней ты будешь нести беззаконие дома Израилева. И когда исполнишь это, то вторично ложись уже на правый бок, и сорок дней неси на себе беззаконие дома Иудина, день за год… Возьми себе пшеницы и ячменя… и сделай себе из них хлебы… и пеки их при глазах их на человеческом кале. И сказал Яхве: так сыны израилевы будут есть нечистый хлеб свой среди тех народов, к которым я изгоню их». Далее Яхве повелевает Иезекиилю, взяв бритву, срезать со своей головы и с бороды часть волос, разделить волосы на части, часть сжечь, часть изрубить ножом и часть развеять по ветру. Бог объясняет: так он поступил и с Иерусалимом и Иудой, за то что они отвергли его, Яхве, постановления и не поступают по его уставам, стали нечестивее язычников и мерзостями своими осквернили его святилище (главы 4–5).

Уже давно среди библеистов идут бесконечные споры о том, как расценивать все эти «видения», «откровения» и «знамения» в Книге Иезекииля. Одни видят в них возврат к очень древнему прошлому, когда пророк считался вместе с тем и колдуном, способным магическими действиями непосредственно влиять на будущее, и утверждают, что Иезекииль, устроив «осаду» кирпича, как раз и применил метод имитативной магии. Другие выдвинули гипотезу, что пристрастие Иезекииля к «мимическим оракулам» и странности их объясняются патологическим состоянием пророка, и неподвижное лежание на одном боку в течение многих дней было каталепсией; третьи склоняются к мысли, что в этих описаниях слишком много искусственности и расчета. «Впечатление искусственности таково, — пишет А. Лодс, — что многие критики склонны считать, что Иезекииль вообще не видел никаких видении и не давал никаких знамений. Он все их сочинил, не более того». Автор ряда крупных трудов по Ветхому завету протестантский теолог и библеист Эдуард Рейс назвал Иезекииля «кабинетным пророком».

По-видимому, и современники пророка, иудеи, оказавшиеся в Вавилонии, первоначально тоже относились к нему критически, и это можно объяснить. Иезекииль, как уже было отмечено выше, принадлежал к пророкам провавилонской ориентации, считавшим неизбежностью подчинение Вавилону и объяснявшим постигшие иудеев бедствия и плен как справедливую кару Яхве своему народу за его прошлые и настоящие беззакония. Но сами пленники в первые годы своего пленения, естественно, испытывали острую тоску по родине — память об этом сохранил в поэтической форме псалом 136: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе, на вербах, посреди его повесили мы наши арфы. Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши — веселья… Как нам петь песнь Яхве на земле чужой? Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя… Дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам!» Иеремия в своем послании к уведенным в плен иудеям, как мы уже знаем, не только старался убедить их, чтобы они не надеялись на скорое освобождение, но даже требовал от них большего от имени Яхве: «Заботьтесь о благосостоянии города, в который я переселил вас, и молитесь за него Яхве» (Иер. 29:7). Такова же была и позиция Иезекииля, что не могло не отразиться на отношении к нему соотечественников. Вдобавок похоже, что оказавшиеся в Вавилонии иудеи вообще не воспринимали его всерьез. Иезекииль неоднократно жаловался на это своему богу: «О, Яхве боже! они говорят обо мне: «не говорит ли он притчи?» (т. е. басни. — М. Р.) (20:49). Возможно, сыграли известную роль и особенности личности Иезекииля? В самой книге, носящей его имя, об этом есть любопытное свидетельство, вложенное в уста самого Яхве. Бог говорит пророку: «А о тебе, сын человеческий, сыны народа твоего разговаривают у стен и в дверях домов и говорят один другому, брат брату: «пойдите и послушайте, какое слово вышло от Яхве». И они приходят к тебе, как на народное сходбище, и садится перед лицем твоим народ мой, и слушают слова твои, но не исполняют их; ибо они в устах своих делают из этого забаву… И вот, ты для них — как забавный певец с приятным голосом и хорошо играющий; они слушают слова твои, но не исполняют их. Но когда сбудется, — вот, уже и сбывается, — тогда узнают, что среди них был пророк» (33:30–33). В этих словах, несомненно, чувствуется горечь и обида пророка, а в словах «уже сбывается» — еще и торжество. Сбылось, состоялось то, о чем Иеремия и Иезекииль пророчествовали: пал Иерусалим. Теперь уже тем, кто видел в пророке только забавного певца, придется признать, что он настоящий пророк, поставленный богом, чтобы «вразумлять» и быть «стражем» своего народа.

От кого или от чего должен был Иезекииль сторожить народ иудейский? Какая еще грозила опасность Иуде, когда этот народ и без того уже испытал величайшее несчастье, оказавшись пленником в чужой стране? Опасность, оказывается, грозила его религии, вернее, религии Яхве.

Мы помним бесконечные жалобы пророков на пристрастие израильтян на родине к языческим культам. Из Книги пророка Иеремии ясно, что даже после религиозной реформы Иосии, если не подавившей полностью языческие культы, то во всяком случае на некоторое время значительно потеснившей их, при последних царях Иудеи — Иоакиме, Иехонии и Седекии язычество снова подняло голову. Иудеи, бежавшие в Египет после падения Иерусалима и захватившие с собой пророка Иеремию, гневно упрекали его: «Слова, которое ты говорил нам именем Яхве, мы не слушаем от тебя; но непременно будем… кадить богине неба и возливать ей возлияния, как мы делали, мы и отцы наши, цари наши и князья наши, в городах Иудеи и на улицах Иерусалима, потому что тогда мы были сыты и счастливы и беды не видели. А с того времени, как перестали мы кадить богине неба и возливать ей возлияния, терпим во всем недостаток и гибнем от меча и голода» (Иер. 44:16–18).

Иезекииль, оказывается, был свидетелем возмутительных фактов измены иудеев своему богу, и притом в самом «доме Яхве», в иерусалимском храме. Он повествует об этом в описании одного своего «видения». В «видении» бог, ухватив пророка за волосы и подняв его «между землею и небом», перенес его в Иерусалим и ввел в храм Яхве. Там в одном месте бог приказал Иезекиилю прокопать стену и войти в дверь. Иезекииль вошел, «и вот всякие изображения пресмыкающихся и нечистых животных и всякие идолы дома Израилева, написанные по стенам кругом. И семьдесят мужей из старейшин дома Израилева стоят перед ними, и Иезания, сын Сафанов, среди них; и у каждого в руке свое кадило, и густое облако курений возносится кверху». После этого Яхве привел Иезекииля к воротам храма, «и вот, там сидят женщины, плачущие по Фаммузе». И еще в одном месте, во внутреннем дворе храма, «между притвором и жертвенником, около двадцати пяти мужей стоят спинами своими ко храму Яхве, а лицами своими на восток и кланяются на восток солнцу». Показав пророку в «видении» эти картины, Яхве сердито сказал: «За то и я стану действовать с яростью; не пожалеет око мое, и не помилую; и хотя бы они взывали в уши мои громким голосом, не услышу их». (Иез. 8).

Иезекииль не мог полностью выдумать то, что он описал в своем видении. До плена он, вероятно, наблюдал нечто подобное в иерусалимском храме. Очевидно, в «доме Яхве нашлось место и для языческих культов. Трудно сказать, что означали изображения животных на стенах иерусалимского храма, может быть, это были фигуры звероголовых египетских богов? Во всяком случае, в этих фресках, перед которыми совершались каждения и возлияния, можно с полным основанием усматривать пережитки древнего тотемизма и культа животных. А Таммуз — ведь это был умирающий и воскресающий вавилонский бог растительной силы природы, поклонники которого в определенные дни года оплакивали смерть своего бога, а затем праздновали его воскресение. Оказывается, были в Иерусалиме и «женщины, плачущие по Фаммузе». В храме Яхве совершалось также и поклонение Солнцу. Что же удивительного в том, что, когда иудеи попали в Вавилон, религия Яхве испытала мощный натиск со стороны язычества? Пророки и жрецы Яхве действительно должны были почувствовать себя «стражами» своей религии.

Даже такой в общем богословски настроенный автор, как И. Клаузнер, в своей статье об Иезекииле в Еврейской энциклопедии был вынужден признать, что «в представление о сущности бога Израиля Иезекииль не вносит никаких новых особо возвышенных черт. Напротив, в своих видениях (1:10 и 43:2–6) пророк окружает бога Яхве антропоморфными и даже зооморфными существами, которые послужили позже основанием к возникновению позднейшей ангелологии и апокалиптики. Это произошло, несомненно, не без вавилонского влияния: херувимы Иезекииля слишком напоминают крылатого вола «кирубу» вавилонян»[58].

К этому можно добавить, что и такие свойства бога, как универсализм и вездесущность, правосудие и справедливость, у Иезекииля существенно огрублены даже по сравнению с более ранними пророками. Атрибут вездесущности, например, реализуется богом с помощью летающей колесницы и крылатых быкообразных керубов-херувимов, которые могут перенести Яхве из Вавилона в Иерусалим или в любое другое место на земле. Бог Амоса опекал не только Израиль, он позаботился в свое время об арамлянах, эфиоплянах и филистимлянах. У Иезекииля Яхве отомстит Аммону и Моаву, Эдому и филистимлянам за то, что они не только злорадствовали по поводу гибели Иуды, но еще и оскорбили самого бога и его храм. Устами пророка Яхве грозит Аммону гибелью «за то, что ты о святилище моем говоришь «а! а!», потому что оно поругано» (25:3).

Но, пожалуй, еще чаще библеисты прошлого и настоящего обвиняют Иезекииля в «догматизме» и стремлении подать требования Яхве в форме статей законов и мелочных предписаний. Пророка упрекают в том, что он от имени бога потребовал от иудеев строгого выполнения не только моральных, но и культовых обязанностей. Так, в отличие от «возвышенных» заверений древних пророков и Иеремии о том, что для Яхве главное — праведное поведение, а в жертвах и курениях он не нуждается, у Иезекииля бог хочет и праведности и жертв, так как жертвенник — это «трапеза, которая пред Яхве» (41:22)[59] Яхве устами пророка обещает: в будущем царстве возрожденного Израиля «священники будут возносить на жертвеннике ваши всесожжения и благодарственные жертвы; и я буду милостив к вам» (43:27).

Пытаясь объяснить, почему Иезекииль придавал такое значение культовой стороне религии, одни авторы пишут о неожиданном возврате религиозного сознания к взглядам древнего яхвизма, когда религия Яхве включала в себя еще многие элементы семитического язычества, в том числе представление о магической роли жертвоприношений; другие склонны все объяснять «практической натурой» Иезекииля, отличавшей его от других пророков. Действительной причиной было, несомненно, то обстоятельство, что Иезекииль был в одном лице и пророк и жрец и что деятельность его протекала не на родине, а на чужбине, в условиях вавилонского плена.

Как пророк, Иезекииль, сам оказавшийся в плену в Вавилоне, очевидно, должен был считать своей прямой обязанностью поддерживать в своих соотечественниках веру в Яхве и надежду на улучшение их участи, если бог этого захочет. Выступал он также с пророчествами о других народах: Аммона и Моава, Эдома, Тира и Египта, предсказывая им отмщение от Яхве за то, что они плохо отнеслись к Израилю и Иуде в прошлом и злорадствовали по поводу его бедствий в настоящем, — за это они погибнут, а Израиль возродится. Но когда после падения Иерусалима в Вавилоне оказались вторая и третья партии изгнанников, перед пророками Яхве, очевидно, должны были встать новые задачи.

В эти годы среди плененных иудеев в Вавилоне появилось немало таких, которые, теряя веру не только в силу Яхве, но и в неизменность его любви к Израилю, начали поклоняться богам той земли, на которой они оказались поселенными. Иезекииль именно это имел в виду, вложив в уста Яхве суровое предупреждение этим малодушным: «И что приходит вам на ум, совсем не сбудется. Вы говорите: «будем, как язычники, как племена иноземные, служить дереву и камню». Живу я… рукою крепкою и мышцею простертою и излиянием ярости буду господствовать над вами» (20:32–33). И вместе с тем пророк, видимо, понимая недостаточность воздействия на умы своих соплеменников силою одного только страха, к тому же сильно ослабевшего в сложившейся обстановке, решил прибегнуть еще к одному доводу: Яхве, убеждал Иезекииль, обязательно поможет своему народу, так как он сам в этом заинтересован. Он сказал пророку: «Я рассеял их по народам, и они развеяны по землям… Я Яхве… И возьму вас из народов, и соберу вас из всех стран, и приведу вас в землю вашу… и сделаю то, что вы будете ходить в заповедях моих и уставы мои будете соблюдать и выполнять. И будете жить на земле, которую я дам отцам вашим, и будете моим народом, а я буду вашим богом… И умножу плоды на деревах и произведения полей, чтобы впредь не терпеть вам поношения от народов из-за голода… Не ради вас я сделаю это… да будет вам известно… И узнают народы, которые вокруг вас, что я, Яхве, созидаю разрушенное» (36:19–32). Трудно сказать, в какой мере этот новый, придуманный Иезекиилем довод сыграл роль в сохранении веры в Яхве в условиях вавилонского пленения, но в теодицею бога он, очевидно, ничего нового не внес. А между тем как раз в условиях плена оправдание Яхве стало для его ревнителей задачей особенно актуальной и вместе с тем особенно сложной.

Пусть Иуда грешил, пусть он провинился перед своим богом, но заслужил ли он такое страшное наказание, которое грозит ему полной гибелью? Притом если погибнет Иуда, то погибнет и вера в Яхве! И ведь не все иудеи «беззаконники», за что же невинные должны страдать вместе с виновными? Можно себе представить, что перед Иезекиилем постоянно ставились эти вопросы. Прав ли Яхве? (18:25, 29; 33:17–20).

Ответ Иезекииля не был оригинальным: как и древние пророки, он подробно разбирает прошлое своего народа и показывает всю его неблагодарность и тяжкие прегрешения перед богом. Иерусалим был хуже, чем Содом (16:48).

По примеру Осии Иезекииль персонифицирует Самарию и Иерусалим в виде двух блудниц, беспрестанно изменяющих своему законному супругу, Яхве, с любовниками ассирийскими, египетскими, вавилонскими; причем, увлекшись, пророк нарисовал предельно натуралистические и эротические картины «блуда» (глава 23). Самария, т. е. Израильское царство, по справедливости пострадала за свои преступления перед богом, а Иерусалим — Иуда — оказался еще вдвое греховнее. «Неси же посрамление твое… — увещевает Яхве народ Иуды, — Красней же от стыда… За разврат твой и мерзости твои терпишь ты, говорит Яхве». Но, устыдив изменницу, Яхве, так же как у Осии, обещает ей прощение: «Я вспомню союз мой с тобою во дни юности твоей, и восстановлю с тобою вечный союз» (16:52–60).

Видимо, даже те иудеи, что с доверием относились к рассказам пророка о его «видениях» и «откровениях», вместе с тем говорили о нем: «Пророческое видение… сбудется после многих дней, и он пророчествует об отдаленных временах» (12:27). Счастливая жизнь для народа в целом в неопределенно далеком будущем была слабым утешением для отдельного иудея, современника Иезекииля. Этому иудею, перенесшему столько бедствий, страстно хотелось самому и при жизни своей испытать хотя бы малую толику этого счастья, и он не мог понять, почему лично он этого лишен, если всю жизнь поклонялся Яхве, приносил ему жертвы и не знает за собой никаких серьезных «беззаконий». Где же справедливость Яхве?

Отвечая на этот вопрос отдельного иудея, Иезекииль почти дословно повторяет объяснение Иеремии: «И было ко мне слово Яхве: зачем вы употребляете… эту пословицу, говоря: «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина»?.. Не будут вперед говорить пословицу эту в Израиле… Если кто праведен… поступает по заповедям моим и соблюдает постановления мои искренно… то он непременно будет жив… Но если у него родился сын разбойник… то будет ли он жив? Нет, он не будет жив». Но далее у Иезекииля следует очень характерное добавление, которого мы не найдем у Иеремии: «И беззаконник, если обратится от всех грехов своих, какие делал, и будет соблюдать все уставы мои… жив будет, не умрет. Все преступления его, какие делал он, не припомнятся ему…» А праведник, если он «отступит от правды своей и станет поступать неправедно… все добрые дела его, какие он делал, не припомнятся; за беззаконие свое… он умрет» (18:1—24).

Этим добавлением Иезекииль внес существенно новое слово в теодицею Яхве. Бог не хочет смерти грешника, хочет, чтобы он раскаялся и жил, — это звучит почти по-евангельски; и это могло найти отклик в любом сердце, — мог ли хоть один человек утверждать, что он ни разу не согрешил? Ранние пророки уверяли, что Яхве хочет раскаяния Израиля, чтобы возродить его к новой жизни, теперь пророк от имени Яхве заявил то же о каждом отдельном иудее, даже самом последнем грешнике, открыв перед ним врата не только правосудия бога, но и его милосердия. Все это было бы, конечно, очень утешительно, если бы с Иезекиилем не повторилось то же, что и с Иеремией: его слова решительно расходились с действительностью. В действительности смерть не только не делала различий между праведниками и беззаконниками, но, хуже того, чаще злодей, пользуясь своим неправедно нажитым богатством, переживал праведного бедняка. Наверное, и Иезекиилю не раз задавали вопрос, с которым Иеремия, придя в отчаяние от невозможности его решить, обратился к самому богу: почему злодеи и нечестивцы в жизни процветают, «почему вероломные благоденствуют»? Но в отличие от более экспансивного Иеремии, Иезекииль и не пытался задать этот вопрос своему богу. Он был занят другим делом, которое, очевидно, считал более важным. Иезекииль сочинял «проект» будущего царства Израиль, каким оно станет, когда Яхве вернет свою милость раскаявшемуся и обратившемуся народу.

Тут мы должны еще раз напомнить читателю, что Иезекииль был не только пророк, но вместе с тем жрец, притом тесно связанный со жречеством иерусалимского храма. Вывезенное в Вавилон жречество оказалось там в сложном положении. В Иудее, на родине, это было подлинно привилегированное сословие, чьи доходы и влияние были целиком связаны с храмом. Теперь иерусалимского храма не существовало. Чем могло заняться его жречество в вавилонском плену? Насколько известно из источников, ни Навуходоносор, ни другие вавилонские цари вовсе не стремились навязать пленным иудеям свою вавилонскую религию или запретить им поклоняться Яхве. Они не стали бы, наверное, препятствовать иудеям, если бы те соорудили в местах их жительства жертвенники и жрецы Яхве приносили бы там жертвы своему богу. Вавилонские правители, наверное, позволили бы изгнанникам даже построить для Яхве свой храм в Вавилонии, если бы иудейское жречество обратилось к ним с подобной просьбой. Но, видимо, именно по той причине, что жречество иерусалимского храма было вывезено в Вавилон в полном составе, всем «штатом» во главе с первосвященником, там у них не появилось ни своих жертвенников, ни храма. Жрецы Яхве не могли себе этого позволить, поскольку самим богом в «Книге закона» было строго-настрого запрещено всякое жертвоприношение вне избранного Яхве места (Втор. 12:5, 11, 13–14). А этим местом был, как известно, Иерусалим и гора Сион.

С уверенностью можно утверждать, что жречество и пророки Яхве в плену не только не потеряли надежду на возвращение на родину, на восстановление своего храма на горе Сион и своего былого высокого положения, но и усиленно готовились к этому.

Как установлено современной научной библеистикой, в Вавилонии в эти годы сложилась целая «школа» иудейских теологов, ученых «книжников», которые поставили перед собой задачу создать для иудейского народа новое священное писание по примеру того, как полувеком ранее, при царе Иосии, сочинили «Книгу закона». И они создали его, представив, конечно, как «слово Яхве», переданное через того же Моисея.

В современной научной библеистике этому новому священному писанию присвоено условное название Жреческий кодекс, и не случайно: в нем, как в зеркале, отразились интересы и чаяния иерусалимского жречества и примыкавшей к нему части пророков Яхве. Позже, уже в послепленный период, когда в результате дальнейшей работы иудейских теологов была окончательно оформлена та часть Ветхого завета, которая называется Пятикнижием Моисеевым, Жреческий кодекс был по частям включен в отдельные его книги. Эти части настолько отличаются по языку, стилю, идеям, что современные библеисты почти всех направлений единодушны в их выделении.

Жреческий кодекс охватил почти все стороны общественной жизни. В него вошли предписания юридические и моральные, «гигиенические» и «медицинские», пищевые запреты и магические формулы, благословения и проклятия. И все это представлено как волеизъявление Яхве, исполнителями и толкователями которого будут они, жрецы будущего храма Яхве. Целые разделы Жреческого кодекса посвящены функциям жрецов и детальному описанию обрядов, которые будут совершать жрецы, и прежде всего жертвоприношениям: всесожжениям и благодарственным, очистительным, и за грехи, в праздники и в будни. Будущий Израиль должен был стать государством иерократии: народ под властью жрецов.

Можно не сомневаться, что одним из участников и, возможно, даже вдохновителем этого замысла был все тот же пророк и жрец Иезекииль. Не случайно в книге, называющейся его именем, целых восемь глав (40–48), т. е. одна шестая часть всей книги, представляют собой настоящий проект нового Израиля, своеобразную жреческую «утопию».

Пророк изложил ее в обычной для него форме «видения».

«В двадцать пятом году по переселении нашем (573 г. до н. э. — М.Р.)… в четырнадцатом году по разрушении города, в тот самый день была на мне рука Яхве, и он повел меня туда. В видениях божиих привел он меня в землю Израилеву и поставил меня на весьма высокой горе, и на ней, с южной стороны, были как бы городские здания». Внезапно перед пророком появилось некое сверхъестественное существо, «муж, которого вид как бы вид блестящей меди» — очевидно, ангел Яхве. В руках ангела были «льняная вервь» и «трость измерения»; автор уточняет размеры «трости измерения»: «шесть локтей, считая каждый локоть в локоть с ладонью», — по нашим мерам, следовательно, около трех метров; длина «верви», которая также, как выяснилось, должна была служить для измерения, не указана. «Муж» объясняет Иезекиилю, что здание, которое он видит, — это будущий храм Яхве, и выступает в роли проводника по этому зданию.

Самым подробным образом описывая план и размеры здания, отдельных его помещений, устройство жертвенника, украшения в виде пальм и фигур херувимов и т. д., «муж» при этом успевает еще и делать «тростью» промеры и сообщает пророку размеры не только всех помещений, но и окон в них, и дверей, и столбов у ворот, и столов, «чтобы заколать на них жертвы всесожжения, и жертвы за грех и жертвы за преступление… И крюки в одну ладонь приделаны были к стенам здания кругом, а на столах клали жертвенное мясо». В это время Иезекииль услышал глас «как шум вод многих». Оказалось, что это сам Яхве прибыл в свой храм (в тексте описательно: «слава бога Израилева» вместо «Яхве»). Яхве открывает пророку: «Сын человеческий! это место престола моего и место стопам ног моих, где я буду жить среди сынов Израилевых во веки; и дом Израилев не будет более осквернять святаго имени моего… Ты, сын человеческий, возвести дому Израилеву о храме сем, чтобы они устыдились беззаконий своих… покажи им вид храма… и все образы его… и напиши при глазах их, чтобы они сохраняли все очертания его и все уставы его и поступали по ним». Последние слова означают, конечно, что пророк не только задался целью описать внешний и внутренний вид храма, каким он его увидел, перенесенный богом в будущее, но и представить роль, какую этот храм будет играть в жизни нового, обращенного Израиля. Он станет постоянным местопребыванием Яхве, местом престола его, оплотом и защитой Израиля «во веки веков». И одно это уже должно поставить его служителей, жрецов и пророков, на самую верхнюю ступень общественной лестницы.

Характерно, что в дальнейшем описании своего видения Иезекииль не раз подчеркивает, что «приближаться» к Яхве, чтобы служить ему, будут отнюдь не все жрецы-левиты, а только садокиды, верхушка иерусалимского жречества. Остальные левиты, бывшие жрецы высот, «будут, — предписывает Яхве, — служить в святилище моем, как сторожа у ворот храма и прислужники у храма; они будут заколать для народа всесожжение и другие жертвы… За то, что они служили им пред идолами их и были для дома Израилева соблазном…» (44:10–12). Но садокиды будут не только «учить народ… отличать священное от несвященного и объяснять им, что нечисто и что чисто. При спорных делах они должны присутствовать в суде, и по уставам моим судить, и наблюдать законы мои и постановления мои о всех праздниках моих, и свято хранить субботы мои» (44:23–24). Судебная власть в возрожденном Израиле также будет в руках жречества.

Зато светская власть у Иезекииля играет самую незначительную роль. Если в ранних своих выступлениях Иезекииль предсказывал, что у нового Израиля будет царь из потомков Давида, то в главах 40–48 о царе уже не говорится, речь идет только о «князе» (евр. «наси»). Князь должен приносить за народ жертвы, заботиться о храме и отправлении культа и только для этой цели собирать с народа подати в пользу храма животными и другими продуктами для жертвоприношений. Чтобы «князь» не теснил народ, ему отводится в наследственное владение свой домен, доходами с которого он будет пользоваться.

В возрожденном Израиле бог соберет не только иудеев, но и вернет из стран изгнания плененных Саргоном II десять колен Северного царства. И все они будут жить в довольстве и сытости, будет изобилие плодов земли и множество рыбы в чудесном потоке, который будет вытекать из-под жертвенника в храме Яхве.

И войн Израилю тоже не надо будет бояться. А если кто посмеет напасть, то за Израиль вступится сам Яхве и Израилю останется только хоронить трупы врагов и сжигать вражеское оружие.

Таким образом, Иезекииль сочинил проект нового государства Израиль, в котором с предельной яркостью отразились мечты и надежды иудейского жречества в вавилонском плену. Жрецы и пророки Яхве не только мечтали и строили фантастические планы, но и подготавливали их реализацию. Для ревнителей Яхве важно было не растерять своей паствы. В Вавилонии у иудеев не было такого объединяющего религиозного центра, каким был иерусалимский храм, тем большую роль должна была сыграть обрядность. Вот почему для Иезекииля, в отличие от древних пророков, культовые обязанности не менее важны, чем моральные; обрезание для него — символ святости, а суббота — знамение между Яхве и «избранным народом» (20:12–24). Соблюдение этих и других культовых особенностей иудейской религии могло сыграть и, наверное, сыграло определенную изолирующую роль, не только выделяя, но и противопоставляя иудеев их языческому окружению и тем самым задерживая процессы их ассимиляции и растворения в этом окружении. Впрочем, кто знает, как сложилась бы судьба иудейского народа, если бы срок плена продлился не полстолетия, а больше. Иезекииль не дожил до конца плена. Последнее датированное его пророчество относится к двадцать седьмому году плена (571 г. до н. э.).

По вопросам аутентичности текста Книги Иезекииля также было немало споров. Некоторые библеисты доказывали даже, что вся книга — продукт более позднего творчества, и относили ее к середине или даже второй половине V в. Противники этой концепции приводят достаточно убедительный аргумент против нее: Книга Иезекииля содержит немало пророчеств, которые не сбылись, например о том, что в Вавилоне состоится суд над иудейским царем Седекией (17:20) или что Тир будет взят Навуходоносором (главы 26–28). Зачем более поздним авторам было приписывать древнему пророку эти ошибки? Современные библеисты в большинстве своем считают основное содержание книги аутентичным.

Второисаия — пророк-аноним

В вавилонском плену не один только Иезекииль рассказывал о своих «видениях» и произносил пророчества о будущем Израиля. Занимались этим и другие пророки, и их оракулы также ходили по рукам, некоторые, вероятно, в анонимной форме. Позже часть из них была приписана другим, более известным пророкам и вписана в свитки с записями их пророчеств. Мы уже знаем, что ряд таких оракулов был присвоен древнему пророку Исаии, и на примере анализа содержания двух глав из книги под его именем показали, каким образом удается с достаточной степенью достоверности определить истинное время составления записанных в этих главах пророчеств.

Особенно интересна история последних глав (40–66) Книги Исаии. Применение к библейским текстам методов исторической и филологической критики позволило установить, что весь конец Книги Исаии, начиная с главы 40, несомненно, относится ко времени вавилонского пленения и даже более позднему и, следовательно, автором его никак не мог быть пророк VIII–VII вв. Исаия. Главная заслуга в доказательстве этого факта принадлежит немецкому библеисту И. Г Эйхгорну (1752–1827). В настоящее время никто из серьезных ученых в этом выводе не сомневается (хотя папская «Библейская комиссия» в конце XIX в. все же обязала католиков считать, что вся Книга Исаии написана одним пророком, чье имя она и носит).

Применим для текста глав 40–55 тот же метод, что был применен нами для глав 13–14. Собрав те факты в этих главах, которые должны были казаться вполне известными, понятными и не нуждавшимися в пояснениях читателю — современнику автора текста, можно будет реконструировать историческую обстановку, в которой автор жил и писал, и таким образом установить действительное время написания этих 15 глав.

Глава 40 начинается словами: «Утешайте, утешайте народ мой, говорит бог ваш; говорите к сердцу Иерусалима и возвещайте ему, что исполнилось время борьбы его, что за неправды его сделано удовлетворение, ибо он от руки Яхве принял вдвое за все грехи свои» (40:1–2). Итак, пророк объявляет от имени бога, что наказание, которое Иуда заслужил за свои прегрешения, уже свершилось, кара от бога уже закончилась. Современная ситуация — самая прискорбная для народа иудейского и для Иерусалима. Иерусалим остался без жителей, другие города Иуды в развалинах (44:26). Израильтяне — пленники на востоке и на западе, на севере и на юге (43:5–7). Держава, которая держит их в плену, — это Вавилон (47:6–7). Но Вавилон уже сам подвергся нападению со стороны грозного врага. Пророк называет его по имени — Кир (44:28; 45:1), притом без пояснений, как имя хорошо известное читателям. Кир уже одержал первые победы (41:2–4, 25; 45:13; 46:11; 48:11–16). Пророк предсказывает победу Кира над Вавилоном (41:25; 46:11), уверяя от имени бога, что другие пророчества, которые относились к первым победам Кира, уже исполнились: «Вот, предсказанное прежде сбылось, и новое я возвещу…» (42:9). Яхве избрал Кира в качестве своего помазанника, исполнителя своей воли и своих планов относительно Израиля: «Так говорит Яхве помазаннику своему Киру: я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы, и сниму поясы с чресл царей, чтобы отворялись для тебя двери, и ворота не затворялись… Ради Иакова, раба моего, и Израиля, избранного моего, я назвал тебя по имени, почтил тебя, хотя ты не знал меня» (45:1, 4). Яхве заявляет о Кире: «Он построит город мой (т. е. Иерусалим. — М. Р.) и отпустит пленных моих, не за выкуп и не за дары» (45:13). Итак, нет сомнений, что эти главы были написаны после завоевания Иудеи Навуходоносором и увода иудеев в вавилонский плен, после воцарения Кира в Персии (в 558 г.), после первых побед Кира (т. е. после покорения Киром Лидийского царства и греческих городов в Малой Азии в 546 г. до н. э.), но до 539 г.: Вавилон еще не завоеван, и иудеи еще не отпущены Киром на родину.

Этот вывод подтвердился также изучением стиля и языка глав 40–55. В этих главах много слов и эпитетов, не встречавшихся в предшествующих главах, приписываемых древнему пророку Исаии. Есть слова, которые вошли у иудеев в оборот только в период плена. Наконец, есть и другие свидетельства позднего происхождения глав 40–55. Во 2-й Книге Параллипоменон цитируется пророчество о том, что Яхве «возбудил… дух Кира, царя персидского», и повелел ему построить новый храм Яхве в Иерусалиме (2 Пар. 36:22–23). Автор приписывает это пророчество Иеремии: «устами Иеремии». Но в Книге Иеремии такого оракула нет; зато он, как мы видели, имеется в Книге Исаии (44:28). Книги Параллипоменон были составлены уже в послепленное время, не ранее III в. до н. э. Значит, возможно, что и в это время главы 40–55 еще приписывались не Исаии, а Иеремии.

Можно привести и еще одно доказательство того, что первоначально главы 40–55 не входили в состав сочинения Исаии. Дело в том, что и предшествующие им главы 36–39 уже не носят характера пророчеств, — это как бы историческое примечание, дополнение, которым составитель книги счел нужным закончить собрание оракулов и которое он почти дословно переписал из 4 Книги Царств (18:13–19). Между тем подобным историческим примечанием как раз заканчивается Книга Иеремии, а предшествующая ему глава заключается словами, которые также, очевидно, принадлежат не самому пророку, а составителю Книги Иеремии: «Доселе речи Иеремии» (Иер. 51:64). Так же, надо полагать, поступил и составитель Книги Исаии. «Речи» самого Исаии кончались 35-й главой. Главы 36–39, в которых о пророке Исаии говорится все время в третьем лице, по-видимому, были написаны не самим пророком, а кем-то другим.

А с 40-й главы начинаются уже «речи» того неизвестного пророка, которому современные библеисты присвоили условное имя Второисаия или «Великий аноним». Почему его пророчества были «изданы» анонимно и оказались приписанными древнему Исаии? Почему имя настоящего их автора оказалось скрытым, вероятно, даже от его современников и осталось неизвестным последующим поколениям? Были разные попытки объяснить это. Например, высказывалась мысль о том, что автор, живший в Вавилоне и «напророчивший» неизбежное и скорое завоевание этого города персами, имел основания опасаться преследования со стороны вавилонских властей[60] Но наиболее правдоподобным будет, пожалуй, другое объяснение. Подлинный автор, сочинивший пророчества глав 40–55, или, может быть, те люди, что были особенно заинтересованы в успехе его проповеди, намеренно применили прием, который уже неоднократно применялся до них (к примеру, первосвященником Хелкией при «открытии» «Книги закона») и стал обычным в эпоху плена: приписать пророчество древнему знаменитому пророку для «авторитетности».

Аноним предсказал скорое падение Вавилона под ударами персов и назвал имя их царя — Кир. Но это могли в те годы предвидеть и предугадать многие, и такое предвидение современником, пожалуй, никто и не посчитал бы за божественное откровение и пророчество. Иное дело, если эти события были предсказаны в далеком прошлом известным пророком. Тогда о них мог знать только тот, кому известно все будущее, до «конца дней», — бог! И он-то и открыл это своему пророку. В таком случае должно поверить не только в близкое падение Вавилона, но и во все остальное, что, как уверяет пророк, последует за этим: возвращение на родину, восстановление храма и светлое будущее Израиля. Для ревнителей Яхве в вавилонском плену тем более важно было внушить своим соплеменникам эту веру, что ее разделяли далеко не все иудеи; многие успели прижиться на чужбине, некоторые даже, как свидетельствуют дошедшие до нас вавилонские источники, достигли значительного благосостояния и вовсе не рвались на свою нищую родину. И позже, когда Кир издал указ, по которому иудеям было разрешено возвратиться в Палестину и восстановить храм, далеко не все переселенцы собрались в обратный путь на родину, а среди возвращавшихся значительную часть составляло как раз жречество.

Мы уже говорили о том, как жрецы и пророки Яхве в вавилонском плену готовились к своему возвращению на родину. Пророческая деятельность анонимного пророка, несомненно, составила часть этой подготовки, ради успеха которой, может быть, и было решено выдать его произведение за пророчества знаменитого Исаии, которые только теперь начинают сбываться. Поверили ли в это современники Второисаии? Вероятно, многие поверили. Иудейский историк Иосиф Флавий, живший много позже, в I в. н. э., в сочинении о древней истории своего народа написал, что сразу по вступлении Кира в Вавилон иудеи сообщили персидскому царю, что его победа была предсказана их древним пророком более чем двумя веками ранее; это будто бы и побудило Кира издать указ о возвращении иудеев на родину (Иудейские древности XI, 1, 2).

В пророчествах Второисаии явственно обнаруживается проникновение в иудейскую религию некоторых новых идей, связанных именно с условиями пребывания иудеев в Вавилонии. Мы уже отмечали ту опасность, которой грозило религии Яхве языческое окружение в Вавилоне. Можно себе представить, какое глубокое впечатление должен был произвести на пленных иудеев этот огромный город с его многолюдным и разноплеменным населением и высокой культурой, величественными дворцами и храмами, по сравнению с которыми иерусалимский храм выглядел совсем маленьким и жалким. И, наверное, немало было таких иудеев, которым стало казаться, что и Яхве тоже является лишь одним из мелких божков в сравнении с могучим вавилонским Белом-Мардуком. Судя по некоторым вавилонским источникам[61], многие иудеи уже во втором поколении после плена стали родниться с вавилонянами, носить вавилонские имена и подражать вавилонским обычаям, постепенно забывая и свою родину и своего бога. Не случайно у Второисаии Яхве с обидой взывает к иудеям: «Вот, вы проданы за грехи ваши… Почему, когда я приходил, никого не было, и когда я звал, никто не отвечал? Разве рука моя коротка стала для того, чтобы избавлять, или нет силы во мне, чтобы спасать?» (50:1–2).

Теперь настало время торжествовать поборникам Яхве. Второисаия уже предвидит, как после падения Вавилона будут разрушены его храмы, как пойдут в плен его жители, увозя с собой статуи поверженных богов: «Пал Вил (Бел), низвергся Нево (имена вавилонских богов. — М.Р.); истуканы их — на скоте и вьючных животных… Низверглись, пали вместе; не могли защитить носивших, и сами пошли в плен» (46:1–2). Теперь ясно, что вавилонские боги — это просто истуканы, неспособные защитить своих поклонников, и «невежды те, которые носят деревянного своего идола и молят. ря богу, который не спасает» (45:20). А настоящий бог — это Яхве, и он единственный бог во всей вселенной. Только он — бог. Второисаия настойчиво внушает эту мысль своим читателям. Яхве у него сам множество раз повторяет: «Нет иного бога, кроме меня, бога праведного и спасающего, нет кроме меня» (45:21). «Я Яхве, и нет иного», «Прежде меня не было бога и после меня не будет» (43:10), «Я первый и я последний, и кроме меня нет бога» (44:6 и в др. местах).

Именно в вавилонском плену, в проповеди Второисаии религия Яхве сделала крупный шаг к монотеизму. Веком ранее составители Книги закона сочли нужным вставить в нее главные «десять заповедей» Яхве, из которых первая гласила от имени бога: «Я Яхве, бог твой… да не будет у тебя других богов… не поклоняйся им и не служи им… (Втор. 5:6–7,9). Но в этой заповеди, в сущности, заключалось только требование монолатрии — поклоняться одному только Яхве и не служить другим богам, существование которых не ставится под сомнение. Приведенные выше места из глав Второисаии, бесспорно, имеют монотеистический смысл: «Я Яхве, и нет иного». Есть только один бог, и это Яхве, он творец и управитель мира и всех народов мира. Но, как наследие древнего представления о Яхве — национальном боге Израиля, у Второисаии сам бог заверяет в своем особом отношении к нему: «Этот народ я образовал для себя; он будет возвещать славу мою» (43:21). На этом Второисаия, в сущности, основал свой вариант теодицеи Яхве.

Второисаия еще отнюдь не порвал с учением о воздающем боге и с идеей о коллективной ответственности перед ним. И у него Яхве разгневался на Израиль за его отступничество, за его неверность своему богу и карал его за это; и Второисаия так же, как и другие пророки до него, призывает народ к покаянию и исправлению, к соблюдению «закона Яхве» (55:6–7). Но важно, что акцент здесь у него уже на другом. Наказание за совершенные грехи — это для Израиля уже в прошлом. Непомерными страданиями евреи уже с лихвой, «вдвое» искупили свою вину перед Яхве «за все грехи свои» (40:2), и если все же Израиль продолжает страдать, то это уже страдания задаром, «за ничто» (52:3). Теперь Израиль принимает мучения не за свою вину, не потому, что он хуже других народов, а потому, что лучше! Те прозябают во мраке идолопоклонства, а Израиль просвещен «законом Яхве». Поэтому он, народ, «избранный» богом, предназначен стать «светом для язычников» (42:6). Из-за их темноты он должен пострадать, их грехи взять на себя. Народам это неизвестно и непонятно. Они с презрением и злорадством смотрят на Израиль, топчут его ногами и мучают (51:23). Но в этих страданиях «избранного народа» — залог его будущей славы. В конце концов, по выполнению им своей миссии, Яхве превознесет его и возвеличит. И тогда спасенные народы узнают, что Израиль страдал ради их спасения. Таково было желание Яхве. «Яхве угодно было, ради правды своей, возвеличить и прославить закон» (42:21), и Израиль, выполняя волю пославшего его, ради славы Яхве безропотно предал себя на муки, как и подобает верному рабу.

Известно, что излюбленными риторическими приемами пророков Древнего Израиля были приемы аллегорий и персонификации. Вещал ли пророк об Израиле или каком-то другом народе, или стране, или городе, — он говорил, как о живой личности. И, описывая отношения между Яхве и еврейским народом, пророки особенно охотно использовали этот прием, — вспомним хотя бы древнего пророка Осию, который представил Израиль в образе жены-блудницы, изменяющей своему законному супругу Яхве и все же милой его сердцу. Но обычно дело не ограничивалось простым сравнением. При такой персонификации восточное воображение нередко без видимой нужды наращивало деталь за деталью, и абстрактный образ-аллегория обрастал плотью и как бы начинал жить самостоятельной жизнью, — до каких пределов реализма и даже грубого натурализма это могло дойти, можно убедиться хотя бы на примере Иезекииля (главы 21 и 23).

Обычным (и притом почетным) эпитетом для Израиля у пророков эпохи плена было «раб Яхве» (древнеевр. «эбед Яхве»). У Второисаии это выражение встречается особенно часто, и в большинстве случаев контекст совершенно недвусмыслен и не оставляет места сомнениям, кого имеет в виду бог, говоря устами пророка о «рабе Яхве». В таких заявлениях, как: «А ты, Израиль, раб мой, Иаков, которого я избрал… ты, которого я… призвал… и сказал тебе: «ты мой раб, я избрал тебя и не отвергну тебя»… ибо я бог твой» (41:8—10), речь идет, конечно, о еврейском народе. Бог то упрекает «раба Яхве» за строптивость и непослушание: «Кто так слеп, как раб мой, и глух, как вестник мой, мною посланный? Кто так слеп… как раб Яхве?» (42:19), то обещает ему прощение прошлых грехов: «Ты грехами твоими затруднял меня, беззакониями твоими отягощал меня. Я, я сам изглаживаю преступления твои ради себя самого и грехов твоих не помяну» (43:24); «Помни это, Иаков и Израиль, ибо ты раб мой; я образовал тебя: раб мой ты, Израиль, не забывай меня. Изглажу беззакония твои, как туман, и грехи твои, как облако; обратись ко мне, ибо я искупил тебя» (44:21–22). Обращаясь к языческим народам, Яхве устами пророка возвещает им о великом предназначении и будущем величии своего раба: «Этот народ я образовал для себя, он будет возвещать славу мою» (43:21); «Вот, раб мой будет благоуспешен, возвысится и вознесется, и возвеличится» (52:13).

Но если у Второисаии идея о спасительной роли и возвышенном смысле страдания невинного сложилась из потребности теодицеи Яхве по отношению к народу израильскому, то в то же время, видимо, складывался и другой аспект этой идеи — применительно к отдельной личности. Характерным образом это проявилось у того же Второисаии. Пророк и себя самого представляет праведником, прошедшим через горнило страданий при исполнении им миссии Яхве.

Можно думать, что жизнь самого Анонима была не из легких, хотя мы о ней ничего не знаем.

Во многих отношениях неясной является глава 53-я Книги Исаии. В ней рисуется настоящее «житие» святого мученика, к которому Яхве устами пророка применяет обращение «праведник, раб мой» (53:11). Этот «раб Яхве» презрен людьми, и все от него отвернулись, подозревая, что он несет наказание от бога за свои грехи. В действительности же «он взял на себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что он был поражаем, наказуем и уничижен богом. Но он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на нем, и ранами его мы исцелились» (53:4–5). Это «Яхве возложил на него грехи всех нас» (53:6). В главе говорится о заключении мученика в узы и о суде над ним и, возможно, даже о его казни («он отторгнут от земли живых» и «он предал душу свою на смерть»). Но бог возвещает устами пророка, что, «когда же душа его принесет жертву умилостивления, он узрит потомство долговечное, и воля Яхве благоуспешно будет исполняться рукою его» (53:10). «Посему, — заверяет Яхве, — я дам ему часть между великими, и с сильными будет делить добычу, за то, что предал душу свою на смерть, и к злодеям причтен был, тогда как он понес на себе грех многих и за преступников сделался ходатаем» (53:12).

О ком здесь идет речь? — вот загадка, над которой ломали себе головы еще в древности и о которой бесконечно спорят библеисты Нового времени[62]. Непохоже на то, что пророк и здесь говорит о себе. Одни исследователи высказали предположение, что Второисаия описал в этой главе какого-то известного ему мученика прежних дней, пострадавшего за веру при одном из отпавших от Яхве иудейских царей (может быть, при Манассии), другие считали прообразом «раба Яхве» из 53-й главы древних пророков Исаию или Иеремию; третьи, рассматривая это место как позднейшую вставку, предполагали в нем описание судьбы одного из мучеников за веру Яхве маккавеевского времени. Многие иудейские экзегеты, относя содержание 53-й главы к далекому будущему, видели и видят в «рабе божьем» эсхатологическую фигуру мессии — спасителя, который должен прийти в будущем. Наконец, традиционная интерпретация 53-й главы христианской церковью, как известно, состоит в том, что в ней содержится ясное пророчество об Иисусе Христе[63].

Однако вероятнее всего, что здесь, так же как и в других главах Второисаии, мы имеем дело с аллегорией и что «раб Яхве» — это также персонификация Израиля. Не стоит удивляться реалистическим чертам, которые приданы этому образу, вплоть до описания его наружности («нет в нем ни вида, ни величия; и мы видели его, и не было в нем вида, который привлекал бы нас к нему» (53:2). И подробное перечисление его мучений также не должно восприниматься буквально. Вспомним опять-таки аналогичные примеры у других пророков. В целом это как бы «свободное сочинение» на тему «страдание». Пророк перечисляет подсказанные ему воображением ужасные мучения, которые могут постигнуть человека: болезни, язвы, раны, увечья, унижения, оковы, темницы, наконец, казнь и смерть. Но мученик продолжает свое существование и после того, как нам рассказали о его смерти, — очевидный признак того, что автор имел в виду именно не человека-индивида, а существование и страдание народа.

Для нас, однако, важно отметить следующее. Независимо от того, кого имел в виду автор 53-й главы Книги Исаии, рисуя столь зримый, живой и волнующий образ «раба Яхве»: народ ли израильский, или неизвестного нам древнего мученика, или грядущего мессию, — он, этот образ, можно сказать, зажил самостоятельной жизнью и в конечном счете воплотил в себе целую концепцию: страдание — не обязательно есть признак содеянного греха, не всегда является возмездием за вину. Страдать может и совсем невинный и праведный. Это может происходить с ведома и по воле бога, ради славы Яхве. Бог может возложить на праведника чужую вину и, предав его мучениям, таким образом, открыть возможность спасения и для грешных. Почему бог избирает именно такой путь к своей славе? Это тайна Яхве, скрытая от людей: «Мои мысли — не ваши мысли, ни ваши пути — пути мои, говорит Яхве. Но как небо выше земли, так пути мои выше путей ваших, и мысли мои выше мыслей ваших» (55:8–9). Добровольное страдание, самоунижение праведника, «чувство червя» (Ис. 41:14; Пс. 21:7) — вот что иудейским богословием объявляется первым признаком истинного благочестия.

Теодицея Яхве, как она выглядела у Второисаии, была порождением теологической мысли эпохи плена.

Она была вызвана особенностью обстановки: важно было оправдать Яхве, объяснив мотивы, побудившие бога допустить, чтобы его «избранный народ» был оторван от своей родины и оказался на чужбине, в плену, под гнетом язычников. И была разработана идея жертвенной миссии Израиля, раба и вестника Яхве, призванного ради славы своего бога нести его закон и учение «островам и народам дальним» (49:1).

Не менее важным элементом в проповеди Второисаии были предсказания будущего спасения и процветания Израиля, предопределенной ему награды, если он соблюдет верность Яхве. И пророк не поскупился на обещания. Существенно притом, что спасение и вознаграждение должно было осуществиться в самом ближайшем будущем. В то время, когда Второисаия сочинял свои пророчества, были, очевидно, основания верить этому: армия Кира стояла уже у ворот Вавилона, и пророк, не задумавшись, объявляет языческого царя персов давно ожидаемым «мессией», «помазанником», исполнителем воли бога Израиля: «Так говорит Яхве помазаннику своему Киру: я держу тебя за правую руку, чтобы покорить тебе народы… Ради Иакова, раба моего, и Израиля, избранного моего… дабы узнали от восхода солнца и от запада, что нет кроме меня; я Яхве, и нет иного» (45:1,4,6). Анонимный пророк яркими красками описывает близкую гибель Вавилона. Великий город станет добычей Кира с помощью Яхве, который устами пророка обещает царю персов: «Я пойду пред тобою и горы уровняю, медные двери сокрушу и запоры железные сломаю…» (45:2). Вавилону суждено испытать ту участь, которая постигла ранее иудеев, — позор плена и рабства, жизнь в изгнании (47:1–2). А народ Израиля будет возвращен на свою родину и бесконечно возвеличен.

От имени Яхве пророк обещает Израилю, что чаша страданий его будет передана его мучителям (51:22–23). Прежние притеснители его будут пожирать собственную плоть и пить собственную кровь, как молодое вино (49:26). Народы принесут ему свои сокровища (45:14). Кто бы ни вооружился против него, падет, ибо сам Яхве будет сражаться за свой народ (54:15). Потомство Израиля завладеет народами и населит опустошенные города (54:3). А Сион облачится в одежды величия (52:1), и тогда все язычники будут постыжены и посрамлены, они придут и скажут: «У тебя только бог, и нет иного бога» (45:14). Иерусалим станет городом святым, в который уже не будет входить «необрезанный и нечистый» (52:1). Пусть же плененный Иуда радостно готовится ко второму исходу. Пророк взывает: «Выходите из Вавилона, бегите от халдеев, со гласом радости…» (48:20). «Идите, идите, выходите оттуда; не касайтесь нечистого, выходите из среды его…» (52:11).

У современного читателя пророчеств Второисаии невольно создается впечатление, что и этого пророка, когда он сочинял блестящие картины будущего своего народа после возвращения на родину, мучила одна и та же мысль: поверят ли ему? Не случайно следом за Иезекиилем Второисаия выдвигает в качестве гарантии того, что Яхве обязательно выполнит свои обещания, личную заинтересованность бога: «Ради себя, ради себя самого делаю это, — ибо какое было бы нарекание на имя мое! Славы моей не дам никому» (48:11). Аноним повторяет заверения Иезекииля, что Яхве может простить также и беззаконников и нечестивцев, если они «изменят помыслы свои» (55:7). И все же, видимо, у ревнителей Яхве было достаточно оснований сомневаться в желании многих своих соплеменников в Вавилонии вернуться на землю предков, а у соплеменников — в серьезности услышанных от пророков заверений Яхве… Действительность оправдала сомнения обеих сторон.

ПРОРОРОКИ В ПОСЛЕПЛЕННЫЙ ПЕРИОД

Третьеисаия

Итак, в 538 г., вскоре после своего вступления в Вавилон, Кир издает указ, по которому иудеям было разрешено вернуться на родину, в Иудею. В одной из наиболее поздних книг Ветхого завета, Книге Ездры, об этом записано следующее: «В первый год Кира, царя персидского, во исполнение слова Яхве из уст Иеремии, возбудил Яхве дух Кира, царя персидского, и он повелел объявить по всему царству своему, словесно и письменно: так говорит Кир, царь персидский: все царства земли дал мне Яхве бог небесный, и он повелел мне построить ему дом в Иерусалиме, что в Иудее. Кто есть из вас, из всего народа его, — да будет бог его с ним, — и пусть он идет в Иерусалим… и строит дом Яхве бога Израилева, того бога, который в Иерусалиме. А все оставшиеся во всех местах, где бы тот ни жил, пусть помогут ему жители места того серебром и золотом и иным имуществом, и скотом, с доброхотным даянием для дома божия, что в Иерусалиме» (1 Езд. 1:1–4).

К тому же 538 г. относится другой документ, дошедший до нас, — обращение вавилонских жрецов к своему народу в связи с приходом персов. В этом обращении жрецы захваченного иноземным царем Вавилона уверяют, что главный вавилонский бог Мардук, «обозрев все страны, исследовал их в поисках праведного царя по своему сердцу, чтобы взять его за руку. Кира царя… воззвал он по имени и призвал его к владычеству над вселенной… и повелел ему шествовать к своему граду Вавилону… без битвы и боя дал он ему вступить в Вавилон». Далее приводится подлинный манифест Кира, в котором царь персов объявляет: «Когда я мирно вошел в Вавилон… Забота о внутренних делах Вавилона и о всех его святилищах тронула меня… Моим благословенным деяниям возрадовался Мардук, великий владыка, и благословил меня, Кира, царя, чтущего его, и Камбиза, моего сына…»[64]

Ряд выражений в обращении вавилонских жрецов удивительно напоминают текст из Второисаии: Кир называется в обоих источниках праведным царем, он по сердцу богу, назвавшему его по имени и взявшему за руку. В манифесте Кира, как и в указе об освобождении иудеев, персидский царь с почтением отзывается в одном случае о Мардуке, в другом — о Яхве, «боге небесном», и проявляет заботу об их святилищах. Конечно, причиной этого была не столько религиозность Кира, сколько его политические интересы. Ему нужно было привлечь на свою сторону влиятельное вавилонское жречество, и он этого добился: Вавилон ни при нем, ни при его сыне не делал попыток восстать против персов. И иудеям Кир разрешил вернуться на свою родину, конечно, не потому, что получил повеление Яхве построить ему дом в Иерусалиме. Кир подготавливал нападение на Египет, и ему важно было иметь на подступах к Египту страну с преданным ему населением. А иудейское жречество не только получило разрешение на строительство нового храма Яхве в Иерусалиме, но ему были возвращены сосуды и другая драгоценная утварь из иерусалимского храма, захваченные еще при Навуходоносоре и вывезенные в Вавилон. Часть расходов по строительству храма была отнесена за счет персидской казны (1 Езд. 6:3–5). Кир хотел быть уверенным в преданности иудейского жречества, но Иудея отнюдь не стала независимым государством, а вошла в состав Персидской державы в качестве зависимой области, подчиненной персидскому наместнику. Над Иудеей был поставлен также местный правитель — потомок дома Давида Зоровавель (Зерубавель) и вместе с ним первосвященник Иисус, но Зоровавелю не было дано полного царского титула, а только княжеский.

Опасения Второисаии оправдались. Как уже было сказано, далеко не все иудейские изгнанники в Вавилонии пожелали покинуть свою новую родину. В Книге Ездры указано общее число возвращавшихся по указу Кира — 42 360 человек, это была, по-видимому, лишь небольшая часть иудеев, живших тогда в Вавилонии, остальные предпочли ограничиться пожертвованиями на строительство храма в Иерусалиме и остались на своих местах. В той же Книге Ездры приводится численность возвратившихся в Иудею жрецов-левитов, певцов храмовых и другого обслуживающего храм персонала — свыше 4500 человек.

Правы оказались и те иудеи в Вавилонии, которые так и не поверили до конца обещаниям Яхве и его пророков в ближайшее время уничтожить царство зла Вавилон и облечь Сион в одежды величия. Оказавшийся в руках персов Вавилон не только не был разрушен, но, напротив, застроился новыми зданиями и храмами и стал одной из столиц Персидской державы. А возвращение иудеев из плена хотя и состоялось, но происходило совсем не так, как рисовалось пророками. Где было обещанное величие и процветание «избранного народа»? Послепленная иудейская община оказалась в крайне тяжелых условиях. Ряд лет были неурожайными, страну постигли страшная засуха, болезни зерновых и плодовых (Агг. 1:5—11; 2:15–19) и вдобавок нападение саранчи. Из года в год повторялся голод. Та часть населения Иудеи, которая в свое время не была уведена в плен Навуходоносором, заняла земли угнанных и не хотела их отдавать. Началось строительство храма с восстановления жертвенника, на котором сразу же стали совершаться жертвоприношения. Но возведение храма Яхве затянулось на целых 20 лет. Иерусалим лежал в развалинах, и надо было еще восстанавливать его стены.

К столетию со времени возвращения иудеев из вавилонского плена относится деятельность нескольких пророков, чьи оракулы были впоследствии объединены в особые книги под их именами (книги Аггея, Захарии, Иоиля, Авдия), и, кроме того, ряд анонимных оракулов, вписанных в книги других пророков. Среди этих последних особое место занимают оракулы, вписанные в последние одиннадцать глав Книги Исаии с 55 по 66. Анонимному автору этих оракулов библеистами Нового времени было присвоено условное имя — Третьеисаия (Тритоисаия).

Историческая обстановка того времени обрисована в этих главах достаточно ясно. Иудеи из Вавилона, вернее их потомки, уже вернулись на родину, уже началось строительство нового храма, но стены города еще не восстановлены (60:10–13). В стране царят раздоры между «праведными» и «неправедными». «Неправедные» — это не языческие угнетатели, как у Второисаии, а нечестивые и беззаконные иудеи, которые стали полуязычниками, приносят жертвы Яхве на его жертвеннике в Иерусалиме и одновременно «приготовляют трапезу» для языческих богов Гада и Мени (65:11), совершают жертвоприношения в рощах и едят свиное мясо (66:17). Это также негодные светские правители, пьяницы, лежебоки и беззаконники, обижающие и жестоко эксплуатирующие бедняков, заставляющие их трудиться на себя даже в дни постов и праздников (58:3–6). Они лицемеры и говорят «клевету и измену» (59:12–13). За это Яхве полон гнева. Он покарает грешников, как покарал уже ранее языческих угнетателей Иуды (о Вавилоне и Кире нет никаких упоминаний). Наказав и истребив нераскаявшихся грешников, Яхве восстановит Иерусалим, и свет славы Яхве взойдет над ним. Пророк предрекает Иерусалиму блестящее будущее. В Иудее будут застроены все пустынные места, восстановлены разоренные города (61:4). Сами иудеи будут называться «священниками Яхве», «служителями бога» (61:6), а народы и царства, которые не захотят служить Иуде, погибнут, «совершенно истребятся» (60:12). После этого в земле Иуды «не будет более насилия… опустошения и разорения… И народ… весь будет праведный…» (60:18,21).

Современная пророку ситуация, если о ней судить по приведенным оракулам, — это, конечно, положение в Иудее в первые годы после прибытия туда переселенцев из Вавилона во главе с Зоровавелем и первосвященником Иисусом. Вернувшееся на родину жречество Яхве, наверное, к своему огорчению, должно было обнаружить, что их соотечественники, та часть населения Иудеи, которая Навуходоносором была оставлена на месте, за прошедшие 50 лет успела основательно заразиться язычеством. Поскольку иерусалимского храма не существовало, ожили местные святилища в рощах и на горах, и там стали приносить жертвы уже не только Яхве, но и древним языческим богам Ваал-Гаду, Мени и другим. Возвратившиеся жрецы Яхве повели решительную борьбу против этого нечестия. Это была нелегкая борьба еще и потому, что участились браки между иудеями и представителями других соседних народностей и приостановить этот процесс было трудно. Еще в середине V в., по свидетельству Книги Ездры, «народ Израилев и священники и левиты не отделились от народов иноплеменных… от ханаанеев, хеттеев, ферезеев, иевусеев, аммонитян, моавитян, египтян и аморреев, потому что взяли дочерей их за себя и за сыновей своих, и смешалось семя святое с народами иноплеменными, и при том рука знатнейших и главнейших была в сем беззаконии первою» (1 Езд. 9:1–2).

Смешанные браки еще более способствовали распространению язычества и затрудняли его искоренение. Жрецы Яхве и ревнители бога вынуждены были начать борьбу против язычества сперва методами пропаганды, и здесь в роли застрельщиков выступили пророки, близкие к жречеству. Одним из них, очевидно, и был Третьеисаия. В его пророчествах можно обнаружить ряд черт, характерных именно для того времени, когда иерусалимское жречество еще не вошло в полную силу и, настаивая на одних требованиях своего культа, считало возможным поступиться другими. От имени Яхве пророк открывает и иноплеменникам возможность служить Яхве: «Да не говорит сын иноплеменника, присоединившийся к Яхве: «Яхве совсем отделил меня от своего народа»… Сыновей иноплеменников, присоединившихся к Яхве, чтобы служить ему и любить имя Яхве, быть рабами его, всех, хранящих субботу от осквернения ее и твердо державшихся завета моего, я приведу на святую гору мою… всесожжения их и жертвы их будут благоприятны на жертвеннике моем, ибо дом мой назовется домом молитвы для всех народов. Яхве бог, собирающий рассеянных израильтян, говорит: к собранным у него я буду еще собирать других» (56:3,6–8). Но в будущем блаженном царстве Израиля обратившиеся к Яхве сыны иноплеменников все же будут жить только в качестве пастухов, земледельцев и виноградарей (61:5). Непосредственно обслуживать бога будут только иудеи.

Есть у Третьеисаии одно место, где Яхве как будто уверяет, что он не особенно нуждается в храме: «Так говорит Яхве: небо — престол мой, а земля — подножие ног моих; где же построите вы дом для меня, и где место покоя моего?» (66:1); и что неугодны Яхве жертвы и посты, если «в день поста вашего вы исполняете волю вашу и требуете тяжких трудов от других… Вот пост, который я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся. Тогда… правда твоя пойдет пред тобою, и слава Яхве будет сопровождать тебя» (58:3,6–8).

Но наряду с этими местами, напоминающими соответствующие призывы Амоса, Михея и Исаии и проникнутыми сочувствием к угнетенным и обездоленным среди своего народа, у Третьеисаии читаем: «Если ты удержишь ногу твою ради субботы от исполнения прихотей твоих во святый день мой, и будешь называть субботу отрадою, святым днем Яхве… и почтишь ее тем, что не будешь заниматься обычными твоими делами, угождать твоей прихоти и пустословить, — то будешь иметь радость в Яхве, и я возведу тебя на высоты земли…» (58:13–14). Ритуальные требования у Третьеисаии оказываются не менее важными, чем моральные. Культовая сторона в религии Яхве со времен плена начинает играть все более важную роль. В этом было заинтересовано главным образом иудейское жречество, а пророки Яхве отразили его требования в своей специфической форме, в форме угроз и увещаний от имени бога. Со временем жрецы Яхве перешли к более крутым мерам репрессивного характера против своих противников. Но в первые послепленные годы первостепенной задачей для них стало строительство в Иерусалиме храма Яхве, которое, как мы уже знаем, сильно затягивалось.

Храмовые пророки. Аггей, Захария, Второзахария

Книга Аггея содержит всего две главы, и оракулы, содержащиеся в них, можно датировать с достаточной степенью уверенности. Составитель книги в четырех местах пометил даты пророчеств: «Во второй год царя Дария, в шестой месяц, в первый день месяца, было слово Яхве через Аггея пророка к Зоровавелю, сыну Салафиилеву, правителю Иудеи, и к Иисусу, сыну Иоседекову, великому иерею» (Агг. 1:1); «в седьмой месяц в двадцать первый день месяца» (2:1); «в двадцать четвертый день девятого месяца, во второй год Дария» (2:10) и «вторично в двадцать четвертый день месяца» (2:20). Второй год царствования персидского царя Дария — это 520 г. до н. э. Пометы сделаны не самим Аггеем: в них о нем говорится в третьем лице, с добавлением его «звания» — пророк, а в одном месте даже «вестник Яхве, посланный от Яхве…» (1:13).

Читая книгу Аггея, нельзя отделаться от впечатления, что выступления пророка преследовали вполне конкретную цель — ускорить затянувшееся строительство храма. У Третьеисаии бог как будто не особенно настаивал на том, что ему необходимо жилище на земле, потому что престолом ему служит все небо (Ис. 66:1). У Аггея Яхве ведет себя по-иному, он, оказывается, нуждается в земном доме не менее, чем люди: «Так сказал Яхве Саваоф: народ сей говорит: «не пришло еще время, не время строить дом Яхве»… А вам самим время — жить в домах ваших украшенных, тогда как дом сей в запустении?» (1:2,4). Пророк от имени бога объявляет, что все бедствия, которые переживал народ в последние годы, насылал на них Яхве за их преступную медлительность в возведении его дома: «Вы сеете много, а собираете мало… ожидаете многого, а выходит мало; и что принесете домой, то я развею. — За что? говорит Яхве Саваоф: за мой дом, который в запустении, тогда как вы бежите, каждый к своему дому. Посему-то небо заключилось и не дает вам росы, и земля не дает своих произведений. И я призвал засуху на землю, на горы, на хлеб, на виноградный сок, на елей и на все, что производит земля, и на человека, и на скот…» (1:6,9—11). Яхве настоятельно требует ускорить строительство храма: «Взойдите на гору и носите дерева, и стройте храм; и я буду благоволить к нему, и прославлюсь, говорит Яхве» (1:8). Если верить написанному в книге, то выступления пророка и угрозы Яхве подействовали: «народ убоялся Яхве… И они пришли и стали производить работы в доме Яхве Саваофа, бога своего» (1:12,14).

В действительности вряд ли и эта попытка жрецов ускорить возведение храма имела решительный успех, строительство продолжалось еще пять лет, и выглядел второй храм настолько скромнее первого, что Аггей с горечью констатирует: «Кто остался между вами, который видел этот дом в прежней его славе, и каким видите вы его теперь? Не есть ли он в глазах ваших как бы ничто?» (2:3). Утешая строителей «дома Яхве», пророк обещает им помощь бога: «Ободрись, весь народ земли… и производите работы, ибо я с вами, говорит Яхве Саваоф… Не бойтесь! Ибо так говорит Яхве Саваоф: еще раз, и это будет скоро, я потрясу небо и землю, море и сушу, и потрясу все народы, и придет желаемый всеми народами, и наполню дом сей славою, говорит Яхве Саваоф» (2:4–7).

Кого называл Аггей «желаемым всеми народами»? Скорее всего — «отпрыска от корня давидова» Зоровавеля. Книга Аггея кончается торжественным обещанием Яхве: «Скажи Зоровавелю, правителю Иудеи: потрясу я небо и землю; и ниспровергну престолы царств, и истреблю силу царств языческих, опрокину колесницы и сидящих на них, и низринуты будут кони и всадники их, один мечом другого. В тот день, говорит Яхве Саваоф, я возьму тебя, Зоровавель, сын Салафиилев, раб мой, говорит Яхве, и буду держать тебя как печать, ибо я избрал тебя, говорит Яхве Саваоф» (2:21–23).

В 530 г. Кир предпринял поход в Среднюю Азию против кочевых племен массагетов, угрожавших с северо-востока границам его державы. В решающем сражении персидское войско было разбито и сам Кир погиб. Престол перешел к его сыну Камбизу, который, продолжая завоевательную политику своего отца, в 525 г. двинул свои войска на Египет. Египет был завоеван. Но в отсутствие Камбиза на его родине в Иране произошло восстание, которое возглавил мидийский жрец Гаумата, выдававший себя за брата Камбиза Бардию. Камбиз направился в Иран, но в пути при неясных обстоятельствах умер. Персидский престол захватил самозванец — Лжебардия. Но в том же 522 г. он был убит в результате дворцового заговора и царем стал один из заговорщиков, Дарий. Сразу же после этого в ряде мест Персидской державы вспыхнули восстания покоренных народов: в Вавилонии, Персии, Мидии, Эламе, в Средней Азии, в Египте. Только к концу 519 г. Дарию удалось подавить эти восстания и упрочить свое положение на престоле. Может быть, в оракулах иудейского пророка о ниспровержении престолов и истреблении языческих царств можно увидеть намеки на эти катаклизмы в Персидской державе, может быть, он принял их за начало ее конца, за признак скорого наступления мессианской эры? Может быть, он поэтому счел себя вправе заверить от имени бога, что «это будет скоро» и что Яхве уже избрал царя мессианского царства — Зоровавеля. Но еще раз не сбылось пророчество от имени Яхве. Персидская держава не только устояла, но и достигла при Дарии I небывалой мощи. К этому времени относится книга еще одного храмового пророка, Захарии.

В дошедшем до нас тексте Книги Захарии содержится 14 глав, но, по мнению подавляющего большинства исследователей, самому пророку, именем которого названа книга, принадлежат только первые 8 глав. Последующий текст был сочинен кем-то другим, и этому анонимному автору ученые присвоили условное имя — Второзахария. Захария несколько раз называет даты, когда он получил свои «видения» и «откровения». Самая ранняя из них: «в восьмом месяце во второй год Дария» — это ноябрь 520 г. до н. э. Остальные в разные месяцы 519 и 518 гг.

Как и Аггей, Захария, видимо, воспринимал бурные события первых двух лет правления Дария как верные указания на приближение «последнего дня» и наступление мессианистического царства. Но уже к 519 г. Дарию, как известно, удалось в большей части своей державы навести спокойствие, расправиться с восстаниями. Отзвуки этих событий можно усмотреть уже в первом пророчестве Захарии, где он повествует о восьми видениях, которые Яхве дал ему в течение одной ночи — «в двадцать четвертый день одиннадцатого месяца… во второй год Дария» (февраль 519 г.): «Видел я ночью: вот, муж на рыжем коне (в оригинальном тексте — «на красном». — М. Р.) стоит между миртами… а позади его кони рыжие, пегие и белые». Ангел и муж на красном коне дают пророку объяснение: «это те, которых Яхве послал обойти землю. И они отвечали ангелу Яхве… и сказали: обошли мы землю, и вот, вся земля населена и спокойна». После этого тот же ангел задает вопрос Яхве, когда же он, наконец, умилосердится над Иерусалимом и над городами Иуды, на которые гневается вот уже 70 лет? В ответ Яхве изрекает «слова благие, слова утешительные»: «Возревновал я о Иерусалиме и о Сионе ревностью великою; и великим негодованием негодую на народы, живущие в покое… Я обращаюсь к Иерусалиму с милосердием; в нем соорудится дом мой… и землемерная вервь протянется по Иерусалиму». Тут Захария увидел четыре рога и четырех рабочих, которые направлялись к этим рогам. Ангел объясняет: «Эти рога разбросали Иуду, так что никто не может поднять головы своей», а рабочие «пришли устрашить их, сбить роги народов, поднявших рог свой против земли Иуды, чтобы рассеять ее» (1:7—21).

Две пары рогов — это, конечно, Египет и Вавилон. Их рога сбиты — видимо, намек на подавление Дарием восстания в этих странах. Теперь их народы в покое. А Яхве все еще без своего «дома». Об этом его забота.

В следующем видении Захария видит еще одного «мужа» — ангела, держащего в руках «землемерную вервь», и другого ангела, который говорит первому: «Скажи этому юноше: Иерусалим заселит окрестности по причине множества людей и скота в нем. И я буду для него, говорит Яхве, огненною стеною вокруг него и прославлюсь посреди него. Эй, эй! бегите из северной страны… Спасайся, Сион, обитающий у дочери Вавилона». Яхве, несомненно, имеет в виду иудеев, не пожелавших оставить Вавилон и вернуться на родину. Он призывает их бежать из Вавилонии, «северной страны», потому что скоро он поднимет руку свою на них и они «сделаются добычею рабов своих». А Иерусалим возрадуется: «Ликуй и веселись, дщерь Сиона! — обращается к Иерусалиму Яхве. — Ибо вот, я приду и поселюсь посреди тебя… И прибегнут к Яхве многие народы в тот день, и будут моим народом…» (Зах. 2).

В следующем видении пророк узрел первосвященника Иисуса, стоящего перед ангелом, и «сатану, стоящего по правую руку его, чтобы противодействовать ему». Яхве строго запрещает сатане выступать против «великого иерея». Тут пророк увидел, что у первосвященника одежда вся в пятнах. Но ангел повелел: «Снимите с него запятнанные одежды» и, обращаясь к Иисусу, сказал: «Смотри, я снял с тебя вину твою и облекаю тебя в одежды торжественные… Так говорит Яхве Саваоф: если ты будешь ходить по моим путям и если будешь на страже моей, то будешь судить дом мой и наблюдать за дворами моими… Выслушай же, Иисус… ты и собратия твои, сидящие перед тобою, мужи знаменательные: вот, я привожу раба моего, отрасль. Ибо вот тот камень, который я полагаю перед Иисусом». При этом Яхве добавил, что «на этом одном камне семь очей» (позже выяснится, что это семь очей бога), что бог «изгладит грех земли сей в один день» и «в тот день, говорит Яхве Саваоф, будете друг друга приглашать под виноград и под смоковницу» (Зах. 3).

Выступление пророка имело, очевидно, прямое отношение к обстановке, сложившейся в иерусалимской общине. Видение запятнанной одежды на первосвященнике можно истолковать вполне однозначно: верховный жрец иерусалимского храма основательно запятнал себя какими-то неблаговидными поступками, чем вызвал нападки со стороны каких-то противников. Сторонникам Иисуса, жреческой партии, пришлось выпустить на сцену молодого пророка из жреческой фамилии, который объяснил, что выступающие против Иисуса — это приспешники сатаны и что сам бог запрещает нападать на своего служителя, которого он уже очистил от грехов. Вместе с тем и самому первосвященнику было сделано строгое внушение, чтобы отныне он ходил только «путями Яхве» и перестал сбиваться с них, что с ним, видимо, случалось до этого; тогда он сохранит свое высокое звание и власть. Но вместе с ним будет «отрасль», — несомненно, имеется в виду «отрасль корня давидова» Зоровавель, с которым Иисус должен жить дружно — ходить друг к другу в гости.

В следующем видении эта мысль подтверждается. Пророк увидел «светильник весь из золота… и семь лампад на нем, и по семи трубочек у лампад… и две маслины на нем, одна с правой стороны чашечки, другая с левой стороны ее». Ангел объясняет Захарии: «Это слово Яхве к Зоровавелю, выражающее: не воинством и не силою, но духом моим… Руки Зоровавеля положили основание дому сему; его руки и окончат его… Радостно смотрят на строительный отвес в руках Зоровавеля те семь — это очи Яхве, которые объемлют взором всю землю». Пророк спрашивает: «Что значат две масличные ветви, которые через две золотые трубочки изливают из себя золото?» Ответ ангела гласит: «Это два помазанные елеем, предстоящие господу всей земли» (Зах. 4:14). Два помазанные елеем — первосвященник Иисус и светский правитель Зоровавель, который, раз он начал строительство храма, «дома Яхве», должен его и закончить, преодолев все трудности, в том числе воровство строительных материалов, заготовленных для храма. Об этой детали мы неожиданно узнаем из очередного видения Захарии. Пророк увидел летящий огромный свиток, исписанный с обеих сторон. Оказывается, на одной стороне свитка было написано, что «всякий, кто крадет, будет истреблен», на другой: «всякий, клянущийся ложно, истреблен будет». Яхве объявляет Захарии, что это проклятие «войдет в дом татя и в дом клянущегося моим именем ложно… и истребит его, и дерева его, и камни его» (5:1–4).

Следует еще одно видение, в котором снова фигурируют кони четырех мастей (запряженные на этот раз в колесницы). Ангел объясняет Захарии, что это — четыре небесных духа, которых бог рассылает в разные стороны, чтобы обойти землю, и сообщает пророку, что «вышедшие в землю северную успокоили дух мой на земле северной». Северной землей пророк называет Вавилон, и, после того как на душе у бога стало спокойно за вавилонскую иудейскую общину, он дает пророку совершенно конкретное и реальное поручение без всяких символов и аллегорий: «Возьми у пришедших из плена, у Хелдая, у Товии и у Иедая, и пойди в тот самый день, пойди в дом Иосии, сына Софониева, куда они пришли из Вавилона, возьми у них серебро и золото и сделай венцы, и возложи на голову Иисуса, сына Иоседекова, иерея великого, и скажи ему: так говорит Яхве Саваоф: вот муж, — имя ему Отрасль, он произрастет из своего корня и создаст храм Яхве… и воссядет, и будет владычествовать на престоле своем; будет и священником на престоле своем, и совет мира будет между тем и другим» (6:1 —13).

Несмотря на этот повторный призыв Захарии к миру между первосвященником Иисусом и князем Зоровавелем, мира не получилось, и в этом, несомненно, сыграла какую-то роль вавилонская иудейская община. Вспомним, что еще в первые годы плена иерусалимское жречество начало строить планы будущего своего государства, государства жрецов — иерократию. В утопическом плане Иезекииля во главе этого государства первосвященник Яхве, а князь — далеко на заднем плане. Для тех иудеев, которые остались в Вавилонии, но сохранили тесные связи со своей родиной, Иерусалим был прежде всего религиозным центром. Богатые вавилонские иудеи поддерживали жреческую партию, присылали палестинской общине золото и серебро, ожидая, что это пойдет на строительство иерусалимского храма, укрепление иерократического строя. И когда пророк Захария изготовил из золота, присланного из Вавилона, венец для первосвященника, а не для князя, то это было открытое признание превосходства жреческой власти над светской. Этим участь Зоровавеля была, в сущности, предопределена. Ему пришлось покинуть Иудею и вернуться в Вавилонию, где он в дальнейшем не играл никакой политической роли.

Можно не сомневаться, что жреческая партия пользовалась также поддержкой персидских властей. Персидские цари, начиная с Кира, стремились опереться на жречество в завоеванных странах, в Вавилонии, позже в Египте, и Иудея не была исключением. Дарий I специальным указом в 519 г. подтвердил распоряжение Кира о возведении иерусалимского храма и об отпуске «из имущества царского» средств на это строительство (Езд. 6:8). От Зоровавеля, потомка древней царской династии, можно было ждать сепаратистских тенденций, и его постарались убрать из Иудеи.

После расправы с Зоровавелем пророк Захария, видимо, был выведен из политической игры. В главах 7–8 излагается содержание еще одного слова Яхве к Захарии, может быть последнего. В нем Яхве в очередной раз призывает производить «суд справедливый», оказывать милость и сострадание «к брату своему», не притеснять вдов, сирот и бедняков. За то, что иудеи не соблюдали этих заветов Яхве, которые он посылал им «духом своим через прежних пророков», они были развеяны по всем народам. Но теперь Яхве вернул свою милость Сиону и будет жить в Иерусалиме.

О дальнейшей судьбе Захарии ничего не известно.

Как уже было сказано, главы с 9-й по 14-ю в Книге Захарии резко отличаются от предыдущих по стилю, языку и содержанию. Они явно принадлежат другому автору (или авторам), которому было присвоено условное имя — Второзахария.

Текст этих глав начинается с ряда оракулов, касающихся финикийских и филистимских городов Тира, Аскалона, Газы, Экрона. Пусть Тир не гордится своим богатством и своей крепостью, ибо Яхве сделает его бедным и поразит силу его в море, и сам он будет истреблен огнем, и высокомерие филистимских городов будет также уничтожено. Не станет царя в Газе, и Аскалон будет необитаем. Яхве нашлет на них чужие племена, которые их заселят, а сам бог расположит свой стан у дома своего против войска, «против проходящих вперед и назад, и не будет более проходить притеснитель» по Иудее (Зах. 9:1–8). Затем для Иуды наступит царство мира и благополучия, всякое оружие и боевые колесницы будут истреблены, придет ее царь и спаситель (9:9): «Ликуй от радости, дщерь Сиона… Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий верхом на осле, на молодом осле, сыне ослицы» (СП неточен: «на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной»).

Устами пророка Яхве обещает Иуде «ради крови завета» вывести узников его «изо рва» и призывает «пленников надеющихся» вернуться «на твердыню» (9:11–12).

Но пророчества о блаженном и мирном будущем Иуды прерываются во многих местах оракулами о новых войнах и битвах. Яхве воздвигнет «сынов Сиона» против «сынов Ионии», т. е. против греков. Он будет защищать свой народ: «как молния, вылетит стрела его, и возгремит Яхве бог трубою, и шествовать будет в бурях полуденных» (9:14). Бог обещает: «Укреплю дом Иудин и спасу дом Иосифов… потому что я умилосердился над ними», но вместе с тем он расселит их «между народами, и в отдаленных странах они… будут жить с детьми своими, и возвратятся» (10:6–9). Яхве возвратит их из земли египетской и из Ассирии и соберет их на родине, и «смирится гордость Ассура, и скипетр отнимется у Египта» (10:10–11).

В 11-й главе бог велит пророку: «Паси овец, обреченных на заклание, которых купившие убивают ненаказанно, а продавшие говорят: «благословен Яхве; я разбогател!» и пастухи их не жалеют о них» (11:4–5). За это бог грозит предать людей «каждого в руки ближнего его и в руки царя его» и «трех из пастырей» истребить в один месяц. Бог скажет: «Не буду пасти вас» и уничтожит завет, который он заключил со всеми народами. «И тогда узнают бедные из овец, ожидающие меня, что это слово Яхве. И скажу им: если угодно вам, то дайте мне плату мою; если же нет, — не давайте; и они отвесят в уплату мне тридцать сребреников. И сказал мне Яхве: брось их в церковное хранилище, — высокая цена, в какую они оценили меня! И взял я тридцать сребреников и бросил их в дом Яхве для горшечника».

В главе 12 Яхве обещает, что после истребления народов, нападающих на Иерусалим, он изольет на дом Давида и на жителей Иерусалима дух благодати и умиления и «они воззрят на него, которого пронзили, и будут рыдать о нем, как рыдают… о первенце» (12:10).

Но затем Яхве снова соберет «народы на войну против Иерусалима, и взят будет город, и разграблены будут домы, и обесчещены будут жены, и половина города пойдет в плен; но остальной народ не будет истреблен из города» (14:2). А после этого бог снова сжалится над своим народом и уничтожит его врагов, которые воевали против Иерусалима. В тот день произойдет между ними великое смятение от Яхве, «так что один схватит руку другого, и поднимется рука его на руку ближнего его. Но и сам Иуда будет воевать против Иерусалима… Будет такое же поражение и коней, и лошаков, и верблюдов, и ослов, и всякого скота, какой будет в станах у них». А кончится тем, что «все остальные из всех народов, приходивших против Иерусалима, будут приходить из года в год для поклонения царю, Яхве Саваофу, и для празднования праздника кущей» (14:13–16). И в тот день, «ведомый только Яхве», не станет света, «ни день; ни ночь, лишь в вечернее время явится свет». А из Иерусалима «в тот день» потекут «живые воды… половина их к морю восточному и половина их к морю западному: летом и зимой так будет» (14:6–8).

Это краткое изложение может дать только слабое представление о том сумбуре и путанице, которые царят в этих последних главах Книги Захарии и приводят в отчаяние библеистов, пытающихся как-то разобраться в них. Можно только догадываться, что в них включены оракулы разных времен: до плена (места, где говорится о возвращении пленных из Ассирии и Египта) и после плена. Пророчество о Тире имеет, возможно, отношение к осаде и взятию Тира Александром Македонским в 332 г. до н. э., а оракул, в котором Яхве обещает лично принять участие в войне «сынов Сиона» против «сынов Ионии», скорее всего, был составлен еще позже, может быть, в III или II в. до н. э., когда после распада державы Александра Македонского и возникновения эллинистических государств в Египте и Сирии Иудея стала между ними «яблоком раздора» и переходила из рук в руки, пока, наконец, в ней не вспыхнуло Маккавеевское восстание 168 г. до н. э., в результате которого войска эллинистического монарха Антиоха Епифана были изгнаны из Иудеи.

Ряд мест в оракулах «Второзахарии», несомненно, связан с обстановкой в самой Иудее: богачи, продающие бедняков («бедных из овец») и приговаривающие при этом: «благословен Яхве; я разбогател» — это, конечно, иудеи, так же, как негодные пастухи, не жалеющие своих «овец». В угрозе Яхве в один месяц истребить «трех из пастырей», несомненно, заключается намек на какие-то реальные события и реальных лиц. Но на какие события и на каких лиц? И какой смысл заложил пророк в странную просьбу Яхве уплатить ему 30 сребреников, которые затем по распоряжению бога были отданы пророком в храм Яхве для горшечника? Что и кого имел в виду пророк, предвещая, что иудеи будут оплакивать того, кого они пронзили? Целые поколения библеистов пытались разгадать эти загадки, понять их смысл, предлагая различные толкования и не приходя к единому мнению. Делаются такие попытки и сейчас. Туманный характер оракулов Книги Захарии дал обильную пищу фантазии позднейших мистиков и, в частности, раннехристианских. Как известно, и «30 сребреников» и оракул: «они воззрят на него, которого пронзили» в евангелиях приводятся как прямые предсказания древнего пророка о Иисусе Христе (Мф. 27:5,9—10; Ин. 19:37), однако пророчество о тридцати сребрениках автор Евангелия от Матфея приписывает не Захарии, а пророку Иеремии.

Пророки Авдий и Иоиль. Книга Малахии

Из всех книг Ветхого завета Книга Авдия самая коротенькая — в ней всего одна глава, 21 стих.

Книга начинается словами: «Видение Авдия. Так говорит Яхве бог об Едоме». Эдом — небольшой, родственный древним евреям народ, живший к югу от Иудеи, на границе с Синайским полуостровом, в гористых и труднодоступных местах. Яхве упрекает народ Эдома: «Ты живешь в расселинах скал, на возвышенном месте и говоришь в сердце твоем: «кто низринет меня на землю?» (1:3). Но напрасно это высокомерие. Яхве сам наведет на Эдом врагов. Бог объясняет Эдому причину своего гнева на него: «За притеснение брата твоего, Иакова… ты истреблен будешь навсегда… В тот день, когда чужие уводили войско его в плен и иноплеменники вошли в ворота его и бросали жребий о Иерусалиме, ты был как один из них» (Авд. 1:10–11). Эдому не следовало злорадствовать в беде Израиля, не следовало вторгаться в пределы братского народа, грабить его имущество, не следовало «стоять на перекрестках для убивания бежавших его, ни выдавать уцелевших из него в день бедствия» (1:14). Потому что «близок день Яхве на все народы» (1:15), и тогда Эдому будет воздано за его вину сторицею, он изопьет полную чашу гнева Яхве. А на горе Сион «будет спасение и будет она святынею». Иуда и возвратившиеся из плена сыны израилевы завладеют землями Эдома и филистимлян и финикийскими землями «и будет царство Яхве» (1:19–21).

По ряду признаков можно считать, что пророчество Авдия было составлено в послепленный период. О личности автора никаких сведений не сохранилось, но жил он, скорее всего, во второй половине VI в. и в памяти его, может быть, даже сохранились воспоминания о бедствиях, пережитых его народом во время нападения Навуходоносора на Иудею. Из других источников известно, что в то время, воспользовавшись тяжелым положением Иудеи, соседние народы Моав, Аммон и особенно Эдом напали на нее, грабили ее города и уводили в рабство разбегавшихся жителей (Иез. 25:12–14; 35:1 —15). С другой стороны, описанные в оракуле бедствия Эдома напоминают ситуацию после 525 г. до н. э., когда сам Эдом подвергся нападению: с юга на него напали арабы и опустошили большую часть его территории.

Пророк Авдий, однако, не только объявил беду, постигшую Эдом, карой Яхве за обиды, учиненные в прошлом его народу, но и верным признаком приближения «дня Яхве», дня, в который Яхве будет судить все народы и даст всем им испить чашу ярости своей и чашу страданий.

Эта особенность характеризует и другую пророческую книгу — Книгу Иоиля.

Книга начинается с картины неслыханных размеров нашествия саранчи и других вредителей на поля, сады и виноградники Иудеи. Пророк рисует фантастические образы этого страшного врага: «Пришел на землю мою народ сильный и бесчисленный; зубы у него — зубы львиные, и челюсти у него — как у львицы… Опустошено поле, сетует земля; ибо истреблен хлеб, высох виноградный сок, завяла маслина… потому и веселье у сынов человеческих исчезло». С оттенком юмора пророк возглашает: «Пробудитесь, пьяницы, и плачьте и рыдайте, все пьющие вино, о виноградном соке, ибо он отнят от уст ваших!» Бедствие коснулось и храма Яхве: «Прекратилось хлебное приношение и возлияние в доме Яхве; плачут священники, служители Яхве» (Иоил. 1:5—12). Пророк обращается к священникам с призывом объявить пост, созвать всех жителей в храм Яхве и взывать к богу, «ибо день Яхве близок; как опустошение… придет он» (1:15).

Во 2-й главе продолжается описание страшного нашествия, причудливо переплетающееся с картинами «дня Яхве». Следует новый призыв к посту и молитвам: «Да плачут священники, служители Яхве, и говорят: «пощади, Яхве, народ твой, не предай наследия твоего на поругание, чтобы не издевались над ним народы; для чего будут говорить между народами: где бог их?» (2:17). Тогда Яхве сжалится и прогонит страшного врага, «пришедшего с севера». Он загонит его «в землю безводную и пустую, переднее полчище его — в море восточное, а заднее — в море западное, и пойдет от него зловоние, и поднимется от него смрад, так как он много наделал зла» (2:20). Яхве возвратит плодородие стране. Устами пророка бог обещает: «Воздам вам за те годы, которые пожирали саранча, черви, жуки и гусеница, великое войско мое, которое наслал я на вас. И до сытости будете есть и насыщаться и славить имя Яхве бога вашего, который дивное сделал с вами…» (2:25–27).

Приближающийся «день Яхве» пророком представлен по известной схеме: бог покажет знамения на небе и на земле, «кровь и огонь и столпы дыма», солнце превратится в тьму, и луна — в кровь, прежде чем наступит день Яхве, «великий и страшный». Но сна горе Сионе и в Иерусалиме будет спасение» (2:30–32).

Яхве обещает пророку: «Узнаете, что я посреди Израиля, ия — Яхве бог ваш, и нет другого… И будет после того, излию от духа моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения. И также на рабов и на рабынь в те дни излию от духа моего» (2:27–29).

Вместе с тем Яхве устроит страшный суд над всеми языческими народами: «В те дни и в то самое время, когда я возвращу плен Иуды и Иерусалима, я соберу все народы, и приведу их в долину Иосафата, и там произведу над ними суд за народ мой… который они рассеяли между народами…» (3:1–2). Особенно сурово накажет Яхве Тир и Сидон и филистимские города, которые «сынов Иуды и сынов Иерусалима продавали сынам еллинов» (3:6). Египет «сделается пустынею и Едом будет пустою степью — за то, что они притесняли сынов Иудиных, и проливали невинную кровь в земле их» (3:19). А Палестина станет страной чудесного плодородия: «И будет в тот день: горы будут капать вином и холмы потекут молоком, и все русла иудейские наполнятся водою, а из дома Яхве выйдет источник, и будет напоять долину Ситтим» (3:18).

Книга Иоиля, так же как книги Аггея и Захарии, появилась в послепленный период. Судя по ней, иудеи уже давно живут на родине, уже восстановлены не только дома Иерусалима, но и его стены (2:9); совершаются богослужения в уже заново отстроенном иерусалимском храме — это обстановка после 515 г. Под Израилем автор явно понимает только Иуду и Иерусалим. Нигде в книге нет упоминаний о царе, единственные представители власти, которые названы, — жрецы. Это тоже характерная черта послепленной Иудеи. Упоминание о продаже иудеев в рабство эллинам, может быть, указывает даже на время после похода Александра Македонского. Поздние элементы можно обнаружить также и в языке Книги Иоиля. Некоторые места в ней как будто свидетельствуют о знакомстве автора с пророчествами Иезекииля: например, у Иоиля, так же как у Иезекииля, из храма вытекает источник, «напояющий долину» (3:18; ср. Иез. 47:1).

Но, пожалуй, особенно характерны для послепленного периода идеи Книги Иоиля. Реальное происшествие — нашествие саранчи, правда, в небывалых размерах («бывало ли такое во дни ваши, или во дни отцов ваших?») пророк использовал как «знамение», как верное свидетельство приближения «дня Яхве», день Яхве у него стал также днем страшного суда, но этот суд Яхве совершит только над языческими народами.

В Книге Иоиля совершенно отсутствует момент, который у всех прежних пророков стоял на переднем плане, — обличение Израиля, перечисление грехов его перед богом, которые объявлялись основной причиной бедствий «избранного народа». У Иоиля нет обычных для ранних пророков, включая Иезекииля, обвинений в адрес богатых и знатных притеснителей народа, нет еще более обычных обвинений в идолопоклонстве и изменах своему богу с чужими богами. Нет укоров недостойным священникам и лжепророкам. Жречество Яхве плачем и мольбами вымолит милость у бога, который и сам «сожалеет о бедствии», и тогда «возревнует Яхве о земле своей» (2:13,18). Народ Иуды у Иоиля представляется уже очищенным от грехов своих. Страшный суд в долине Иосафата коснется только язычников, а иудеи будут народом святых: дух божий изольется на них, и все они станут пророками и провидцами, в том числе их рабы и рабыни, которые, стало быть, и в царстве божьем останутся в рабском положении.

Можно думать, что автор Книги Иоиля если и не был сам жрецом, то был в близких отношениях с иерусалимским жречеством. Сложнее представляется позиция другого пророка того же времени, автора Книги Малахии, который нарисовал отнюдь не идиллическую картину обстановки в Иудее.

Это небольшое сочинение, заключающее канон пророческих книг Ветхого завета, видимо, незаслуженно носит название Книги пророка Малахии. Дело в том, что в начальных словах книги «Пророческое слово Яхве к Израилю через Малахию» слово «малахия» является вовсе не именем собственным, а именем нарицательным. Стоящее в древнееврейском тексте «малеахи» означает в переводе на русский язык «мой вестник» (или просто «вестник»), или «ангел» (так как греческое слово «ангел» как раз и означает «вестник»). В оригинальном тексте слово «малеахи» встречается еще раз в 3:1, и там оно правильно переведено: «ангел мой». Так что Книга Малахии в действительности такое же анонимное пророчество, как и соответствующие места из Книги Исаии или как вторая половина Книги Захарии. Тем не менее установить возраст книги можно с достаточной степенью достоверности — это время персидского господства над Иудеей. В том месте книги, где в русском переводе стоит слово «князь» (Мал. 1:8), оригинал дает «пеха», а это вошедший в употребление у древних евреев ассирийско-персидский титул наместника, сатрапа. Автор Книги Малахии везде говорит о храме Яхве в Иерусалиме как о вполне законченном строительством и нормально функционирующем, в нем священники совершают богослужения, приносят жертвы и т. п., что указывает на время после 515 г. Но автор нигде не упоминает о другом важном событии в истории своей страны — прибытии в Иудею Ездры и его реформах, что произошло около 445 г. и о чем мы скажем ниже. Таким образом, Книга Малахии была составлена, очевидно, между 515 и 445 гг. до н. э., и она может дать нам некоторое представление об обстановке в Иудее и состоянии религии Яхве в эти десятилетия после плена.

Иудея в это время стала одной из самых захудалых провинций великой Персидской державы (1Езд. 4:10–11; 5:3–6). Внутри страны после отстранения от власти Зоровавеля полностью распоряжались жрецы иерусалимского храма, поддерживаемые персидскими властями. Жречество превратилось, по существу, в служилое сословие. Жрецы не только выполняли культовые обязанности при храме и взымали с народа десятину для себя, они также выполняли административные функции и собирали подать для персов.

В Книге Малахии ни о каких светских властях нет ни одного упоминания. Священники Яхве управляют своим народом и судят его (2:7), и автору книги это представляется вполне закономерным. По книгам Аггея и Захарии можно было убедиться, что в послепленный период пророки стали верными помощниками жрецов, их идеологической опорой. Сам автор Книги Малахии целиком проникнут интересами «дома Яхве», храмового культа и жречества.

Книга Малахии имеет своеобразную форму дискуссии между Яхве и Израилем. Автор затрагивает в ней ряд важных и актуальных проблем, которые в его время, вероятно, волновали многих. Начинает он с проблемы об отношении Яхве к своему народу. Пророки многократно утверждали, что Яхве любит Израиль, но чем бог доказал это? В чем проявляется его любовь? Где предсказанное пророками царство изобилия и радости? Иуда по-прежнему переживает тяжелые времена под гнетом своих и чужеземных угнетателей. Автор начинает свою книгу монологом Яхве на эту тему:

«Я возлюбил вас, — говорит Яхве. — А вы говорите: «в чем явил ты любовь к нам?» Задав этот риторический вопрос, Яхве сам же отвечает на него: «Не брат ли Исав [65] Иакову?.. И однако же я возлюбил Иакова, а Исава возненавидел и предал горы его опустошению, и владения его — шакалам пустыни. Если Едом скажет: «мы разорены, но мы восстановим разрушенное», то… они построят, а я разрушу» (Мал. 1:2–5). Известно, что Эдом в это время пережил опустошительное нашествие арабов, которое Иудеи не коснулось, и пророк это привел как доказательство любви Яхве к своему народу. Иуда уцелел и должен благодарить бога. А где эта благодарность? Где почтение? Даже служители бога, священники утратили его: «Где почтение ко мне?.. Если я Яхве, то где благоговение предо мною? говорит Яхве Саваоф вам, священники, бесславящие имя мое. Вы говорите: «Чем мы бесславим имя твое?», — снова задает риторический вопрос Яхве и начинает перечислять обиды, причиненные ему жрецами: «Вы приносите на жертвенник мой нечистый хлеб, а говорите: «чем мы бесславим тебя?» — Тем, что говорите: «трапеза Яхве не стоит уважения». Жрецы, оказывается, не только нечистый хлеб предлагают в пищу богу, но и скот с разными дефектами и увечьями: «Когда приносите в жертву… хромое и больное, не худо ли это? Поднеси это твоему князю, будет ли он доволен тобою и благосклонно ли примет тебя?» Задав этот саркастический вопрос, Яхве гневно заключает: «Лучше кто-нибудь из вас запер бы двери, чтобы напрасно не держали огня на жертвеннике моем. Нет моего благоволения к вам» (1:6—10). Не в силах преодолеть своей обиды, Яхве снова повторяет непочтительные слова своих служителей, хулящие имя его: «Вы хулите его тем, что говорите: «трапеза Яхве не стоит уважения, и доход от нее — пища ничтожная». Притом говорите: «вот сколько труда!» и пренебрегаете ею» (1:12).

Осудив, таким образом, цинизм и лицемерие жрецов, пророк касается другой проблемы, которая, видимо, волновала его еще больше: не только жрецы, но и рядовые иудеи утратили страх перед богом и говорят о нем «дерзостные слова». «Дерзостны предо мною слова ваши, — говорит Яхве, обращаясь к своему народу. — Вы скажете: «что мы говорим против тебя?» Вы говорите: «тщетно служение богу, и что пользы, что мы соблюдали постановления его… И ныне мы считаем надменных счастливыми: лучше устраивают себя делающие беззакония, и хотя искушают бога, но остаются целы» (3:13–15). Оказывается, современники пророка допускали еще большую дерзость по отношению к богу, обвиняя его не только в попустительстве, но и в прямом покровительстве злодеям: «Вы прогневляете Яхве словами вашими и говорите: «чем прогневляем мы его?» Тем, что говорите: «всякий, делающий зло, хорош пред очами Яхве, и к таким он благоволит» или: «где бог правосудия?» (2:17).

Люди проявляли свое пренебрежительное отношение к богу не только словесно, но и на практике: многие перестали приносить в храм десятину и жертвы или приносили самое негодное. С возмущением Яхве задает свой очередной вопрос: «Можно ли человеку обкрадывать бога? А вы обкрадываете меня. Скажете: «чем обкрадываем мы тебя?» Десятиною и приношениями. Проклятием вы прокляты, потому что вы — весь народ — обкрадываете меня. Принесите все десятины в дом хранилища, чтобы в доме моем была пища, и хотя в этом испытайте меня…» Испытание, которое предлагает бог, состоит в следующем: если иудеи перестанут обкрадывать Яхве, то на них из «отверстий небесных» изольется благословление, и бог запретит «пожирающим» (т. е. вредителям) истреблять на земле Иуды плоды земные, так что все народы будут называть Иудею блаженной страною (3:8—12).

Похоже на то, что значительную часть вины за упадок религиозности в народе автор Книги Малахии возлагает на недобросовестных жрецов — «колено Левия». С ним Яхве в свое время заключил «завет», возложив на священника обязанность быть «вестником Яхве Саваофа», ибо «уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его». А они, священники Яхве, сами уклонились от верного пути и «для многих послужили соблазном в законе» (2:4–8). За это Яхве грозится сурово наказать своих неверных служителей: «Если вы не послушаетесь… то я пошлю на вас проклятие… и уже проклинаю… Вот, я… помет раскидаю на лица ваши, помет праздничных жертв ваших, и выбросят вас вместе с ним… И я сделаю вас презренными и униженными пред всем народом…» (2:2–4; 9).

Другую причину печального состояния религии и культа Яхве в земле Иуды пророк увидел в смешанных браках между иудеями и язычниками-иноплеменниками: «Вероломно поступает Иуда, и мерзость совершается в Израиле и в Иерусалиме; ибо унизил Иуда святыню Яхве… и женился на дочери чужого бога» (2:11). Этим иудеям бог тоже грозит полным истреблением, даже тем из них, кто приносит жертвы Яхве, потому что и от них тоже соблазн и поношение Яхве.

Как и прежние пророки до него, автор Книги Малахии предвещает близкое наступление «дня Яхве», и притом вносит в его описание новую деталь: Яхве, перед тем как «внезапно придет в храм свой», пошлет своего вестника, «ангела завета», который приготовит путь для бога. «Вот, он идет, говорит Яхве Саваоф» (3:1). Этот «ангел завета» «как огонь расплавляющий» очистит сынов Левия и «переплавит их, как золото и как серебро, чтобы приносили жертву Яхве в правде».

А затем придет сам Яхве для суда, и он будет «скорым обличителем чародеев и прелюбодеев и тех, которые клянутся ложно и удерживают плату у наемника, притесняют вдову и сироту, и отталкивают пришельца, и меня не боятся» (3:5). И тогда все увидят «различие между праведником и нечестивым, между служащим богу и не служащим ему» и все узнают, что правы боящиеся бога, которые о произносящих «дерзостные слова» говорят друг другу: «Внимает Яхве и слышит это, и пред лицем его пишется памятная книга о боящихся Яхве и чтущих имя его» (3:16). Для них «взойдет солнце правды», и они будут попирать нечестивых, которые станут «прахом под стопами ног ваших в тот день, который я соделаю, говорит Яхве Саваоф» (4:2–4). Тогда, предсказывает пророк, служить Яхве будут не только иудеи, но все народы: «Ибо от востока солнца до запада велико будет имя мое между народами, и на всяком месте будут приносить фимиам имени моему, чистую жертву… говорит Яхве Саваоф» (1:11).

Книга Малахии кончается призывом Яхве: «Помните закон Моисея, раба моего, который я заповедал ему на Хориве для всего Израиля, равно как и правила и уставы», и предвещанием от имени бога: «Вот, я пошлю к вам Илию пророка пред наступлением дня Яхве, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы я, придя, не поразил земли проклятием» (4:4–6).

Ревнителям Яхве по возвращении из вавилонского плена, может быть, казалось, что стоит только возродиться иерусалимскому храму, и бог вселится в свой «дом», после чего и осуществится то славное будущее Израиля, о котором мечтал еще пророк плена Иезекииль, создавая свою «утопию» о новом Иерусалиме с новым именем «Яхве там» (Иез. 48:35). Мечтал об этом, возможно, и автор Книги Малахии. Пророки внушали своему народу сладостные надежды на близкое наступление царства мира и изобилия. Теперь, когда эти надежды не сбылись, многих должны были охватить чувства разочарования и недоверия не только к пророкам с их обещаниями, но и к самому Яхве.

Правда, текст Книги Малахии не дает прямых указаний на то, что, разочаровавшись в Яхве, люди возлагали свои жертвы на алтари других богов. В Книге Малахии нет обычных для древних пророков обвинений Иуды в блуде с чужими богами, в идолопоклонстве и т. п. Но что такая опасность была достаточно реальной, можно не сомневаться, — не напрасно женитьба иудея на «дочери чужого бога» в книге оценивается как вероломство по отношению к Яхве.

Жречество Яхве в Иудее явно нуждалось в самых сильных мерах, чтобы укрепить свой пошатнувшийся авторитет и повысить доходы. Поддержка ему пришла извне, из бывшей страны пленения — Вавилона.

Реформы Ездры и Неемии. Канон Торы

Мы уже упомянули о том, что когда персидский царь Кир разрешил иудеям возвратиться из Вавилонии на родину, то далеко не все они захотели воспользоваться этим разрешением. Значительная (может быть, даже большая) часть предпочла остаться в стране «пленения», где они привыкли и прижились, а некоторые даже разбогатели.

В 1893 г. археологическая экспедиция Пенсильванского университета производила раскопки древневавилонского города Ниппура. В одном из раскопанных зданий была обнаружена комната, заполненная клинописными табличками. Это оказался архив хозяйственных документов торгово-ростовщического дома Мурашу, процветавшего во второй половине V в. до н. э. Оказалось, что в этих документах то и дело встречаются еврейские имена, что свидетельствует о наличии в районе Ниппура значительного иудейского населения. В большинстве своем — это землевладельцы, они берут у Мурашу деньги в долг под проценты и выплачивают долги большей частью натурой: зерном и мукой, фигами, пивом, овцами. Некоторые из них вынуждены закладывать свои участки ростовщику. Но есть среди имеющих дела с домом Мурашу и торговцы, некоторые — довольно богатые, и государственные служащие — сборщики налогов, писцы.

Вавилонские евреи считали своей религиозной обязанностью уплачивать определенные взносы в пользу иерусалимского храма, поскольку они продолжали считать его своим единственным религиозным центром. Взносы отправлялись в Иерусалим со специальными людьми, которые, видимо, не ограничивались лишь отвозом денег, но и активно вмешивались в дела иудейской общины (Зах. 6:9—10). В этом была заинтересована главным образом верхушка вавилонского еврейства и часть иерусалимского жречества Яхве, также не вернувшаяся в свое время на родину.

Чем могли эти жрецы Яхве заниматься на чужбине? Как уже говорилось, у них не было там своего храма и не могло быть; их «священное писание» — Книга закона категорически предписывала совершать культ Яхве только в избранном богом месте, т. е. в иерусалимском храме. Но если иудейские жрецы в Вавилонии не имели возможности приносить своему богу жертвы и существовать за этот счет, то это не значит, что религиозная жизнь иудеев в Вавилонии вообще прекратилась. В молитвенных домах, которые на чужбине стали очагами религиозной жизни, иудеи молились, решали общие дела и слушали проповеди жрецов, пророков, а также «соферов».

Само слово «софер» означает, собственно, «писец» или «книжник», но в Иудее «софером» называли прежде всего ученого-богослова, хотя некоторые из них выходили из жреческого сословия. Книжник обычно не принимал непосредственного участия в храмовом культе и ему не приписывали дара божественного откровения, способности чудесным образом провидеть и предсказывать будущее. Он был ученым, теологом.

Упоминания о подобного рода людях встречаются и в допленной литературе, а Иеремия сурово порицал книжников, которые лживым пером своим превращают учение Яхве в ложь (Иер. 8:8). Очевидно, толкования этих книжников по каким-то религиозным вопросам не совпадали со взглядами самого Иеремии, чем они и вызывали его гнев. Но в вавилонском плену и в послепленный период именно книжники в сотрудничестве с пророками и жрецами занялись подготовкой нового «священного писания» для своего народа — будущей Торы. К середине V в. работа над составлением Торы была в основном закончена. Тора — значит «учение» или «закон». Через некоторое время это «учение» действительно стало законом, которому официальным актом любому еврею было предписано подчиняться под страхом смертной казни. Сообщается об этом в двух книгах Ветхого завета: Книге Ездры и Книге Неемии.

Как считает библейская критика, нынешние Книги Ездры и Неемии содержат подлинные мемуары этих лиц, несколько обработанные рукой позднейшего редактора. Вместе с тем в Книги Ездры и Неемии вошел ряд официальных документов, и в частности подлинные тексты эдиктов двух персидских царей: Кира — о разрешении иудеям вернуться на родину и построить храм Яхве (1 Езд. 1:2–4) и распоряжение Артаксеркса I (464–423 гг.) о наделении Ездры особыми полномочиями для поездки в Иудею.

В Книге Ездры вставлена, очевидно, редакторской рукой характеристика автора мемуаров. Ездра происходил из знатной жреческой фамилии садокидов, и он был «книжник, сведущий в законе Моисеевом» (7:1–6). Каким-то образом иудей Ездра вошел в милость к персидскому царю Артаксерксу I (464–423) и на седьмом году правления последнего Ездре был вручен царский указ, текст которого полностью приводится в книге и библейской критикой признан в основном аутентичным, имеющим лишь небольшие редакторские добавления. В этом указе Ездре повелевалось «обозреть Иудею и Иерусалим», т. е. произвести инспекцию страны, как это обыкновенно периодически делалось в Персидской державе. Но было в миссии Ездры и не совсем обычное: ему поручалось «доставить серебро и золото, которое царь и советники его пожертвовали богу Израилеву, которого жилище в Иерусалиме… и все серебро и золото, которое ты соберешь во всей области Вавилонской, вместе с доброхотными даяниями от народа и священников, которые пожертвуют они для дома бога своего, что в Иерусалиме» (7:14–16). Царь предоставил Ездре в Иудее важные полномочия: «Ты же, Ездра, по премудрости бога твоего, которая в руке твоей, поставь правителей и судей, чтобы они судили весь народ… всех, знающих законы бога твоего, а кто не знает, тех учите. Кто же не будет исполнять закон бога твоего и закон царя, над тем немедленно пусть производят суд, на смерть ли, или на изгнание, или на денежную пеню, или на заключение в темницу» (Езд. 7:25–26). В тексте царского указа при словах «чтобы обозреть Иудею и Иерусалим» сделано примечательное добавление: «…по закону бога твоего, находящемуся в руке твоей» (7:14). Оказывается, Ездра вез с собой в Иудею не только золото и серебро для храма, но и «закон бога», т. е. составленную в Вавилонии жрецами Яхве, пророками и книжниками Тору.

25 марта 458 г. до н. э. Ездра выехал из Вавилона.

С ним отправились еще более 2000 человек иудеев, пожелавших вернуться в страну своих отцов.

В Иудее Ездра застал сложную обстановку. Страна в течение нескольких лет сильно страдала от засухи и неурожаев, и тяжелее всего, конечно, это ударило по крестьянству, «народу земли». По свидетельству источника, «был большой ропот в народе и у жен его на братьев своих иудеев. Были такие, которые говорили: нас, сыновей наших и дочерей наших много; и мы желали бы доставать хлеб и кормиться и жить… Поля свои, и виноградники свои, и домы свои мы закладываем, чтобы достать хлеба от голода… Мы занимаем серебро на подать царю под залог полей наших и виноградников наших… а вот, мы должны отдавать сыновей наших и дочерей наших в рабы… Нет никаких средств для выкупа в руках наших…» (Неем. 5:1–5).

Бедствующее население перестало поставлять в храм жертвенные приношения, и часть храмового штата левитов, певцов и другого обслуживающего персонала «разбежались, каждый на свое поле» (13:10). Оставшиеся при храме священники открыто пренебрегали своими обязанностями (вспомним горькие жалобы Яхве в Книге Малахии). Иерусалим был в запустении еще и потому, что стены его, разрушенные еще при Навуходоносоре, никак не удавалось восстановить.

По-видимому, в течение нескольких лет попытки Ездры навести свои порядки в Иудее встречали сильное сопротивление. А затем из Вавилона приехал в Иерусалим еще один иудей, тоже царский посланник. Его звали Неемия. При дворе персидского царя он занимал высокий пост царского кравчего. В 446 г. он испросил от царя Артаксеркса I назначения на пост наместника в Иудею.

Неемия действовал энергично. Весь народ был согнан на строительство стен Иерусалима, и к 445 г. Иерусалим уже оказался под защитой городских стен и начал быстро заселяться. Из окрестных деревень и городов были возвращены в Иерусалим сотни разбежавшихся храмовых служителей.

После этого Ездра и Неемия пошли на решительный шаг. В Книге Неемии об этом повествуется следующим образом: «Когда наступил седьмой месяц, и сыны Израилевы жили по городам своим, тогда собрался весь народ, как один человек, на площадь, которая пред Водяными воротами, и сказали книжнику Ездре, чтоб он принес книгу закона Моисеева, который заповедал Яхве Израилю. И принес священник Ездра закон пред собрание мужчин и женщин, и всех, которые могли понимать… и читал из него… И весь народ отвечал: аминь, аминь… и поклонялись и повергались ниц пред Яхве лицем до земли… и левиты поясняли народу закон…» (Неем. 8:1–8).

Таким образом, Ездра и Неемия повторили то, что двумя веками ранее сделали царь Иосия и первосвященник Хелкия — добились официального признания привезенной Ездрой книги «Законом», заповеданным Моисею самим Яхве.

Другой мерой, предпринятой при поддержке или по инициативе тех же Ездры и Неемии, был запрет смешанных браков между иудеями и иноплеменниками. Ревнители Яхве, очевидно, имели основания опасаться, что в результате таких браков может серьезно пострадать религия Яхве. Вспомним, что автор Книги Малахии обвинял иудеев, женившихся на «дочерях чужого бога», в вероломстве. По свидетельству источника, Ездра сперва собрал представителей жречества, левитов, и мирян и потребовал от них дать торжественную клятву — обязательство удалить от себя не только своих жен иноплеменного происхождения, но и родившихся от них детей (1 Езд. 10:3–5). Затем дано было знать по всей Иудее, чтобы все мужчины явились в Иерусалим, «а кто не придет чрез три дня, на все имение того… будет положено заклятие (т. е. оно будет изъято. — М.Р.), и сам он будет отлучен» (10:8). Народ собрался. «И сидел весь народ на площади у дома божия, дрожа как по этому делу, так и от дождей. И встал Ездра священник и сказал им: вы сделали преступление, взяв себе жен иноплеменных, и тем увеличили вину Израиля. Итак покайтесь в сем пред Яхве богом отцов ваших, и исполните волю его, и отлучите себя от народов земли и от жен иноплеменных. И отвечало все собрание, и сказало громким голосом: как ты сказал, так и сделаем» (10:9— 12). Была учреждена особая комиссия, в которую должны были явиться виновные в этом грехе для расторжения браков с язычницами.

Вряд ли эту жестокую меру удалось осуществить так легко. Неемия, вторично приехавший в Иудею спустя много лет, сообщает в своих мемуарах: «Еще в те дни я видел иудеев, которые взяли себе жен из азотянок, аммонитянок и моавитянок; и оттого сыновья их в половину говорят по-азотски или языком других народов, и не умеют говорить по-иудейски». Виновными в этом грехе оказались даже некоторые члены первосвященнической семьи. «Я, — повествует Неемия, — сделал за это выговор и проклинал их, и некоторых из мужей бил, рвал у них волоса и заклинал их богом, чтобы они не отдавали дочерей своих за сыновей их и не брали дочерей их за сыновей своих и за себя» (Неем. 13:23–25).

Ясно, что среди иудеев в послепленные времена далеко не все были такими ригористами, как Ездра и Неемия, и что многие вовсе не считали брак с иноплеменницей изменой своему богу. Более того, можно утверждать, что некоторые из этих людей даже решились в защиту своего мнения выступить, как мы бы теперь сказали, «на страницах печати», правда анонимно. Два литературных произведения на эту тему дошли до нас в составе завета — это Книга Руфь и Книга пророка Ионы.

Книга Руфь

Книга Руфь — это маленькая новелла, подлинно художественное произведение. Это рассказ о жизни одной израильской семьи в эпоху судей, написанный настолько без претензий и правдоподобно, что в ней хочется видеть реальную историю. Позднее иудейские богословы так ее и поняли и автором ее объявили пророка Самуила. Но современная научная критика другого мнения. По языку с поздними словами и выражениями и по идеям, которые проводятся в этой книге, ее уверенно относят как раз ко времени реформ Ездры и Неемии и, может быть, даже более позднему.

Автор переносит действие в глубокую древность — «в те дни, когда управляли судьи». В голодный год из иудейского города Вифлеема выехала одна семья и переселилась в страну моавитян, соседнего народа. Через некоторое время глава семьи Елимелех умирает. Его вдова Ноеминь и двое сыновей остались жить в земле Моава, и сыновья взяли себе жен из местного населения, моавитянок. Одну из них звали Руфь. Но вскоре умерли и оба сына Елимелеха. А вдова его, Ноеминь, узнав, что на родине ее хороший урожай, решила вернуться в Вифлеем, где у нее остался дальний родственник, знатный и богатый человек по имени Вооз. Обеим снохам своим Ноеминь предложила остаться на их родине, в домах их родителей. Одна из них так и сделала. Другая — Руфь — отказалась. Пожалев свою старую свекровь, она сказала; «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой бог — моим богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду… смерть одна разлучит меня с тобою».

И вот Ноеминь и Руфь пришли в Вифлеем. Они страдали от голода. «И сказала Руфь моавитянка Ноемини: пойду я на поле и буду подбирать колосья… позади жнецов». По древнему обычаю это разрешалось только последним беднякам, не имевшим своего поля. И Руфь пошла на это. Она попала на поле, принадлежащее Воозу. Вооз, увидев чужую женщину, подбиравшую колосья, расспросил о ней своих слуг, которые, однако, знали о ней только то, что она моавитянка, пришедшая из Моава со своей свекровью. Обратившись к Руфи, Вооз сказал ей: «Мне сказано все, что сделала ты для свекрови своей по смерти мужа твоего, что ты оставила твоего отца и твою мать и твою родину и пришла к народу, которого ты не знала вчера и третьего дня; да воздаст Яхве за это дело твое, и да будет тебе полная награда от Яхве бога Израилева, к которому ты пришла…» Вооз не только разрешил Руфи собирать колосья на своем поле, но и накормил ее вместе с работниками. Так Руфь собирала колосья во время жатвы и кормила этим свою свекровь.

А когда жатва кончилась, Ноеминь сказала Руфи: «Вот, Вооз, со служанками которого ты была, родственник наш; вот, он в эту ночь веет на гумне ячмень; умойся, помажься, надень на себя нарядные одежды твои и пойди на гумно, но не показывайся ему… Когда же он ляжет спать, узнай место, где он ляжет; тогда придешь и откроешь у ног его и ляжешь; он скажет тебе, что тебе делать». Руфь выполнила приказание свекрови. Ночью Вооз, проснувшись и увидев у своих ног женщину, спросил: «Кто ты?» Она сказала: я Руфь, раба твоя, простри крыло твое на рабу твою, ибо ты родственник». По обычаям древнего Израиля брат, а за отсутствием брата и другой близкий родственник человека, умершего женатым, но бездетным, обязан был жениться на его вдове; родившиеся после этого дети считались детьми покойного, чтобы «его имя не угасло».

В ту ночь Вооз, не коснувшись Руфи, отправил ее домой. А на следующий день, призвав свидетелей, объявил: «Руфь моавитянку, жену Махлонову, беру себе в жену, чтоб оставить имя умершего в уделе его, и чтобы не исчезло имя умершего между братьями его и у ворот местопребывания его… И сказал весь народ… и старейшины: мы свидетели; да соделает Яхве жену, входящую в дом твой, как Рахиль и как Лию, которые обе устроили дом израилев…» (По Библии Рахиль и Лия были женами патриарха Иакова, который почитался родоначальником народа Израиля.)

После этого Руфь стала женой Вооза и родила сына, которого назвали Овидом. Книга кончается словами: «Овид родил Иессея; Иессей родил Давида». Так моавитянка Руфь оказалась прабабкой царя Давида.

Эта на первый взгляд непритязательная история в действительности содержала в себе большой полемический заряд. Какова главная идея, вдохновившая автора Книги Руфь?

Автор, подчеркивая иноземное происхождение своей героини, явно стремился показать, что иноземные женщины не обязательно представляли собой опасность и проклятие для израильской семьи, что среди иноплеменниц есть такие, которые не только признают Яхве своим богом и Израиль своим народом, но и поступают столь благочестиво и благородно, что заслуживают признания родственников-израильтян, одобрения всего народа и благословения самого Яхве. Ведь Яхве предопределил, чтобы именно иноземка Руфь стала праматерью Давида, царя, от которого произойдет и сам будущий мессия.

Если такова была главная идея книги, то очевидно ее позднее происхождение. Это был протест против безжалостных мер Ездры, Неемии и их сторонников, наиболее фанатично настроенной части иерусалимского жречества и пророков, поставивших себе целью максимально очистить Израиль от иноплеменных элементов, которые могли бы внести в него языческую заразу. Все это было ими заранее предусмотрено в священном писании, ставшим отныне мощной опорой для этих ортодоксов. Теперь им было на что ссылаться. Перед тем как решить вопрос об изгнании иноплеменных жен вместе с их детьми, по свидетельству автора Книги Неемии, «в тот день читано было из книги Моисеевой вслух народа и найдено написанное в ней: Аммонитянин и моавитянин не может войти в общество божие во веки…» (Неем. 13:1). Во Второзаконии (Книге Моисеевой) к этим словам добавлено: «и десятое поколение их не может войти в общество Яхве во веки» (Втор. 23:3). Автор Книги Руфь, выступивший со своим произведением в эти годы, видимо, был смелым человеком. Мы помним, как Неемия расправлялся с теми, кто не захотел отослать своих жен-иноплеменниц. Бывшие у власти ортодоксы не стеснялись в мерах, чтобы сохранить свое влияние на народ.

Книга пророка Ионы

Хотя Книга Ионы введена в собрание книг 12 «малых пророков», но и по стилю своему и по содержанию она относится к тому же жанру, что и Книга Руфь.

Главным героем книги является Иона, сын Амафиин. Это, по-видимому, реальное историческое лицо. В 4-й Книге Царств о нем упоминается как о пророке, жившем в Израильском царстве при царях Иоахазе, Иоасе и Иеровоаме II, т. е. в конце IX— первой половине VIII в. Тогда на Израиль бесконечно нападали его соседи, в особенности цари Дамаска. Иеровоаму удалось не только отразить нападение Дамаска, но и самому перейти в наступление. В этой связи летописец вставил в текст несколько строк об Ионе; рассказав об Иеровоаме, о том, что этот царь «восстановил пределы Израиля от входа в Емаф до моря пустыни», летописец добавил: «по слову Яхве бога Израилева, которое он изрек чрез раба своего Иону, сына Амафиина, пророка из Гафхефера» (4 Цар. 14:25).

Больше об этом древнем пророке Ионе нигде в Библии не упоминается.

Книга Ионы начинается словами: «И было слово Яхве к Ионе, сыну Амафиину: встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до меня». Из последующего становится ясным, о чем должен был проповедовать Иона жителям Ниневии: он должен был возвестить им, что Яхве намерен через 40 дней разрушить этот великий город. Но Иона вместо того, чтобы выполнить повеление Яхве, направляется в порт Иоппию (Яффа) и садится там на корабль, следующий не в Ниневию, а совсем в противоположную сторону — в Испанию, в город Фарсис (Тартес). Он сделал это, чтобы бежать «от лица Яхве» (причина бегства выясняется позже). Рассерженный Яхве поднимает в море великую бурю. Страшась погибнуть вместе с кораблем, члены его экипажа начали молиться каждый своему богу, а когда и это не помогло, стали бросать жребий, чтобы таким образом боги дали им знать, по чьей вине их постигла эта беда. Жребий выпал на Иону, который тут же повинился в своем непослушании Яхве и сам предложил бросить его в море: «Бросьте меня в море, и море утихнет для вас, ибо я знаю, что ради меня постигла вас эта великая буря». Так все и произошло, Иону бросили в море, буря утихла, но Яхве не дал погибнуть Ионе в морской пучине: «И повелел Яхве большому киту (в оригинале — «большой рыбе». — М.Р.) поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи… И помолился Иона Яхве богу своему, из чрева кита… И сказал Яхве киту, и он изверг Иону на сушу» (Иона. 2:1–2).

После этого Яхве вторично повелел Ионе идти в Ниневию, и на этот раз Иона послушался. Он пришел в этот «город великий у бога, на три дня ходьбы». «И начал Иона ходить по городу… и проповедовал, говоря: еще сорок дней и Ниневия будет разрушена!» Жители Ниневии «поверили богу, и объявили пост, и оделись во вретища». То же сделал и царь Ниневии и отдал приказ, «чтобы ни люди, ни скот, ни волы, ни овцы ничего не ели, не ходили на пастбище и воды не пили, и чтобы покрыты были вретищем люди и скот и крепко вопияли к богу, и чтобы каждый обратился от злого пути своего и от насилия рук своих. Кто знает, может быть, еще бог умилосердится и отвратит от нас пылающий гнев свой, и мы не погибнем». Жители Ниневии выполнили приказание своего царя, «и увидел бог дела их, что они обратились от злого пути своего, и пожалел бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел» (Иона. 3).

Но Иона «сильно огорчился этим и был раздражен». Пророк даже осмелился выговорить своему богу за то, что тот не сдержал своего слова уничтожить Ниневию: «О, Яхве! не это ли говорил я, когда еще был в стране моей? Потому я и побежал в Фарсис, ибо знал, что ты бог благий и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и сожалеешь о бедствии». Бог проявил непоследовательность, Ниневия осталась в целости, и Иона теперь будет выглядеть в глазах людей лгуном и лжепророком. Это настолько огорчило Иону, что он просит бога: «Возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить». И сказал Яхве: «Неужели это огорчило тебя так сильно?»

Огорченный и раздраженный, Иона ушел из города и «сел с восточной стороны у города, и сделал себе там кущу (шалаш. — М. Р.)… чтобы увидеть, что будет с городом». Он, видимо, все еще надеялся, что Яхве сдержит свое слово и истребит язычников. А Яхве поступил по-иному: «произрастил Яхве бог растение, и оно поднялось над Ионою, чтобы над головой его была тень и чтобы избавить его от огорчения его; Иона весьма обрадовался этому растению». Но оказалось, что бог не только для этого вырастил растение, у него была еще другая цель. «И устроил бог так, что на другой день при появлении зари червь подточил растение, и оно засохло». А когда взошло солнце, «навел бог знойный восточный ветер, и солнце стало палить голову Ионы, так что он изнемог и просил себе смерти… И сказал бог Ионе: неужели так сильно огорчился ты за растение?» Иона признался: «Очень огорчился, даже до смерти». И тогда Яхве сказал Ионе: «Ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь пропало: мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой (т. е. — детей малолетних. — М. Р.), и множество скота?»

Этими словами бога неожиданно обрывается рассказ об Ионе.

Книга пророка Ионы — одна из самых «молодых» книг в составе канона пророков. Библейская критика уверенно утверждает, что она была составлена после плена и даже после реформы Ездры и Неемии. Язык книги — поздний, много слов арамейского происхождения (арамейский язык получил распространение у иудеев в период персидского господства и даже позже). Автор явно жил в эпоху, когда Ниневия была уже давно разрушена (т. е. после 612 г.), он говорит о ней как о городе из легенд.

Автор взял героем своей книги Иону, потому что нуждался в фигуре древнего пророка, от которого сохранилось только имя. Он выбрал Ниневию, потому что о ней осталась память как об огромном языческом городе, столице Ассирии, державы, сыгравшей такую роковую роль в истории Израиля. Все остальное, включая фантастическую «великую рыбу», поглотившую Иону и затем низвергнувшую его по приказу бога, рассказ о проповеди Ионы в Ниневии и о чудесном растении, сотворенном богом на один день, — откровенная выдумка автора. Но какую цель этот автор преследовал, какую идею стремился провести в этой выдуманной истории?

Ясно, что урок, который преподал Яхве Ионе, был адресован не только древнему пророку. Он предназначался автором книги своим современникам, и в особенности тем ортодоксам и фанатичным ревнителям Яхве, которые, борясь с язычеством в самом Израиле, переносили свою ненависть на весь языческий мир и, видя, что он не гибнет от руки Яхве, как это много раз обещали и обещают пророки, с раздражением и огорчением задавали вопрос: «доколе?» Автор Книги Ионы не напрасно вывел своего героя в таком неприглядном свете и вложил в уста Яхве суровый выговор своему пророку: Иона пожалел погибшее растение, которое к тому же не сам вырастил; как мог он так дурно подумать о боге, поверить в его желание погубить прекрасный город? Как мог Иона подумать, что бог Яхве не пожалеет его жителей, обратившихся «от злого пути», совсем невинных детей их и даже их скот?

В Книге Ионы Яхве благ, милосерден, долготерпелив и, даже причиняя бедствие, сожалеет об этом. И так бог относится не только к своему «избранному народу», он жалеет и язычников и вовсе не хочет их гибели, напротив, он хотел бы, чтобы язычники раскаялись, перестали творить злые дела и остались в живых. Поэтому он терпит их. Яхве послал своего пророка к язычникам Ниневии, чтобы тот своей проповедью способствовал их обращению; не такова ли обязанность каждого израильтянина: не ждать, когда язычники обратятся к нему в поисках истинного бога, а самому идти к ним, не отталкивать их от себя, а привлекать, не изгонять обратившихся язычников из общины израилевой, а способствовать их превращению в настоящих иудеев по вере и по крови.

Книга Ионы была открытым вызовом иерусалимскому жречеству и поддерживавшим его пророкам, которые, стремясь изолировать Израиль от внешнего иноплеменного окружения, видели в этом лучшее средство сохранить свое влияние на народ, свою власть и доходы.

Вместе с тем появление у иудеев в послепленный период литературных произведений типа Книги Ионы и Книги Руфь ознаменовало наступление нового этапа в развитии религии Яхве: в ней усиливаются тенденции к прозелитизму; идеи Второисаии о великой миссии Израиля нести свет истинной веры, веры Яхве, народам, прозябающим во мраке язычества, становятся важной составной частью иудейского богословия. Пройдет некоторое время, и сами ортодоксы сочтут возможным включить и Книгу Руфь и Книгу пророка Ионы в состав своего священного писания.

Сложнее получилось еще с одним произведением, тоже вошедшим в канон Ветхого завета, с Книгой Иова.

Книга Иова и Книга Екклесиаста

Одну из важнейших своих задач авторы и редакторы книг Ветхого завета видели в возвеличении Яхве, в защите его культа и борьбе против культов других богов. Многие места в этих книгах носят характер прямой полемики между ревнителями Яхве и приверженцами других религий. Но иногда в ветхозаветных произведениях можно обнаружить еще и полемику против иного рода противников Яхве — скептиков и вольнодумцев, тех, кто отрицал или ставил под сомнение такие атрибуты Яхве, как всемогущество или всеведение, премудрость бога или его справедливость, милосердие, или даже самый факт существования бога. И есть основания полагать, что такие вольнодумные и еретические мысли высказывались не только устно, что на эти темы были и писаные сочинения и одним из них была вошедшая в канон Ветхого завета Книга Иова в ее первоначальной форме. Эта книга, судя по языку и заложенным в ней идеям, относится к послепленному времени и, скорее всего, была написана не ранее V в. до н. э.

В настоящем своем виде книга состоит из 42 глав. Первые две главы представляют собой как бы пролог. Автор книги, который предпочел не называть своего имени, описывает один «присутственный день» на небе, при дворе небесного царя Яхве: «Был день, когда пришли сыны божии (т. е. ангелы. — М. Р.) предстать пред Яхве; между ними пришел и сатана. И сказал Яхве сатане: откуда ты пришел? И отвечал сатана Яхве и сказал: я ходил по земле и обошел ее. И сказал Яхве сатане: обратил ли ты внимание твое на раба моего Иова? ибо нет такого, как он, на земле; человек непорочный, справедливый, богобоязненный и удаляющийся от зла. И отвечал сатана Яхве и сказал: разве даром богобоязнен Иов?.. Дело рук его ты благословил, и стада его распространяются по земле; но простри руку твою и коснись всего, что у него, — благословит ли он тебя?» (Иов. 1:6—11). Сатана, таким образом, наводит бога на мысль, что благочестие и праведность Иова отнюдь не бескорыстны. И Яхве по наущению сатаны соглашается подвергнуть своего верного раба жестокому испытанию. С разрешения Яхве сатана обрушивает на праведника ряд ужасных бедствий: Иов теряет все свое богатство, гибнут его дети, и все тело его поражает страшная болезнь — проказа. Иов ни единым словом не осудил бога, выразив свое отношение к происшедшему с ним словами: «Яхве дал, Яхве и взял; да будет имя Яхве благословенно!» (1:21).

Три старых друга Иова — Елифаз, Вилдад и Софар пришли к нему, чтобы выразить ему свое сочувствие. Ужаснувшись мере его страданий, они долго не могли произнести ни единого слова. Иов первый начал речь, и с этого, собственно, начинается основная часть книги (3:1—42:6) и вместе с тем как бы происходит полное преображение Иова. В ряде речей Иов выражает свое возмущение несправедливостью Яхве. За что ему такие страдания, ведь он ничем не провинился перед богом? Но происшедшее с ним как бы открывает Иову глаза на то, что происходит повсюду. Везде люди страдают, и везде царят несправедливость и зло, и Яхве допускает это.

В роли защитников бога выступают пришедшие к Иову друзья. Их возражения страдальцу занимают основную часть книги и составляют настоящую философскую дискуссию между поборниками ортодоксальной доктрины иудаизма, каким он сложился в послепленную эпоху, и ее критиками в лице Иова.

Выступления друзей Иова — это подлинная апология Яхве. Бог всемогущ, он сотворил мир и управляет им. И он безусловно справедлив и всегда прав. Это положение выдвигается ими как аксиома: «Ненавидящий правду может ли владычествовать?» (34:17). Яхве неукоснительно воздает каждому по заслугам. Он награждает праведников, «с царями навсегда посаждает их на престоле, и они возвышаются» (36:7); карает нечестивцев, хотя иногда и не сразу. Величие и богатство нечестивого исчезают, и он скитается за куском хлеба (15:23). Он рано умирает, и если даже сам он благополучно окончит жизнь, то пострадают его дети, которые «будут заискивать у нищих» (20:10).

Иов пункт за пунктом отвергает доводы своих оппонентов, которых он без стеснения называет «сплетчиками лжи» и «жалкими утешителями». Где они видят справедливое воздаяние каждому «по путям его»? Нет этого! Бог равным образом «губит и непорочного и виновного» (9:22). Хуже того, бог явно благоволит к нечестивцам и злодеям и оказывает им покровительство: «В день погибели пощажен бывает злодей, в день гнева отводится в сторону» (21:30). Беззаконный живет долгую жизнь в богатстве и покое, у него многочисленное потомство (что в древности считалось верным признаком божьего благоволения), и умирает он скорой и легкой смертью (21:7—14). А между тем эти нечестивцы говорят богу: «Что вседержитель, чтобы нам служить ему? и что пользы прибегать к нему?» (21:15). А невинные и почитающие бога терпят унижения, страдают от голода и гибнут от рук злодеев: «В городе люди стонут, и душа убиваемых вопит, и бог не воспрещает того» (24:12).

Иов решительно не согласен с объяснением оппонента, что за это Яхве отомстит детям беззаконника: «Пусть воздаст он ему самому, чтобы он это знал… Ибо какая ему забота до дома своего после него, когда число месяцев его кончится» (21:19–21). Как видим, концепция загробной жизни и загробного воздаяния чужда как Иову, так и его друзьям-оппонентам. Иов убежден, что смерть — это конец всему, и радостям, и горю, конец всякой надежде: «Человек умирает и распадается… Ляжет и не станет; до скончания неба он не пробудится и не воспрянет от сна своего» (14:10, 12).

Иов решительно оспаривает также идею о том, что страдание может быть использовано богом для испытания праведников. Ведь поведение человека в конечном счете тоже зависит от бога, у которого в руках «и заблуждающий и вводящий в заблуждение» (12:16), и бог, следовательно, наперед должен знать, чем кончится испытание.

Наконец, Иов прибегает к еще одному аргументу, который так часто приводят современные критики религии и применяли древние: если даже человек по слабости своей природы в чем-то погрешил, то ведь в этом случае со стороны бога несправедливо обвинять его; ведь человек таков, каким его бог сотворил. «Хорошо ли… — упрекает бога Иов, — что ты угнетаешь, что презираешь дело рук твоих?» (10:3).

В дошедшем до нас тексте Книги Иова дискуссия между Иовом и друзьями заканчивается словами от автора: «Те три мужа перестали отвечать Иову, потому что он был прав в глазах своих» (32:1). Ортодоксам не удалось убедить Иова. Но на помощь им неожиданно приходит сам бог. Выступая из грозовой тучи, Яхве произносит против Иова длинную речь (главы 38–41), смысл которой, однако, вполне однозначен: Яхве отнюдь не оправдывает своего поведения по отношению к людям и не объясняет господства зла в мире. Вместо этого бог многословно прославляет свое могущество и свою мудрость, доказывая, что человек по сравнению с ним настолько ничтожен, бессилен и неразумен, что он не имеет права судить о действиях бога и тем более осуждать его (39:32). Только увидев бога, Иов признает свое поражение. Он произносит покаянные слова: «Я говорил о том, чего не разумел… Я слышал о тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле» (42:3, 5–6).

Книга кончается кратким эпилогом: раскаявшегося Иова Яхве награждает богатством в двойном размере против того, что у него было отнято, у него рождаются другие сыновья и дочери, он прожил еще 140 лет и умер в глубокой старости, «насыщенный днями» (глава 42).

Итак, Яхве одержал победу. Но это была поистине «победа силы над правом». К такому же выводу не мог не прийти и древний иудей, прочитавший Книгу Иова, если он внимательно следил за ходом дискуссии. Ведь собственный жизненный опыт читателя убеждал его в том, что прав Иов, а не его противники, что в мире людей действительно не видно никаких признаков справедливого божественного управления и воздаяния по заслугам: праведникам — награды, злодеям — возмездие. И что, наверное, правы те, которые, как сказано в прочитанной им книге, говорят: «Что вседержитель, чтобы нам служить ему, и что пользы прибегать к нему?» Книга эта, написанная неизвестным автором, несомненно, должна была сеять в душах ее читателей семена скептицизма и неверия. Понимали это, конечно, и древние ревнители веры Яхве. И они применили старый испытанный прием — подвергли это сочинение надлежащей «обработке».

Нужно было ослабить впечатление от неумолимой логики обвинений Иова в адрес бога, и с этой целью в речи Иова был включен ряд вставок. Такой вставкой, по мнению подавляющего большинства исследователей, являются, например, стихи 27:8—10; 13–23, где Иов, во всех остальных частях книги решительно нападавший на тезис официальной религии о неизбежности прижизненной кары злодею, неожиданно утверждает, что нечестивцу предстоит суровая расплата от бога. Но, сойдясь таким образом с друзьями во взглядах, Иов тут же почему-то бросает им упрек в пустословии. Позднейшими вставками считаются также стихи 21:16, 21:22 и ряд других мест. Таким образом благочестивые редакторы постарались притупить дерзкий и богохульный характер речей Иова, а сомнения Иова в справедливости Яхве представить как временную слабость страдальца, которую он преодолел, покаялся и был прощен богом. Именно таким — эталоном праведности и благочестия — вошел образ Иова в поздний иудаизм и христианство, а Книга Иова оказалась включенной в канон священных писаний.

* * *

Другим памятником древнего свободомыслия, сходным образом попавшим в канон Ветхого завета, является Книга Екклесиаста. Екклесиаст — это не имя, а перевод древнееврейского слова «когелет», которое употреблено в первом предложении оригинального текста: «Слова Когелет, сына Давида, царя в Иерусалиме», и означает «проповедующий», «обращающийся к собранию». Мудрец делится с собравшимися вокруг него слушателями своими мыслями о боге и о мире, о смысле человеческой жизни и о ее цели.

Из всех сыновей Давида «царем в Иерусалиме» стал только Соломон, значит, автор идентифицирует себя с этим древним израильским царем. Однако анализ текста Книги Екклесиаста с несомненностью обнаруживает, что это одно из самых поздних произведений в ветхозаветной литературе, оно было написано не ранее III в. до н. э. Воззрения автора его во многом совпадают с воззрениями автора Книги Иова, ряд мест из которой он повторил почти дословно (например, Еккл. 5:14 и Иов 1:21; Еккл. 6:3–5 и Иов 3:11–13).

Автор Книги Екклесиаста, так же как анонимный автор Книги Иова, противопоставил догме реальность и подверг традиционную теодицею Яхве критике с позиций действительности. Так же как его предшественник, он обнаружил в мире людей многое, что никак несовместимо с человеческими понятиями о порядке и справедливости: «Праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников» (8:14); «Праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем» (7:15). И есть другая величайшая несправедливость и зло, которое касается в равной мере всех живущих, — это смерть: «Всему и всем — одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику… Это-то и худо во всем, что делается под солнцем» (9:2–3). Во всем этом нет никакого смысла, и автор формулирует эту мысль в неоднократно повторяемых выражениях: «суета сует», причем слова оригинального текста точнее должны быть переведены как «величайшая бессмыслица», «все бессмысленно», «пустое все». Нет смысла приобретать великое богатство, ибо после смерти оно достанется другому, нет смысла в человеческой мудрости, ибо «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (1:18). И не стоит утешать себя мыслью, что сохранится по крайней мере память о мудреце, «потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни все будет забыто…» (2:16).

Смерть для Екклесиаста — это тот рубеж, за которым он не ждет ничего хорошего: «Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву. Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению» (9:4–5).

Эмоциональное отношение человека к богу выражено у Екклесиаста словами «бойся бога» (5:6). Значит ли это, что человек должен бояться наказания от бога за свои прегрешения? Что бог высоко ценит в человеке праведность и благочестие? Вряд ли. В одном месте (7:16) автор довольно иронически рекомендует своему читателю не быть слишком праведным (именно так! В СП это место передано неверно: «слишком строгим»). Мало уважения проявляет Екклесиаст и к принятым в его время формам благочестия: молитвам, обетам, жертвоприношениям (4:17; 5:1), потому что, объясняет он, «бог на небе, а ты на земле». Объяснение это может означать только то, что дистанция между богом и человеком слишком велика, бог слишком трансцендентен, чтобы следить за поведением каждого человека и соответственно его награждать или наказывать и вообще наводить порядок и правосудие в мире людей, поэтому и царит между ними зло. «И обратился я и увидел всякие угнетения, какие делаются под солнцем: и вот слезы угнетенных, а утешителя у них нет; и в руке угнетающих их — сила» (4:1). Иов бесстрашно назвал виновника этой социальной несправедливости — бог: «Земля отдана в руки нечестивых; лица судей ее он закрывает. Если не он, то кто же?» (Иов. 9:24). У Екклесиаста мы такого богохульного заявления не найдем. Но как правильно заметил А. Лодс: «Логически этот пессимист с его манерой восприятия мира и понимания жизни должен бы был быть атеистом»[66].

Так же как в речах Иова, в Книге Екклесиаста много противоречивого. Вместе с приведенными высказываниями, пропитанными религиозным скепсисом, в ней можно встретить утверждения прямо противоположного смысла, например о том, что хорошо будет боящимся бога, а нечестивцу не будет счастья (8:12–13), что бог каждого приведет на свой суд (11:9), и некоторые другие. Нет сомнений, что Книга Екклесиаста также прошла через руки ортодоксальных редакторов. Автор подробного комментария к этой книге А. Лодс считает, что в ней явственно обнаруживаются прикосновения рук целых трех редакторов, которые постарались как-то разбавить и нейтрализовать ее «еретический» характер. Благодаря этому Книга Екклесиаста после долгих споров между разными школами иудейских экзегетов была, как и Книга Иова, внесена в канон. А вместе с тем эти два замечательных произведения древнего свободомыслия явственно обнаруживают тот тупик, в который зашла религия Яхве в послепленный период в связи с дискредитацией ее основной догмы — прижизненного воздаяния от бога каждому «по путям его». О том, как был найден выход из этого тупика, рассказывается в самой поздней книге Ветхого завета — Книге Даниила.

ВЫХОД ИЗ КРИЗИСА ТЕОДИЦЕИ

ОТКРЫТИЕ ПОСМЕРТНОГО ВОЗДАЯНИЯ

КНИГА ДАНИИЛА

Слабые стороны великой Персидской державы обнаружились еще в V в. до н. э. при ее столкновении с греческим миром. Дарий I сделал попытку подчинить себе богатые города Балканской Греции, но потерпел неудачу в сражении при Марафоне в 490 г. С этого времени началась длительная, растянувшаяся почти на пол столетия полоса греко-персидских войн, большей частью неудачных для Персии. А во второй половине IV в. македоняне и греки уже сами перешли в наступление против Персидской державы. Разноплеменные войска последнего Ахеменида, Дария III Кодомана не выдержали ударов намного лучше организованной и обученной армии Александра Македонского. В 330 г. до н. э. царь Дарий III во время своего бегства в Среднюю Азию был убит одним из сатрапов, Бессом, и Александр стал наследником его державы.

Размеры империи Александра Македонского были огромны: от Ионического моря до бассейна Инда, от Ливийской пустыни до Каспийского моря. Но эта колоссальная держава， как и разгромленное Персидское царство, представляла собой насильственное объединение множества стран и народов，которое удерживала только военная сила. Она не могла быть долговечной. Уже через 20 лет после смерти Александра (в 323 г.) произошел ее окончательный распад, и на ее развалинах образовалось несколько самостоятельных государств, которые прибрали к рукам бывшие военачальники и сподвижники Александра. Так, в Египте утвердил свою власть и объявил себя царем Птолемей Лаг, от которого пошла династия лагидов, а в Сирии образовалась монархия другого бывшего полководца Александра， Селевка Никатора, владения которого перво начально простирались от Сирии до Индии. Между преемниками Александра, а затем между их потомками происходили бесконечные войны, каждый старался отнять у другого часть его владений. И маленькая Иудея вновь оказалась зажатой между двумя могущественными соседями: птолемеевским Египтом и селевкидской Сирией и стала постоянным яблоком раздора между ними.

При первых Птолемеях вся Палестина, а также Финикия и даже Южная Сирия оказалась под их властью. Но в начале II в. до н. э. селевкидскому царю Антиоху III удалось отвоевать эти области. А после его смерти к власти над ними пришел его сын Антиох IV Епифан (175–164). При нем в 167 г. до н. э. в Иудее произошло восстание против греко-македонских завоевателей и примкнувшей к ним иудейской господствующей верхушки, светской и жреческой аристократии. Восстание возглавили братья Хасмонеи, из которых особенно выделился Иуда по прозвищу «Маккавей» (точнее «Маккаби» — евр. «молот»). После длительной борьбы и тяжелых потерь восставшим удалось добиться изгнания завоевателей. На некоторое время Иудея добилась относительной независимости при правлении царей-первосвященников из династии Хасмонеев.

Восточный поход Александра Македонского положил начало так называемой эпохе эллинизма в древнем мире. Более развитые по сравнению с восточными формы греческого рабовладельческого строя распространились на обширные области Востока. Происходило активное взаимодействие и взаимовлияние греческих и восточных элементов в хозяйственной, политической и культурной жизни народов, вошедших в состав империи Александра Македонского, а позже — эллинистических монархий. Поскольку правящий слой в них состоял из греков и македонян, а также приближенной к ним части местной знати, эллинистическое влияние коснулось главным образом этой господствующей верхушки местного населения. Среди этих слоев широкое распространение получили греческий язык и обычно поверхностные элементы греческой культуры и религии.

Не избежала эллинизации в этот период также и Иудея. Из разных источников мы знаем, насколько велико было это влияние в Палестине, особенно на социальные верхи иудейского общества. Необходимость бывать при дворах эллинистических монархов, под властью которых оказалась Палестина, вступать в контакты с греческой администрацией, устанавливать торговые связи — все это побуждало иудейскую знать активно усваивать культурные достижения греческого мира. Неудивительно, что в Иерусалиме и в других городах Палестины появились греческие школы и стадионы, в которых иудейская молодежь по примеру греков занималась спортом, и притом, к ужасу ортодоксов, в обнаженном виде. Кстати говоря, из источников мы узнаем, что некоторые из этих гимнастов для того, чтобы поменьше отличаться от эллинов, подвергали себя довольно мучительной операции с целью замаскировать следы «священного завета» — сбрезания. От светской верхушки не отставала и жреческая. Даже первосвященники предпочитали менять свои иудейские имена на греческие: Иошуа на Ясон, Ония на Менелай и т. п. Примечательно, что один из наиболее знаменитых иудейских «книжников» и богословов III в. до н. э. носил также греческое имя Антигон. Человек этот, надо полагать, усвоил от греков не только имя, он был, вероятно, знаком также с греческой религией и философией. Во взглядах этого Антигона из Сохо можно обнаружить нечто общее с учением греческих стоиков, так же как в произведении другого иудейского мудреца того же времени, в Книге Екклесиаста, усматривают влияние философии Эпикура.

Но народными массами эллинизация должна была восприниматься с известной долей враждебности хотя бы уже потому, что она исходила от греческих и своих угнетателей. В оппозицию к эллинистическим тенденциям встала также часть рядового жречества, особенно неиерусалимского, и некоторые ученые «книжники», ревнители Яхве, блюстители и учителя Закона, которые в этот период стали называться «хасидеями» (евр. «благочестивый»).

В начале II в. до н. э. среди верхушки иерусалимского жречества шла ожесточенная борьба за власть и за пост первосвященника — верховного жреца иерусалимского храма Яхве. В конце 70-х гг. его занимал Ония III, неодобрительно относившийся к столь неумеренным проявлениям эллинизации, чем и не замедлили воспользоваться его враги. С помощью клеветы и подкупа они добились от сирийских властей казни Онии III (в 171 г.), после чего власть с помощью сирийцев захватили «отступники от завета». Первосвященником стал соперник Онии Ясон, который в свою очередь был смещен с этого поста Менелаем. Забрав из сокровищницы иерусалимского храма часть золотых священных сосудов, Менелай пожертвовал их на устройство священных игр в честь языческого бога Геракла — Мелькарта Тирского. В это время сирийские власти обложили Иудею тяжелой данью, сбор которой также осуществляли первосвященник и его служители. Царь Антиох IV Епифан решил провести религиозную реформу — учредить во всех своих владениях общегосударственный культ греческого бога Зевса Олимпийского; этот культ должен был слиться с культом самого царя: на монетах, выпущенных при Антиохе IV, чеканилось изображение царя в виде Зевса Олимпийского.

Для Иудеи Антиох вовсе не посчитал нужным делать исключение. В декабре 168 г. в иерусалимском храме, к ужасу и отчаянию ревнителей Яхве, на месте его жертвенника была поставлена статуя Зевса, а жертвоприношения Яхве, праздники, соблюдение субботы и обрезание были запрещены.

Но иудейская религия к этому времени уже приняла черты, которые стали существенно отличать ее от других, политеистических религий древности, — черты монотеизма. В Пятикнижии, которое для иудеев послепленной эпохи стало не только священным писанием, но словом божьим и Торой — Законом Яхве, от имени самого бога категорически предписывалось: «Я Яхве, бог твой… да не будет у тебя других богов… Не делай себе кумира и никакого изображения…» (Исх. 20:2–4). На тех, кто отказывался подчиниться указу Антиоха, власти обрушились с жестокими репрессиями, их подвергали пыткам и казням. В истории Иудеи это был первый случай, когда приверженцы Яхве испытывали столь жестокие преследования за веру. И результатом был сильнейший взрыв фанатизма. Многие иудеи, не желавшие изменить своему богу, бежали в пустыню, предпочитая погибнуть от голода и жажды, чем предать веру отцов. Другие стали собираться в отряды повстанцев, которыми командовал Иуда Маккавей, чтобы с оружием в руках вступить в борьбу против нечестивого царя, против своих угнетателей, иноземных и примкнувших к ним своих «отступников от завета». Были и такие, кто добровольно отдавал себя на пытки и на казнь за веру Яхве. И все же страх и чувство безнадежности должны были проникнуть и в души тех верных, которые уже решились принять ту же судьбу, но не могли примириться с этим.

Такие настроения очень ярко отразились в одном из псалмов, который, по мнению ученых, относится именно к этому времени: «Для чего, боже, отринул нас навсегда? возгорелся гнев твой на овец пажити твоей… Все разрушил враг во святилище… Совсем осквернили жилище имени твоего… сожгли все места собраний божиих на земле. Знамений наших мы не видим, нет уже пророка, и нет с нами, кто знал бы, доколе это будет. Доколе, боже, будет поносить враг? вечно ли будет хулить противник имя твое?» (Пс. 73:1 —10). Гонимые за веру в отчаянье смотрели вокруг. Где спасение? Кто укажет выход? Кто знает, что будет с ними и с верой Яхве?

И «знающие» нашлись. Мы уже упомянули выше о тех, кого в эти годы стали называть «хасидеями» — «благочестивыми». В Маккавеевском восстании хасидеи приняли лишь незначительное участие. Главным их лозунгом была не борьба, а беспредельная преданность Яхве, безграничная стойкость в вере, несмотря ни на что, и терпение. Хасидеи всячески старались внушить народу веру в то, что спасение не только возможно, но и близко. Придет оно не от отрядов Иуды Маккавея, а от руки самого Яхве. Яхве обязательно вступится за свою поруганную веру, за оскверненный храм. Он не замедлит обрушить свой гнев на нечестивого и надменного царя, на всех его клевретов и отступников от истинной веры. А устоявшие получат награду за свою стойкость и перенесенные муки.

Но тысячи людей уже приняли смерть за веру Яхве, а сколько еще готовило себя к этой участи! В подобных условиях перед всей массой верующих неизбежно должен был встать мучительный вопрос: справедливо ли, что эти жертвы останутся невознагражденными? Массовое религиозное сознание не могло примириться с этой вопиющей несправедливостью. Пострадавшие за Яхве, если они не были вознаграждены богом при жизни, должны обрести свою награду, пусть это будет даже после смерти!

Рано или поздно иудейское богословие должно было откликнуться на этот запрос массового религиозного сознания. И оно действительно откликнулось. Параллельно с прославлением страдания в идеологии иудаизма сложился новый элемент — учение о воскресении мертвых и загробном воздаянии.

Когда и как это произошло? Как известно, древнееврейской религии эти идеи были чужды. Вспомним, как представляли себе смерть Иов и его друзья: ни один из них не высказал предположения о возможности справедливого воздаяния человеку после его смерти, «на том свете», а автор Книги Екклесиаста уверенно заявил, что «мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния» (9:5). Но есть в Ветхом завете одна-единственная книга, в которой говорится и о воскресении мертвых и о загробном воздаянии, это — Книга Даниила.

Книга Даниила делится на две части: повествовательную и апокалипсическую.

В повествовательной части (первые шесть глав) описываются некоторые события из жизни главного героя книги — Даниила. В апокалипсической — чудесные видения и откровения, которые Даниил имел во сне и наяву и в которых предвещалось скорое наступление конца света и то, что произойдет перед этим.

Если верить написанному в Книге Даниила, то автор ее — Даниил, иудейский мудрец и пророк, живший в VI в. до н. э. в Вавилоне. Он занимал важные посты при дворах нескольких языческих царей, но при этом сохранил глубокое благочестие и веру в Яхве. Поэтому бог открыл ему в ряде видений и откровений все, что должно произойти с его народом и со всем человечеством вплоть до «последнего времени», т. е. до конца света и наступления «царства божия». Такого взгляда на Книгу Даниила всегда придерживалась и придерживается до сих пор официальная теология, как иудейская, так и христианская.

Но еще в древности среди читателей Книги Даниила нашлись и такие, которые увидели в событиях, описанных в книге и будто бы предшествовавших «концу света», историю одного из последних царей династии Селевкидов — Антиоха IV. Греческий философ III в. Порфирий в своем направленном против христиан полемическом трактате «Слово к христианам» высказал догадку, что Книга Даниила была написана во времена гонений на веру Яхве при Антиохе IV и автор ее жил не в VI, а во II в. до н. э. и сам относился к числу преследуемых за иудейскую веру. Этот факт, по существу, признал и один из авторитетнейших отцов церкви Иероним (IV в.). Теперь этого мнения придерживается подавляющее большинство исследователей.

Критический анализ содержания, идей и языка Книги Даниила позволил установить истинное время и обстоятельства ее появления.

В Книге Даниила описан целый ряд событий, причем одни как уже состоявшиеся, другие как имеющие произойти в будущем. Автор книги, если бы он жил и написал свою книгу в VI в. до н. э., должен был, естественно, лучше знать события своего времени, в которых он к тому же сам участвовал. Но как раз в изложении исторических фактов VI в. он допустил поразительные ошибки. Вот несколько примеров.

Автор утверждает, что Навуходоносор занял Иерусалим и увел в плен Иоакима, царя иудейского, «в третий год царствования Иоакима» (Дан. 1:1). Но, по свидетельству Иеремии, который, бесспорно, был современником падения Иудейского царства под ударами Вавилона, в четвертом году правления Иоакима Навуходоносор еще не захватил Иерусалим (Иер. 25 и 26). Иерусалим был захвачен вавилонянами в 597 г., уже после смерти Иоакима, и в плен был уведен не Иоаким, а его сын, Иехония (4 Цар. 24:6, 12).

Книга Даниила упоминает только о двух царях Вавилона, Навуходоносоре и Валтасаре, которого автор считает сыном Навуходоносора и последним вавилонским царем (5:2, 11). Валтасар, если верить автору, правил ряд лет. В ночь пира, описанного в главе 5, Валтасар был убит, и «Дарий мидянин принял царство» (5:31).

Здесь также ряд расхождений с исторической правдой. По данным вавилонских источников, а также древних историков (вавилонянина Бероса и греческих авторов), Валтасар вовсе не был сыном Навуходоносора. После Навуходоносора правил Амель-Мардук (в Ветхом завете — Евилмеродах), о котором упоминается в других книгах Ветхого завета (4 Цар. 25:27–30; Иер. 52:31), а после него еще два царя. Последний вавилонский царь Набонид вообще не принадлежал к царской фамилии, а Валтасар был сыном Набонида, а не Навуходоносора и не был царем.

По Книге Даниила после смерти Валтасара царство его захватил Дарий (5:30–31), «сын Ассуиров из рода мидийского» (9:1). Но данные клинописных табличек и древних авторов свидетельствуют о том, что не Дарий Мидянин, а персидский царь Кир захватил Вавилон в 539 г. Никакого Дария Мидянина история не знает, и само имя Дарий — персидское. Первым персидским царем по имени Дарий был Дарий I, сын Гистаспа, но он правил не до Кира, как утверждает автор Книги Даниила (6:28), а после него и даже после сына Кира, Камбиза (с 521 по 486 г.).

Невозможно представить себе, что такую путаницу мог допустить человек, бывший современником всех этих событий, занимавший самое высокое положение в придворных кругах царей Вавилонии и Персии и, следовательно, наилучшим образом осведомленный о внутренней и внешней политике этих стран.

При рассмотрении тех событий, которые в пророческих частях Книги Даниила описаны как предсказания о будущем, можно также обнаружить ряд ошибок, но показательно, что чем ближе подходит автор ко времени правления Антиоха IV, тем этих ошибок становится все меньше, а описание событий делается все более подробным и точным, совпадая с данными исторических источников. «Пророчества» Даниила вплоть до стиха 39 11-й главы включительно в точности «осуществились». В них в завуалированной форме, но вполне понятно описаны падение Вавилона и переход его под власть персов, разгром Персидской державы Александром Македонским и распад царства после его смерти, войны между Лагидами и Сел ев ки да ми (южными и северными царями) и первые годы правления Антиоха IV. Но далее как бы наступает резкий перелом. В стихах 11:40–43 описывается поход «наглого» и «надменного» северного царя, т. е. Антиоха IV на юг, оккупация им Египта и других «разных» стран, разграбление их сокровищ и увод в плен населения. Но в действительности ничего подобного не произошло. А в стихе 11:45 предсказано, что этот северный царь примет смерть («придет к своему концу») «между морем и горою преславного святилища». Для правоверного иудея горой преславного святилища могла быть только гора Сион, на которой стоял храм Яхве. Значит, Антиоху было напророчено погибнуть где-то в Палестине. Но, как известно из других источников, Антиох IV «пришел к своему концу» совсем при других обстоятельствах и в другом месте: в 164 г. он совершил поход в Иран и на обратном пути заболел и умер. Описанием смерти «презренного царя» Антиоха IV Епифана кончается 11-я глава Книги Даниила. В 12-й главе рисуются уже чисто апокалипсические, религиозно-фантастические картины конца света, воскресения мертвых и т. д.

Конечно, дело не в том, что начиная с 40-го стиха 11-й главы автору Книги Даниила внезапно изменила сила его «пророческого видения». Действительная причина перелома кроется в другом. Автор проявил незаурядную эрудицию относительно тех событий, которые были ему ближе во времени и пространстве, и слабое знание того, что произошло в далеком прошлом и вдали от него. Ясно, что Книга Даниила была написана не в Вавилонии, а в Палестине и не в VI, а во II в. до н. э. Время ее появления можно определить еще точнее: не ранее 15 декабря 168 г., когда, по данным других источников, в иерусалимском храме была установлена статуя (или жертвенник) Зевса («мерзость запустения»), но до 164 г., ибо о гибели Антиоха IV в этом году вдали от Палестины автор Книги Даниила еще не знал и поэтому «напророчил» ее неправильно.

Есть и другие доказательства позднего происхождения Книги Даниила. Лингвистический анализ обнаружил, что книга написана на еврейском и арамейском языках (с 4 стиха 2-й главы до 7-й главы) III–II в. до н. э. В ней имеется ряд заимствований из персидского и греческого языков; так, например, почти все названия музыкальных инструментов в 3-й главе оригинального текста — греческие: «песантерин» (в СП — «гусли»), «катрос» (в СП — «цитра»), «симфония» (в СП оставлено без перевода — «симфония»). Очевидно, что ко времени написания книги евреи уже имели регулярные отношения с греками, что произошло именно в период эллинизма, а не ранее.

Наконец, ряд идей и религиозных обрядов, описанных автором книги, также стали характерными для позднего иудаизма: например, обычай молиться в определенный час три раза в день, обратившись лицом к Иерусалиму (6:10), или ритуальные пищевые предписания (1:8). Но самым веским свидетельством позднего появления Книги Даниила является, пожалуй, то, что в ней, как уже было отмечено, впервые в еврейской религиозной литературе нашла отражение идея о воскресении мертвых и загробном воздаянии.

Можно считать доказанным, что Книга Даниила была написана между 168 и 164 гг. до н. э., в самый разгар гонений на веру Яхве при Антиохе IV Епифане, и что написал ее не выдуманный пророк Даниил в VI в., а какой-то другой человек, живший четырьмя веками позже в Палестине и намеренно скрывший свое имя. Можно даже попытаться представить себе личность этого человека. Многое о нем может рассказать эта книга.

Автор Книги Даниила неоднократно высказывает глубокое сочувствие и симпатию к «чтущим бога», стойким в вере Яхве, несмотря на все преследования и мучения. Но еще больше превозносит он тех, кого называет «вразумителями народа» (евр. «маскилей ам», в СП — «разумные из народа») (11:33), тех, которые были готовы не только сами во имя Яхве пострадать «от меча и огня, от плена и грабежей», но и «вразумляют многих» и «обращают многих к праведности» (11:33). Он утешает их: мучениям их скоро наступит конец, и если они страдают, то это необходимо «для испытания их, очищения и для убеления к последнему времени; ибо есть еще время до срока» (11:35). Зато, предсказывает он, когда наступит воскресение из мертвых, они будут «сиять, как светила на тверди… как звезды, вовеки, навсегда» (12:3).

Автор Книги Даниила, несомненно, и сам был из числа «вразумителей народа». Понятно, что эти люди должны были занять особенно непримиримую позицию по отношению к наступающему язычеству и особенно болезненно переживали полосу религиозных гонений при Антиохе IV Епифане. Они, надо полагать, играли ведущую роль и в партии хасидеев. Из других источников следует, что какая-то часть хасидеев примкнула к восставшим под руководством Иуды Маккавея и под влиянием их фанатической проповеди часть восставших на первых порах даже отказывалась сражаться по субботам, чтобы не нарушить заповеди Яхве. По свидетельству I Книги Маккавеев, эти люди, когда враги стали наступать, «не отвечали им, ни даже камня не бросили на них, ни заградили даже тайных убежищ своих, и сказали: мы все умрем в невинности нашей». И они действительно давали себя изрубить сотнями вместе со своими женами и детьми, пока вожди восстания, собравшись, не приняли специального постановления: всем воевать по субботам.

Но автор Книги Даниила вряд ли сам принимал участие в Маккавеевском восстании. Не от активной борьбы, не от военных действий придет спасение, и «не от человеческой руки» должны погибнуть «наглый царь» и его приспешники, а от вмешательства Яхве и его ангелов. Нужно только проявить терпение и стойкость, и ждать осталось уже совсем недолго: «Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней. Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней» (12:11–12). Неясно, почему в этом месте приведены два разных срока[67].

Что касается первого срока, тысячи двухсот девяноста дней, то библейская критика уже давно выяснила, как пришел автор Книги Даниила к этому числу. Дело в том, что по еврейскому календарю 1290 дней составляют ровно три с половиной года — половину семилетия, а к семилетиям у автора было особое отношение. Числу семь у многих народов в древности придавалось мистическое значение. Тремя веками ранее пророк Иеремия от имени Яхве объявил, что евреям придется страдать в вавилонском плену ровно семьдесят лет: десять семилетий: «Так говорит Яхве: когда исполнится вам в Вавилоне семьдесят лет, тогда я посещу вас и исполню доброе слово мое о вас, чтобы возвратить вас на место сие» (Иер. 29:10). Это-то число — семьдесят, по-видимому, и натолкнуло автора Книги Даниила на его расчеты о сроках. Сам он об этом рассказывает так: «Я, Даниил, сообразил по книгам число лет, о котором было слово Яхве к Иеремии пророку, что семьдесят лет исполнятся над опустошением Иерусалима». Далее Даниил обращается к богу с длинной молитвой (которую большинство исследователей считают позднейшим добавлением), после чего к нему прилетает ангел Гавриил и «вразумляет» Даниила: Гавриил объясняет ему, что семьдесят лет, о которых написано в Книге Иеремии, надо понимать как семьдесят семилетий, «седмин»: «Семьдесят седмин определены для народа твоего и святаго города твоего, чтобы покрыто было преступление, запечатаны были грехи и заглажены беззакония, и чтобы приведена была правда вечная и запечатаны были видение и пророк, и помазан был святый святых. Итак знай и разумей: с того времени, как выйдет повеление о восстановлении Иерусалима, до помазанника владыки семь седмин и шестьдесят две седмины; и возвратится народ и обстроятся улицы и стены, но в трудные времена. И по истечении шестидесяти двух седмин предан будет смерти помазанник, и не будет, а город и святилище разрушены будут народом вождя, который придет… и до конца войны будут опустошения. И утвердит завет для многих одна седмина, а в половине седмины прекратится жертва и приношение, и на крыле святилища будет мерзость запустения, и окончательная предопределенная гибель постигнет опустошителя» (глава 9).

Мы не случайно привели здесь слова Гавриила почти полностью. Дело в том, что христианское богословие предлагает видеть в этом месте Книги Даниила явное и бесспорное пророчество об Иисусе Христе. «События, предсказанные в девятой главе Книги Даниила, таковы, — пишет православный богослов И. Соловьев, — что вполне приличествуют одному только Христу спасителю и его времени… Через пророка Даниила богу угодно было предречь нам не только о действительном наступлении Христова спасения, но и о сроке времени, в который спасение это должно прийти и совершиться».

В действительности автор Книги Даниила, конечно, совсем не имел в виду пророчествовать о Христе. Попробуем разобраться в этом месте из Книги Даниила, чтобы понять его действительный смысл.

Мы узнаем из него, что автор Книги Даниила «сообразил по книгам число лет, о котором было слово Яхве к Иеремии пророку». Что это были за книги, в которые люди вчитывались, чтобы узнать тайны будущего своего народа? В числе их называется Книга пророка Иеремии. Важный факт! Можно не сомневаться, что в руках нашего автора были книги пророков Яхве, которые к этому времени уже были признаны каноническими, священными писаниями и словом божьим, т. е. те самые книги, которые позже стали одной из составных частей Ветхого завета. Но канон пророков был составлен и закрыт не ранее III в. до н. э. Еще одно свидетельство позднего происхождения Книги Даниила.

Итак, автор Книги Даниила, обнаружив в Книге пророка Иеремии пророчество о семидесяти годах, решил по своему его истолковать. У Иеремии сказано совершенно ясно: «Когда исполнится вам в Вавилоне семьдесят лет…», т. е. Иеремия считал началом срока в 70 лет год, в который евреи были уведены Навуходоносором в качестве пленных в Вавилон. Так, по-видимому, понимал это и автор Книги Даниила. Он, конечно, знал эту дату и знал другую: 538 г. Он стал «соображать» и, должно быть, обратил внимание на то, что пророк Иеремия допустил ошибку: в действительности евреи пробыли в вавилонском пленении не 70 лет, а всего 49 (фактически 48, но вряд ли автор придавал большое значение точности датировки). И тут его озарила догадка. Ведь 49 — это ровно семь седмин лет; наверное, в пророчестве Иеремии вообще под годами подразумеваются седмины и 70 лет надо понимать как 70 седмин, т. е. 490 лет. Такой срок был предопределен для Израиля страдать под гнетом язычников, пока он страданиями не искупит свои грехи и не заслужит у Яхве милости и прощения. Семьдесят седмин лет, но начиная с какого года? Какую дату автор Книги Даниила принял за начало отсчета? Несомненно, ту же, что и Иеремия, — дату начала плена. В таком случае становится понятным, на кого намекал автор, вложив в уста ангела Гавриила слова: «до помазанника[68] владыки — семь седмин» (9:25). Очевидно, на Зоровавеля, поставленного Киром в качестве князя над вернувшимися в Иудею евреями. Этот потомок древнего царя Давида был окружен в религиозной традиции ореолом величайшей святости и величия. В Книге Захарии он как раз именуется «владыкою на престоле своем» (6:13) и «помазанником» (4:14).

Описав с помощью иносказаний первый период — первые семь седмин, автор переходит ко второму, продолжительность которого он определяет в 62 седмины, несомненно потому, что последнюю семидесятую седмину он счел необходимым выделить особо.

В течение второго этапа возвратившиеся на родину иудеи обстроятся и восстановят свою столицу, «но в трудные времена». А в конце срока «по истечении шестидесяти двух седмин предан будет смерти помазанник» (9:26). О каком «помазаннике» идет здесь речь? Ключ к разгадке дает следующий стих. В нем описывается последняя семидесятая седмина. И мы узнаем, что в половине этой седмины прекратятся жертвы Яхве и в святилище господнем будет установлена «мерзость запустения». Об этом автор уже упоминал в откровении 7-й главы (7:25) и в главе 8 (11–14) и еще раз упомянет почти в тех же выражениях в главе 11. Видимо, это было связано с таким событием, которое особенно потрясло религиозное чувство автора. Мы уже знаем, что это было за событие: установление в иерусалимском храме статуи и жертвенника Зевса, на котором языческому богу — «языческой мерзости» приносились в жертву нечистые животные, свиньи, и вообще совершение в храме языческих обрядов. Позже автор 2-й Книги Маккавеев будет с ужасом вспоминать об этом: «Тяжело и невыносимо было для народа наступившее бедствие. Храм наполнился любодейством и бесчинием от язычников, которые, обращаясь с блудницами, смешивались с женщинами в самых священных притворах и вносили внутрь вещи недозволенные. И жертвенник наполнился непотребными, запрещенными законом вещами (2 Мак. 6:3–5). Это произошло, как известно, 15 декабря 168 г., и эту дату автор считает половиной последней седмины. Значит, ее начало и конец предпоследней и, следуя делению автора на этапы, шестьдесят второй седмины второго этапа приходится на 171 г. (168 + 3,5). Именно в этом году был казнен по наговору «отступников от завета» иерусалимский первосвященник Ония III. Несомненно, он и есть невинно погубленный «помазанник» стиха 27.

Правда, современный читатель может без труда увидеть здесь неувязку со сроками. Если первая седмина закончилась в 538 г., а Ония III погиб в 171 г., то между этими датами лежит промежуток времени в 367 лет, в то время как 62 седмины составляют 434 года (62Х Х7), на 67 лет больше. Однако то, что кажется очевидным для современного исследователя, вовсе не было таким ни для древнего читателя, ни, по всей вероятности, для самого автора Книги Даниила. В то время хронология исторических событий была делом сложным. Даже историк Иосиф Флавий ошибся на 40–50 лет в исчислении срока, прошедшего между концом вавилонского плена и разрушением Иерусалима Титом в 70 г. н. э.

Теперь можно понять также, что означают загадочные слова о том, что в конце семидесятой седмины «будет помазан святый святых». Автор здесь просто другими словами повторяет уже высказанное им в предыдущей, 8-й главе «откровение» о том, что, после того как у Яхве будет отнята ежедневная жертва и будет попираема святыня, пройдет определенный срок, «и тогда святилище очистится» (8:14). Святилище — это, конечно, иерусалимский храм, и в особенности жертвенник Яхве. В Пятикнижии Моисеевом, выражения которого автор Книги Даниила вообще охотно употребляет, жертвенник также называется «святыней великой», а обряд очищения и освящения жертвенника состоял как раз в том, что его помазали «елеем помазания» (Исх. 29:36–37; Лев. 8:10–11).

Так раскрывается тайна семидесяти седмин Книги Даниила.

Автор Книги Даниила не только заметил ошибку старого пророка, но и использовал ее для своих целей. Он, несомненно, знал истинную продолжительность вавилонского плена — эти 49 лет у него фигурируют, как мы видели, и в качестве первой седмины. Но и ошибочный оракул Иеремии о семидесяти годах тоже пригодился ему: иносказательно истолковав его, он получил свои пресловутые семьдесят седмин, с помощью которых, как говорится, «на цифрах» доказал близкое наступление царства святых. Автор и в этом случае проявил себя превосходным знатоком человеческих душ. Можно не сомневаться, что магия цифр, доказательство «как дважды два четыре» действовала на древних не менее убеждающе, чем на современного человека.

Так же как автор Книги Даниила, поступили и христианские богословы, задавшиеся целью доказать, что пришествие Иисуса Христа было предсказано более чем за пятьсот лет пророком Даниилом. И перед ними также стояла задача с наперед данным ответом: этим ответом были «даты» жизни Христа. Согласно евангельским сказаниям он подвергся крещению (что можно было рассматривать как своего рода «помазание») на пятнадцатом году правления римского императора Тиберия (Лк. 3:1) и был распят через три года, на девятнадцатом году правления Тиберия. В современной хронологии это означает 29 и 32 гг. н. э. Книга Даниила предсказывает гибель «помазанника» в половине семидесятой седмины (69 х 7 + 372=48672). Отсчитав назад это количество лет от 32 г. н. э., богословы получили 4537 г, т. е. 453 или 454 г. до н. э. В одной из книг Ветхого завета (Книге Неемии) сообщается, что приблизительно около этого времени виночерпию персидского царя Артаксеркса I Лонгимана иудею Неемии удалось, по его собственным словам, получить от царя «письма к заречным областеначальникам, чтоб они давали мне пропуск, доколе я не дойду до Иудеи, и письмо к Асафу, хранителю царских лесов, чтоб он дал мне дерев для ворот крепости, которая при доме божием, и для городской стены, и для дома, в котором бы мне жить» (Неем. 2:7–8).

«Повеление о восстановлении Иерусалима» из 25-го стиха 9-й главы Книги Даниила было отождествлено с этими письмами Артаксеркса совершенно неправомерно хотя бы потому, что если уж ссылаться на указы персидских царей, то первым указ о возвращении иудеев на родину и восстановлении Иерусалима издал не Артаксеркс I Лонгиман, а почти столетием раньше Кир (в 538 г.).

Затем помазание «святого святых» (Дан. 9:24) было истолковано как пророчество о крещении Христа.

И еще одна уловка. В стихах 25 и 26 той же 9-й главы вместо стоящего в оригинальном тексте «помазанник» в русском переводе появилось «Христос». Подстановка как будто невинная. По-гречески «Христос» и означает помазанник. Но, конечно, не случайно одно это слово осталось не переведенным на русский язык и написанным с прописной буквы. Таким нехитрым способом оно было превращено в имя собственное сына божьего.

Пережил ли сам автор в сновидениях или галлюцинациях все те откровения, которые он описывает? Маловероятно. На всей книге лежит печать тщательной продуманности и методичности. Автор, без сомнения, написал ее по заранее составленному плану. В ее композиции есть своя внутренняя логика, последующие части развивают и дополняют предыдущие. Повествовательная часть не случайно предпослана апокалипсической. Из нее читатель мог узнать, с одной стороны, как жестоко покарал Яхве в прежние времена великих царей, обезумевших от надменности, посмевших сравнивать себя с богом, осмелившихся осквернить храм Яхве или даже только сосуды из этого храма, — это, конечно, был недвусмысленный намек на Антиоха IV, а с другой — как бог спасал от самых страшных опасностей преданных ему людей. И в чем, может быть, состоял главный замысел автора — читатель должен был убедиться, насколько был праведен и премудр Даниил и сколь велик был его пророческий дар. После этого ему легче было поверить в откровения второй части о чудесном и близком спасении.

Действительный автор Книги Даниила, так же как за триста с лишним лет до него Иеремия и многие другие пророки до него и после него, сочиняя свои «откровения» о будущем, руководствовался отнюдь не религиозным озарением, а трезвой оценкой обстановки и теми задачами, которые она диктовала.

Религиозный указ Антиоха IV и эллинизаторская политика иудейских «отступников» поставили под угроз) само существование культа Яхве «Многие из Израиля» уже отошли от веры отцов (1 Мак. 2:16).

Еще большее число иудеев колебалось и, как это обычно бывает в такие времена, готово было пойти на сделку с совестью. Как же должны были действовать в таких условиях люди типа автора Книги Даниила? Конечно, и они возносили к богу горячие мольбы о спасении и хотели верить — а многие искрение верили, — что бог не допустит окончательного искоренения своей веры, что он вмешается, совершит чудо. Но и менее простодушные и не очень полагавшиеся на чудеса, а к их числу скорей всего и принадлежал наш автор, тоже не теряли надежды. Обстановка, которая сложилась вокруг селевкидской Сирии (а насколько внимательно ее изучил автор Книги Даниила, мы имели возможность убедиться), была достаточно сложной и могла измениться каждый день. Может быть, наконец Египту удастся собраться с силами и сокрушить своего врага? Может быть, вмешается Рим, который в эти годы проводил активную завоевательную политику в Средиземноморье? Можно было также рассчитывать на какие-нибудь внутренние перемены в Сирийском царстве — мало ли их там происходило? Главное было продержаться, протянуть время, любыми способами укрепить стойкость, поднять дух у тех, кто в эту тяжелую годину еще не отрекся от веры отцов, ободрить их, внушить им надежду на близкое спасение и, более того, веру в то, что за их преданность Яхве и за их великие страдания они получат достойное воздаяние. Такова была задача, которая стояла перед автором Книги Даниила, и мы знаем, как он ее выполнил. Он сочинил актуальную пропагандистскую книгу и при этом, конечно, вполне сознательно пошел на «благочестивый обман» — приписал свое произведение древнему пророку Даниилу. В тех кругах, к которым принадлежал истинный автор книги, это был давно известный и испытанный прием. Точно так же веком раньше был приписан древнему царю Соломону сборник притчей, а Давиду — множество сочиненных разными авторами и в разное время псалмов. У читателя того времени мог, конечно, возникнуть недоуменный вопрос: почему об этой книге, написанной почти четыре века тому назад, до сих пор никто ничего не слышал? Автор предусмотрительно вставил в свою книгу объяснение: оказывается, все дело в том, что Даниилу, после того как он записал свои видения и откровения, велено было от имени Яхве скрыть книгу «до последнего времени» (12:4). Теперь книга «объявилась» — лишнее свидетельство тому, что конец мучениям близок.

Но если верно, что Книга Даниила является от начала до конца «подлогом», то это вовсе не означает, что истинный автор выдумал ее целиком «из головы». Как раз наоборот. В известном смысле можно утверждать, что автор проявил очень мало творческой самостоятельности. Библейская критика обнаружила, что большинство сюжетов, образов и идей книги явно заимствованы из разных источников, прежде всего, конечно, из ветхозаветных произведений, но помимо этого в ней обнаружены заимствования из народных преданий и мифов разных народов.

Начнем с образа Даниила. Можно понять, как автор пришел к мысли сделать главным персонажем своей книги благочестивого и мудрого иудея, жившего в Вавилонии в эпоху плена. Ему, автору, важно было поставить своего героя в ситуацию, сходную с той, в которой оказались правоверные евреи во времена Антиоха Епифана: языческий царь задумал искоренить религию Яхве, чтущие бога подвергаются жестоким мучениям, но не изменяют вере отцов и т. д. Но в самой Палестине, насколько известно, до Антиоха Епифана культ Яхве ни разу не подвергался подобному гонению. Автору показалась самой подходящей обстановка вавилонского пленения. Правда, нет никаких данных о том, что евреев во время их пребывания в Вавилонии преследовали за веру. Но автора это не остановило.

Тут он мог свободно пустить в ход свою фантазию. Так, по образцу эдикта Антиоха IV Епифана о введении общегосударственного культа Зевса Олимпийского и самого царя он выдумал сразу два сходных указа, которые приписал один Навуходоносору (глава 3), а второй — Дарию I (глава 6). Между тем в исторических источниках об этих указах нет ни единого упоминания. Зато содержащиеся в книге повествования о том, как Даниил и три его товарища, несмотря на все принуждения, отказались от нечистой пищи, как они за свою преданность Яхве и отказ поклониться идолу были ввергнуты в огненную печь, а Даниил — в ров со львами, несомненно, навеяны картинами жестоких расправ с правоверными иудеями, которые автор мог сам наблюдать в период гонений Антиоха.

Можно также считать установленным, откуда автор Книги Даниила взял образ и имя Даниила. Решив отнести своего героя к эпохе вавилонского плена, автор, естественно, должен был обратиться к известной ему литературе об этом времени. И вот в Книгах Ездры и Неемии он обнаружил целые списки имен иудеев, вернувшихся из Вавилонии на родину. Есть среди них и имена Даниил (Езд. 8:2), Азария (Неем. 10:2), Анан (Неем. 10:26), Мисаил (Неем. 8:4). Мы не знаем, почему автор выбрал последние три имени, но имя Даниил должно было особенно привлечь его внимание.

Как уже упоминалось, среди клинописных надписей, обнаруженных при раскопках Угарита, была обнаружена целая поэма, посвященная легендарному герою Даниилу, который представлен в ней как воплощение мудрости и правосудия: «Он садится под великолепными деревьями и защищает дело вдовы и восстанавливает права сироты». По-видимому, и среди иудеев вокруг этого имени существовал свой круг легенд и преданий. Пророк Иезекииль в одном из своих пророчеств упоминает имя Даниила наряду с именами двух других вавиведников и мудрецов, Иова и Ноя (14:14, 20), причем из контекста ясно, что, называя это имя, Иезекииль имел в виду отнюдь не какого-то современного ему мудреца, а лицо, по его представлениям, жившее так же, как Иов и Ной, в незапамятной древности, и столь же, как они, известное в народной традиции. Может быть, не случайно в главе 13 Книги Даниила в рассказе о Сусанне и старцах Даниил выступает как раз в роли мудрого судьи. С именем Даниил у древних евреев были, очевидно, связаны какие-то легенды о древнем очень мудром и очень благочестивом человеке, и автор Книги Даниила решил эти ассоциации использовать.

А удивительная история о том, как царь Навуходоносор на семь лет был отлучен от людей и «ел траву, как вол, и орошалось тело его росою небесною, так что волосы у него выросли, как у льва, а когти у него — как у птицы» (4:30), — откуда это взял автор Книги Даниила? Рассказ, конечно, целиком фантастичен, ни у древних историков, ни в вавилонских клинописных надписях нет ни единого упоминания о временном безумии Навуходоносора. Но у греческого историка II в. до н. э. Абидена есть сообщение о том, что живший еще ранее (в IV в. до н. э.) тоже греческий историк Мегасфен слышал от вавилонян такое предание: однажды царь Навуходоносор был вдохновлен неким богом и громко воскликнул: «О! вавилоняне, я Навуходоносор, говорю вам: приближающееся несчастье близко… придет некий перс, который возьмет в плен ваших богов и вам принесет рабство… О если бы его поглотила Харибда или море или если бы он удалился в пустыню, где нет городов и не приходят люди, где дикие звери ищут пропитания и пролетают птицы…» И едва только произнес он эти слова, как внезапно исчез с глаз человеческих. Из рассказа видно, что уже в IV–III вв. имя Навуходоносора было окружено туманом легенд и преданий, что ему приписывали способность провозвещать будущее и, кроме того, что существовала легенда о его таинственном и загадочном исчезновении. Возможно, иудейский автор Книги Даниила был знаком с этим вавилонским преданием и оно навело его на мысль создать свой рассказ, в котором он, в соответствии со своим общим замыслом, задумал еще раз показать ничтожность и бессилие надменных земных владык перед лицом Яхве и в то же время еще раз прославить пророческие способности Даниила. В его рассказе и оказалось все перевернутым с ног на голову. Даром прорицания будущего автор наградил не Навуходоносора, а Даниила, которого вдохновил не «некий» бог, а Яхве. А Навуходоносора он заставил пережить то, что в вавилонском предании тот желал своему врагу.

Вполне вероятно, что в рассказе о безумии, насланном Яхве на Навуходоносора, содержится и более прямой намек непосредственно на Антиоха IV Последний, как известно, присвоил себе сакральное имя Епифан — явленный бог. Можно себе представить, как раздражало это благочестивых иудеев, и, видимо, не только их. Полибий сообщает, что и сами греки в насмешку над тщеславным и сумасбродным царем называли его вместо «Епифан» по созвучию «Епиман», т. е. «безумец».

Утешая гонимых и страдающих за веру Яхве, автор Книги Даниила предсказывал, что в «конце дней» бог вручит царство и власть во всей поднебесной «народу святых всевышнего, которого царство — царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться ему» (7:27). Мы уже знаем, что подобные блестящие перспективы будущего Израиля рисовали перед своими слушателями и читателями еще древние пророки. Но в Книге Даниила мы впервые встречаемся с идеей о том, что в этом «царстве святых» примут участие также принявшие смерть за веру Яхве, «разумные… и обратившие многих к праведности» (в СП — к правде) (12:3). Автор Книги Даниила был, может быть, первым иудейским теологом, который письменно высказал в иудейской религиозной литературе эту идею — о воскресении мертвых и посмертном воздаянии. Причем знаменательно, что в ней еще не мыслится всеобщего воскресения: «многие из спящих в прахе земли пробудятся» — не все, а только «многие», либо те, кто своей выдающейся праведностью заслужили и награды и «жизнь вечную», либо те, кто за нечестие будут обречены на «вечное поругание и посрамление» (12:2). Это явно ранняя фаза в становлении идеи о воскресении мертвых, и в ней, несомненно, в своеобразной мистической форме отразилась поляризация в религиозной жизни иудейского народа тех лет и все ожесточение борьбы между «чтущими Яхве» и «отступниками от завета» — эллинистами.

Во всяком случае, идея о воскресении мертвых была, несомненно, важной ступенью в развитии религиозных представлений иудаизма, и прежде всего новым и важным вкладом в теодицею Яхве.

Если обещание «вечной власти и царства» для пострадавшего, но устоявшего в вере Яхве «народа святых» было очередным оправданием Яхве перед народом Израиля в целом, то учение о воскресении мертвых и воздаянии после смерти по заслугам оправдывало бога перед каждым отдельным страдающим за веру иудеем: Яхве воздаст по заслугам и праведному и нечестивцу, пусть после смерти. Праведный после смерти будет жить в «царстве святых». Примем во внимание, что это грядущее «царство святых» мыслится не где-то на небе, а на земле, под небесами (7:27). Надо полагать, что воскресение мертвых и первые пропагандисты этого учения и первые слушатели их представляли себе вполне «реалистически»: покойники восстанут «из праха земли» в своем земном, плотском облике.

Можно сказать, что Книга Даниила была последним словом ветхозаветной теодицеи. Следующее слово в оправдание бога сказало христианство.

* * *

Как известно, самые поздние из числа пророков, чьи сочинения вошли в Ветхий завет под их, пророков, собственными именами, Аггей и Захария, жили в V в. до н. э. А двумя столетиями позже в иудаизме III–II вв. уже сложилось вполне определенное убеждение, что время пророков и чудес миновало. Автор относящегося к этому времени псалма 73 скорбно констатирует: «Знамений наших мы не видим, нет уже пророка, и нет с нами, кто знал бы, доколе это будет». И в эти же времена, во всяком случае не позже III в. до н. э., иудейские богословы произвели своеобразную «чистку», отобрав среди множества накопившихся за века старых пророческих сочинений те, которые, по их мнению, были наиболее достойны этого, т. е. наиболее соответствовали утвердившейся к этому времени ортодоксальной догматике. Таким образом, к началу II в. в основном сложился и так называемый «канон пророков», т. е. набор пророческих книг, которые были признаны священными писаниями. Это, однако, вовсе не значит, что отныне сочинение «пророчеств» прекратилось. Скорее наоборот.

Начиная со II в. до н. э. среди иудеев получил широкое распространение особый вид религиозных сочинений, которые в современной библеистике называются «псевдоэпиграфами» (греч. «ложноподписанные»). Их авторы охотно использовали литературный стиль и приемы старых борцов за веру Яхве древних пророков, имена которых были теперь окружены ореолом святости, но объявлять себя пророком теперь было делом небезопасным, поскольку это могло вызвать гонение со стороны официальных богословских кругов. И настоящий автор нового оракула предпочитал приписать свое сочинение какому-нибудь «божьему человеку» древних времен, действительно существовавшему или мифическому: Аврааму, Еноху, Моисею или Иову. Может быть, одним из самых первых и самых ярких образцов подобного рода сочинений как раз является уже рассмотренная нами Книга Даниила. Но она же оказалась и единственной, которой, можно сказать, «повезло»: позже иудейские богословы включили ее в состав канона Ветхого завета, но так как канон пророков был уже закрыт, то в иудейском Ветхом завете она оказалась в каноне писаний. Лишь христианская церковь перенесла ее в канон пророков.

Множество псевдоэпиграфов безнадежно утеряно, о некоторых известно только по упоминаниям в позднейшей литературе, и только немногие дошли до нас целиком или в отрывках — так называемые «апокрифы» (греч. «сокровенные» или «скрытые»). Большинство из них составлены в форме «откровений», полученных от бога одним из его избранников, отсюда литература этого рода получила название апокалипсической. Избранник — обычно один из древних «патриархов» или пророков — в «видениях» узнает от бога или его ангелов тайны прошлого от «начала времен» и грядущего вплоть до «конца дней». Ценность этой литературы в том, что по ней можно проследить некоторые особенности в развитии иудаизма последних двух веков до н. э., т. е. до возникновения христианства.

В религии Яхве в эти столетия все более утверждается идея о личной ответственности человека перед богом за свое праведное или неправедное поведение на земле, идея, заявленная еще Иеремией. Но если вопрос, в свое время заданный богу Иеремией, «почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» (12:1) так и остался без ответа, а в Книге Даниила предсказывается воскресение только для «многих», то авторы более поздних «откровений» II–I вв. до н. э. решительно настаивают на неизбежности индивидуального и справедливого воздаяния не только «многим», но всем, каждому «по путям его» — после смерти.

В связи с этим в апокалипсической литературе эсхатологический элемент все более выступает на передний план, рисуются все более и более подробные и яркие картины «конца дней», воскресения мертвых и страшного суда, последующего блаженства праведных в царстве божием и страшных мучений грешников в «геенне огненной».

Новые черты в апокалипсической литературе вносятся и в образ мессии. Если в некоторых апокалипсах мессия по-прежнему представляется воинствующим земным владыкой из рода Давидова, то в так называемой Книге Еноха (I в. до н. э.) он рисуется уже по-иному, и хотя и назван «сыном человеческим», т. е. человеком, но подобен ангелам по внешности и сидит рядом с «Ветхим деньми» (т. е. с богом). Имя мессии было названо до сотворения солнца и созвездий, до того, как были созданы небеса: он «был избран и скрыт богом до возникновения мира, и по окончанию времен бог откроет его людям и посадит его на престол, дабы он судил все сотворенное, ибо для этого он и был сотворен». В этом образе уже можно усмотреть ряд черт, роднящих его с образом христианского мессии Иисуса Христа. Но еще не было главной идеи, которая легла в основу народившегося христианства — идеи о великом предназначении мессии принести себя в искупительную жертву за грехи людей, всего грешного человечества и тем обеспечить спасение для всех уверовавших. Эту черту внесло в образ мессии только христианство. «…Первая революционная… основополагающая идея христианства, — пишет Энгельс, — состояла для верующих в том, что одна великая добровольная жертва, принесенная посредником, искупила раз навсегда грехи всех времен и всех людей».[69] Иудаизм этой идеи не знал.

ПРОРОЧЕСТВА НОВОГО ЗАВЕТА. АПОКАЛИПСИС

Всем древним религиям было присуще убеждение, что прегрешение перед божеством должно быть искуплено умилостивительной жертвой. И каждый отдельный человек не мог не сознавать, что он «не без греха». Праведный Иов вынужден был согласиться со своими оппонентами в том, что не может быть совершенно чист перед богом «рожденный женщиною» (Иов. 25:5). Но вспомним, что тот же Иов возложил вину за это и на творца людей: «Хорошо ли для тебя, что ты угнетаешь, что презираешь дело рук твоих?» (10:3). В несовершенстве людей виноват сам бог, сотворивший их. Бог не оправдался перед Иовом. В христианстве бог был оправдан. Он сам оправдал себя тем, что принес за сотворенное им «нечистым» и грешащим человечество великую искупительную жертву — своего «единородного» сына. Этой жертвой бог искупил грехи людей, но также и свою вину. Искупил… перед кем? Перед собой? Алогизм? Конечно! Но, как справедливо замечает Энгельс, «в жертвенной смерти своего основателя христианство создало легко понятную форму внутреннего спасения от испорченного мира, утешения в сознании, к чему все так страстно стремились», и таким образом христианство «доказало свою способность стать мировой религией — к тому же религией, соответствующей как раз данному миру»[70].

Этим актом — своеобразным самооправданием божества — в христианстве, по существу, закончился процесс теодицеи, оправдания бога. Бог открыл для страждущего человечества «выход» и «путь к спасеник». В обстановке, когда родилось христианство, другого выхода и не могло быть. Христианство, пишет Энгельс, «всерьез приняло воздаяние и кару в потустороннем мире, создало небо и ад, и был найден выход, который вел страждущих и обездоленных из нашей земной юдоли в вечный рай»[71].

Об этой утешительной перспективе для уверовавших в Христа первые проповедники новой религии возвестили в привычной для древних форме пророчества. У христиан появились свои пророки.

Из евангелий мы узнаем, что самого легендарного основателя новой религии, Иисуса Христа, многие «почитали за пророка» (Мф. 14:5), считая, что он «пророк, сильный в деле и слове пред богом и всем народом» (Лк. 24:19). Некоторые даже видели в Иисусе воскресшего древнего пророка Илию или Иеремию (Мф. 16:14). По евангелиям Иисус постоянно выступает перед народом со своими пророчествами о скором наступлении «кончины века» и установлении царства божия; при этом он ссылается на древних пророков, то и дело цитируя подходящие места из пророческих книг, чаще всего — Исаии и Даниила; но ни в одном из новозаветных источников нет упоминаний о том, что он писал свои пророчества. Зато это сделал другой раннехристианский пророк, автор книги, помещенной в самом конце Библии, — Откровения Иоанна.

19 ноября 64 г., на десятом году правления императора Нерона, в Риме вспыхнул пожар. Он сразу принял чудовищные размеры и бушевал семь дней и семь ночей, пожирая густонаселенные кварталы города, дворцы богачей и лачуги бедняков, храмы и общественные здания. Из четырнадцати районов города три были уничтожены совершенно, от семи остались только почерневшие стены домов. Множество людей погибло в этом пожаре, еще больше — потеряли кров и имущество. Пожаром пользовались грабители. Римский историк Тацит свидетельствует: «Были и такие, которые открыто кидали в еще не тронутые огнем дома горящие факелы, крича, что они выполняют приказ, либо для того, чтобы беспрепятственно грабить, либо в самом деле послушные чужой воле»[72]. И среди населения пошли упорные слухи, что город действительно был подожжен по приказу самого Нерона, который давно уже мечтал насладиться таким великолепным и страшным зрелищем, и что в то самое время, когда Рим пылал в пламени пожара, Нерон, стоя на балконе своего загородного дворца, декламировал гомеровские стихи о пожаре Трои.

Трудно сказать, какая доля правды была в этих слухах. Современник пожара Плиний и позднейшие римские историки Светоний и Дион Кассий[73] считают вину Нерона в этом пожаре вполне достоверным фактом. Во всяком случае, основания для этих слухов были. Нерон, сообщает Светоний, в детстве любил играть в пожар, а став императором, носился с планами перестройки Рима, мечтая присвоить новому городу название Нерополис.

Тот же Тацит сообщает, что Нерон после пожара предпринял некоторые меры, чтобы помочь погорельцам. В Рим было доставлено продовольствие, были возведены временные жилища. «Но щедроты принцепса… — пишет Тацит, — не могли пресечь бесчестившую его молву, что пожар был устроен по его приказанию». А Нерон был чрезвычайно заинтересован в своей популярности. «И вот Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами. Христа, от имени которого происходит это название, казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат; подавленное на время это зловредное суеверие стало вновь прорываться наружу, и не только в Иудее, откуда пошла эта пагуба, но и в Риме… Сначала были схвачены те, кто открыто признавал себя принадлежащим к этой секте, а затем по их указаниям и великое множество прочих, изобличенных не столько в злодейском поджоге, сколько в ненависти к роду людскому. Их умерщвление сопровождалось издевательствами… И хотя на христианах лежала вина и они заслуживали самой суровой кары, все же все эти жестокости пробуждали сострадание к ним, ибо казалось, что их истребляют не в видах общественной пользы, а вследствие кровожадности одного Нерона»[74].

Христианство возникло еще совсем недавно, каких-то четверть века тому назад, и, однако, ко времени Нерона оно уже получило значительное распространение. Христианские общины появились далеко за пределами Иудеи в городах Малой Азии, в Греции, в Италии и в самом Риме. Христиане в большинстве своем были выходцами из народных низов, и уже одно это выглядело подозрительным в глазах римских властей. Но своим поведением христиане еще больше усугубляли эти подозрения. Одним из проявлений благонадежности подданного Римской империи была обязанность хотя бы раз в году принести жертву в храме, в котором стояли статуи обожествленного императора и богини Ромы — олицетворения Рима. Христиане всячески старались уклониться от этого. Их религия никак не позволяла им поклоняться языческим богам и приносить жертвы. Они даже не желали присутствовать при языческих жертвоприношениях. Для многих их культ казался варварским изуверством, а сами христиане — злодеями, способными на всякие мерзости (1 Пет. 2:12, 15; 3:16; 2 Пет. 2:12)[75]. Объявленные Нероном гонения на христиан (фактически христиане были объявлены вне закона) перенеслись в провинцию. Повсюду христиане подвергались преследованиям, пыткам, мучениям. И многие из них шли на эти мучения, ради веры в Христа безропотно принимая смерть.

Но были, несомненно, среди христиан и такие, что готовы были отречься от Христа, лишь бы сохранить свою жизнь и имущество, и многие колебались. И вот в эти годы среди христиан греческих городов Малой Азии стало переходить из рук в руки недавно появившееся сочинение — книга, написанная на греческом языке и получившая впоследствии греческое название «Апокалипсис», что означает «Откровение», потому что оно начиналось словами: «Откровение Иисуса Христа, которое дал ему бог, чтобы показать рабам своим, чему надлежит быть вскоре. И он показал, послав оное через ангела своего рабу своему Иоанну» (Откр. 1:1).

Иоанн, от имени которого написана Книга Откровения, возвещает своим единоверцам великую и утешительную весть: «Блажен читающий и слушающие слова пророчества сего и соблюдающие написанное в нем; ибо время близко» (1:3). Нужно продержаться еще совсем немного, не отступиться от христовой веры, и скоро наступит конец всем страданиям и устоявшие получат великую награду. Эту тайну Иоанну, сообщалось в Откровении, поведал сам Иисус Христос через своего ангела, и тогда же было велено Иоанну от бога: «То, что видишь, напиши в книгу и пошли церквам» (1:11). Иоанну в ряде «видений» было показано — ив этом состояло «откровение», — «чему надлежит быть вскоре», а именно: что скоро наступит конец света, но перед этим должно произоити много чудесного и страшного. Вот что было открыто Иоанну и вот чем он счел нужным поделиться со своими единоверцами.

Иоанн при этом поступил так же, как двумя веками до него автор Книги пророка Даниила, — он сочинил пророчество о конце света, но, в отличие от своего предшественника, он и не подумал приписывать свое сочинение какому-нибудь древнему мудрецу или пророку, а смело и откровенно выступил под своим собственным именем — Иоанн.

Иоанн сообщает о себе, что он находился на острове Патмосе (есть такой небольшой островок в Эгейском море), где он оказался «за слово божие и за свидетельство Иисуса Христа» (1:9). Однажды в воскресный день Иоанн «был в духе» (обычное выражение для состояния экстаза), и вот перед ним разверзлось небо, и он увидел семь золотых светильников (это мистическое число 7, так же как его половина З 1/2, постоянно фигурирует у древних пророков. Автору Откровения оно особенно полюбилось и в дальнейшем еще не раз встретится в его книге) и посреди светильников — «подобного сыну человеческому». Далее следует фантастическое описание образа «сына человеческого» — Иисуса Христа: «Глава его и волосы — белы, как белая волна, как снег; и очи его, как пламень огненный; и ноги его подобны халколивану[76] как раскаленные в печи; и голос его, как шум вод многих. Он держал в деснице своей семь звезд, и из уст его выходил острый с обеих сторон меч; и лице его, как солнце, сияющее в силе своей» (1:13–16). Иоанн, увидев этого «подобного сыну человеческому», «пал как мертвый» к ногам его. Но тот успокоил Иоанна. «Не бойся; я есмь первый и последний, и живый; и был мертв; и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти. Итак напиши, что ты видел, и что есть, и что будет после сего» (1:17–19).

В 4-й и 5-й главах автор продолжает повествовать о своих видениях. Он снова «был в духе; и вот, престол стоял на небе, и на престоле был сидящий». Из дальнейшего изложения выясняется, что «сидящий» на престоле был сам бог. А «посреди престола и вокруг престола четыре животных, исполненных очей спереди и сзади. И первое животное было подобно льву, и второе животное подобно тельцу, и третье животное имело лице как человек, и четвертое животное подобно орлу летящему. И каждое из четырех животных имело по шести крыл вокруг, а внутри они исполнены очей; и ни днем, ни ночью не имеют покоя, взывая: свят, свят, свят господь бог вседержитель, который был, есть и грядет».

Вокруг престола бога тоже на престолах сидели двадцать четыре старца. Перед престолом бога горели семь огненных светильников, которые «суть семь духов божиих». А в правой руке у бога была книга, «написанная внутри и отвне» и запечатанная семью печатями.

В приведенном описании этих видений Иоанна почти все детали заимствованы из Иезекииля (главы 1 и 10) и Даниила (7:3–9). Четыре чудесных животных, «исполненных очей спереди и сзади», в 4-й главе Откровения, конечно, с некоторыми изменениями, перекочевали туда из Книги Иезекииля, а шесть крыл у каждого животного — из Книги Исаии, как и славословие «свят, свят» (Ис. 6:3) и отнесенное к богу определение «я первый и я последний» (Ис. 44:6; 48:12). Автор Откровения только добавил к последнему выражению его греческий парафраз: «Я есмь альфа и омега» (первая и последняя буквы греческого алфавита) (1:8).

Между тем один из старцев, сидевших на престолах вокруг бога, сообщает Иоанну, что ныне «лев от колена Иудина, корень Давидов, победил, и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее». И тут Иоанн увидел, что к престолу подходит «агнец как бы закланный, имеющий семь рогов и семь очей, которые суть семь духов божиих, посланных во всю землю». Агнец — это излюбленный христианами образ Иисуса Христа, который считался притом потомком царя Давида; рог же у древних евреев считался символом могущества.

Итак, агнец-Христос берет из рук бога таинственную книгу судеб, и это символизирует воцарение Христа, который отныне принимает всю полноту власти. Двадцать четыре старца и четыре животных поют песнь в честь агнца: «Достоин ты взять книгу и снять с нее печати, ибо ты был заклан, и кровию своею искупил нас богу из всякого колена и языка, и народа и племени, и соделал нас царями и священниками богу нашему; и мы будем царствовать на земле». Эти же слова повторяют «тьмы тем» животных и ангелов и старцев, которые также оказались вокруг престола бога. Теперь агнец будет снимать семь печатей. Наступает великая драма конца света.

В 6-й главе книги Откровения Иоанна агнец снимает первую из семи печатей. Появляется белый конь и на нем всадник с луком в руке. По снятии второй печати выступает всадник теперь уже на рыжем коне с большим мечом в руке. Этому всаднику «дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга». Христос снимает третью печать, и выезжает всадник на вороном коне. Всадник держит в руке меру, и голос в небе ему повелевает: «Хиникс пшеницы за динарий, и три хиникса ячменя за динарий»[77]. Снимается четвертая печать — «и вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним». Этих коней четырех мастей Иоанн тоже не сам придумал, он вычитал про них из Книги пророка Захарии (Зах. 1:7—17; 6:1–5). И они там символизируют четыре духа небесных, «которые предстоят пред господом всей земли» (Зах. 6:5). У Иоанна — это провозвестники великих бедствий, которые предшествуют концу света и знаменуют близкое его наступление. Небесная трагедия рисуется в потрясающих картинах, которые на тех, кто читал книгу в 60-х гг. I в. н. э., должны были производить очень сильное впечатление, ибо они вполне соответствовали реальным бедствиям, поразившим Римскую империю в это десятилетие. Последние годы правления Нерона были годами бесконечных войн. Пылали восстания в Иудее и в Галлии, один за другим восстали против Нерона ряд римских наместников, претендуя на императорский престол. Голод неоднократно потрясал Рим. В 65 г. Италию поразила страшная чума. В Италии, Греции, Малой Азии, на всем восточном побережье Средиземного моря произошли разрушительные землетрясения. Всадник на бледном коне — смерть — пожинал обильный урожай.

Но для христиан эти годы были особенно страшными из-за гонений, которые на них обрушились. В сущности, каждому после пыток и издевательств грозила смерть. И вот агнец снимает пятую печать, и Иоанн увидел перед жертвенником души погибших за веру Христову. «И возопили они громким голосом, говоря: доколе, владыка святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу? И даны были каждому из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые будут убиты, как и они, дополнят число» (6:8—11).

Между тем агнец снимает шестую печать, и происходит ряд космических катастроф: «великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих» (6:12–14). Мы уже знаем, что пророки древнего Израиля, грозя грешному народу гневом Яхве, также уверяли, что суд божий будет сопровождаться грозными явлениями природы: солнечными и лунными затмениями, землетрясениями и т. д. Небо, свившееся, как свиток, и звезды, падающие на землю, как недозрелые смоквы, — это почти буквальное воспроизведение соответствующего места из Книги Исаии (34:4). Другие образы также можно без труда обнаружить в книгах пророков Иоиля (2:10), Иезекииля (32:7–8), Осии, Малахии.

Страшный суд божий наступает. Четыре ангела-разрушителя становятся по четырем углам земли; они уже готовы приступить к своему ужасному делу, но ангел, имеющий на себе «печать бога живого», останавливает их, крича: «Не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов бога нашего». Печати налагаются ста сорока четырем тысячам, т. е. по двенадцать тысяч из всех двенадцати колен Израиля. Иоанн видит также бесчисленное множество людей из всех племен и народов, стоящих перед престолом агнца в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках и прославляющих агнца. Один из старцев объясняет визионеру, кто эти люди в белых одеждах: «Это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои кровию агнца. За это они пребывают ныне перед престолом бога и служат ему день и ночь в храме его, и сидящий на престоле будет обитать в них. Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце и никакой зной: ибо агнец, который среди престола, будет пасти их и водить их на живые источники вод; и отрет бог всякую слезу с очей их» (7:13–17). Принявшие смерть за Христа свою награду уже получили.

Теперь агнец-Христос снимает седьмую печать. В небе наступает страшное безмолвие «как бы на полчаса». И Иоанн увидел, как перед богом выступают семь ангелов, держащих в руках семь труб. Еще один ангел, с кадильницей в руках, наполнил ее огнем с жертвенника и «поверг на землю». От этого на земле произошли «голоса и громы, и молнии и землетрясение». И тогда первый ангел поднял свою трубу и «вострубил». За ним то же делают и остальные ангелы один за другим (эти трубные звуки, возвещающие наступление «дня господня», заимствованы из Книги Иоиля (2:1,15). Новые и еще более страшные бедствия обрушиваются на землю: град и огонь, смешанный с кровью, горы низвергаются в море, горят деревья и трава, вода в море превращается в кровь, и третья часть живых существ, которые в море, гибнет, и тонет третья часть плывущих по морю судов. После того как протрубил третий ангел, с неба на землю падает «большая звезда, горящая подобно светильнику», имя звезды «Полынь», звезда эта упала на третью часть рек и источников и от этого вода в них стала горькой и ядовитой, «и многие из людей умерли от вод» (8:10–11). После трубы четвертого ангела поражены были третья часть солнца, треть луны и третья часть звезд, «и третья часть дня не светла была — так, как и ночию». Затем затрубил пятый ангел, и Иоанн увидел «звезду, падшую с неба на землю, и дан ей был ключ от кладязя бездны». Этим ключом звезда открыла «кладязь бездны», и из него вышел густой дым, а из дыма вышла чудовищного вида саранча, «по виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее — как лица человеческие; и волосы у ней — как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов». На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее — как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну; у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала» (9:7—10). Иоанну было дано знать, что у этой саранчи есть свой царь — ангел бездны, имя которому по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион (оба эти слова означают «губитель»), и что этой ужасной саранче «дано» в течение пяти месяцев мучить людей, «и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека» (глава 9). Страшный образ саранчи со львиными зубами автор тоже не сам выдумал, а позаимствовал его у пророка Иоиля (1:6; 2:4).

Звук трубы шестого ангела возвещает в фантастических образах нашествие огромного чужеземного войска, которое придет от реки Евфрата.

Затем появляется еще один исполинский ангел, который поставил одну ногу на землю, а другую на море, и в руках у него была раскрытая книга. Голосом «как семь громов» он говорит о тайнах грядущего, но запрещает Иоанну записывать его слова. Воздев свою руку к небу, этот ангел поклялся, что когда затрубит седьмой ангел, то «времени уже не будет» и «совершится тайна божия», возвещенная древним пророкам. Затем голос с неба велит Иоанну взять из рук ангела книгу и съесть ее, ибо, сказал ангел, «тебе надлежит опять пророчествовать о народах и племенах…» (10:8—11). Подобный прием со съедением книжного свитка уже описал пророк Иезекииль (Иез. 3:1–4).

В 11-й главе описан еще ряд «откровений», данных Иоанну. В том числе ему было открыто, что «святый город», т. е. Иерусалим, будет отдан язычникам и они будут попирать его 42 месяца (т. е. 3,5 года — полседмины). Наконец, вострубил седьмой ангел, и в небе зазвучали громкие голоса: «царство мира соделалось царством господа нашего и Христа его, и будет царствовать во веки веков» (11:15). А двадцать четыре старца, восседавшие на престолах вокруг престола бога, склонились перед ним и возгласили: «…пришел гнев твой и время судить мертвых и дать возмездие рабам твоим, пророкам и святым и боящимся имени твоего, малым и великим, и погубить губивших землю» (11:18).

Казалось бы, откровение закончилось, верующие получили утешительную весть. Суд близок, указан срок — три с половиной года, — который еще надо будет ждать и терпеть. Но далее в ряде глав (12–22) описывается еще целый ряд видений и откровений. На небе явилось чудесное знамение: «жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд». Жена эта рождает «младенца мужеского пола, которому надлежит пасти все народы жезлом железным». Но также на небе появляется и другое «знамение»: большой красный дракон с семью головами и десятью рогами, на рогах которого десять диадем. Дракон намерен сожрать родившегося младенца. Но «восхищено было дитя ее к богу и престолу его». А на небе произошла великая война. Архангел Михаил во главе воинства ангелов вступает в битву с драконом и его «злыми ангелами», одерживает победу и сбрасывает его с неба: «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною…» А Иоанн услышал громкий голос в небе, возвещавший о низвержении дьявола и о том, что наступило время спасения и царство и власть Христа. Дьявол побежден «кровию агнца» и стойкостью и верностью христиан, «братьев наших», «словом свидетельства» тех, которые «не возлюбили души своей даже до смерти». А живущим на земле — горе, так как дьявол, низвергнутый на землю, теперь особенно яростен; зная, что немного ему остается времени, он «рассвирепел… на жену» и на происшедших «от семени ее, сохраняющих заповеди божии и имеющих свидетельства Иисуса Христа» (12:17).

Все эти «видения» без труда поддаются расшифровке и, несомненно, были понятны также и первым читателям этой книги. Жена, увенчанная двенадцатью звездами, — это, конечно, народ Израиль и его двенадцать племен («колен»). Это Израиль, от которого должен был родиться спаситель — «мессия». Дракон с семью головами и десятью рогами символизировал Римскую империю, красный его цвет — пурпур императорских мантий, а семь увенчанных рогами голов дракона — семь императоров, правивших до того момента, когда была написана книга. Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон, Гальба, Отон. Десять рогов дракона — это, скорее всего, десять наместников римских провинций, впрочем, и этот образ целиком заимствован из Книги Даниила (7:8). Родившемуся младенцу «мессии» — Христу предназначено «пасти все народы жезлом железным» (выражение почти буквально перенесено из псалма 2:9). Христос взят на небо, дракону не удалось погубить его. Представив Римскую империю в образе дракона, автор Откровения пошел еще дальше: Рим — это сам сатана, дьявол, он могуч, но ему не удастся оклеветать и победить «свидетельствующих о Христе», т. е. христиан. Они победят своею праведностью и стойкостью вплоть до готовности принять смерть за веру — очевидный намек на гонения на христиан после 64 г.

В главе 13 Иоанн повествует о новых своих видениях. Он оказался на берегу моря и увидел, как из моря вышел чудовищный зверь. Как ранее у дракона, у этого зверя также семь голов и десять рогов, но видом он «был подобен барсу, ноги у него, как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва, и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть». И Иоанн увидел, что одна из голов зверя «как бы смертельно была ранена», но излечилась. Вся земля подчинилась зверю, и все люди поклонились дракону, который дал власть зверю, кроме тех, чьи имена были «написаны в книге жизни у агнца, закланного от создания мира» и которые проявили «терпение и веру святых». «Зверь» объявляет войну святым, и «дано было ему вести войну со святыми и победить их». Но угнетать ему дано не на долгий срок — только 42 месяца, т. е. опять полседмины.

Аллегория вполне ясна. Зверь, вышедший из моря, — это опять-таки символ Римской империи. Все черты зверя переняты из Книги Даниила (7:3). Для автора и его единоверцев было несомненным, что могущество Рима и власть императоров — от самого дьявола. Голова, получившая смертельную рану, а затем исцелившаяся, — это понятный древнему читателю намек на Нерона. Как известно, в 68 г. против него восстали ряд наместников провинций, и он покончил жизнь самоубийством. Но пошли слухи, что Нерон жив и вернется.

Тут же автор описывает еще одно видение. «И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он имел два рога, подобные агнчим, и говорил как дракон» (т. е. сатанинские речи); получив власть от первого зверя, он заставляет всех людей поклоняться ему. Этот второй зверь — лжепророк，он творит удивительные чудеса, обольщая людей и побуждая их, «чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив», а кто не будет поклоняться образу зверя, того должны были казнить. Кроме того, по его наущению всем должны были положить «начертание на правую руку или на чело их… или имя зверя, или число имени его». Глава 13 заканчивается загадочными словами: «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть». Разгадать эту загадку для современников Иоанна было совсем несложно. У многих народов древности, и в том числе у иудеев, числа обозначались разными буквами алфавита. Подставив в «звериное число» 666 вместо чисел еврейские буквы, можно было получить два слова: «Нерон кесарь». Стало быть, зверь, у которого одна голова получила смертельную рану, но исцелилась, — это Рим и Нерон.

Видимо, под зверем с двумя рогами автор имел в виду кого-то из близких Нерону советников, ужесточившего закон о культе императоров и, может быть, даже установившего порядок, по которому выполнивший обязанность поклонения «образу зверя» получал некое свидетельство — «начертание» об этом. Жизнь христиан стала еще невыносимее. И в этом месте автор снова рисует светлую и утешительную картину: «И взглянул я, и вот агнец стоит на горе Сионе, и с ним сто сорок четыре тысячи, у которых имя отца его написано на челах» (14:1). Это — христиане, самые праведные и непорочные, целомудренные, «которые не осквернились с женами… которые следуют за агнцем, куда бы он ни пошел. Они искуплены из людей, как первенцы богу и агнцу». И Иоанн увидел ангела, летящего по небу и возвещающего всем людям земли о наступлении часа божьего суда. Только христианам незачем его страшиться, остальным же ангел «говорил… громким голосом: убойтесь бога и воздайте ему славу, ибо наступил час суда его».

А следом за первым ангелом летел второй, возвещающий радостную для христиан весть о близком падении Рима: «Пал, пал Вавилон, город великий» (первые христиане, как и иудеи, обычно сравнивали Рим с Вавилоном, навсегда ставшим для них символом насилия и нечестия), и еще один ангел, грозно предупреждающий: «Кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на чело свое, или на руку свою, тот будет пить вино ярости божией… и будет мучим в огне и сере пред святыми ангелами и пред агнцем; и дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его». Эти слова ангела были, несомненно, адресованы не только язычникам, но и тем из первых христиан, кто, ослабев духом, готовы были подчиниться римским властям и под угрозой пыток и казни выполнить языческий обряд. Но одновременно Иоанн услышал обращенный к нему голос с неба: «Напиши: отныне блаженны мертвые, умирающие в господе… они успокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними» (14:13). Отступники и устоявшие в вере — все получат по делам своим, по заслугам: первые будут обречены на вечные муки, вторые, даже умершие, обретут вечное блаженство.

Между тем в небе появляются еще семь ангелов. Они получают в руки семь чаш гнева божия, один за другим выливают их на землю, и род человеческий постигают величайшие бедствия: тела людей, которые несли на себе знак зверя, покрываются гнойными язвами, вода в море превращается в кровь, солнце жжет землю огнем, мрак покрывает все царство зверя. Снова происходят землетрясения и на землю выпадает великий град «величиною в талант»[78]. И тут из уст зверя и лжепророка выходят три бесовских духа, «подобных жабам». Они идут к царям всех стран, собирая все силы зла на войну против сил добра «на место, называемое по-еврейски Армагеддон» (какое именно «место» имел в виду автор, трудно установить. Можно предполагать, что «Армагеддон» — это два искаженных еврейских слова: хар Магеддо — «гора Магеддо». Магеддо (или Мегиддо) — местность и город в Палестине, где в древности произошли многие сражения (Суд. 5:19; 4 Цар. 23:29; Зах. 12:11). А один из семи ангелов сообщает Иоанну, что уже решена участь «Вавилона», вершится суд над «великой блудницей», женой, восседающей на звере багряном с семью головами и десятью рогами, т. е. над Римом. На этот раз ангел открывает Иоанну тайну «жены-блудницы» и зверя еще более явно: «Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями». Семь голов зверя «суть семь гор, на которых сидит жена (как известно, Рим был основан на семи холмах. — М. Р.), и семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел, и когда придет, не долго ему быть. И зверь, который был и которого нет, есть восьмой, и из числа семи, и пойдет в погибель. И десять рогов, которые ты видел, суть десять царей, которые… примут власть со зверем… и передадут силу и власть свою зверю». «Жена упоена кровью святых и кровью свидетелей Иисусовых». «Зверь» и получившие от него власть «цари» (т. е. наместники провинций) будут «вести брань с агнцем, и агнец победит их…» (глава 17).

Итак, «вавилонская блудница» почти названа по имени, это Рим, который угнетал и развратил весь мир и рекою лил кровь христианских мучеников. А зверь — это Нерон, которого считают мертвым, но который, как думали тогда многие, и в том числе автор Откровения, вовсе не умер. В то время на острове Цитне в Эгейском море объявился самозванец Лженерон. Слух об этом широко распространился, и многие с ужасом ожидали его возвращения в Рим. Этого не произошло. Самозванец был схвачен и казнен наместником Малой Азии Кальпурнием Аспренатом. Погибший был по счету пятым императором Рима. Пять «пали», т. е. умерли. После смерти Нерона на короткое время (с 9 июня 68 г. по 15 января 69 г.) императором стал Гальба, шестой по счету. Это о нем, значит, написано «один есть». Седьмой, который «еще не пришел, и когда придет, не долго ему быть», — это Отон, правивший с января по 16 апреля 69 г. Стало быть, «восьмой из числа семи», «зверь, который был и которого нет», — это Нерон, который на самом деле не умер, а где-то скрывается и вернется, но «в погибель». Ибо близится день кары господней над «вавилонской блудницей» — Римом и над «зверем» — Нероном.

Падение Рима, этого страшного врага христиан, вызывает великую радость на небе. Там звучат хоры небожителей, славящих могущество бога и возглашающих ему «аллилуйю».

И вот на небесной сцене снова появляется агнец, на этот раз в грозном и наводящем страх облике. Он облачен в одежду, обагренную кровью. Христос сам восседает на белом коне, и за ним следует небесное воинство, тоже на белых конях и в белых одеждах. Из уст Христа «исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным… На одежде и на бедре его написано имя: «Царь царей и господь господствующих» (19:11–16). Против него выступают «зверь» и подчиненные ему цари земные с их воинством. Но Христос побеждает. «Зверь» схвачен, и с ним лжепророк, и оба живые брошены в огненное озеро, горящее серой. А их войска убиты мечом, исходящим из уст Христа, и птицы уже питаются их трупами.

Расправой со «зверем» и лжепророком дело не кончается. Следует новое «видение». С неба спускается ангел, который держит в руках ключ от бездны и большую цепь. Ангел хватает дракона-сатану, заковывает его в цепи, бросает в бездну и накладывает на нее печать. Там дьявол должен находиться тысячу лет (20:1–3). Наступает тысячелетнее царство божье.

Но сначала должен произойти страшный суд. Иоанн видит «престолы и сидящих на них, которым дано было судить». Перед судьями предстают «души обезглавленных за свидетельство Иисуса». Они ожили и будут царствовать с Христом тысячу лет. Это первое воскресение, которое коснется только избранных.

В «видении» Иоанн узнает также, что произойдет в более отдаленном будущем, когда пройдет тысяча лет. Сатана будет освобожден из заключения и снова начнет творить зло. Он побудит «народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога»[79], и они осадят «город возлюбленный», т. е. Иерусалим. Но спадет огонь с неба и пожрет их. А дьявол вторично будет брошен в то же огненное озеро, где уже находятся зверь и лжепророк, и будет «мучиться день и ночь во веки веков» (20:7—10).

Тогда состоится страшный суд уже для всех умерших во все времена, «малых и великих». На этот раз судить будет сам бог, сидящий на великом белом престоле. Перед Иоанном проходят картины будущего. Раскрываются книги судеб и книга жизни, и «судимы были мертвые по написанному в книгах». «Тогда море отдало мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим» (20:11–13). А те, которые не были записаны в книге жизни, были сброшены в огненное озеро. Они, таким образом, претерпели вторую смерть. Но в то же озеро были брошены также смерть и ад. Теперь уже не будет смерти. Зло побеждено. Наступает царство вечной жизни и вечного блаженства на новой земле и под новым небом, «ибо прежнее небо и прежняя земля миновали» (21:1) (новая земля и новое небо уже были в Книге пророка Исаии, 65:17; 66:22). С неба спущен новый Иерусалим. Ангел показывает Иоанну этот новый город (описание Нового Иерусалима — это подражание Иезекиилю (Иез. гл. 40, 42, 48), — стены его выложены из драгоценных камней. В них будет двенадцать ворот, каждые из которых одна огромная жемчужина и т. п., и на воротах написаны имена 12 колен израилевых. Далее следуют столь же фантастические описания священного города, в котором не будет нужды в светильниках, ибо не будет ночи. Через город будет протекать река жизни, на улицах будут расти чудесные деревья жизни, листья которых и плоды послужат «для исцеления народов». А войдут в этот город «только те, которые написаны у агнца в книге жизни», стало быть, которые остались верными Христу. В этом городе будут установлены престолы для бога и агнца, и «рабы его», т. е. христиане, которые населят этот новый Иерусалим, будут служить агнцу «и узрят лице его, и имя его будет на челах их» (22:3–4).

В заключение ангел от имени бога возвещает Иоанну: «Се, гряду скоро: блажен соблюдающий слова пророчества книги сей… Не запечатывай слов пророчества книги сей; ибо время близко. Неправедный пусть еще делает неправду, нечистый пусть еще сквернится; праведный да творит правду еще, и святый да освящается еще. Се, гряду скоро и возмездие мое со мною, чтобы воздать каждому по делам его».

Книга заканчивается страстным призывом автора: «Ей, гряди, господи Иисусе!»

Прощальные слова ангела: «не запечатывай слов пророчества книги сей; ибо время близко» были, в сущности, объяснением того, почему Иоанн выпустил эту книгу.

Нет сомнений, что книга производила сильное впечатление на читавших ее. Множество подробностей в ней, неясных для нынешнего читателя, для современников автора книги были вполне понятными. Им казалось, что все приметы подтверждают написанное в книге. На их памяти происходили землетрясения и затмения, нашествия саранчи и голодные годы, кровопролитные войны и междоусобицы.

Не только иудеи и христиане, но и язычники видели в этом знамения, предвещающие еще более великие бедствия. А иудеи и христиане прямо утверждали, что это знамения скорого наступления «дня Яхве», т. е. конца света и пришествия мессии (иудеи), второго пришествия Христа (христиане). При этом ссылались и на древние пророчества, например на описание «дня господня» у Иоиля (2:10–11), у Исаии и других пророков. А христиане приписывали подобные же пророчества Иисусу Христу. В евангелиях рассказывается, что когда ученики Христа стали допытываться у своего учителя: «…Скажи нам… какой признак твоего пришествия и кончины века? Иисус сказал им:…Услышите о войнах и о военных слухах… ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам… Тогда будут предавать вас на мучения и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя мое; и тогда соблазнятся многие и друг друга будут предавать, и возненавидят друг друга…» (Мф. 24:3—10).

Все, казалось древним читателям книги Откровения, христианам — современникам ее автора, подтверждает истинность пророчества о близком наступлении второго пришествия Христа и дня страшного суда, когда им стократ воздастся за их страдания, за верность Христу, а их гонители будут обречены на самые страшные вечные муки в озере горящей серы. И кто знает, сколько христиан в эти годы шли на мученическую смерть с радостной надеждой на скорое воскресение. Книга Откровения, несомненно, сыграла немалую роль в судьбе новой религии.

Время создания Откровения Иоанна может быть определено достаточно точно. Автор говорит о шести римских императорах, из которых в момент написания книги правил шестой по счету, т. е. Гальба. Как уже было сказано, Гальба, пришедший к власти вскоре после смерти Нерона, 9 июня 68 г., удержался на престоле меньше года: 15 января 69 г. он был убит взбунтовавшейся преторианской гвардией, после чего императором на короткое время стал Отон (покончил жизнь самоубийством 16 апреля 69 г.). Значит, книга писалась в основном именно в эти месяцы.

Но кто был ее автором? Кто такой Иоанн?

Автор сам назвал себя: «Я, Иоанн, брат ваш и соучастник в скорби и в царствии и в терпении Иисуса Христа, был на острове, называемом Патмос, за слово божие и за свидетельство Иисуса Христа». Церковь понимает это в том смысле, что автором был апостол Иоанн, любимейший ученик Иисуса, написавший четвертое евангелие и три вошедшие в канон Нового завета послания Иоанна.

Однако еще в древности христианский автор, ученый-филолог III в. Дионисий Александрийский показал, что все эти сочинения не могли быть написаны одним лицом. Слишком велико различие и в стиле, и в языке, и в идеях. Все они написаны на греческом языке, но язык Откровения не только ближе к позднему, вульгаризованному варианту греческого языка, так называемому «койнэ», но и содержит множество грамматических ошибок и гебраизмов, что существенно отличает его как от языка Евангелия от Иоанна, так и от посланий Иоанна, написанных несравненно более литературным и чистым греческим языком.

Из множества попыток решить проблему авторства Апокалипсиса заслуживает внимания следующая. Автор, именующий себя Иоанном, был, несомненно, крупным авторитетом для ранних христиан. Достаточно вчитаться в первые четыре главы книги, где он обращается к ряду христианских общин Малой Азии, дает оценку их верности учению Христа, одних хвалит, других порицает за то, что они проявили слабость, соблазнились учениями появившихся среди них «лжепророков», называет некоторых «лжепророков» по именам. Он настолько хорошо знаком с тайной жизнью этих общин и обращается к ним с такой авторитетностью и силой, что есть все основания видеть в нем того Иоанна, который был одним из апостолов.

Но есть и другие причины, побуждающие видеть в авторе Апокалипсиса апостола Иоанна. Дело в том, что Иоанн, по данным раннехристианских авторов, был сильнее всех апостолов связан со старой верой, иудаизмом. В отличие, например, от Павла, «апостола язычников», как его называли, выступавшего против таких важных обрядов иудаизма, как соблюдение субботы и обрезание, объявившего, что для бога нет разницы между эллином, иудеем, скифом, Иоанн принадлежал скорее к тем, которых называли иудеохристианами и которые сами себя считали не только иудеями, но даже более иудеями, чем подлинные иудеи. Автор Откровения именно последних имел в виду, приписав самому богу сочувственные слова в адрес смирнской христианской общины: она терпит злословие от тех, «которые говорят о себе, что они иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское» (2:9).

Воззрения автора Апокалипсиса отразили самый ранний этап в истории христианства, когда оно, как писал Энгельс, «еще не осознавшее само себя, как небо от земли отличалось от позднейшей, зафиксированной в догматах мировой религии Никейского собора…»[80]. К этому времени христианство еще не развило основных догм: никакого следа догмата троичности бога, напротив, везде фигурирует единый бог, господь-вседержитель, т. е. все тот же иудейский Яхве. И на последнем страшном суде восседает на престоле сам этот бог, а не Христос, как изображали позднейшие произведения христианской литературы. Христос выступает как личность рангом пониже; он был как агнец «заклан» в жертву за грехи мира.

Автор книги Откровения, замечает Ф. Энгельс, совсем, видимо, не сознавал, «что он — представитель совершенно новой фазы развития религии, фазы, которой предстояло стать одним из революционнейших элементов в духовной истории человечества»[81]. В другом месте Энгельс пишет о христианстве как о крупном революционном движении, созданном массами[82].

В чем усматривал Энгельс революционный характер раннего христианства?

Образование на рубеже новой эры Римской империи было крупным общественным переворотом для многочисленных племен и народов, входивших в ее состав, и привело к консолидации сил господствующих классов против рабов и угнетенных, против завоеванных Римом народов. В этих условиях всякое сопротивление Римской мировой державе было безнадежным. Выход же для «труждающихся и обремененных» при тогдашнем положении вещей мог быть только в религии. И христианство его открыло. Это был выход иллюзорный — в «царство божье». Но примем во внимание, что царство божье завоевывается ожесточенной борьбой с силами зла; пусть эту борьбу ведут сверхъестественные силы. И царство божье мыслилось в фантастическом городе Иерусалиме, фантастическом, но расположенном не в небе, а на земле, спущенном на землю. И жить в нем должны были отнюдь не бесплотные души, а воскресшие телесно, те, которые заслужат это своей стойкостью и верностью вере. И произойдет это не в неопределенно далеком будущем. Иоанн в самом начале характеризует свою книгу как откровение о том, «чему надлежит быть скоро… ибо время близко!» Сам Христос заверяет: «Гряду скоро…» (Откр. 22:7). В Апокалипсисе нет еще ни слова о религии любви — «любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас…» Здесь, пишет Энгельс, «проповедуется месть, неприкрытая месть, здоровая, честная месть гонителям христиан»[83]. Здесь нет и мысли о возможности примирения с Римом и императорской властью. Вся книга окрашена ненавистью к Риму, и с каким злорадством описывает автор его воображаемое падение!

Конечно, позднейшее христианство отошло от идей Откровения. В IV в. оно не только примирилось с Римом и императорской властью, но, более того, стало его опорой. Не случайно некоторые христианские богословы требовали исключения из канона этой мятежной книги, предлагая не считать ее «богодухновенной». Сделать это христианская церковь все же не решилась, и, наверное, главную роль при этом сыграло имя автора.

Автор Откровения, назвавший свое имя — Иоанн, даже указал точные сроки, когда произойдет все, открытое ему: через 1260 дней, 42 месяца (12:6; 13:5).

Пророчества Иоанна, содержащиеся в Откровении, не сбылись. Не состоялись ни конец света, ни воскресение мертвых, не сменились на новые небо и земля.

В статье «К истории первоначального христианства» Ф. Энгельс писал об Откровении Иоанна: «Апокалипсические видения, которые… раскрывает перед нами автор, сплошь заимствованы, и большей частью буквально, из более ранних образцов… Критика детальнейшим образом установила, откуда заимствовал наш Иоанн каждую картину, каждое грозное предзнаменование, каждое бедствие, ниспосланное неверующему человечеству, — словом, весь материал своей книги; так что Иоанн… явно показывает, что он даже в воображении не переживал своих мнимых экстазов и видений так, как он их описывает»[84].

Верил ли сам автор Откровения, что все так и произойдет, как он написал в своей книге? Кто знает? Может быть, он и верил, что сочиняет по внушению бога. А может быть, сознавая, что обманывает, был убежден, что это необходимо ради спасения веры христовой, и это оправдывало его в собственных глазах. Во всяком случае он рассчитывал на то, что ему поверят те, к кому он обращался, его современники и единоверцы — христиане I в.

Книга была написана «на злобу дня», и древнему ее автору, наверное, и в голову не могло прийти, что пройдут многие века, сменится множество поколений, а в его Откровении люди все еще будут искать и «находить» указания на близкое «светопреставление», второе пришествие Христа, «страшный суд» и наступление «царства божия».

Заключение

Мы рассмотрели ряд литературных произведений, вошедших в канон Библии, и в том числе почти все пророческие книги, и оказалось, что в некоторых из них достаточно отчетливо вырисовываются личности их авторов. Что же представляло собой это своеобразное историческое явление — пророки Древнего Израиля? В научной литературе иногда применяют выражение «пророческое движение», однако, если понимать под «движением» (общественным) то, что под этим обычно понимается, — деятельность какой-то общности людей, объединенных общими интересами и целями, то к древнееврейским пророкам это определение может быть отнесено только с рядом оговорок. Потому что, судя по тем же пророческим книгам, авторы их в своей общественной деятельности преследовали отнюдь не одинаковые цели. Нет серьезных оснований, например, видеть во всех пророках «народных проповедников», выразителей интересов и чаяний угнетенных народных низов Древнего Израиля, хотя, наверное, и такие были среди пророков. Но если в гневных обвинениях «пророка из пастухов» Амоса в адрес израильских богачей и их жен, «коров башанских», можно действительно ощутить искреннее сострадание к угнетенным, ненависть к их угнетателям и наивную веру в возможность путем угроз от имени Яхве напугать богатых и знатных представителей общественной верхушки, то других пророков явно волновали иные проблемы: Иеремию, например, политическая обстановка в стране, а храмовых пророков Аггея и Захария — запутанные дела послепленного иерусалимского жречества и т. д. Правда, каждый из них вставлял в свои пророчества некоторые высказывания, обличающие зло и пороки современного ему общества, и призывы к добру и правосудию. Но это могло иметь особое объяснение.

У пророков Древнего Израиля (как и у профессиональных служителей любой другой религии) с течением времени неизбежно должен был выработаться определенный набор приемов и «правил», которые пророку «полагалось» знать и которых он должен был придерживаться как в своем ритуальном поведении, так и в содержании и форме проповеди, своеобразный пророческий «этикет». Пророк должен был подавать «знамения» и вступать в личный контакт с божеством, получая от него во сне или наяву «откровения» и «видения», в которых Яхве раскрывал пророку свои планы на будущее; «ибо Яхве бог ничего не делает, не открыв своей тайны рабам своим, пророкам» (Ам. 3:7). В проповедях пророку Яхве «полагалось» восславлять своего бога и всячески высмеивать и порочить чужих, грозить от имени Яхве страшными карами Израилю за его постоянные измены своему богу, за нарушение божественных заповедей и «заветов» и обещать спасение и счастливое будущее «обратившимся» и гибель от руки Яхве всех врагов Израиля. Пророку «подобало» также порицать зло и призывать к добру, обличать нечестие в Израиле, и в том числе проявления социальной несправедливости, как ненавистные правосудному и справедливому божеству. И мы уже знаем, что пророки Древнего Израиля все это выполняли в формах, закрепленных традицией, в привычных для слушателей и читателей выражениях, образах и метафорах, которые переходили из поколения в поколение, от одного пророка к другому. Конечно, многое и в содержании и в стиле пророчеств зависело от ораторского (или писательского) таланта, от темперамента и воображения того или иного пророка.

У разных пророков, разделенных во времени целыми столетиями, можно найти чрезвычайно схожие выражения и буквальные повторы значительных частей текста. Вот почему, хотя Иезекииль и Захария (первый в VI в., а второй еще позже, уже в послепленном Иерусалиме) повторили слова жившего двумя веками ранее Амоса о притеснении «вдовы и сироты, пришельца и бедного» (Зах. 7:10), нет никаких оснований признавать и в этих пророках «народных проповедников». Все пророки были прежде всего религиозными проповедниками, их главной обязанностью и главной функцией было утверждать веру в Яхве в своем народе.

Но древнееврейские пророки были также теологами, религиозными идеологами, сыгравшими, быть может, главную роль в разработке раннеиудейской теологии, учения о боге, и главных идей и догм этого учения.

Известно, что из всех форм общественного сознания религия отличается особым консерватизмом и традиционализмом. Однако и в религии происходят, хотя и медленно, изменения, так или иначе связанные с изменениями в условиях общественного бытия. Эти изменения в массовом религиозном сознании оформляются затем теологией в виде системы «заповедей», догм и т. д. Теология, пишет Д. М. Угринович, «несмотря на консерватизм и традиционализм и кажущуюся статичность… как и все религиозное сознание, весьма чутко реагирует на социальные перемены»[85]. Это замечание вполне относится и к теологии древнееврейских пророков, нашедшей отражение в их книгах.

Деятельность «пророков-писателей» длилась ряд веков, и мы знаем, какие существенные перемены произошли за это время в общественном бытии Древнего Израиля. Эти перемены неизбежно должны были отразиться как в массовом религиозном сознании, так и в сознании самих пророков, отразиться и привести к переменам в их понятиях о богах вообще и о боге Яхве в частности, об отношении бога к народу Израиля в целом, а также об отношениях между богом и отдельной человеческой личностью.

Анализ пророческих книг подтвердил, что эти изменения в религии древних евреев действительно происходили, но вместе с тем обнаружилось, какую огромную роль при этом сыграли указанные особенности религиозной формы общественного сознания — традиционализм и консерватизм. Религия Яхве прошла ряд ступеней от примитивных форм к более утонченным, от политеизма через монолатрию к более абстрактному универсальному монотеизму. Уже в VIII в. пророк Амос увидел в Яхве бога, определяющего судьбы не только Израиля, но и других народов. У Второисаии сам Яхве декларирует свою единственность как догму: «Я первый и я последний, и кроме меня нет бога» (Ис. 44:6). Но хотя во всякой религии теология вырастает на почве массового религиозного сознания, никогда догмы теологии не бывают тождественны обыденным религиозным верованиям. Вспомним горькие жалобы ранних пророков, что народ их не понимает, приносит жертвы перед идолами ваалов и ашер, и если поклоняется Яхве, то также делает это и перед статуей «тельца». А поскольку и сами пророки были представителями своего народа и людьми своего времени, то уровень и их религиозного сознания в общем вряд ли мог намного превышать общий уровень. Поэтому если язык пророков изобилует антропоморфизмами применительно к облику и поведению Яхве и в речи пророка постоянно встречаются выражения вроде «обращу на тебя руку мою» (Ис. 1:25), или «и станут ноги его в тот день на горе Елеонской…» (Зах. 14:4), то в этом следует видеть не только образные выражения и метафоры. Можно не сомневаться, что и в воображении пророка бог был отнюдь не безобразной абстракцией, а неким фантастическим подобием человека. Современник Второисаии пророк эпохи плена Иезекииль именно таким узрел Яхве в своем «видении»: «над подобием престола было как бы подобие человека» (Иез. 1:26).

Конечно, в представлении поздних пророков к чертам старого бога Израиля Яхве Саваофа — «бога воинств» примешались новые черты — мирового бога, царя над всем миром, над всеми народами. Придворный порядок великих царей Вавилона и Персии дал образ небесного двора Яхве: самого бога, восседающего на царском престоле, окруженного «сонмами» придворных духов, славословящих своего владыку, из которых семь главные, а у одного «при поясе его прибор писца» (Иез. 9:2). Особые духи на конях четырех мастей объезжают всю вселенную, донося богу о всех непорядках в его царстве, в то время как один из духов выполняет особую роль наподобие тайного царского ревизора персидских царей — «ока царева», это сатана — «наветник» (Зах. гл. 3 и 6). Для передвижения по своему царству Яхве пользуется чудесной колесницей, которую несут на своих плечах крылатые херувимы. Вавилонское и персидское влияние чувствуется во всех деталях описания.

Яхве принял не только внешние черты восточного деспота, но и соответствующие черты характера, в котором милосердие сочеталось с жестокостью, гнев мог смениться жалостью и раскаянием, правосудие — произволом, а главной заботой бога стала забота о приумножении собственного величия и славы. Бог Второисаии гордо заявляет об этом сам: «Я Яхве, это— мое имя, и не дам славы моей никому!» (Ис. 42:9).

Как видим, не только в массовом религиозном сознании, но и в сознании пророков старое постоянно смешивалось с новым, грубые и приземленные представления о боге с более утонченными, спиритуализированными и этизированными. «…Религия, — писал Энгельс, — всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованных от прежних времен…»[86]. Кроме того, необходимо учитывать, что пророки Древнего Израиля, люди своего времени, обращались с проповедью к современникам и соотечественникам, а вовсе не к грядущим поколениям всех народов. Сознание и самих пророков и их слушателей и читателей было обусловлено и ограничено исторически сложившимися условиями их общественного бытия.

«Пророки-писатели» жили в века, когда в древнееврейских царствах происходило разложение патриархальных родовых отношений, крестьянство, «народ земли», страдало от гнета эксплуататорской богатой и знатной верхушки, теряло землю, впадало в нищету, а то и в кабальное рабство и не видело никакого выхода из своих бедствий. И пророки, отражая эти чувства беспомощности и безнадежности широких народных масс, их бессильной ненависти к своим угнетателям, рисовали перед своими слушателями грозный образ Яхве, бога справедливого и правосудного, который, обращаясь к знатным богачам, сурово предупреждает их: «Горе вам, прибавляющие дом к дому, присоединяющие поле к полю, так что другим не остается места, как будто вы одни поселены на земле» (Ис. 5:8). Но ни в одном из пророческих выступлений бог, требовавший милосердия к бедняку, вдове и сироте, ни единым словом не осудил рабство как явление безнравственное, несовместимое с подлинным благочестием и праведностью. Не осудил именно потому, что в обществе того времени, когда пророки сочиняли и произносили свои проповеди, рабство уже стало утвердившимся и признанным социальным институтом, и религия морально санкционировала его. Не случайно народ Израиля в речах пророков стал называться «рабом Яхве».

Пророки выступали со своими проповедями перед народом, который жил в вечном страхе, в ожидании нашествий, грозивших ему разорением, гибелью или вечным рабством. И пророки опять-таки представляли своей аудитории бога Яхве таким, каким его хотели бы видеть и они сами и их слушатели: мировым богом, творцом всего сущего, могучим владыкой над всеми народами и их царями и вместе с тем преимущественно национальным богом одного Израиля, его защитником и спасителем. И древний израильтянин вовсе не видел противоречия в том, что Яхве, который, по словам пророков, призывает творить только добро и отвратиться от зла и который, как уверяли те же пророки, в скором времени установит на земле царство правды и вечного мира между людьми, в то же время намерен самым жестоким образом отомстить народам — врагам Израиля: «…Гнев Яхве на все народы и ярость его на все воинство их. Он предал их заклятию, отдал их на заклание… Меч Яхве наполнится кровью… Ибо день мщения у Яхве, год возмездия за Сион» (Ис. 34:2–8). И тогда уже Израиль сам захватит богатства других народов, которые ранее грабили его, и обратит в рабство тех, кто его порабощал (Ис. 11:14).

Важнейшим положением марксизма является положение о связи общественного бытия и общественного сознания.

При таком подходе к истории человечества становится понятным, почему и в Греции VIII–VII вв. до н. э., когда там, как и в древнееврейских царствах, происходило становление классового рабовладельческого общества, сопровождавшееся так же, как у евреев, массовым разорением и обезземеливанием крестьянства, ростом крупного землевладения, насилиями и беззакониями правящей верхушки, поэт Гесиод, сам выходец из крестьян, «из деревни безрадостной Аскры», как и его современник иудейский пророк Амос, увидел причину бедствий народных масс в неправде, чинимой правителями народа и вызывающей гнев бога на весь народ:

…и страдает целый народ

за неправду царей,  злоумышленно правду

неправосудьем своим от прямого пути отклонивших.

А тоску разоряемого беотийского крестьянства по своему идеализированному патриархальному прошлому Гесиод отразил в мифе о «золотом веке», когда в далеком прошлом все люди, не зная деления на богатых и бедных, вели блаженную жизнь в изобилии плодов «земли хлебодарной». Также и пророки древнего Израиля в утешение своим слушателям рисовали перед ними картины «золотого века», только в неопределенном будущем, в мессианистическом «царстве божием».

Другой грек, современник поздних пророков, знаменитый философ и ученый Аристотель (IV в. до н. э.) учил, что люди делятся на свободных и рабов «по природе». Греки «по природе» своей — свободные, а все «варвары», т. е. все негреки, — рабы, они низшей природы и поэтому предназначены для рабства. Для таких людей, учил Аристотель, лучшая доля — быть под властью. «Очевидно, — писал Аристотель, — что одни люди по природе своей свободные, другие рабы, и этим последним быть рабами полезно и справедливо» (Политика, 1,2,15). Поэтому и войны против варваров с целью захвата их в плен и обращения в рабов так же справедливы, как охота на диких животных. «Война, — учил Аристотель, — является в некотором отношении средством приобретения, так как она включает в себя понятие охоты; ее необходимо вести против диких зверей и людей, которые, будучи рождены для повиновения, отказываются повиноваться» (Политика, 1, 3, 8).

Еврейские пророки проповедовали исключительность Израиля и его право в «конце дней» ограбить другие народы и обратить их в рабов или подданных, ссылаясь на особое отношение к евреям Яхве, для которого Израиль — народ «избранный», единственный, с которым бог заключил «завет». Аристотель обосновывал исключительное право греков быть свободными, охотиться на варваров, как на диких животных, и «приобретать» таким образом рабов превосходством «природы» грека над «природой» «варвара». Ни поздние пророки, ни Аристотель и его последователи не считали, что их учения противоречат понятиям о праведности и справедливости, потому что сознание и тех и других было определено и ограничено условиями их общественного бытия.

Давая общую оценку пророческому движению, советский ученый, специалист по истории народов Древнего Востока И. М. Дьяконов писал: «Движение пророков было в высшей степени противоречивым. Выступая против главнейших социальных зол эпохи, разоблачая многие отталкивающие суеверия и впервые пытаясь внести этическую струю в примитивные магически-ритуалистические верования древности… они в то же время принимали как раз навсегда данное антагонизм рабовладельцев и рабов, поддерживали своим авторитетом монархию, все больше стремившуюся к деспотизму, фактически проповедовали изоляцию своего народа от окружающих культур и явились едва ли не первыми в древности поборниками нетерпимости»[87].

От древнееврейской литературы сохранились только жалкие остатки, то, что входит в ветхозаветную часть Библии и что прошло суровую цензуру позднейших ортодоксов. Но и в дошедших до нас пророческих книгах можно обнаружить немало свидетельств того, что далеко не все современники пророков были согласны с их взглядами. Автор Книги Иова осмелился поставить под сомнение важнейшие атрибуты Яхве — справедливость и правосудие, а другой анонимный автор «пророческой» Книги Ионы приписал Яхве чувства жалости и милосердия даже к язычникам, населению ненавистной израильтянам Ниневии, главного города столь много бед причинившей Израилю Ассирии.

Пророчества о «царстве божьем», царстве мира и справедливости в «конце дней» были своего рода религиозными утопиями, уводившими верующих в мир иллюзий от царящей в мире жестокой действительности. И в этом заключался, конечно, свойственный всякой религиозной идее реакционный элемент. Но проповедь «царства божьего» сочеталась у пророков с критикой существующего общества, его социальной неправды и виновников этой неправды — эксплуататорской верхушки Израиля. Эта критика носила религиозную оболочку. Установление справедливого, без войн царства будущего, согласно пророкам, должно было стать делом мистического «мессии» или самого бога. Но на что иное в условиях древности могли возлагать свои надежды страдающие народные массы, и не только Израиля, но и других народов (например, иранских), где тоже создавались подобные религиозные утопии?

На протяжении более чем двух тысячелетий пророческие книги Библии сохраняют в глазах верующих авторитет божественного откровения. И в наши дни многие миллионы людей вчитываются в них, надеясь найти «верные» предвещания будущего. Но то, что при этом «вычитывается», зависит, как правило, от заинтересованности и социальной позиции читающего. Как известно, современные сионисты охотно цитируют книги ветхозаветных пророков в доказательство своего «законного» права монопольно владеть территорией всей Палестины, изгнав оттуда арабов. А кое-кто «вычитывает» у пророков указания на скорое наступление «конца света», «армагеддона» — последней войны между «силами добра» и «силами зла», считая, что это будет ядерная война. Не случайно не кто иной, как президент США Рональд Рейган, по свидетельству канадской газеты «Глоб энд Мейл» от 13 января 1985 г., заявил: «Я вновь и вновь обращаюсь к нашим древним пророкам из Ветхого завета и к знамениям, предвещающим армагеддон, и я невольно задаюсь вопросом, не мы ли то самое поколение, которое станет его свидетелем»[88]. Заявление зловещее, если иметь в виду, что под «силами добра» в нем подразумеваются, конечно, США, а под «силами зла» — Советский Союз и что, по Откровению Иоанна, в «армагеддоне» одержать верх должны именно «силы добра».

Но не случайно, наверное, и то, что перед зданием ООН в Нью-Йорке стоит подарок Советского Союза, величественная скульптура, изображающая человека, перековывающего меч на орало, стоит как материализация тысячелетних чаяний человечества, страдавшего от бесконечных кровопролитных войн и мечтающего о наступлении времени, когда, по выражению древнего пророка Исаии, «народы… перекуют мечи свои на орала, а копья свои — на серпы… и не будут более учиться воевать» (Ис. 2:4).

Примечания

1

Крывелев И. А. Библия: историко-критический анализ. М., 1982, с. 14.

2

Дьяконов И. М. Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973, с. 547.

3

В церковных переводах Библии это имя встречается в неправильной форме «Иегова».

4

Подробнее о переводах Библии на старославянский и русский языки см.: Рижский М. И. История переводов Библии в России. Новосибирск, 1978.

5

См.: Стучевский И. А. Рамсес II и Херихор. Из истории древнего Египта эпохи рамессидов. М., 1984, с. 110，118.

6

См. там же, с. 109.

7

Происхождение слова «мессия» (древнеевр. «помазанник») связано с обрядом, который у древних израильтян совершался обычно при возведении на престол царя или при посвящении в сан первосвященника и т. п. При этом на голову помазуемого возливалось немного оливкового масла, после чего «помазанник» считался особой священной и неприкосновенной (см. 1 Цар. 26:10).

8

См.: Ранович А. Очерк истории древнееврейской религии. М., 1937, с. 171–172; Allbright W. F. From the stonage to Christianity. Doublday, 1957, p. 233.

9

См.: Анисимов А. Ф. Религия эвенков. М.—Л., 1958, с. 150.

10

Там же, с. 224.

11

См.: Алексеев Н. А. Традиционные религиозные верования якутов в XIX— начале XX века. Новосибирск, 1975, с. 142.

12

Там же, с. 128–129.

13

Тэйлор Э. Первобытная культура. М., 1939, с. 357.

14

Там же, с. 359.

15

Анисимов А. Ф. Религия эвенков, с. 232–233.

16

См. там же, с. 151.

17

См.: Анисимов А. Ф. Религия эвенков, с. 210.

18

Там же, с. 227.

19

Smith М. Palestinian parties and politics thath shaped the Old Testament. N. Y., 1971, p. 19.

20

«Саваоф» — искаженное древнееврейское «цебаот» — воинство. Яхве Саваоф означает собственно «Яхве (предводитель) воинств». Но в христианской Библии Саваоф превратилось в одно из имен бога.

21

«Жив Яхве» — клятвенная формула.

22

Франк-Каменецкий И. Г. Пророки-чудотворцы. Л., 1923, с. 72. Н. В. Румянцев в статье «Пророк Илия» пишет: «Илия — нсторизованное, превращенное в мнимоисторическую личность, ханаанское божество грозы, водной стихии и сельского хозяйства». — Критика иудейской религии. М., 1964, с. 253.

23

Маркс К. Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 56.

24

Цит. по: Тураев Б. А. История Древнего Востока. Л., 1935, т. I.e. 328–329.

25

Хрестоматия по истории Древнего Востока. М., 1980, ч. I, с. 82.

26

Франкфорт Г., Франкфорт Г А., Уилсон Дж., Якобсен Т В преддверии философии. М., 1984, с. 115.

27

Там же, с. 93.

28

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 170.

29

Хрестоматия по истории Древнего Востока, ч. I, с. 152, 174.

30

Epicurea. Ed. Н. Usener. Lipsial, 1887 (Lactantius. De ira Dei). 13, 19.

31

Цит. по: Тураев Б. А. История Древнего Востока, т. I, с. 141–142.

32

Ярхо В. Н. Вина и ответственность в гомеровском эпосе. — Вестник древней истории, 1962, № 2, с. 20.

33

См.: Гесиод. Труды и дни, ст. 225–227.

34

Дьяконов И. М. Поэзия и проза Древнего Востока, с. 549.

35

Kapelrud A. Central ideas in Amos. Oslo, 1961, p. 53–58.

36

Kapelrud A. Central ideas in Amos, p. 42–44.

37

Маркс К… Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 415.

38

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 48, с. 232.

39

Ваал-Фегор (Баал пеор) — моавитский бог, культ которого был связан с храмовой проституцией.

40

В оригинале стоит слово «кедешот» — храмовые проститутки.

41

Слова «Из Египта вызвал я сына моего» автор Евангелия от Матфея, вырвав их из контекста, использовал как пророчество о Христе: «Да сбудется реченное… через пророка» (Мф. 2:15). В оригинальном тексте игра слов: «Баали» может иметь два значения: «Ваал мой» и «господин мой». В данном контексте, несомненно, имеется в виду первое значение.

42

Pfeiffer R. Н. Introduction to the Old Testament. N. Y., 1948, p. 448.

43

Серафимы — фантастические летучие огненные змеи (Ис. 14:29; 30:6).

44

Schedl С. Geschichte des Alten Testaments. Innsbruck, 1964, Bd. 4, S. 277.

45

Von Rad. Die Theologie des Alten Testaments. Bd. 4, S. 158.

46

Lods A. Histoire de la litterature hebraique et juive depuls les origines jusq'a la ruine de 1'etat Iuif (135 apres I. C.) P., 1950, p. 282.

47

Galling К. Textbuch zur Geschicte Israels. Tubingen, 1950, S. 57–58.

48

Эсхатология — религиозное учение о «конце света».

49

Геродот. История. Кн. I, 103–106.

50

Де Ветте В. М. Очерки к введению в Ветхий завет. — Происхождение Библии. М., 1964, с. 300.

51

Там же, с. 276.

52

Lods A. Histoire de la litterature hebraique et juive depuis les origines jusq’a la ruine de I’etat Iuif (135 apres I. С.), p. 362.

53

Еврейская энциклопедия, т. VIII, с. 620.

54

См.: Тураев Б. Л. История Древнего Востока. Л., 1936, т. 11, с. 73.

55

Lods A. Histoire de la litterature hebraique et juive depuis les origines jusq’a la mine de I’etat Iuif (135 apres I. C), p. 468.

56

Scharf R. Die Gestalt des Satans in Alten Testament. Zurich, 1953, S. 254.

57

См.: Тураев Б. А. История Древнего Востока, т. 1, с. 185–187. 198

58

Еврейская энциклопедия, т. VIII, с. 571.

59

В оригинале — «стол», трапеза — стол (греч.).

60

Budde К. Geschichte des althebraischen Litteratur. Leipzig, 1906, S. 176.

61

Дайхес С. Арамейские надписи времен Ездры Гашилоах XVII, с. 29–36 (на иврите).

62

Подробнее о главах 40–66 Книги Исаии см.: Snaith N. Н. Iesaiah 40–66. A study of the teaching of the Second Iesaiah and it consequences. Supplements to Vetus testamentum. V. 14. Leiden, 1967, p. 145–205.

63

Дьяченко Гp. Ветхозаветные мессианские пророчества. — Православное обозрение, 1884, т. 2, с. 418–420.

64

Тураев Б. А. История Древнего Востока, т. II, с. 117.

65

Исав по Библии — брат Иакова и легендарный предок народа Эдом.

66

Lods A. L’Ecclesiaste et la Philosophie greque. P., 1890, p. 66.

67

Может быть, прав немецкий комментатор Книги Даниила, считающий второй срок позднейшим добавлением и «памятником разочарования и в то же время неизменной веры маккавеевских времен, которые побуждали благочестивых назначать столь Слизкие сроки до начала спасения, чю их приходилось затем не раз отодвигать» (Marti К. Das Buch Daniel. Tubingen — Leipzig, 1901, S. 92).

68

В синодальном переводе — «до Христа».

69

Маркс К… Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 477.

70

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 314.

71

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 483.

72

Тацит. Анналы, XV, 38.

73

Светоний. Жизнь 12 цезарей. Нерон. 38; Дион Кассий. Римская история, I, XII, 16.

74

Тацит. Анналы, XV, 44.

75

См.: Тацит. Анналы, XV, 44.

76

Халколиван — особый вид янтаре который в древности очень высоко ценился.

77

Хиникс — мера сыпучих веществ. Хиникс пшеницы считался достаточным дневным рационом для наемного работника. Динарий за хиникс пшеницы или за три хиникса более дешевого ячменя был очень высокой ценой.

78

Талант — древняя единица веса, около 30 кг.

79

Магог — упоминается в Библии (Быт. 10:2; 1 Пар. 1:5) как эпоним народа между двумя другими эпонимами: Гомер и Мадай. В «Гомер» большинство исследователей усматривают эпоним киммерийцев — древнего народа, обитавшего ранее в северном Причерноморье, а в VII в. до н. э. вытесненного скифами в Малую Азию; в «Мадай» — индийцев. Народ «Магог», может быть, жил между этими народами. Иосиф Флавий признал в «Магог» скифов (Древности II, 6, 1). Значение «Гог» неясно. В Библии это слово встречается еще в Книге Иезекииля: «Гог в земле Магог, князь Роша, Мешеха и Фувала» (Иез. 38 и 39) — место, трудно поддающееся толкованию.

80

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 478.

81

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 478.

82

См. там же, т. 21, с. 8.

83

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 485.

84

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 484.

85

Угринович Д. М. О специфике религиозного сознания. — Вопросы научного атеизма. Вып. I. М., 1966, с. 54–56.

86

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 315.

87

Дьяконов И. М. Поэзия и проза Древнего Востока, с. 541.

88

Цит. по: Наука и религия, 1986, № 6, с. 17.

Content

Моисей Иосифович Рижский
Библейские пророки и библейские пророчества

Введение

ДРЕВНЕЙШИЕ ПРОРОКИ ИЗРАИЛЯ

ПРОРОКИ — ПИСАТЕЛИ И ПРОБЛЕМА ТЕОДИЦЕИ ЯХВЕ

ПРОРОКИ В ВАВИЛОНСКОМ ПЛЕНУ

ПРОРОРОКИ В ПОСЛЕПЛЕННЫЙ ПЕРИОД

ВЫХОД ИЗ КРИЗИСА ТЕОДИЦЕИ ОТКРЫТИЕ ПОСМЕРТНОГО ВОЗДАЯНИЯ КНИГА ДАНИИЛА

ПРОРОЧЕСТВА НОВОГО ЗАВЕТА. АПОКАЛИПСИС

Заключение

Примечания