Лариса Райт

Жила-была одна семья

Молчи, скрывайся и таи И чувства, и мечты свои…

Ф.И. Тютчев

Пролог

Человек бежал по бульвару под проливным дождем, не замечая ни луж, ни ручьев воды, стекающих с плаща, волос и бороды, ни редких прохожих, провожающих его сочувственными взглядами. «Неужели у бедолаги не нашлось нескольких секунд и пары долларов, чтобы притормозить у любого киоска и купить простенький зонтик?» — казалось, спрашивали они. Человеку не было никакого дела до мыслей тех, кто оказался в этот час неистового разгула стихии на улицах Монреаля. Он очень спешил. Звонок застал его в музее. Телефон вибрировал в кармане, и он, покосившись на служителя, дремавшего на своем стульчике, взглянул на номер, обрадовался, быстро и тихо ответил. То, что она сказала, заставило его, забыв о приличиях, громко вскрикнуть и медленно осесть на круглую скамью для посетителей. Должно быть, у него был такой вид, что работник музея лишь приоткрыл один глаз, скользнул по посетителю взглядом и снова провалился в сон. Мудрое решение. Даже если бы сейчас к Человеку бросились служители всех двадцати пяти залов с криками: «Сэр, немедленно отключите телефон», он бы попросту ничего не услышал. Он воспринимал только те слова, что произносил в его ухо глухой, потухший голос в телефонной трубке. А она все говорила и говорила, кажется, плакала, и он уже тоже плакал вместе с ней. Потом она сказала:

— Я отправила тебе письмо. Там подробности, адрес и все такое.

Она отсоединилась, а он так и сидел на своей скамье еще какое-то время, пытаясь выстроить из того, что на него обрушилось, какое-нибудь, пусть даже жалкое и никуда не годное, подобие плана дальнейших действий. «Письмо! — наконец промелькнуло в сознании. — Надо прочитать письмо! Прочитать как можно скорее! Там ведь «подробности, адрес и все такое». Он зачем-то снова выудил телефон из кармана и беспомощно посмотрел на него. «Free WiFi», — гостеприимно сообщали таблички в каждом зале музея, и эти сообщения заставили посетителя так громко чертыхнуться, что служитель уже не только открыл глаза, но и, беспокойно заерзав на стуле, тихо, предупреждающе покашлял. А как не обругать себя, если весь мир давно выходит в Интернет со своих трубок, а он все упирается и кричит на каждом углу, что погоду можно узнать из информационных выпусков, а адрес в справочнике. «А справочник в телефонной будке, а телефонная будка на каждом углу». Дома надо обязательно попросить сына объяснить ему, как пользоваться всеми этими новомодными штучками вроде блютуса, навигатора и того же вай-фая. Но когда он еще вернется, а Интернет был необходим срочно, немедленно. И тогда Человек вскочил со скамейки, подлетел к служителю и рявкнул:

— Ближайшее интернет-кафе!

— Простите, сэр?

— Кафе! Компьютеры! Связь! Почта! Я должен проверить почту!

— Минут двадцать отсюда, сэр. И сейчас будет дождь.

— Адрес!

— Где-то на Иллинойс-роуд.

И Человек побежал, уловив напоследок что-то про красную дверь и синюю вывеску. И несся по улицам города, не замечая града льющейся на него холодной дождевой воды, спотыкался, проваливался в лужи, но лишь прибавлял скорость, будто боялся упустить бесконечно прыгающие и повторяющиеся в голове слова: «Иллинойс-роуд, синяя вывеска, красная дверь».

За красной дверью он нашел, что искал. Дрожащими пальцами оплатил полчаса, запустил процессор, застучал по клавишам, приник к экрану, нервно сцепив руки. «Счета, счета, выписка по карте, приглашение посетить премьеру, еще приглашение на какую-то дегустацию, снова счета… А, вот и оно». Он быстро пробежал глазами текст, еще раз перечитал последние предложения и словно услышал, как она произносит глухим, потухшим и ставшим совершенно чужим голосом:

— Послезавтра в одиннадцать утра. Богородское кладбище.

Он выключил компьютер, вышел, шатаясь, из-под синей вывески, поймал, махнув рукой, такси и поехал в аэропорт.

1

Она была неказистой. Именно так. Было бы неправильно назвать ее безобразной, невзрачной или попросту некрасивой. Все-таки овал лица казался достаточно аккуратным, зеленые глаза притягивали взгляды, а улыбку, пусть слегка кривоватую и не слишком веселую, невозможно было обвинить в неискренности. Но была во всем ее облике какая-то чрезмерность, и это порождало ощущение общей дисгармонии, придавало силуэту отталкивающие черты и лишало фигуру равновесия. Руки были слишком худыми и длинными, а клетчатая юбка, плотно посаженная на несколько сантиметров ниже талии, зрительно делала и без того короткие ноги еще короче.

Несмотря на наличие этой самой юбки, плетеных браслетов-фенечек на узких кистях и смешных бантиков в спутанных волосах, в ее истинной принадлежности к женскому полу вполне можно было бы усомниться. Блеклая маечка цвета недожаренного кешью выглядела бы чуть ярче, имей она более глубокое декольте, но приоткрывать тайну имело смысл лишь в случае существования хотя бы малейшего намека на то, что под вырезом скрывается нечто привлекательное. Соломенные волосы средней длины торчали в разные стороны и могли принадлежать кому угодно: мальчишке-рокеру, вольному художнику, давно не стриженному, девочке-подростку, которой еще неведомы понятия моды и стиля, только что вышедшей из парикмахерской дамочке, гордо несущей на голове укладку под названием «треш», или замученной бытом женщине, едва находящей время между стиркой, готовкой, уборкой для того, чтобы кое-как пригладить непослушные лохмы, прицепив к ним несколько безвкусных заколок. Но больше всего этой прической, вернее ее отсутствием, она напоминала Анни Жирардо в фильме «Каждому свой ад». Была в этих бесформенных прядях какая-то трагичность и безысходность, вызывающая чувство щемящей жалости.

Пожалеть хотелось не только эти дурацкие волосы, тонкие руки и толстые ноги, но и опущенные плечи, и тонкую полоску живота, выглядывающую из-под топа в том месте, где у людей обычно бывает пупок.

Ах, да! Пупок… Ну конечно. Его отсутствие непременно вызовет недоверие, снова посыпятся обвинения в фальши и оторванности от реального мира. Что ж, всегда можно сослаться на авторский замысел, но почему бы заранее не обезоружить всезнающих критиков? Ведь нет ничего проще: пара взмахов ножниц, несколько стежков, и вот уже между юбкой и майкой беззащитно блестит прилепленной стразой, призванной заменить привычный пирсинг, вполне симпатичный пупок. Возможно, слишком глубокий или, наоборот, недостаточно большой, но все же достаточно явный для того, чтобы не спутать его ни с чем другим. А впрочем, от стразы лучше отколоть половину, чтобы эта часть фигуры не выбивалась из общего образа.

Да, определение «неказистая» совершенно точно подходило новенькой больше других. Пусть так. Неказистая. Зато не банальная. Банальностей Саша не терпела. В них отсутствовала яркость, индивидуальность, в них не было личности, не прослеживался характер, не играло настроение. А вот с настроением надо что-то сделать непременно: улыбка хоть и присутствует, а пуговки глаз грустят, на голове бантики, а плечи опущены. Она опустила нити рта, оглядела получившуюся скорбную гримасу, превратила банты в распущенные, мятые ленты и удовлетворенно вздохнула: «Надо будет придумать ей имя. А пока… Пока привычное, но совершенно неизбитое…» Посадила свое творение на полку, постояла, покачалась с носка на пятку, все еще размышляя об имени, но потом, приказав себе не тратить силы понапрасну (имя, как обычно, проявится само, проникнет сквозь тряпки, пропитается красками), тряхнула длинными стрелами темных волос и произнесла нараспев:

— Здравствуй, куколка!

2

— Эй, куколка, посмотри, что я тебе привез!

Пятилетняя Саша буквально нырнула в чемодан, мешая отцу выловить наконец драгоценный сверток. Обиды мгновенно забыты, ничто теперь не имеет значения. Ни напускная важность, с которой старшая сестра разложила на секретере замысловатые шариковые ручки, внутри которых из стороны в сторону путешествовала мимо Дворца дожей гондола с гондольером в шляпе. Ни надрывный плач младшего брата, у которого Саша попыталась забрать чудную машинку, на которой было написано какое-то непонятное слово «Polizia». Ни появившиеся в голосе мамы сердитые нотки, ни твердость ее рук, пытающихся выудить девочку из чемодана. Только веселый окрик отца: «Да подожди, торопыга, разобьешь ведь!» — заставил ее притормозить, замереть в нетерпеливом ожидании, глядя, как он аккуратно разворачивает бумагу.

Саша сделала шаг вперед, наклонилась над папиными руками, осторожно потрогала пальчиком какой-то непонятный предмет. «Твердо».

— Керамика. Очень хрупкая. Настоящая ручная работа, — не без хвастовства сказал папа.

Саша растерянно обернулась к маме и заметила, что та определенно понимала, о чем говорил отец. Девочка снова поглядела на то, что папа назвал керамикой. Ничего особенного: намек на нос и губы, прорези для глаз, россыпь черно-золотых блесток у висков на лбу, и все такое маленькое — на себя не примерить. И что с этим делать?

— Что это?

— Это венецианская маска, Сашенька, — мама забрала у папы сверток, покрутила несколько секунд перед глазами, покачала головой. — Настоящее произведение искусства.

— А…

— Тебе не нравится? — Папа уже расстроился.

— Нравится! — тут же соврала Саша, потупилась, поколебалась, но потом не удержалась все же: — Только можно мне ручки, а маску Ире?

— Глупышка! — почему-то засмеялась мама. — Ты только посмотри повнимательнее. Эта маска будто сделана с тебя. Неужели не видишь? Она же твоя копия!

Саша еще раз посмотрела на мертвенно-бледные, твердые очертания и не нашла ничего похожего на то, что привыкла обычно видеть в зеркале: ни румяных щек, ни живых глаз, ни копны тяжелых волос. Да и блестки, которые лежали в наборе детской косметики и которыми мама иногда скрепя сердце все же разрешала пользоваться, были сиреневыми и высыпались обычно на нос.

— Я… я правда на это похожа? — Голос начал предательски дрожать.

— А что ты расстраиваешься, Сашенька? Маска очень красивая и…

— Ручки в сто раз красивее! — перебила девочка и бросилась в ванную горевать от несправедливости жизни.

Через два часа она уже мирно засыпала в постели. Она была счастлива: под подушкой лежала подаренная сестрой ручка, брат позволил вдоволь наиграться с машинкой, а злополучная маска заняла почетное место на стене. Девочка уже почти провалилась в сон, но все же успела уловить, как мама на кухне сказала:

— Сегодня ты опростоволосился перед своей любимицей.

— Да уж, — согласился папа, а мама засмеялась. Но этого Саша уже не услышала. Да и зачем ей было это слышать? В этом не было ничего удивительного. В то время мама часто смеялась, а папа… папа любил Сашу и называл ее куколкой.

3

Ира заглянула в мастерскую:

— Ничего, если мы поедем? Я все убрала, посуду помыла.

— Конечно, езжайте. Спасибо.

Саше было неловко. Она совершенно отстранилась от происходящего за стеной. Так было всегда, когда она начинала работать. Погружаться в свой мир ей, как правило, ничто не мешало. Даже сегодня, как только стало невыносимо слушать скорбные речи и ежесекундно натыкаться на сочувственные взгляды, она просто встала и ушла. Закрыла за собой дверь, прислонилась к косяку, хотела опуститься на пол и тихонько поплакать в одиночестве, но не получилось. Взгляд зацепился за разложенные на столе материалы, и боль чуть отступила, растворилась в клее, нитках, красках, осела на уголках опущенного рта новой куклы.

Ее мучили угрызения совести. Пока она вот так помогала себе справиться с горем, сестра приняла основной удар на себя: расшаркивалась, благодарила, кому-то утирала слезы, кому-то позволяла утирать свои, а потом еще и привела Сашину квартиру в первоначальный вид. Как будто не было здесь всего этого нашествия близких, далеких и даже совершенно чужих людей, вроде той группы из пятнадцати человек в косухах, что держались слишком вызывающе и пытались всем продемонстрировать, что только их утрата является по-настоящему невосполнимой. Впрочем, юнцы-максималисты ее не беспокоили, гораздо больше волновала сестра. А ее ведь дети дома ждут, и она давно уже могла бы воспользоваться этим обстоятельством и уйти. В этом вся Ира: своих забот по горло, а она себе еще и чужих нахватает. Сашина ведь квартира, она и убрала бы. Ее-то никто не ждет, куклам компания не нужна.

— Сейчас смастерила? — Ира подошла к полке, посмотрела на пахнущую едкой краской куклу.

— Да. Я, понимаешь… — Саша хотела объяснить, почему ушла, как на автомате, начала работать, и не заметила, что все разошлись, но Ира лишь махнула рукой, села на старый диванчик:

— Зря мы все это затеяли, тебе не кажется?

— Наверное…

— Точно. Они тут смотрелись нелепо. В его гараже было бы как-то органичнее.

— Под голос Цоя и бутылку по кругу.

— Почему бы и нет?

— Там глупо выглядела бы тетя Валя. — Саша спохватилась. Шутить в такой ситуации не полагалось, но Ира улыбнулась:

— Да уж, представить ее пьющей водку из горла…

— Да просто пьющей, — откликнулась Саша.

Помолчали.

— Надо было Лялю позвать.

— А я звала.

— И что? — Ира подалась вперед. — Не пришла?

— Как видишь.

— Нехорошо как-то. Бесчеловечно. Конечно, они разошлись, но ведь есть же Анечка…

— Забудь об Анечке! Будет у Анечки новый папочка.

— Зачем ты так?

— Это не я. Это она, Ляля.

— И почему ему так не везло?

— А мне почему не везет?

— А мне?

— Тебе? — Саша недоуменно оглянулась. — У тебя же Миша.

— Миша. Миша, — Ира пожевала имя мужа и словно выплюнула из себя следующую фразу: — Он там ждет на кухне. Надо ехать.

Они уехали. Саша бесцельно побродила по квартире, третий раз за день полила цветы, не глядя, поиграла с фотографиями на комоде. А зачем на них смотреть? Она и так прекрасно помнила, кто запечатлен на снимках. В маленькой овальной позолоченной рамочке — она первоклассница: волосы туго стянуты в две косички, но одна непослушная прядь все же выбилась, и она сдувает ее со лба, смешно выпятив нижнюю губу. В прямоугольной деревянной — мама с тетей Валей. Мама справа, а тетя слева. Если не знать, так и отличить невозможно: близнецы на то и близнецы, чтобы вводить окружающих в заблуждение. Впрочем, уже давно тетя Валя никого не может запутать, но до сих пор при ее появлении Саше кажется, что через секунду откуда-нибудь обязательно появится мама и скажет, подмигнув:

— Ну, и кто из нас кто?

Саша провела пальцами по гладкому дереву. Мама справа, тетя слева. Тетя на земле, мама где-то в другом месте. Где-то там теперь и Вовка. Она не смотрела. Просто подержала в руках холодную рамку. Она знала: там за стеклом на снимке улыбается брат. За спиной гитара, здание МГУ и весеннее солнце, с одной стороны веселая тюльпановая клумба, с другой — неровные края оборванной фотографии. Это она сама отделила от брата Лялю. Не сразу, конечно. Сначала они вдвоем улыбались ей с комода. И потом, когда Ляля внезапно ушла от брата, заявив, что не намерена тратить лучшие годы жизни на бездарность, а намерена потратить это время на поиски более достойного отца для их дочери, именно тогда Саша и поняла, почему Лялина улыбка на фотографии все время казалась ей издевательской. Если бы можно было так же легко, одним махом, как на снимке, избавить Вовку не только от самой Ляли, но и от мыслей о ней, возможно, на комоде рядом с фотографиями сейчас не валялись бы ключи от его квартиры, от гаража, выполнявшего функции музыкальной студии, и уютного кафе для своих (наверное, тех, что явились сегодня в косухах), и места редкого отдыха для всегда чистой, отполированной воском «Ямахи», которая теперь валяется на какой-нибудь свалке и ничем не отличается от других таких же искореженных дорогой железяк.

Саша задумчиво повертела в руке ключ от гаража. Да, Ира права. Наверное, Вовкиному окружению было бы и понятнее, и приятнее прийти в последний раз в его холостяцкую берлогу, а не в чужой дом. Пускай это квартира его родной сестры, пускай такая же холостяцкая, но берлогой ее никак не назовешь. Здесь надо было разуваться, говорить шепотом, а не горланить, из динамиков тихо звучал Шопен, а не гремел рок, и пахло тут краской, лаком и растворителем, но все же не бензином и уж точно не португальским портвейном.

— Будешь? — этим вопросом Вовка встречал любого, переступающего порог гаража, и всякий, даже новичок, сразу понимал, о чем его спрашивают. Интересно, что ответ ничего не решал. Брат никогда не настаивал и никого не уговаривал употреблять горячительное, но спрашивал всех и всегда, будь перед ним язвенник, пятилетний ребенок, приехавший на машине приятель или родная сестра, которая, о чем он был прекрасно осведомлен, никогда не пила ничего крепче кваса. Саша не раз напоминала ему о том, что у нее аллергия на алкоголь, но в ответ неизменно слышала:

— Это было вчера.

«Это было вчера», — повторила про себя Саша. Вчера. И Вовка с гитарой, и весна, и тюльпаны. А прошло десять лет. И на дворе осень. И ни тюльпанов нет, ни гитары. Ни Вовки…

А вот еще одна рамка: простая деревяшка, выкрашенная в ярко-синий цвет, в россыпи красного бисера по углам — подарок племянницы на Сашино двадцатипятилетие. Она потрогала пластмассовые пупырышки, погладила гладкую поверхность. Почему-то вспомнилось какое-то студенческое задание: докажите, что синий цвет лучше красного и наоборот. Вот же они, рядом, синий и красный, прекрасно смотрятся вместе, скрепленные канцелярским клеем, и никому не приходит в голову выяснять превосходства того или другого цвета.

Она улыбнулась, вспомнив обстоятельства, при которых был сделан снимок, любовно вставленный семилетней Марусей в творение собственных рук. Какой тогда был год? Восемьдесят девятый? Девяностый? Да, точно девяностый. Саше едва исполнилось пятнадцать, и она таки вымолила у родителей разрешение пойти в поход с компанией старшей сестры. Две недели горных порогов, костров, рыбалки и каждодневной ухи больше всего запомнились девочке вовсе не опасными сплавами, соснами и страшными рассказами о близости медведей, волков и прочих неприятностей. Чаще всего потом, в городе, вспоминала она опьяняющий запах свободы, который ощущался тогда в походе. Отсутствие привычного контроля взрослых, легкий, необидный матерок, который можно было ежесекундно схлопотать за неправильный гребок, неверный аккорд или пересоленную гречку, и, разумеется, ритуальное, вечернее, немного гнусавое из-за постоянно мокрых ног исполнителя «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Это действительно было здорово, восхитительно, волшебно. Две недели нескончаемого праздника, буйства фантазии и кипения крови. Особенно горячо кровь бурлила именно в тот момент, когда выливала в реку только что приготовленный суп, который ей впервые доверили сварить самостоятельно. Доверие доверием, но оно не остановило красавца Бориса, негласного капитана, самого старшего и опытного в команде, поморщиться и объявить во всеуслышание, что «даже в институтской столовке уха повкуснее и понаваристее». Уха, возможно, там была и «понаваристее», а норова у Саши тогда было не меньше, чем у всех посетителей того общепита, вместе взятых. Она была молоденькой, хорошенькой, гордой, конечно же, как и многие девушки, влюбленной в Бориса и… строптивой. Мгновение — и весь котел с горячим супом в холодной реке, еще одно — в ледяную воду летит сама Саша, поскользнувшись на крутом берегу, третье — за ней прыгает испуганная Ира. И вот они уже обе мокрые, дрожащие, в одинаковых майках, звонко хохочущие, стоят по колено в воде и держат злополучный котел, в котором вместо горячего супа плавает испуганная мелкая щучка.

Сейчас Саша, как ни старалась, не смогла бы вспомнить, кто тогда успел схватить фотоаппарат и запечатлеть эти секунды для истории, да и самого снимка она не видела до того дня, когда Маруся вставила его в рамочку и преподнесла ей в качестве подарка на юбилей. Интересно, чем был обусловлен такой выбор? Самой ли Марусе пришлась по душе эта фотография? Был ли это намек Ирины на давно прошедшие времена, или это Миша решил таким образом избавиться от того последнего, что еще могло напоминать ему в собственном доме о походном прошлом жены? Выбор в любом случае был удачным. На карточке они обе беззаботны, несведущи, наивны, безоговорочно счастливы и так далеки от того, что случится всего через год. А теперь… Теперь Ира по-прежнему счастлива, вернее, счастлива по-другому, но все же счастлива. Или нет? Как понимать эти слова о невезении и надо ли их понимать? Пустое. Ира есть Ира. Она любит усложненность, недосказанность, таинственность и преувеличение. Слабое горло Маруси, Петины двойки и Мишина аритмия — это даже не невезение, а настоящая трагедия. Трагедия под названием «семья». Саше бы такую трагедию. А лучше все же семью. Но у нее только куклы. А еще был Вовка с его милым ежевечерним телефонным трепом.

Она машинально взглянула на часы над комодом и вздрогнула. Звонок телефона раздался не только в ее голове, но и в комнате. Снимая трубку, она была почти готова услышать голос брата, но чуда не произошло.

— Как ты ее назвала? — Ира, как обычно, обошлась без приветствия.

— Кого? — Саша не успела понять вопрос сестры. Единственное, что она хотела понять, — каким образом у Иры хватало сил после этого кошмарного дня, который она могла бы постараться забыть навсегда, захлопнув дверь Сашиной квартиры, возвращаться обратно. Почему она не старалась быстрее покончить с последними тремя сутками? Зачем продолжала изводить себя? Для чего мучила Сашу? И к чему действительно этот дурацкий вопрос? Кого Саша должна была назвать и почему это так интересовало Иру?

— Я хочу знать, как ты назвала куклу.

— Ты поэтому звонишь? — Что-то не складывалось. Сестра только что вернулась в свой уютный мирок. Самое время читать сказку Петюне, или погладить мужу свежую рубашку, или посмотреть с Марусей новый клип Кайли, или просто почувствовать себя свободной, укрывшись на кухне с чашкой свежезаваренного зеленого чая и с уже изрядно наскучившими, но неизбежными мыслями о хрупкости жизни. Неужели Ире не с кем разделить эти мысли, кроме младшей сестры?

— Значит, пока не нашла имени.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— А ты на мой.

— Я не искала. Я около фотографий стою, — неожиданно призналась Саша. — Кто нас тогда снимал, не помнишь?

— Не помню, — быстро соврала Ира.

— Кажется, такой смешной блондинчик, то ли Сева, то ли Сеня. Мне еще в походе думалось, что он к тебе неровно дышит. Кстати, неплохой бы был вариант. Странно, что между вами ничего не случилось. Хотя, кто знает: не встреть ты Мишу, неизвестно, чем бы закончились эти ваши братские походы. Как же его звали-то: Сева, Сеня, Тема…

— Я же сказала, я не помню. — «Сема. Его зовут Самат. И он уже несколько лет лысый, но об этом Саше лучше не знать». — Ты ведь не только этот снимок разглядывала.

— Я никакие не разглядывала. Я просто, просто…

— Что — «просто»? Просто трогала? Просто перебирала? — Вспоминала?

— Да.

— Все-таки плохо, что Ляля не пришла.

— Я звала.

— Ты ее на фотографии отрезала и ждала, что она придет в твой дом?

— Она не знает, что я отрезала. И я не ждала.

— Я думаю, ты плохо звала.

— Возможно. — «Ну, началось. Вот если бы это делала она — Ира, то тогда жаба Ляля не посмела бы не явиться на похороны бывшего мужа. А я кто такая? Меня можно и проигнорировать. Я же на самом деле не хотела видеть Лялю. Звонила для очистки совести. А даже если так? Совесть моя чиста, а пришла — не пришла, за это пусть она и отвечает».

— Хотя мало ли что могло произойти.

Саша не поддержала, не стала искать объяснений поступку бывшей невестки. И не потому, что ей было неинтересно, а потому, что у нее самой «мало ли» не случалось, у нее всегда всего было много и по максимуму, а иначе скучно, банально, неправильно.

— Ты хочешь поговорить о Ляле?

— Нет, я хотела сказать, что надо было позвать не только ее.

Саша снова промолчала. Зачем прикидываться и делать вид, что она не понимает, кого имеет в виду сестра? Прекрасно понимает, только не знает, к чему сейчас этот разговор. Если Ира считала, что надо было сообщить, почему не сказала раньше? Чтобы свалить грех на Сашу?

— Я тебя ни в чем не обвиняю, Сашенька. Я сама виновата. Так привыкла обходиться без него, что и не вспомнила даже.

«Не вспомнила? А я вспоминала. Я все время помню, хотя очень хочу забыть».

— Ир, давай не будем, а? Что сделано, то сделано, и наоборот. Уже не исправишь.

— Есть ведь девять дней и сорок.

— У меня выставка через неделю в Монреале, помнишь? И я хотела там задержаться, съездить к нашим.

— Да-да, извини. Сама не знаю, как меня угораздило забыть. — «Знаю, конечно, но не признаваться же, что я не способна думать вообще ни о чем, кроме… Да и звоню сейчас просто для того, чтобы с кем-то разговаривать и ни о чем не думать». — А как называется выставка?

— «Литературные герои девятнадцатого века».

— Кого повезешь?

— Татьяну, Наташу Ростову, Коробочку, нескольких барышень Диккенса, бедняжку мадам Бовари, Анжелику, королеву Марго и Оксану в черевичках.

— По-моему, Вакула верхом на черте был бы колоритнее. А еще у тебя прекрасно бы вышел Шерлок Холмс со скрипкой или сам мистер Домби.

«Она это специально или просто не замечала, что я никогда не делаю кукол мужского пола?»

— Наверное. Я устала, Ириш. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — «И все же почему она до сих пор не делает мальчиков?»

4

— Каких мальчиков? — Муж недоуменно выглядывал из-за газеты, и Ира поняла, что последнюю мысль невольно высказала вслух.

— Не живых. Не обращай внимания.

— Да. С живыми у Сашки ничего не выходит.

Он снова углубился в колонку биржевых новостей, а Ира поморщилась. И сама фраза, и грубоватое «Сашка» резали не только слух, но и душу. Знать бы, какой по счету кусочек сейчас улетел в бездонную пропасть ее счастливой семейной жизни.

Она заглянула к Пете. Мальчик спал, сбросив одеяло и раскидав по кровати кавалькаду покемонов. Ира аккуратно собрала пластиковых монстров, бережно сложила в коробку, накрыла ребенка, погладила легкие светлые волосы, машинально поправив свои — тяжелые, черные, вьющиеся плотными кольцами, как у Саши. Потом заглянула к Марусе — дочь отсутствовала, временно переместилась в одну из социальных сетей, обмениваясь сообщениями, надписями на стене и скачанными из Интернета забавными и не слишком роликами. Ира такое времяпрепровождение не одобряла, но разве можно что-либо запрещать семнадцатилетнему человеку, когда вокруг него такие же поглощенные всем этим подростки.

— Маш, какой завтра первый урок?

— Английский.

— Ложись спать.

— Ща.

Это могло означать с равной долей успеха, что компьютер будет выключен или через несколько минут, или через несколько часов.

— Сейчас же, — на всякий случай добавила Ира, не слишком уповая на показную строгость своего тона.

Она закрылась в ванной, смыла с себя всю тяжесть дня, машинально забивая в память то, что видела на полках: у Маруси закончился бальзам для волос, мужу нужен крем для бритья, да и зубную пасту хорошо бы поменять, у этой какой-то неприятный привкус. «И все же почему Саша создает только женские образы? Это какой-то неполный творческий мир, да и не творческий мог бы быть шире. Вот у нее, у Иры… Стоп. Нет. Не сегодня. Не думать, не вспоминать и не реветь. Не реветь, я тебе говорю. Не хватало еще, чтобы Миша увидел красные глаза и полез с расспросами». Хотя сейчас заплаканные глаза вполне объяснимы. Смертью близкого человека можно объяснить все: и резкие перепады настроения, и постоянное недовольство всем и вся, и внезапные слезы, и даже истеричный, неискренний смех.

Но объяснять ничего не пришлось. Когда она вошла в спальню, торшер был погашен, газета чуть слышно шуршала листами на полу под открытым окном, а Мишина спина под одеялом ясно говорила о нежелательности какого-либо общения. Ира тихо скользнула в кровать и будто назло этой холодной спине спросила:

— Помнишь, у Саши на комоде есть карточка, где мы с ней вдвоем в походе?

— Угу! — Миша все же не спал.

— Знаешь, кто сделал снимок?

— У-у?

— Один мальчик.

— У-у-у…

— Саша считает, что он был в меня влюблен.

— Угу! — Муж не поддерживал, не возмущался и не осуждал. Ему все это было безынтересно и скучно, он пытался уснуть, а ему мешали, и это страшно раздражало.

— А вдруг он влюблен до сих пор?

— Угу.

— Что «угу»? — взорвалась Ира.

Миша повернулся и примирительно, по-хозяйски обвил ее рукой.

— Ир, не говори ерунду! Давай спать.

Муж давно уже спал, а она все смотрела в потолок широко раскрытыми глазами и старалась разглядеть среди скользящих там полосок тусклого света ответ на незаданный вопрос: «А если это не ерунда?»

5

Экран ноутбука нервно мигнул и открыл сообщение:

«Зачем ты врешь, что не смог приехать? Я тебя видела, ты был там. Стоял метрах в пятидесяти за широким дубом: воротник плаща поднят, кепка надвинута на глаза. Маскируешься? А мог бы и подойти…»

Человек щелкнул мышкой, закрывая почту. Не стал отвечать на это послание. А что он должен был написать? Мог ли он подойти? Да, конечно. Он мог. Мог, но не смог.

6

Монреаль встретил Сашу теплым, легким ветерком и ярким солнцем, совершенно неожиданным после плачущего естественными осенними дождями московского неба. Погода благоволит, говорили организаторы выставки, и она радовалась, что наконец-то хоть что-то в этом мире, кроме работы, решило повернуться к ней радужной стороной. Путешествий она уже не любила. Возможно, оттого, что они давно стали привычной частью ее жизни и ассоциировались отнюдь не с удовольствиями, а с бесконечными «надо» и «нужно», а может быть, потому, что отнимали время у работы, которой она могла заниматься ежесекундно и на которую никогда не хватало времени. Но Монреаль понравился сразу. Не мог не понравиться. Впервые за много лет она с удовольствием думала о предстоящем отдыхе, впервые считала дни не до открытия выставки, а до ее окончания, чтобы наконец отправиться туда, где никто не знает Александру Андрееву — талантливого художника, а помнят только Сашеньку Чаидзе, веселую озорницу, дочку дорогой Манечки.

Она не стала сообщать о своем приезде. Они бы непременно захотели посетить выставку, а у нее не нашлось бы предлога им отказать. Почему-то казалось, что, соприкоснувшись с ее взрослой жизнью, они уже не смогут по-прежнему видеть в ней ту счастливую, беззаботную девчушку, которой она была когда-то. А ей так хотелось оставаться такой, если не в реальности, то хотя бы в их глазах.

Как они ее встретят? Что скажут после стольких лет молчания? И узнают ли вообще? Эти мысли беспокоили ее еще в Москве, не выходили из головы во время выставки и одолевали теперь, когда она гнала взятую напрокат «Фиесту» на север от Монреаля. Она не думала о дороге, ехала механически, погруженная в себя, не замечала ничего вокруг.

А ведь посмотреть было на что. Черные ели, красные кедры, сосны и туи, подчиняясь вольной стихии Атлантики, непрерывно покачивали заросшими лапами. Махали кистями ели, им вторили сосны, вступали в хоровод лиственницы, присоединялись к празднеству кедры, и вот уже весь лес вокруг дороги кружился в бесподобных половецких плясках. И если бы она остановилась, прислушалась к шороху ветвей, скрипу стволов, наверняка различила бы за этими обыденными звуками природы знакомую и потрясающую мелодию. А услышав, замерла бы, пригляделась и через мгновение уже нарисовала бы в голове дюжину очаровательных кукол, стройно выводящих «Улетай на крыльях ветра»[1]. Но сейчас ей совсем не хотелось думать о работе, и, словно подчиняясь ее желанию, глаза не видели, а уши не слышали.

Опомнилась она лишь тогда, когда лес внезапно кончился, а на указателях появилась надпись, что до интересующего ее городка осталось несколько миль. Только теперь обратила внимание на полоски начинающейся тундры: как знать, может быть, где-то там прямо навстречу мчится к ней долгожданный северный олень.

— Я тоже хочу оленя, папочка!

— А шубку и муфточку?

— Нет, только оленя.

— Если бы я был охотником, детка, я бы его обязательно достал для тебя, но я всего лишь пилот.

— Папочка, а если в твой самолет зайдет…

— Олень?

— Нет, разбойница. Ты попроси у нее, хорошо?

— Если зайдет, обязательно попрошу.

К счастью или к сожалению, разбойников на борту своего воздушного судна Сашин отец так никогда и не встретил, а олень… ну что олень… олень с ветвистыми рогами и с сидящей на нем в красной шубке отважной Гердой получил Гран-при на конкурсе юных талантов Москвы.

Прямо навстречу Саше летело, нет, не парнокопытное животное, а знак поворота на Роудон. Через четверть часа, спустившись вниз по узкой горной дороге, вновь окруженной всем разнообразием хвойной растительности, девушка уже слушала напутствия паренька с заправочной станции, который, внимательно изучив адрес на листочке, старательно прочерчивал ей на только что купленной карте города самый короткий маршрут. Поблагодарив любезного «навигатора», она забралась в машину и ощутила очередной приступ паники по поводу предстоящей встречи. «Может быть, просто уехать? Еще не поздно передумать. Поброжу пару дней по Монреалю и поменяю билет. Да, хотела отдохнуть, но что мешает просто купить тур в Турцию или в Египет, или даже на острова. Почему бы и нет?» Куклы хорошо продаются. Она может себе позволить лежать на песке, смотреть на море и не травмировать душу. Не может! Душа жаждет быть травмированной, обожженной воспоминаниями, опаленной радостью. А если ее появление не вызовет никакой радости? В конце концов, они столько лет не общались. Они, наверное, и думать забыли о той девочке, которая когда-то пропадала в их доме. Которой всегда было тепло и уютно в тесной однокомнатной квартирке, где ее непременно ждали горячие пироги, проницательные глаза и добрые советы.

— Проходи, Сашура, проходи, — так ее называли только здесь. И ей очень нравился такой вариант своего имени, но почему-то она не могла себе представить, что кто-либо еще, кроме этих людей, может так к ней обратиться. Вряд ли кому-нибудь другому на всем белом свете удалось бы повторить эту ласковую и вместе с тем чуть ироничную интонацию, с которой появлялся на пороге дядя Нодар и тут же сообщал степенно и громко, будто Сашин визит должен был стать новостью номер один на всех информационных лентах: — Эсма, наша красавица пришла.

— Чудесно, — тут же летело из комнаты звонкое меццо-сопрано, — я только что обнаружила в шкафу восхитительное платье. Сашура, ты должна померить. Мне уже не по возрасту, а тебе подойдет. — И тетя Эсма, легкая, хрупкая, миниатюрная, появлялась в коридоре, продолжая рассказывать о том, какое великолепие из шелка и кружев завалялось где-то на антресолях специально для Саши. А Саша не слушала, только смотрела во все глаза на тетю Эсму и поражалась, как эта красавица, с ее тонкими запястьями цвета слоновой кости, высокими скулами, бледным, словно восковым лицом, темными миндалевидными глазами с поразительной, свойственной грузинкам глубиной и поволокой и волосами — длинными, гладкими и черными как смоль, может думать, будто что-то может оказаться ей не по возрасту, что кто-то может носить ее вещи. И этот кто-то — она, Саша, — угловатая, прыщавая и краснеющая от одного только взгляда, обращенного в ее сторону.

— Сашура, ты только посмотри, как тебе идет! — Хрупкие руки крутили ее перед зеркалом, поправляя завернувшиеся кружева, разглаживая слегка замявшийся шелк. — Просто красотка, ни убавить ни прибавить. Хотя нет, постой-ка! Прибавить все-таки можно, — длинные пальцы в мгновение ока сооружают у девочки на макушке вечернюю прическу. — Да, так еще лучше. У тебя локоны очень густые. И великолепно смотрятся. Мне бы хотелось такие иметь. — И Саша мгновенно вспыхивает. «Тетя Эсма считает, что у меня может быть что-то лучше, чем у нее. Это нелепость какая-то. Где я и где она — умница, красавица, талантливый переводчик, а еще у нее и голос, и слух, и на гитаре играет, а мне медведь на ухо наступил. Она играет, а дядя Нодар слушает, улыбается в свои усы и хвалит ее: «Ах ты, моя птичка-невеличка!» А на меня так никто не посмотрит и никто не назовет своей чито-грито. Разве что папа… Но на то он и папа, чтобы нахваливать свою дочку».

— Ладно, Эсма, совсем девчонку замучила. Одела уже, теперь накормить надо. Пойди сообрази что-нибудь поесть.

И волшебница послушно отпускала Сашу, ускользала, и вот уже с кухни доносилось звяканье тарелок, и летел через всю квартиру вопрос:

— Вам мужужи или харчо?

— Харчо, — откликался дядя Нодар, а Саша смотрела на него восхищенно и пыталась понять, как ему удается управлять королевой.

— Что, Сашура, не понимаешь? — глаза хитро блестели, губы растягивались в лукавой улыбке.

«Ну как ему удается прочитать мои мысли?»

— Не понимаю, — соглашалась Саша, и дядя Нодар весело смеялся, качал головой и немного обидно заключал:

— И не поймешь!

Но однажды смеяться не стал, подозвал девочку к себе, махнул на стену, спросил:

— Что это?

Саша старательно вглядывалась в рисунок, не нашла ничего особенного, сказала:

— Картина.

— Экая ты торопыга! «Картина». Это я и без тебя знаю. А на картине что?

Девочка изучала репродукцию не дольше минуты. «Ясно, что где-то подвох, но где, в чем?»

— Ну, здесь море, солнце, лодки, рыбаки куда-то плывут.

— «Куда-то», — передразнил дядя Нодар. — Рыбаки плавают за рыбой, а не куда-то. А на картине, Сашура, впечатление художника от увиденного. Его впечатление — теперь твое впечатление. Impression, импрессионизм, понимаешь?

Саша кивнула. Про импрессионизм она что-то слышала.

— Вот ты удивляешься, как это Эсма меня слушает, а здесь нет никакой загадки. Просто я произвожу на нее впечатление. Чем? Я и сам понять не могу. И она, думаю, не понимает. Если бы поняла, то все, Сашура, конец, никакой магии, и пора разбегаться. Как в этом фильме, помнишь: «И что это я в тебя такой влюбленный?» Влюбленный, потому что находишься под впечатлением. Можно долго в таком состоянии находиться, а можно всего несколько секунд. Бывает первое впечатление, второе, третье, последнее, но его надо производить. Надо, чтобы тебя запоминали, чтобы на тебя реагировали, чтобы не только ты не оставалась незамеченной, но и сказанное тобой, сделанное помнилось и ценилось.

— А как? Как создать впечатление?

— В корень зришь! Маладэц!

Саша снова покраснела. Когда дядя Нодар переходит на грузинский акцент, он действительно доволен слушательницей и хвалит не просто так, а заслуженно. Признание собственных успехов всегда окрыляло ее, придавало храбрости, позволяло проявлять настойчивость:

— Так как же?

— Деталями, Сашура, деталями! Вот ты думаешь, все люди способны подробно запоминать, кто как выглядел, в чем был одет и что говорил. Нет, запомнят оригинальную вещь, цветущий вид или мешки под глазами, смороженную глупость или шикарный анекдот. Одной деталью можно как удивить, очаровать, преподнести себя на блюдечке с золотой каемочкой, так и наоборот, испортить о себе всякое впечатление.

— И что же делать?

— Думать. Всегда думать, прежде чем что-то сказать или сделать. Это природа может себе позволить вознести солнце над морем и одним этим движением оставить в твоей душе неизгладимый след, а у нас так не получится, не тот размах. Поэтому, Сашура, для того, чтобы добиться нужного впечатления, надо понимать, чего ты хочешь, и тогда будешь знать, как это сделать. Вот я хочу есть и знаю, как получить желаемое. А Эсма, предположим, хочет новое платье, и она тоже владеет тысячей способов достижения своей цели. Но это просто, здесь все пути известны, все дорожки проторены, а если задача посложнее, если ей, допустим, надо слово подобрать емкое для перевода. Такое, чтобы читателя зацепило, проняло, тогда как быть?

— Как?

— Думать, я же тебе говорю, балда, думать надо. Ты мне на прошлой неделе принесла куклу и спросила: «Кто это? Кого это я такого сделала, дядя Нодар?», а я что ответил?

— Красная Шапочка.

— А почему я так быстро угадал?

— Из-за шапочки.

— Вот. Правильно. А если бы ты принесла мне печальную темноволосую куклу в платье из итальянского шелка и парчи, что бы я мог сказать?

— …

— Ну, я бы не молчал, конечно, я бы предложил варианты: Джульетта, Тоска, Беатриче… Просто грустная итальянка… Но точно я определить бы не смог. А знаешь, чему больше всего радуется посетитель музея? Не специалист?

— Чему?

— Собственному уму и сообразительности. Человек счастлив до безумия, когда ему кажется, что он сумел разгадать замысел автора, а табличка у экспоната лишь подтверждает это. Но правда в том, что догадаться мы можем лишь тогда, когда художник позволит нам сделать это, и никак иначе. Далеко не у всех людей настолько богатое воображение, чтобы понять Дали и позднего Пикассо, но, знаешь ли, эти гении умели производить впечатление. Кто-то запоминается своей неординарностью, кто-то — великолепной детализацией и высокой степенью достоверности. Главное — произвести впечатление, а какой путь выбрать — каждый решает сам.

Саша этот вопрос так до сих пор и не решила. В ее художественном воображении абстрактное прекрасно уживалось с предельно реальным и естественным. Она могла неделями думать, как сделать куклу Наташей Ростовой и никем иным, а могла за несколько часов смастерить коллаж из лоскутков и тряпочек, назвать этот взрыв эмоций «Летним настроением», собрать хорошие отзывы критиков и получить гонорар от того, кто впечатлился и решил, что разгадал замысел творца. Она так и не научилась всегда следовать совету дяди Нодара. К сожалению, думать получалось далеко не так часто, как хотелось бы. Зачастую руки опережали мысли, а иногда и слова слетали с губ раньше, чем удавалось сообразить, к каким последствиям может привести сказанная фраза.

Дядя Нодар уже тогда видел, что в их любимой Сашуре в равной степени сочетаются порывистость и усидчивость. И Саша порой страдала и от своих внезапных поступков, и от слишком долгих раздумий над персонажем, в то время как ее идею с успехом воплощали конкуренты. Но… она придерживалась принципа, что мера хороша всегда и во всем, и старалась не переступать ту грань, за которой стремительность превращалась в резкость, а вдумчивость оборачивалась медлительностью.

И в данный момент ей не в чем было себя упрекнуть. Решение приехать в Роудон было, конечно же, искренним, волнительным, добрым порывом, но порывом, осуществление которого она планировала несколько недель. Планировала, но так и не сумела вывести четкой стратегии своих действий. В конце концов, вряд ли кому-нибудь часто приходится стоять на пороге дома тех, с кем когда-то виделись чуть ли не каждый день, а потом не общались почти двадцать лет. Стоишь и не можешь решить, постучать ли или все-таки позволить себе смалодушничать: спрыгнуть с крыльца и исчезнуть еще лет на двадцать, до следующего взрыва внезапно нахлынувших чувств.

Она стояла перед дверью, она уже сжала руку в кулак, чтобы поднять ее и постучать, как вдруг из дома послышался веселый смех.

«Знакомые нотки, но они не принадлежат дяде Нодару. Они… они…»

И за секунду до того, как Саша поняла, кого слышала за дверью, она распахнулась, и на пороге возник обладатель веселого смеха. Улыбка сползла с его лица, выражения сменялись одно за другим: удивление, боль, неверие, надежда, радость. Радость? Ну уж нет. Радоваться она ему ни за что не позволит. Ее лицо при всем потрясении осталось непроницаемым. Она только машинально и как-то безучастно отметила: «постарел», повернулась, сошла с крыльца, не замечая, что ее зовут, за ней бегут. Увидела лишь в зеркало заднего вида: тетя Эсма такая же маленькая и худенькая, волосы седые и почему-то кудрявые. «Наверное, химию сделала. Мечты сбываются». А дядя Нодар такой же огромный, но грузный и прихрамывает, поэтому и не догнал, поэтому и остался стоять растерянно посреди дороги и что-то кричать, когда она метнулась в «Фиесту» и в мгновение ока сорвалась с места. Она не смотрела на двух пожилых людей, застывших в недоумении и провожающих ее машину с нескрываемой болью в глазах, она не могла оторвать взгляда от человека, не сделавшего и шага, от того, кто так и остался стоять, прислонясь к косяку двери, от того, кого хотела видеть меньше всего на свете, от того, на которого хотела посмотреть еще хотя бы мгновение, прежде чем машина увезет ее из внезапно возникшего прошлого. «И кто сказал, что возвращаться всегда приятно? Какая-то чудовищная, циничная, абсолютно лживая ересь! Никаких возвращений! Только вперед!»

7

— Самат! Это непростительная глупость! Если упустишь эту девушку, бобылем останешься. В конце концов, статус статусом, но не многие родители согласны дочерей за своих ровесников отдавать. А ты не молодеешь, Самат! И я не молодею, а я внуков хочу. И не просто улыбаться им из кровати паралитика, а воспитывать. Принимать деятельное участие и…

— С чего ты взяла, что тебя разобьет паралич?

— Разобьет, если ты не женишься в ближайшее время.

— Мам, а что, если я женюсь чуть позже на женщине с ребенком? Внук уже готовый будет, и не совсем маленький, так что и ждать не придется, а можно будет сразу начинать воспитывать.

— У тебя есть женщина с ребенком? — Мать, как всегда, была слишком проницательна. — Разведенных татарок не бывает.

— Да сколько угодно, мам. Мы в двадцать первом веке, а не в каменном. Татарки бывают всякие. Так же, как и все остальные. И женятся люди по нескольку раз, и в однополые браки вступают, и в межнациональные, между прочим, тоже.

— Через мой труп!

Снова здорово. Спорить бесполезно. Он и не спорил, так — отбрыкивался машинально. Ну не жениться же, в самом-то деле, на очередной испуганной волоокой лани, которая, кроме «да», и слов-то других не знает. И где только мать их находит? Ведь уже столько лет в Москве живет, а как съездит в деревню, так возвращается с очередной «подходящей» кандидатурой для сына. Когда же поймет, что это бесполезно. Должны же быть какие-то границы у человеческой слепоты! Разве не достаточно того, что Самат не пошел наперекор ее воле, искалечил всю свою жизнь, нет, две жизни, и даже больше. Этого ей недостаточно. Теперь надо еще испортить существование какой-нибудь молоденькой несмышленой простушке только ради того, чтобы насладиться общением с внуками.

— Саматик, ну я тебя прошу, а? Я уже позвала людей! — Мать сменила тактику: вместо властной женщины на сцене теперь обиженный, вымаливающий молока котенок.

«Поломаться еще или пора согласиться?» Самат уже давно не занимался самообманом, он прекрасно знал, что мама обязательно найдет аргумент, который заставит его поддаться на уговоры. Оставалось только благодарить судьбу за то, что жениться на многочисленных претендентках действительно было не обязательно. Угроза развода страшила маму еще больше, чем перспектива не увидеть внуков. Так что от нежелательной женитьбы он был застрахован, а другим просьбам и приказам матери всегда подчинялся, во всем потакал и знал, что никогда не сможет перешагнуть через то, что сам считал предрассудками. И не потому, что смиренно верил в угрозу матери обратиться в труп, как только воля ее будет нарушена, а оттого, что традиции, заложенные в человеке, подчас не подвластно истребить ни твердому разуму, ни сильному чувству.

И вот уже рубашка отглажена, костюм надет, морда выбрита и приобрела гостеприимно-заинтересованное выражение.

— Познакомься, Саматик, это Ильзира. Правда, красавица?

— А вот и наша красавица! Иришка, познакомься, это Самат.

— Самат? — Девушка такая, что у него перехватило дыхание. Он получил мощный толчок в плечо от приятеля, прежде чем спохватился, пришел в себя и откашлялся, чтобы вновь обрести способность разговаривать.

— Можно просто Сема.

— А Самат — это что за имя?

— Обычное имя. Татарское.

— Татарское? — Она рассматривала его с нескрываемым интересом. Он смутился, хотя стесняться нечего. Нечасто ведь увидишь голубоглазого, светловолосого татарина. И притом вполне симпатичного. Теперь было просто необходимо подкрепить все это чувством юмора и недюжинным умом, чтобы она не сказала: «Увидимся…» и не растворилась в толпе студентов. Ничего оригинального не приходило в голову, но «мимолетное видение» и не думало исчезать. Тряхнуло копной волос, слегка задев локоном его щеку, сняв таким образом вопрос о возможной галлюцинации, и спросило:

— Это правда, что ты в Карелию собираешься?

— Да, я давно хожу.

— Здорово! Я тоже сплавляюсь. Ищу компанию. Мои на Алтай идут, а мне пока боязно, опыта такого нет, чтобы по тамошним порогам кувыркаться.

— Да, в Карелии попроще будет.

— Так я не поняла, берешь меня с собой или нет?

— Беру, конечно! — Нет, если бы это был сон, он уже давно бы проснулся.

— Только у меня нагрузка.

— Большая?

— Совсем не маленькая. Килограмм сорок пять, лет — пятнадцать, зовут Сашей.

— Брат?

— Сестренка.

— Ладно, возьмем.

— Ну, чтобы взять, надо еще разрешение у родителей получить, а то они, пока доверием к компании не проникнутся, никуда ее не отпустят, а я без нее не пойду.

— Думаешь, если я попрошу…

— Ты?! Нет, что ты! Мы с тобой еще не вызываем никакого доверия. — От этого легкого, беззаботного «мы с тобой» ему захотелось подпрыгнуть высоко-высоко. — Вот если бы старший группы… Сможешь устроить?

Самат в секунду представил, как малейшее колебание мгновенно заставит его — прыгающего и парящего — рухнуть на землю, и выпалил, не раздумывая:

— Смогу.

Но одно дело сказать, сделать — совсем другое. Борис, самый опытный в команде и к тому же профессиональный спортсмен, согласился на авантюру только тогда, когда к слезным мольбам Самата присоединились две бутылки портвейна, часы с шагомером и высококлассный спиннинг, на который скинулись всей группой, дабы не потерять совсем уж было отчаявшегося друга.

Цель была достигнута. И вот уже Ирина сидела в вагоне, весело смеясь над шутками новых приятелей, но при этом ревностно оберегая безопасность младшей сестренки. Хотя волноваться было не о чем: все тогда восприняли Сашу как ребенка. Она действительно походила больше на девочку, чем на пятнадцатилетнюю девушку: маленькая, тонкая, какая-то беззащитная и вместе с тем слишком серьезная для своих лет. Единственное, что объединяло сестер, — тяжелые, темные волосы, обрамляющие овальное, чуть полноватое лицо одной и закрывающие высокие худые скулы другой. Впрочем, он не слишком хорошо помнил младшую, его привлекала старшая, и с каждым днем, замечая кокетливые взгляды, повороты головы, легкие касания рук и плеч, он все больше отдавал себе отчет в том, что что-то обязательно будет. И если раньше Самат желал этого, то теперь другое чувство распростерло над ним свою власть: он отчаянно боялся, что это неведомое «что-то» обернется чем-нибудь серьезным.

— Это несерьезно, Самат! Ты снова все портишь! Что подумают о тебе наши гости? — шипела в ухо мать ядовитым шепотом. Он одновременно и понимал ее возмущение, и удивлялся ее поведению. Да, он согласился принять гостей, но вовсе не обещал развлекать их. И потом, он уже давно разучился это делать: без практики теория быстро забывается, а практиковаться в искусстве флирта у него нет никакой необходимости.

— Сидишь как пень. Слова не вытянешь. Даже девушка — уж на что робкая, а и то решилась какие-то вопросы задать.

«Слава Аллаху! Значит, в жизни у нее еще не все потеряно. Может, встретится ей кто-нибудь достаточно нормальный для того, чтобы понять, что женщина тоже имеет право голоса».

— А уж родители ее и так, и сяк. Что называется, и на хромой козе, и на кривой кобыле, а ты заладил как попугай: «Да. Нет. Нет. Да». Ну кому такой жених понравится?!

«Не понравится — и прекрасно!»

— Что ты разулыбался? Ты мне не здесь улыбайся, а там. Уж если воды в рот набрал, так дай хотя бы почувствовать людям, что рад знакомству. Будь повежливее, сынок, ладно? А то у меня складывается ощущение, что ты сейчас не с нами, а с кем-то другим.

«Я всегда с кем-то другим».

— Ладно, мам, я попытаюсь. Не знаю, что на меня нашло.

— Вот и хорошо, вот и славно! Ну пошли, пошли, а то нехорошо получается. Они там — мы здесь. Бери вот блюдо, и понесли к столу.

— Мам, ты иди. — Он передал матери тяжелое блюдо с калжой[2]. — Я сейчас.

— Что такое? — Брови матери снова грозно поползли вверх.

— Ничего. Сейчас покурю и приду.

— Много курить вредно, — удовлетворенно заключила она и удалилась, гордо неся перед собой угощение. А почему бы не быть довольной? Последнее слово, как всегда, за ней, и гости в доме, и калжа пахнет замечательно и обещает оказаться божественной. В общем, все как обычно: все следуют заведенному порядку и разработанному плану. А если сделка и не состоится, то хотя бы весело проведем время.

Самат достал сигарету, покрутил между пальцами, убрал обратно в пачку. Курить не хотелось, он и так уже пять раз сбегал из гостиной под предлогом вредной привычки, так что желания отравить себя очередной порцией никотина не испытывал. Хотелось другого. Он прикрыл дверь кухни, достал из кармана мобильный и набрал номер. Услышав ответ, заговорил тихо и быстро:

— Знаю, что нарушаю договор, звоню в выходной, но я ведь редко это делаю, правда?

— И всегда не просто так. Что на сей раз?

— Очередная невеста.

— И тебя это не радует?

— Нет.

— Она глупа, уродлива, неприятна?

— Нет, весьма миловидна и даже кое-что соображает.

— И у тебя хватает совести мне об этом говорить?

— Я же ее к себе не звал. И потом, какая разница: глупа — умна, красива — уродлива. Ты же знаешь: мне все равно!

— Когда-нибудь тебе станет не все равно.

— Не станет!

— Брось, Семка! Мне сорок, а тебе водят двадцатилетних. Ты что — не мужик, что ли?

— Дура ты, Ирочка.

— Дура, — почему-то согласилась она, и трубка тут же запиликала ему в ухо короткими гудками.

8

Конечно, она была дурой. Разве может умный человек позволить себе столько лет прозябать в пучине лжи и горя, барахтаться в двух параллельных мирах, отчаянно желая наконец остаться в каком-нибудь одном, но ничего для этого не делая? Она была дурой. Она плыла по течению, словно все еще сплавлялась по той давней горной реке, название которой уже никто не помнил. Вокруг бушевали страсти: друзья и знакомые женились, разводились, снова женились, опять разводились, меняли места работы и жительства, строили планы и воплощали их в жизнь. А Ира спокойно, размеренно покачивалась в своей гавани все в той же квартире, с тем же мужем и на той же должности редактора научного журнала. Нет, за двадцать лет работы она несколько раз переводилась из «Вопросов филологии» в «Русский язык» и обратно, но можно ли назвать подобные кульбиты изменениями в карьере: тот же круг тем, те же авторы, похожие статьи и абсолютно идентичная, механическая работа. Другие на ее месте давно уже насытились бы палочками и двоеточиями и нашли себя в других издательствах, которые занимаются выпуском художественной литературы. В конце концов, там и возможностей больше, и оклады повыше, и голова работает, а не скользит механически глазами по очередному опусу на тему «Значение палатальных согласных в фонематическом строе русского языка». Другие так бы и поступили. А Ира такая, какая есть: старый муж, старая работа. И даже любовник — и тот старый.

Она так и сидела, сжимая телефон в руке. Потом очнулась, набрала несколько цифр и тут же отбросила трубку. Когда она перестанет пытаться звонить брату? Почти месяц прошел, а она через день насилует телефон его номером. И сбежать некуда, чтобы примириться с потерей. Саша вот укрылась в Монреале и не дает о себе знать. Впрочем, сестра считает, что ей гораздо больнее. Конечно, они с Вовкой были почти погодки, а вели себя и вовсе как близнецы. Ни дня не могли прожить, чтобы хотя бы не перемолвиться словом друг с другом, а после смерти мамы сблизились еще сильнее, словно каждый взял на себя заботу о другом. Ира всегда была для них старшей, немного чужой: слишком правильной, слишком счастливой.

Была такой для них обоих, пока от Вовки не ушла Ляля. И тогда она ему рассказала. Сама не знала зачем. То ли потому, что хотела утешить: «Не одному тебе плохо. В моей жизни тоже не все так гладко, как кажется», то ли оттого, что самой понадобилось утешение: «Я так устала играть в счастье, так устала жить в сказке для окружающих, я все время вру, Вовка. Мише, детям, вам, себе — всем. У меня все наполовину, а так хочется целого пирога. Помнишь, как в детстве: сбегать в булочную, купить пятикопеечный рогалик и съесть, ни с кем не поделившись. Это ли не счастье? А я все время этот рогалик рву, нет, даже не рву, а так, крошу на малюсенькие кусочки, чтобы всем досталось». А может быть, она просто хотела тогда услышать совет? Да, советчиков в ее ситуации нашлось бы много, да какой толк от чужих наставлений человеку, которым движет река? Ира захочет повернуть направо, а как повернешь, если русло для тебя давно уже налево проложено? Нет, не советов тогда ждала она и не помощи искала. Просто хотела выговориться. И выговорилась, и выговаривалась потом постоянно.

А теперь что? Теперь и поговорить-то не с кем. Саша думает, ее горе больше, что в ее мире не осталось никого, кроме кукол. А что куклы? Разве этого мало? Куклы — это тоже жизнь, много жизней, которые Саша проживает одну за другой, создавая очередной персонаж. И у Вовки было много историй, в каждой новой песне — проигранная судьба. Вовка и Саша — творцы, а Ира — так, обыватель. Обыватель, пускающий всем пыль в глаза, убедивший окружающих в своей непогрешимости, прямолинейности и четкой направленности на следование однажды принятому курсу. А у нее ведь и курса даже никакого нет: произвольные зигзаги и повороты. Иной раз встретится какой-нибудь камушек, о который можно споткнуться, опереться и выскочить на берег, но она камни обходит стороной, потому и плывет до сих пор в своей топкой, грязной речушке. И никто, кроме ее единственного спутника, не ведает об этом заплыве длиною в жизнь. Вовка вот знал. И ей было так легко от того, что можно было с кем-то делиться. Просто делиться, не ожидая спасения, не прося совета, не получая осуждения. Так хорошо было осязать плывущее из телефонной трубки сочувствие. А теперь кто ее пожалеет, кто подставит плечо? Саша? Сама мысль об этом казалась Ире нелепой. С кем угодно можно было поделиться своей историей, но только не с младшей сестрой. Она лишь на секунду представила.

— Как ты могла? Как могла? — У Саши от негодования определенно началась бы нервная дрожь. Она бы наступала на Иру, гневно встряхивая кудрями, испепеляя взглядом ту, что столько лет была образцом порядочности и вдруг в один миг слетела с пьедестала.

И что бы сделала Ира? Пошла бы на поводу у своей обыденности: стала бы оправдываться и защищаться? А какой лучший способ защиты? Конечно же, нападение:

— А Вовка все знал, слышишь? И никогда не говорил мне ни слова упрека!

— Вовка? Знал? — Это окончательно доконало бы Сашу. Ира могла себе позволить рискнуть лишиться Сашиного уважения, но лишить его Вовку у нее никогда не хватило бы духу.

Саша слишком любила брата, чтобы теперь, кроме его смерти, еще переживать и разочарование в нем. Она любила говорить:

— У тебя, Иришка, есть муж и дети, а у нас с Вовкой только мы, и больше никого.

— А я?

— А я же говорю: у тебя муж и дети.

У них — Ириных младшеньких — и правда никого не было, зато было то, что делало их связь еще прочнее, понятнее. Они могли часами делиться друг с другом планами, задумками. Саша показывала Вовке эскизы, и он легко представлял конечный результат, а Ира видела лишь карандашные линии на белой бумаге.

— Ну как же ты не можешь понять? Здесь шляпка, здесь локоны. Ир, неужели не видишь? Саш, а из чего волосы делать будешь?

— Наверное, из пряжи. В этом образе важна натуральность.

— Согласен. Хлопок или шерсть?

— Скорее шелк.

— Точно, как я не догадался?! Ир, ну теперь взгляни. Вот же шелковые нити волос, а тут глаза, и платье, смотри, вразлет. Я прям вижу эту Офелию, а ты?

— Да-да, кажется, я тоже начинаю что-то представлять…

— Врешь, — Вовка радостно гоготал, — ты же не видишь утопленницу.

Ира тоже улыбалась. Подумаешь, не рассмотрела утопленницу на бумаге! А зачем ей это? Она утопленницу каждый день в зеркале видит.

Вовка легко сочинял песни, и когда исполнял их сестрам, Ира просто слушала голос брата, а Саша вслушивалась:

— Здесь надрыва слишком много. Ни к чему это, у тебя и так текст душу переворачивает, а крик только смазывает впечатление. А в этом месте лучше ускорить темп, иначе мелодия получается какой-то затянутой, нудной.

Ира недоумевала: зачем она это делает? Зачем обижает брата? К чему придирается? А Вовка лишь радовался замечаниям, благосклонно принимал критику:

— Умница ты моя! Что бы я без тебя делал? Вот слушай: так лучше будет?

И снова пел. Ире казалось, что ничего не изменилось ни в голосе, ни в нотах, а Саша благосклонно кивала, и Вовка, откладывая гитару, радостно соглашался:

— Да, ты права. Я произведу фурор в гараже!

— Ты произведешь фурор во всем мире!

Ира многозначительно хмыкала: для чего, спрашивается, тешить человека бесполезными иллюзиями? Если у Саши получилось прыгнуть выше головы, это еще не значит, что всем по силам покорять высоты. Зачем за уши тащить человека к вершине, если ему комфортно у подножия? Она всегда считала, что брат был искренне счастлив тем, что имеет: стабильная работа в автомобильном салоне, обеспечивающая такие недешевые хобби, как спортивные мотоциклы и музыкальная группа, тесный круг единомышленников, собирающихся в гараже, песни, обнажающие душу. Так ли уж необходимо обнажать душу перед массами? Ира скорее умерла бы, чем на это решилась. Вот Саша привыкла, наверное, к тому, что критики, рассматривая ее работы, выносили вердикт, в каком состоянии находился автор, выполняя ту или иную модель, а Ира ни за что не согласилась бы, чтобы ее так пристально изучали, направляли на нее линзы микроскопа. Она не была стеснительной. Просто слишком много личного скрывалось внутри. Внешнее было доступно и понятно, Саша же говорила: муж, дети… Добавить в этот коктейль рутинную двадцатилетнюю деятельность на ниве грамматики и словообразования, и перед вами идеал современной счастливой женщины. Но идеал, как известно, лишен недостатков, и незачем его разглядывать через лупу. А Вовка, оказывается, был готов быть подвергнутым пристальному вниманию общественности.

— На мою выставку приходил один музыкальный продюсер. — Саша так сияла от удовольствия, что Ира не нашла ничего лучшего, чем спросить:

— Симпатичный?

— Нормальный вроде. Я как-то не рассматривала. — Саша недоуменно пожала плечами.

— А что ты так радуешься?

— Я дала ему кассету с Вовкиными записями, и он обещал позвонить, если ему понравится.

— И?

— И позвонил! Оставил телефон, попросил Вовку с ним связаться. Хочет встретиться.

— Саш, зря ты! Вова не пойдет.

— Конечно, не пойдет! Побежит!

И он побежал. Ира только тогда, несколько месяцев назад, увидев сияющего брата с подписанным контрактом, поняла, насколько они похожи, Саша и Вовка, и насколько далека была от них она сама. Эти двое были полны радостных ожиданий, к чему-то стремились и хотели от жизни максимума, а Ира давно уже привыкла жить согласно давно установленному минимуму и не пыталась покорить другие высоты.

— Мам, ты чего замерла над трубкой? — Голос дочери требовательным дискантом ворвался в мысли. — Ты кому-то звонишь, или я могу взять телефон?

— Бери, пожалуйста. Мне не надо.

— Да? А выглядишь так, будто это самая большая ценность в твоей жизни.

— Не хами, Маш! И вообще, зачем тебе мой телефон? Возьми свой или городской.

— Нет, не могу. Он не подойдет, если увидит мой номер.

— Кто это «он», интересно знать?

— Ну, так… один мальчик. Да какая разница, мам?!

— Маша! Ты зачем унижаешься? Никогда не звони мальчику первой!

— Никогда не звони мальчику первой, Ирина. Дай ему получить удовольствие от игры в охотника и добычу. Чем дольше и труднее охота, тем ценнее улов! — Этому нехитрому совету мамы Ира всегда следовала легко, без каких-либо мучительных усилий со своей стороны. Возможно, она и не считала себя красавицей, но здравый смысл и собственное отражение подсказывали ей, что если сегодня не позвонит один охотник, то завтра провода начнет обрывать другой.

Установка работала и не давала сбоя до встречи с Саматом, но через два дня после возвращения из похода Ира уже была готова изменить установленным правилам. Она была уверена: что-то случилось, иначе почему он до сих пор не позвонил, не предложил встретиться? А ведь позвонили уже все, повспоминали о ночевках, о трудных и не слишком порогах, посетовали на то, что до следующего лета еще целый год учебы. Ребята наперебой звали в кафе и кино, даже самодовольный Борис сказал, будто облагодетельствовал: «Захочешь куда-нибудь сходить — позвони». Она еще засмеялась:

— Непременно. — «Сейчас, разбежался. Спешу и падаю. Нужен мне этот нарцисс».

Ей не был нужен ни нарцисс, ни симпатичные, обходительные близнецы с физтеха, ни балагур и затейник, вечно пахнущий ксилитом химик Сережа, предлагающий отравить любого, кто посмеет обидеть «красу Ирину», ни приятель из соседнего подъезда, регулярно предлагавший встречаться не только на собачьей площадке. Но Ира к нему на свидания бегала только со стареньким пуделем, да и его рядом с собой без болонки не представляла. Хотя сам он собаки стеснялся, подчеркивал:

— Это мамина. Но по вечерам ей гулять страшновато. Так что я вот. — И многозначительно замолкал, давая понять, что в противном случае рядом с ним прыгал бы не веселый пушистый комочек, а гордо вышагивал бы огромный сторожевой пес.

Ира живо представляла себе, как когда-нибудь поправится, подурнеет, поседеет или с ней случится еще что-нибудь подобное, а он постесняется сказать знакомым, что это его жена. Сообщит стыдливо: «Вот женился когда-то…» И конечно же, непременно сделает паузу, намекая на свое благородство и величие души: «Подобрал когда-то, теперь уж не бросишь». Нет, о таком снисхождении она не мечтала.

Не интересовал девушку и интеллигентный Изя с его вечно съезжающими на кончик носа очками и желанием все в жизни подчинять математическим формулам и строгим расчетам.

— Вот, я построил схему. — И он гордо доставал из кармана смятый тетрадный листок, испещренный кружками, квадратиками, цифрами и стрелочками. — Согласно точному расчету я женюсь через два года, через три стану отцом, через пять повторю этот подвиг.

— А почему женишься через два года?

— Защищу диссертацию и сразу женюсь. Мысли о суетном не должны отвлекать ученого.

— А что, потом бросишь науку?

— Пойду в изобретатели. А изобретателю необходима муза. Тут уж без жены не обойдешься.

— Разумно.

— А то! У меня по-другому не бывает.

— А где, Изя, жену искать будешь?

— Так я уже нашел. Это ты.

— Я?! — Ира еле сдерживалась, чтобы не захлебнуться от смеха.

— Да, а ты что, против?

— Ну, я так понимаю, что в ближайшие два года ты будешь занят другими вещами, так что с ответом можно и подождать?

Изя заглядывал в листок, что-то проверял в фигурах и цифрах и удовлетворенно соглашался: «Можно», — и отбывал восвояси. А она отправлялась к маме и Саше со смехом докладывать о том, что обручена. «Но вы с папой можете не волноваться. В ближайшие два года на свадьбу раскошеливаться не придется».

— Я уже боюсь, Ирочка, что с таким подходом нам вообще никогда не придется раскошеливаться на твою свадьбу.

— Ты чего, мамуль? Мне всего двадцать.

— Уже двадцать! — И это говорила мама, которая еще вчера строго обучала дочь правилам игры. — Смотри, не провыбирайся.

— Не выбирая, нельзя сделать правильный выбор.

— Иногда и первое попавшееся может оказаться вполне приличным. — Мама настаивала.

Ира тут же вспоминала своего первого ухажера, который хвастался знанием двух стихотворений Евтушенко и ассортимента пива в ближайшем магазине, и брезгливо кривила губы:

— Нет, не может.

— Ох, смотри, Иринка! — И мама горестно качала головой. Что за напасть такая? Друзей хоть отбавляй, а ничего серьезного. А где новые знакомства взять? На девичьем филфаке очередь из женихов выстроиться не может. — Ох, смотри!

— Смотрю. — Ира подмигивала Саше, и они начинали дружно хихикать, а мама смотрела на них, смотрела, а потом тоже начинала смеяться. И так хорошо было, легко, беззаботно от этого общего смеха…

Но все это было до него. До похода, до Самата. Как давно это было! В какой-то прошлой жизни. Странно. Было в прошлой жизни, а не прошло, не заросло, не зарубцевалось. Так и слышатся отголоски в настоящем, так и ноет, будто в непогоду, старый шов. Как нелепо! Словно и настоящего никакого нет. А ведь есть. Вот же оно: стоит подбоченившись, смотрит вызывающе.

— Мам, так дашь телефон?

Ира тяжело поднялась из-за стола, покачала головой:

— Это, Мань, не выход.

— Что — не выход?

— Навязываться. Если с тобой не хотят общаться — не проси.

— А ты никогда не просила?

— Я? — «Лучше бы не просила».

— Ты. Не навязывалась?

Через десять дней после возвращения из похода Ира окончательно поняла: мысли о случайном приятеле с мехмата укрепились в ее сознании так прочно, что необходимо срочно либо найти им какое-нибудь оправдание, либо получить веские основания для того, чтобы окончательно избавить от них свою голову. И того и другого добиться можно было одним-единственным образом: найти повод для встречи. Одной из любимых ее песен была как раз та самая, про веселый ветер, а там, как известно, «кто ищет — тот всегда найдет». Нет, она не собиралась караулить, ходить в главное здание, узнавать расписание. А без подобной информации вероятность того, что студент филологического факультета МГУ может случайно столкнуться с «математиком», равнялась бы согласно известной теории Эйнштейна сотым долям процента. Можно месяцами не встречаться с соседями по подъезду, поэтому и ждать свидания с человеком, который все учебное время проводит в другом здании, было бы таким же нонсенсом, как подкарауливать медведя в лесу глубокой зимой. Ира, конечно, ощущала себя охотницей, но мерзнуть в сугробах в безнадежной засаде не собиралась. В конце концов, не зря же она с таким трудом выторговала у родителей разрешение взять в поход не только Сашу, но и новую видеокамеру. Теперь она была счастливым обладателем хроники сплавов, хохота, ругани, утренней рыбалки и ночных бдений у костра. Несколько мучительных вечеров у магнитофона — и новые технологии освоены: смонтирован веселый, легкий фильм, который только и ждет, когда же друзья-походники соберутся на просмотр. Оливье нарезано, стаканы с терпким молдавским наполнены и…

— Давай, Иришка, включай, не томи душу!

— Сейчас, все придут.

— Так больше некого ждать.

— А Семка? Вы его не предупреждали?

— А Самат отказат. — Это, конечно, Борис не может удержаться от того, чтобы не поерничать и не покрасоваться. — Так что демонстрируй свой шедевр, а то я на свидание опоздаю. — Разве можно не потешить уязвленную гордость и не продемонстрировать, что к нему, красавцу и умнику, и без нее очередь строится?

— Почему? — Ира искренне надеялась, что сумела скрыть все, что скрывалось в этом вопросе, кроме простого любопытства.

— Да дела какие-то. Не все ли равно? Запускай шарманку.

Вечер казался безнадежно испорченным. И только под занавес:

— Ир, Саматик просил, если копии делать будешь, на него тоже рассчитывай, а я передам.

— Я сама передам.

Передала. И с тех пор каждый раз в любой лавочке, что пестрит яркими прямоугольными коробочками с названиями кинолент, у нее возникало смешанное чувство приятной волнующей ностальгии и одновременно непреодолимой щемящей жалости к самой себе. А жалеть себя не надо. Слабые тратят время на жалость. Необходимо быть сильной. И если ей тяжело было это сделать, то Маруся обязана хотя бы попробовать:

— Навязывалась, не навязывалась… Может, и навязывалась, потому и знаю, что ничего хорошего из этого не получается.

— Совсем ничего? — дочка вдруг улыбнулась. А Ира… Ира сначала подумала о том, насколько таинственным и необъяснимым может быть духовный мир подростка. Ведь только что хмурилась, шла в атаку, наступала, готова была драться до последнего. А вот почувствовала в матери что-то кроме простых наставлений и надоевшего менторства, поймала искренность и уже готова хихикать и сдаваться. Это только в первую секунду промелькнуло в сознании Иры, а потом простой, дружелюбный, даже кокетливый вопрос дочери обрушился на нее всем своим оглушительным, отравляющим существование смыслом, о котором ведомо было только ей самой.

— На, звони, если хочешь. Я только предупредила. — «А как еще разговаривать с всезнающей юностью? Уже ничего не запретишь, не докажешь, не отгородишь от мира. А так бы хотелось костьми лечь, закрыть, спасти, уберечь. Но разве получится? Свою ведь голову не приставишь».

Телефонная трубка покинула кухню в руке обрадованной Маруси, а Ира, вместо того чтобы почувствовать горечь от поражения (ее не послушали, ей не вняли, от нее поспешили избавиться), неожиданно испытала невероятное облегчение. Словно это напичканное электроникой чудо техники, исчезнув из поля зрения, на какое-то время освободило ее от многолетней ноющей боли. Она успела включить телевизор, полюбоваться своим едва различимым отражением в оконном стекле, отметить, что даже по сравнению с признанной красавицей — актрисой, у которой как раз в это воскресное утро «пока все оказались дома», она выглядит совсем неплохо и… И вся безмятежность коротких мгновений спокойствия исчезла вместе с порывистым скрипом двери.

— Спайдермен готов завтракать, — объявил муж, не скрывая разочарования. Конечно. Недовольство естественное и вполне объяснимое: она встала больше часа назад и даже чайник включить не удосужилась.

— Скажи Спайдермену, чтобы чистил зубы. Я сейчас все сделаю.

— Ир, что-то случилось?

— Нет-нет, ничего. — «Абсолютно ничего. Все в полном, совершенном, навсегда организованном порядке. Ничего не случилось, кроме того, что у меня умер брат, сестра живет своей жизнью, дочь не желает слушаться, а Самат позвонил в выходной. Впрочем, исключая Володину смерть, во всем остальном действительно нет ничего необычного».

— Так я зову Спайдермена?

— Конечно. Я же сказала: через минуту организую ему парочку жирных мух.

Муж вышел. Чайник начинал закипать, шипя и булькая. Ире казалось, что вся ее жизнь состоит из таких вот равномерных то нарастающих, то затихающих шипений и бульканий, какого-то неспешного кипения в котле вместе с идеальным мужем — приличным человеком и хорошим отцом, дочерью — раньше милой и послушной, а теперь хамоватой, но по-прежнему способной на проявление теплоты и участия, и сыном, чей образ в последнее время постоянно разрывался между человеком-Пауком и Росомахой. И если бы не то, другое, принадлежащее только ей и заставляющее время от времени, подобно вулкану, просыпаться, достигать апогея, неизбежного эмоционального взрыва, вслед за которым можно было на какое-то время успокоиться и остыть, она уже давно сварилась бы в этом старом, раскаленном, покрывшемся нагаром кратере своей судьбы.

9

Нитки не желали слушаться, проскальзывали сквозь пальцы, выбивались из общего рисунка, делая куклу похожей на странного ежа с длинными, торчащими во все стороны колючками. Даже не стоило пытаться создавать что-либо, чтобы получить такой никуда не годный результат. Ведь собиралась же отдыхать. Дала слово и себе, и своей голове, и рукам, что возьмет тайм-аут, не станет высасывать идеи из пальца и напрягать мозги, глаза, кисти, измученные согревающей мазью суставы, которые давно нуждались хотя бы в непродолжительном избавлении от того, чтобы что-то скреплять, ретушировать, клеить, красить и связывать. И вот пожалуйста — тело бунтует и не желает мириться с обманом. Ему обещали месяц безделья, несколько недель безмятежного отдыха в компании любимых людей. А получилось одиночество в четырех стенах и единственное желание: выпить чего-нибудь прохладительного, чтобы хоть немного помочь не справляющимся с жарой кондиционерам. Поэтому и не клеилась работа, и не получалась кукла, и не наступало желаемого облегчения. Саше это и казалось странным (новый замысел всегда отвлекал ее, возвращал утраченное равновесие, поднимал настроение) и, с другой стороны, вполне обыденным — совершенно естественным. Она так настроилась на заслуженный отдых, что не имела права у себя его отнимать. Но разве она виновата в том, что единственным желанием, охватившим все ее существо после той неожиданной встречи, было как можно быстрее исчезнуть из Монреаля. Ни этот город, ни страна уже не казались ей не только хотя бы мало-мальски симпатичными и достойными, во всяком случае, мимолетного изучения. Напротив, теперь каждая встречная скамейка, любая клумба, не говоря уже о зданиях, памятниках и красотах природы, стали внушать ей непреодолимое отвращение. Для обычных людей Монреаль продолжал источать ароматы моря, свежей рыбы, легкого французского шарма, перемешанного с динамичной деловой жизнью, терпкого красного вина и обжигающего кофе, медленно потягиваемого в уютных кафешках. Город продолжал поражать гордым величием, разбавленным милой сердцу простотой и дружелюбием широко распахнутых дверей музеев, галерей, магазинов и ресторанов, но для Саши отныне каждая картина в музее Монреаля, любая, даже самая выдающаяся скульптура в его галереях, самое изысканное кушанье от знаменитого на весь мир шеф-повара или модный кардиган, выставленный в бутике известного дизайнера, — решительно все приобрело одинаковый запах. Да и каждая деревушка Канады, лес, тундра, ледник — все имело одинаковый неистребимый тошнотворный запах. Запах предательства.

Дальнейшее пребывание в стране, совсем недавно казавшейся ей интересной, полной ярких красок и волнующих впечатлений, в одно мгновение стало абсолютно невозможным. Она никогда не смогла бы вспомнить, как вновь очутилась в Монреале, в какой спешке собрала вещи, как приехала в аэропорт. Опомнилась, лишь когда сквозь пелену затуманенного сознания проступила мысль: «Эта девушка за стойкой, только что любезно улыбавшаяся и говорившая спокойным тоном, вроде бы чем-то недовольна». Служащая аэропорта и правда вышла из себя, пытаясь чего-то добиться от молодой женщины, застывшей около стойки и упрямо повторявшей:

— Мне билет. Мне билет.

— Я уже в пятый раз пытаюсь выяснить, куда вы хотели бы полететь?

— Я… Мне… В общем, я не знаю. Все равно. Куда дадите.

Изумленный взгляд из-за стойки и разноголосье собравшейся очереди:

— Девушка, вы издеваетесь?

— Мадам, примите решение!

— Хотел бы я оказаться на ее месте.

— А в Сомали согласна?

Саша не оглядывалась, не реагировала. Она молча протянула девушке свой билет до Москвы с указанной датой вылета через три недели и повторила твердо.

— Мне действительно все равно, куда лететь.

Регистраторша за стойкой вновь надела дежурную улыбку:

— К сожалению, ваш тариф не предусматривает обмена.

— Я не прошу вас менять билет. Дайте мне новый.

— До Москвы?

«Вернуться раньше? Пожалуй, не стоит. Начнутся вопросы, догадки, разбор полетов, ощупывание души… Нет, если есть возможность избежать объяснений, то лучше ею воспользоваться».

— Туда, пожалуй, не надо.

— А куда? — Теперь дежурная улыбка сменилась издевательской усмешкой.

«Бедная, — почему-то посочувствовала Саша. — Сколько ненормальных ей приходится обслуживать». Она бы еще поразмышляла о тонкостях работы с людьми, если бы не новые выкрики:

— Сначала реши, потом подходи.

— У меня вылет через полчаса. Долго это будет продолжаться?

— Уберите куда-нибудь эту ненормальную!

— Ой, она, наверное, террористка. Ее и направление не интересует. Надо ее проверить! Девушка, пригласите службу безопасности!

— Куда? — голос за стойкой повторил вопрос сквозь зубы, давая понять, что через какое-то время вполне способен внять горячему призыву и пригласить-таки людей в форме.

— На ближайший рейс в безвизовую страну.

Яростный стук клавиш, нахмуренные брови, треск и жужжание техники, небрежный взмах руки:

— Монреаль — Анталия, выход Е 52, посадка через двадцать минут.

Саша быстро схватила билет и поспешила в указанном направлении, услышав за спиной последние отзывы:

— Наконец-то!

— Товарищи, умоляю, пропустите, у меня вылет!

— Здесь у всех не посадка.

— Все же если и не террористка, то определенно ненормальная.

Ненормальная? А хоть бы и так. Разве нормально лететь в неизвестном, выбранном наугад направлении? А потом прилететь на море и вместо того, чтобы загорать и купаться, сидеть неделю взаперти, пытаясь нечто сотворить?! И нормально ли пытаться это нечто сотворить, не имея при себе ни папье-маше, ни красок, ни кистей, ни нормального клея?! Нормально тратить время на то, чтобы из пучка купленных в турецкой лавочке ниток соорудить вот это?!

Саша еще раз придирчиво оглядела лежащий перед ней комок ниток. «Впрочем, если разрезать имеющиеся в наличии тряпочки, попросить на ресепшн клей и постараться все же скрепить этот материал с нитками, то из этого длинноколючистого ежа вполне может получиться какая-нибудь незатейливая куколка. Синие глазки, черная пуговка носа, алый ротик, ручки и ножки враскоряку.

Девушка резко отбросила несостоявшегося ежа. «До чего же я докатилась! Не к кому обратиться, не с кем поделиться, не у кого больше попросить совета. Вот если бы Вовка…»

— Я в Турции, и ни о чем не спрашивай.

— А про погоду можно?

— Можно, но я ничего не отвечу, потому что неделю высовываюсь из номера только для того, чтобы не умереть от голода. Ресторан — на первом этаже гостиницы. В активе имею одну вылазку четырехдневной давности за нитками, поэтому о погоде не имею ни малейшего представления.

— У тебя в номере нет окна?

— Есть.

— Солнце светит?

— Светит.

— Подойди к окну! Что видишь?

— Море. Люди купаются.

— Хорошо?

— Хорошо.

— Море. Солнце. Люди купаются, а ты в четырех стенах сидишь. Да тебе никто не поверит, что ты в Турции была, если вернешься такой бледной поганкой.

— А я никому не скажу.

— А как же я?

— А ты не в счет.

— Почему?

И тогда она рассказала бы все: про Роудон, про изумленную тетю Эсму, растерянного дядю Нодара. Про человека, прислонившегося к косяку двери. Она бы призналась в бездумном, скоропалительном бегстве и непременно спросила бы:

— Что мне теперь делать?

— Ты еще у окна?

— Ага.

— Там все еще море, солнце и люди купаются?

— Ну да.

— И она еще спрашивает, что ей делать?! — Вовка непременно вставил бы пару непечатных слов, чтобы Саша не тешила себя иллюзиями и не воображала, будто брат способен оправдать людей, позволяющих себе такую роскошь, как перманентное пребывание в номере на курорте. А потом бы еще и добавил угрожающим тоном: — Ты меня поняла?

— Поняла.

— И что же будешь делать?

— Пойду покупать купальник.

— Умница. И знаешь что?

— Что? — Саша затаила бы дыхание, испугавшись, что сейчас он попросит выкинуть из головы все мучающие ее мысли, велит забыть о неожиданной встрече и тем самым покажет, что все ее переживания гроша ломаного не стоят и его нисколько не интересуют.

— Не покупай в горошек. От него у мужиков в глазах рябит, и они не могут сосредоточиться на главном.

— Главное, Вовка, — это душа.

— Так я и говорю: душа в горошек — ну просто ужас какой-то!

Она так живо представила себе разговор с братом, что не просто улыбнулась, а рассмеялась в голос. И смеялась до тех пор, пока безудержное веселье не сменилось горючими слезами от осознания всего масштаба постигшей ее потери. «Некому позвонить. Некому рассказать. Не с кем поделиться». Ну набрала бы она Ирин номер. Ну и сказала бы:

— Я в Турции, ни о чем не спрашивай.

— Почему не спрашивать? Как я могу не спрашивать? Что ты там делаешь? Ты же должна быть в Монреале. Я не понимаю, ты ездила к Эсме с Нодаром? Саша, что происходит?! С тобой все в порядке? Это тебя из Монреаля в Турцию позвали? Там очередная выставка? Или ты кого-то встретила?

— Я никого не встретила, Ир, не переживай!

— Я бы как раз меньше переживала, если бы ты наконец кого-то встретила. Сашуля, я понимаю, что тебе неприятно, но тридцать пять — это не восемнадцать, не двадцать пять и даже не тридцать, и с каждым годом…

— «Мои шансы и бла-бла-бла…» Я только позвонила, чтобы сказать, что со мной все в порядке.

— Да? Ну хорошо. Ой, извини, там, кажется, Маруся с Петей опять что-то не поделили. Я побегу, ладненько? Вернешься — поговорим.

Вот и весь разговор. А переживания ждать не могут, душевное волнение нельзя отложить на потом, для откровенности необходимы моменты, а не выверенное расписание. Что случилось? Когда из их отношений исчезла близость, которая была в юности? Саша ведь буквально в рот смотрела старшей сестре, ходила за ней хвостиком, подражала в манере причесываться, одеваться, говорить. С Ирой хотелось общаться, ее хотелось слушать, с ней можно было советоваться, думать, мечтать. А потом ее место прочно занял Вовка. Он стал другом, плечом, жилеткой, а Ира… В кого превратилась Ира? Может быть, она пыталась заменить им маму, которой не стало? Мама действительно умерла давно, но менторские нотки, учительское снисхождение стали проявляться в Ириных речах еще раньше. Конечно, она считала себя состоявшейся по сравнению с младшенькими. Имела право: муж, дети, работа. Все как у людей. «Наша святая», — так они с Вовкой часто между собой называли сестру. И Саша даже не знала, чего было больше в этом прозвище: иронии или все-таки преклонения. Нет, Иру не стоило посвящать в историю с Роудоном, она бы непременно завела песню о том, что им выпал шанс и надо было им воспользоваться. Ведь она давно уже заводила разговоры о нерушимости родственных связей, значении семьи в жизни любого человека и о пользе прощения, в первую очередь, конечно же, для того, кто простит.

— Мучаешься угрызениями совести? — обычно спрашивала Саша.

— Я? — Ира мгновенно вспыхивала, но упрямо отрицала всякие предположения о своих душевных муках: — Нет, конечно.

— Вот и я нет.

— Ну а если другой человек мучается, Сашенька?

— Пускай. Мне не жалко.

Ира была правильная, а Саша — нет. Ну а Вовка до последнего времени и вовсе считался неудачником. Так что им — младшим — было комфортно держаться вместе, подальше от готовых суждений, заученных фраз и высокомерного тона. Хотя последнее время Вовка не поддерживал Сашу в нападках на старшую сестру.

— Не кипятись, Сашуль, Ира просто желает нам добра, — отвечал он на жалобы об очередных нотациях о необходимости создания семейного очага.

— Что это ты ее защищаешь? — изумлялась Саша, а брат все переводил в шутку:

— Старый стал, сентиментальный.

— Тебе всего тридцать три.

— Христа в этом возрасте уже распяли.

— Ничего, ты еще поживешь.

Не пожил… Она уже не плакала, лежала на кровати, вбирала в себя остатки Вовкиной мудрости. Вытерла слезы, поднялась:

— Купальник, говоришь?

Необходимая тряпочка нужного размера и в яркую полоску вместо горошка обнаружилась за каких-нибудь пять минут в гостиничном магазине. Быстрая примерка, беглый осмотр себя в зеркало, резвые скачки по горячему песку, и вот она уже с удовольствием входит в море.

— А раньше я и не верила, что мертвые способны давать советы.

Саша произнесла фразу вслух и тут же поплатилась за это.

— А теперь верите? Вы умеете впадать в астрал и вызывать души умерших из космоса? — Какая-то тетка в цветастом купальнике и шляпе с широченными полями буквально схватила ее за руку и затараторила: — Вы для меня просто находка. Я приехала сюда залечить рану, а она все равно кровоточит. Вот если бы он сам мог сказать, что я должна остановить свои муки и продолжать жить, тогда я бы нашла в себе силы забыть и продолжить свой путь без него. Смерть близких — это так ужасно. Не представляю, как я переживу! — Женщина уже подобралась настолько близко, что поля ее шляпы закрывали Сашу от солнца.

— Соболезную, — механически произнесла Саша, сделав робкую попытку выбраться, но на ее пути попался крепкий орешек:

— Мой Толик — он был такой замечательный, такой ласковый, такой внимательный…

— Ваш муж?

— Муж? — брови мгновенно сложились в домик с острой крышей. — Господи, да что ему будет?! Вон в баре сидит, пиво потягивает, судоку решает. Японец, блин!

«Неужели сын?» — про себя ужаснулась Саша.

— Хомяк. Так вы мне поможете? Он должен сам отпустить свою мамочку!

— Сожалею. Я хомяков в космосе не встречала.

— Нет? — Дама недоверчиво оглядела Сашу и нехотя отступила.

Счастье. Еще несколько шагов, и можно плыть и чувствовать себя свободной от любых поползновений на личное пространство…

— Нет?

Саша резко обернулась — ее нахально рассматривал двадцатилетний юнец. Что ж, сама виновата: во-первых, со спины она и на пятнадцать потянет, а во-вторых, надо было соображать и просить у менеджера в аэропорту отель, где поменьше соотечественников. Хотя вряд ли стоило рассчитывать на богатый выбор гостиниц. В конце концов, турецкий курорт — совсем не то место, куда стоит приезжать без брони, надеясь на удачу. Но ведь когда-то в чем-то должно было ей повезти! Почему бы не в этот раз? Нашелся свободный номер в более чем приличном отеле — и это главное, а от назойливого внимания обитателей этого пятизвездочного рая при желании можно избавиться.

— Так кого ты встречала в космосе?

Саша поморщилась, демонстративно отвернулась и снова пошла в глубину. «Хам», — приклеила она ярлык и потеряла всякий интерес к тому, что происходило у нее за спиной. А оттуда все же долетали фразы:

— Слышь, красотка, поделись опытом! Русалка, не уплывай! А… ты, наверное, с другой планеты. Ку-ку, я есть человек разумный.

Последнее привело Сашу в восторг: кто бы говорил об уме!

— Э-э-э! Может, ты оглохла?! Я же с тобой разговариваю.

Она поежилась. «Скорее бы исчезнуть из поля зрения этого придурка!» Встала на мысочки, вытянула руки, приготовилась оттолкнуться от дна, чтобы погрузиться в воду и оказаться хотя бы на несколько метров подальше от неугомонного преследователя, как вдруг:

— Да ты ведь стоишь неправильно! Смотри, как надо нырять!

— Сашуля, ты неправильно стоишь. — Папа ласково хлопнул ее между лопаток. — Выпрями спину, вытянись в струнку. Вот, уже лучше. Давай, теперь пошла. Ну! Раз, два, три!

Саша сделала вдох, с силой оттолкнулась от бортика и в который раз свалилась в бассейн беспомощным кулем. Вынырнула злая, расстроенная. Еще больше расстроилась, когда увидела, как смеется отец.

— Нодарчик, умоляю тебя, покажи этой дурехе еще раз. Сил моих больше нет.

Девочка не успела обидеться на «дуреху», засмотрелась, как высокий черноволосый дядя Нодар не спеша подошел к бассейну, чуть присел, улыбнулся сквозь густые усы, подмигнул ей заговорщицки, легко оттолкнулся и исчез под водой. Ни всплеска, ни брызг. Лишь легкое колыхание зеркальной глади. И вот он уже на поверхности. Теперь в бассейне снова много шума: растирание плеч, фырканье, сплевывание капель с усов. А сверху, как из другого мира, доносится папин голос:

— Вот. Вот как надо. А у тебя какая-то ерунда получается.

— Ладно тебе, — дядя Нодар снова подмигнул Саше, — не кипятись, не обижай дочку. Я ведь не кто-нибудь, а мастер спорта. Я десять лет тренировался, а ты хочешь, чтобы она за пятнадцать минут научилась.

— Я просто хочу, чтобы она умела красиво прыгать.

— Вай. Да зачем ей это?!

Саша с любопытством крутила головой. Обычно папа и дядя Нодар не спорили, а тут вдруг начали, и не из-за чего-нибудь значительного, а из-за нее, из-за десятилетней девчонки!

— Любое умение в жизни пригодится, — сказал папа, и Саша даже кивнула. Это аргумент. С ним нельзя не согласиться. Вот и дядя Нодар не спешил отвечать. Вылез из воды, вытерся махровым полотенцем, обдумал что-то, взвесил, потом все-таки решил ответить:

— Так-то оно так, — («Неужели сдастся?»), — да не совсем.

«Ух ты!» — Саша выпорхнула из бассейна и пулей скользнула на шезлонг: затихла, притаилась, пока о ее присутствии не вспомнили и не прекратили эту весьма интересную дискуссию. Она знала: обычно о детях при детях не разговаривают. Надо ловить момент.

— Если мы рухнем в воду, мне мое умение не пригодится, — дядя Нодар сказал это нарочито грустно, а потом рассмеялся.

— Хармс! — отреагировал папа непонятным словом и тоже расхохотался.

Одной только Саше было не до смеха:

— Что за глупости! Почему вы должны рухнуть? Никуда вы не рухнете. — Она вскочила с шезлонга, возбужденно размахивая руками. Она-то думала: они о ней, а оказывается, опять о своих самолетах. Так всегда бывало, когда папа с дядей Нодаром оказывались вместе. Мама говорила:

— Неужели вам неба мало? И так в нем все время проводите. Хоть бы на земле о своих железяках помолчали! — И она махала рукой, подчеркивая этим всю бесполезность своих нотаций. А тетя Эсма красиво изгибала бровь, прищуривалась и изрекала иронично: «Мужчины!» И они с мамой понимающе переглядывались, как будто это слово все объясняло.

Папа поспешил успокоить Сашу:

— Конечно, не рухнем! Это у Нодара такой черный юмор. Не обращай внимания.

Ей хотелось спросить, каким образом у юмора различаются цвета, и разве они вообще существуют, но не успела.

— Юмор юмором, но, знаешь ли, в каждой шутке… — не собирался останавливаться дядя Нодар, — я считаю, что в ребенке надо развивать природные таланты. Ну потратит она время на красивые прыжки с трамплина, и что?

— Стоп, Нодарчик, ты мне ребенка не сбивай с пути истинного.

— Так я с истинного как раз не сбиваю. Ты же девчонку мучаешь. Она уже ненавидит и эту поездку, и бассейн, и нас с тобой, вместе взятых. Правда, Сашуля?

Саша никого не ненавидела, но на всякий случай кивнула. В бассейне было здорово, но прыгать уже надоело. Тем более что ничего достойного у нее пока не получалось.

— Вот видишь. А ты, когда ее с собой брал, наверняка хотел, чтобы ребенок пользу какую-то получил от поездки?

— Да какая там польза, Нодар. Она же меня годами поедом ела, чтобы я ей кабину показал. Представилась возможность, и полетели. Вот и все дела.

— Но ведь если возможность представилась, надо использовать ее на полную катушку, разве нет?

— А мы этого разве не делаем? Загораем, купаемся, учим ребенка нырять…

— И?…

— И все.

— Вот именно! Такое ощущение, что ты привез дочь в какую-нибудь деревню под Анапой, где, кроме моря, фруктов и местного памятника неизвестному солдату, и посмотреть-то не на что. Но мы, если мне не изменяет память, уже третий день жаримся не где-нибудь, а в Неаполе, и, кроме бассейна, Сашуля до сих пор ничего не видела. Ладно уж мы с тобой, тертые калачи, на все поглазеть успели, но ее-то тоже просветить надо.

— Думаешь, ее впечатлят развалины Помпей и куски застывшей лавы вдоль дороги? По-моему, она еще мала для того, чтобы получать эстетическое удовольствие от прогулки по полуразрушенным камням в сорокаградусную жару. Ну а в Неаполе ей и вовсе нечего делать.

Саша хотела сказать, что она с удовольствием отправилась бы посмотреть на то, что осталось от Помпей. В художественной школе им показывали репродукцию картины художника со смешным именем Карл и рассказывали, что на полотне изображено извержение вулкана Везувий. Хорошо бы поглядеть, как теперь выглядит чудовище, уничтожившее целый город, да и взглянуть на Неаполь, в котором было совершенно нечего делать, она бы тоже не отказалась. Только собралась заявить о своих желаниях, как дядя Нодар снова ее опередил:

— Во-первых, десять лет уже вполне достаточно для того, чтобы оценить величие истории. У вас Иринка — пятнадцатилетняя барышня на выданье, вот вы Сашуру как в малышки записали, так и не выпускаете из детского сада, а она, между прочим, о-го-го!

Саша залилась краской. Оказывается, она «о-го-го» в глазах дяди Нодара! Стоило провести не один час в изнурительных прыжках с бортика, чтобы получить такое признание!

— А во-вторых, совсем не обязательно показывать ей Неаполь. Прокатись с ней до Венеции. Не так уж и далеко, между прочим. Там ведь маски, костюмы, комедия, Пьеро, Коломбина. Вот где живое искусство. Она же будущий художник…

— Это мы еще посмотрим, — папа возразил скорее для порядка.

— Это мы с тобой, может быть, посмотрим, а она больше смотреть не собирается, правда, Сашура?

Теперь Саша кивнула без малейшего промедления. Конечно, художник! А кто же еще? Путь известен: художественная школа, Строгановка, Эрмитаж. То, что конечным пунктом для многих современных живописцев был отнюдь не главный музей Петербурга, а в лучшем случае мостовая Арбата, десятилетнюю Сашу в отличие от ее родителей нисколько не волновало. Она, как и все не битые жизнью дети, видела мир исключительно в розовом цвете.

— Даже если и так, — папу заметно задел Сашин уверенный кивок, — пока она все-таки еще ребенок.

— Какой ребенок? Она — художник. А для художника главное что?

— Что? — Саша и папа спросили хором, а дядя Нодар произнес уже знакомые Саше слова, добавив для пущей важности в речь грузинский акцент:

— Впэчатлэние. — И с нескрываемой гордостью заключил: — Так говорила моя мама.

Мама дяди Нодара была знаменитой грузинской художницей. Известнее ее был только Пиросмани, да и то он прославился только после смерти, а ей посчастливилось получить признание в довольно молодом возрасте и оставаться до конца дней признанным мэтром живописи. Саша много слышала об этой женщине, любовалась ее работами, когда оказывалась в гостях у Нодара и Эсмы, и все ждала, когда же они сдержат обещание и познакомят ее с «живой легендой».

Саше хотелось посмотреть на ее руки, она все мечтала сравнить свои и ее, ей почему-то казалось, что у всех талантливых художников непременно должны быть похожие кисти и пальцы, иначе непонятно, каким образом при помощи разных «инструментов» создаются шедевры. Она непременно хотела получить доказательство своей «причастности». Разглядывала руки преподавателей в художественной школе — руки как руки: у кого-то выступают синими буграми дорожки вен, у одних пальцы короткие, у других подлиннее, у третьих некрасиво торчат костяшки. Но никто из учителей не был известен и почитаем вне стен родной школы. И это укрепляло ее уверенность в том, что слепки рук Репина, Куинджи, Шагала должны были если не совпадать, то хотя бы во многом походить друг на друга. Увы, раньше не было красных дорожек и аллей славы, где отмеченные обществом личности удостаивались права оставлять для потомков отпечатки своих рук. Даже по прошествии лет, когда она выросла и обнаружила, что строение кисти никоим образом не влияет на талант и известность художника, осознать, почему застывшие образцы своих ладоней даруют миру актеры, певцы, режиссеры — какие угодно заслуженные люди из мира искусства, но только не те, кто действительно стал знаменитым при помощи своих рук, так и не смогла. А та детская мечта так и оставалась мечтой. То они оказывались в Грузии как раз тогда, когда художница отбывала на очередную крупную выставку, то сама художница приезжала в Москву навестить «Нодарчика», в то время как Саша отбывала смену в пионерском лагере, или гоняла с Вовкой гусей на даче, или была где угодно, но только не в нужном месте.

— Ну когда же? Когда? — приставала она к дяде Нодару, стоило ему заикнуться о грядущем знакомстве.

— Следующим летом обязательно, Сашура. Ты, я и Эсма. Познакомимся, погуляем, повеселимся.

Не довелось. Они улетели без Сашуры, не дождавшись лета. Вернее, художница не дождалась. «Упала замертво у мольберта», — сказала мама, и Саша потом даже некоторое время боялась рисовать: а что, если она тоже вот так упадет и будет валяться никому не нужной у незаконченного рисунка, а потом кто-то будничным голосом произнесет: «Упала замертво»?

Дядя Нодар вернулся с двумя картинами и опущенными плечами. Картины повесили в гостиной, плечи старались не замечать. Саша садилась на диван, рассматривала картины и думала о том, что когда-нибудь, когда его плечи расправятся, она сможет задать свой вопрос про руки. Ведь должен же дядя Нодар помнить руки своей матери. Вот у ее мамы руки теплые, мягкие, чуть шершавые лишь в одном месте — под безымянными пальцами, а сами пальцы длинные, прямые, с аккуратными закругленными, алого цвета ноготками, чуть выступающими за границы подушечек. Она все ждала, когда представится случай. И вроде бы уже и плечи расправились, и улыбка заиграла, и глаза снова засветились задором, но на картины дядя Нодар по-прежнему не смотрел и о маме не вспоминал. А у бассейна в далекой стране неожиданно заговорил. Она так удивилась, что от неожиданности позабыла все мучившие ее вопросы. Зыркнула быстро на папу, увидела его лицо, минуту назад хранившее выражение решительного упрямства и непременного желания выиграть спор, а теперь светившееся смесью облегчения и радости. И Саша тоже мгновенно обрадовалась, засветилась, засмеялась даже и бросилась обнимать их обоих, папу и Нодара, услышав, как отец произнес:

— Впечатление так впечатление. Поедем, стало быть, впечатляться.

И они поехали. И ездили еще не один раз. Теперь дома Саша до хрипоты спорила с братом, кого из них папа возьмет с собой. Возможности такие выпадали не часто, но, если выпадали, Саша очень старалась не упустить своего:

— Тебе зачем лететь? Ты просто на небо снова посмотреть хочешь, а мне в Китай надо, — важно заявляла она.

— Надо не надо, а очередь моя. Я и полечу.

— Вов, ну полетишь потом. Понимаешь, в Китае особая техника вышивания картин. Там такие фабрики, больше нигде таких нет, и папа обещал, что мы туда съездим.

— Как это он тебе обещал, если моя очередь?

— Ну… он вообще обещал.

— Вот и поедешь в другой раз.

— Нет, сейчас!

— Нет, после!

— Нет, я полечу!

— Нет, я!

— Я!

— Ах, так? Получи! — В Сашу летело первое, что попадалось брату под руку. Она не оставалась в долгу, хватала Вовку за руки, щипала, старалась укусить, поцарапать, отомстить. И вот уже оба злые, красные, взмыленные стояли по углам и мрачно слушали нотации матери:

— Если это не прекратится, никто никуда больше летать не будет!

— Даже папа? — робко вопрошала Саша.

— Не умничай! — отрезала мама и выходила из комнаты, громко хлопнув дверью.

А вечером, когда Вовка крепко спал, папа присаживался на Сашину кровать:

— Не грусти, принцесса! Я привезу тебе фильм и книгу про вышивание шелком. Ты же у меня умная, разберешься.

И Саша засыпала довольная: она по-прежнему оставалась папиной принцессой и была для него самой талантливой и самой умной. А Вовка — так, вредный мальчишка, не желающий уступать сестре и мечтающий только о том, чтобы в очередной раз взглянуть на небо из кабины пилота. Но то ли брат был все-таки не настолько вредным, то ли небо ему в конце концов наскучило, а может быть, Саша, как старшая, научилась проявлять чудеса хитрости, но только впоследствии ей несколько раз удалось-таки влезть в полеты без очереди:

— Уступишь — две недели делаю за тебя русский.

— Идет.

— Я полечу, и десять дней мои карманные — твои.

— Класс!

— Я еду с папой, и мама никогда не узнает, что ее косынка с маками вовсе не потерялась, а была кем-то подарена Ниночке из параллельного.

— Хорошо.

А потом Вовка подрос:

— Месяц домашних заданий и еще сочинение по Гоголю.

— С ума сошел! Мы «Бульбу» два года назад проходили, я не помню ничего.

— Не хочешь — как хочешь.

Или:

— Нужны мне твои карманные! Лучше уговори маму подарить мне нормальную «Легенду»[3].

— Как я могу это сделать?

— Думай! Это в твоих интересах.

Сначала Саша думала, искала решение, находила, выкручивалась. А потом… Потом все случилось как-то одновременно: и она устала от Вовкиного шантажа, и он потерял интерес к торговле, и летать они перестали. Саше исполнилось пятнадцать, и вместо полета с папой она пошла в поход с Ирой. А затем… затем…

— Эй, ненормальная, ты куда? — Сашин преследователь передумал нырять и с удивлением наблюдал, как девушка стремительно направляется к берегу: — Да не бойся ты, иди плавай, никто тебя не тронет.

Она ничего не боялась, и на пустомелю ей было глубоко наплевать. Но купаться ей окончательно расхотелось. Вернулась в номер, сняла телефонную трубку и громко, четко проговорила:

— Знаешь, Вовка, сегодня ты ошибся.

Потом она аккуратно собрала со стола обрезки ниток, ножницы, недоделанную куклу, выкинула все это в мусорную корзину и снова сняла трубку.

— Ир, я не в Монреале, я в Турции.

— А… Ладно.

«Что это с ней? А где привычная куча вопросов? Непременные советы и рекомендации?»

— Ир, с тобой все в порядке?

— Да, конечно.

Помолчали немного, потом наконец-то:

— А что ты делаешь в Турции? — Именно так. Спокойно и буднично, без надрывной интонации, без возмущенных ноток в готовом сорваться голосе.

— Я… Я и сама не знаю, — неожиданно призналась Саша. Она готовилась обороняться, защищаться от нападок и спорить, а равнодушие сестры радовало и в то же время беспокоило. Конечно, замечательно, что Ира так реагирует, но Ира так реагировать не может. Если бы только она спросила, скажем:

— Ты будешь расписывать мечеть?

Саша не преминула бы ответить:

— Как ты себе это представляешь: повешу на минареты парочку тряпичных мундзияров?

Если бы так… Но Ира молчала. Молчала как-то нескончаемо, глубоко, безысходно и так далеко, что Саша не выдержала, напомнила о своем присутствии:

— Я сказала, что не знаю, что делаю здесь.

— Я слышала.

«И это все? Да что с ней, в самом деле, стряслось?»

— Ир, скажи хоть что-нибудь!

— Съезди на Памуккале, — короткий ответ, а за ним короткие гудки. И больше ничего. Ничего и никого, за исключением совершенно растерянной женщины, застывшей посреди комнаты с телефонной трубкой в руке.

10

Человек сидел перед компьютером. И в последний раз перечитывал послание, которое ему удалось сочинить за битых два часа:

Она была здесь. Зачем? Она не простила. Почему? Она ненавидит меня. За что? Когда-нибудь она поймет. Когда?

Он дал команду «Отправить» и встал из-за стола. Жена уже два раза звала ужинать. Сегодня к ним приехал сын — редкий гость теперь в родительском доме. С тех пор как стал студентом, мама и папа остались для него в прошлой жизни. Обидно? С одной стороны, очень, а с другой… Человек привык к тому, что его предпочитали оставлять в прошлой жизни.

11

Ира давно уже не делала различий между прошлым и настоящим. Прошлое превратилось в реальность, захватив в вечное пользование все остальные времена. Она ничего не планировала, не загадывала и не стремилась заглянуть за поворот в бессмысленной надежде на перемену своей судьбы.

«Я фаталистка», — любила она повторять везде, где вставал вопрос о выборе человеком того или иного пути. Ей казалось, что она никогда ничего не выбирала, за нее все сделал кто-то другой, невидимый и неосязаемый, чье влияние было невозможно ни оспорить, ни преодолеть.

Не было ничего проще, чем плыть по течению, безропотно подчиняться ходу событий и всегда делать то, что от тебя требуется: надо было улыбаться — улыбалась, следовало погрустить — грустила, спорить — спорила, соглашаться — соглашалась, как будто кто-то управлял ее действиями, переключал скорости, не давал остановиться и подумать, понять, оценить. Если она чувствовала, что необходимо уступить, — уступала, казалось верным говорить — говорила, считала лучшим молчать — молчала, а если знала, что надо соврать, — врала. И если раньше вранье мешало жить, не давало спать по ночам и мучило, то в последние годы оно превратилось в настолько неотъемлемую часть жизни, что она попросту перестала его замечать. Слишком часто приходилось сочинять небылицы, и она настолько привыкла фантазировать, что делала это даже тогда, когда не было необходимости.

Вот и теперь. Вместо того чтобы честно признаться главному редактору: да, не позвонила и не пригласила автора проверить готовую к выходу статью, забыла, наплела какую-то ахинею о неправильном номере телефона. И чего добилась? Начальница решила позвонить сама, конечно же, дозвонилась, посмотрела с укором, пробормотала что-то вроде: «Если бы не двадцать лет безупречной работы» и демонстративно вышла из кабинета. Ну конечно, кроме галочек, палочек, тире и двоеточий, редакторам больше ничего доверить нельзя. Все остальное приходится делать самой. Ира с тоской посмотрела вслед этой не слишком ухоженной и давно не молодой женщине и почему-то неожиданно для себя позавидовала ей: она — начальница и может себе позволить делать что хочет, говорить что думает, ей не от кого скрываться, не перед кем оправдываться и не за кем ухаживать, кроме сиамского кота и шотландской овчарки. У начальницы не было семьи, и Ире иногда хотелось оказаться на какое-то время на месте человека, все заботы и интересы которого сводятся к вовремя сданной верстке, сверке, подписанному сигналу и количеству корма в пластиковых мисках питомцев.

Она оторвала взгляд от захлопнувшейся двери, попыталась вернуться к работе, сосредоточиться на пятнадцати страницах, посвященных изучению влияния уменьшительных суффиксов на формирование лексического состава языка, но филология сегодня определенно не хотела обращать на себя Ирино внимание. Она бесцельно водила карандашом по одной и той же строчке и витала в облаках.

— Миронова! — окликнула ее вернувшаяся начальница.

Ира вздрогнула. Манера называть по фамилии людей, с которыми проработала много лет, ее раздражала. Был в этом какой-то пережиток прошлого, не самый лучший элемент, перенятый из старой советской школы, в которой ученики почему-то лишались имен. Наверное, главному редактору было удобно считать подчиненных лоботрясами-учениками, особенно когда те, и сегодня с этим не поспоришь, и являлись таковыми.

— Да?

— Ты ведь в центре живешь?

Ира кивнула.

— Не в службу, а в дружбу, завези автору. — Начальница протянула ей папку. — У нее то ли подагра, то ли мигрень, короче, что бы то ни было, необходимо, чтобы Луиза Карловна это подписала. Знаешь ведь, если гора не идет к Магомету…

Ира молчала в нерешительности.

— Курьер только послезавтра будет, а ведомости надо завтра сдать. Ведь не получит Луиза авторские, расстроится — писать перестанет. Если об авторах не заботиться, переведутся авторы. А без авторов мы с тобой кто? Никто.

Ире хотелось сказать, что и без авторов она осталась бы Ириной Мироновой, сорокалетней замужней женщиной, имеющей двух детей и одного любовника, но вместо этого лишь кивнула. Ведь надо было соглашаться, и она согласилась.

— А где она живет, Луиза эта?

— Карловна, — поправила главный редактор, насупившись. Имена и отчества авторов сотрудникам полагалось знать назубок, даже если с этим конкретным автором лично ты никогда не работала. — Я же сказала: в центре. Вот тут написано.

Ира послушно прочитала: «Большой Каретный, дом 8»… Большой Каретный? Центр, конечно, с этим не поспоришь, но до дома оттуда пешком никак не дойдешь. Что поделать? Главному редактору полагалось знать адреса авторов, а не сотрудников.

— Может, я тогда уже пойду?

— Иди, — милостиво разрешили ей.

Что ж, для тех, кто еще пытался доказывать Ирине, что работу необходимо менять раз в пять лет, у нее всегда находился один неизменный, но очень весомый аргумент: где еще найти службу с двумя присутственными днями в неделю, которые начинаются не раньше одиннадцати и заканчиваются не позже пяти? А если хочешь уйти в четыре, ну что же, тебе скажут «иди», даже не взглянув при этом на часы. В конце концов, для сорокалетней замужней женщины, имеющей двух детей и одного любовника, лучшего графика и придумать нельзя.

Луиза Карловна страдала артритом, бронхитом, еще каким-то «…итом» и свойственным многим пожилым одиноким людям желанием пообщаться. Ира была почти насильно втянута в кухню, усажена за стол и напоена чаем с домашним вареньем. И если в первые минуты встречи она думала только о том, как бы поскорее избавиться от докучливой хозяйки тем самым вежливым способом, что не приведет журнал к потере автора, то уже через пятнадцать минут ей почему-то захотелось другого: оставаться на этом жестком деревянном табурете без спинки как можно дольше и слушать, слушать, слушать. Слова, фразы, предложения, которые брала Луиза Карловна неизвестно откуда и осторожно двигала к Ире своим простуженным голосом, казались одновременно и страшными, и поразительными, и нереальными, хотя существовали на самом деле. Ире казалось, что она уснула. Она даже, словно ребенок, украдкой под столом больно ущипнула себя за ногу. Нет, она не спала, сидела на кухне у незнакомой женщины и наблюдала, как та смотрит как-то сквозь нее, будто просвечивает.

— Вы какая-то половинчатая, — это было первое, что Луиза Карловна сообщила ей после дежурных фраз об ароматном свежезаваренном чае, собранной собственноручно на даче малине для варенья и о том, что она думает об этих идиотах, сделавших кофе, — кофе! — предметом среднего рода.

Сказано это, про половинчатость, было неожиданно резко, без каких-либо обиняков и реверансов. Ира даже подумала, что ослышалась, переспросила:

— В каком смысле?

— В смысле нецелая, — и странная хозяйка зашлась в приступе кашля.

Ира взглянула на свое отражение в старом металлическом чайнике: лицо, во всяком случае, было на месте, два глаза, два уха, брови, нос и рот — ничего не пропало. Она приподняла руки, повертела кистями — ни одна не отвалилась. Пошевелила под столом ногами — их тоже по-прежнему было две.

— Я не понимаю, — озадаченно призналась она, как только на кухне снова воцарилась тишина.

— А вам и не надо, — спокойно отозвалась старушенция и глубокомысленно воздела к потолку скрюченный палец: — Главное, что я понимаю.

«Только сумасшедших не хватало на мою голову». Ира натянуто улыбнулась, привстала уже:

— Спасибо за чай, но мне…

— Некуда торопиться, — бесцеремонно закончила за нее хозяйка.

«Да что она себе позволяет?!» В душе Ира рвала и метала, но сидевшая напротив женщина была не только важным для журнала автором, но и пожилым человеком, а грубить людям гораздо старше себя Ира никогда не умела. Она вообще грубить не умела. Ведь надо было быть вежливой — и она была. «Эта Карловна не обращает внимания на то, что я говорю, а я буду делать вид, что не слышу ее. В ведомости она расписалась, так что ничто не мешает мне попрощаться и уйти, несмотря ни на что». Она уже открыла рот, чтобы привести свой нехитрый план в действие, но:

— Я думаю, нам лучше пройти в комнату. Я вам кое-что покажу. — Луиза Карловна вдруг перестала хрипеть и произнесла каждое слово так твердо, что Ира не посмела ослушаться.

Встала, побрела понуро за сгорбленной фигурой, остановилась на пороге. Вместо двери с наличника тяжелыми фалдами ниспадала бордовая бархатная ткань. Хозяйка приподняла драпировку, обернулась, приглашая гостью войти. Обычная комната: диван, два кресла, обитые тем же материалом, который заменял дверь, небольшой столик на витых ножках, на столике пара журналов о моде («Моде?»), клубки цветной шерсти, вязальные спицы («Все ясно с модой»), торшер, комод с инкрустациями — обычная старомодная комната. Была бы обычной, если бы вместо обоев по всему периметру стен не были развешаны фотографии: большие, маленькие, цветные, черно-белые, портретные, групповые — самые разные. Разные и абсолютно одинаковые, потому что на всех снимках был изображен один и тот же человек. На каких-то фотографиях он был запечатлен очень молодым, на других — зрелым, на третьих — пожилым. Где-то он сидел, где-то стоял, где-то выступал с трибуны, а где-то валялся на пляже. Рядом с ним на групповых снимках всегда была женщина. Сначала Ира не узнала ее, но мужчина на снимках старел, старела и его дама, и вот уже в ее чертах безошибочно угадывалась Луиза Карловна.

— Целая жизнь, — прошептала Ира, все еще глядя на особенно приглянувшийся снимок: на нем еще довольно юный человек робко обнимал за талию молоденькую девушку («А она раньше была очень хорошенькой!»), оба смотрели в объектив и улыбались, но казалось, что глядят они только друг на друга, улыбаются друг другу и не замечают никого вокруг.

— Ты выбрала верную фотографию. — Голос хозяйки снова осип, но теперь — Ира была уверена — не из-за болезни.

— В ней столько нежности… — Ира охотно откликнулась.

— Нежности и в других хоть отбавляй. В этой есть надежда.

Ира пробежалась глазами по другим снимкам. И верно: глаза героев на следующих фотографиях все еще светились, но каким-то измененным, потускневшим огнем. Спрашивать что-либо вроде неудобно. Но хозяйка сама зачем-то привела ее сюда. Кстати, зачем? И раз привела, значит, наверное, была готова к вопросам. И Ира спросила:

— А кто это?

— Это? — Хозяйка грустно усмехнулась. — Это, детка, не важно. Тебе надо знать другое.

— Что?

— Тебе надо знать, кто я. — Произнесено это было со значением.

— А кто вы?

— Раба любви. А рабство, милая, пока ни для кого, кроме, конечно, как для всем известной рабыни Изауры, ничем хорошим не заканчивалось.

Прежде чем подумать о чем-либо еще, Ира поймала себя на мысли о том, что упоминание Изауры этой женщиной кажется довольно странным. Все-таки филолог, все-таки ученый, все-таки автор научного журнала… Какие уж тут Изауры, какие фазенды, какие сериалы? К тому же у нее самой, похоже, не жизнь, а сплошной сериал.

— Целый сериал сделала! — Самат говорил серьезно, но в глазах плясали задорные искорки. Ира никак не могла разобрать, хвалит он, восхищается или смеется над ней. — Настоящая «Санта-Барбара»!

«Все ясно. Издевается. А она-то, дура, старалась, монтировала, записывала, музыку подбирала».

— Всем понравилось! — Отрубила и тут же спохватилась: надо поддержать шутливый тон. — И заметь, в отличие от «Санта-Барбары», здесь все герои живы, и даже в кому никто не впал.

— Какое счастье! — схватился за сердце. — Но, знаешь, если бы случилось нечто подобное, твое кино вполне можно было бы толкнуть с широкого экрана. — На сей раз сказано без тени улыбки, да и голос спокойный, выдержанный. — Вот этот момент классный, где Борька орет на всех и грозится уволить за профнепригодность, а в следующем кадре байдарка переворачивается по его же вине. Или в начале виды природы. Очень органично выстроено, сразу логика чувствуется.

Ира слушала, затаив дыхание. Он хвалил, в этом не было сомнений. Гений математики чувствовал в ее творении логику, и теперь она ни за что не призналась бы, что кадры расставляла, либо следуя хронологии, либо интуитивно. Просто так получилось, что вслед за крупными алыми гроздьями калины на экране появлялась свиристель, эту калину клевавшая, после выходивших из леса ребят с хворостом в руках перед глазами возникал костер и висящий над ним дымящийся котелок, а потом уже представала вся веселая компания, черпающая из этого котелка нечто, судя по пару, горячее и определенно вкусное.

Разумеется, она не собиралась создавать шедевр и отправлять фильм на фестиваль документального кино, она просто искала повод для встречи. Первый блин вышел комом. На коллективный просмотр Самат не пришел. Она тогда еще расстроилась. Дуреха! Ну явился бы он к ней вместе со всеми, ну посмеялись бы хором, погалдели, сварили бы глинтвейн, выпили бы и разошлись. Уж если он не решился ни на какое развитие отношений в походе, в лесу, где полным-полно уединенных мест, то где уж собраться с духом в двадцатиметровой комнате, заполненной не вполне трезвыми, танцующими лихой рок-н-ролл приятелями. Он бы, точно, опять нажал на тормоз. Да и Ира бы сильно не газовала. Она и так уже отступила от привычного «девушка не звонит первой», так что ничего, кроме чуть более долгих взглядов и чуть более громкого смеха, она бы себе ни за что не позволила. Нет, получилось все значительно лучше: повод для встречи не выдуманный, а самый что ни на есть настоящий. Она ведь сделала для него копию фильма. Ничего личного, никакого особенного отношения. Такие копии получили все участники похода. Почему бы и ему не получить свою? Телефонный звонок, нарочито деловой тон, короткий разговор, и вот она уже у него в гостях, пьет чай и слушает хвалебные речи. Молодой человек продолжал рассуждать о достоинствах получасовой короткометражки, а Ира терпеливо ждала, когда же его словарный запас наконец исчерпает себя и можно будет перейти от обсуждения ее творения к разговору на более интересные темы. Самат, однако, и не думал останавливаться, тараторил и тараторил, как заведенный, казалось, что тема создания видео его увлекает гораздо больше, чем она сама. Если бы не юный возраст, если бы не искренний интерес, да чего уж там, себе-то можно признаться, влюбленность, она, конечно же, догадалась бы, что вся его бравада и словоохотливость были от начала до конца показными.

Но Ира по неопытности никакого лихорадочного, возбужденного состояния у Самата не замечала, а потому удивилась, когда он неожиданно на полуслове оборвал поток рассуждений о способах записи и цветовых решениях и заявил:

— Ладно, тебе пора.

— Мне — что?

— Тебе пора домой.

«Вот так так! А попытки поухаживать? А приглашение в кино или на танцы, или, на худой конец, в Третьяковку? Хотя туда, пожалуй, пусть приглашают Сашку, а меня лучше на концерт рок-музыки».

— Ладно. — Ира послушно поднялась. Странно, но она не чувствовала себя ни обиженной, ни уязвленной. Скорее — озадаченной непривычной ситуацией: от нее пытались избавиться и отчаянно не хотели сокращать установленную приятельскую дистанцию. Ей бы принять предложенную модель отношений и не пытаться ничего изменить. Но тут, помимо классического «чем меньше женщину мы любим…», к ее чувству присовокупился азарт и желание во что бы то ни стало добиться своего. Знала бы она тогда, за что собиралась бороться! Эх, за что, как говорится, боролась, на то и… Но она не знала, а потому остановилась на пороге, обернулась резко, встряхнув перед его лицом тяжелой копной волос, улыбнулась и спросила, как бы между прочим:

— А кто в выходные в ДК МГУ?

— Не знаю. Я как-то не интересуюсь. Если хочешь, посмотрю.

— А чем интересуешься?

— Меня больше ДК Горбунова привлекает.

«Вот ты и попался, голубчик!»

— Там пятнадцатого «Наутилус», у меня лишний билет есть. Собирались с Сашкой, но у нее то ли экзамен, то ли выставка. Не хочешь пойти?

Ей показалось, что в глазах Самата промелькнуло не просто смятение, а самый настоящий ужас, но ужас этот оказался все же слабее желания увидеть и услышать Бутусова. Так что:

— Пойдем.

Все. Мышеловка захлопнулась. Ира тогда решила, что попалась только одна подопытная особь. Она считала себя ученым, ставящим опыты, и не догадывалась, что и сама сидит в клетке, принадлежащей какой-то высшей, неземной лаборатории. Позже поняла, но тогда…

Тогда был концерт, и полный зал, и тысячи зажигалок, и раскачивание в обнимку под приглашение «ходить по воде со мной», и первый поцелуй под доводящее до мурашек, проникновенное «Я хочу быть с тобой». И тысячи, миллионы, миллиарды беспорядочных мыслей о чем угодно: о начале нового романа, о его продолжении, о будущем — непременно светлом, радужном и счастливом, о том, какую прическу соорудить на следующее свидание и как найти время, чтобы забрать из химчистки то красное платье, которое ей особенно идет. Она предавалась легким раздумьям, строила те самые чудесные планы, которые не требуют обязательного исполнения в будущем и которые строит каждая молоденькая девушка, если ей кто-то нравится. Она мечтала, грезила, желала. Размышляла, оценивала, предполагала. Предполагала сколь угодно различное развитие событий. Она, конечно, была молодой, но максимализм уже начал уступать место здравому реализму, который подсказывал, что не всякие начавшиеся отношения обязаны закончиться белым платьем и кольцами. Так что она была готова ко многому, испытывала лихорадочное любопытство и хотела поскорее узнать, начало чему все-таки положило утверждение Бутусова «И я буду с тобой». Ира понимала, что ее могло с равной долей успеха ожидать как безоблачное счастье, так и жестокое разочарование. Единственное, о чем тогда она не имела ни малейшего представления, — это о том, что со временем некогда любимые аккорды «Наутилуса» станут вызывать у нее щемящее чувство, как воспоминания о чем-то существовавшем ранее, но давно утраченном.

И вот сейчас она во все глаза смотрела на пожилую женщину, которая одной фразой помогла ей осознать, что же было потеряно двадцать лет назад. Тогда в зале, озаренном огнями тысячи зажигалок, боясь спугнуть момент, затаив дыхание и задыхаясь от счастья, она потеряла свободу.

Блажен, кто верует, что любовь — это свобода. Такой человек, скорее всего, либо идеалист, либо эгоист, либо просто-напросто никогда не испытывал этого чувства. Любовь — это вечный компромисс, жертвенность, отказ от собственных интересов, бесконечные уступки и следование чужим желаниям. А как назвать человека, который действует, повинуясь требованиям, посылам и указаниям другого, но не своим? Наконец-то слово найдено. Слово неприятное. Его не хотелось принимать, с ним было отвратительно соглашаться. Хотелось спорить и отвергать так долго, сколько потребуется для того, чтобы стереть даже мысли о нем из своего сознания. И Ира попробовала протестовать. Махнула рукой на фотографии, отвернулась демонстративно, пожала плечами, произнесла наконец:

— Как бы то ни было, это ваш выбор.

Луиза Карловна спокойно согласилась:

— Безусловно.

Но прежде чем Ира успела вставить торжествующее: «Вот видите!» или хотя бы поинтересоваться, с какой целью в таком случае ее привели в этот музей одной совершенно незнакомой личности, женщина добавила:

— Выбор слабого человека. А слабый человек не может быть господином. Так что в распределении ролей его имя всегда будет стоять напротив титула «раб».

— Вы думаете, любить — значит проявлять слабость? — Ира спросила с открытым недоверием. Она вообще не соображала, почему до сих пор остается в этом странном, проникнутом чужой болью помещении и поддерживает довольно бессмысленный разговор.

— Я думаю, идти на поводу у своей любви — вот слабость.

— Что вы имеете в виду?

— Старая как мир история. Они любят, но у него обязательства, и, как назло, не только перед женой и детьми, но и перед партией. Если выгонит семья, ему есть куда податься, да он бы и с радостью. А куда идти, если выгонит партия? — Луиза Карловна говорила тихо и задумчиво, как будто сама с собой, словно повторяла давно выученную роль, продолжала много лет назад начатый разговор. Ире показалось, что собеседница не все сказала. Уж слишком задумчиво, слишком красноречиво она молчала, будто там далеко, в каком-то неведомом, незримом и неслышном мире, она по-прежнему вела дискуссию с этим человеком на фотографиях.

— А потом?

— Что «потом»? — Луиза Карловна встрепенулась, посмотрела с удивлением, будто не понимала, что делают в ее святилище посторонние. Потом вспомнила, улыбнулась краешком губ и тут же нахмурилась, переспросила: — Так о чем это вы?

— О том, что было после партии. Ведь уже лет двадцать пять, как рухнула система.

— Потом вода утекла. Знаешь, если что-то не сделал вовремя, потом уже бывает поздно.

— Но ведь лучше поздно, чем никогда.

— Поздно — значит поздно, детка, — женщина ласково дотронулась до Ириного плеча. — Знаешь, для чего я храню все это?

— Для чего?

— Для того, чтобы приводить сюда молоденьких дурочек и показывать им, что поздно зачастую превращается в никогда. Нельзя поддаваться слабости и проводить ту единственную жизнь, что нам отпущена, в пустых надеждах. Если бы я смогла быть сильной, вместо этих снимков здесь висели бы совсем другие. Здесь были бы лица моих детей и внуков. Вот так.

Что-то удержало Иру от вопроса: «А что вам мешает разместить здесь и их фотокарточки?» Но Луиза ответила сама:

— А теперь с чем я осталась? Статьи, статьи, статьи и четыре стены, увешанные прошлым. Кругом бумага. Одна бумага.

«У нее никого нет, — поняла Ира, — ни детей, ни внуков. А могли бы быть, если бы нашла в себе силы забыть об этом человеке».

— У меня есть дети, — тут же произнесла она. Не для того, чтобы похвастаться или обидеть. Вовсе нет. Сказала лишь потому, что хотела успокоить эту странную авторшу, которая почему-то решила разнообразить свое существование переживаниями за незнакомого человека.

— Да? — Луиза Карловна недоуменно вскинула брови, помолчала, потом усмехнулась и через мгновение уже рассмеялась каким-то молодым, беззаботным смехом, неизвестно откуда взявшимся в ее охрипшем, простуженном голосе.

— Мне следовало догадаться, — пробормотала она, с трудом прерывая внезапное веселье, — я же сразу сказала: ты — половинчатая.

Ира вспыхнула. Ее задело поведение хозяйки. Неприятны были смех, безапелляционность и уверенность, но больше всего задевала правда. Она бросила несколько дежурных фраз о позднем времени, гостеприимстве хозяйки и надеждах на новые встречи и поспешила подальше от этого дома. И только по пути к метро неожиданно сообразила, что впервые за долгое время именно в этой квартире, в этой комнате, напичканной воспоминаниями, с этой женщиной, чувствующей и видящей то, что и сама она не в силах была в себе разглядеть, Ира наконец почувствовала себя по-настоящему целой.

12

Целую неделю Самат жил ожиданием поездки. Не то чтобы он очень хотел поехать именно на этот семинар или прочитать именно этот доклад об использовании новых технологий в преподавании математических дисциплин. Он вовсе не планировал сбежать из-под контроля матери, чтобы не слышать ее настойчивых вопросов, когда же наконец он перезвонит по любезно оставленному гостями телефону, чтобы сходить куда-нибудь с прелестной Ильзирой. У него нашелся бы еще целый ворох отговорок, кроме уже ставших и ему, и ей привычных: «Завтра обязательно. Может быть, на той неделе. Сейчас не могу, у меня доклад (семинар, ученик, день рождения друга), нет времени, настроения и желания, наконец. Я могу следовать в личных вопросах своим желаниям?»

— Можешь, Саматик. Конечно, можешь!

И он тут же верил, что «он может».

И он мог. Именно поэтому и делал что хотел, и получал что хотел. Он мечтал уговорить ее, и ему это удалось. Она собиралась ехать с ним, и поэтому ни о чем другом он думать не мог. Когда такое было в последний раз: целых четыре дня вместе, только он и она, и больше никого вокруг?! Нет, на сей раз, пожалуй, все будет не так. Они будут не вдвоем, а втроем: он, она и Париж.

С тех пор как он впервые побывал в этом городе, он мечтал вернуться туда с Ириной, чтобы понять и прочувствовать Париж до конца. Этот город был создан для двоих. Одному там все скучно, все грустно, все не мило. Самат не мог избавиться от чувства собственной ущербности: не с кем разделить то великолепие, что его окружало, то душевное волнение, которое он испытывал, то щемящее чувство восторга, которое завладело им и грозило перелиться через край. Он тогда приехал и рассказывал, рассказывал, рассказывал. Она слушала с легкой улыбкой, кивала, произносила уместные «Ух ты!», «Не может быть!» и «С ума сойти!», но глаза не горели, восторг не появлялся. А ему так хотелось увидеть тот огонек, который он хранил с момента их первой совместной поездки. Не те задорные искорки, что она рассыпала на всех в походе, а те ласковые лучики, что пронизывали только его одного, когда, сославшись на институтскую практику, они тайком от ее родителей на два дня сбежали в Питер. И через несколько часов после возвращения, и через несколько дней, недель, месяцев, и спустя двадцать лет — всегда, когда Самат думал об Ирине, в мыслях его возникал именно тот образ двадцатилетней беззаботной хохотушки, сидящей на парапете Невы и восторженно кричащей:

— Смотри, смотри: он поднимается!

— Я вижу, вижу. Ты держись только, а то свалишься, что тогда делать будем?

Ни тени кокетства, строгость и уверенность:

— Ты меня вытащишь!

— Вытащу, — и он крепче обхватил руками девушку.

— Завтра с другой стороны смотреть пойдем. Вдруг оттуда вид лучше. — Она не спрашивала. Утверждала.

— А обратно как?

— Обратно утром.

— А спать где?

— Спать?! Семка, я что-то тебя не понимаю.

Он уже и сам не понимал, как его угораздило даже не заговорить, а хотя бы подумать о сне. И больше не спрашивал, не сомневался, не колебался, а только шел, смотрел, подчинялся, любил. А еще — рассказывал. И тогда слушала она, и смотрела недоверчиво глубокими темными глазами, а он боялся запнуться, запутаться, утонуть, но все же плыл дальше по рекам истории, заставляя ее удивляться, восхищаться и убеждаться в правильности своего выбора. Они спускались в камеры Петропавловской крепости, и Ира выслушивала подробную историю княжны Таракановой, с лихвой дополненную исчерпывающими деталями и богатым воображением рассказчика. Гуляли по Летнему саду, и он доставал из каких-то ящиков памяти информацию о каждой встреченной скульптуре. Бродили по Петергофу, и он читал целую лекцию о празднествах и гуляниях, которые устраивались здесь в восемнадцатом веке.

Как-то стояли в Эрмитаже и рассматривали рыцарей на конях.

— Стой, Димочка! — громко закричала какая-то женщина.

Они обернулись. Чуть позади угрюмая дама (видимо, это она произвела секунду назад оглушительный визг) оттаскивала от трона под неодобрительным взглядом дежурной шмыгающего носом малыша.

— Разве так можно? — услышали они, когда малыша проволокли мимо. — Это же не стул какой-нибудь! Это трон. На нем царица сидела, Елизавета Петровна. Ты что удумал?! Куда залезть?! Хочешь, чтобы нас в милицию забрали?

— Это неправда, — тихонько шепнул Самат.

— Думаешь, не забрали бы? — живо отреагировала она. — Может, мне тогда тоже посидеть?

— Я о другом. Не сидела тут Елизавета Петровна. Трон сделан из мрамора итальянскими мастерами в начале девятнадцатого века. Конечно, на нем восседала царственная особа, только была она мужского пола и звалась Александром Первым.

— Ты и это знаешь? — проникновенно, завороженно.

Как хотелось кивнуть снисходительно, записать в свой актив еще несколько победных очков, но желание быть искренним победило:

— Ириш, я просто прочитал табличку. — «Рассердится — не рассердится?»

Улыбнулась, погрозила пальчиком, произнесла ехидно:

— Умник! — «Не рассердилась».

Он любил выражение восторга в ее глазах и любил его вызывать. Десять лет назад перед поездкой в Киев прочитал два толстых тома о памятниках города. А потом, когда они неожиданно сорвались в Краков, полночи сидел в Интернете, запоминая сведения из Википедии. А еще совершил виртуальную экскурсию по Национальной галерее Лондона, чтобы потом водить ее от картины к картине не хуже профессионального гида. Да-да, все это для того, чтобы она хвалила, для того, чтобы она слушала, для того, чтобы она восхищалась, для того, чтобы она любила. И она любила, и восхищалась, и слушала, и хвалила. Но давно уже не появлялось в ее глазах то озорное девчачье выражение, которое видел он в Питере. Но оно должно вернуться, обязано! И оно непременно вернется в Париже! Не может этот город не заставить забыть обо всем, не может не расшевелить, не приободрить, не разбудить уснувшее умение радоваться жизни.

Самат представлял, как они сядут в двухэтажный экскурсионный автобус и, уподобившись другим туристам, будут слушать через наушники экскурсию на своем языке и глазеть по сторонам. Потом Ира выдернет, поморщившись, один наушник, вздохнет: ушки маленькие — больно. А он скажет: «Вынимай второй» и подмигнет непременно. А потом начнет рассказывать все то, что кропотливо изучал целый месяц. Пожалуй, он мог бы сдать экзамен по истории Франции в целом и Парижа в частности. Он знал биографии узников Консьержери, помнил детали взятия Бастилии, будто сам принимал в этом непосредственное участие. Он ознакомился с подробностями строительства Эйфелевой башни, центра Помпиду, небоскреба Монпарнас и района Дефанс. Он мог рассказать не только о том, какие картины каких художников выставлены в музее Д’Орсе, но и о том, в каких направлениях курсировали поезда в те времена, когда музей был вокзалом. Самат освежил свои познания в готической архитектуре и теперь без труда нашел бы сходства и различия между многочисленными соборами Парижа. И дело не в том, что шпиль Сен-Жермен на несколько метров выше шпиля Сен-Сюльпис, а Нотр-Дам, конечно же, самый большой. Нет, он говорил бы о различиях в исполнении витражей и колонн, о разнице в проведении служб, о значении той или иной церкви для каждого конкретного округа Парижа. Он обязательно придумал бы, сюжет какой картины обсуждал Пикассо с приятелем за тем самым столиком в «La Coupole», за которым непременно накормит Ирину устрицами. Он поразил бы ее знаниями о том, как и где готовится сыр, от множества сортов которого ломятся частные лавочки Монмартра. Он непременно исполнил бы что-нибудь из Дассена во время романтической прогулки по Сене на знаменитых корабликах. Он бы купил для нее целую кучу разноцветных Эйфелевых башенок, что болтаются на брелоках у продавцов, которые своим количеством у подножия оригинала не уступают количеству туристов. Он бы столько всего для нее сделал. Он бы…

Карман завибрировал. Самат достал телефон. На работе он всегда выключал звук: приучал к порядку и себя, и студентов. Если лекцию прервет негромкое журчание его телефона, урон, возможно, будет и незначительный: он извинится, сбросит звонок и продолжит вести занятия. Совсем другое дело, когда учебный процесс прерывается мощным тембром леди Гага или голосами группы «Бандерас», напоминающей о том, что «Коламбия пикчерз не представляет». После такой встряски потребуется изрядное количество минут для того, чтобы утихомирить развеселившуюся молодежь. Так что посторонние звуки Самат в аудитории пресекал, частенько забывая после занятий снова впустить их в свою жизнь.

Он уже больше часа сидел в своем кабинете и пытался сосредоточиться на докладе. Когда пару месяцев назад пришло приглашение от французов, он не слишком надеялся на то, что академия выделит средства на эту поездку. Конечно, он мог бы и сам поехать. Ученые с его именем в нашей стране хоть и не живут шикарно, но, по крайней мере, не бедствуют. Но поехать за свой счет — негласно означало продемонстрировать, что академия тебе не нужна. А Самат хоть и предполагал, что академия все же нуждается в нем больше, чем он в ней, осложнять себе жизнь не хотел и обижать никого не собирался. Тем неожиданнее, тем полноценнее была охватившая его радость, когда он вдруг узнал, что едет. Это короткое, произнесенное с улыбкой директором «Вы едете» моментально преобразовалось в торжествующе-восклицательное «Мы едем!». Последний месяц они только и делали, что обсуждали, строили планы. Они жили ожиданием чуда, и чудо уже было не за горами. Каких-то два дня, и они в Париже. И все, что он намечтал сам себе, станет реальностью.

Пока же реальность предстала перед ним в виде дрожащего в руке телефона со знакомым номером на дисплее. Даже на расстоянии они чувствовали друг друга, и сейчас она хотела мечтать вместе с ним.

— Привет, — проговорил он радостно. — Знаешь, чем мы сейчас занимались?

— Чем?

— Угадай!

— Я не знаю, Сем. — Ира была какой-то растерянной и отстраненной, но он не замечал: слишком увлечен был своей игрой.

— Думаешь, разделывали омара в том самом ресторанчике, куда захаживал Шагал?

— Нет. Сем, я…

— Ага! Значит, считаешь, безуспешно стараемся разглядеть очертания Джоконды за японскими фотоаппаратами?

— Нет. Я хотела…

— А… Ты хотела бы просто пройтись по бульварам. Какой предпочитаешь: Инвалидов или Монпарнас? Хотя такой девушке больше всего подойдет Сен-Жермен или Осман, они, на мой взгляд, более достойны того, чтобы по ним прошлись твои ножки.

— Да нет же, нет! — Ира почти кричала.

— Ладно. Тогда я сдаюсь. Говори!

И она сказала. Отрубила резко, полоснула ножом без наркоза:

— Я не поеду, Самат…

— Как? Почему? Что случилось?

— Не могу.

— Ты из-за брата? Нет настроения? Ириш, я его подниму. Ты только представь: Лувр, Сена, Ботанический сад. Хочешь, я тебе расскажу, какие там цветы? Ты даже не представляешь, сколько там видов деревьев. А кустарники? Ты обязательно должна посмотреть на местный папоротник, он…

— Самат, ты не слышишь меня?

— А библиотека, Ир? Библиотека Франсуа Миттерана. Ты же говорила, что обязана там побывать. Ты же филолог, или я ошибаюсь?

— Я сама не знаю, кто я.

— Ты о чем?

«Она просто хандрит. Ей плохо. И даже Париж вместе со мной не радует». Но не беда. Ее он мог и просить, и уговаривать, и умолять. Тем более если она растеряна, если горюет. Он утешит, ободрит, подставит плечо. Ничего необычного. Для этого они есть друг у друга.

— Я о себе, Сем. Знаешь, я какая-то половинчатая. — И она повесила трубку, покончив одним махом и с Шагалом, и с французским сыром, и с песнями Дассена, и даже с поражающим воображение папоротником.

Самат еще долго сидел в кабинете и уже не в первый раз думал о том, что зачастую разум оказывается гораздо лучшим советчиком, нежели чувства. И в такой ситуации никогда не выходит ничего хорошего, если эти самые чувства все-таки берут верх. Тогда, в университете, Ира ему сразу понравилась, и он приложил максимум усилий, чтобы она попала в поход. Он хотел этого знакомства, хотел увлечения, хотел близости. У него, как у всех двадцатилетних парней, сработал природный рефлекс при виде симпатичной девушки. Он собирался покрутить хвостом, получить удовольствие и распрощаться. Не хотел обязательств и был уверен, что таким независимым, красивым и весьма кокетливым особам, как она, тоже не нужны в их возрасте никакие серьезные уверения в любви до конца дней.

Но, как известно, человек предполагает, а природа и обстоятельства частенько портят его планы. Ира оказалась не просто симпатичной. Она не была одной из. Самат никогда не страдал из-за отсутствия девичьего внимания: среди подруг были и умные, и красивые, и умные и красивые одновременно — всякие. Но почему, по каким таким одной химии известным причинам не какая-нибудь другая, а именно эта девушка, именно Ира из просто красивой, умной, обаятельной, милой, доброй и еще много какой вдруг стала особенной? Этого никто не знал. Не знал и он. Но сразу почувствовал и понял: покрутить хвостом и уйти не удастся. Здесь либо все, либо ничего. И тогда, лежа без сна в палатке у теплящегося костра, вспоминая ее смех, ее голос, уверенные гребки, темные волосы, собранные в хвост на затылке, Самат принял единственно правильное решение: ничего. Если бы только он был тем самым судом, решения которого не подлежат обжалованию. Он не просил Иру подавать апелляцию, это был ее выбор. Она забрасывала его прошениями и ходатайствами, и в конце концов суд был просто вынужден их удовлетворить. Уж слишком сильной и профессиональной была команда ее адвокатов: глаза, губы, улыбка, фигура, душа — все это были лишь подмастерья в команде мэтра, роль которого с блеском исполнило сердце Самата, которое начинало предательски трепетать и стучать быстрее обычного каждый раз при встрече с Ириной. Достучалось…

13

Человек улыбался. Когда у людей хорошее настроение, они с удовольствием делятся положительными эмоциями с окружающим миром. Он не был исключением. Он уже поделился им с женой: принес ей цветы без повода, что случалось отнюдь не часто, хотя жену он любил, просто не считал нужным напоминать о своей любви таким способом. Поделился приподнятым расположением духа и с сыном, сказал ему в телефонном разговоре, что девушка, которую он привез в прошлый раз на выходные, им с мамой очень понравилась, и даже не стал ругаться, когда узнал, что в следующий раз, возможно, им представят уже другую молодую особу. Он даже собаку наградил своим жизнелюбием: бросил резиновую сосиску в гостиную, и теперь двухлетний лабрадор довольно урчал, катаясь по ковру с любимой игрушкой.

— Иди есть, — донесся из кухни голос жены.

— Пять минут, — откликнулся он из кабинета.

Он хотел сделать свое хорошее настроение отличным. В конце концов, он по опыту знал, что дни, как правило, можно разделить на удачные и неудачные. Эту субботу вполне можно было отнести к первой категории. Нет, ничего особенного не случилось. Но не зря ведь в нынешнее беспокойное время говорят, что отсутствие новостей — это уже хорошие новости. А в его жизни, помимо того, что все по-прежнему и на работе и дома было хорошо и спокойно, сегодня случилось еще несколько неожиданных радостей. Во-первых, оба расстояния — от дома до работы и обратно — он преодолел всего за сорок пять минут, а не за час с лишним. Конечно, это было объяснимо. Все-таки у большинства людей выходной и они не спешат вылезать из-под одеял и куда-то направляться в промозглый осенний день. Но даже объяснимая радость не могла не доставить удовольствия. Экономия, в принципе, еще никому не вредила, а уж экономия времени и подавно. Вторым приятным моментом оказалась встреча с начальником. И хотя пока дело ограничилось лишь похлопыванием по плечу и громогласным одобрением его присутствия на работе во внеурочное время, но это все же давало повод надеяться, что, когда дело дойдет до обсуждения бонусов или, возможно, — маловероятно, конечно, но тем не менее возможно, — до отдельного обсуждения суммы контракта на будущий год, директор вспомнит о том, что этого сотрудника стоит поощрить.

Вообще-то, он не был меркантильным. Да и зарплата его устраивала. Просто приятно, когда тебя любят и ценят. И разве он виноват в том, что здесь ценность каждого сотрудника измеряется в денежном эквиваленте? Поднимают зарплату — растет твоя значимость для компании, повышается престиж, да и сам начинаешь ощущать себя по-другому, как будто действительно вытянулся на несколько сантиметров вверх и стал шире в плечах. В общем, встреча с начальником в субботний день была довольно многообещающей и не могла не оставить приятного следа.

Но самым приятным оказался третий повод для радости. Он притормозил у перекрестка, чтобы пропустить пешеходов. Дорогу переходила женщина-латиноамериканка с девочкой лет шести. Женщина коротко взглянула в его сторону и слегка кивнула головой — обычный знак вежливости. А девчушка, как повернула голову к лобовому стеклу его «Шевроле», так и шла, не сводя любопытного, непосредственного взгляда с лица Человека. И тогда он улыбнулся, а она помахала рукой. Мать тут же дернула ее за другую руку, сказала так громко, что он услышал сквозь приоткрытое окно:

— Эй, Лали! Разве можно махать незнакомым людям?!

— Мамочка, я же с тобой. — Детский английский был дрожащий и неуверенный. Человек догадался, что женщина специально говорит с дочкой на английском. Выбрав страну, где будут жить ее дети, она старалась сделать для них родным и язык этой страны. Не успел человек мысленно похвалить рвение матери, как снова услышал дрожащий голосок дочери:

— Y, pues, el parece ser bueno[4].

Они уже ступили на тротуар, но он уловил, как женщина строго сказала:

— Хороший не хороший, какая разница! Не следует махать незнакомцам, и точка!

Впрочем, как малышка справится с переводом, его уже не интересовало. Латиносов в окрестностях Майами было едва ли не больше, чем собственно американцев. Их громкий, быстрый язык звучал повсюду и волей-неволей проникал в сознание окружающих. Человек не был исключением: он тоже кое-что понимал. И эти немногие знания заставили его улыбаться и смотреть вслед удалявшимся пешеходам до тех пор, пока сзади не стали возмущаться, сигналить, что-то кричать, высовываясь из машинных окон и размахивая руками. Он включил скорость, поехал, и так и двигался, сохраняя на лице мечтательную полуулыбку. Маленькой девочке он показался хорошим, и это давало надежду, заставляло верить в себя. Дети — лучшие ясновидящие, их сложно обмануть, подкупить, ввести в заблуждение. Заслужить их одобрение дорогого стоит, а он его заслужил и теперь искренне радовался такой высокой оценке. Конечно, девочке просто понравилось его лицо. Естественно, она не могла знать, что он собой представляет на самом деле. Зато он это знал прекрасно. Знал, что никакой он не хороший, не добрый и не замечательный. То есть все его считали таковым. Он был обходительным, внимательным, беззлобным, воспитанным, образованным, обладал в свои неполные шестьдесят пять еще даже очень приятной наружностью и великолепным чувством юмора. Да, он действительно производил хорошее впечатление. На других. С окружающими людьми все было просто. Гораздо сложнее было с самим собой.

Себя он давно уже не мог назвать хорошим. И почему-то в тот момент, когда малышка назвала его хорошим, он почувствовал, что в его замершем, замерзшем лесу начали набухать почки. Он вдруг поверил, что она может быть права, что он на верном пути, что, возможно, все еще действительно будет хорошо.

А все и было неплохо: цветы стояли в вазе, довольная жена что-то напевала на кухне, сын наверняка разбирался с количеством своих невест, а лабрадор, наигравшись, теперь свернулся у ног хозяина и тихо похрапывал. В хорошем настроении Человек сидел за компьютером. В хорошем настроении открыл почту. Он не сомневался: удачный день еще не закончился, он должен был принести ему новое послание. Человек не ошибся: письмо пришло. В хорошем настроении он взглянул на экран:

Встреча не состоится.

Настроение мгновенно было испорчено крохотной частицей огромного значения.

— Так ты идешь? — Жена в нетерпении заглянула в кабинет. — Все остывает.

— Знаешь, что-то нет аппетита. Пойду прилягу, — вяло ответил он.

Женщина… Разве может она так легко отступиться? Разве может притормозить? Разве может остаться в стороне? Почему она считает, что разговор по душам должен непременно облегчить существование? Он не хотел этого, не любил. Он с удовольствием разделил с ней положительные эмоции, а отрицательные предпочел оставить при себе. Но она, все же не зря они женаты почти двадцать лет, всегда его чувствовала, всегда улавливала малейшую смену настроения и сразу начинала одолевать вопросами, хлопотала вокруг, кудахтала, как наседка. «Может, сейчас обошлось?» Но нет. Так не бывает:

— Что случилось? — Она уже стояла у стола, смотрела обеспокоенно. Хорошо, что на него, а не в компьютер, и Человек успел-таки закрыть почту.

— Ничего, право слово. Просто устал. Знаешь, как-то присел, и навалилось. Все-таки суббота, организм возражает против такого обращения, требует отдыха.

— Ты меня не обманываешь? — Она все еще смотрела подозрительно, но складка между бровями уже разгладилась. Он понял, что выиграл.

— Конечно нет! — и погладил ее по руке.

— Ну иди, полежи, — милостиво разрешила она.

И он пошел, и прилег, и лежал долго-долго, уже не вспоминая ни о встрече с начальником, ни о маленькой девочке, ни о хорошем настроении. Настроение было плохим.

14

Саша все-таки рискнула снова прийти на пляж. На этот раз никто ее не потревожил, и она смогла сполна насладиться и одиночеством, и спокойствием. Как будто ей этого не хватало в номере. Почему одним для того, чтобы чувствовать себя комфортно, необходим шум, суматоха, общество, разговоры, обсуждения, суета, а другие предпочитают тишину и размышления, сторонятся чужаков, новыми встречами интересуются лишь по необходимости и если даже не испытывают неловкости в шумных, оживленных местах и компаниях, то все же мечтают о том, как бы поскорее уползти обратно в свою раковину, где их никто не будет беспокоить. Саша, хоть и была публичным человеком, относилась, несомненно, ко второй категории личностей. Ей нравилось жить одной, она любила путешествовать в одиночестве, не испытывая необходимости делиться с кем-то впечатлениями. Ей важно было сохранить эти впечатления в себе, чтобы будущие работы получались наполненными, характерными. Да и разговаривала она мало, все больше думала, изобретала. И вот сейчас, несмотря на то что строго-настрого приказала себе забыть о работе, изменить многолетней привычке не могла. Одно дело выкинуть неудавшееся произведение в мусорное ведро, другое — мысли из головы. Единственное, что она постаралась сделать, — это размышлять о чем-то, не относящемся к работе. Впрочем, после звонка сестре и стараться особо не приходилось. Здесь было над чем подумать.

Поведение Иры казалось не просто странным, оно заставляло серьезно волноваться. Сначала Саша настолько всполошилась, что первым желанием было немедленно броситься в аэропорт и теперь уже без всяких колебаний выбрать Москву в качестве пункта прибытия. Она даже успела открыть чемодан и побросать в него пару маек, прежде чем телефон, теперь мобильный, зазвонил.

— Извини, — быстро затараторила сестра, — знаю, ты в роуминге. Если бы назвала гостиницу, я бы нашла местный телефон. Но дело не в этом. Я просто хотела извиниться. Ну, в смысле не за то, что звоню тебе на мобильный, а за прошлый разговор.

— А почему? — «Надо же! Ведь понимает, что раньше никогда не разговаривала с сестрой так равнодушно, никогда ее голос не был так отстранен». Самым странным казалось то, что Ира пытается оправдываться. С чего бы? С ней определенно что-то происходит, что-то не так.

— Почему извиняюсь? Ну… ты, кажется, что-то спрашивала, а я отвлеклась, не вникла. Ты прости меня. Просто тут Маруся, Петечка. Они опять подрались, мне четыре статьи еще считывать, а я только и делаю, что вместо знаков препинания в тексте расставляю детей по углам.

Это было уже не просто странно. Это было уму непостижимо. Ира жаловалась! И жаловалась не кому-нибудь, а ей — младшей, несмышленышу. Хотя это еще можно было бы пережить. Но жаловалась-то она не на кого-нибудь, а на своих детей, о которых раньше никому не говорила ни одного дурного слова. Саше, конечно, было известно, что у Маши трудный характер, переходный возраст и куча связанных с ним проблем, но Ира говорила об этом как о чем-то само собой разумеющемся и никогда за глаза не попрекала дочь. А уж представить сестру не то что жалующейся, а хотя бы высказывающей легкое недовольство младшим сыном и вовсе было невозможно. Петюня был, бесспорно, главным человеком в ее жизни. Он был неприкасаем, не обсуждаем и идеален во всех отношениях. Петя действительно был хорошим ребенком, которого, однако, со временем могло и испортить слепое поклонение матери. Может, появились первые звоночки подобной угрозы? Но Саше почему-то казалось это маловероятным. Особенно после того, как сестра упомянула наказания. Какие драки? Какие углы? Самым страшным наказанием для Маши и Пети всегда был расстроенный взгляд матери.

— Надо, чтобы они боялись огорчить меня, а не того, что останутся без мультиков, конфет или новых сапожек, — часто повторяла Ира. Напрасно она не пошла переучиваться на детского психолога. Сейчас сама писала бы статьи, а не штудировала чужие.

Как бы то ни было, профессии своей Ира не изменила, и тем более удивило Сашу такое внезапное изменение взглядов сестры на процесс воспитания. Либо дети действительно натворили нечто из ряда вон выходящее, либо Ира просто прикрывалась ими для отвода глаз. Только вот от чего, собственно, ей понадобилось отводить Сашины глаза? Что за причина такая? Вопросы, однако, так и остались у Саши в голове. Она не привыкла лезть людям в душу, забрасывать их вопросами и требовать непременных ответов и объяснений. Что бы там ни было, Ира явно не желала ее в это посвящать. Неужели она позвонила для того, чтобы Саша поверила в эту ахинею? Что ж, Саша понятливо протянула в трубку:

— Дети… Что с них взять?

— Да уж, толку, что с козла молока, — нервно хихикнула Ира. — Так что ты уж не обижайся на меня, ладно?

— Конечно, я понимаю, у тебя полно проблем.

— Спасибо. Но ты все-таки моя сестра и…

— Ириш, все в порядке.

— Да? — По тону можно было догадаться, что Ире стало легче. Зато у Саши по спине побежали мурашки. Может, послать к черту это желание скрытничать, прилететь в Москву и вытрясти из нее истинные мотивы столь загадочного поведения?

— Хочешь, я приеду? — Слова слетели с языка даже раньше, чем Саша решилась их произнести.

— Зачем? — Удивление было искренним, и Саша немного успокоилась. Если кто-то и мог разрешить проблему, возникшую у Иры, то этим кем-то явно была не она.

— Знаешь, все хорошо, — добавила Ира не слишком уверенно, но все же достаточно твердо для того, чтобы закрыть тему.

— Ладно, тогда пока. Я позвоню, когда вернусь.

— Хорошо. Пока. Ой, нет-нет, постой!

— Да?

— Я и забыла, ведь это ты мне звонила. Ты что-то хотела, что-то спрашивала, а я так и не поняла.

— Да ничего, забудь.

— Нет, скажи! — Ира опять была Ирой, и Саша вздохнула в трубку, но не раздраженно, а с облегчением.

— Я просто спрашивала тебя, что мне делать.

— А… Ну, так это я помню. Я же тебе сказала: съезди на Памуккале.

— Ириш, я серьезно.

— Я тоже. Там здорово. Тебе понравится. Ладно, целую.

— Целую, — Саша ответила механически, не переставая спрашивать себя, когда же она была настолько занята, что упустила из виду Ирину поездку в Турцию? Конечно, они не висели на телефоне по два часа в день, но все же за перемещениями друг друга в пространстве следили. Саша звонила и докладывала о своих планах не потому, что ей необходимо было с кем-то поделиться, а скорее лишь из-за того, что это было неким негласным ритуалом, непреложной и неоспоримой истиной: уехать из города, а тем более из страны, и не поставить в известность членов семьи — дурной тон и невоспитанность. И такого никогда не должно происходить, потому что не должно происходить никогда, и точка.

И что теперь? Означало ли Ирино заявление простую, ничем не подкрепленную, кроме рекламных проспектов, документальных фильмов и рассказов очевидцев, осведомленность о красотах Турции, или, как показалось Саше, за советом посетить Памуккале скрывалось что-то еще? Конечно, про Памуккале — белоснежное ледяное чудо в сорокаградусной жаре — мог слышать каждый, и совсем не обязательно самолично где-то присутствовать, чтобы потом рекомендовать другим посетить это место. Она и сама нередко, услышав, что кто-то из знакомых направляется в другую страну, моментально забрасывала счастливчика названиями местных галерей, во многих из которых ей пока бывать не приходилось. Но никому и в голову не приходило сомневаться в том, что стоит посмотреть на знаменитых «тонущих» рыбаков Гойи в Прадо или на полотна Да Винчи во флорентийской Уффици. Почему же тогда простое, вскользь брошенное замечание сестры о знаменитой на весь мир турецкой достопримечательности неожиданно выбило Сашу из колеи? Она сама четко не смогла бы обозначить, что именно заставило ее насторожиться. Было ли это ощущение затаенной грусти в голосе Иры? Или, возможно, еле уловимое, чуть слышное эхо каких-то воспоминаний, промелькнувших в том вздохе, который она не смогла сдержать, когда произнесла название горы? А может, за всем этим вообще ничего не скрывается, кроме разыгравшегося Сашиного воображения? Творческие люди практически всегда бывают излишне эмоциональны. Они более других подвержены поиску скрытого смысла в словах и поступках окружающих и склонны видеть то, чего не существует на самом деле.

— Это лошадка, — говорила маленькая Саша, показывая на проплывающее по небу облако практически правильной овальной формы.

— Где? Где? — Ира всегда расстраивалась, если ей не удавалось опередить младшую сестру.

В детстве они обе обожали эту игру, часами разглядывали небо над грузинским селением, где часто проводили лето. Папа как-то сказал им, что именно так — лежа на поле и не сводя глаз с распростертой над ним бездны — он решил непременно стать летчиком. Наверное, он все-таки рассматривал самолеты. Они с Ирой тоже пытались, но занятие это оказалось скучным: все большекрылые птицы, пролетающие на огромной высоте, казались им абсолютно одинаковыми, и когда отец восторженно восклицал: «Глядите! «Тушка»!» — или мечтательно тянул: «Вот это да… Вот это, я понимаю, машина. «Илюшин» — это вам не какой-нибудь «Як», — девочки лишь переглядывались недоуменно. Они, конечно, понимали, что разница между огромным пассажирским лайнером и небольшим десятиместным самолетом должна быть очевидна, но разглядеть ее на таком расстоянии не могли, как ни старались.

— Я ничего не вижу, — однажды призналась Ира, когда папы не было рядом. — Я не знаю, что там летит, и, честно говоря, мне все равно. Летит, и пускай себе летит. А ты? Ты что-нибудь видишь?

Сашино «нет» уже почти слетело с языка. Она не имела ни малейшего представления, что там далеко-далеко только что пролетело над их головами и скрылось в облаке. Но она видела облако. Точнее, она вдруг отчетливо поняла, что видит морду плывущего аллигатора.

— Я вижу крокодила.

— Где?

— Облако, за которым сейчас летит самолет. Похоже ведь на морду крокодила?

— Похоже. А вон то напоминает мышку. Смотри, у него сверху ушко маленькое, а сзади хвостик длинный и тонкий.

— Точно! А я еще вижу бабочку, собаку и Пушкина.

— Пушкина?

— Ага. Гляди, какой четкий профиль, и голова в кудрях.

— Действительно, — недовольно протянула Ира. И почему она первая не догадалась? С тех пор первенство в этом занятии давалось ей с трудом. И совсем не всегда из-за того, что в каждом облаке Саша могла найти какое-то сходство с лицом или предметом. Иногда все было гораздо проще, как в случае с лошадкой. Ира все крутила высоко задранной головой, пытаясь найти рядом с облаком, на которое сейчас указывала сестра, другое — напоминающее лошадь, а Саша все тянула руку в том же направлении и говорила:

— Да вот же, вот.

— Ну где? Где?

— За облаком.

— Что значит «за облаком»? Что ты мне голову морочишь? Это нечестно!

— Почему же? Я правда вижу лошадку за облаком.

— Опять эти твои штучки! Вечно видишь то, чего нет! — раздраженно повторила Ира слова, услышанные когда-то от взрослых.

А Саша и правда видела и подмечала многое: у Чебурашки были такие большие уши для того, чтобы он не катался по ящику с апельсинами и не ударился. Мальвина носила голубые волосы, потому что в ее домике было много чернил. Учительница литературы поставила однокласснице двойку, потому что ее раздражает красный цвет, а девочка сегодня явилась в красном. Мастер одел куклу в шаль, потому что «в ее мире зима». Гойя оглох потому, что никто из окружающих его посредственностей не мог сказать ему ничего нового и путного. Ну, Ира посоветовала Саше съездить на Памуккале потому… Потому, что сама была там когда-то.

Особенности воображения? Неуемная фантазия? Но уши Чебурашки были большими, а волосы Мальвины голубыми. Учительница не только никогда не носила красного и не держала в кабинете учебников в красных обложках — она даже тетради проверяла черной ручкой. Шерстяные шали редко носили летом, а у Гойи были проблемы не только со слухом. А Ира… в Турции она все-таки была. Но когда? С кем? Зачем?

15

Иногда для правильного решения требуется время. Оно должно вызреть, как сладкий фрукт, настояться, как хорошее вино. Конечно, нельзя ожидать, что за десять-пятнадцать минут во вкусовых качествах какого бы то ни было продукта могут произойти существенные изменения. Но можно надеяться, что времени этого будет вполне достаточно для смены чьего-либо настроения.

Человек шел наверх убитым и раздавленным. Но несколько минут тишины и покоя сделали свое дело. Теперь собственная удрученность, негласное решение страдать уже не казались ему единственным оставшимся выходом из ситуации. Он все обдумал еще раз, взвесил «за» и «против» и понял, что сдаваться без борьбы неправильно. Нужно хотя бы попытаться добиться своего, а потом уже опускать руки.

И тогда он снова спустился, скользнул неслышной тенью мимо кухни, укрылся в кабинете, присел у компьютера и, стараясь как можно тише стучать по клавишам, написал ответ:

Я дождался первого раза — дождусь и второго…

16

Огромная известняковая гора, представленная во всех туристических справочниках Турции как Памуккале, запомнилась Ире непередаваемым и необъяснимым ощущением полной и долгожданной гармонии. Непередаваемым потому, что не с кем было поделиться, некому рассказать о поездке, ибо не пришло еще время для того, чтобы так долго хранимая и тщательно оберегаемая тайна наконец стала явной. А необъяснимым из-за того, что довольно удивительно испытывать гармонию там, где под палящим солнцем не тает «снег». Но Ира действительно стояла когда-то босыми ногами в одной из многочисленных лужиц знаменитого «ледника» и щурилась от слепящего света. Отчаянно хотелось пить, раздеться (даже в топе и коротеньких шортах было невыносимо) и оповестить громким криком мир о своем наступившем счастье.

Память наша осторожна и избирательна. Одних она казнит, других оберегает, третьим позволяет собой гордиться, но никого не награждает собой в полной мере. Да, люди помнят события, помнят друг друга, помнят какие-то слова и чувства, но двое слуг памяти — грифель и ластик — работают слишком слаженно для того, чтобы позволить нам беспрестанно наполнять сосуд воспоминаний. Новые обстоятельства приходят на смену старым, кутерьма жизни бешеным вихрем удаляет из головы файлы, где, казалось бы, так надежно хранились до боли знакомые лица ушедших родных и друзей. Грифель постоянно чертит новые ситуации, знакомства, разговоры. Дарит нам новые чувства, отношения, эмоции, а ластик, когда торопливо, когда не спеша, но с одинаковым усердием выполняет свою работу, освобождая людей от зачастую непосильного груза воспоминаний. И порой каждая вновь испытываемая эмоция кажется человеку самой яркой, самой сильной и неповторимой. Счастливые мгновения встречаются в жизни каждого, и лишь самые важные, самые значительные из них не исчезнут из постоянно меняющейся картотеки памяти.

Ира не была исключением. Она помнила многое из своего прошлого, но некоторые эпизоды давно исказились, размылись, претерпели какие-то изменения, обросли выдуманными деталями, а другие, напротив, возвращались с такой достоверностью, как будто происходили вчера. Так было с поездкой в Турцию. Казалось, что она помнит даже не каждый из трех там проведенных дней, но каждый час, каждую минуту путешествия. Она с легкостью могла бы воспроизвести обстановку каждого из помещений, в которых побывала, лица людей, с которыми общалась, слова, которые произносила. А самое главное то ощущение гармонии, которое испытала она на Памуккале, было настолько сильным и необычным, что не только не забылось, но и до сих пор могло прийти ей на помощь в трудную минуту. Стоило только вспомнить белые вершины, зеленые маковки сосен, море далеко внизу и обжигающие лучи солнца на своих плечах, как сердце неизменно начинало стучать громче, по коже пробегал приятный холодок, а на щеках появлялся румянец. Конечно, она прекрасно знала, что вовсе не красота природы оставила в ее душе столь неизгладимое впечатление, дело было исключительно в спутнике. И тем удивительнее было для нее самой то, что ни до этого, ни после не приходилось ей испытывать подобные бурные и вместе с тем абсолютно умиротворяющие, дарующие спокойствие эмоции. И каждый раз, когда она воскрешала их в своей памяти, жизнь, пусть и на совсем малюсенькую толику, становилась лучше и легче.

Сейчас было самое подходящее время для того, чтобы воспользоваться этим рецептом и принять пилюлю воспоминаний. «Права была, тысячу раз права эта Луиза Карловна, когда назвала меня лгуньей. Ну да, прямо она, конечно, сказать не решилась, воспитание с образованием не позволили, придумала какое-то слово диковинное — «половинчатая». Диковинное, а подходящее, меткое. Одна моя часть здесь: сидит, уткнувшись носом в статью, и ищет грамматические ошибки, а другая все равно гуляет по Парижу. Зачем я отказалась ехать? Это ничего не изменило. Физическое присутствие ничего не решает, а мысли и чувства управлению практически не подвластны. Можно ли заставить себя не думать и не чувствовать? Можно. Только сначала придется заставить себя не жить».

Она резко отбросила лежащие перед ней листы, мечтательно посмотрела в окно. День был чудесным для середины октября: осеннее солнце золотило последнюю листву, воздух был свежим и удивительно теплым. На широкий подоконник старого здания прилетел воробей и запрыгал, зачирикал. Она поставила перед птицей блюдце с крошками от недавно съеденного бутерброда, но та лишь клюнула лениво несколько раз и снова запорхала, заплясала, запела, всем своим видом демонстрируя, что в такой замечательный денек следует скакать и верещать от радости, а не предаваться унынию в душном кабинете среди кипы мало кому интересной макулатуры.

— Ты думаешь? — Ира с сомнением наблюдала за воробьем.

Он не стал отвечать. Чирикнул в последний раз и был таков. Надо было летать, греться под теплыми лучами, любоваться яркими красками, а не пытаться спасти от тоски какую-то тетку, распевая ей рулады на подоконнике.

— Что ж, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — пробормотала Ира, надела пальто, взяла сумку и хлопнула дверью кабинета. — Гулять так гулять. — В конце концов, она запретила себе гулять по Парижу, а бродить по Москве ей пока еще никто не запрещал.

И она бродила, и смотрела, и наблюдала: за группой туристов, внимательно слушающих экскурсовода, за маленькой девочкой, которая не могла сосчитать четырех уток, облюбовавших гладь Чистых прудов, за двумя пожилыми шахматистами, то и дело азартно хлопавшими по специальным часам. И казалось ей, что не по лестнице она спустилась из своей редакции, не полсотни метров прошла по переулкам, а села в машину времени и пролетела на несколько десятилетий назад…

— …Слон, ферзь, ладья, рокировка — и названия мудреные, и ходы чудны€е. Ира с отвращением смотрела на доску. Они уже два часа сидели у Самата, а он, вместо того чтобы говорить о высоком, пытался научить ее играть в шахматы. Она ругала себя за длинный язык. Могла бы промолчать, и сейчас они бы занимались чем-нибудь гораздо более интересным, а не абсолютно, по ее мнению, бессмысленным передвижением фигур по клеточкам. Но нет. Это ее вечное «что вижу, то и говорю» снова сыграло злую шутку. Они просто шли по бульвару. Нет, не просто шли — они держались за руки и обсуждали длинные шеи плавающих лебедей. Ира говорила, что это красиво и грациозно, а Самат утверждал, что, кроме красоты, в любых особенностях животных и птиц кроется логический смысл.

— Просто так в природе ничего не бывает, — спокойно произнес он в третий или четвертый раз. — Вот смотри…

Она уже выслушала рассказ о том, для чего у слона длинный хобот, почему у свиньи пятачок, а у павлина шикарный хвост. Она прекрасно знала, что сейчас услышит еще один неоспоримый довод его правоты, но уступать не хотелось.

— Красота — это не просто так. А слону, кстати, хобот крокодил вытянул, потому что слон был слишком любопытный.

— Знаешь что, любительница сказок? — Он сразу понял, что это из Киплинга.

— Что?

— В одном ты, безусловно, права. Красота — это не просто так, — и он с нежностью взглянул на девушку, выпустил ее руку и неловко приобнял за талию. Ира почувствовала, что покраснела. Самат и сам смутился. Он много, интересно и красочно говорил о чем угодно, только не о собственных чувствах. Пылкие признания и страстные оды не были его коньком. Поэтому тонкий намек и ласковый взгляд уже означали многое. И, впечатленные важностью момента, они оба теперь молчали. А когда очарование минуты все же ускользнуло и возникла необходимость чем-то заполнить затянувшуюся паузу, Ира скосила глаза на скамейку, мимо которой они проходили, и — ну не обсуждать же опять лебедей! — сказала:

— В шахматы играют, а я даже названия не всех фигур знаю.

— Как? — ужас в его голосе был настолько откровенным, что она тут же начала себя ругать. Надо было пошевелить мозгами, прежде чем признаваться студенту мехмата в том, что не владеешь даже основами игры, в которую, конечно же, обязан с блеском играть каждый уважающий себя математик. Теперь надо было срочно спасать положение. И она понеслась, заторопилась, затараторила:

— Понимаешь, мой папа к шахматам равнодушен. Ведь родители, они же всегда детям стараются свои увлечения передать. Так он у нас летчик. Его, кроме неба, мало что интересует. Он и на земле по большей части о самолетах думает. Он, представляешь, только на секундочку глаза вверх поднимет и тут же скажет, что там летит высоко-высоко. Я, конечно, так не умею, но зато, если передо мной модели поставить, я все назову. И не только гражданские, между прочим, но и военные, и вертолеты, и истребители. Знаешь, сколько я макетов склеила? Не сосчитать!

— Да ну? Теперь я понимаю: ножницы и клей — это ваше семейное хобби.

Ира рассердилась. Влюбленным всегда свойственно идеализировать объект своей страсти, считать его воплощением исключительных положительных черт и не замечать недостатков. Она тоже идеализировала, восторгалась, восхищалась и не замечала тех маленьких червячков, которые в той или иной степени портят характер каждого человека. Но сейчас она видела не червячка, а здоровенную змею снобизма, которая тесным кольцом обвилась вокруг Самата. «Ишь какой! Если он что-то умеет, а другие нет, так они, выходит, дураки?»

— Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали, — быстро проговорила она.

— Что?

— Рапортовал, да недорапортовал, дорапортовывал, да зарапортовался.

— Ир, ты чего? Какие-то «портывал», «дотрывал», что-то там «вался»?

— Что? Не можешь повторить? Тебе что, русский не родной? Давай-ка не в шахматы сыграем, а в «Эрудит», в два счета обыграю, не сомневайся, — последние несколько слов она выкрикивала уже вслед быстро удаляющемуся Самату.

Тогда она была слишком рассержена, чтобы страдать и плакать. Всю дорогу до дома фыркала и повторяла:

— Индюк какой-то! Павлин! Ему, значит, можно про клей и ножницы, а мне нельзя. Даже моделей не видел, а заранее ерундой считает. А иногда на один макет недели уходят! А это его ироничное «ваше семейное хобби». Видел бы, что Сашка делает, не стал бы иронизировать!

Девушка долго негодовала и кипела, даже начала убеждать себя в том, что ошиблась, просто придумала себе Самата таким, каким хотела бы его видеть: добрым, умным, ласковым, умеющим смеяться. А на самом деле все не так: он может быть злым, вспыльчивым, заносчивым, грубым. И юмор у него больше смахивает на сатиру. И глаза могут пылать вовсе не от любви, а от гнева. Но чем больше она думала о произошедшем, тем больше ей казалось, что было во всей этой ситуации что-то, что она упустила, что-то такое особенное, что ускользнуло от ее внимания. Да, бесспорно, неумение играть в шахматы не делает человека глупым и недостойным. В этом Самат перегнул палку. Но почему он вспылил? Это был далеко не первый их спор. Ире всегда казалось, что молодому человеку нравится ее строптивость и неуступчивость. Самат явно не испытывал желания, чтобы девушка смотрела ему в рот и кротко поддакивала каждому слову. Его не интересовал монолог, он нуждался в диалоге, в аргументированном состязании двух позиций, в столкновении мнений, ибо где, как не в споре, рождается истина? Он любил доходчиво и неспешно доказывать свою правоту и никогда не применял в качестве аргумента ни повышенного тона, ни обиды, его никак нельзя было назвать вспыльчивым. Кроме того, он умел и проигрывать. И всякий раз, когда он принимал позицию Иры, неизменно расшаркивался и с чувством произносил: «Снимаю шляпу». А в глазах его при этом не читалось ничего, кроме похвалы. А сегодня они пылали гневом. И чем больше она вспоминала эти глаза, тем больше убеждалась в том, что гневом они пылали праведным. Затевая эту игру со скороговорками, она была уверена в том, что это закончится искренними извинениями Самата. Она искусно продемонстрировала ему свою сильную сторону: «Я — лингвист, и не стоит требовать от меня интереса к логическим задачам и расчетам исхода партии». У нее не было ни малейшего желания ссориться или его обижать. Да и потом, это она чувствовала себя обиженной.

Обида, однако, поутихла. В отличие от своего друга Ира была вспыльчивой, но отходчивой. И пусть в анализе математическом сильна не была, никто не смог бы ее упрекнуть в том, что она не владеет анализом психологическим. Детали разговора и последующей ссоры еще были свежи в памяти, ей не составило труда заново прокрутить всю ситуацию в голове. Только теперь она медленнее произносила свои резкие слова, а глазами будто следила за выражением лица Самата в каждый конкретный момент. Вот она сыпет поговорками — во взгляде молодого человека растерянность и некоторая озадаченность. Вот она ехидно спрашивает, может ли он повторить — в его глазах мелькает понимание, а за ним появляется и смущение, которое всегда наступает у человека после осознания своей вины. Но Ира не видит, продолжает ехидничать, кричит что-то про неродной язык — взгляд тут же становится колючим, глаза превращаются в щелочки…

— Семка… — От внезапного осознания того, что она нечаянно натворила, Ира прижала ладонь ко рту. Она была настолько свободна от любых размышлений на тему национальности человека, а тем более близкого человека, что даже не задумалась о том, каким образом он мог истолковать ее слова. Она имела в виду только то, что если человек считает себя настолько умным и всезнающим, то уж родным языком обязан владеть в совершенстве. А уж если тебя не слушается даже тот язык, что находится во рту, так и нечего нос задирать. Другого подтекста, иного смысла ее жаркий выпад не имел. Да и не мог иметь. Дети, рожденные и воспитанные в семьях, смешанных по национальному признаку, никогда не делят людей на русских, евреев, татар или чеченцев. Ирин папа, грузин, обращаясь к маме, часто с улыбкой говорил о том, что им — русским — все нипочем. Русским — живущим в России. Русским — считающим эту страну своей родиной. Русским — говорящим на этом языке. Русским — уплетающим галушки, сало и чахохбили. Русским — с одинаковым удовольствием отдыхающим в Крыму и в Тбилиси. Русским — носящим фамилию Чаидзе, любовно называющим Кикабидзе Бубой и болеющим за московский «Спартак». Эта кажущаяся легкость в отношении к собственному происхождению, к своим истинным корням на самом деле воспитала во всех трех детях семьи Чаидзе уважительное отношение к любой национальности. Такие слова, как «хохол» или «хачик», в их доме никогда не произносились. Дети на всю жизнь усвоили, что если кто-то поступил нечестно, некрасиво, непорядочно, то произошло это из-за того, что этот человек — лгун, подлец и предатель, а не потому, что он азербайджанец, чеченец, китаец или араб. Если гражданин любит выпить, он — алкоголик, а не страдающий от болезни русского народа, если носит пейсы и жадничает — скуповатый иудей, а не обычный еврей, если подметает улицу — дворник, а не таджик. Людей Ира привыкла делить на хороших и плохих, а не на белых и черных. Именно поэтому она так долго не могла понять причину внезапного гнева Самата. Но когда наконец осознала, устыдилась собственной узколобости, недальновидности. Вот ведь дура: сначала скажет, потом подумает. Недаром математика никогда не была ее коньком. Там для решения задачи необходимо обдумывать условие, искать, с чего начать и чем закончить. Ирины последовательности в юности часто были спонтанны и алогичны. Она не любила ждать, хотела получать необходимое как можно быстрее и наикратчайшим путем. Подводных камней и обходных дорог не искала, а потому иногда и проваливалась в ямы, и спотыкалась на ухабах, подобных этой нелепой ссоре. Но сильно не расстраивалась. Разве можно в этой жизни не ошибаться? Главное — это не отсутствие ошибок в твоей биографии, а присутствие в ней умения ошибки исправлять. И в этом ей не было равных. С такой же поспешностью, с которой она ошибалась, она бралась за сглаживание углов и налаживание испорченных отношений. Не в ее правилах было ждать, что все как-нибудь само собой рассосется, утрясется, уляжется. Тем более в ситуации с Саматом рассосаться могли их едва завязавшиеся отношения, над началом которых ей пришлось изрядно потрудиться. Теперь ей было жалко всех и вся: жалко потерянного времени, жалко утраченных иллюзий и неоправданных надежд, жалко себя (уж очень неприятно думать о том, какое мнение теперь сложилось о ней у Самата) и, конечно же, жалко самого Самата, у которого надо было незамедлительно попросить прощения. Она и не стала откладывать. Зачем мерить мучительные круги вокруг телефона, тщательно обдумывая и взвешивая каждое слово? К чему ждать наступления завтрашнего дня и караулить его в институте, когда там целая куча любопытных глаз, ушей и носов?

Куртка на плечах, сумка под мышкой, громкое «Я ушла», хлопок двери, трехминутная пробежка, полчаса колотящегося на весь вагон метро сердца, снова бег, и рука на кнопке звонка.

Дверь отворилась.

— Здравствуйте!

Ира в оцепенении уставилась на открывшую ей женщину. Нет, она, конечно, знала, что Самат жил с родителями, только она была настолько поглощена своей решимостью во что бы то ни стало добиться у молодого человека наискорейшей индульгенции, что мысль о его родителях, которые вечером буднего дня вполне могут находиться дома, ей в голову просто не приходила. Девушка переминалась с ноги на ногу и отчаянно себя ненавидела. «Ну, хороша! С Саматом-то ты сейчас объяснишься и все исправишь, а как потом ситуацию с его матерью исправлять будешь? Что она должна думать о девушке, являющейся в дом к ее сыну вечером без приглашения, да еще в таком виде — куртка расстегнута, волосы взлохмачены, шарф подметает концами лестницу? В общем, определенно ничего хорошего эта «вопросительная» дама думать не может. Не лучше ли убраться подобру-поздорову, и дело с концом?» Ира чуть было не совершила очередного недальновидного поступка: она собиралась развернуться и уйти, не заглянув в будущее и не спросив себя, каким образом потом будет знакомиться с родителями Самата и как будет себя чувствовать в том случае, если знакомство состоится. Она уже открыла рот, чтобы буркнуть: «Извините», но дама из вопросительной неожиданно превратилась в утвердительную и расплылась в доброжелательной улыбке:

— Вы, наверное, девушка Самата? Проходите скорее! Саматик о вас столько рассказывал!

Ира и смутилась и обрадовалась одновременно. Сама она еще не успела поделиться историей о вспыхнувшем романе ни с Сашей, ни с мамой и никак не ожидала от Самата такой откровенности. А уж тем более не могла предположить, что он не просто поставит своих близких перед фактом ее существования, а станет рассказывать какие-то подробности об их отношениях. «Что ж, по крайней мере, судя по выражению лица его мамы, можно надеяться на то, что он еще не успел доложить о финале нашей последней встречи. Уже хорошо».

— Так я не ошиблась? — Женщина была сама любезность. Она чуть посторонилась и шевельнула рукой в приглашающем жесте.

— Нет, — выдохнула Ира и скользнула в квартиру.

— Раздевайся, сейчас будем чай пить. Тапки в шкафчике у зеркала, впрочем, можешь и не разуваться, я сегодня полы не мыла. Самат, к тебе пришли. — Быстро произнеся скороговорку, она удалилась, видимо, в сторону кухни, оставив Иру одну искать тапочки, поправлять прическу и теряться в догадках, за какой же из двух закрытых дверей, выходящих в коридор, скрывается Самат.

А он и не думал обнаруживать свое присутствие и выходить ей навстречу. Конечно, он слышал слова матери. Конечно, понимал, что Ира собиралась просить прощения. И конечно же, прощение надо было заслужить хотя бы несколькими минутами растерянности и беспокойства. Впрочем, первоначальное смущение Иры уже потеряло свою остроту. Несколько угас и порыв, не отпускавший ее всю дорогу до его дома. Теперь, как это часто бывает с теми, кто чувствует свою вину и собирается ее загладить, ей больше всего на свете хотелось оттянуть неприятный момент неизбежного и нелегкого объяснения. Оправдание своему промедлению она нашла без труда. Не всякий раз человек, оказавшийся в чужом доме, получает возможность внимательно осмотреть окружающую обстановку. Во всяком случае, в тот день, когда Ира приносила Самату диск, она была настолько увлечена идеей развития отношений, что вопрос о том, где они будут развиваться, ее совершенно не занимал. Тогда ей важно было знать как. Экскурсию по квартире Самат тогда устраивать не стал, и теперь Ира, глядя в зеркало, разглядывала вовсе не свое отражение, а те предметы, существование которых во время того, первого визита осталось ею не замеченным. Помнила, что коридор был достаточно просторным. Про шкафчик с тапками, размер которых ей тогда приходилось подбирать. Она была уверена в том, что на вешалке висели куртки, на стойке у зеркала — зонты, а на стенах… На стенах тоже что-то висело. Если бы ее спросили, она бы неопределенно махнула рукой. Какая разница! Картины, керамические тарелки, декоративные панно или прочая ерунда, что люди скупают в сувенирных лавках.

Вот Саша, например, собирает кукол. Нет, Ира вовсе ничего не имела против, но у всякой коллекции, по ее разумению, должно быть строго определенное место. По мнению остальных домочадцев, таковое, конечно, имелось. Куклы не валялись беспорядочно по всей квартире, а лежали на кровати, сидели и стояли на полках, висели на люстре, болтались на занавесках, и исключительно в Сашиной комнате. Если бы не одно «но». Не было ни Сашиной комнаты, ни Ириной. Была комната девочек. И Ире уже много лет приходилось мириться с подобным соседством. А уж когда сестра сама научилась этому мастерству, и коллекция стала пополняться практически еженедельно, Ира твердо решила, что никогда и ни за что не будет ничего собирать в своем доме, а для украшения стен будет использовать исключительно обои. Ну можно, конечно, повесить бра или, на худой конец, парочку фотографий, но никаких постеров, репродукций, статуэток и миниатюр. Ее гнездышко ничем не должно напоминать склад ненужных вещей. В ее квартире каждая вещь будет функциональной. А сама квартира станет отличаться от тех загроможденных, сдавливающих отсутствием свободного пространства домов, в которых Ире приходилось бывать.

Стены в квартире Самата девушка прежде не рассматривала, но память услужливо подсказывала, что пустотами они не зияли. Прежде Ира не стала бы заострять внимание на мелочах, украшающих обои, но теперь, не зная, с чего начать свой несанкционированный осмотр, все же скользнула взглядом по вещам, отражающимся в зеркале поверх ее головы. Хотела пробежаться мимоходом — не получилось. Первая же странность заставила глаза притормозить, задержаться на металлическом кувшине с длинным носом, ручкой и крышкой. «Зачем в прихожей кувшин?» Впрочем, этот вопрос вполне можно было адресовать не только сосуду для воды, но и другим предметам, которые неожиданно приковали к себе ее внимание: тканевая картина с вышитым непонятным узором, несколько полотенец, по неизвестной причине приколотых к стене, какие-то матерчатые украшения, которые на стенах почему-то смотрелись не менее органично, чем в шкатулке или на шее какой-нибудь модницы. Все эти вещи объединяла — она вдруг это поняла — принадлежность к определенной национальной культуре. Они были не просто старыми или ветхими, они хранили историю. Ира не могла знать наверняка, но интуитивно почувствовала, что каждый предмет находился на своем месте и служил напоминанием о том или ином событии в жизни семьи или, возможно, о каком-то человеке.

Позже она узнала от Самата, что кувшин, называемый кумганом, первым встречал гостей дома, дабы всякий входящий мог оставить (смыть с себя) все плохое, случайно принесенное в квартиру, еще в коридоре. Конечно, на самом деле сосуд никогда не снимался с полки, но его присутствие должно было напоминать и хозяевам и гостям о том, что в это жилище принято входить с чистыми руками и с чистыми помыслами. Витиеватый узор именовался шамаилем и представлял собой графическое изображение мечети. Обычно на татарских шамаилях арабской вязью рисуют религиозный текст. Рисунок в доме Самата сообщал о том, что его обитатели не являлись яростными приверженцами мусульманских обычаев и традиций, но хранили память о своих предках и чтили национальную культуру. Полотенца когда-то вышивала его бабушка. Одно из них она преподнесла жениху после сватовства, а второе в день свадьбы. Эти собственноручно кропотливо расшитые кусочки ткани должны были не только продемонстрировать трудолюбие молодой жены и ее любовь к рукоделию. Полотенце становилось символом прочной связи жениха с невестой и служило своеобразным оберегом тепла, уюта, взаимопонимания и любви. Про украшения Самат объяснить не смог. Возможно, они как раз и были теми милыми вещицами, которые не несут никакой функции. Но обо всем этом она узнала позже, а пока…

Пока подробности оформления интерьера этой квартиры оставались для нее загадочными. И тайн, хранимых предметами, которые она так внимательно рассматривала, она пока не знала. Но чувствовала интуитивно, что в их расположении не было хаоса, тут царил порядок, ощущалась абсолютная строгость и выверенность расстановки вещей.

Ире вспомнился дом грузинской бабушки, где самой большой провинностью всегда считалась неосторожность в обращении с бесценными реликвиями, доставшимися в наследство от предков.

— Ты можешь взять, посмотреть и положить на место, — строго говорила бабушка и всегда добавляла: — На место — это значит именно туда, откуда взяла. — И девочка помнила, что красивый глиняный ковш должен висеть на втором гвоздике от окна и оставаться неприметным, а корявая кочерга, от которой давно не мешало бы избавиться, обязана занимать центральное место посередине стены и непременно бросаться в глаза, «чтобы прапрабабушка Софико видела с небес, как свято ее потомки относятся к своим корням». Статуэтка с изображением Торнико Эриставе[5] располагалась не просто на средней полке буфета, а исключительно в правом дальнем углу, а в левом всегда лежала засохшая сморщенная веточка — память о первом урожае, что муж Софико снял со своих виноградников. И если какой-нибудь несчастный случайно менял местами веточку и воина, бабушка устраивала скандал и как минимум неделю не обращала на провинившегося никакого внимания.

А потом ничего этого не стало: ни бабушки, ни дома, ни коллекции. Хотя дом, возможно, и стоит, но вряд ли новые хозяева используют в качестве украшения стен старую, ржавую кочергу и рассохшийся, давно не играющий музыкальный инструмент. Зачем они нужны чужим людям, если даже свои от них отказались?! Родители предпочли забрать из бабушкиного дома постельное белье и сервиз и судьбой остальных вещей никогда не интересовались. Наверное, если бы папа проявил желание или настойчивость, мама позволила бы ему хранить на балконе или в гараже «всю эту рухлядь» (именно такое название бабушкиным реликвиям считала она наиболее подходящим, и никто с ней не спорил). К тому же папа был больше озабочен судьбой страны, а не отдельно взятого дома. Когда бабушки не стало два года назад, мама не настаивала на его продаже, даже пыталась отговорить отца:

— Сашура и Вовка еще могут туда ездить с удовольствием.

— С кем? С тобой? Ты с ума от скуки сойдешь без телефона, телевизора и театра.

— Телевизор, в конце концов, можно купить. И потом, они могут пожить и с Ирой. Она уже достаточно большая.

— Вот именно. Она — большая, и интересы ее выросли из масштабов грузинского селения. А ты хочешь испортить ей каникулы, отправив в тмутаракань.

— Я просто предлагаю не спешить с продажей. Мало ли как жизнь сложится.

— А я бы, милая, как раз поторопился, пока проблема не усугубилась юридическими сложностями.

— Что ты имеешь в виду?

— Отсутствие единого государства. Все к этому идет, поверь! Когда-нибудь дом в Грузии может обернуться обузой, от которой лучше избавиться.

И они избавились: от дома, от кочерги, от веточки — от прошлого.

Тогда это Ире казалось правильным. В конце концов, и квартиры не резиновые, чтобы хранить бесчисленное количество вещей, и люди не железные, чтобы пропускать через себя поток чужих переживаний, и память не бесконечна и не безгранична…

— Чай почти готов, — донеслось из кухни, и девушка стремглав бросилась к двери, которая, как она предположила, вела в комнату Самата.

Объяснения были услышаны, извинения приняты, ссора забыта. Чашки дымились ароматом корицы и гвоздики, пиалы ломились от изобилия самого разного варенья, а мама Самата лучилась дружелюбием:

— Я так рада, так рада, что Саматик наконец вышел из подполья. Разве можно скрывать от мамы такую красавицу. Ай, нехорошо! — И она задорно грозила сыну пальцем, и все подкладывала Ире варенья, и легонько дотрагивалась в восхищении до ее распущенных волос.

Ира смущенно улыбалась, краснела и все смотрела на Самата, который, в свою очередь, не мог оторвать взгляда от матери. И в этом взгляде читались одновременно и изумление, и настороженность, и недоверие, и облегчение. И радость. Такое поведение явно казалось ему необычным. Ира истолковала это по-своему: скорее всего, она оказалась первой девушкой, чью кандидатуру одобрила эта женщина.

— Я понравилась твоей маме, правда? — спросила она чуть позже, когда они снова оказались в его комнате.

— Ты всем нравишься.

— Мне показалось, тебя удивила ее реакция.

— Тебе показалось, — с нажимом ответил он. — Ладно, давай-ка приступать к исполнению твоего обещания.

У Иры не было другого выхода. Он лишил ее возможности продолжить допрос. Пришлось лишь слегка передернуть плечами, демонстрируя полную осведомленность в том, что с ней просто не желают делиться, и согласиться понуро:

— Ладно, давай.

В качестве искупления своей вины она предложила Самату научить ее играть в шахматы, и теперь он собирался посвятить себя именно этому занятию.

Тот первый урок так и остался последним. Больше в доме Самата она никогда не была, а шахматы, к которым раньше относилась совершенно равнодушно, с тех пор просто возненавидела…

…Она давно уже миновала и шахматистов, и пруды, и Грибоедова, прошла Главпочтамт, спустилась по Мясницкой, заглянула в большой книжный и теперь стояла у полок, перебирала издания. Она любила, хотя и редко удавалось, проводить здесь время. Необязательно было что-то покупать. Она читала названия, проглатывала аннотации, рассматривала обложки и иллюстрации, запоминала имена новых авторов. Иногда в ресторанах, изучая меню, она по составу знакомых ингредиентов вдруг ясно ощущала вкус блюда с диковинным названием. Так и в книжной лавочке она иногда испытывала чувство удовлетворения, радости от прочитанного романа, который лишь несколько минут подержала в руках.

— Возьмите, не пожалеете! — произнес над ней звонкий девичий голос. — Все-таки фильм — это фильм, а книга есть книга. Она всегда наполнена деталями, которые в кино опускаются.

— А что, и фильм такой есть?

— Ой… — юная продавщица растерялась. — Вообще-то я думала, вы знаете. Понимаете, — тут же спохватилась она (уличать покупателя в невежестве, даже если он спрашивает, кто написал «Евгений Онегин», категорически запрещалось), — это, в принципе, уже не новинка. Книга нашумевшая и популярная, но вышла несколько лет назад. А сейчас картину сняли. Там Джулия Робертс играет и Хавьер Бардем. Он еще на Пенелопе Крус женился летом. Вы, кстати, слышали, что она беременна? — Ире хотелось бы узнать, кто именно был в положении: Робертс, Крус или кто-то еще, но поток информации и не думал иссякать. — Так вот, после экранизации всегда появляется вторая волна желающих приобрести книгу. Я думала, вы из их числа.

— Нет, — мягко ответила Ира. — А что, книга хорошая?

— Да вы почитайте! По плохим-то разве будут кино снимать?!

Ира как раз была уверена в том, что и из плохого романа можно сделать шедевр, гениальную литературу испортить неудачной экранизацией, но спорить не стала. Повертела в руках книгу, постаралась запомнить название «Есть. Молиться. Любить» и вернула ее на полку. Пока ехала домой на метро, все думала, что произойдет, если к еде и любви она прибавит в своей жизни молитву, и произойдет ли вообще что-нибудь. Надо же — и книга давно вышла, и кино сняли, и Джулия Робертс на афишах, а Ирина Миронова только и делает, что статьи читает да по бульварам разгуливает. Нет, еще она ест, и даже килограммы набирает, и клянется отказаться от сладкого, потому что в сорок лет каждая съеденная конфета исчезает с бедер гораздо медленнее, чем она же в тридцать. Кроме того, она любит. И пускай она сейчас трясется в московском метро, а не изучает маршруты парижского метро, любовь ее от этого не исчезла, не уменьшилась и не иссякла. Осталось только научиться молиться.

17

Самат вернулся из Парижа окрыленным, полным сил и готовым на любые подвиги. Семинар вопреки ожиданиям получился довольно интересным, его докладу аплодировали, его мнением интересовались коллеги, а журналисты нескольких иностранных научных изданий даже брали интервью. Да, поездка обернулась совершенно иной, нежели он ожидал. Ира отказалась ехать, и романтический Париж был заменен на деловой. Хотя организаторы семинара постарались сделать досуг участников разнообразным: в программу входили и ужин на Сене, и обзорная экскурсия по городу, и чудесные несколько часов в Версале. От ужина он отказался: река, корабль, музыка и Париж — то изысканное сочетание, которое целесообразно впитывать в компании, отличной от доброй сотни математиков, рассуждающих под «Une vie d`amour» — «Вечную любовь» Шарля Азнавура — о гипотезе Пуанкаре и гении Перельмана, а не танцующих с прекрасными дамами. На обзорную экскурсию тоже не поехал: зачем тратить время на прослушивание монотонного голоса, излагающего давно известные факты. Известные, конечно же, не всем, а только ему. Ведь он так обстоятельно готовился к этой поездке, так хотел поразить Ирину, что теперь мог лично заменить любого из самых начитанных и образованных гидов. В Версале он тоже бывал, но от очередной экскурсии в этот замок отказываться не стал. Только за группой ученых, семенящих вслед за гидом мимо парадных портретов Людовика XIV и его жены Марии-Терезы, он не пошел. Путешествие по королевским покоям, созерцание утвари, росписей, роскоши, вовлечение в эпоху не входили в его планы. Он не любил все эти разговоры вроде: «Представьте себе! Окунитесь! Прочувствуйте!» Прочувствовать, по его разумению, можно было только то, что человек пережил сам. И Самат отправился это делать: вышел в сад, спустился с анфилады, подбежал к главному фонтану и очутился… в Петергофе.

— Чудо! — Ира восхищенным взглядом провожала водяную лестницу, спадающую от «Самсона» к Финскому заливу. — Это даже лучше мостов, — говорила она завороженно, а он радовался: теперь вырисовывался призрачный шанс избежать очередного развода мостов над Невой. Все-таки перспектива ночевки на скамейке, даже в обнимку с любимой девушкой, его не слишком устраивала. Самат, конечно, в этом не признавался. Ира бы непременно надулась, начала бы обвинять в отсутствии чувств, и ему пришлось бы сознаться, что боится он вовсе не неудобств или холода, а возможности оказаться в месте гораздо более неприятном, чем лавочка питерского парка. Во всяком случае, он был твердо уверен в том, что, хоть ему и разрешили в учебное время сорваться и поехать в Питер, все же приключения, закончившиеся приводом в милицию, не должны вызвать бешеного восторга у родителей.

Самат хорошо помнил тот вечер, когда Ира пришла извиняться. Он так долго и нудно заставлял ее учиться играть в шахматы вовсе не из вредности. Просто в то время, когда она обиженно сопела и хмурила брови, размышляя над очередным неудачным и бессмысленным ходом, ему открывалась возможность спокойно подумать и осмыслить ситуацию. Он тоже сводил брови, что-то шептал себе под нос и открывал рот лишь для того, чтобы сообщить нерадивой ученице об очередном промахе. Если бы они нашли другое занятие, Ира непременно заметила бы неладное, стала бы выяснять причину его внезапной задумчивости, искать объяснение настороженности, и он, конечно, не устоял бы перед натиском ее широко открытых глаз, звенящего голоска и требовательных интонаций. Не выдержал бы и все рассказал — переложил бы свои переживания на нее, а это совсем не по-мужски. К тому же у него появилась надежда, что переживать вовсе и не потребуется: надежда, конечно, робкая, призрачная, но от этого еще больше требующая проверки. Именно поэтому тогда, в первый и последний раз в жизни, он испытывал желание побыстрее расстаться с Ирой и не стал протестовать, когда она оттолкнула шахматную доску и скучающим тоном сообщила, что уже поздно. Он так старался не выдать своего волнения и напряженности, что всю дорогу до ее дома болтал без умолку о каких-то глупостях только для того, чтобы не наступила пауза. Его раскованность и болтовня девушку не смущали, она была довольна тем, что кавалер, заставлявший ее битых два часа искать смысл в перестановке деревянных фигурок и монотонно объясняющий правила этого занятия, неизвестно почему называемого игрой, наконец избавился от скучного менторского тона. Ее Семка снова превратился в веселого, интересного и неординарного спутника, владеющего умением развлекать представительниц прекрасного пола.

Время близилось к полуночи, и столь поздний приход домой определенно должен был вызвать недовольство родителей. У подъезда она быстро чмокнула Самата и убежала, не подумав о том, что и он не стал ее удерживать, уговаривать побыть с ним еще пять минут, рассказывать анекдот на прощание и говорить до свидания каждому пальчику, нежно целуя ноготки. Он торопился. Он хотел вернуться домой и узнать, что на самом деле означала любезность матери: пыль в глаза или серьезный настрой?

— Мам, мне показалось, или ты правда не возражаешь? — выкрикнул он, едва переступив порог квартиры.

— Ты о чем? — мать показалась из кухни, вытирая руки о передник. — Что случилось? Чем кричать, лучше иди поешь. Я только что эчпочмак[6] из духовки достала. И отца позови, если он не уснул, конечно. А если спит, не буди! У него завтра какая-то важная конференция.

— А эчпочмак?

— Не пропадет. Поверь, испорченный сон гораздо хуже вчерашнего пирога. Все. Вымой руки, загляни к папе и приходи. Потом поговорим.

«Поговорим, — у Самата учащенно забилось сердце, — значит, она все поняла. Значит, ей есть что сказать».

Он никак не ожидал, что отец будет спать. Профессор Салгатов, как правило, возвращался с работы поздно, но всегда находил время для общения с семьей. Каким бы усталым ни был, не забывал поинтересоваться домашними новостями, успехами и неудачами сына. Каждый день он придумывал новые слова восхищения и одобрения внешнему виду своей жены и ее кулинарным способностям. Каждый вечер делился событиями и переживаниями прошедшего дня, обсуждая с семьей происшествия не только их внутреннего мирка из трех человек, но и сюжеты из мира внешнего, которые врывались в их кухню вместе с выпусками новостей. Самат особенно любил слушать отца в такие моменты. Профессор Салгатов, если и не имел четкого ответа на какой-то вопрос, всегда обладал мнением и аргументами, это мнение подкрепляющими. Самат знал, что к отцу можно обратиться по любому поводу и не бояться услышать в ответ: «не знаю», «решай сам» или «меня это не интересует». Кроме того, в отличие от многих учителей его отец никогда не разговаривал ни со своим сыном, ни со студентами назидательным или покровительственным, или, тем более, снисходительным тоном. Самат гордился отцом. Ему казалось, что не существует такой области жизни, в которой тот бы не разбирался, не было такого понятия, определения которому он бы не нашел.

Тогда они, как и все, смотрели съезд народных депутатов и с живым интересом следили за выступлениями Ельцина. Самат всегда с нетерпением ждал возвращения отца, чтобы засыпать его очередной порцией вопросов о том, что было, что есть и что будет. Папа всегда начинал объяснять с экскурса в историю, и вместо коротких прописных истин в ответ сын обычно получал целое изложение длинного ряда причинно-следственных связей. Сегодня днем молодой человек как раз обсуждал с однокурсниками тему возникновения в странах харизматичных лидеров. Они так и не пришли к единому решению и не смогли четко объяснить ни себе, ни друг другу, какие обстоятельства должны сложиться в государстве и какое количество времени они должны продолжаться, чтобы из ниоткуда возникла личность, способная перевернуть ход истории. Почему Горбачев появился именно пять лет назад, а не раньше, и из-за чего теперь его реформы изживают себя? Почему система, работающая бесперебойно более полувека, именно сейчас превратилась в устаревшую? Отчего терпение людей, безропотно принимающих власть столько лет, вдруг закончилось? Или не вдруг? Или не случайно? Или закономерно? Он ждал разговора с отцом, но прибежала Ира, мама продемонстрировала радушие, и молодой человек моментально выкинул из своей головы политику. Разрушение страны имело слишком мало значения для того, кто собирался строить любовь.

И теперь, тихонько приоткрывая дверь в кабинет отца, Самат тайно надеялся на то, что тот спит. Хотелось поговорить с матерью наедине, и молитвы его были услышаны. Папа спал на маленьком кожаном диване, не сняв костюма и не развязав галстук.

— Спит, — сообщил Самат, заходя на кухню.

— Пускай! — откликнулась мама, но от него не ускользнуло секундное движение ее бровей к переносице.

«Все-таки расстроена, что папа не попробует свежего пирога», — решил Самат по молодости лет. Он был поглощен жизнью. Мама была еще достаточно молода и красива, папа умен и образован. Он чувствовал себя уверенно и защищенно за их плечами, и мысли о том, что когда-то этой поддержки может не стать, пока не часто его посещали.

Зато все чаще об этом думала женщина, резавшая пирог. Она тоже привыкла во всем полагаться на мужа, и в последнее время ее беспокоили изменения, происходившие с ним. Он стал больше уставать, это очевидно. Еще год назад и представить было невозможно, что он уснет, не поужинав, а главное — не поговорив с ней. А теперь все чаще: «Солнышко, я прилягу ненадолго в кабинете». И спит до утра. А если разбудить, начнется бессонница, а не трогать — так с утра все кости болеть будут: диван маленький, узкий, тело затекает, спина немеет. Вот и выбирай, что лучше…

— Мам, ты где?

— А?

— Ты сейчас тарелку разрежешь. Уже в пятый раз по одному месту ножом чиркаешь.

— Я… Ты хотел о чем-то поговорить.

— О ком-то. Об Ире.

— Приятная девушка.

— И все?

— А этого недостаточно? Должно быть что-то еще?

— Не знаю. — Самат растерялся. Отзыв матери был, конечно, сдержанным, но вполне положительным. Чего еще хотеть?

— Ты же не собираешься на ней жениться? — произнесла мать, кладя ему на блюдце большой кусок пирога.

«Вот оно. Началось».

— А если собираюсь? — На самом деле такие мысли его пока не посещали. Конечно, встречаются в природе люди, готовые бежать в ЗАГС через два дня после знакомства, но, как правило, такая поспешность ничем хорошим не заканчивается. Самату нравилась Ира, он был влюблен, но создавать семью пока не собирался. Его вопрос был обычным вызовом бунтующего юного сознания против диктатуры старших. Мать, однако, вопреки ожиданиям, отреагировала ровно. Она вообще, казалось, разговаривала вовсе не с ним, а с самой собой о чем-то абсолютно далеком от его отношений с какой-то там девушкой. Она лишь пожала плечами, ответила, мягко улыбнувшись краешком губ:

— Собираешься — еще не значит женишься.

Он хотел уже ринуться в бой, но мама добавила:

— Ну а если женишься, значит, так тому и быть.

Если бы он в этот момент жевал, то непременно бы поперхнулся. Он уставился на мать неверящим взглядом. Он оцепенел.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Не шутишь?

— Да нет же!

Он никак не мог поверить:

— Что? Что изменилось, мам?

— Ничего, — ответила она спокойно. — Ты ешь, остынет ведь.

— Но ведь раньше ты…

Она не дала договорить, перебила, сказала негромко, но твердо, с каким-то излишним пафосом, появляющимся в ее голосе всегда, когда речь заходила о действительно важных принятых ею решениях:

— Запомни, сынок, простую истину: я никогда, никогда в жизни не наступаю на одни и те же грабли. Все ужасное, что пройдено один раз, не должно повториться! Никогда не должно, слышишь?

Он слушал, слышал и отчаянно боялся дышать слишком громко. Еще свежи были воспоминания о недавних скандалах, сотрясающих стены дома, когда его старшая сестра засобиралась замуж за русского. Мать, казалось, делала все, чтобы не допустить этого брака: сначала вежливо молчала и хмурилась, потом начала мягко высказывать свое отношение к выбранной кандидатуре, затем пробовала настаивать, увещевать, запрещать. В конце концов она перестала соблюдать приличия: открыто звонила родителям жениха и ему самому, убеждая отказаться от невесты, для самой невесты сочиняла гадости о будущих родственниках, запирала «непутевую» дочь дома и грозила вечными проклятиями в случае ослушания. Такое поведение будущей тещи не могло не насторожить и противоположную сторону. В ответ тоже посыпались нелицеприятные отзывы, начались звонки с требованиями оставить детей в покое, советами обратиться к психиатру и сообщениями о том, что еще неизвестно, заслуживает ли доченька такой сумасшедшей мамаши их драгоценного, замечательного, умного и абсолютно нормального сыночка. Неизвестно, чем закончилась бы подобная драма из серии «Монтекки — Капулетти», если бы в конечном счете также не испытывающий никаких положительных эмоций по поводу предстоящей свадьбы отец Самата не приструнил жену. Самат хорошо помнил тот разговор. Помнил даже не суть, а то, что родители спорили при них, чего обычно никогда не случалось. Авторитет отца был своеобразным культом в их доме. Маленьким Самат воспринимал это как данность, как неоспоримую и непреложную истину. Когда немного подрос, начал спрашивать себя, чего на самом деле было больше в этом постоянном преклонении матери перед отцом: искренней любви или благодарности за то, как сложилась ее жизнь.

Отец был старше ее на двадцать лет. Когда она родилась, он уже три года как покинул родную деревню под Казанью. И не просто покинул, а уехал учиться в Москву. Односельчане сравнивали его с Михайло Ломоносовым, считали местной достопримечательностью, которую не иначе как сам Аллах наделил жаждой к знаниям еще до рождения. Теперь ребят, которым от природы дано понимать больше остальных, выделяться из своего окружения, именуют детьми индиго. Раньше о таком понятии не знали даже в городе, а уж в глухой татарской деревне слышать подобных терминов не могли и подавно. Зуфар был гордостью и надеждой не только родителей, но и остальных жителей поселка. То, что случилось с одним, вполне могло произойти и с другими. Этот мальчик был первой, но, возможно, далеко не последней ласточкой. У родившихся младенцев тоже есть шанс опериться и вырасти в неординарных, большекрылых птиц, летающих на дальние расстояния. А пока летал только Зуфар. Причем летал в самом прямом смысле этого слова. Из талантливого, подающего надежды студента он превратился в аспиранта, а затем и в доцента кафедры археологии одного из ведущих московских вузов, ректором которого ему было суждено стать впоследствии. Но это потом, а тогда он наслаждался жизнью человека, влюбленного в свою профессию и получающего от нее именно те блага, которых ожидал. Зуфар был человеком действия, просто рассказывать студентам о том, что где-то на острове Титикака группа счастливчиков обнаружила останки неандертальцев, не доставляло ему удовольствия. Он непременно должен был находиться в эпицентре событий и при каждом удобном случае отправлялся на раскопки с такими же, как он сам, энтузиастами. Зуфару часто везло, и не только потому, что на его стороне оказывалась отвернувшаяся от других удача, но и потому, что птица эта часто выбирает думающих и целеустремленных людей. Родители Зуфара, хоть и не получили высшего образования, всегда осознавали, что у них растет особенный ребенок. Он был поздним и единственным, что нечасто встретишь в татарских семьях. На нем было сосредоточено все их внимание, и они приложили немало сил, чтобы направить данный сыну природой талант в нужное русло. Они постарались сделать так, чтобы легкость в постижении наук не сослужила Зуфару дурную службу, они убеждали его в том, что для достижения успеха нужно продолжать трудиться даже тогда, когда тебе кажется, что ты всего достиг, и только тогда можно рассчитывать на то, что удача тебя никогда не оставит.

— Везет тем, кто знает, — говорила Зуфару мама, и жизнь потом предоставила ему достаточно возможностей убедиться в неоспоримости ее слов.

Зуфару везло, потому что, прежде чем приступить к физическим поискам какой-нибудь древности, он проходил трудный путь поисков ментальных. Он изучал научные труды коллег, художественную литературу на заданную тему, исторические справки и хроники. И к началу раскопок всегда владел исчерпывающим представлением о том, где именно стоит искать, а где не стоит терять время. Удачно найденные вазы, тарелки, украшения и даже чьи-то кости сделали ему имя в научном мире, его стали приглашать в международные экспедиции. Когда это произошло впервые, он отчаянно радовался тому, что несколько лет назад предпочел археологию физике. Если бы он достиг таких же высот в последней, он бы, скорее всего, оказался невыездным и сидел бы сейчас в каком-нибудь закрытом почтовом ящике, а не разъезжал по миру (бывало, и капиталистическому) с рюкзаком за плечами. И он ездил, искал, находил, привозил и снова уезжал, успевая при этом читать лекции, проводить семинары и обсуждать с научным руководителем детали будущей докторской. Родителей он навещал, но не слишком часто. Во-первых, у него не было возможности, а во-вторых, честно говоря, и острое желание общаться с ними постепенно пропадало. Он любил их — они любили его, но жили они уже в разных мирах, крутились на непересекающихся орбитах. Он пытался рассказывать им о величии египетских пирамид, о сокровищах острова Пасхи, о планах непременно найти в Аравийской пустыне останки динозавров. Старики вежливо кивали, улыбались, поддакивали, переглядывались, довольные, но их явно больше интересовало, когда же он наконец перестанет жить на чемоданах, обзаведется семьей и подарит им наследника. Зуфар, в принципе, понимал, что его немолодым родителям хочется успеть понянчиться с внуками, но разговоры эти раздражали. Он уже успел вкусить радостей семейной жизни, когда легкая небесная фея за несколько недель превратилась в земную, постоянно чем-то недовольную, визгливо орущую тетку. Хотя нет, недовольную, конечно же, всегда одним и тем же: присутствием молодого мужа в каких угодно уголках планеты, только не в том углу спальни, где стояла их супружеская постель.

Зуфар, как любой другой человек, нуждался и в любви, и в заботе, и в понимании, но не готов был жертвовать и каплей своих интересов. Ему нужен был человек, живущий его жизнью, его делом. Из неудачного короткого опыта семейной жизни он вынес тапочки, раскладушку и на долгие годы укрепившееся в сознании мнение, что понимания и жертвенности в женщинах искать не стоит. Друзьям семейным он в основном сочувствовал и был уверен, что после очередной экспедиции их ждал скандал, перекошенное лицо, красные от слез глаза и целая гора претензий. В рассказы о домашних борщах, тихих и ухоженных детях, терпеливо ждущих вечно отсутствующего отца, и счастливую, спокойную, льнущую к любимому хозяйку дома он не слишком верил. Считал, что согласие возможно лишь в тех семьях, где супруги встречаются каждый день и строят быт вместе, а уж в домах, где работа одного делает несчастным другого, ни о каком отсутствии проблем не может быть и речи. Он не хотел снова делать кого-то несчастным, а уж от лишних проблем жизнь свою и вовсе мечтал огородить. Ну зачем ему, скажите пожалуйста, чьи-то упреки, расплывшаяся косметика и хлюпающий нос, если перед ним маячат джунгли Амазонки, прерии Северной Америки и высокогорье Тянь-Шаня?! Нет, никакого резона менять вольную жизнь он не видел, а объяснять эту позицию родителям просто устал. Он был молод, и казалось, что вся жизнь впереди не только у него одного, но и у его близких.

Родина, однако, хоть и не запирала Зуфара на своих необъятных просторах, не забывала о его талантах и перспективах. Участие молодого ученого в громких экспедициях, интересные находки, несомненно, укрепляли позиции Советского Союза в научном мире, но не избавляли страну от того риска, что однажды Большой каньон Колорадо покажется Зуфару привлекательнее пещер Соликамска, а минералы Тибета — богаче кавказских недр. Следовало опередить иностранных конкурентов и сделать археологу такое предложение, что заставило бы его и дальше без всяких сомнений трудиться на благо отечества. Сказано — сделано: Зуфару предложили вне очереди защитить докторскую диссертацию и стать деканом факультета; молодой человек оказался вполне тщеславным и амбициозным, чтобы согласиться. В конце концов, для путешествий оставались каникулы, и никто не гарантировал, что в случае отказа от данного предложения за ним последуют другие, не менее интересные. Вкупе с должностью и научной степенью Зуфар получил и прочие блага, которыми пользовалась культурная элита страны: высокая зарплата, квартира, очередь на машину и продуктовые заказы к праздникам. Он был доволен. С ним не произошло главного, чего он страшился: ему не стало скучно. Работы было много, было куда приложить свою кипучую энергию. Он был порядочным человеком и оказался хорошим хозяйственником. Теперь его любили не только студенты, как талантливого педагога, но и коллеги ценили, как честного, справедливого руководителя. Ему еще не было сорока, а он уже достиг больших высот в карьерной лестнице, по которой, судя по всему, еще не закончил подниматься. Он был счастлив. Почти. Но не совсем. Он привык жить в общежитии и не думать, не заботиться о быте. То недолгое время, что просуществовал его первый брак, практически стерлось из памяти. А если вдруг какой-то сюжет и возникал неожиданно в голове, то связан он был, как правило, с очередной неприятной сценой, но никак не с отутюженными чистыми рубашками, вкусным обедом и вымытыми полами. Раньше эти вещи его не волновали: большую часть времени он проводил в экспедициях, где вполне уместно смотрелись футболки и мятые брюки. А в те редкие моменты, когда он задерживался в Москве, чтобы прочитать курс своих лекций, мужчина пользовался услугами прачечной. Комната в общежитии ему не принадлежала, а потому и грязь, и беспорядок, и отсутствие уюта воспринимались Зуфаром легко. Он думал об этом, если думал вообще, как о чем-то временном, чужом, ему не принадлежащем. Но теперь у него была своя квартира, и пыль в ней была его пылью, грязное белье в ванной — его бельем, а холодильник, заполненный едой из кулинарии, — его холодильником. Конечно, все бытовые проблемы можно было бы решить с помощью домработницы, но отсутствие грязи не могло компенсировать тот вакуум, который возникал в душе. Рабочие дела, ежедневные планы, гениальные и не слишком идеи хотелось обсуждать, но у коллег и друзей давно были семьи, а те девушки, с которыми Зуфар привык легко сходиться в экспедициях и без труда и взаимных претензий расставаться по возвращении, по-прежнему перетекали из похода в поход и вовсе не мечтали о досуге у стиральной машины, плиты и гладильной доски. Среди студенток и коллег, скорее всего, Зуфар мог бы найти (и не одну) девушку, которая согласилась бы скрашивать его одинокие вечера. Только уверенности в том, что подобные благие намерения его снова не приведут в ад, где жена стремится не уступить мужу в карьерном росте, добиться с его помощью продвижения по службе и в конечном итоге задавить супруга мощью своего интеллекта, у него не было. Он все чаще думал о том, что милая, неглупая, но и не амбициозная девушка могла бы скрасить его существование. Все чаще вспоминал слова матери:

— Первая-то жена твоя, сынок, была русская, вот и не сложилось, а ты на татарке женись.

Раньше он спорил:

— Да какая разница: русская, еврейская, монгольская, татарская — все одно…

Но теперь не мог утверждать, что одинаковый менталитет, приверженность одним и тем же традициям, воспитание и уровень культуры не являются тем обязательным условием, соблюдение которого необходимо для счастья в браке. Молоденькая девушка, с которой он познакомился однажды летом в деревне, когда гостил у родителей, так никогда и не узнала, была ли эта встреча случайной или спланированной заранее. Диля была красива, достаточно образованна, так как училась в Казанском университете, но при этом с величайшим уважением относилась к тем непреложным истинам, что внушили ей родители. Их воля была ее волей, их слово стало ее словом. Они дали согласие на брак, и Диля вышла замуж за сорокалетнего мужчину, казавшегося ей, двадцатилетней девчонке, глубоким стариком. Однако спустя недолгое время она поняла, что вытащила лотерейный билет. И дело было не в том, что она, мечтавшая лишь о том, чтобы получить диплом и вернуться работать в свое село, оказалась в Москве. И не в том, что в Москве ее ждала трехкомнатная квартира и модная одежда. А лишь в одном: ее муж оказался интереснейшим, глубоким человеком, без которого спустя несколько месяцев после свадьбы она не могла и представить своего существования. Их союз, изначально построенный на логике, здравом смысле и взаимной выгоде, неожиданно оказался нерушимой крепостью, в которой каждый кирпичик одной стороны плотно вошел в кирпичик другой. Ему нравилось учить — ей учиться. Он любил говорить, она — слушать. Он мог удивлять, она — удивляться. Она с восхищением и почтением относилась к его суждениям, его слова были для нее непререкаемым авторитетом, его решения не осуждались и не обсуждались. Он ценил ее преданность, заботу и готовность помочь, не перетягивая одеяло на себя и никогда не напоминая о том, что что-то было сделано по ее подсказке. Кроме легкого, покладистого характера, Диля обладала привлекательной внешностью и отменным вкусом, который позволил ей за считаные недели превратить берлогу холостяка в уютный семейный дом. А он старался делать все возможное, чтобы ей в этом доме было хорошо. Они очень быстро поняли, что боятся потерять друг друга, а потому прилагали максимум усилий, чтобы этого никогда не произошло: не обижали друг друга, не ссорились по пустякам и делали все, чтобы в доме всегда царило спокойствие и взаимопонимание. Наверное, больше, как женщина, старалась Диля. Понятие об уважении к мужу она впитала с молоком матери и не испытывала ни малейших неудобств из-за того, что должна была демонстрировать бесконечное преклонение перед человеком, которого действительно было за что уважать.

Их дети, выросшие в атмосфере тепла, покоя и своеобразного культа отца, никогда не слышали не то что ругани или выяснения отношений, но даже обычного спора или несогласия между родителями. Что бы ни случилось, взрослые разговаривали друг с другом тихо, без повышенных тонов. Если Диле ее мнение казалось правильным, но уговорить мужа не получалось и она чувствовала, что его терпение на исходе, она уступала и соглашалась. Даже противостояние с дочерью происходило в их доме без обычного накала страстей и громогласных воплей и битья посуды.

Так было всегда. Пока не наступил тот памятный вечер, который Самат так хорошо запомнил. Сестра тогда выслушала очередные наставления матери, сказанные, конечно, вкрадчиво, но непреклонно. Смысл речей сводился к тому, что если «ее любимая и дорогая дочь посмеет ослушаться и все же свяжет свою судьбу с этим… она может не рассчитывать на поддержку родителей и их существование». Самат со страхом ждал ответа сестры. Что она сделает? Что скажет? Останется и будет несчастной? Или уйдет и будет несчастной? Ведь нельзя же испытывать полное счастье, нарушив волю родителей и потеряв их? А если она решит уйти, что делать ему? Будут ли они видеться, или мама собирается вычеркнуть ее не только из своей жизни, но и из жизни всех членов семьи? Он не мог отвести взгляда от лица сестры. На нем за считаные секунды промелькнуло все: боль, отчаяние, сомнение, ужас. И вдруг вся эта буря чувств исчезла. Теперь он видел только одно: ледяное спокойствие и решимость. «Уйдет», — понял Самат.

— Мама, — холодно начала девушка, но прежде, чем она успела продолжить, дверь в кабинет отца распахнулась и он появился на пороге.

— Прости, — мгновенно обернулась мать. — Мы тебе помешали? Слишком шумим? Мы постараемся потише, дорогой, не волнуйся!

— Что ты делаешь, Диля? — спросил отец. — Что творишь?!

— Я? Я… — мать растерялась.

— Хочешь потерять ее? Ты для этого ее растила? Ох, не оправдываешь сейчас своего имени[7], словно какой-то другой человек в тебя вселился.

— Но, Зуфар, ведь мы же с тобой все обсудили и решили, что будем стоять на своем до конца.

— Разве ты не видишь, что это конец? Она сейчас уйдет, и наступит конец.

— Зуфар, я не могу одобрить этот брак. Он не татарин. Меня так воспитывали! — голос женщины начал дрожать и вибрировать.

Самат недоуменно переглядывался с сестрой, которая была настолько обескуражена происходящим на ее глазах первым в жизни спором родителей, что, казалось, забыла о том, что минуту назад ее собирались выставить за порог.

— Меня тоже так воспитывали, но это не помешало мне жениться на русской!

Мать покраснела: любое упоминание о наличии в жизни ее Зуфара другой женщины было ей все еще неприятно. Дети же продолжали стоять с открытыми ртами: они об этом факте в биографии отца услышали впервые.

— Как я могу запрещать своему ребенку делать то, что сделал сам? Это даже непедагогично, — отец продолжал говорить сдержанно, но мать захлестнули эмоции, она не смогла скрыть язвительность:

— Ты мог бы попытаться удержать своего ребенка от ошибок. Насколько я помню, ничем хорошим твой брак не закончился.

Зуфар, однако, пропустил колкость мимо ушей:

— Я попытался, Диля. И ты попыталась. Но ведь не получается. И не получится, разве не видишь? Придется дать ей возможность совершить свои ошибки. И потом, почему ты так уверена, что это замужество станет ошибкой?

— Я чувствую, понимаешь, чувствую.

— А Айгуль чувствует по-другому. И нам придется уважать ее выбор. Мы современные люди, живем в многонациональном государстве. Надо быть выше этих предрассудков. Говорят, в таких браках рождаются самые красивые, умные и талантливые дети.

— Твои внуки не будут татарами!

— Главное, чтобы они были порядочными людьми. — Отец подошел к дочери и сказал: — Твоя жизнь. Твои решения. Твои ошибки. И отвечать за все это придется тебе одной.

— Спасибо. — Айгуль обняла отца и нерешительно взглянула на мать. Та лишь плечами пожала: она впервые осмелилась оспорить решение мужа, но под давлением привычки и воспитания все равно вынуждена была с ним согласиться. Отец снова направился в кабинет, но в дверях остановился, обернулся, посмотрел ласково на жену:

— Кстати, жаным[8], у нас ведь есть Саматик. Так что от внуков-татар ты не отделаешься.

Он исчез в тишине кабинета, а Самат заметил, что складка между бровями у матери неожиданно разгладилась. Она смотрела на сына и мечтательно улыбалась. В ее душе снова воцарилось умиротворение, между тем как в его душе — смятение и растерянность: теперь он стал тем, кто обязан был оправдать ее надежды. К тому же отец ясно дал понять, что и он рассчитывает на правильный подход сына к институту брака. Из всего произошедшего Самат сделал очевидный вывод: если сестре сделали поблажку, то он на подобную мягкость мог не рассчитывать. Самат был обязан жениться на татарке.

До появления в его жизни Иры он не слишком часто об этом вспоминал. Романы были несерьезными, девушки исчезали из его жизни, не оставляя глубоких следов, да и он старался не заводить отношений ни с кем, кого могла ранить их скоротечность. Именно поэтому, когда понял, что его чувства к Ире не смогут ограничиться скороспелой влюбленностью и взаимным разочарованием, а непременно закончатся чем-либо серьезным, он постарался избежать такого развития событий. Он избегал встреч, пытался ограничить общение, но сражение проиграл. Он был побежден, бесконечно счастлив и в то же время глубоко несчастен: теперь не было и дня, чтобы он не думал о том, что станет с его любовью в будущем.

И сейчас, сидя на кухне, слушая мать и уплетая горячий пирог, он ощущал неимоверное облегчение от того, что вся его проблема оказалась надуманной, от того, что он снова свободен и независим. Он чувствовал себя хозяином жизни и испытывал неимоверную благодарность к матери. Он встал, порывисто обнял ее и прошептал на ушко:

— Мамочка, ты лучшая!

— Я знаю, — удовлетворенно кивнула та. — Для настоящего татарина лучшей женщиной всегда остается мать. Ты уж постарайся это объяснить своей избраннице. Она не должна обижаться. В конце концов, она станет главной для своего сына, так что и на ее улице будет праздник.

Самат рассмеялся, но вдруг спохватился, засомневался:

— Мам, а как же папа?

— А что папа?

— Он ведь сказал, что я должен подарить вам татарских внуков.

— Твой папа был женат на русской, ты забыл? И, насколько я понимаю, он считает, что требовать от детей не делать того, что делал сам, — это непедагогично. — Она озорно подмигнула сыну, и он снова ощутил горячее желание прижаться к ней в безудержном порыве признательности.

Теперь он знал: с Ирой их ждет такое будущее, какое они построят сами. И можно было ничего не бояться, и смотреть вперед широко открытыми глазами, и заходить так далеко, как им этого захочется. И он решился: предложил ей махнуть в Питер. Загадал еще: если будет думать, колебаться, значит, не готова еще, значит, стоит повременить, подождать, не торопить события. Но девушка и не думала сомневаться, только спросила:

— А когда? На выходные? Здорово! Я там никогда не была.

— Никогда? Тогда на выходные мало. Надо хотя бы дня на четыре.

Она нахмурилась:

— Меня могут не пустить. У нас с этим строго: каникулы — гуляй, время учебы — учись.

— До каникул еще почти четыре месяца, да и фонтаны в Петергофе зимой не работают.

— А нам обязательно смотреть на фонтаны?

— Обязательно!

— Ладно, я что-нибудь придумаю.

Если бы Самат решил выяснить, что Ира подразумевала под этим расплывчатым «что-нибудь», ни в какой Питер они, скорее всего, не поехали бы. В те годы молодой человек старался избегать ситуаций, которые требовали обмана. И уж тем более не хотел заставлять любимую девушку врать родителям. Ира же придерживалась своей позиции: она хотела быть с любимым, и если ради этого необходимо невинно представить свое пятидневное отсутствие институтской практикой, она не колеблясь сделала это. В конце концов, она могла признаться потом, и даже скорее всего призналась бы, уж очень ей хотелось поделиться впечатлениями об увиденном. Она бы рассказала и родителям, и Саше. Да, Саше непременно: в этом городе ей было что посмотреть! И морской пейзаж, и лесной; и шикарные дворцы, и грязные подворотни; и корабли, и машины, и люди. Ира рассказала бы и про царей, и про фонтаны, и про всю поездку, и про Самата, о существовании которого в ее жизни пока никто не знал. Она и сама себе не могла объяснить эту внезапную скрытность. Мама знала всех поклонников и, как правило, давала дельные советы, а Ира уже сама решала, прислушиваться к ним или нет. Но в данном случае она не нуждалась ни в чьих советах и знакомить Самата с родителями почему-то не торопилась. Но тогда, в Питере, они решили, что у них все серьезно, все по-взрослому, все навсегда. Нет, они не говорили о свадьбе, не строили планы по количеству детей и комнат в будущей квартире. Они просто чувствовали, что их история не мимолетна, желание — не сиюминутно, а любовь нескончаема.

Ира стояла у большого фонтана в Петергофе и смотрела на залив. Ветер трепал ее темные, блестевшие на солнце волосы. Она обернулась к Самату, снова о чем-то восхищенно заговорила, начала жестикулировать, куда-то показывать, размахивать руками и сердиться оттого, что он либо не отвечает вовсе, либо отвечает невпопад. А что он мог ответить, если в ту секунду он думал о том, что перед ним стоит, и смеется, и грозит ему пальчиком сама судьба?

— Я должен познакомиться с твоими, — сказал очень серьезно.

Она поняла всю важность момента: замолчала, опустила руки. Глаза ее стали на мгновение как будто темнее и глубже, словно хотели затянуть в свою бездну его решимость.

— Приедем, тогда…

И Самат захотел приехать. Захотел всем рассказать: всему городу, всему миру, Вселенной. Он ждал, когда окажется дома и объявит маме, что его слова о женитьбе не были шуткой, что он действительно нашел свою единственную. Он так хотел еще раз поблагодарить мать за великодушие, за понимание, за счастье, которое она ему позволила обрести. Он мечтал попасть в Москву так же сильно, как до этого мечтал попасть в Питер. И его мечта, конечно, исполнилась. Они вернулись. Самат не просто спешил, он несся домой так, словно что-то решали минуты, будто он мог опоздать. И он опоздал… Дом был серым, безликим, холодным и мрачным. Он почувствовал сразу: произошло что-то непоправимое, ужасное, отвратительное — что-то, что обладает такой разрушительной силой, с которой ему не справиться. И сила эта…

— А-а-а… К черту! — Он сдавил голову руками. Опять воспоминания, опять мясорубка души. Ну, вспомнил Питер, окропил себя приятным бальзамом, и будет. Хватит терзаний. Гуляй себе дальше по Версалю и наслаждайся. Нет, ему все переживаний хочется. Мало страдал в жизни, мало мучился. Ну что такое двадцать лет, в самом деле? Ерунда? Вовсе нет! Уже сыт по горло этой ерундой! Он вернется и поговорит с Ирой, и все будет по-другому.

Как обычно, после таких обещаний, которые он давал себе уже не в первый раз, ему стало легко, хорошо и спокойно. Он даже получил удовольствие от оставшегося времени, которое провел во французском замке, перемещаясь от фонтана к фонтану и разыгрывая в воображении сцены между «королем-солнце» и мадам де Лавальер. Это боевое радостное настроение сохранил до приезда в Москву. С ним вышел из самолета, с ним сел в такси, с ним поднялся на свой этаж, с ним открыл дверь в квартиру. Сейчас он возьмет трубку, сейчас наберет номер, сейчас скажет…

— Саматик, сынок, ты вернулся? — мать, как обычно, показалась из кухни. — Ты что-то осунулся, побледнел, похудел даже. Конечно, там, в командировках, разве нормально покормят? Ну ничего, сейчас мама такой стол организует! Соскучился, поди, по нормальной еде!

— Мам, я не голоден. И мне позвонить надо.

— Позвони. Знаешь, кому позвони? Ильзире. Я купила два билета в Ленком на «Женитьбу». В пятницу идете.

— Мам, я не просил.

— А об этом не надо просить, сынок. Я просто хотела сделать тебе приятное. Ты разве не любишь театр? Такие актеры: Чурикова, Збруев, Раков.

— Мам, а давай с тобой сходим, а? Ну представь, как замечательно будет. Давно ведь вместе никуда не ходили.

— Сходим, милый. Только в другой раз, ладно? Я на «Женитьбу» ходила уже. И как раз с родителями Ильзиры. Мы и решили, что вы должны теперь непременно сходить на этот спектакль. Так что давай звони, звони скорее девушке и приглашай.

Он прошел в свою комнату, еле сдержался, чтобы не хлопнуть дверью. Резко стянул с себя галстук, который неожиданно стал душить. Не снимая костюма, бросился на кровать и затрясся в дикой, бессловесной истерике. И невозможно было понять, плачет он или смеется. Потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя. Потом он поднялся, переоделся и отправился на кухню, где его ждал вкусный обед. Он так и не позвонил. Никому.

18

Кому-то, возможно, доставляет удовольствие стоять под палящим солнцем на тающей породе Памуккале и представлять себя полярником, покорившим Арктику, но Саша все-таки предпочла отправиться в другую поездку, и не прогадала. Рынок в Стамбуле был настоящей, живой, многоликой, красочной сокровищницей всевозможных богатств. Саша уже стала обладательницей нескольких рулонов тончайшего, почти прозрачного шелка, переливающегося вплетенными блестящими нитями, сверкающих и звенящих ожерелий из монет, камней и стекла, клубков цветной дорогой мягкой шерсти, бесчисленных тюбиков со специальными красками для ткани и еще целого вороха всевозможных украшений, висюлек, оборок, тесемочек и прибамбасиков, которые ей непременно пригодятся в работе.

Она была довольна: наконец-то она и отдыхала, и была занята любимым делом, которое позволяло отвлечься от грустных мыслей. Она ходила в толпе, нагруженная пакетами, и не замечала тяжести. Она разглядывала снующих мимо восточных женщин. Хотя по большей части рассмотреть женщин не всегда удавалось. Многие турчанки, хоть и ограничивались хиджабами и не носили паранджу, защищали глаза от солнца большими модными очками, поэтому свое мнение о них составить было весьма затруднительно. Но Саше было вполне достаточно того, что было доступно взору. Она пристально изучала их одежду. Цепкий, профессиональный взгляд выхватывал каждую деталь: краешек расшитых серебром шаровар, открывающихся при ходьбе; таинственный узор на плотной чадре пожилой мусульманки; волнообразные складки атласа, почти касающегося земли; ряд искрящихся монист, отбивающих ритм на лбу молоденькой, не обремененной оковами веры девушки. Саша смотрела и быстро раскладывала увиденное по коробочкам памяти, чтобы в нужный момент выдвинуть ящик, достать сундучок и вынуть из него очередной экспонат для будущей коллекции. Она уже и название придумала, даже два: одно для своих, для русских — «Белое солнце пустыни», а другое, общее для иностранцев — «Гарем». Она уже представляла себе обитательниц: веселых и грустных, совсем молоденьких и опытных, потрепанных жизнью. Кто-то мог заниматься рукоделием, кто-то танцевать, кто-то играть с детьми. Одних она бы одела в простую, даже черную одежду, других одарила бы украшениями, расшила бы халаты, а третьих, самых хорошеньких, свежих, тех, кого осыпает турецкий паша своим вниманием, она бы нарядила в платья танцовщиц с широкими, разлетающимися, кружащимися юбками, развевающимися от локтей рукавами, с прекрасными, сверкающими драгоценными каменьями поясами и плотным, подчеркивающим достоинства фигуры, сияющим разноцветными блестками лифом. И руки в браслетах, и щиколотки, и на шее ожерелья, и на плечах подвески. Конечно, для полноты картины было бы неплохо, чтобы этот ансамбль танцевал вокруг кушетки, на которой возлежал бы царственный хозяин гарема, но пока что она способна была только обдумывать подобные идеи, но не воплощать их в жизнь.

— Вот чертовка, а! — Дядя Нодар восхищенно вертел в руках Сашин подарок. — Эсма, ты только посмотри! Я думал, наша художница мне портрет на юбилей справит, а она вон что удумала: и похож ведь, а! Как похож!

Саша стояла рядом и краснела от смущения. Как только Нодар вытащил из коробки свою миниатюрную копию, взрослые заахали и заговорили наперебой:

— Ой, надо же, и форму летную сшила!

— А усы-то, усы!

— Мне даже страшно, — делано прикрыла рот ладошкой стюардесса Аллочка. — Сейчас этот тряпочный Нодар нахмурит брови и скажет, что кофе снова горький.

— Так горький же, — отозвался оригинал и сдвинул-таки брови к переносице. Но тут же засмеялся, поставил куклу на видное место, поднял бокал: — За моих друзей, — и он похлопал по плечу Сашиного отца, — у которых такие замечательные дети.

Саша снова вспыхнула. Это говорили о ней, хотя у многих здесь присутствующих были дети, да и Ира, и Вовка тоже сидели за столом, но замечательной для дяди Нодара всегда оставалась только она. Да и могло ли быть по-другому? Ведь именно она, когда была маленькой, всегда увязывалась за родителями в гости к Нодару и Эсме, а там уж не слезала с колен веселого усача, у которого никогда не переводились шутки, считалки и песенки. Только подросшая Саша могла заглянуть к нему на огонек просто так, без какой-либо надобности. Только она спрашивала у Нодара совета и ценила его мнение. В ее жизни он занимал одно из главных мест. Он был бронзовым призером — серебром Саша наградила мать, а золото безоговорочно принадлежало отцу. Он был создателем и хранителем мира, в котором она была принцессой, в котором сбывались все ее мечты, в котором ее ожидало безоблачное будущее. Папа был идеальным, а дядя Нодар был почти идеальным. «Почти» только потому, что он не был папой.

Могла ли она знать, что не пройдет и года, как идеалы упадут с пьедесталов и разобьются на тысячи осколков, не подлежащих восстановлению. А тогда — смотрела во все глаза на двоих стоящих плечом к плечу мужчин и думала о том, что куклу для папы надо будет сделать еще лучше. Конечно, у нее было время. Нодар немного старше, а до папиного юбилея еще одиннадцать месяцев, но уже можно было начинать работать. Она заканчивала Художественную школу и готовилась к выпускным экзаменам, занималась с преподавателем из Строгановки и мечтала поступить туда, ездила на этюды, писала портреты друзей, знакомых, знакомых знакомых и почти совсем незнакомых людей. Она посещала мастер-классы и открытые уроки знаменитых педагогов, организовывала творческие мастерские для детей. Для этих занятий с ними она постоянно что-то шила, резала, кроила, склеивала. Юным талантам интереснее было мастерить Снегурочку или Маленького Принца, а не слушать долгие, нудные рассказы о пропорции, композиции и выборе натуры. Саша с удовольствием делилась с детьми своим любимым делом. Они уже изготовили около тридцати моделей сказочных героев и известных людей и не собирались на этом останавливаться. В общем, времени в сутках катастрофически не хватало, зато хватало причин начинать готовиться к сорокапятилетию отца заранее.

Она так и поступила: придумала шикарную идею и приступила к ее осуществлению. Тема неба была, с одной стороны, неисчерпаема, но тем не менее она исчерпала себя в образе пилота Нодара. Повторяться Саша не любила. К тому же подарок папе должен хоть немного превзойти ту куклу, что получил его друг. На сей раз Саша не собиралась ограничиваться одной миниатюрной копией. Она собиралась создать целый клан, крепкую семью, нечто вроде «гарема», о котором думала сейчас на стамбульском рынке. Только в роли паши выступал бы папа. Она придумала комнату, где отец, вернувшийся из рейса, лежал бы на диване, а вокруг «плясали» бы остальные домочадцы. Мамина кукла спешила бы к нему с подносом, заставленным едой, Ира — с газетой, Вовка — с наполовину сделанным фюзеляжем и тюбиком клея, а сама Саша — с учебником алгебры.

Кроме кукол, надо было сконструировать точную модель гостиной, и Саша даже опасалась, что не успеет к сроку. Она так никогда и не узнала, были ли эти опасения напрасными. Подарок остался недоделанным, и какие-то его части, скорее всего, до сих пор валяются где-то у Иры на антресолях. После смерти мамы, когда они решили продать квартиру, сестра вызвалась разобрать вещи и выкинуть все ненужное. И Саша подозревала, что одним из мотивов такого рвения было как раз желание сохранить все ее старые работы. Сама она еще двадцать лет назад хотела выкинуть и макет комнаты, и не до конца готовых кукол, но тогда не позволила мама. Попросила не трогать, сказала, что все может измениться и когда-нибудь ей захочется завершить свой труд. Саша позволила. Для нее главным было не видеть эту работу, не вспоминать о ней, хотя на самом деле та боль, что она испытывала, вряд ли могла стать сильнее, даже если бы пресловутый макет по-прежнему стоял в центре ее стола. Сильнее болеть не могло. Но девушке было необходимо как-то обозначить эту боль, чем-то выразить свой протест, свое отношение к тому, что случилось в их доме. И если для этого было необходимо убрать с глаз когда-то счастливую гостиную, ее убрали. Она никогда не интересовалась, куда все-таки дели ту работу, хотя часто вспоминала о ее существовании. До сих пор вспоминала. Но теперь лишь для того, чтобы тоскливо поразмышлять о том, зачем все-таки Ира ее хранит. Потому, что была послушной девочкой, не способной отменить волю покойной матери? Нет. Ерунда. Ира сама уже давно мать и способна принимать последовательные решения. Или бережет этих кукол потому, что слишком сентиментальна? Возможно, она оставила макет как напоминание о том беззаботном времени, которое некогда царило в их семье? Тоже нелепость. Ей надо думать о том, как не упустить эту беззаботность в собственном доме, а не барахтаться в бессмысленных мечтах о безвозвратно ушедшем детстве. Могла ли Ира думать о том, что когда-то у младшей сестры действительно появится желание закончить композицию? Это казалось Саше утопией. Какие желания могут быть, если нет ни дома, ни гостиной, ни мамы, ни Вовки. Да и если бы брат был жив, она вряд ли взялась бы за доработку его куклы. Мужчины в ее сознании по-прежнему оставались «недоделанными». Внешне все то же самое: глаза, ноги, руки, туловище. Но у каждой ее куклы был характер, была душа. Конечно, она не считала всех без исключения мужчин бездушными, но постичь их, понять мотивы поступков все равно не могла, а потому и не позволяла себе создавать их образы.

Она покинула базар в приподнятом настроении. Наконец-то ощущала прилив сил и дыхание жизни, которое, казалось, остановилось после неожиданной встречи в Канаде. Даже не верилось, что еще вчера она с трудом заставляла себя выйти из номера, доползти до пляжа и проплыть несколько метров. Большие усилия требовались и для походов в ресторан. Ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни смотреть на безумных отдыхающих, наваливающих в свою тарелку еды на дюжину беженцев из голодного края и норовящих вынести из буфета как можно больше «бесплатного сыра»: коробок с чаем, пачек сахара и всего остального, что они намеревались увезти домой. У Саши они вызывали жалость и брезгливость одновременно. Ей казалось, что весь обслуживающий персонал должен непременно смотреть на нее и следить за тем, как бы она тоже чего лишнего не стащила. Поэтому даже второе яблоко взять не могла. Да и не хотела. Она ведь вообще ничего не хотела.

Она и в Стамбул желания ехать не испытывала. Это получилось случайно. Она как раз торопилась укрыться в номере до того, как основная масса обитателей отеля закончит вечернюю трапезу и поспешит смотреть очередное шоу команды аниматоров или скакать до одурения на дискотеке. Атмосфера чарующей легкости бытия, свойственная отпускному периоду, совершенно не соответствовала ее внутреннему подавленному состоянию. Последние несколько дней она особенно остро чувствовала всю нелепость своего пребывания в Турции, ругала себя за то, что подчинилась первой эмоции и улетела в совершенно не обдуманном и абсолютно не подходящем направлении. И теперь ей казалось, что самоизоляция от ритма, в котором жили остальные отдыхающие, сможет оправдать ее местонахождение.

Она быстро шла по вестибюлю гостиницы. У экскурсионной стойки молодая девушка что-то громко выговаривала представителю турфирмы. Обычно Саша не вникала в происходящее рядом, не придавала значения чужим разговорам и уж тем более в них не участвовала. И не обращала никакого внимания на предложения об экскурсиях. Десятичасовая тряска в автобусе, прерываемая заездами на турецкие мануфактуры и заканчивающаяся тридцатью минутами созерцания той достопримечательности, к которой тебя везли, представлялась девушке сомнительным удовольствием. Поэтому и предложение Иры посетить Памуккале проигнорировала. Перспектива же танцев в каком-нибудь из многочисленных сохраненных для туристов караван-сараев, или рискованного сплава по горным рекам, или тряски на пыльных джипах по бездорожью никогда не казалась ей заманчивой. Но услышанная громкая фраза заставила притормозить:

— Я не собираюсь ехать в Стамбул и терять время!

Объяснение того, чем таким дельным собиралась занять свое время девушка с потрясающей фигурой, стервозным лицом и писклявым голосом, не заставило себя ждать:

— Почему я должна расплачиваться двумя днями прекрасной жизни, если, как вы изволили заметить, мой муж чего-то «недопонял». Пусть он и едет сам любоваться Голубой мечетью, какой-то там Софией и черепичными крышами. Меня все это не интересует.

А Сашу как раз заинтересовало. Можно поехать в Стамбул? Ей этого в голову не приходило. Она заметила, что турагент пытается что-то терпеливо втолковать своей оппонентке, но безрезультатно, ибо за несколькими минутами тишины последовал новый взрыв:

— Да мне плевать, что все уже заказано. Меня ввели в заблуждение, и я имею полное право требовать компенсацию. И возместить моральный ущерб.

Обескураженный молодой человек, видимо, поинтересовался, о каком моральном ущербе может идти речь, и получил исчерпывающий ответ:

— Я рассчитывала на эту поездку. У вас в программе ясно указано: посещение рынка. Я уже несколько ночей обдумывала, что приобрести на известном стамбульском базаре, и вдруг выясняется, что вместо него нас ждут какие-то катакомбы какого-то собора.

Молодой человек не выдержал (усталость и раздражение от бесившегося перед ним невежества взяли верх над профессиональной этикой) и тоже повысил голос:

— У вас полдня свободного времени. Этого вполне достаточно для посещения рынка.

— Вы будете указывать мне, сколько времени я должна потратить?! Возвращайте деньги, и точка!

— Я же вам объясняю…

— И я вам объясняю: я собиралась в Стамбул за кожанкой, а не за историческими памятниками.

— Но ваш муж…

— Вот он пусть и едет, а мою половину верните!

Саша решительно прервала эту нескончаемую дискуссию:

— А какая программа поездки?

Менеджер турфирмы сразу же сориентировался и, мгновенно переключившись с донимавшей его дамочки на Сашу, чей вопрос посулил ему надежду на спасение, затараторил:

— Поездка, конечно, нелегкая, ночные переезды, но зато два полных дня в Стамбуле: обзорная экскурсия по городу с посещением основных достопримечательностей — Айя София, катакомбы, Голубая мечеть, станция Восточного экспресса, затем размещение в гостинице, небольшой отдых и вечернее путешествие в Азию. Вы когда-нибудь смотрели на Стамбул с Босфора?

— Я пока никак на него не смотрела, — искренне улыбнулась Саша энтузиазму молодого человека.

— Тогда вы просто обязаны поехать! Мосты, минареты, восточная архитектура и…

— Долго мне еще ждать? — железным тоном спросила обладательница стервозного лица.

Менеджер умоляюще взглянул на Сашу и выдал скороговорку:

— Утром следующего дня путешествие по временам императора Константина, свободное время (шопинг и все такое) и отъезд, пожалуйста, соглашайтесь, кстати, дабл мы, безусловно, сможем переделать на два сингла, о кей?

Саша кивнула и обратилась к скандалистке:

— Сколько стоила экскурсия?

Девушка быстро метнула глаза в сторону, но, вовремя сообразив, что заработать в данном случае не удастся, неохотно ответила:

— Триста.

Саша сбегала за деньгами, выслушала искренние благодарности спасенного турагента и вечером следующего дня отправилась с группой экскурсантов в Стамбул. Неожиданно для себя она с неподдельным интересом рассматривала нескольких мужчин, которые путешествовали в одиночестве. Разбирало любопытство, есть ли среди них муж этой дуры, вместо которой она сидит сейчас в автобусе. Но все три кандидата на это незавидное звание вполне приятны, интеллигентны на вид, и трудно представить рядом с кем-то из них вчерашнюю вздорную особу. «Наверное, ее благоверный решил остаться в живых и отправиться с дорогой супругой за новыми куртками». Уж очень не хотелось, чтобы у кого-то из симпатичных мужчин оказалась жена-мегера.

Первый день в Стамбуле после ночного переезда обещал быть очень насыщенным и трудным. Саша, как ни странно, быстро провалилась в сон и впервые с того момента, как оказалась в Турции, спала спокойно и безмятежно, не мучаясь воспоминаниями ни о смерти брата, ни о канадской встрече, ни о загадочном поведении сестры.

Уже в течение первого часа, проведенного в этом городе, Саша поняла, что на сей раз не ошиблась, поступив по велению сердца, подчинившись порыву и не тратя время на доскональное изучение минусов и плюсов поездки. Да и минусов никаких она не видела. Сплошной восторг, непрерывное восхищение: архитектурой, историей, экскурсоводом — живым, веселым, эмоциональным человеком, который вел повествование так, будто читал слушателям увлекательное художественное произведение.

Саша с большим интересом смотрела по сторонам, следя за его рассказом, и не могла дождаться, когда же они приедут к месту первой остановки и можно будет прогуляться, чтобы в полной мере ощутить магию этого города. Хотелось закрыть глаза, глубоко, шумно вдохнуть и, задержав в себе весь букет запахов, определить тот единственный, уникальный аромат, с которым у нее теперь всегда будет связан Стамбул. Саша даже подпрыгивала от нетерпения на ступеньках, с трудом сдерживаясь, чтобы не подтолкнуть неповоротливую даму, которая уже десять (десять!) секунд только робко высовывала голову с площадки и никак не могла спуститься. Наконец наступила и Сашина очередь. Она торопливо отошла от автобуса, чтобы неприятный запах солярки не мог испортить впечатления. Саша огляделась: зеленые кусты, красивые крупные красные цветы с определенно неизвестным не южному человеку названием, туристы, двигающиеся в противоположных направлениях неторопливо журчащим ручейком. Одни шли от большой темно-красной мечети к громадной светло-серой, другие — наоборот. Саша не стала заострять внимание на архитектурных деталях сооружений. Об этом ей должен был поведать экскурсовод. Ей не терпелось определить, куда же она попала.

Это был ее стиль, ее метод: наделять город каким-то одним ароматом и потом, что бы ни случилось, чувствовать только его. Так, в Лондоне, даже если она находилась в разгоряченном от виски Сохо или в благоухающем всевозможными видами растительности Хеддингтоне, ее абсолютно везде преследовал какой-то вязкий, илистый запах реки. Хотя непосредственно на набережную Темзы она попала лишь на вторые сутки пребывания в британской столице. Париж с его свежей выпечкой и горячим кофе на каждом углу ассоциировался с масляными красками, хотя по Монмартру она гуляла не больше, чем по другим известным районам, а картины импрессионистов в музее д’Орсе давно уже не источали никаких других ароматов, кроме устоявшихся запахов времени, роскоши и денег. Амстердам в ее сознании был совершенно далек от сладких паров гашиша и марихуаны, никоим образом не был связан и с грязью, развратом и похотью. Не присутствовала в ее восприятии и основная голландская достопримечательность: тюльпаны. Город прочно закрепился в ее сознании устойчивым запахом деревянных свай, хотя и дома все давно уже были каменные, и сваи железные, но Саша, раз почувствовав мокрое дерево, не воспринимала ничего другого. Она и сама не могла объяснить эту свою особенность. Основным ее орудием восприятия должны были бы быть глаза, но она мыслила образами и ощущениями, а потом легко их воплощала в своих работах.

И теперь, выйдя из автобуса, она зажмурилась, сделала глубокий вдох, постояла несколько секунд, покачиваясь с носка на пятку, потом открыла глаза, потянулась, как после крепкого, спокойного сна, и мечтательно улыбнулась. Она определила то самое, единственное, уникальное свойство города, которое нельзя было не почувствовать, стоя между древним памятником христианской вере и гордостью и святыней мусульманства. По правую руку — мощь Святой Софии, по левую возносилась в небо шестью минаретами глыба Голубой мечети, и воздух был пропитан дерзкой и откровенной смесью многовекового соперничества. Это было соперничество религий, сторон света, старины и современности, невежества и просвещения, узколобости и культуры. У Саши в голове тут же возник образ, который мог бы передать эту атмосферу вынужденного и относительно мирного существования, пронзенную духом вечного спора и борьбы за первенство. Ей — молодой европейской женщине, воспитанной к тому же в не слишком религиозной семье, был чужд и непонятен принцип мужской полигамии, принятый во многих мусульманских странах. Это непонимание возникло не столько из-за незнания истории и культуры ислама, а скорее в силу вечного желания, свойственного большинству людей, примерять на других свои мысли, чувства и поступки. Саше мирное сосуществование нескольких женщин рядом с одним мужчиной представлялось стыдным, унизительным и даже противоестественным, хотя тут с ней могли бы поспорить многие ученые, пристально изучающие теорию эволюции и отлично знающие то, что человек недалеко ушел от животного мира. Тем не менее, поскольку мысль о собственном пребывании в гареме казалась Саше крамольной, то, соответственно, и судьба женщин, все же в нем оказавшихся, не могла не вызывать сожаления и сочувствия, а уж предположения о том, что жизнь этих наложниц могла быть вовсе не так плоха, даже не возникало. Спокойным, дружелюбным, бесхитростным бывает далеко не каждый дом, даже если в нем господствует только одна женщина. Что уж говорить о дворце, в котором за это господство идет нешуточная борьба? Да, гарем турецкого паши был отличным способом продемонстрировать сочетание внешних приличий, заведенных порядков, принятых традиций с неуемным желанием эти традиции нарушить: вылезти вперед, обратить на себя внимание, стать любимой женой и получить власть. Здесь нежность, доброта, ласка, кротость нрава и женственность обязаны были соседствовать с умением интриговать, строить козни, сплетничать, доносить, предавать и использовать любые средства для достижения цели.

Гарем, который возник в Сашиной голове, должен был обращать на себя внимание не только разницей нарядов, возрастов и комплекций кукол, но и массой совершенно не похожих друг на друга лиц или только глаз, в каждой паре которых необходимо было отразить лишь одну превалирующую эмоцию. Задача была не из простых, но Сашу никогда не пугали сложности. Чем труднее работа, тем дороже полученный результат. К тому же эту часть плана (обработку лиц) предстояло выполнять совсем не скоро, а пока перед художницей возникла совершенно иная и очень приятная задача: отобрать материал для работы.

Она вполуха слушала экскурсовода в обоих великих храмах. То есть ей казалось, что слушала, и она послушно поворачивала голову в ту сторону, в которую он показывал, перемещалась вместе с группой от святыни к святыне, сосредоточенно кивала, — она слушала, но ничего не слышала. В голове уже рисовался будущий кукольный гарем, и она уже никого не слышала, кроме того голоса внутри себя, который подсказывал, какие детали внешности могут наилучшим образом передать особые черты характера. Голос вкрадчиво, но настойчиво советовал использовать прищуренные глаза для злости, полуопущенные веки для скромности и взгляд исподлобья для затаенной зависти, а потом незатейливо предложил подумать о том, во что она оденет кукол, какие наряды подарит таким разным обитательницам гарема. И ей уже не терпелось быстрее покинуть мечети и оказаться во дворце Топкапи, где располагался самый знаменитый в Турции гарем османских султанов. Воображение позволит ей мысленно нарисовать своих персонажей в представленном интерьере — эти женщины будут сидеть, лежать, танцевать, петь, разговаривать… носить одежды. И тогда завтра на базаре уже будет понятно, какие ткани, какие материалы, какие нитки и какие камни нужны для работы.

Она взглянула на часы. Предстояло еще пережить путешествие в Азию, ночь и половину следующего дня, прежде чем они попадут на базар. «Жаль, что на рынок отводится только пара часов. Разве можно за это время успеть?» — подумала она и едва не рассмеялась вслух. Чем она отличается от дамочки, вместо которой отправилась в Стамбул? И она приказала себе на сутки снова забыть о работе и вернуться из будущего в настоящее. Она снова с интересом смотрела по сторонам и слушала гида. Ей понравился и вид на Стамбул с Босфора, и великолепный мост через Босфор, и темно-зеленый с белыми прожилками цвет Мраморного моря. И все же полное умиротворение и восстановленное согласие с самой собой она испытала на следующий день, купив на базаре последние необходимые для работы катушки тесьмы. Теперь, нагруженной рулонами ткани, пакетами разноцветных ниток и связками дивных украшений, ей было легко. Путешествие в Турцию уже не казалось глупым и необдуманным.

— Вам помочь? — голос был вежливый и тихий, но выплыл из ниоткуда так неожиданно, что Саша с трудом удержалась от потери нескольких пакетов. Перед ней стоял не просто случайный соотечественник, а один из тех, с кем она приехала в Стамбул в одном автобусе и с кем через несколько часов должна была отправиться в обратный путь. Уже после прибытия в город она заметила, что одиноких мужчин в группе было больше трех, но ни их количество, ни качество ее больше не волновали. Ее волновал Стамбул. Она хотела чувствовать город, вступать в контакт с ним, а не со случайными попутчиками. Но теперь в ответ на ее вежливый отказ от помощи обязательно последуют уговоры, а потом ей определенно придется согласиться, чтобы не обижать человека. А затем этот человек, совершивший столь великодушный поступок, решит, что Саше приятно его общество и будет полночи расспрашивать о том, зачем ей такое количество разноцветного шелка. Потом будет охать и ахать, и говорить, что обязательно сходит на ее выставки, или врать, что, конечно же, слышал ее имя. А в конце обязательно добавит, что все это будет в Москве, а пока они на курорте, можно позволить себе забыть о работе, и, как это обычно бывает: «Вы привлекательны. Я чертовски привлекателен. Так почему бы нам не…»

— Клянусь, не буду спрашивать, почему вместо кожаной куртки — как все — вы накупили целый ворох непонятного тряпья. Обязуюсь молчать и не искать повода для углубления случайного знакомства, — весело отрапортовал мужчина и легко забрал у Саши всю поклажу.

«Хам, — тут же решила она, — но остроумный!» Вообще-то ей нелегко было расстаться со своими покупками, но было уже поздно, новоиспеченный кавалер успел отойти на приличное расстояние.

— Подождите! Куда вы? — она бросилась догонять.

— Я к автобусу, — прокричал он из-за рулонов.

— Но нам в ту сторону, — Саша уверенно махнула рукой в противоположном направлении.

— Я знаю более короткий путь.

«Знает так знает. Прекрасно. И доберемся быстрее, и разойдемся, соответственно, тоже быстро».

Они шли вверх, потом вниз, снова вверх и опять вниз, поворачивали вправо и влево, в какой-то момент ей показалось, что они ходят по кругу, и наконец он торжественно объявил, усаживаясь прямо на тротуар в своих светлых брюках и опуская Сашины покупки на пыльный асфальт:

— Мы заблудились.

Она не могла вымолвить ни слова, смотрела на него широко открытыми глазами и жадно хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Потом все-таки произнесла просто для того, чтобы услышать еще раз и удостовериться в реальности происходящего:

— Мы — что?

— Мы заблудились, — еще раз с пафосом сказал он, взглянул на нее чрезвычайно серьезно и обескураживающе расхохотался.

«А, ясно. Решил пошутить. Напугать девушку…»

— Дурацкая шутка, — огрызнулась Саша.

— А я и не шучу, — выдавил он, с трудом перебарывая не желающий отступать смех.

Саша нервно огляделась. Город чужой, район незнакомый, спутник умалишенный. И если в первом и втором случае ничего нельзя было изменить, то от третьего хотя бы можно избавиться. Она принялась нарочито брезгливо поднимать ткани с тротуара, собрала все, разогнулась, поклонилась театрально:

— Всего хорошего, — развернулась настолько гордо, насколько позволяла поклажа, и направилась в противоположную сторону.

— Вы далеко? — вопрос не заставил себя ждать и прозвучал скорее насмешливо, чем удивленно.

Теперь Саша разозлилась всерьез. Если минуту назад она еще уговаривала себя не кипятиться, то сейчас терпению пришел конец. «Мало того, что завел меня незнамо куда, так еще и издевается! Решил, что я без него пропаду. Тоже мне, гений «Зарницы», сбившийся с маршрута. Такое ощущение, что через пять метров отыщет на ближайшем дереве флажок и придет к финишу первым». Она не стала оборачиваться, но ответила резко — так, чтобы он непременно услышал:

— Подальше от вас!

— А я бы вам этого делать не советовал, — сказал все так же спокойно, но уже громче.

Она лишь плечами передернула, отчего два верхних рулона едва не свалились. Она покачнулась и с трудом удержала покупки, чем вызвала очередной приступ язвительного смеха. «Хам — он и есть хам! И где была моя голова?!» Вопрос был риторическим. Потому что на самом деле ей было отлично известно, о чем думали ее мозги в тот момент, когда она согласилась принять его помощь. А крутилось в них примерно следующее: «Он не банален, остроумен, не зануден и вполне симпатичен. Конечно, не голливудский герой, но в компании экземпляра с картинки я не сделала бы и двух шагов. Все они неоправданно самовлюбленные, эгоистичные и пустые». В этом была вся Саша. Они никогда не говорила «большинство» или «меньшинство», она произносила либо «все», либо «никто». Из ее уст невозможно было услышать «может быть» и «когда-нибудь». Она не допускала сомнений, она была категорична и, не оглядываясь, приклеивала ярлыки. Она принимала решения и не сворачивала с однажды выбранного пути. В небольшом списке ее романов не встречалось мужчин, похожих на Аполлона, у нее не было личного опыта общения с ними, но даже отсутствие такового не помешало записать молодых людей, обладающих хорошей внешностью, в категорию самовлюбленных эгоистов.

Во внешности ее сегодняшнего знакомого на первый взгляд как раз не было ничего выдающегося: телосложение обычное для мужчины сорока лет: достаточно подтянут, но не атлетичен. Рост тоже не поражал воображение, хотя, справедливости ради, надо признать, что любой мужчина выше ста семидесяти сантиметров уже казался маленькой Саше высоким, и этот экземпляр определенно относился к данной категории. Светло-русые волосы, не густые, но и без наметившихся залысин, были аккуратно подстрижены, нос был немного крупноват, а губы, напротив, тонковаты. Единственное, что было по-настоящему притягательным, — глаза. Серые, большие, глубокие, они служили не просто украшением стандартного лица, они приоткрывали дверь в то затаенное, что прячется у человека внутри. Глаза были проницательными, добрыми и умными. И, видимо, все эти качества появились в них совершенно случайно, потому что в настоящий момент обладатель умных и проницательных глаз вел себя чрезвычайно глупо и нес откровенную околесицу.

— Стамбул — город контрастов, — услышала Саша за спиной очередную банальность и поморщилась. Хотелось бы ей посмотреть на большой город, в котором самым чудесным образом не уживались бы совершенно на первый взгляд несовместимые вещи. А старый, приземистый, грузный Тауэр и стремительно летящие вверх легкие небоскребы лондонского Сити? А наводненный людьми, звуками, происшествиями бульвар Рамбла и тихие, практически пустынные склоны Манджуика в Барселоне? А широкие, длинные, прямые проспекты и узенькие, кривые переулочки Москвы? А дорогие магазины Елисейских Полей и спящие у их витрин клошары? Все давно уже поняли, что и Нью-Йорк, и Париж, и еще огромное количество мегаполисов являются настоящим хранилищем всевозможных контрастов. И не просто поняли, а даже фильмы наснимали. «Париж, я люблю тебя», «Нью-Йорк, я люблю тебя», уже и про Москву что-то такое сняли. Кто следующий? Нет, зарисовки, бесспорно, талантливые. Идея старая. А старых идей Саша не одобряла. Рано или поздно они становятся банальными и звучат, как… как… да хотя бы как «Стамбул — город контрастов». Она снова поморщилась.

— Главное, — снова раздалось сзади, — запоминайте, как вернуться. Я вас пока здесь подожду.

Считает, что она непременно вернется? Ну и самоуверенность! Да зачем он ей сдался! Сейчас она зайдет в первую попавшуюся гостиницу. Кажется, они проходили несколько. Возьмет карту, попросит показать, как пройти к месту стоянки автобуса, и дело сделано. И никакие провожатые не нужны. А если ему охота торчать здесь и ждать, пока группа отправится назад в Анталию без него, — что ж, дело хозяйское!

Саша с победоносным видом завернула за угол и тут же поняла, что не только не отыщет какой-нибудь отель, но ей едва ли удастся пройти спокойно хотя бы квартал. Прямо на нее, отвратительно ухмыляясь, двигалась группа подростков. Они шли вразвалочку, засунув руки в карманы, в которых, вероятно, были спрятаны колюще-режущие предметы. При мысли об этом ее замутило, и она ринулась в обратную сторону.

Снова оказавшись на другой стороне здания, она нос к носу столкнулась со своим горе-помощником. Он ничего не спросил, только взглянул в ее полные ужаса глаза, решительно схватил за руку, втащил в первый попавшийся подъезд, заставил подняться вверх до последнего этажа и крепко прижал к себе, будто таким образом мог лучше ее спрятать от возможных обидчиков. Саша стояла, уткнувшись лицом в свои разноцветные рулоны тканей, которые так и не выпустила из рук, чувствовала, как подгибаются от еще не прошедшего страха ноги, как стучит сердце, и ощущала себя до смешного счастливой. Кто бы мог подумать, что еще минуту назад она мечтала оказаться как можно дальше от этого человека, а теперь стоит буквально в его объятиях и испытывает невероятное облегчение от того, что он находится рядом. Внизу скрипнула дверь, раздались громкие выкрики, интонацией напоминающие ругательства, и Саша еще сильнее вжалась в своего спасителя. Где-то под ними щелкнул замок, открылась чья-то квартира, и подъездная дверь со стуком захлопнулась. Саша перевела дыхание и с трудом оторвалась от мужчины. Колени дрожали, в горле стояли слезы. Она наконец смогла опустить тюки на пол и медленно осела на лестницу. «Надо что-то сказать. А что говорить? И так все понятно: она — безрассудная дурочка, отправившаяся в одиночку гулять по какому-то бандитскому району, а он — герой, эту дурочку спасший. А вспоминать о том, что оказались они здесь по его вине, не стоит. Зачем? Он же ее предупреждал, что уходить не надо. Он же намекал вполне определенно, разве нет? «Стамбул — город контрастов», чем не намек? С одной стороны — интеллигентные гиды, окончившие искусствоведческий факультет университета и владеющие несколькими иностранными языками, с другой — уличные банды, признающие только язык силы и кулаков. Конечно, он сейчас снова начнет бахвалиться, говорить, что предупреждал. Будет насмехаться, паясничать, все это закончится новой ссорой и очередными неприятностями». Но ей вдруг стало безразлично, что он сделает, как себя поведет. Какое ей дело до мыслей этого странного человека? Разве об этом надо сейчас думать? В конце концов, у нее совсем недавно умер брат, она не оправилась и вряд ли когда-нибудь до конца оправится и от этой утраты, и от той злосчастной, абсолютно выбившей ее из колеи канадской встречи. Единственный оставшийся близкий человек, сестра, ведет себя как-то непонятно. Да и время, запланированное на отдых, приближается к концу. В конце концов, она спасена, кости целы, нервы, конечно, не подлежат полному восстановлению, но и лечение в психушке ей пока не грозит. Так что самое время направить все свои мысли на творчество, тем более что почва для размышлений самая что ни на есть благодатная. Идея рождена, материалы для ее воплощения лежат рядом в целости и сохранности, и думать надо о том, каким образом их транспортировать в безопасное место, а не о том, что скажет или как себя поведет находящийся рядом мужчина.

Кроме того, Саша могла бы поручиться: алгоритм его действий ей отлично известен. В современном мире, к сожалению, совместное существование измеряется взаимовыгодными условиями сотрудничества. Доброта и благородство изживают себя, и хотя где-то определенно отвага и рыцарство продолжают оставаться в цене, рассчитывать на их проявление в твой адрес не стоит. Грустно. Безнадежно. Зато разочарования практически отсутствуют. А разочарований Саше уже хватило на полвека вперед. Она не один раз сталкивалась и с мелочностью, и с корыстью:

— Так вы художница? Какая честь! И выставляетесь? На «Винзаводе»?! А в какой галерее? Да что вы?! У самого?… Моя сестра (брат, мать, отец, тетя, троюродная бабушка) прекрасно рисует (пишет, лепит, вышивает, чеканит, мастерит, изобретает). Она была бы счастлива… Вот если бы вы смогли посодействовать… Я был бы… Она была бы… Ах-ах! У самого…

Этот вариант удачного знакомства был самым распространенным, могли быть и другие. Не более оригинальные, чем первый:

— Прекрасный вечер, не правда ли? Как вам спектакль? Неелова была великолепна, не находите? Конечно, сама Елизавета сильная личность. Ее играть одно удовольствие[9]. Но надо ведь суметь дать зрителю почувствовать, осознать, принять. Вы так внимательно следили за действием… У вас определенно должно быть свое мнение.

Саша несколько раз покупалась на такие речи. Всегда приятно видеть перед собой интеллектуала, да еще и не выставляющего напоказ свою эрудицию, а интересующегося твоим впечатлением. Она не любила отвечать быстро и дискутировать взахлеб — старалась подобрать слова и найти правильные определения для яркого выражения своих эмоций, но, пока Саша собиралась с мыслями, он снова заговорил:

— И кстати, ужин был ничуть не хуже спектакля. Все-таки, что ни говори, ресторан с именем. Здесь знаешь, за что переплачиваешь. Конечно, многие сочтут полным идиотизмом отдавать несколько тысяч рублей за горячее, но если бы они только попробовали эту оленину… И вино! Вино восхитительное. Вы еще не перестали чувствовать его аромат? — Здесь спутник, как правило, наклонялся к самому Сашиному уху, недвусмысленно намекая на то, что под словом «аромат» он имел в виду то самое расслабляющее влияние алкоголя на людские головы. Он определенно рассчитывал на то, что Саша эту самую голову потеряла. А сама Саша если что-то и теряла при этих словах, то только интерес к разговору. Слишком просто. Слишком скучно. Слишком прозрачно. И продолжение заранее известно:

— Ну что? К тебе или ко мне?

Нет, Саша не изображала из себя оскорбленную гордость и ущемленную честь. Не хмурила бровей, не поджимала губ, не смотрела презрительно. Она повторяла вопрос для себя и отвечала на него в зависимости от настроения. К себе практически никогда не приглашала, довольно часто предлагала разъехаться по разным адресам, но, бывало, и соглашалась поехать в гости. Сашина мама была гинекологом и умерла от рака шейки матки, и это было дополнительным поводом для девушки считать, что причиной многих страшных болезней может стать не столько беспорядочная половая жизнь, сколько ее отсутствие. Саша решила быть здоровой и по мере возможности за здоровьем своим следила и соглашалась на связь с мужчиной более или менее симпатичным, не вызывающим отвращения и умеющим вести себя в приличном обществе. Многие имели хорошие шансы оказаться в ее постели, надежды не было у откровенных хамов, пустобрехов и жаждущих новизны женатиков.

Саша не была охотницей, не считала себя красивой женщиной и не забивала голову глупостями вроде того, что все окружающие мужчины падки на ее тело. Но опыт доказывал, что большее количество окружающих, независимо от пола, все же жаждут от нее что-нибудь получить, а проще говоря, поиметь. И мужчины (зачем отрицать) все же любили использовать в качестве оплаты своих услуг натуру. Ну а если не натуру, то связи. А если не связи, то талант (бесплатный портрет и тому подобное). А если не талант, то профессию (Сашины советы по декорированию домов и офисов тоже считались отличной консультацией у именитого мастера). А если не профессию, то… То еще огромное количество различных «если» и невообразимую кипу всевозможных «то». Интересно, какую из заранее известных пар выберет очередной знакомый.

Но ее попутчик молчал. Даже не смотрел на нее. Стоял, отвернувшись, будто находился за несколько тысяч километров от этого случайного подъезда и такой же случайной в его жизни женщины. Саша поднялась, зашуршала рулонами. Перспектива опоздать на автобус ее уже не так пугала: деньги были, язык тоже. И уж если он мог довести до Киева, то довести из Стамбула в Анталью при наличии в стране такси тем более был способен. Она наклонилась за очередным пакетом.

— Вам помочь? — прозвучало сзади буднично, без ехидства.

Еще не вечер. Сейчас начнется: «Надеюсь, теперь вы не станете играть в бесстрашную всезнайку? Я заметил, что даже всезнайки боятся плохих мальчиков».

— Давайте я возьму большие рулоны, а вы подберите пакеты, и начнем потихоньку спускаться.

Даже и мысли нет, что она может его ослушаться и снова отправиться в одиночное плавание.

Между тем она послушалась и осторожно последовала за ним вниз по лестнице. Перед парадной дверью сердце лихорадочно заколотилось. Но тревога оказалась напрасной: улица была пуста.

«Все. Сейчас к нему наконец вернется бравада. Станет опять командовать: «Направо, налево, вперед, не отставать!» И кто знает, в каких трущобах мы окажемся еще через полчаса!»

— Да уж, попали вы из-за меня в передрягу. Простите.

«Смотри-ка, нет… не все так просто. Решил сначала пустить пыль в глаза. Он весь беленький и пушистенький, и прощения просит, и переживает… Ладно, играть так играть».

— Ничего страшного. Выберемся как-нибудь. — «Ну, давай, говори, что ты обязательно что-нибудь придумаешь, спасешь принцессу из плена, раздобудешь коня, доставишь во дворец и…»

— Как вы предлагаете выбираться?

«Что? Какая-то новая игра? Другие правила? Я не совсем понимаю».

— Я не совсем понимаю…

— Я спрашиваю, есть ли идеи по облегчению нашего положения?

«Он издевается? Шутит? Вид вполне серьезный. Ладно, играем по-серьезному — значит по-серьезному»:

— Думаю, надо найти гостиницу и попросить карту города.

— Разумно.

«И только? Он не собирается спорить и говорить, что искать в этом районе отель — гиблое дело? Не предложит тысячу своих вариантов изменения ситуации? Это что-то новенькое. И что же мне теперь делать?»

Она и в самом деле растерялась, и поскольку ее спутник, очевидно, признал свое поражение и не собирался брать пульт управления движением в свои руки, ей не оставалось ничего другого, кроме как поинтересоваться:

— Направо? Налево?

— Направо вы уже попробовали, наверное, не стоит рисковать снова.

— А как же два раза в одни ворота?… — Саша почувствовала, как правая бровь невольно поползла вверх. «Что это? Я кокетничаю? Самое время строить глазки!»

Он, однако, либо не заметил лукавства в ее взгляде, либо сделал вид, что не обратил внимания. Пожал плечами, сказал спокойно, без малейшего намека на заигрывание:

— Как скажете, — и двинулся в указанном направлении.

Двигаться по указанному маршруту Саше совершенно не хотелось, но выбора не было. Приходилось идти за торопливо шагающим впереди спутником и надеяться на пресловутое авось. Со стороны они, вероятно, смотрелись комично: мужские ноги, увенчанные ворохом разноцветных тряпок, быстро, не останавливаясь, перемещались по улице, а за ними, нагруженная пакетами, семенила маленькая женщина, которая то и дело притормаживала, оборачивалась, испуганно осматривалась, втянув голову в плечи, как будто хотела таким образом стать незаметнее, и снова бросалась за своим провожатым. Минут через двадцать они все-таки наткнулись на гостиницу, обзавелись картой и обнаружили, что находятся довольно далеко от места, где, судя по времени, еще по крайней мере десять минут их должен был ждать автобус.

— Мы опоздали, — в Сашином голосе не было ни безнадежности, ни укора, но он все же счел необходимым ее успокоить:

— Сейчас вызовем из отеля такси, и, возможно, еще не все потеряно.

— Можно попробовать, — отозвалась Саша, с удивлением замечая, что отзывается скорее по необходимости, чем по желанию. Ей вдруг захотелось продолжения приключений. Она уже не спешила на автобус. Ее спутник выбивался из установленных ею рамок, и — что там говорить — она была заинтригована.

— Я попрошу портье вызвать такси.

— Хорошо, — Саша сдержанно кивнула и сделала вид, что уткнулась в карту. Она сидела на диванчике в холле небольшого отеля и краем глаза наблюдала за его действиями. Вот он направился к стойке, вот перемолвился словом со служащим, вот взял телефон, поговорил достаточно эмоционально. Она не разбирала слов, видела только гневные жесты. Вот он резко бросил трубку и снова обратился к портье, разговаривал с ним о чем-то довольно долго и потом с весьма удовлетворенным видом направился к Саше:

— Такси сможет быть здесь минут через двадцать. Добираться до места стоянки автобуса в лучшем случае еще столько же, но, учитывая вечернее время и интенсивность движения, даже этого времени гарантировать не могут, и уж тем более нам не могут обещать, что наши соотечественники окажутся столь любезны и потратят целый час на ожидание таких двух идиотов, как мы. Простите, последний эпитет — всего лишь цитата. Да и то одна из самых добрых, которые мне удалось услышать из уст диспетчера.

— Не диспетчер, а просто специалист по отпугиванию клиентов.

— Скорее по запугиванию. Он думает, что несчастные быстро дойдут до кондиции и согласятся на те немыслимые условия, которые он предлагает.

— Какие?

— Догнать автобус на такси за цену перелета Стамбул — Анталья.

— А-а-а! — Саша постаралась придать выпущенному звуку нотки полного понимания и поддержки, хотя не испытывала ни того ни другого. Она не любила мужчин, считающих деньги и возмущающихся ценами. И хотя прекрасно понимала, что далеко не все могут позволить себе не обращать внимания на стоимость вещи или услуги, ничего не могла поделать со своим внутренним мироощущением, давно и безапелляционно утверждающим: мужчина должен быть щедрым.

— Мужчина должен быть щедрым. Выбирай, Манечка, не стесняйся! — Отец делал широкий жест и ласково смотрел на жену.

Она сразу начинала сомневаться и охать:

— А на что потом жить? У нас же трое детей! Где возьмем деньги? — Но глаза ее при этом горели, щеки заливались радостным румянцем все ярче по мере передвижения между вешалками с одеждой.

— Где-нибудь да найдем. Не женское это дело забивать голову такими мыслями, — и отец сам принимался снимать всевозможные платья и блузки, подталкивая жену к примерочной.

А ворох подарков, которые он вечно привозил из полетов? А килограммы конфет, которые покупал? А буйство фантазии? А широта души? Папа своим примером заставил Сашу поверить в то, что мужчина не должен трястись над своими капиталами. Он должен уметь их зарабатывать, уметь тратить и позволять это делать другим. За опоздание должна быть какая-то расплата, и если верховный суд оценил ее в размере стоимости авиабилета, не стоит возмущаться. Надо уметь платить по счетам.

Саша внезапно почувствовала, что на нее навалилась жуткая усталость. В конце концов дали о себе знать и нервный стресс, и долгое хождение по улицам с тяжелыми пакетами. У нее не было сил подняться с дивана, но надо было идти до конца и бросаться в погоню за автобусом. Смысла оставаться в компании «счетовода» она больше не видела.

— Я, наверное, все же воспользуюсь предложением диспетчера. Пойду вызову такси. Впрочем, если хотите, можете поехать со мной. — Она с трудом вытащила себя из мягкой неги дивана и направилась к стойке регистрации. Обернулась на полпути: — Кстати, я все оплачу.

— Как угодно, — невозмутимо произнес он за ее спиной и уселся как ни в чем не бывало на ее место. Впрочем, ей показалось, что в голосе его снова промелькнула насмешка.

«Я бы на его месте рыдала! Последнее, что должен делать мужчина, от которого осталось одно лишь название, — это веселиться».

Она спросила у молодого человека за стойкой номер такси. Тот протянул ей карточку и посмотрел как-то недоуменно. Саша начала набирать номер и краем уха услышала, как портье произнес себе под нос по-английски:

— Странная женщина.

В другой раз она бы не обратила внимания на эту бестактность. Но теперь то ли усталость давала о себе знать, то ли взыграла обида за какие-то еще неосязаемые, но уже неоправданные надежды, но она язвительно поинтересовалась:

— Что странного в том, что я хочу попасть туда, откуда приехала?

Портье улыбнулся просто и солнечно и отвечать начал ласково, будто извиняясь:

— В этом желании, конечно, нет ничего необычного…

— И?…

— Приветствие на турецком языке! — прозвенело у Саши в ухе, и она по-английски попросила диспетчера такси секунду подождать, не спуская вопросительного взгляда с портье. Тот наконец закончил свою мысль:

— Но, по-моему, зря вы не согласились на предложение мужчины. — И он выразительно кивнул в сторону диванчика.

— Какое еще предложение? — Саша даже позволила себе оглянуться. Ее спутник внимательно изучал проспект с достопримечательностями Стамбула и всем своим видом демонстрировал, что все происходящее его совершенно не касается.

Молодой человек осторожно поманил Сашу рукой, намереваясь ей что-то сказать. Трубка продолжала верещать, что-то грозно выкрикивая, и она предпочла вернуть ее на рычаг. Она перегнулась через стойку и… Если она и хотела сюрприза, то она его получила:

— Мужчина сказал, что вы устали и проголодались, поэтому попросил меня позвонить в вашу туристическую компанию и сказать им, что вы задержитесь в Стамбуле еще на одну ночь и прилетите завтра утром.

— Прилетим?

— Да. Он оплатил два номера в нашем отеле и попросил найти свободные места на завтрашние рейсы до Анталии. Кстати, было бы неплохо, если бы вы могли дать мне свой паспорт. Я тогда закажу билеты.

Саша вспыхнула и сама не знала, что послужило тому причиной: стыд или гнев. За нее давно уже никто ничего не решал. И теперь она чувствовала, как смешались в ней гремучей, готовой взорваться смесью невероятное удивление, праведное возмущение и легкие оттенки ни с чем не сравнимого приятного волнения женщины, получившей очевидные знаки внимания к ней мужчины. Уже не имело никакого значения, что каких-нибудь пять минут назад она сама старалась придумать уважительную причину, чтобы отказаться от гонки за автобусом и провести еще несколько часов в компании своего спутника.

Девушка так и стояла перед стойкой портье, не зная, что сказать и что предпринять, и, главное, надо ли что-то делать? Никогда еще не доводилось ей испытывать одновременно и радость, и злость, и растерянность. Все эти эмоции так захватили Сашу, что она не услышала приближения возмутителя своего спокойствия. Очнулась лишь от звука его голоса за спиной:

— Кстати, как-то невежливо получилось…

«Что ж, лучше поздно, чем никогда. Понимает, что его поступок, мягко говоря, не совсем обычный, и прекрасно. Надо бы, наверное, спустить все на тормозах, принять извинения, но…»

Саша порывисто обернулась, сказала резко:

— Действительно! Вы могли бы поинтересоваться и моим мнением, прежде чем…

— Ваше мнение было написано у вас на лбу. Вы хотели остаться, и не надо разыгрывать из себя оскорбленную невинность. Я вообще о другом. Мы ведь до сих пор не познакомились.

— Вы так легко читаете по лицам, как же вам до сих пор не удалось угадать имени? — съязвила она. Этот загадочный мужчина все время обгонял ее на полшага, и она не могла окончательно определить, радует ее это или огорчает.

— Не сердитесь! — сказал он просто и протянул ей руку: — Сергей.

Тон был теплым и искренним, из глаз исчезла насмешка, взгляд из острого и проницательного превратился в просительный. И ей не оставалось ничего другого, кроме как вложить в его большую ладонь свою узкую кисть и ответить:

— Александра.

— Так что, Александра, остаемся? — спросил он тихо и доверительно. И так уютно спросил, по-домашнему, совсем не официально, хотя и назвал ее полным именем, что больше уже она не колебалась ни секунды, протянула портье свой паспорт и осторожно кивнула:

— Остаемся.

19

Остаться в Париже еще на несколько дней предложила жена. Человек не возражал, хотя и не чувствовал ни необходимости, ни желания. Если бы мог, он вовсе отменил бы поездку после того, как узнал, что долгожданная встреча не состоится. Но это была командировка. К тому же он обещал взять с собой жену, и ему, разочарованному, было неудобно обманывать еще и ее ожидания. Он и не стал. И теперь старался во всем соответствовать: и романтическому городу, и не по-осеннему солнечной погоде, и восторженной женщине, все время что-то щебечущей и радостно улыбающейся. Она всегда становилась такой, когда приезжала в Париж, будто город впрыскивал инъекцию чудодейственного эликсира, заставляющего глаза сиять, а губы растягиваться в постоянной восхищенной улыбке. Человеку нравилось видеть ее такой. Он любил ее. И если она хотела еще несколько дней сиять, а у него была возможность осуществить это желание, он предпочел не огорчать ее. Пускай на этот раз Париж и не осуществил его мечты, но разве это дает право отказывать другим в исполнении заветных желаний?

И они остались. И он пытался наслаждаться городом так, как это бывало раньше. Все было по-прежнему: они бродили по тем же бульварам, что утопают в зелени на полотнах Моне, заходили в те же кафе, в которых уже не один раз наслаждались крепким кофе и свежими, дивно пахнущими круассанами, плавали по заветному и давно изученному маршруту от Эйфелевой башни до Нотр-Дама, катались на смешном поезде по знакомым переулочкам всегда живущего особой жизнью Монмартра, бродили среди шедевров Лувра. Все было прекрасно: любимый город, любимая женщина рядом. О чем еще можно мечтать? Наверное, можно и нужно. Иначе не казались бы Человеку бульвары унылыми, круассаны — пресными, река — грязной, Холм мучеников — скучным, а шедевры живописи — обычной мазней. У него не было никаких сомнений в причинах своей хандры. Он прекрасно понимал, что с ним происходит: встреча не состоялась, надежды снова, в который раз, остались пустыми надеждами. Но у него уже был опыт их осуществления, и он знал и верил, что все обязательно повторится. Но для этого необходимо было что-то делать. И не ходить по улицам Парижа, а вернуться домой, закрыться в кабинете и писать, писать, писать ей снова и снова, пока она не сдастся, не согласится, не поймет, что…

— Давай зайдем, — жена нетерпеливо тянула его за руку. Человек бросил мимолетный взгляд на витрину лавочки, торгующей предметами интерьера, покорно открыл дверь. Женщина скользнула внутрь и тут же растворилась в разговоре с хозяином.

Ее французский всегда был превосходен. Если бы много лет назад они согласились бы на переезд в Канаду, у нее было бы больше возможностей реализоваться, но тогда думать надо было о его карьере, а теперь что же делать? Такова жизнь. Возможно, она и жалеет. Вон как сыплет непонятными фразами. Человек вздохнул и отвернулся. Надо было чем-то занять себя на те несколько свободных минут, что остались у него до того момента, как жена затормошит его, затеребит, захватит, засыплет вопросами и предложениями купить «эту миленькую подушечку», или зеленую лампочку Ильича («Она словно создана для твоего кабинета»), или «славный пушистый коврик, потрогай, какой мягкий». Он начал без особого любопытства разглядывать полки, уставленные вазами, подсвечниками, статуэтками, фигурками людей и животных, амулетами, рамками для фотографий, куклами… Куклами… Куклами? Куклами!

Нет, такого просто не могло быть. Неужели это возможно? Ему просто показалось, померещилось. Любому на его месте в каждой кукле мерещилась бы рука мастера. Это просто похожая модель, и ничего больше. Не имеет значения, что он уже видел нечто подобное: и шляпку, и кудри, и кружева, и зонтик. И, кажется, даже название помнил: «Парижанка». Разве не бывает двух одинаковых, ну… почти одинаковых картин или скульптур? Почему бы и нет? Человек сам разжигал свои сомнения. Так было легче. Но в глубине души он уже отчетливо слышал ответ на свой вопрос. Бывают и одинаковые картины, и одинаковые скульптуры, и одинаковые произведения, и одинаковые куклы. Бывают… У одного автора. Он колебался еще какое-то время. Потом все-таки пересилил себя, сказал:

— Could I see this doll?[10]

— S`il vous plaоt[11]. — Продавец протянул ему миниатюрное создание в ворохе розово-черных кружев и быстро, красиво заграссировал, обращаясь к собеседнице. Женщина переводила:

— У него есть еще. Тут целая коллекция. Есть «англичанка», «американка», «немка» — всего двадцать кукол осталось, а было сорок: и «африканки», и «латиноамериканки». Сейчас даже «грузинка» есть. Ну надо же! — она искренне изумилась наличию такой куклы в лавочке французской столицы. Продавец энергично закивал и продолжал что-то объяснять, а она переводила: — Он купил всю коллекцию два года назад на международной выставке. Говорит, что не прогадал. Половина проданного за три года в его бизнесе — это успех. Так что, если эта художница будет снова выставляться во Франции, он с удовольствием снова приобретет что-нибудь из ее работ.

— Она — русская. — Человек не спрашивал, но жена решила, что он просит уточнения, и перевела. Француз энергично закивал.

— Русская, — решила подтвердить жена, взглянула на Человека: — Что? Что с тобой? Ты думаешь, что…

Он не стал отвечать ей, сам в крайнем волнении пытался продолжать разговор с хозяином:

— Her name, name…[12] Chaidze?

— Chai… Que?[13] — Француз забрал у него из рук куклу, повертел этикетку, пришпиленную к кружевам, ткнул пальцем в напечатанные буквы: — Nome, nome…[14]

Человек увидел знакомое имя и впился взглядом в фамилию, прочитал вслух:

— Andreeva. — Произнес побелевшими губами: — Вот, значит, как! — и бросился к выходу.

Он ушел, но успел услышать, что, перед тем как раздался резкий хлопок закрывшейся двери, магазин наполнился жалобным треском выпущенной им из рук, полетевшей на пол и разбившейся насмерть «парижанки».

20

Ирина «половинчатость», как любая хроническая болезнь, не хотела сдавать позиций и отступать не желала. Еще несколько дней назад жизнь казалась бессмысленной, проведенной в пустых ожиданиях и напрасных надеждах, и не манило будущее ни одним просветом, и не наполнялось сознание ни одной мыслью, кроме той единственной и решительной, посеянной и давшей всходы: «Нужно что-то менять». Но шли дни. Самат, засыпающий ее звонками из Парижа, уже давно должен был вернуться, а телефон молчал. Если бы он позвонил сразу, у нее хватило бы еще на какое-то время запала сопротивления, она бы нашла в себе силы по-прежнему отказываться от встреч. Но он не давал о себе знать. Сначала она забеспокоилась, затем расстроилась, потом рассердилась, а вскоре запаниковала. И в тот момент, когда телефон залился чарующим голосом Брайана Адамса, Ира тут же забыла все заготовленные заранее и гневные тирады, и разумные доводы о необходимости прекращения отношений, и отточенный перед зеркалом холодный, равнодушный тон. Она нажала клавишу ответа так быстро, будто, спев лишнюю строчку, знаменитый англичанин мог прогнать звонившего со сцены.

— Привет.

— Привет.

— Сегодня, как обычно, на нашем месте?

— Хорошо, — она согласилась, не раздумывая, и уже собиралась повесить трубку, чтобы немедленно бежать в парикмахерскую на маникюр, к косметологу и в магазин за новым платьем одновременно, но он еще не закончил разговор:

— Ириш…

— Да?

— Я страшно соскучился.

Что могла она ответить на это? Только правду:

— Я тоже.

Через четыре часа они уже сидели за столиком в неприметном кафе на Патриарших и, как школьники, держались за руки. Он рассказывал о Париже, выплескивая все накопленные эмоции, снова и снова брал клятвенные обещания непременно поехать с ним в следующий раз. Она слушала, удивлялась, восторгалась и обещала снова и снова, и не спрашивала, как он провел остальное время: те несколько дней, что пробыл в Москве, ни разу не позвонив ей. Не спрашивала — берегла себя. Он не говорил — берег ее. Зачем рассказывать о вынужденном походе в театр, о последовавшем за ним еще одном и о приглашении на субботний обед, при отказе от которого мать грозилась непременно слечь с очередным инфарктом. Именно так: «с очередным инфарктом». Самат так и не осмелился спросить, почему речь шла уже об очередном, если пока, к счастью, не случилось и первого. Мать он тоже берег. А еще он берег себя: охранял от скандалов, от испепеляющих взглядов и поджатых губ. И от маминых, и от Ириных. Поэтому не спрашивал у первой и не ответил бы второй, если бы она решилась задать вопрос.

Ира вопросов не задавала. Она слушала и ждала, когда он выговорится и бросится засыпать ее дежурными вопросами о работе, о дочери, о сыне. Ира с удовольствием начнет посвящать его в тонкости словообразования, а когда Самат наморщит лоб, смешно замашет руками, станет обиженно затыкать уши, тогда она сжалится и расскажет о парочке нелепых встреч с авторами. Возможно, вспомнит, как один из них две недели звонил и умолял не забыть исправить ошибку в слове «гастарбайтер» в своей статье о появлении иностранных слов в русском языке. Самат обязательно спросит, какая была ошибка, а она отмахнется:

— То ли гастрабайтер, то ли гастробайтер. В общем, что-то с гастритом связанное, — и они громко, весело, беззаботно рассмеются. Так, что на них станут оборачиваться люди за соседними столиками и, возможно, даже будут завидовать им и думать: «Какие счастливые люди! У них наверняка нет никаких проблем».

Вот о таких авторах она расскажет, о таких разговорах. А о скрюченной старушке с артритом, о комнате, увешанной фотографиями людей с потухшими глазами, о том, как ее назвали половинчатой, промолчит.

Потом начнут говорить о Марусе. Самат будет давать советы о правильном воспитании, рассказывать, как бороться с подростковым максимализмом и как привить уважение к родителям. Она будет улыбаться, кивать, делать вид, что соглашается со всеми доводами. Возможно, даже воскликнет: «Какой ты умный!» Или: «И как я сама не догадалась?!» А может быть: «И откуда только ты все это знаешь?!»

Она произнесет эти слова и увидит, как в ту же секунду в глазах его появится пафос, да и сам он раздуется от гордости, как самый настоящий павлин. А он не увидит, не узнает, не почувствует, что и в мыслях ее в эту минуту будет проноситься этот же набор букв, но с абсолютно иной интонацией. «Откуда ты можешь знать, каким образом можно приструнить пятнадцатилетнюю девушку? — с грустью будет думать Ирина. — Разве у тебя есть такой опыт? Или те девушки, которых бесперебойно поставляет тебе мама, немногим старше Маруси? Из этого вынужденного общения с волоокими ланями, которые и рта не приучены открыть в присутствии мужчины, а не то что перечить ему, ты делаешь вывод, что я не умею воспитывать свою дочь? Что ж, может быть, в этом процессе я и не слишком преуспела, твоя правда. Ну а что касается уважения к старшим, это да… В этом ты дока… Здесь тебе нет равных. Ты их безмерно уважаешь, до такой степени, что не смеешь ослушаться. Только вот каким образом воспитать такое отношение, ты не имеешь ни малейшего понятия. Об этом, наверное, лучше спросить у твоей мамы».

А затем Самат спросит о Петечке. Ира ничего не станет скрывать: расскажет о двойке за диктант по русскому, и о драке с одноклассником, и о пестрящем замечаниями дневнике. Нет, она не будет жаловаться. Для нее все это — мелочи, проявление личности ребенка. Никакие плохие оценки, строптивый характер и неусидчивый нрав не могли изменить ее отношения к сыну: это был самый лучший, самый желанный, самый любимый ребенок. Она так и скажет Самату:

— Мой сын — самый лучший.

Так и скажет: «Мой сын». И ни за что не решится произнести то, что не может произнести уже семь лет. Не сможет признаться, не сможет открыться, не сможет заменить одно притяжательное местоимение другим. А как бы хотелось закричать во все горло:

— Твой сын — самый лучший!

Но она этого не сделает. Зачем? Она бережет Самата, бережет мужа, бережет сына. А еще — себя: бережет от скандалов, от обид, от испепеляющих взглядов и поджатых губ.

И вот так эти двое будут сидеть в маленьком, аккуратном кафе, говорить обо всем, умудряясь не сказать ничего, и чувствовать себя притворно счастливыми и невероятно близкими людьми.

Самые близкие в мире люди, очень близкие… и невообразимо, непередаваемо, бесконечно далекие друг от друга.

21

Пара, сидящая в другом кафе, за несколько тысяч километров от Москвы, была едва знакома, но у собеседников уже успело возникнуть ощущение абсолютного взаимопонимания и невероятного душевного комфорта от общения.

Мужчина не красовался и не старался пустить пыль в глаза, он не пытался изобразить из себя охотника, получающего добычу одним искусным выстрелом. Слишком давно он не испытывал наслаждения от отсутствия игры и азарта. Настолько давно, что уже почти забыл, какой радостью, какой благодатью, какой наградой может стать обычный неспешный разговор. Он привык к решительным действиям, ему нравилось руководить и властвовать, он любил принимать решения и достигать поставленных целей. А сейчас… Сейчас он, конечно, не мог утверждать, что общение было бесцельным. Он думал о продолжении. Да что там говорить — он мечтал о нем! Но что-то подсказывало, что на этот раз уже не потребуется ни бравады, ни решительности, ни власти. Уже не надо никому ничего доказывать, не надо стремиться покорять, завоевывать, очаровывать. Все уже случилось. Все уже произошло. И все, что он теперь должен делать, — быть самим собой. И ничего больше. И никаких игр. И никакого кокетства. Только текст разговора — просто текст без подтекста. Он никогда не думал, что это может оказаться интересным. За тебя уже все сделали, все решили, все определили, предоставив возможность лишь спокойно разобраться в глубинах души той женщины, которую посадили напротив и заставили рассказывать о себе.

Женщина говорила. Давно уже она не испытывала такой легкости и простоты в разговоре, давно не встречала человека, чье общество не обременяло и не вводило в уныние, давно не знакомилась с мужчиной, от которого не хотелось поскорее избавиться, чтобы бежать обратно к своим тряпочкам, ниточкам, ленточкам и тесемкам. Впервые после смерти брата Саша чувствовала, как бескрайняя пустота и тяжелое ощущение одиночества, какого-то невероятного душевного вакуума понемногу отступает. Ей — созерцателю, мечтателю, наблюдателю — совершенно неожиданно понадобилось раскрыться, поделиться какими-то элементарными волнениями, переживаниями, даже планами, что-то рассказать о себе. И это явно был не тот случай, когда встречаешь случайного попутчика, которому можно доверить самые сокровенные тайны, зная наверняка, что больше никогда не встретишься с этим человеком. Этого не было. Отнюдь. Напротив, было ощущение, что разговор этот никогда не станет случайным, а все сказанные слова не будут выброшены ненужным хламом из недр его памяти. Но это не пугало и не останавливало. Наоборот, казалось, что некая сила внутри нее наконец-то отпустила педаль тормоза и не медленно, осторожно двинулась с места, а с силой, без малейших колебаний полностью выжала педаль газа и теперь неудержимо неслась вперед, не оглядываясь и не снижая скорости.

Она говорила и говорила: о маминых варениках и Вовкиных мотоциклах, о московской осени и детском грузинском лете, о веселых походах и об отсутствии друзей, о прекрасной, молодой Эсме и печальной старушке, что осталась стоять на мостовой Роудона, о своей правильной и абсолютно понятной сестре, которая вдруг превратилась в загадочную женщину, дающую странные советы. О выставках, о работе и отдыхе, о жизни и смерти, о любви и о… Нет, о ненависти она говорить не стала. Ненависть — это только ее удел, так тщательно оберегаемый, что даже нескольких капель из него проливать не стоит. Впрочем, на самом деле она даже не задумывалась, каким образом одна тема в ее монологе, изредка прерываемом его вопросами и комментариями, сменяла другую и почему уже через час после того, как они сели за столик и начали разговор, ее собеседник оказался в курсе почти всех аспектов, составляющих ее существование. Нет, теперь уже в этом не было ничего удивительного. Список ценностей никогда не был длинным, а теперь и вовсе ограничивался работой, пожилой теткой да семьей старшей сестры, но каким-то образом Саша поведала и о вещах, казалось бы, навсегда исчезнувших из ее жизни: о лошадке за облаком, о розовых очках, о так и не прискакавшем северном олене, о былой близости с Ирой и о Вовкиной музыке.

— Хорошая музыка? — Вопрос застал врасплох. Обычно такие фразы казались ей до невозможности глупыми. Разве может она быть объективной, когда речь идет о песнях любимого брата? Нет, ее мнение, скорее всего, всегда было предвзятым и таковым и останется. Тогда зачем спрашивать? К чему бередить раны? Ради ничего не решающего кивка, ради горячих заверений в подлинности Вовкиного таланта, ради поддержания разговора?

Она размышляла над конечной целью вопроса и не сводила внимательного взгляда с Сергея. Хватило нескольких секунд, чтобы понять: ни одно из ее стремительно придуманных «ради» не имело ничего общего с истинным смыслом его вопроса. Он смотрел пристально и ждал ответа. Он хотел его получить, и получить не пустую отговорку, не торопливое и горячее, истовое подтверждение сестрой таланта брата. Ему необходимо было услышать мнение думающего, образованного человека. И он услышал.

— Хорошая музыка, — спокойно ответила Саша. — Непопулярная, наверное, а значит, и некоммерческая, зато умная. Хотя, скорее всего, заработать на его песнях тоже было возможно, иначе не стали бы заключать контракт.

— И контракт есть?

— Был. Теперь уже не важно.

— Нет, постой. — Он почему-то разволновался. — Как это не важно? У любого договора есть законные наследники, и они могут следить за его исполнением и требовать его.

— Наследница моего брата — маленькая дочь, а ее матери всегда было глубоко наплевать на Вовкино творчество. Хотя, если намекнуть, что от продажи дисков на нее прольется золотой дождь, она наверняка разнесет и студию, и продюсера, но добьется соблюдения договора. Но нашу Лялю, — Саша горько усмехнулась, — на мякине не проведешь. Она за него живого-то не боролась.

— Ты, — они уже полчаса как позволяли себе фамильярничать, — можешь подать в суд и потребовать признать за тобой право наследования на произведения брата и их публикацию.

— Ты юрист? — Саша впервые подумала о том, что, рассказав о себе практически все, не узнала ничего о спутнике.

— Я просто разбираюсь в этих вопросах.

— А если разбираешься, скажи, пожалуйста, станет ли нормальная звукозаписывающая компания или хороший продюсер тратить время и деньги на выпуск диска никому не известного исполнителя, если он не сможет окупить их вложения: не поедет на гастроли, не даст интервью, не распишется на пупках у фанаток? И даже если предположить, что умелая реклама может привести к неплохим продажам альбома, надо хорошенько подумать, стоит ли браться за это дело: ведь никакой профессиональной записи не осталось.

— То есть?

— Есть то, что писал сам Вовка. А до студийной записи он не дожил нескольких дней. Вот и скажи, будет ли кто-то связываться с таким проектом при отсутствии живого голоса.

— Сейчас мало кого интересует живой голос.

— Минусовку необходимо с чего-то писать, или я не права?

Его молчание было красноречивее всяких слов, и Саша лишь горько вздохнула:

— Вот видишь…

— Его песни можно показать другим исполнителям. Ведь были же прецеденты. Помнишь Татьяну Снежину?

— Помню. Но это романтика, мелодичность. А здесь рок.

— Далеко не все рокеры поют свои песни.

— Знаю. — Саша стушевалась. — Честно говоря, я как-то не думала об этом. Просто сил не было. Рядом с его смертью все потеряло значение. Но, наверное, ты прав, ради его памяти я должна попробовать. Позвоню продюсеру, когда вернусь в Москву.

— Известный продюсер?

Саша назвала фамилию, спросила:

— Известный?

— Не так чтобы очень, — неожиданно хохотнул он и тут же снова стал серьезным: — Хотя, несмотря на это, я не сомневаюсь в том, что тебе удастся добиться своего.

— Почему ты так уверен? — Она вдруг задала один из тех вопросов, которые сама не терпела. Это был вопрос, ответ на который всем известен заранее, и задают его лишь для того, чтобы еще раз услышать ответ. И она получила что хотела. Сергей показал глазами на альбом с фотографиями, лежащий между ними на столике, и сказал:

— Эта книжечка говорит о многом.

Саша, хоть и ожидала похвалы и, в общем, к похвалам привыкла, отчего-то застеснялась, потупилась, тут же отругала себя за девичью стыдливость, встретились с ним глазами и произнесла нарочито небрежно, со смешком:

— Да, говорят, я талантливая.

— Полностью согласен со всеми, кто так говорит, — он снова придвинул к себе альбом, который за время разговора успел просмотреть несколько раз, быстро нашел какую-то фотографию, показал Саше:

— Вот это впечатляет.

Девушка перегнулась через стол, чтобы посмотреть, какое из ее творений ему показалось особенным. С этим альбомом, в котором были собраны снимки ее работ, Саша практически не расставалась. Жизнь не раз предоставляла ей шанс вовремя продемонстрировать свои труды при неожиданном знакомстве с владельцем галереи. Но она давала и не связанным с ее профессией людям посмотреть альбом. Не для того, чтобы бравировать талантом, просто ей была интересна реакция, хотела проверить, что найдет, что увидит в их глазах — искреннее понимание или пустое равнодушие: «Куклы и куклы, подумаешь…»

Сергей пока ни о чем спросить не успел. Впрочем, Саша осознавала, что у него просто не было такой возможности. Говорила-то ведь она, а он, как ей показалось, слушал, не отвлекаясь. Она говорила про вареники, и он спрашивал, какую начинку она предпочитает, рассказывала о сестре, и он сетовал, что один у родителей, жаловалась на скоротечность времени, вспоминая, как изменились Нодар и Эсма, — шутил, что «лучшее, конечно, впереди», упомянула о Вовкиной музыке — засыпал градом юридических советов. Казалось, что альбом, который он листал между делом, просто служил механической игрушкой для человека, привыкшего во время важного (а Саша почему-то не сомневалась в том, что он был очень важный) разговора вертеть что-то в руках. Но теперь оказалось, что механикой его движения не ограничивались. Он успел рассмотреть фотографии и даже выделить какие-то для себя. Ей не терпелось увидеть, что именно поразило его воображение. Она почему-то была уверена, что он не станет обращать внимания на то, от чего обычно не могут оторваться другие. Он уже стал для нее необыкновенным и обязан был иметь необычное мнение. Таковым оно и оказалось: необычным и совершенно неожиданным. Он показывал на ничем не выдающуюся куклу в русском национальном костюме, улыбающуюся из стеклянной витрины яркими губами, над цветом которых Саша трудилась не один час. В общем, кроме малинового рта и красивого сарафана, эта модель ничем особенным не выделялась.

Девушка надеялась, что Сергей выберет именно тех кукол, которых она любила больше других. А любила она тех, которые производили впечатление не сходством с именитым прототипом, не похожестью на кого-то, а способностью передавать эмоцию, вызывать чувство. В ее архиве были такие: огорченно вздыхала со снимков кукла-печаль, утопала в ворохе кружев невесомая кукла-мечта, стремилась ввысь готовая взлететь кукла-надежда, пылала яркими красками кукла-страсть, протягивала руки к бездомному псу кукла-милосердие, смотрела на него пустым взглядом кукла-равнодушие, и еще очень много подобных кукол взирали на зрителя со страниц Сашиного альбома. Эти модели были миниатюрными копиями ее самой, художницы. Нет, они имели самую разную внешность: большие, маленькие, пышные, тонкие, темные, светлые, простые и нисколько не затейливые, — абсолютно не похожие друг на друга куклы, каждая из которых несла в себе какую-то частицу души своего мастера. Она была живым человеком: она радовалась и огорчалась, она мечтала и надеялась, она умела гореть страстями и оставаться совершенно безучастной. Это была она, и она хотела, чтобы новый знакомый ее почувствовал, понял, узнал, а он вместо этого показывал на совершенно обычную модель русской барышни, которую она изготовила довольно быстро несколько лет назад для какой-то международной выставки. Саша была разочарована:

— Тебе это действительно нравится?

— Еще бы! — энтузиазм и энергия. — А еще вот это и это, и вот это тоже ничего, — он последовательно перелистал альбом и продемонстрировал совершенно обескураженной Саше еще несколько таких же довольно примитивных, на ее взгляд, моделей. Она так растерялась, что не могла найти подходящих слов. Да, его мнение оказалось отнюдь не тривиальным; да, оно отличалось от мнения большинства; да, он имел полное право считать именно так, а не иначе. Но его суждения были так же далеки от ее предпочтений, как картины Пикассо от полотен Веласкеса. Даже Ира — Ира, которой всегда с трудом удавалось заглянуть дальше своего носа и которая никогда не была сильна в искусстве, говорила: «Сашке всегда удается одним мазком произвести впечатление». Они с Вовкой даже пытались одно время называть ее «наш Моне». Потом перестали: Саша делалась грустной, замыкалась в себе. Они решили: обижается. А она не стала их переубеждать, не хотела рассказывать о любви дяди Нодара к импрессионизму и о его наставлениях. Это было у нее внутри. Там и останется.

А на поверхности? Что ж, на поверхности для всех открыто ее умение передавать эмоции и чувства одной деталью, создавать образ из ничего, находить изюминку, с помощью которой можно угадать в пластике, керамике, тряпке или фарфоре живую струну. А сейчас эту ее особенность проглядели, оставили без внимания. И кто? Именно тот, кому она хотела позволить плавать в глубине.

— По-моему, в этих моделях нет ничего особенного, — наконец пробормотала она. — Подобные есть в активе каждого кукольника, — она пожала плечами, выражая свое недоумение его выбором.

— Куклы, может быть, и есть. Я об этом не имею ни малейшего понятия. Но у всех ли в активе имеется это? — он снова пробежал указательным пальцем по снимкам, и тут она поняла, что вовсе не ее работы его впечатлили. Он показывал на карточки, где за стеклянными витринами можно было отчетливо разглядеть названия городов.

Саша присмотрелась и увидела: «Нью-Йорк 2002», «Мадрид 2004», «Токио 2005», «Лондон 2008» — надписи на баннерах, растянутых в залах международных художественных выставок, в которых ее приглашали принять участие. Саша не знала, как отреагировать. С одной стороны, он заметил и явно оценил коммерческий успех предприятия. Но с другой — о такой ли оценке она мечтала?

— Я хотела узнать, что ты думаешь о куклах? — спросила она с некоторой надеждой. И на этот раз ответ превзошел самые смелые ожидания:

— Я думаю, почему ты не делаешь мужчин? Они недостойны руки мастера? Неинтересны? Безлики? У них нет чувств и эмоций?

«Вот это верно. Но, пожалуй, дело не безнадежно. Я бы, может, сделала твою куклу…»

— Почему ты боишься? Ты же умеешь и характер передавать, и чувство, и настроение. Вот эти, например: «Радость», «Печаль», «Любовь». Думаешь, это потому, что это существительные женского рода? Я не согласен!

«Да, вот такой же горящий взгляд, брови, сведенные к переносице. Жаль, будет трудно изобразить у куклы раздувающиеся ноздри. Хотя, чем черт не шутит, — можно попробовать. Да, если приподнять кончик и края вверх, то может получиться похоже. А еще…»

— А у мужчин что, разве мало примеров страсти? А Ромео? Дориан Грей? Старик Домби? А Гобсек? А Филипп Кэри, в конце концов? Ну а если…

«…еще надо обязательно сконцентрировать внимание на руках. Ты так размахиваешь ими, так аргументируешь, что, кажется, они могли бы заменить тебе язык. Но какой характерный жест может передать эту особенность в неподвижной кукле? Может, сделать их несуразно длинными? Нет, это уже будет походить на карикатуру. Я не хочу делать карикатуру. Я хочу…»

— …если литературные герои тебя не устраивают, так и в жизни примеров хоть отбавляй: Шопен — любовь, Грибоедов — благородство, Гагарин — бесстрашие и еще…

«…хочу сделать мужчину. Только не так, как в известной песне: «Я его слепила из того, что было», а аккуратно, не спеша, обдумывая каждый шаг, взвешивая каждую деталь».

— …еще целая куча примеров. Так почему ты не делаешь мужчин?

— Я, наверное, просто не доросла, — попробовала отшутиться Саша. «Пожалуй, хватит с него на сегодня драм. Если вылить еще одну сопливую историю, он просто сбежит, и даже я не смогу сказать, что не понимаю этого поступка».

Он усмехнулся, взглянул недоверчиво, покачал головой, чтобы не осталось никаких сомнений: он не принял ее объяснений, но настаивать не стал, спросил только:

— А дорастешь?

Она могла бы ответить что-нибудь невразумительное. Нечто вроде «может быть», «хотелось бы» или «наверняка», но в эту секунду почему-то не чувствовала ни малейшего колебания, ни единого сомнения, а потому и ответила с резким, утвердительным кивком:

— Определенно.

Если бы кто-то еще вчера сказал ей, что она в обозримом будущем станет делать куклу-мальчика, она не поверила бы. Теперь же ей казалось, что мир наконец перевернулся в правильном направлении, снова встал с головы на ноги и все страхи, все предрассудки, все предубеждения если и не остались в прошлом, то уже пошатнулись, померкли, начали растворяться во взгляде этого мужчины, в его голосе, в его руках, тепло которых она до сих пор ощущала на себе с того момента, как он прижал ее к себе в темном, грязном подъезде, всего лишь укрывая от шайки стамбульских уличных хулиганов, а ей казалось, что от всех мыслимых и немыслимых невзгод.

Они сидели за столиком в ресторанчике на набережной Стамбула (все же взяли такси, чтобы уехать из этого района). Она — абсолютный консерватор, предпочитающий один и тот же классический стиль в одежде, одни и те же рестораны, в которых заказываются одни и те же блюда, одни и те же города, одно и то же общество, — сидела в бриджах и майке в первом попавшемся кафе в незнакомом городе с незнакомым мужчиной и чувствовала себя абсолютно защищенной и одновременно, как никогда, уязвимой.

Ей и хорошо, и спокойно, и отрадно, с одной стороны, а с другой… Все еще может рассыпаться, как мираж в пустыне, растаять, как первый снег, развалиться, как карточный домик. Станет ли эта начавшаяся история эпизодом или судьбой? Она пытается жить одним днем и получать удовольствие от происходящего, чувствовать эйфорию от собственной окрыленности, легкости бытия и исчезнувшего напряжения. Но одновременно страшится будущего, боится потерять настоящее и себя настоящую — только что обретенную, только расправляющую спину, только ощутившую реальность глубоко затаенной сбывшейся мечты и отчаянно желающую эту реальность сохранить.

Она хотела этого. И надеялась, что все получится. И верила, что так и будет. Верила с той самой секунды, когда их желания остаться в Стамбуле совпали. Она верила в это, когда вечером засыпала его фактами своей биографии в ресторане, верила, когда ночью засыпала его поцелуями, верила, когда утром, бесконечно счастливая, засыпала на его плече в самолете. Даже когда они вышли из такси у своего отеля в Анталии и он, взяв ее за руку, повел ко входу, а потом вдруг резко остановился и изменился в лице, она все еще верила. И когда к ним фурией подлетела разъяренная девушка, вместо которой она оказалась в Стамбуле, и начала безобразно и совершенно беспардонно орать:

— Я тут с ума схожу, а он… Мне сказали, что ты то ли потерялся в этом чертовом городе, то ли потерял что-то, и я себе места не находила! А ты, как вижу, в полном порядке и ничего не терял, а наоборот — даже кое-что нашел.

Девица смерила Сашу ехидным и брезгливым взглядом. Саша ничего не понимала. Она все еще верила. Верила, потому что он продолжал крепко держать ее за руку и отпускать не собирался.

— Ты могла бы позвонить, если так убивалась, — бросил равнодушно.

— Ты, видимо, забыл, что оскорбил меня…

— …поездкой в город с богатейшей культурой.

— Ты забыл, что я тебе сказала…

— …что уедешь в Москву и подашь на развод. Так почему же ты еще здесь?

Скандалистка размахнулась и в ярости отвесила Сергею звонкую оплеуху. Он выпустил Сашину руку и схватился за щеку. Все совпало: искаженное ненавистью женское лицо в Сашиных глазах, громкий звук удара в ушах, исчезновение его теплой, надежной ладони, ощущение пустоты в маленьком кулачке и внезапное осознание, — мысль, взорвавшаяся в голове фейерверком грязи, отвращения и отчаяния.

— Ты женат? — Где-то глубоко внутри еще теплились остатки веры, и его ответ снова подарил надежду:

— Был, — спокойно и даже с достоинством произнес он, но в ту же секунду девица сунула Саше в лицо правую кисть и завизжала:

— Был он! Как же! А это ты видела? Был! Ничего, что я здесь стою? Я вам не мешаю?

— Ты женат… — Саша больше ничего не слышала и не видела.

Ни как он резко ответил: «Мешаешь. Отойди!», ни как добавил: «Если ты уже не собираешься разводиться, то в моих планах ничего не поменялось: я собираюсь», ни как обратился к самой Саше: «Извини, я должен был сказать. Но я чувствовал, что тогда ничего не произойдет, что я тебя потеряю и…»

Саша не слышала. Он ее потерял. Она лишь взглянула куда-то в сторону и сказала то ли ему, то ли себе, то ли всей Вселенной:

— Вот поэтому я и не делаю кукол-мужчин. — Сказала и побрела в свой номер.

Он не собирался сдаваться: шел рядом, что-то говорил, о чем-то просил, на чем-то настаивал. Она не отвечала: боль была слишком сильной, чтобы говорить. Она не пыталась идти быстрее: боль была слишком сильной, чтобы бежать. Глухой и слепой тенью она добралась до номера, скользнула внутрь, прислонилась спиной к закрытой плотно двери:

— Открой, Саша! Открой же!

Она зажмурилась и отчаянно помотала головой, пытаясь выкинуть из головы и этот стук, и этот голос, и главное — эти слова, что каждым слогом разрезали ее на части.

— Открой, Саша! Открой же! — Мама с Ирой так неистово колотили в дверь, что она могла не выдержать подобного натиска. Но Саша не обращала внимания. Она лежала на кровати, уставившись в потолок. Ей было шестнадцать, и с нее не сняли, а сдернули, сорвали вместе с душой и кожей розовые очки. На полу валялось разорванное в клочья письмо. Нет, она не сразу обошлась с ним так, она прочитала раз пять или шесть, прежде чем стереть с лица земли и эти строки, и этот почерк. Если бы она была способна стереть их из своей памяти…

— Сашура, доченька… — раздалось из-за двери.

— Не называй меня так! — Саша резко перевернулась на живот и накрыла голову подушкой. Теперь стук перестал казаться навязчивым, а голоса и вовсе исчезли. Она отдала бы многое, чтобы последний противный навязчивый собственный голос тоже исчез. Но он все зудел и зудел, и не давал покоя, и не хотел останавливаться, и не переставал задавать вопросы, ответов на которые не было: «Как он мог? Почему? Зачем? А как же эти разговоры о будущем? О том, что он будет гордиться? Что ждет, когда придет на открытие ее выставки? Все ложь! Ложь! И что это за идиотская фраза: «Ты уже достаточно взрослая для того, чтобы понять…» Может быть, и взрослая. Но она никогда не поймет! Никогда! Никогда!»

— Поступишь в Строгановку — возьму тебя в Австралию, посмотришь на кенгуру, поплаваешь в океане, — предложение было настолько заманчивым, что Саше показалось на минуту, что перед глазами уже зашумел прибой и запрыгали обитатели далекого континента. Но она действительно намеревалась поступить в Строгановку, а потому ответила:

— Лучше снова в Италию.

— Опять? Куда на сей раз?

— Во Флоренцию.

— Снова во Флоренцию? Ты там уже три раза была!

— Но ведь Уффици! И комедия дель арте, Арлекин, Коломбина. Ну пожалуйста!

— Хорошо. Как скажешь.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она поступила. А исполнение обещания безнадежно, бесконечно далеко. Гораздо дальше, чем сама Италия или даже Австралия. Они — реальность, а обещание — миф.

«А как же мечты?»

— Представляешь, огромный зал, нет, лучше несколько залов, в общем, пусть будет галерея. В ней витрины, витрины, витрины. А в них куклы: большие, маленькие, толстые, тонкие, пластиковые, керамические, тряпичные, цветные, блеклые, — самые разные, но все, как одна, интересные и неповторимые. И подпись возле каждой: Александра Чаидзе.

— Здорово! Мечта, Сашка, — дело хорошее. И знаешь что?

— Что?

— Твоя обязательно сбудется.

Сбылась. Были и галереи, и витрины, и куклы. Только подпись стала другой.

«А как же планы?»

— Нет, Ир, ты не понимаешь, диван должен стать центром экспозиции. Он будет на нем лежать. Он же главный герой произведения: его должны все видеть.

— А мы?

— А мы вокруг.

— Вот сюда, смотри, — Саша держала в руках тонкую деревянную палочку высотой в десять сантиметров, низ ее был надежно прикреплен к ровному кругляшку картона, верх огибал окрашенный в желтый цвет бумажный абажур, — поставим торшер. — Девушка аккуратно опустила на макет свое творение. — Фигурка должна быть рядом со светом, я же формулы буду показывать, твою посадим на диван где-нибудь в ногах, будешь газету протягивать. Ага, вот так. — Саша чуть отошла от макета, покачала головой: — Нет, опусти себе руку, ты газетой папе все лицо загородила. Да, так лучше. Ну вот, значит, я здесь, ты там, а мама с Вовкой будут идти по направлению к дивану. Да не так! Что же ты маму спиной ставишь, ты боком поставь, чтобы и поднос было видно, и фартук, и лицо. Ну вот и славно. Осталось только Вовку доделать и смастерить собственно виновника торжества. Ну ничего, еще два месяца впереди. Успею.

— А дарить как будешь?

— Планирую в гостиной поставить ночью. Он с утра выйдет, а там «вся семья в сборе» и он во главе.

— Отличный план.

Был отличным, а стал несбыточным.

Саша откинула подушку так, что она перелетела через всю комнату и угодила прямо в полку, на которой тут же обиженно зазвенели керамические куклы. Девушка ничего не заметила. Она вскочила с кровати, распахнула дверцы шкафа, вытащила недоделанную работу, шваркнула об пол: маленький торшер отвалился и скрылся под столом, покатились по полу отклеившиеся фигурки, Ирина газета полностью закрыла лицо уже готового главного персонажа, а сама она опустилась на ковер и на обломках разрушенного макета громко, отчаянно зарыдала.

Все пустое. Пустое. Как он мог так поступить с ними? А как же Вовка?

— Нет, сынок, если крылья посадить на канцелярский клей, они отвалятся, как только машина взлетит.

Вовка рассмеялся.

— Разве это смешно?

— Пап, да хватит прикалываться! Куда он взлетит? Он же пластмассовый!

— Вижу, что пластмассовый. А знаешь, почему вижу? Потому что крылья болтаются и двигатели вот-вот отскочат.

— А если бы все было аккуратно, то ты решил бы, что перед тобой настоящий самолет? Подумаешь, длина в полметра!

— Ты, брат, не хами, а скажи лучше, что было бы, если бы наша Саша так же делала своих кукол? Тут «подумаешь», там «подумаешь», и уже Джульетта никакая не Джульетта, а тусклая пародия.

— Пап, то Саша, а то я. У нее профессия, а я самолеты строить не собираюсь.

— И поэтому твое хобби — мастерить на них тусклые пародии, так?

— Не так!

— А если не так, то исправляй. Мужчина, сынок, ничего не должен делать спустя рукава. Уж если взялся — изволь выполнить без сучка без задоринки, без претензий. А то у тебя получается: пыль по углам разметал, серединку помыл — и готово. Так, мой дорогой, не пойдет. Если не можешь — не берись, не делай, не обещай. Понятно?

— Понятно, — понурый и поверженный Вовка в обнимку с пластиковым самолетом отправился клеить крылья и двигатели, а мама, сидевшая в кресле, читавшая и не обращавшая, казалось, никакого внимания на их беседу, неожиданно захлопнула книгу, прилегла к отцу на диван, обняла его, ласково потрепала по щеке:

— Мужчина в доме…

— …ценный экземпляр, — засмеявшись, подхватил папа.

— Я серьезно, мальчику без отца нельзя.

— А девочке? — это уже Саша подняла голову от клубков с нитками, которые перебирала, сидя на полу.

— Девочкам тоже нельзя, но им все-таки проще.

«Неправда это! Ничуточки не проще! Ни капельки! А как же Ира?»

— Опять плачет! — У мамы было такое лицо, словно и она готова была дать волю слезам. — Каждый день одно и то же, каждый день! Сколько же это будет продолжаться?!

— Кто знает? — Папа отодвинул тарелку с супом. — Может, месяц, а может, годы, пока не встретит новую любовь. Ладно, пойду поговорю с ней.

Он вышел из кухни, а мама тут же на цыпочках поспешила за ним. Притаилась у двери в комнату девочек. И Саша с ней. Как же без Саши — не пропускать же самое интересное.

— Представляешь, что может случиться, если пилот не поест? — долетел до них папин вкрадчивый голос.

— Я не пилот. — Ирин голос был дрожащим и протестующим.

— Я знаю. Но ты тоже летишь. Летишь по жизни. А если не будешь есть — упадешь.

— Я уже упала.

— Это падение временное, малыш. Просто маленькая ямка. Ты выберешься — вот увидишь.

— Когда? — Вопрос исполнен муки и страдания. Видно, Ире и самой уже было невмоготу убиваться по разрушенной любви, о существовании которой в семье узнали лишь тогда, когда она закончилась.

— Ну, знаешь ли, дружок, боюсь, точную дату тебе назовут только в небесной канцелярии.

— Вот видишь, ты не знаешь. А если я не смогу, если этого никогда не произойдет, если я никого больше не встречу?! — Было слышно, что Иру так захлестнули эмоции, что голос неожиданно выровнялся, всхлипывания и дрожь исчезли, появилась агрессия.

— Вот это уже, извини меня, полная глупость! Чтобы на такую красавицу да никто не обратил внимания!

Мама с Сашей, услышав это, понимающе переглянулись. Ира на самом деле была красавицей — ни больше ни меньше. И охотников обратить на нее внимание тоже всегда хватало.

— Важно, чтобы я обратила, — донеслось из-за закрытой двери.

— А вот это правильно, дочка, это хорошая мысль, умная. Без взаимности никак нельзя, что верно, то верно.

— И где же эту взаимность взять? — Ира кинулась в новую атаку. Саша будто видела ее: сидит на кровати, обняв колени, щеки — красные, волосы — взлохмаченные, глаза — заплаканные и злые, душа — пустая. А может быть, наоборот, переполненная — переполненная переживаниями.

— Нигде не брать. Сама придет. А хочешь, я тебе привезу?

— Как это? — Агрессия исчезла, будто и не было ее вовсе.

— Обыкновенно. Посажу в самолет, взлечу — и пожалуйста, через несколько часов встречай.

Саша с мамой тихонько хихикали под дверью.

— Кого? — Ире пока все еще было не до смеха.

— А кого хочешь. Если ты сомневаешься в том, что сможешь здесь найти кого-нибудь по душе, я берусь тебе помочь. Так что хочешь австралийца, хочешь эскимоса, хочешь шейха из Саудовской Аравии…

— Шейха не хочу. У них жен много.

— Договорились: шейх останется ни с чем. Как насчет европейских принцев? Испанский, бельгийский, голландский — пока все свободны. Английский, пожалуй, пока маловат. Слушай, а что, если замахнуться на Монако? Как тебе идея?

— Дурацкая.

— Почему? Не хочешь быть княжной?

— Не хочу.

— Правильно, Иринка. Зачем тебе это? Ты и так королева. А для всякой королевы всегда найдется свой — кто?…

— Кто?

— Король, конечно!

— И что для этого нужно сделать?

— Совсем немногое. Для начала хотя бы поесть. Тощие, хмурые и изможденные никому не нужны.

Мама схватила Сашу за руку. Саша ответила легким пожатием. Она тоже переживала, тоже с волнением ждала ответа сестры. Наконец до них долетело тихое:

— Ладно, пойдем.

Скрипнула кровать, зашелестели шаги, и страшно довольные исходом разыгранного папой спектакля присутствующие на нем «безбилетники» на цыпочках рванули на кухню.

— Молодец папа, — шепнула Саша маме.

— Да, вовремя он прилетел. Мне кажется, еще несколько дней, и Иришка довела бы себя до больницы.

— Точно. Мы без него как без рук.

«Как без рук, как без ног, как без сердца. Все. И Саша, и Вовка, и Ира, и мама. Мама…» В своем неистовом горе Саша забыла о самом главном. Но теперь вспомнила и продолжала сидеть и тихонько покачиваться на ковре, пораженная и оглушенная одной-единственной мыслью: «А как же мама?»

Вот папа стоит у двери: ему улетать. Ира в институте, Вовка в музыкальной школе, из детей одна Саша провожает, крутится рядом, повторяет без конца:

— Только не забудь, обязательно с золотыми нитями.

— Да я понял, дочура, понял.

— И еще перья.

— И пряжки, и бусы. Я помню. Все привезу в лучшем виде. Будешь мастерить. У тебя получится самая лучшая дочь Монтесумы, поверь мне. — Он взглядом дал Саше понять, что разговор о пробежке по лавочкам Мехико, куда отправлялся в рейс, должен быть закончен, и громко, но ласково прокричал: — Эгей! Где же у нас мать талантливой художницы? Нет ли у нее желания попрощаться с ее отцом?

— У нее уже есть желание с ним встретиться. — Мама тут же показалась из гостиной, везя за собой небольшую дорожную сумку на колесиках. Поставила ее перед папой, сказала: — Две футболки, шорты, джинсы, рубашка и галстук на всякий случай, туалетные принадлежности, в общем, все как всегда.

— Спасибо, родная, — он легко чмокнул жену в щеку, — что бы я без тебя делал? У тебя, Сашка, не мать, а сущий ангел. Ни за что по своей воле с ней не расстанусь.

Саша засмеялась счастливо, а мама отчего-то сделалась серьезной и спросила очень грустно:

— А не по своей?

Тогда Саша не придала этому значения, но теперь… теперь… Она вскочила на ноги, окончательно покончив с бумажным торшером, подлетела к двери, распахнула ее, налетела на взволнованных мать и сестру и тут же обрушила на первую свой вопрос:

— Ты знала, да? Ты знала?

— …

Молчание было красноречивее всяких слов.

Саша отступила, как будто шаг назад мог изменить ответ. Но ничего не произошло. Остался лишь недоуменный, дрожащий голос дочери, бьющий наотмашь, хлещущий обвинениями:

— Ты знала, что так может быть, и жила с этим? Как ты могла?

— Это большое счастье, Сашура.

— Не произноси этого имени!

— Хорошо. Это большое счастье, Сашенька, жить с человеком, которого любишь, служить его целям, быть ему опорой.

— Даже зная, что может наступить день, когда он перестанет служить этой опорой тебе?

Мама горько усмехнулась, прошла в комнату, присела на кровать, постучала по ней ладошкой, приглашая Сашу сесть рядом:

— Ну, рано или поздно такие дни наступают у каждого. Только в сказках пишут о том, как они жили долго и счастливо и умерли в один день…

Саша села, отвернулась, уставилась в угол, произнесла с нажимом:

— Он пока еще не умер!

— Конечно, нет! Поэтому мы можем верить в то, что когда-нибудь…

— Я не хочу ни во что верить! — Саша снова вскочила с кровати. — Я верила в то, что семья — самое главное. Это он так говорил. Он мне врал, врал, понимаешь? Главным, оказывается, всегда было другое.

— Он — мужчина, Сашенька! Когда-нибудь ты поймешь, что редкий мужчина может ограничить жизнь интересами семьи. У них другие устремления, они пытаются достичь горизонта, стремятся заглянуть за него, хотя делают все это ради нас.

— Разве ради нас нельзя было ограничиться небом?

— Значит, нельзя, — мама ответила достаточно твердо, но Саше все же удалось уловить затаенную боль, дрожь сомнения, частичку невольного осуждения, которое не удалось достаточно хорошо спрятать. Этого с лихвой хватило для принятия решения. Саша больше не кричала, она говорила спокойно:

— Он обрек тебя на страдания. Разве это любовь?

— Я ведь знала, на что шла. Это и мой выбор, Саша.

Девушка не слушала. Она будто говорила сама с собой:

— Нет, любовь не должна быть такой! Любовь — это когда семья святое! А так, как у вас, это все ложь, ложь! Я не верю в такую любовь. Я ему не верю. Не верю, понимаешь? Не верю! Не верю! Не верю!

— Не верю! Не верю! Не верю! — Саша неожиданно услышала свой глухой голос, исступленно повторяющий, как заклинание, одну и ту же фразу. Она будто очнулась, взглянула на часы и обнаружила, что уже час провела, стоя в своем номере, облокотившись на дверь, в которую, насколько она помнила, какое-то время назад беспрерывно колотил тот, кому она отказывалась верить.

Теперь из коридора не доносилось ни звука. Тишина была настолько угнетающей, настолько проникновенной и отвратительной, что приступ невероятного, всепоглощающего одиночества навалился на Сашу с такой страшной силой, что она снова почувствовала то самое, уже изведанное, неотвратимое желание бежать. Бежать как можно дальше от этого места, из этого времени и от этого человека. Куда бежать? Зачем? Чего искать? Ей было совершенно все равно. В кармане зазвонил мобильный — она ответила.

— Ты давно не звонила, я волнуюсь, — зазвенел обиженный голос сестры.

Если бы Саша увидела себя в зеркале, она бы сама удивилась, каким образом, испытывая глубокое, неподдельное горе, возможно улыбаться. Но все было именно так. Она улыбалась и даже смогла спокойно ответить:

— У меня все хорошо, Ириш. Не беспокойся. Скоро увидимся. — Она нажала отбой и с облегчением осознала, что туман в голове начал рассеиваться, уже не ощущалось ни равнодушия, ни пустоты, ни безразличия к маршруту и направлению бегства. Нет, теперь Саша знала наверняка и была совершенно точно уверена в том, когда и куда она хотела попасть. Она не сомневалась в своем выборе и не собиралась тянуть. Поэтому и ноги ее не были ватными, когда она шла к телефону, и голос не дрожал, когда, узнав номер аэропорта, она дозвонилась и попросила забронировать билет на ближайший рейс. Саша хотела домой. Пускай она возвращалась еще более опустошенная, еще более уязвимая и ранимая, чем была до поездки. Не важно, что она физически ощущала выжженные или вытоптанные участки где-то внутри себя. Главным оставалось то, что она все-таки верила: где-то далеко есть место, где ей все-таки было хорошо, где она всегда была самой собой, где-то далеко остался человек, который о ней беспокоится. И если и есть на свете какой-то уголок, где еще существует возможность зализать раны, то только там.

На сборы ушло минут пятнадцать, еще полчаса заняла дорога до аэропорта, а еще через полтора часа она уже сидела в салоне самолета. Она улетала. Улетала в Москву, улетала к сестре, улетала домой. Улетала, не оставив ни адреса, ни телефона, ни единого призрачного шанса встретиться когда-нибудь еще на этой планете с человеком, которого так неожиданно нашла и сразу потеряла.

22

Терять время Самат не любил. Не нравилось ему и когда время теряли другие. Он чувствовал себя неловко. Те часы, что проводил на очередном спектакле с чудесной во всех отношениях протеже своей матери, не казались ему абсолютно бесполезными. Все же театральное действо в любом случае доставляло удовольствие, навевало мысли о высоком, способствовало духовному росту. Других целей он не преследовал, получал то, за чем пришел, и даже в некотором смысле способен был ощущать нечто, похожее на удовлетворение. Но все же мысль о том, что он обманывал чьи-то ожидания, давал повод надеяться, не могла не вызывать ощущения брезгливости и отвращения к себе самому. По опыту он знал, что любые отношения, не получающие развития, рано или поздно должны сойти на нет. Он покорно проходил этот путь с каждой очередной кандидаткой на роль послушной татарской жены. Природная интеллигентность и боязнь возможных бурных последствий не позволяли ему никого из девушек обидеть даже намеком на отсутствие какого-либо интереса с его стороны. А потому он выжидал, когда же общество немолодого мужчины наскучит претендентке и она по собственной воле откажется от любых притязаний на его персону. Как правило, ждать не приходилось слишком долго. Обычно дело ограничивалось самое большее парой месяцев, по прошествии которых родители девушки вежливо извещали мать Самата о том, что дальнейшее времяпрепровождение их дочери с ее сыном перестало быть для них хоть сколько-нибудь желательным. Мать обычно негодовала и отказывалась понимать происходящее. Она прекрасно знала цену своему «мальчику», и в ее представлении за таким мужчиной, как ее «дражайший Саматик», должна была бы выстроиться длинная очередь поклонниц. Возможно, поэтому негодование ее не было слишком продолжительным, ибо каждый раз она уверяла себя, окружающих и, конечно, Самата в том, что следующее знакомство обязательно будет удачным. В конце концов, если какая-то дурочка не способна оценить и разглядеть то, что ей фактически преподносят на блюдечке с золотой каемочкой, нет никакого резона огорчаться, что эта недальновидная девица не стала членом их благородного семейства. И она бросалась на поиски новой жертвы, которая сможет оправдать ожидания.

Сына расстраивали эти бессмысленные игры, хотя могли бы и забавлять. Ведь он отлично знал, что ему не составило бы никакого труда увлечь любую, даже самую притязательную особу. Если бы он только захотел очаровать, начал бы блистать эрудицией и поражать красноречием, то покорил бы любую женщину. Но он не собирался никого покорять. Он занимался разрешением прямо противоположной задачи: оттолкнуть как можно дальше и по возможности побыстрее. Поэтому во время редких встреч все больше молчал, ограничивался односложными фразами и нисколько не старался произвести на спутницу впечатление. Одним свиданием, конечно, дело не ограничивалось практически никогда. В конце концов, девушек, которых подбирала мать, объединяли покорность и следование родительской воле, так что они не решались сразу признаться в том, что кавалер был им неугоден. Но в современном мире любая, даже самая строгая покорность имеет свои границы. Всякому терпению наступал конец, и Самат в очередной раз убеждался, что безынициативные, застенчивые и вялые мужчины интереса у женщин не вызывают. Важно только убедить своим поведением каждую новую спутницу в том, что он принадлежал именно к этому типу мужчин.

— Да, вполне сносным, — именно так ответил он Ильзире на ее замечание о том, что спектакль, который они только что посмотрели, «был просто божественным». Девушка метнула в него удивленный взгляд, но восхищаться не перестала:

— А актеры? Такой великолепный ансамбль! Я и не думала, что спектакль, в котором играют одни мужчины, может быть таким интересным.

«А о том, что в спектаклях античного театра всегда играли одни мужчины, она знает?»

— Все-таки очень достойная пьеса. В прошлый раз я и не думала, что может быть что-то лучше «Женитьбы».

«Конечно, в мире так мало великих писателей и знаменитых произведений!»

— Наверное, я так решила благодаря актрисе, которая играла главную роль. Она же просто чудо.

— Верно. — «Ах, деточка, Инна Чурикова стала чудом задолго до твоего рождения, но, несмотря на это, тебе следовало бы запомнить ее имя, а не говорить «эта актриса». Я ведь купил тогда программку, могла бы и заглянуть в нее ради приличия».

— Ее игра, по-моему, достойна сравнения с игрой Шарлиз Терон в «Монстро», вы не находите?

— Шарлиз Терон? Кто это? — «Конечно, я прекрасно знаю, как выглядит эта южноафриканская красотка. Да и актриса она действительно неплохая. «Оскаров», в конце концов, не раздают за прекрасные глаза. Ну, и «Монстро», надо признать, не самый плохой фильм. И все же Чурикова достойна сравнения с Мерил Стрип, или с Хеленой Бонэм Картер, или, на худой конец, с Эммой Томпсон, но никак не с той, чья звезда зажглась лишь несколько лет назад».

— Не знаете? — В голосе форменный ужас. — Сейчас по телевизору часто крутят рекламу каких-то духов. Она там снимается. Ну помните, такая стройная блондинка идет к вам навстречу, раздеваясь.

— Нет, не помню. — «А духи, кстати, называются «J`adore».

— А… Жаль! — девушка наконец замолчала, и Самат испытал облегчение. Долго его мучения не продлятся. Еще один, максимум два похода, и она взвоет от тоски, как и ее предшественницы. Но Ильзира не оставляла попыток разговорить кавалера:

— Вы любите путешествовать?

Вопрос был достаточно неожиданным, поэтому Самат не успел придумать скучный ответ и сказал правду:

— Смотря в какой компании. — Она покраснела, восприняв слова на свой счет, а он отругал себя за длинный язык.

— А какие страны вам нравятся?

Самат с удовольствием бы буркнул: «Никакие», но природная вежливость все же заставила произнести:

— Да разные, ничего определенного.

— Правда? — Эту странность Ильзира решила пропустить мимо ушей. — А я люблю море. Знаете, лежать на пляже, загорать, балдеть, ничего не делать…

— Не знаю! — На сей раз он действительно буркнул. Самат не умел ничего не делать и презирал тех, кому это нравилось.

— Очень зря! Расслабляет потрясающе. Потом так приятно возвращаться в серые будни. Ей-богу! После такого отдыха буквально летишь домой, мчишь на всех парусах, хочешь скорее встретиться с родными, рассказать им о переполняющих тебя впечатлениях, поделиться эмоциями. Вам знакомо это чувство?

«Знакомо ли мне это чувство?»

Самат очень спешил. Как будто пять или десять минут могли сыграть какую-то роль. Он не мог объяснить, почему ему казалось, что он может не успеть. Впрочем, он опоздал еще до того, как начал спешить, хотя ему это было неведомо. До поездки в Питер Ира все еще оставалась в его сознании некой воздушной мечтой, но теперь он знал: она превратилась в нечто вполне осязаемое, в саму сущность жизни — в саму судьбу. И если раньше он подчинялся мыслям о том, что вступил в серьезные отношения, будущее которых еще неопределенно и неизвестно, то сейчас не было человека на земле, который был бы более уверен в дальнейших событиях своей жизни. Юноша бежал от метро к своему дому, представляя, какой красавицей будет их с Ирой дочь и каким умным, мужественным, рассудительным станет сын. Он легко, весело перепрыгивал через лужи и как заведенный повторял строки Блока, представшие вдруг в совершенно ином — радужном свете:

— «… Все будет так. Исхода нет», — периодически выкрикивал Самат с той минуты, когда, проводив Иру с Ленинградского вокзала домой, поспешил к себе, чтобы «скорее встретиться с родными, рассказать им о переполняющих его впечатлениях, поделиться эмоциями». Несмотря на радужное настроение, он испытывал и какую-то неловкость, и довольно сильное волнение. Не каждый день приходится сообщать родителям о намерении обзавестись семьей. «Ничего. В конце концов, я на последнем курсе. Как раз найду работу, и поженимся. Отец, конечно, попытается отговорить, прочитает лекцию о серьезности этого шага, попугает тем, что карьера ученого может оказаться под угрозой, может, даже вспомнит свой неудачный опыт и попеняет за похороненные надежды на татарских внуков, но и только. Драматизировать, скорее всего, не станет. В конце концов, образованность и интеллигентность никогда не позволяли папе надевать на глаза шоры и игнорировать желания своих детей». Последняя мысль помогла Самату немного успокоиться. Он вспомнил разговор с матерью и буквально почувствовал, как в крови бойкие шарики уверенности сломили отчаянное сопротивление мнительности и ринулись мощным потоком к сосудам мозга, чтобы наполнить его одной-единственной и такой светлой, такой отрадной мыслью: «Что бы ты ни делал, что бы ни решил, как бы ни ошибался — твои родители всегда на твоей стороне». Хотелось скорее вбежать в квартиру не только для того, чтобы сразить их известием о грядущей свадьбе, но и потому, что он испытывал огромное желание просто обнять этих родных людей. Он надеялся застать отца дома. Благо питерский поезд прибыл ни свет ни заря, так что даже такой труженик, как профессор Салгатов, должен был еще пить в халате кофе на кухне или, в крайнем случае, выбирать уже рубашку и галстук. Самат даже загадал: «Если папа пьет кофе, то все будет хорошо. А если стоит у шкафа, то… то… то тоже неплохо».

Отца не было ни на кухне, ни в кабинете. Квартира встретила юношу гнетущей тишиной. Нет, тишина была не просто гнетущей, она была какой-то… какой-то мертвой. Самат даже тряхнул головой, чтобы избавиться от дурных мыслей. Но если одни мысли можно засыпать, «задумать» другими, то как поступить с предчувствиями? Можно ли их обмануть?

— Пап! Мам! — позвал Самат все еще не слишком встревоженным голосом. На самом деле, на свете могло быть немало причин, заставивших отца уйти из дома раньше обычного. А мама могла просто-напросто спать. Но спальня оказалась пустой, и тогда молодой человек забеспокоился всерьез. Он обежал квартиру в поисках записки: родители знали, когда прибывал его поезд. Ничего не нашел и решил позвонить сестре. В конце концов, если родители решили срочно уехать из города, они должны были предупредить хотя бы ее.

Часы едва пробили семь, поэтому голос женщины, подошедшей к телефону, был заспанным и недовольным. Самат вежливо извинился перед свекровью сестры и попросил позвать Айгуль к телефону.

— Нет ее, — послышалось из трубки после непродолжительного, но, как показалось молодому человеку, озадаченного молчания. И еще одно было в этом голосе, что заставило Самата испугаться по-настоящему: в нем явно звучал плохо скрываемый страх.

— То есть как нет? Они куда-то уехали? Она вместе с нашими родителями? Подождите, что-то с ребенком? — Сестра была в положении, но беременность еще не дошла и до половины срока. — Почему вы молчите? Говорите же!

— Говорю же: нет ее.

— Как нет?

— Совсем нет, Саматик, — прошептала женщина почему-то извиняющимся тоном.

Уже все понимая, но отчаянно отказываясь верить, Самат выкрикнул последний вопрос:

— Что значит «совсем»? Где она, где?

Теперь молчание было более продолжительным. Наконец из трубки виновато прошелестело:

— Я… я не знаю. Наверное, в морге.

Самат не помнил, сколько он простоял, сжимая в руке пиликающую короткими гудками пластмассу. Он вообще плохо помнил последующие несколько дней. События, разговоры, действия остались покрытыми какой-то плотной пеленой, в редких просветах которой появлялась сначала мать: резко постаревшая, изможденная, неживая, сообщающая каким-то чужим, отстраненным голосом о том, что беременной Айгуль муж неожиданно сообщил, что встретил другую женщину и подает на развод, а она не нашла для себя лучшего выхода, чем полет с Крымского моста в небытие. Затем в очередной, не слишком плотной ряби тумана показывалась сама Айгуль. Точнее, это было что-то совсем не похожее на сестру: что-то одутловатое, отекшее, отталкивающее. Но Самату пришлось поверить: та, на которую он не мог взглянуть без отвращения, та, к которой не мог решиться подойти, та, над которой глухо, почти беззвучно рыдала мать, была его любимой старшей сестренкой. Той самой веселой, беззаботной красавицей Айгуль, которой родители позволили идти своим путем, позволили совершить свои ошибки и которая решила расплатиться за эти ошибки таким ужасным, необъяснимым, непоправимым способом. Потом из пелены выплывала больничная койка отца и он сам — всегда такой сильный, энергичный, мощный, а теперь лежащий без движения и без сознания, опутанный проводами, заставленный приборами, словно отдавший команду своему организму унести его из реальности, в которой внезапно не стало дочери. Похороны отца, который не прожил и недели после смерти Айгуль, всплывали в сознании Самата тоже размытыми пятнами. Он почему-то хорошо помнил огромные венки, которых для профессора Салгатова заказали в избытке, помнил, какими несуразно огромными, пафосными и яркими, противоречащими горю, они ему показались. Помнил причитания какой-то выписанной из деревни родственницы, которая все не уставала повторять, что татарин должен возвращаться к своим корням, а потому «надо было бы Зуфарчика схоронить рядом с покойными родителями». Помнил, как хмурилась при этом бабушка, мамина мама, и все шептала тихонько практически онемевшей от свалившихся на нее несчастий дочери: «Ничего… ничего…» А еще помнил свое интуитивное ощущение: где-то в массе знакомых и незнакомых лиц, пришедших попрощаться с отцом, лиц посторонних, не вызывавших никаких эмоций, должно было скрываться родное лицо Ирины, которое он все силился рассмотреть, но не мог. Он вообще тогда ничего не мог рассмотреть из-за пелены невысыхающих слез. Самат помнил, что он наконец увидел ее, помнил, как овладел им порыв подойти, обнять, зарыться в ее волосы и зарыдать отчаянно, ничего не стыдясь, помнил, как заставил себя сдержаться, чтобы не отходить от раздавленной горем матери.

А потом туман резко рассеялся.

— Ты куда? — Со дня смерти отца прошла неделя, и это были первые слова, которые Самат услышал от, казалось, ставшей ко всему равнодушной матери. После похорон она впала в апатию. Ее не трогал беспорядок в обычно уютной, ухоженной квартире, отсутствие еды в холодильнике, присутствие сына в доме. Она бродила как сомнамбула из комнаты в комнату, не замечая ни сына, ни матери, оставшейся с ними на какое-то время. Самат предлагал бабушке уехать, надеялся, что это взбодрит маму, заставит вспомнить о сыне, о необходимости заботиться о нем. «Она почувствует себя нужной, и все наладится», — пытался он внушить бабушке. Но та и слышать ничего не хотела об отъезде:

— Никуда не уеду, пока мать не придет в себя. И ты никуда не ходи, — наставляла она внука, — а то вдруг очнется, хватится — тебя нет, что тогда будет?

Самат какое-то время послушно следовал советам: сидел дома. Но молодость и горячая кровь способны перебороть любое горе. Он хотел увидеть Иру и через несколько дней не выдержал: вышел в коридор, начал одеваться, и вдруг прозвучало неожиданное и такое долгожданное:

— Ты куда?

— Мамуля, мамочка. — Самат едва не расплакался от облегчения. — Ты здесь, со мной! Как хорошо, родная. — Он прижал к себе мать так, будто это она была его любимым, тяжело заболевшим ребенком, который наконец-то пошел на поправку. Та ласково погладила его по спине, но потом отстранилась и снова спросила, внимательно заглядывая в глаза:

— Ты куда?

Самату почему-то захотелось соврать, но тогда он еще не научился этого делать. К тому же кто станет врать счастливо воскресшему ребенку, зная о пагубном влиянии лжи?

— К Ире, — быстро ответил он и, увидев, как побледнело лицо матери, тут же засуетился, затараторил: — Но если ты возражаешь, не хочешь, я не пойду. Я позвоню, все объясню, она не обидится. Она даже обрадуется, правда. Знаешь, как она обрадуется, что тебе стало лучше? Она же волнуется и каждый день о тебе спрашивает и приветы передает. Ну, хочешь, я останусь?

— Ты останешься! — Мать медленно кивнула головой.

— Вот и хорошо. Проведем вечер вместе, договорились? Будем чай пить. Бабушка сейчас из магазина придет, принесет варенье, сядем, поговорим, поплачем. А пойти я и завтра смогу, и даже послезавтра, да и через несколько дней, если хочешь.

— Ты останешься! — Мать буквально буравила Самата взглядом, как будто хотела навеки пригвоздить его своими черными печальными глазами к коврику у входной двери. Юноше стало не по себе. Не слишком ли рано он обрадовался? Взгляд у нее был безумный, пальцы опущенных плетьми рук дрожали. Был ли в порядке рассудок?

— Мам, я же сказал, что останусь, — вкрадчиво напомнил он.

Мать отвела глаза. Теперь она смотрела куда-то мимо Самата, поверх его головы, — туда, где с полки небрежно свисали их с Зуфаром свадебные полотенца.

— Ты останешься навсегда, — произнесла она громко и четко, снова взглянув на сына, теперь уже совершенно осознанно. Взглянула так, что он мгновенно понял: решение это не сиюминутное и не временное. Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал.

— Мам, но… — Он еще надеялся, что ошибся в догадках… Увы!

— Больше никаких русских в этом доме! Никогда! Ни за что! — Больше она ничего не сказала, но ему и этого было достаточно. Все остальное он прекрасно помнил: горящие глаза, прямую спину, четкий, ровный голос, произносящий когда-то: «Я никогда, запомни, сынок, никогда не повторяю своих ошибок и не наступаю на одни и те же грабли дважды». И словно в унисон с его мыслями, она добавила:

— Я уже ошиблась однажды и не хочу, не позволю, чтобы это повторилось. Я и так буду расплачиваться за Айгуль до конца жизни, понимаешь?

Самат понимал. Он прекрасно понимал, что это ему теперь придется до конца жизни расплачиваться за Айгуль. Конечно, он мог бы протестовать, мог бы спорить, мог бы просто уйти, хлопнув дверью, выбрав путь вольной жизни. Но какой путь тогда выбрала бы его мама? Представлялись только две дороги: стремительная, быстрая, невесомая, — вслед за Айгуль с моста или изнуряющая, утомительная, усеянная трубками, капельницами, шприцами и лекарствами. Две дороги, не похожие одна на другую, разные и совершенно одинаковые: тупиковые. И ни одной из них он не мог пожелать своей матери.

— Понимаю, — ответил он. И теперь ему необходимо было только одно: сделать так, чтобы поняла Ира.

Ира очень старалась. Она пыталась войти в положение, она пыталась довольствоваться встречами в университете, она пыталась ждать. Ждать предполагалось месяц, потом два, потом полгода, а потом она спросила, закончится ли когда-нибудь ее ожидание. Самат ничего не ответил — просто отвел глаза. И этого отведенного взгляда хватило, чтобы осознать: история должна закончиться. Боль была обоюдной, горе общим, а решение совместным, но легче от этого не становилось. Самат погрузился в учебу, летом пошел в поход с новой компанией, потом поступил в аспирантуру. Он жил обычной жизнью, но не было в этой жизни ни одного дня, когда он не вспомнил бы об Ире и не ощутил желания позвонить ей. А она, в свою очередь, погрузилась в страдания, потом в семейные проблемы, а потом… потом она встретила своего будущего мужа, родила ребенка и взяла академический отпуск. Ира восстановилась на пятом курсе филфака как раз в тот год, когда Самат собирался защищать кандидатскую диссертацию. Им обоим необходимо было много читать, и судьба то ли в награду, то ли в насмешку подарила им встречу в библиотеке.

Они могли бы разойтись, перемолвившись лишь, словно чужие, общими фразами. Они бы так и поступили, если бы были двумя кораблями, плывущими разными курсами, но они друг для друга превратились в шлюзы, и каждый с удовольствием впустил в себя израненный баркас другого и не выпускал уже почти двадцать лет. Нет, периодически они пытались прервать эту связь. То Самата одолевала тоска: любимая женщина жила с другим мужчиной и всячески оберегала чувства последнего.

— А как же мои чувства? Ты просишь не звонить тебе в выходные, и я не звоню, но с пятницы до понедельника извожу себя мыслями о том, что сейчас ты безраздельно принадлежишь ему.

— Я всегда принадлежу ему, но всегда не безраздельно, тебе ли не знать?

— Я знаю, знаю, но…

— Что «но», Самат? Что «но»? Что ты хочешь от меня?

— Я уже говорил.

— Да, ты говорил: «Уйди от мужа, я сниму тебе квартиру». Это ты называешь любовью? Этого я заслуживаю?

— Ириша, ты же знаешь, что заслуживаешь гораздо большего!

— Вот именно! А ты как собака на сене: и самому не надо, и другому не дам.

— Как это «не надо»? Что ты выдумываешь? Ты же понимаешь, почему я не могу предложить тебе большего.

— Раз не можешь предложить большего, не предлагай вообще ничего!

И Самат не предлагал какое-то время, и не звонил, и не просил, и даже пытался жить как ни в чем не бывало, думал, что получится… Не получалось.

Ира тоже, бывало, хандрила. Говорила, что устала врать, что стала противна самой себе, что чувствует, как из нее по капелькам вытекают последние остатки совести. Она отказывалась от встреч, не отвечала на телефонные звонки и вот не поехала в Париж… А потом все начиналось сначала:

— Привет.

— Привет. Я соскучился.

— Я тоже. Сегодня на нашем месте?

— На нашем месте.

И они бежали, летели, спешили, мчались на всех парусах, чтобы как можно быстрее встретиться и рассказать друг другу о переполняющих чувствах, поделиться эмоциями.

«Знакомо ли мне это чувство? Знаю ли я, что значит нестись куда-то окрыленным надеждой? О да!» Самат хмуро взглянул на Ильзиру и ответил наконец на вопрос. Хотелось сказать спокойно, а получилось все равно грубовато (уж слишком сильно, хоть и невольно, ударила девушка по струнам его души):

— Нет, не знакомо.

Ильзира испуганно взглянула на него, и ему стало стыдно. «В конце концов, бедняжка ни в чем не виновата. Надо заканчивать эти променады. Незачем девчонке время терять».

— Разрешите, я позвоню?

— Конечно! — Вежливый кивок, но недоуменный взгляд.

«Наверное, отходить в сторону на свидании с одной дамой, чтобы поговорить с другой, не слишком прилично. Даже совсем неприлично, но если очень нужно…»

— Ты, кажется, должен был быть в театре, — Ира обошлась без приветствия.

— Спектакль оказался одноактным.

— И как?

— Приличная вещь, философская. Горевой — режиссер-постановщик, и актеры прекрасные. Их всего трое мужчин, и они будто бы находятся в зале ожидания то ли смерти, то ли новой жизни. Так вот…

— Я имела в виду: как твоя спутница?

— А… Стоит неподалеку. Знаешь, я не знаю, как вежливо избавиться от нее. И молчу, и бурчу, а она щебечет, щебечет. После такого действа плакать надо, а она веселится, о путешествиях болтает. По-моему, хочет, чтобы я с ней куда-нибудь съездил.

— А чего хочешь ты?

— Знаешь, я вот все о спектакле думаю. Он на самом деле о том, как мы живем, зачем. Мне всегда хотелось ответить для себя на этот вопрос.

— Ответил?

— Кажется, да.

— И зачем ты живешь?

— Для тебя.

— Нет, Самат, это ответ на другой вопрос, это для кого ты живешь. А вот зачем ты живешь, скажу тебе я.

— Зачем?

— Затем, чтобы меня мучить. — И она бросила трубку.

— Я не хотел, — произнес Самат уже в никуда. — Я не хотел, — повторил самому себе. Он действительно не хотел никого обижать, никому причинять горе, особенно Ире, но не в его власти было сделать так, чтобы их отношения доставляли им обоим только радость и перестали приносить страдания. Самат направился к покорно ожидавшей его девушке: на напряженном личике ни тени раздражения или гнева. Нет, она просто обижена и расстроена. «На ее месте я бы тоже расстроился, если бы кавалер оказался таким никудышным». Что ж, доставить ей радость, в принципе, ничего не стоит. А ему очень, очень хотелось хотя бы кому-нибудь хоть в чем-нибудь сейчас оказаться полезным, превратиться из злого гения в доброго волшебника. Чтобы его перестали обвинять, чтобы им восхищались. И Самат заговорил. Он рассказал о песне, звучащей в спектакле, о знаменитом соборе, который был воспроизведен в декорациях, о его архитектуре и потрясающих витражах, а потом зачем-то выдумал, что, по преданию, все венчающиеся в этом соборе оказываются несчастными.

— Ни за что не буду венчаться там. — Широко раскрытые глаза Ильзиры светились неподдельным испугом, и Самату неожиданно показалось, что это «миленько», а не «глупенько», как он решил бы еще каких-нибудь полчаса назад. Чуть раньше он бы непременно подумал о том, что венчаться девушке с именем Ильзира, которую родители знакомят с женихами, вряд ли когда-нибудь придется. Татарская свадьба пройдет где угодно, но только не в христианском храме. Да, так бы он подумал раньше, а теперь совершенно неожиданно для себя изрек:

— Да, там, наверное, не стоит. Венчаться будем где-нибудь в другом месте. — И потом много еще чего наговорил в будущем времени и множественном числе: и про страны, в которые здорово было бы поехать, и про музеи, в которые надо будет сходить, и про фильмы, которые надо посмотреть.

— Ты не видела «Мосты округа Мэдисон»? Не может быть! Это же первый «Оскар» Мерил Стрип! — Тут что-то шевельнулось неприятным червячком в его душе. Ира очень любила и эту актрису, и этот фильм, они его смотрели вместе. Но червячок был безжалостно зарыт в землю: незачем заниматься совместным просмотром кинофильмов с тем, кто заставляет тебя страдать. — Ты должна посмотреть этот фильм, — он дотронулся до локтя девушки, — я тебе обязательно покажу, у меня есть диск. И потом…

И потом Ильзира спросила:

— Ты поднимешься? Родители на даче.

И Самат поднялся. И все случилось. Случилось как-то естественно и просто, несмотря на строгое воспитание, несмотря на разницу в возрасте, несмотря на отсутствие в процессе чего-то большого, чистого и высокого. Случилось, потому что Ильзира хотела шагнуть во взрослую жизнь, а Самат… всего лишь не хотел, чтобы Ира бросала трубку.

23

— Кто заставляет тебя страдать? — Саша удивленно смотрела на Иру. Она давно уже не видела сестру такой потерянной и несчастной.

— Любовник.

— Ну и шуточки у тебя!

«Надо бы сказать, что я не шучу».

— Да уж. Извини, я что-то сама не своя. Устала просто: дети, проблемы, и на работе еще дел невпроворот.

— На твоей работе? Много дел?

— Да, знаешь, сейчас такие авторы занудные пошли: всю душу выворачивают, прежде чем с правкой согласятся. Еще и домой названивают. — Ира небрежно кивнула на телефон. — Так о чем ты говорила? Извини, ты сразу с самолета ко мне, а я о какой-то ерунде болтаю. Так как тебя занесло в Турцию?

Ира явно темнила, не говорила правды, и у Cаши тоже испарилось желание откровенничать:

— Решила поискать приключений, — отшутилась она.

— Нашла?

«Нашла и потеряла».

— Нет, ничего интересного.

— Ну куда-то ты ездила? Была на Памуккале? — При упоминании о горе Ира почему-то отвела глаза. Саша тут же отреагировала:

— Нет. А ты?

— Нет. — Ира по-прежнему смотрела куда-то в сторону и даже покраснела немного.

«Врет! С чего бы это?» Лезть в душу к сестре Саша, однако, не стала. Зачем поступать с другими так, как не хочешь, чтобы поступали с тобой?

— Я в Стамбуле была, — сообщила она непринужденно, давая понять, что не заметила замешательства Ирины.

— Да? — мгновенно оживилась сестра. — И как тебе город?

— Стамбул — город контрастов, — машинально проговорила Саша. — Знаешь, я, пожалуй, поеду.

— Куда? Почему? Ты же только что приехала. У тебя и есть-то нечего!

— Ты меня уже так накормила, что я неделю на еду смотреть не смогу.

— Все равно, дома холодильник пустой и вообще.

— Вот и поеду наполнять и холодильник, и «вообще».

— Что означает «вообще»?

— А ты что имела в виду?

Ира имела в виду, что они не виделись почти месяц, что они остались одни, самые близкие друг другу люди, что, конечно, Саша думает, что у нее — Иры — семья, дети, и она не нуждается в болтовне с младшей сестрой, не желает делиться своими волнениями, не хочет сокращать установленную дистанцию, но это все не так! Она хочет! Просто не знает, как это сделать, просто боится осуждения, не сможет пережить непонимания.

— Так, ничего. — Ира непринужденно улыбнулась. — А ты?

Саша могла бы сказать, что ей очень нужно наполнить содержательным смыслом вообще все свое дальнейшее существование и что, конечно, Ира думает, что у нее, Саши, — любимая работа, бесконечные идеи, планы, проекты — вон и сейчас сколько всякой мишуры привезла! И украшения, и ткани, и целые костюмы. Что она не видит ничего и никого, кроме своих кукол, да и не особенно хочет видеть, и больше ни в чем не нуждается и ни в ком. А она нуждается. Даже очень. И в сестре, и в тех, двоих, с которыми поклялась больше никогда в жизни не встречаться. Один из них, наверное, орал сейчас благим матом на служащих гостиницы в Анталии и требовал предоставить ему адреса и телефоны девушки, покинувшей отель сегодня утром. А второй… Саша понятия не имела, чем занимался сейчас второй. Зато она знала другое: в те секунды, когда она стремительно включила скорость и нажала педаль газа для того, чтобы как можно быстрее исчезнуть из Роудона, она сделала это лишь для того, чтобы опередить свои истинные желания и не позволить себе броситься в объятия человека, который в растерянности подпирал косяк двери. Саша отчаянно нуждается во всех этих людях. Просто не знает, как в этом признаться: боится осуждения, не сможет пережить непонимания.

— Так что ты имела в виду? — повторила Ира.

Саша пожала плечами.

— Да и я ничего. — Она поднялась, поцеловала сестру. — Пойду я.

В коридор прощаться с ней высыпали все члены семьи, зазвучал громкий, нестройный хор голосов. Говорили все одновременно, так что у Саши голова пошла кругом.

— Мама, что такое анаграмма?

— Ириш, а почему Сашка уходит? Время детское.

— Я сказала Ленке, что надену завтра розовое платье, и не могу его найти.

— Я думал, мы посмотрим кино какое-нибудь, почаевничаем, когда дети угомонятся.

— Какая анаграмма у слова «пион»?

— Мам, мы договорились завтра в школу идти в розовом, а платья нет.

Саша изумленно крутила головой, ей даже захотелось зажать уши руками, чтобы прекратить этот галдеж, но через мгновение шум затих сам. Затих, потому что заговорила Ира. Голос был спокойный, рассудительный, надежный. Голос человека, всегда выбирающего правильный путь. Голос женщины, которая знала, как жить и что делать:

— Миш, я тоже предлагала Саше остаться, но у нее миллион маленьких причин и одно большое «вообще», чтобы побыстрее смыться. Маруся, твое платье в химчистке, но ты можешь надеть свою плиссированную юбку, она тоже розовая, и взять мою кофточку.

— Какую? Шанель?

— Да, только аккуратнее, пожалуйста.

— Вау! Класс! — Маруся исполнила вокруг матери незамысловатый индейский танец, совершенно не соответствующий кисейной барышне, намеревающейся облачиться в рюши и кружева модной марки.

— Сынок, анаграмма к слову — это другое слово, составленное из таких же букв. Из «пиона» у тебя получится «пони». Понятно?

— Ага.

— Мишенька, придется нам и сегодня чаевничать вдвоем. Надеюсь, ты не расстроишься. И кино, кстати, можем посмотреть. У нас ведь есть несколько дисков.

Усмиренные и успокоенные члены семьи дружно попрощались с Сашей и разошлись.

— Счастливая ты, — обернулась Саша к сестре.

— Счастливая, — эхом отозвалась Ира. Потом добавила: — И ты тоже.

— И я, — согласилась Саша.

Ира закрыла за ней дверь. Обеим счастливицам очень хотелось плакать.

24

— Трудный день? — Жена пристально посмотрела на Человека через стол.

— Обычный. — Он непринужденно улыбнулся. Он всегда улыбался этой женщине именно так: без каких-либо усилий, всякий раз благодаря судьбу за то, что их практически фиктивный брак оказался настолько удачным и даже счастливым. Сейчас он бы едва поверил, напомни ему кто-нибудь, что в момент встречи он смотрел на нее с нескрываемой тоской и каждую минуту, каждую секунду постоянно сравнивал, сравнивал, не мог не сравнивать с той, другой, оставшейся в прошлой жизни. Нет, не с оставшейся, а с той, которую он оставил. И никогда он не тешил себя иллюзиями, что, улетая в тот последний рейс, верил, что удастся когда-нибудь вновь окончательно соединиться с семьей. И чувство отвращения к самому себе не становилось меньше.

Когда много лет назад его, тогда еще пилота только второго класса, завербовала разведка Соединенных Штатов, он мало задумывался о последствиях своего согласия. Его одолевали совсем другие мысли: стоит ли жене биться в своей больнице за очередь на «Москвич», если денег на машину все равно нет; сможет ли он в очередном заграничном рейсе, куда его только-только начали отправлять, сэкономить и втайне от вечного соглядатая в сером приобрести для Иришки хорошенькое платьице, и сколько часов надо еще налетать, чтобы второй класс превратился в первый, комната в общежитии — хотя бы в комнату в коммуналке. И когда наконец они смогут позволить себе второго ребенка?!

Эти двое ничем не отличались от провожатых, к которым он уже успел привыкнуть за немногие перелеты в капиталистические страны, только разговаривали с едва уловимым иностранным акцентом. Все остальное — и вкрадчивый голос, и доверительные, обволакивающие интонации, и серые костюмы, и легкий, но ощутимый нажим — было будто списано с тех работников КГБ, с которыми ему уже приходилось беседовать. Тот разговор закончился его категоричным отказом сотрудничать. И была все та же комната в общаге, и нашивки на погонах — те же. Впрочем, во время той встречи ему никто не только не обещал, но даже и не намекал, что в случае согласия его жизнь изменится в лучшую сторону, правда, и ухудшениями тоже никто не грозил. Так оно и происходило: время шло, проходили годы, а мечты не сбывались и не оправдывались надежды. Романтика неба уже не вызывала былого вдохновения, ибо не могла удовлетворить всех земных желаний. Он, конечно, помнил, как мальчишкой вместе с другом сбежал из Грузии в Россию, чтобы поступить в летное училище, надеть форму и водить большекрылые машины с надписью «Аэрофлот». Помнил, как радовался полученному диплому, и даже распределение на Север не испугало, а заставило ликовать. Работа в тяжелых условиях обещала возвращение в Москву и дальнейшее продвижение по службе. Так и случилось: Москва приняла, Москва подарила любовь, Москва позволила кормить семью. Кормить, но и только. Конечно, он знал, что профессия летчика-международника позволяет заглянуть за горизонт. Коллеги постарше не могли пожаловаться на неустроенный быт и отсутствие благ. Но почему-то время, когда можно будет приобрести эти блага, все не наступало. А он был молод. Он хотел всего и сразу. И все чаще в их разговорах с другом, с которым они теперь — одна радость — летали вместе, сквозила горечь от того, что лучшие годы уходят на бесконечные мытарства и ожидания, когда же тебя заметят, когда же тебе доверят нечто большее, когда же ты начнешь по-настоящему жить, а не грезить о красивой жизни? А главное, если и наступит конец этому ожиданию, то сама красивая жизнь продлится недолго, потому что врачебная комиссия строга и неумолима и любое отклонение от нормы скорее рано, чем поздно, закончится мгновенным списанием. И было ужасно обидно, что небо, казавшееся с земли таким многообещающим, таким притягательным и таким близким, оказалось значительно дальше и не спешило полностью открывать свои просторы. А он готов был их покорять. Никогда он не пасовал перед новыми машинами и новыми расстояниями. И никогда не сомневался в том, что был настоящим профессионалом.

Те двое, что подсели к нему на скамейку в парке, где он читал газету, изредка поглядывая на трехлетнюю Иринку, которая увлеченно лепила в песочнице куличи, тоже не были профанами в своем деле. Они выбрали именно того, кого надо было выбрать, и подошли к нему как раз в тот момент, когда он согласился бы сотрудничать с ними и за гораздо меньшие обещания. А пообещали они немало, и слова своего ни разу не нарушили. Методами и способами решения его проблем Человек не интересовался. Меньше знаешь — крепче спишь. Его вполне удовлетворяло знание того, что в обмен на чертеж какой-то детали в кабине «Ту-154» у него появилась и отдельная квартира, и новые погоны, и звание командира корабля. А еще у него появилась Сашура. И в той же степени, в какой росли его благополучие и статус, с каждым днем увеличивалась его тревога за семью. Американцы предупреждали, что риск разоблачения существует, но не уставали повторять, что при соблюдении всех мер предосторожности он будет минимальным. В конце концов, человека, которому есть что терять, вряд ли будут подозревать в связях с разведывательной службой другого государства.

— Для того чтобы не привлекать внимания, лучше работать поочередно с кем-нибудь еще, чтобы все концы не сходились на одном человеке, чтобы при подозрении оставалось гораздо больше вопросов, чем ответов, — намекнули ему при очередной встрече. — Порекомендуете кого-то?

И он тут же порекомендовал Нодара, которому тоже не хватало размаха крыльев, высокого полета и уверенности в собственных возможностях для того, чтобы сделать предложение красавице Эсме.

— Как ты ее уговорил? — Человек продолжал недоумевать даже на их свадьбе. Нет, в друге своем он не сомневался: Нодар был умен, отлично образован и великолепно, что называется, окультурен. Все-таки мама его была не совсем обычной женщиной из никому не известного грузинского селения, а знаменитой художницей. И все же до Эсмы он не дотягивал. До нее вообще всем было далеко: высокая, тонкая, узкокостная, туфли на шпильке, юбка солнце-клеш, темные очки с надписью «Chanel», привезенные из очередной командировки, в которых она, переводчик со знанием трех языков, сопровождала сотрудников аппарата.

— Пообещал подарить Ван Гога, — ответил тогда Нодар.

— Какого Ван Гога?

— Того самого, Винсента.

— И что? Подарил?

— Конечно, на следующий же день: целую охапку подсолнухов.

— Да ну тебя! — Человек отмахнулся, делано дуясь, а через секунду они уже молодо, задорно ржали, привлекая внимание остальных гостей.

Это спустя много лет Нодар признался, что не было ни подсолнухов, ни Ван Гога, ни какой-либо другой романтики. Было другое:

— Я не говорю ни по-французски, ни по-немецки, а знания английского ограничиваются зоной взаимопонимания с диспетчерами. Я ничего не смыслю в поэзии вагантов, скандинавском эпосе и философии Юнга. У меня дурной характер и большие амбиции. И хотя у нас не много точек соприкосновения, я бы не дал вам скучать. А еще у нас могли бы быть прекрасные дети. В этом нет никаких сомнений. Вы мне нравитесь. — Именно таким было его выступление перед Эсмой: лаконичным, простым и бесхитростным. Поэтому и ответ, не заставивший себя ждать, оказался простым и искренним:

— Дома я разговариваю по-русски. Читать предпочитаю Айтматова, Аксенова, Булгакова. Могу полистать Канта или Гегеля, но до Юнга, увы, не дотягиваю. Сладким характером не отличаюсь, да и амбиций пока не растеряла, так что скучать мне не приходится. Да, по поводу детей — дети могли бы получиться замечательными. Могли бы, но не получатся, потому что у меня не может быть детей. В этом нет никаких сомнений. Я вам все еще нравлюсь?

На одной чаше весов оказались какие-то неопределенные, воображаемые кулечки с младенцами, надрывно пищащими «папа», на другой — она: сама грация, сама стойкость, сама любовь.

— Для человека, работающего на американскую разведку, дети, пусть и прекрасные, были бы скорее помехой…

Она смотрела на него во все глаза, не отводя взгляда, не хмурясь и не улыбаясь. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, и Нодар все никак не мог уяснить ее реакцию. Была она поражена, восхищена или напугана? Сочла ли она его слова дурной шуткой или услышала в них искреннее признание? Он умел читать мысли людей только тогда, когда они были написаны на холсте, но у Эсмы не было ни мольберта, ни красок, ни кистей. Она была вооружена лишь молчанием. Безмолвие длилось очень долго и могло бы продолжаться и дольше, если бы не желание Нодара расставить все по своим местам:

— Что же вы мне ответите?

Он был готов ко всему, но ее слова превзошли все ожидания:

— Будем работать вместе, — сказала она и впоследствии ни разу не свернула с выбранного пути, ни разу не упрекнула, не пожаловалась, не обвинила. Даже тогда, когда было страшно, даже тогда, когда было мерзко, даже тогда, когда пришлось бежать.

Позже, уже в Роудоне, куда Эсму с Нодаром поселили американские власти под видом беженцев из Югославии, Человек, приехавший через несколько лет относительного спокойствия их навестить, рискнул поинтересоваться у новоиспеченной мадам Рачич:

— Зачем, зачем тебе все это понадобилось? Я никогда не мог понять. Перед тобой и так были открыты все двери. И бедствовать ты не бедствовала. К чему этот риск? Ты ведь догадывалась, чем все может кончиться. Почему же ты пошла на это, если знала, что в случае подозрений самым мягким наказанием будет необходимость бежать?

— Вот-вот, — беззаботно откликнулась Эсма. — Дурная голова ногам покоя не дает.

— Темнишь! Ты же умная женщина!

Она лишь хмыкнула неопределенно и отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Мол, зачем вспоминать то, что давно быльем поросло.

— Вот так вот, Нодарчик, — обратился он тогда к другу. — Разве понять нам эти инопланетные существа?

Нодар только головой кивнул, ничего не сказал. А мог бы. Он лучше других знал, что жена его была наделена от природы не только гибким, цепким, даже в какой-то степени мужским умом, но и качествами, свойственными в основном истинно женской натуре. Эсма умела быть и тонкой, и хитрой, и лукавой, и дипломатичной, а еще она никогда не возражала, если муж называл ее мстительной. К чему отрицать очевидное? Мстить ей было кому. Мстить ей было за что. Когда-то человек в сером с проницательным умом, холодными глазами и железным сердцем сказал ей:

— Аборт — единственный выход. Жизнь этого ребенка погубит мою. Внебрачный ребенок в нашей системе — такой же абсурд, как Рудольф Абель, спокойно прогуливающийся по Белому дому.

И Эсма спасла его жизнь, погубив другие, ибо вместе с тем неродившимся младенцем ушли в небытие и остальные ее будущие дети. А потом она мстила за это, сотрудничая с американцами. Нет, не тому конкретному серому костюму, о котором с появлением в ее жизни Нодара она практически не вспоминала, а всем серым костюмам, вместе взятым, всему строю, всей системе, она мстила тому государству, которое лишило ее возможности стать матерью.

Наверное, она могла бы пойти по другому пути: подарить тепло какому-нибудь уже рожденному, но одинокому ребенку, но «каждый выбирает по себе». Чужие дети для Эсмы всегда оставались чужими. Пожалуй, лишь для Сашуры вслед за Нодаром она начала делать какое-то исключение. А лучше бы не делала. Не пришлось бы страдать из-за вынужденной разлуки.

А Человеку, стыдно признаться, переживания друзей даже доставляли какое-то садистское удовольствие. Ему будто становилось легче от того, что кто-то рядом тоже мучился и страдал. Конечно, не так, как он. Конечно, во сто крат меньше. Они ведь были вместе, Нодар и Эсма, вместе до конца, а он почти мгновенно остался один. Да, Маша знала, что говорила, когда они обсуждали последствия его разоблачения.

— Как бы то ни было, ты будешь гораздо несчастнее меня. Возможно, не станешь беднее. Возможно, заживешь фривольнее, чем теперь. Но это богатство, — тут она показывала на фотографию троих детей, — навсегда останется со мной.

Маша родила Вовку практически тайком, то есть несанкционированно, и на все обвинения в безрассудстве потом отвечала:

— Тебя посадят, а у нас мужчина в доме останется.

Его не посадили. Он сам тогда посадил себя в самолет и отправился в свой последний рейс за штурвалом. Восьмичасовой перелет до Нью-Йорка они с Нодаром впервые преодолели, не проронив ни слова. Они молчали. Молчала и пассажирка в салоне, занимающая место 11 А, и каждый раз, выходя из кабины, они оба пытались поймать ее взгляд, догадаться, о чем она думает, заручиться поддержкой. Поддержкой заручились они у американских властей, у которых втроем на глазах у остальных изумленных членов экипажа попросили политического убежища. Убежище было получено, безопасность обеспечена, хотя избавиться от постоянного чувства тревоги было невозможно.

Потом с оказией ему передали весточку из России.

«Мужчины так не поступают», — было написано кривым Вовкиным почерком на листочке в клеточку, вырванном из тетради. И Человек на какое-то время успокоился: права была Маша — в доме остался мужчина.

Когда ему объявили о том, что придется расстаться с семьей, он не слишком удивился. Он понимал, что бездетной паре или одинокому мужчине затеряться в Штатах намного проще, чем семейству с тремя детьми. Возможно, если бы он настаивал, для него нашли бы другую схему исчезновения из поля зрения российских властей, но он настаивать побоялся. Маша сказала:

— Я не хочу, чтобы пострадали дети.

Человек подозревал, что она волновалась не только о будущем детей. В конце концов, в их возрасте отъезд в Америку, скорее всего, мог бы оказаться удачей. Ира быстро освоила бы язык и легко переквалифицировалась бы из специалиста по русской лингвистике в переводчика или в экскурсовода, или в преподавателя. Вовка пошел бы в школу и без проблем нашел бы единомышленников для создания группы. Конечно, тексты пришлось бы писать на английском, но ему наверняка удалось бы и это. Вот только Саша… Конечно, российская школа живописи очень сильна, да и девочка ни о чем не хотела слышать, кроме Строгановки. А еще она непременно хотела стать знаменитым мастером, делать кукол, и он сам не раз говорил ей, что начинать путь, как правило, проще в своей стране. Дома стены помогают. Да, Саше пришлось бы сложнее других. Именно о ней он думал, когда принял позицию жены. Хотя понимал: Маша и о своем будущем волновалась. Ведущий акушер-гинеколог одного из престижных родильных домов Москвы — кем бы она стала в Штатах? В лучшем случае регистратором какого-нибудь врача, который вполне мог бы уступать ей и в знаниях, и в опыте. Кроме того, это у Человека после смерти матери в далеком грузинском селе не осталось, кроме жены и детей, никого из близких, разлука с которыми стала бы непреодолимым препятствием к отъезду. А у Маши была Валя. Валя не просто сестра, Валя — близнец, а для таких людей очень важно находиться рядом, чувствовать друг друга, быть уверенными в скорой встрече. Разве могла Маша отказаться от своего слепка, от своей истинной половины, практически от самой себя, если после смерти родителей они с Валей постоянно говорили о том, что никого ближе и роднее друг друга у них на земле не осталось.

Много причин было у Маши для того, чтобы не настаивать на изменении предначертанной им судьбы и принять происходящее стойко, без слез и упреков. Она объяснила свою позицию интересами детей. Она не хотела их травмировать, боялась, что американские власти окажутся не способными защитить их от «советского» правосудия.

Человек не мог в полной мере выполнить пожелание жены, но, выбирая между физической безопасностью ребят и здоровой психикой, он поступил так, как поступило бы большинство на его месте: предпочел первое второму, особо не задумываясь о том, что подчас физические страдания люди переносят гораздо легче и быстрее, чем нравственные. Конечно, улетая, он понимал, что с семьей расстается надолго, если не навсегда. И все же девяносто первый год давал надежду. Если не на полное воссоединение, то хотя бы на редкие встречи или на непрерывное общение. Они так и договорились с Машей: пока нет надежды на свидание, передавать друг другу письма, рассказывать о каждом прожитом дне, о серьезных волнениях души и сущей ерунде, иногда приходящей в голову.

Так они и делали. Он писал о работе, на которую его устроили. Конечно, летать ему никто не позволил, но в концерне «Boing» в Калифорнии обнаружилось немало бумажной работы, которая не являлась секретной, приносила стабильный доход и оказалась на удивление интересной. Еще сообщал о том, что Нодара и Эсму отправили в Канаду и превратили в югославов. Конечно, об этом писать не стоило, но он уже привык рисковать. Он посылал фотографии Нью-Йорка, Вашингтона, Майами, Ниагарского водопада и Великих озер, писал о том, как было бы здорово прокатиться с Сашурой и Вовкой на аттракционах в Диснейленде: «Вы бы с Ирой, конечно, ни за что не сели бы на американские горки. Вы у меня такие трусихи!» Конечно, он доверил жене информацию и о своем новом имени, и о новом доме. Рассказал ей легенду своей никогда не существовавшей жизни: теперь он был Майкл Райтман — внук российских эмигрантов первой волны, родился и вырос в Олбани, окончил школу, колледж, Йельский университет. («А образование-то, Маш, покруче летного училища… Если бы ты сейчас услышала мой английский, осталась бы довольна. Представляешь, три месяца продвинутых курсов, и никто не сомневается в том, что я когда-то окончил Йель!») Потом Человек работал в нескольких крупных автомобильных концернах, а затем переехал в Калифорнию, где и приступил к работе в одном из подразделений «Boing». Только об одном факте своей новой биографии он умолчал, не сообщил о том, какие причины, согласно версии разработчиков прикрытия, побудили его переехать с одного конца континента на другой.

— Самый верный способ превратиться в добропорядочного гражданина Америки, не вызывающего подозрения у русской разведки, — жениться на «perfect American girl»[15] и затеряться где-нибудь по ее местожительству.

В ответ на его недоуменные возражения перед ним лишь выложили фотографии нескольких таких вот «perfect», заранее согласных на сотрудничество. Он и не смотрел-то на них, только бросил взгляд на подписи под снимками и ткнул пальцем в Калифорнию. Все лучше, чем какая-нибудь Дакота или Вайоминг. Если внутри холодно, пусть хотя бы снаружи будет тепло.

Калифорния по имени Mary оказалась теплой во всех местах. Ей было сорок, она любила Шопена, свежевыжатый апельсиновый сок и смеялась низким грудным смехом. Она считала его своим последним шансом и называла «darling». А он… он называл ее Машенькой, испытывая от этого вместо стыда и неловкости ощущение какого-то покоя, будто произносимое вслух родное имя могло заставить поверить в то, что ничего в жизни не изменилось.

Конечно, все это были иллюзии, жизнь не просто изменилась, а ушла та и осталась совсем другая. Но главным было то, что он жил, жил на воле, жил, не вздрагивая от каждого шороха и не вглядываясь в лица прохожих, пытаясь угадать в каждом из них работника спецслужб. Новая Машенька подарила ему свободу, а он позволил ей использовать ее последний шанс. Шанс родился через год, был назван Полом и получил, конечно же, фамилию Райтман. Конечно, он не мог решиться написать об этом в Россию. А ведь так хотелось посмеяться:

— Подумай, Машуля, до чего забавно! Сын грузина и американки родился евреем! Держу пари, таких деток тебе в твоем знаменитом роддоме принимать не приходилось.

Ему так хотелось порой поделиться, довериться, попросить прощения, но все не решался. Из детей только Ира иногда добавляла к письмам матери скупые строки. Она даже не писала, телеграфировала: «Была свадьба, зовут Миша, скоро рожать» или «Есть дочь, зовут Маша, пишу диплом». Ну а он так боялся лишиться и этих скупых строчек. Двое младших детей так и не простили ему отъезда, Сашура и Вовка как раз переживали тогда свой переходный возраст, когда ничего не бывает наполовину, когда видишь только черное и белое и отказываешься видеть все краски мира, отказываешься понимать, отказываешься ценить, отказываешься прощать. Но он надеялся, что когда-нибудь они перерастут обиды и поймут, и простят, и оценят. Вот и Маша начала чаще передавать письма, вот и Ирины отписки стали длиннее. Придет день, когда он увидит на листке еще два любимых и почти забытых почерка.

Но письма неожиданно приходить перестали. Он волновался, ходил мрачнее тучи, и даже низкий грудной смех и ласковый взгляд американской жены не могли восстановить душевное равновесие. Он не находил себе места. Он привык хотя бы раз в месяц получать весточку и читать о том, что храм Христа Спасителя выглядит впечатляюще и, как любое внушительное сооружение, вызывает противоречивые мнения; что собираются строить новую дорогу — очередное Кольцо — и, наверное, надо продать старую машину, чтобы по новым дорогам ездила новая (в конце концов, я могу себе позволить, наших сбережений пока хватает); что «Сашуре предложили выставляться. Она так здорово зарекомендовала себя в училище: организовала кружок для малышей, учит их делать кукол и сама времени не теряет, так что работ у нее действительно на целую выставку; что Вовка вслед за сестрицами собрался поступать в МГУ, хотя у него довольно сильная тяга к сочинительству и музыки, и стихов. Вот, например, одно из его последних творений:

Бежит, течет, спешит куда-то

Ручей земного бытия.

Свернет налево ли, направо -

Нет остановок у ручья.

В ручье и камни, и водица -

Всего хватает на пути:

И вдоволь счастия напиться,

И боль утраты обрести.

Ручей и мелкий, и глубокий,

Но у него одна лишь суть:

Пройдя и броды, и пороги,

В нем каждый должен утонуть…

«Правда, талантливо? — писала Маша. — Я его, конечно, от МГУ не отговариваю. В конце концов, ты всегда говорил, что мужчина должен иметь в руках профессию. Это девочка может книжечки почитывать, как Ира, или куколок мастерить, как Сашурка, а Вовке придется семью кормить. О семье он, естественно, пока не задумывается, но факультет выбрал серьезный. Так что покупку машины придется отложить и раскошелиться на репетиторов».

Еще Человек любил читать о том, что «народ начинает покупать компьютеры. Ира с Мишей собираются приобрести. Говорят, по ним тоже можно переписываться. Хорошее наступит время…»; о том, что «Валя водила меня на премьеру в «Современник». Представляешь, не запомнила ни названия, ни содержания, потому что весь спектакль вспоминала о том, как мы с тобой ходили смотреть на молодого Ефремова и как потом всю ночь спорили о спектакле. И почему вспомнила? Ефремов-то давно во МХАТе. Наверное, очень хочется пойти с тобой в театр… Скучаю». Здесь Человек обычно плакал, но не надрывно, а с умилением. Маша всегда талантливо выражала свои чувства. Могла заставить и прослезиться, и улыбнуться («Позвонила Вале. Она тоже смущена, но содержания пересказать не может. Говорит, классика (оказывается, мы смотрели «Играем Шиллера») всегда наводит на нее скуку. Брехня! Интересно, о чем думала она? Я хотя бы про Ефремова…»), и даже звонко расхохотаться. («Тайна за семью печатями раскрыта. Оказывается, всю пьесу, даже когда Яковлеву[16] вели на эшафот, она размышляла о том, каким образом сидящей впереди даме удается скручивать волосы в такой тугой узел. Валюха неисправима. Чужое умение искусно обходиться с волосами способно надолго выбить из колеи ее очаровательную головку с вечно торчащими во все стороны кудрями».)

Человеку нравилось читать и серьезные письма, и такие вот милые глупости, знание которых делало его сопричастным жизни оставшихся в России родных людей. Ему казалось, что он знает о них абсолютно все, но неоткуда ему было узнать о том, что, написав о тысячах совсем не важных и о еще большем количестве очень важных событий, сообщив целую кучу приятных и неприятных новостей, Маша не сказала о главном. Он не подозревал ни о ее страшном диагнозе, ни об операции, ни о химиотерапии. Он не ведал ни о ее боли, ни о ее ужасе, ни о том счастье, что испытывала она, когда думала: «Даже уходя, я смогу подарить ему еще несколько дней или недель блаженного неведения, прежде чем правда откроется».

Счастье продлилось почти полгода. Хотя он это время с трудом назвал бы счастливым. Жить в неведении подчас гораздо тяжелее, чем принимать и переживать случившееся. Хотя, конечно, у несведущего всегда остается надежда. Человек лишился надежды через шесть бесконечных тревожных месяцев, когда ему наконец передали записку от старшей дочери. Ира писала, как всегда, коротко и сухо, хотя на свете вряд ли бывает что-то короче человеческой жизни. «Мама умерла», прочитал Человек, и по сравнению с этими двумя словами все его страхи разоблачения, вся его осторожность и конспирация показались такими ничтожными, такими мелкими и жалкими, что, не раздумывая ни секунды, он позвонил в аэропорт и забронировал билет на Москву (в конце концов, Майкл Райтман жил в Америке всю свою жизнь и уже мог себе позволить перелететь океан), а потом, даже не удосужившись добежать до автомата, прямо из калифорнийского дома, забыв о риске, набрал свой московский номер.

— Алло. — Голос был незнакомый.

— Позовите, пожалуйста, Иру, — пробормотал он неразборчиво.

— Кого?

— Иру, — на сей раз чуть громче.

— Извините, вы не туда попали.

Он набирал снова и снова, и всякий раз слышал сначала дружелюбное, потом удивленное и наконец раздраженное, но по-прежнему незнакомое «алло». Потом его осенило:

— Вы давно здесь живете?

— Снимаем, но собираемся покупать. Приобретем, как только хозяева вступят в права наследования, и тогда…

— Ира. Хозяйка. Мне нужна она.

— Ах, Ирочка? Что же вы сразу не сказали? Сейчас найду телефон. Пишите…

«Алло», прозвучавшее через пять минут, оказалось самым прекрасным звуком, который он услышал за последние несколько лет. Возможно, только плач едва появившегося на свет Пола затронул его душу сильнее.

— Это я, — только и смог произнести он и по мгновенно повисшему в трубке ледяному, тяжелому молчанию сразу понял: его узнали.

Ира молчала как-то каменно, мощно, всеобъемлюще. Ничего хорошего не предвещала эта бесконечная тишина. Наконец она только и спросила:

— Зачем?

— Что «зачем»?

— Зачем вы звоните? — Это холодное «вы» моментально окатило его разрушающей волной осознания своей вины. Он собрался с духом:

— Я получил твое письмо и…

— И решили облегчить душу?

— Ирочка, я очень виноват, я понимаю, но, видишь ли, отношения двоих людей — это только их отношения. Это был наш общий выбор с мамой. И дети должны его принимать. Ты же знаешь: я никогда, никогда в душе не расставался с ней и о вас не забывал ни на секунду. Если бы только она сообщила мне, если бы я узнал, что больше ее не увижу! Я бы приехал, примчался бы, несмотря ни на что, поверь мне!

— …

— Ира, мне казалось, что ты старше других и понимаешь, какой непростой может оказаться жизнь и…

— Она проще, чем ты думаешь!

На секунду ему показалось, что она смягчилась. Он обрадовался и прозвучавшему «ты», и горячности в ее тоне: ей не было все равно, она не стала равнодушной и не вычеркнула его из своей жизни!

— Просто не надо врать! — добавила она, как отрезала. — Ты обманул нас: меня, Сашку, Вовку. Столько всего наобещал и ничего не исполнил. Ты — предатель!

— Ира, предатель я по отношению к родине, а вас я люблю!

— Я ничего не хочу об этом слышать! Я вообще больше не хочу ни слышать тебя, ни видеть!

— Ириша, я прошу тебя! Я думал, хотя бы ты прощаешь меня, я надеялся, что когда-нибудь ты объяснишь Сашуре и Вовке.

— Я могла бы простить тебе это идиотское сотрудничество с американцами, это еще более идиотское бегство, но простить тебе мамину смерть я не могу. И никто из нас не сможет, слышишь? Ни я, ни Вовка, ни твоя обожаемая Сашура!

Человек потрясенно молчал. Конечно, он мог бы сказать о том, что если бы не его работа, не было бы ни Сашуры, ни уж тем более Вовки; что если бы он не отправился в Штаты, его с превеликим удовольствием отправили бы в гораздо менее приятное место, где свидания с родными, конечно, возможны, но и то раз в год в присутствии конвоира; что смерть матери… Хотя об этом он решился спросить:

— Каким образом мой отъезд связан с маминой смертью?

— Ты разве не знаешь, что раковые клетки могут вырасти из-за переживаний и…

— Так у нее был рак?

— Да. И знаешь какой? Рак шейки матки. Исключительно женская болезнь. В ней погибала женщина, и это ты убил ее!

— Зачем ты так?!

— А как? Это все ты виноват! Ты! Все из-за твоего вранья!

— Я никогда не врал ей.

— Пусть так. Но нас — детей — ты обманул.

— Ты что-нибудь слышала про ложь во спасение?

— Разбитые мечты и слезы в подушку — это ты называешь спасением?

— Ира, если бы вместо тебя сейчас говорила Саша, я бы не пытался объяснять. Это у нее лишь в творческих фантазиях буйство цветов и красок, а в жизни есть место только для белой и черной. Но ты ведь уже взрослая женщина, ты должна понимать: в жизни бывает все, и ложь — подчас единственный выход для того, чтобы все хотя бы какое-то время были счастливы.

— Ложь не может быть выходом!

— Ложь порой гораздо блаженнее правды!

— Ложь приносит несчастье!

— Не больше, чем правда, дорогая, не больше, чем правда!

— Я не верю тебе.

— Не верь. Жизнь заставит тебя понять.

— Я не хочу с тобой больше разговаривать! Никогда, слышишь, никогда больше не звони мне! И еще запомни: я никогда не буду лгать своим детям!

— Это правильное решение, дочка, но если у тебя когда-нибудь не получится, дай мне знать.

Много воды утекло с того разговора, что каждой буквой врезался в его память. Он тогда сдал билет, подумал, что решения взрослых людей надо уважать. А дети стали взрослыми: у Иры своя семья, Саша на верном пути к успеху, да и Вовка уже студент — не пропадет. Теперь, если кому и нужен был Человек, так это Полу и его милой маме, что смеялась таким приятным грудным смехом, вопросительно наклоняла голову и смотрела так ласково, и спрашивала нежно: «Трудный день?»

Сегодня он ответил ей, что день обычный. Он и вправду ничем не отличался от остальных, потому что каждый из прожитых дней по-прежнему оставался трудным, а в последнее время и вовсе невыносимым. Слишком сложно было свыкнуться с мыслью, что она была так близко, а он не удержал ее, не схватил, не прижал к себе, чтобы не отпускать никогда-никогда. Слишком больно было осознавать, что она отреклась от него окончательно: и не только в душе, но и на бумаге. Перед глазами все стояла эта бумажная этикетка куколки из парижской лавочки, а на ней другая, разрывающая сердце фамилия.

— О чем ты все время думаешь? — Новая Машенька забрала у него тарелку.

— Да так, ни о чем.

— Нет, о чем-то все-таки думаешь.

— …

«Думаю. Думаю о том, что же ты наделала, Сашура, Сашенька, Саша?!»

25

Саша окунулась в работу. Бешеный ритм столичной жизни после практически месячного отсутствия в Москве подхватил ее и закружил в обычном вихре повседневной суеты. Она подписывала контракты, оговаривала условия организации очередных выставок, общалась с коллегами. Она много и неустанно трудилась. Она так привыкла, она так жила. Но отчего-то, как ни старалась, не могла теперь получить былого удовлетворения от работы, будто бы что-то оставалось недоделанным, нереализованным, что-то, что она не могла до конца прочувствовать и определить. Произнося свое дежурное «Здравствуй, куколка», она не испытывала тех положительных эмоций, которые обычно сопровождали завершение работы. Уже и куклы ее «Гарема» практически все были готовы, и места их на сцене были распределены, и все задуманное в воображении более чем удачно воплощалось, а она вместо привычного волнения перед новой выставкой, вместо предвкушения успеха продолжала ощущать какую-то совершенно несвойственную ей растерянность и даже неуверенность в качестве своей работы.

— Отличные куклы! Столько экспрессии, огня вот в этой молоденькой танцовщице! И грусть в глазах этой женщины, окруженной детьми, — говорила директор галереи, которой Саша продемонстрировала свою работу. — Это просто замечательная идея: всего один сюжет, и так много кукол, тканей, фактур. Я уверена, что твой «Гарем» не останется незамеченным. Если и не получишь Гран-при, то уж лауреата на каком-нибудь конкурсе точно сорвешь. — Она пела дифирамбы, а Саша кивала, натянув на лицо вежливую улыбку, и старалась понять, почему ей нет никакого дела до того, получит ли эта работа какой-нибудь приз или останется незамеченной.

— Может быть, ты хотела сделать что-то еще, а у тебя не получилось, поэтому и итоговый результат потерял значение? — предположила Ира. Она пришла на открытие выставки и горячо хвалила Сашин «Гарем», получив в ответ лишь недоуменное пожатие плечами.

— Вроде все сделала как хотела.

— У тебя снова творческий кризис, ты всем недовольна, и тебе опять надо куда-нибудь сорваться за впечатлениями, — это уже Маруся встряла во взрослые разговоры.

— Ох, нет! Я уже навпечатлялась на годы вперед. И скажи своей матери, что я больше ничего не скажу даже под прицелом ее пристального взгляда.

Ира опустила глаза, подумала: «Не хочешь — не говори. Только зря ты молчишь».

Саша тоже больше ничего не сказала, хотя могла бы ответить: «Ты ведь тоже молчишь о чем-то своем».

— А по-моему, Сашка, ты просто прибедняешься! — Это уже тетя Валя. — В жизни такой красотищи не видела! А ткани просто фантастические! И где только такие взяла?

— В Стамбуле.

— Ну конечно! Как я сразу не догадалась?! У тебя же все всегда должно быть по высшему разряду. Где еще достать одежду для гарема, если не на Востоке? В общем, одно слово — молодец! Машуля бы тобой гордилась.

Саша залилась краской. Похвалы близких были и важны для нее, и приятны, но все же сама за себя она гордости не испытывала, подленький внутренний голос осторожно нашептывал, что нелишним будет придирчиво рассмотреть работу еще раз и все же определить, чего в ней не хватает. В ее гареме явно чего-то недостает. Или кого-то?

— Ты думаешь? — Ира в сомнении наклонила голову. — По мне, так абсолютно законченный сюжет: там танцуют, здесь сплетничают, в углу играют с детьми, в другом что-то ткут. Ты же хотела изобразить повседневность. И получилось.

— Правильно, Ирочка! — снова тетя Валя. — А ты, Сашка, прекрати заниматься самоедством, а то я решу, что ты лукавишь и просто напрашиваешься на лесть.

— Я вспомнила! — Маруся даже подскочила на месте от неожиданно пришедшей в голову мысли. — Ма, помнишь, ты все расстраивалась, что Саша не делает мужчин? Вот его-то тут и не хватает. Ну, падишаха или султана какого-нибудь. Уж не знаю, как его там.

— Не-е-ет, — три женщины отвечают девочке нестройным, но дружным хором. Тетя Валя и Ира уже достаточно опытны для того, чтобы понять, что в данном случае мужчине в царстве женщин не место, а Саша, хоть и рисовала в воображении танцы вокруг паши, по-прежнему считала, что мужчина не вписывается в ее сюжеты.

— Всего здесь достаточно, даже с избытком, — резюмировала Ира и, сославшись на то, что Петечка дома один, утащила с выставки и Марусю, и тетю, соблазнив домашним борщом.

Скорее всего, они были правы. И зрителей «Гарем» не оставил равнодушными. Люди останавливались перед экспозицией, внимательно рассматривали персонажей, о чем-то переговаривались. Знакомые не забывали одобрительно кивнуть головой и выставить вверх большой палец, коллеги жали руки и произносили кокетливые фразы о белой зависти, публика приняла восточных женщин на ура, и только автор не испытывала и намека на эйфорию.

— Кого-то здесь все-таки не хватает.

Саша вздрогнула даже не от того, что кто-то за спиной произнес вслух ее собственные мысли, а потому, что сразу же поняла, кто именно это сказал. Можно было проигнорировать это выступление, можно было бросить холодный взгляд, обдать презрением и, не проронив ни слова, удалиться. Она бы так и поступила, если бы нашла в себе силы хотя бы обернуться. Но ей больше всего на свете хотелось исчезнуть как можно быстрее, оказаться от него как можно дальше, затеряться в толпе. Но бегство не осталось бы незамеченным, какой-нибудь ушлый репортер наверняка успел бы заснять странное поведение художницы и сопроводил бы кадры едкими надуманными комментариями. И она не убежала, не скрылась, не растворилась, а продолжала слушать, что говорил осторожный, вкрадчивый голос:

— Кого-то очень важного, я бы даже сказал, незаменимого.

«Сейчас скажет о падишахе. Еще бы не пройтись по моей боязни мужчин. Он же метко определил, что я их не делаю!»

— У тебя «Горе от ума» без Чацкого или, если хочешь, «Бедная Лиза» без самой Лизы. Нет главного героя!

— Мне он не нужен. — Хотела ответить спокойно, но ничего не получилось: агрессия и раздражение не желали прятаться за притворством. Ей бы очень хотелось надеть маску равнодушия, но разве можно приказать сердцу: этот человек вызывал эмоции, которые против воли выплескивались в словах.

— А она?

— Что? — от неожиданности Саша даже обернулась. Теперь она смотрела на него, понимала, что поступает неправильно, но все равно смотрела. Вместо нахального, вызывающего взгляда, который ожидала увидеть, она встретилась с глазами побитого пса, несмотря ни на что любящего своего хозяина, подобострастно виляющего хвостом и спрашивающего заискивающе: «В чем же я провинился?»

— Может быть, здесь не хватает ее?

— Ее?

— Старшей жены. Здесь нет очевидности. — Он показал рукой на кукол. — Кто из них главный?

— Какая разница?

— Ты же художник!

— И?…

— Художник не может забывать о своих персонажах.

Саша озадаченно молчала, а он продолжал:

— Каждая из них хочет стать старшей женой, но какая именно ею является — непонятно.

Саша произнесла растерянно:

— Никакая.

— Так не бывает. В гареме она должна быть.

— А в твоем гареме она есть? — Саша не удержалась от издевки.

— У меня нет гарема.

И вот теперь у нее получилось: холодный взгляд вырвался из ее глаз мощной презрительной волной и облил его, не пощадив ни одного миллиметра лица, которое она не забыла и которое ей очень хотелось и поцеловать, и расцарапать. Этот ледяной поток сорвал с него маску подобострастной собаки, он, возможно, пришел извиняться, но не терпеть издевательства:

— Но если бы был, ты определенно стала бы в нем старшей женой. — Сказал и спохватился, и засуетился, и запереживал, увидев, как мгновенно сузились ее глаза, как сдвинулись в гневе брови, как разлился по щекам румянец праведной обиды: — Прости, прости, я не хотел этого говорить, не хотел этого делать.

Саша лишь усмехнулась:

— Ты уже сделал все, что хотел. — Сказала и пошла прочь, но он не собирался сдаваться: снова возник перед ней, перегородил путь:

— Постой! Ты же понимаешь, я не случайно пришел. Я специально ждал твоей выставки, искал, где она будет проходить. Ты же сбежала, не оставив мне ничего, кроме имени. Какое счастье, что ты достаточно известна и мне не пришлось брать в справочной координаты всех живущих в Москве Александр Андреевых. Знаешь, если бы ты повезла своих кукол в Шанхай, в Петропавловск-Камчатский, в Канберру, я бы поехал куда угодно, лишь бы поговорить с тобой.

— О чем?

— Ты считаешь, нам не о чем разговаривать?

— Если бы я думала иначе, я бы поговорила с тобой еще в Анталии, но у меня по-прежнему нет ни желания, ни сил, ни слов для общения.

— Возможно, у тебя найдется хотя бы пара хорошеньких ушей, а говорить буду я.

Саша подняла на него тяжелый взгляд: прямо перед ней стоял ее мужчина, и он был не свободен, а самое последнее в жизни, что она могла бы простить и принять от мужчины, всегда было, и есть, и будет — предательство семьи.

— Пара хорошеньких ушей есть, наверное, у твоей жены, а мои давно перестали быть таковыми, потому что слышали слишком много лжи.

— При чем здесь моя жена? — искренне удивился Сергей и, увидев, как Саша снова брезгливо поморщилась, тут же попытался поймать ее взгляд и сказал тихо и твердо: — Прости.

Саше вспомнился хриплый, надрывный голос брата:

А может быть, простить и не рубить сплеча?

Чтоб не разрушить крепость жизни сгоряча?

А может быть, забыть, сначала все начать,

Чтоб все же обрести, а не опять терять?

А может быть, понять? А может быть, простить?

Чтобы не обвинять, а только лишь любить?

«Эх, Вовка! Если бы здесь, внизу, все было так же однозначно и понятно, как там у вас, наверху: место определено, фигуры расставлены, миссия выполняется. А у нас, тебе ли не знать, сплошные «может быть», «наверное» и «вполне вероятно».

«Сашура, надо уметь прощать», — вспомнились ей слова матери. «Не называй меня так!» — «Как бы я тебя ни называла, это не изменит смысл моих слов». — «Я не собираюсь учиться прощать предательство».

Саша посмотрела прямо в умоляющие, нежные и такие удивительно родные глаза и произнесла глухо и неумолимо:

— Я не собираюсь прощать предательство!

— Саша, да пойми же, я не хотел, я только…

Она жестом остановила поток готовых сорваться с его губ излияний. Переживаний с нее было достаточно: она все услышала, все сказала, все решила.

— Ты сделал все, что хотел. — Саша обошла его, словно манекен, и направилась к выходу из зала. Еще немного, еще несколько шагов, и там, за углом, можно будет присоединиться к группе коллег, сгрудившихся у декорации к диснеевским мультфильмам. Сама она не очень любила воспроизводить сцены из мультиков — там за нее героев уже нарисовали, их не надо было придумывать и воображать, только изготовить, передав детальное сходство. Но посмотреть на веселых гномов, едущих с изумрудами на вагонетках домой к своей Белоснежке, или на дотошного ослика в кибитке, пристающего к зеленому огру с бесконечными вопросами, она любила, мультяшки всегда поднимали настроение. Она успела дойти до выхода из зала, когда сквозь тихое перешептывание посетителей ей в спину полетел и больно ударил вопрос:

— А ты? Ты все сделала, что хотела?

Ей не надо было спрашивать себя, правильно ли она поняла его слова. Она знала, о чем говорил Сергей. И ей было одновременно и приятно от того, что он угадал, что именно она собиралась сделать, но все еще не собралась, и стыдно, что до сих пор этого не сделала, и еще ужасно неловко. Потому что человек, которого она отталкивала, разбирался в ее душе лучше ее самой. Она обернулась и, уже не обращая внимания на то, что на них оглядываются, ответила вопросом на вопрос:

— А если сделала?

— Ты врешь!

«Я вру».

— Откуда ты знаешь?

— У тебя на лице написано.

«Конечно, я знаю, я просто уверен в том, что ты еще и пальцем не шевельнула в этом направлении, хотя я настоятельно советовал тебе попробовать. Но ты же занята другими вещами: у тебя куклы, выставки, творческий подъем. Ты привыкла к распростертым объятиям и боишься, что тебя отфутболят. А тебя отфутболят, милая. Я об этом позаботился. У меня не было другого выхода. Ты потом обязательно поймешь. Обязательно. Потом. Думаешь, я ждал, что ты меня сейчас простишь? Даже и не надеялся. Я бы даже разочаровался, если бы это случилось. Эта была бы уже другая женщина, а не та, которая запала мне в душу, — твердая, решительная, несгибаемая. Я сегодня пришел только посмотреть на тебя. Нет, вру, конечно, снова вру. Мне недостаточно просто смотреть на тебя, я хочу большего, я хочу получить все, мне не нужно малого, я буду сыт только многим, поэтому я и пришел: пришел напомнить о том, что мечты необходимо пытаться воплотить в жизнь. Я уверен, что твои желания не ограничиваются изготовлением нескольких замечательных фигурок восточных женщин. Ты говорила мне о другом, ты хотела иного».

Возможно, Саша угадала бы эти мысли, если бы осталась стоять на месте, если бы хотела продолжить этот унизительный для нее разговор. Но она была уже далеко: сидела в такси в распахнутом полушубке, кисти второпях повязанного шарфа мокли на грязном резиновом коврике машины, из раскрытой сумочки рассыпалась по сиденью косметика и какие-то вечно валяющиеся в ее котомках тесемочки и лоскутки. Но она не замечала беспорядка, смотрела на себя в маленькое зеркальце, убеждалась, что лицо ее не выражает ничего, кроме смятения, и периодически повторяла водителю:

— Пожалуйста, быстрее!

А он посматривал на нее с ухмылкой, но отвечал невозмутимо:

— Снег на улице, резина летняя. В такой ситуации, мадам, лучше не спешить. Мадам так рискует не добраться по адресу.

Снег. Саша взглянула в окно: она и не заметила, как наступила зима. Пятнадцатое декабря было для нее просто числом открытия выставки, а между тем приближался Новый год, а значит, все недоделанное, незавершенное необходимо было на счастье оставить в старом. И теперь она торопилась это сделать: влетела в квартиру, сдернула с крючка в коридоре ключи — и снова вниз, в такси, опять стоять в пробках, петлять по узким улицам, не обращать внимания на взгляды водителя, прикидывающего, в своем ли уме эта странная женщина с лихорадочно блестящими глазами, которая так громко указывает дорогу:

— Здесь направо, через квартал налево. Вон там, там, за киоском, въезд. Да, правильно, насквозь через двор к забору. У ворот остановите. Нет, не доезжайте, там собаки. Все, спасибо.

— Вас подождать? — сказано с опаской, хотя предложение логичное: разве может одинокая женщина оставаться долго в этом глухом, каком-то затерянном месте на окраине Москвы?

— Нет, спасибо.

Водитель пожал плечами и уехал, пробурчав:

— Собаки ведь… Ох, бабы! Прутся невесть куда, а потом у людей волосы дыбом встают от милицейских сводок. Вот дуры! Дуры, одно слово и есть.

Он уже выехал со двора, когда абсолютно безмозглая, на его взгляд, женщина скользнула за железные ворота и присела на корточки перед умильно виляющими хвостами огромными дворнягами:

— Белка! Туман! Соскучились, бедолаги? Ну, как вы тут? Сторожите? Мои умнички! Нет, нет, в сумку не лазить. Ах, ну конечно. Какая я на самом деле глупая: явилась без колбасы! Ну-ну, не расстраивайтесь, я потом сбегаю, здесь же недалеко круглосуточный, знаете? Вам какую купить — «Одесскую» или «Краковскую»? — Саша усердно гладила громадные пушистые животы разлегшихся у ее ног в блаженной неге собак. — Вы бы, зайки, и ливерную с удовольствием съели бы, но этого я обещать не могу, подобная колбаска теперь в дефиците.

— Саша, ты, что ли? — из окошка сторожевой будки высунулся заспанный охранник.

— Я, дядь Петь.

— Чаво?

— В гараж.

— Так проходь! Нечего из моих бойцов ласковых «шариков» делать!

Саша извинилась перед «шариками», молча разведя руками, и прошла. Нащупала в сумочке ключ, достала, открыла тяжелую дверь, втянула носом воздух, пытаясь за сыростью и затхлостью различить хоть какой-нибудь отголосок знакомого, родного запаха, но ничего не почувствовала. Она шагнула внутрь гаража, включила свет. Без мотоцикла помещение казалось даже просторным. Теперь, когда единственными представителями «Ямахи» здесь остались барабаны и синтезатор, оно действительно походило на студию, как привык называть этот гараж Вовка. Саша именовала это «захолустье» репетиционной базой и упорно не соглашалась с тем, что в студии могут одновременно находиться музыкальные инструменты, мотоцикл, мешки с картошкой, канистры с бензином и главное — огромное количество без дела шатающегося народа. Когда бы она ни заходила к брату, у него на репетициях все время были какие-то люди: одни уходили, другие приходили, первые снова возвращались, заглядывали третьи, четвертые присутствовали постоянно. Саша подозревала, что не все из них были искренними поклонниками творчества ее брата, скорее, каждый знал: здесь обогреют, нальют, не дадут умереть от голода и не предложат отправляться восвояси, когда часы начнут отсчитывать новые сутки.

«Интересно, они сейчас больше скучают по Вовке или по гаражу? Или по Вовке вообще не скучают?» — подумалось Саше. Сама она тосковала по брату и ожидала, что присутствие в этом месте, где все его напоминало, окажется невыносимым, но благое намерение, подстегнувшее ее приехать сюда, видимо, переполняло и душило ее сильнее горьких воспоминаний. Она приехала не горевать и не плакать, она хотела сделать нечто важное и больше не собиралась тянуть. Методично, сантиметр за сантиметром, она начала осматривать стоявший с краю стеллаж: пролистывала каждую тетрадь, каждый песенный сборник, открывала и закрывала коробки с дисками, перекладывала с места на место какие-то отвертки, шурупы, болты и железяки неизвестного предназначения, пока не удостоверилась, что на полках того, что она искала, нет. Тогда она открыла шкаф, вывернула карманы всех висевших в нем курток и брюк (брат хранил какую-то одежду в гараже, потому что частенько оставался ночевать в своей «студии»), но опять не нашла ничего, кроме сморщенного, давно высохшего мандарина, грязного носового платка и замызганного клочка с номером какого-то телефона. Телефона! Саша почувствовала, как заколотилось сердце и тут же мгновенно вернулось к обычному ритму, как только глаза прочитали под цифрами: «Катюха». Нет, номер неизвестной Катюхи ей был ни к чему. Она искала другой телефон. Конечно, вполне разумно было бы предположить, что номер этот навсегда остался в расплющенном во время аварии мобильнике брата, но ведь она сама отдавала ему листок с накорябанными цифрами, и пусть призрачный, но все же был шанс на то, что он сохранился. В тех немногих коробках, что перевезла она с его съемной квартиры, не обнаружилось ни записных книжек, ни каких-либо других намеков на существование этой бумажки. Она знала: единственный способ найти ее — обыскать гараж. Она ни за что не стала бы заниматься подобными поисками среди Ириных вещей. Это не удалось бы сделать не то что по прошествии нескольких месяцев, но и спустя всего пару минут. У Иры все было организовано и понятно: номера телефонов должны храниться в записных книжках или в мобильниках, а не на разбросанных повсюду бумажных клочках. Если и случалось сестре второпях начеркать какой-нибудь номер не там, где положено, оплошность сразу исправлялась, а ненужный листок мгновенно отправлялся в помойку. Вовка — другое дело. Он не любил выкидывать вещи, хранил даже откровенный хлам. Чего стоили многочисленные микросхемы и провода от давно испорченных и ушедших в утиль электроприборов, ящики с поржавевшими инструментами и куски обоев, которыми они с Лялей обклеивали свою первую собственную комнату. Эти обои возмущали Сашу больше всего.

— Они мне дороги как память, — всегда отвечал Вовка на нападки сестры.

— Было бы о чем вспоминать!

— Тебе не о чем…

— Зато у тебя полным-полно воспоминаний, а кроме них, ничего и не нажил, — обычно возмущалась Саша, намекая на Вовкино то ли благородство, то ли безрассудство: Ляля ушла к другому мужчине не только с ребенком, но и с квартирой, машиной и солидными банковскими сбережениями. Брат оставил себе только гараж со своей драгоценной «Ямахой», которую всегда именовал своим железным другом. Наверное, он не знал, что железных друзей не бывает. Друзья не подводят, а железяка… что с нее взять? — Всего и богатства-то — один мотоцикл.

— Почему? Тут полным-полно других богатств, — Вовка невозмутимо обводил рукой гараж, а Саша начинала хохотать: он всерьез продолжал считать вещи, большинство из которых давно уже походили на мусор или им и являлись, чрезвычайно ценными.

Теперь же наличие всех этих ценностей давало ей надежду: она найдет то, что ищет, потому что брат никогда ничего не выбрасывал.

Он и не выбросил. Клочок бумаги с цифрами, написанными Сашиным почерком, обнаружился через два с половиной часа в чехле от синтезатора. Это было в Вовкином стиле: отправиться на встречу в студию, где по определению должны были находиться многие музыкальные инструменты, а уж синтезатор обязан был входить в их число, со своей «Ямахой». Наверняка он волновался и думал: «А вдруг у другого не такое звучание, а вдруг он сломается, а вдруг произойдет еще что-нибудь из ряда вон выходящее?» Вот и бумажку с номером засунул в чехол, руководствуясь одним из многочисленных «а вдруг» и «что, если». «А что, если в моем мобильном сядет батарейка, а если я его потеряю, а вдруг его украдут?» Очевидно, «а вдруг» не случилось, потому и бумажка осталась валяться в чехле давно забытой и никому не нужной. Никому, кроме Саши. Она торопливо расправила листок, схватилась за мобильный, но, взглянув на экран, только вздохнула: «Второй час ночи. Пожалуй, не слишком знакомым людям, пусть даже и представителям шоу-бизнеса, в такое время звонить поздновато».

— Ты тут не околела, девонька? Чаво печку-то не включишь? — в гараж заглянул дядя Петя, а за ним две заспанные собачьи морды.

— Да мне некогда мерзнуть было. Не беспокойтесь, я уже ухожу.

— Еще чаво удумала! В такой глухомани одной шататься! Сама ведь знаешь, тут до дороги по трем темным дворам протопать надо, да и по шоссе, чай, не одни только добрые люди ездят.

— Мне не привыкать.

— Привыкать не привыкать, а включай калорифер, доставай раскладушку и ложись спать, я вот тебе еще и сторожей для сугреву оставлю, — и он втолкнул в гараж обеих дворняг.

Саша была так вымотана открытием выставки, неожиданной встречей с Сергеем, изнурительными поисками, что мысль о сладком сне рядом с теплыми живыми существами показалась ей самой лучшей на свете. Через пятнадцать минут, не сняв шубы, укутавшись тремя одеялами и крепко обняв Тумана, Саша сладко спала. Во сне она улыбалась.

26

Ира проснулась в дурном настроении. Вчерашний день был просто замечательным: открытие Сашиной выставки, как обычно, прошло с большим успехом, Петечка остался дома без всяких скандалов, а Маруся, наоборот, согласилась пойти с матерью и даже умудрилась ни разу не нахамить. А потом еще Валюша решилась поехать к ним в гости, и они допоздна сидели на кухне, смеялись, вспоминали какие-то веселые истории и рассказывали анекдоты, и Миша все наливал им чай, а Валя постоянно повторяла, какой он замечательный. Ира смотрела на мужа и думала, и верила, и соглашалась, и подхватывала радостно:

— Замечательный!

Все было легко, непринужденно, приятно. Вчера. Сегодня не обещало быть ни легким, ни приятным. Сегодня она собиралась наконец искоренить ложь из своей жизни. Да, сегодня: шестнадцатого декабря. Это была их особенная дата с Саматом: число, положившее начало длинной истории между без пяти минут кандидатом наук и вернувшейся из декрета студенткой.

— Ира, я больше так не могу, — сказал он ей неделю назад.

— Я тоже, — откликнулась она по привычке: дежурные разговоры, которые ничего не меняли.

— Я снял для нас квартиру.

— Что? — Она закашлялась от неожиданности. — Что ты сделал?

— Снял квартиру и сказал матери, что поживу отдельно.

Конечно, «поживу отдельно» звучало немного иначе, даже совсем иначе, чем «женюсь», но и этих слов Ира уже не надеялась дождаться.

— И ты уже ушел?

Он кивнул:

— Дело за тобой.

— Большая квартира?

— Ты о детях? Двушка. Всем места хватит.

— Маруся ни за что не станет жить вместе с Петечкой.

— Значит, останется пока с отцом, а потом что-нибудь придумаем.

— Предлагаешь мне стать Анной Карениной?

— В общем, да. Но, надеюсь, с менее драматичным финалом.

— А как твоя мама?

— А что мама?

— Так просто смирилась?

— Не думаю, но скоропостижной кончиной не угрожает.

«Конечно, отдельная жизнь не всегда предполагает жизнь с кем-то другим».

— А эта девушка?

— Ильзира?

— Да. Твой эскорт на выставки, концерты, спектакли… Ты еще ни с кем не встречался так долго.

— Потому и понял, что не хочу больше ходить ни на какие выставки ни с кем, кроме тебя. — «И спать я больше ни с кем другим не хочу». — Ира, ты должна сказать мужу. Сейчас действительно должна!

Ира смотрела на Самата во все глаза. За последние пятнадцать лет это был, наверное, уже восьмой или десятый раз, когда она «должна была сказать мужу», но никогда до этого Самат не уходил от матери.

— Да, я действительно должна мужу…

— «И свято долг умею чтить. Страшусь желанья не таить. Молчу… и тайно я страдаю», — процитировал Самат «Десятую заповедь» Пушкина. — Предпочитаешь страдать дальше?

— Нет, нет… Я скажу.

— Когда? — Он был так решителен и настойчив, что Ира поняла: слишком долгое промедление приведет к тому, что он снова испугается, а разговоры останутся всего лишь разговорами.

— Шестнадцатого декабря? — предложила она и улыбнулась. В этот день все обязательно должно было сложиться удачно.

— Шестнадцатого, — эхом повторил он.

— Шестнадцатого, — снова она.

— Шестнадцатое декабря. — Ира в задумчивости смотрела на дверь туалета, на которой висел календарь. Наконец она открыла ее и прошла в спальню: — Миша! — окликнула она спящего мужа.

— Еще пять минут, — сонно пробормотал он.

— Миш, нам надо поговорить.

— Да-да, еще чуть-чуть.

— Миш, я серьезно!

— Выключи, пожалуйста, будильник.

— Что? Какой будильник?

— Звонит.

— Да не звонит никакой будильник, что ты выдумываешь?! Ох, это же мой телефон! — Ира мгновенно оказалась на кухне, но секунды были упущены: дети проснулись.

— Алло!

— Мам, сколько времени?

— Мам, скажи Петьке, чтобы не орал на всю квартиру!

— Да-да, я слушаю.

— Мам, так мне пора в школу или не пора?

— Мам, закрой Петьке рот.

— Закройте рот оба и дайте мне поспать еще пять минут! — Это уже Миша из комнаты.

— Хорошо. Я все поняла, я поеду. — Снова Ира.

Через двадцать минут, когда заспанные домочадцы вылезли наконец из кроватей, Ира уже стояла у входной двери.

— Мам, ты куда?

— Мам, а кто мне кашу сварит?

— Ты хотела о чем-то поговорить.

— Я на похороны, кашу сварит папа, и в школу тоже он отведет. Поговорим вечером.

— Ир, что случилось? Кто умер? Какие похороны?

Ира лишь рукой махнула, мол, «ничего страшного, ты не знаешь». Она и сама-то, в общем, не знала. Подумаешь, видела один раз, подумаешь, была допущена в комнату, обклеенную фотографиями, подумаешь, стала свидетелем чужих сердечных тайн. Все это не заставляло скорбеть и плакать по скончавшейся Луизе Карловне. Ира бы и не подумала идти на похороны, если бы не звонок начальницы, которая пропела в трубку безапелляционно: «Наверное, следует пойти попрощаться. Все-таки это наш автор». Ира хотела бы ответить, что о подобных мероприятиях обычно извещают заранее, но день был будний, а значит, рабочий, а рабочему человеку не следовало придумывать отговорки для того, чтобы не выполнять распоряжения руководства. Поэтому она беспрекословно собралась и отправилась на другой конец Москвы, чтобы положить цветы на гроб практически незнакомой женщины. Она была уверена, что других причин не было, но любой, даже не очень хороший психолог без особого труда сообразил бы: звонок редактора и поспешное бегство — та самая спасительная соломинка, за которую она уцепилась, чтобы отложить долгий, тяжелый разговор с мужем.

У дверей морга не было никого, кроме двух пожилых женщин, держащих в руках по четыре потрепанные гвоздики. Ира сначала решила, что начальница что-то напутала: все-таки автор научных статей обязан был быть уважаемым человеком в научном мире, числиться в каком-нибудь институте, иметь коллег и друзей. Здесь же вокруг не было ни скорбных глаз, ни заплаканных лиц. Вокруг вообще не было лиц, а те два, что все-таки были, выражали только любопытство, весьма далекое от печали. Она уже собиралась найти кого-нибудь из служащих и поинтересоваться наличием другого морга поблизости, когда одна из женщин с гвоздиками спросила:

— Вы к Луизе?

— Да, к Луизе Карловне.

— Ну, слава богу, мы уж думали, одни тут куковать будем.

Ире хотелось спросить, кто «мы» и почему «одни», но преодолевать свою нерешительность не потребовалось. Незнакомая дама оказалась более чем словоохотливой и дала исчерпывающие ответы прежде, чем успела услышать хотя бы один вопрос:

— Соседи мы одни у нее, голубушки, и остались. Луиза-то последние годы в своем институте разве что только числилась: ноги не ходили совсем. Те, кто хорошо ее помнил и хотел бы проститься, либо сами уже на том свете, либо одной ногой там стоят. А те, кто помоложе, отговорились занятостью. Кому охота смотреть на чужую старуху?

Ира почувствовала, что краснеет. «Смотреть на чужую старуху» и ей не хотелось.

— Нет, конечно, институт деньги выделил, место на кладбище приобрел, гроб заказал, — продолжала дама. — Здесь, как говорится, все честь по чести. Они, кажется, и венок прислали. Только что ей венок? Хотя, знаете, по большому счету, покойникам — им ведь все равно, это только живых волнует, кто придет проститься с их близкими. Вы вот пришли, и я рада. А вы кто?

— Ее редактор.

— Луизочка была бы довольна, что вы здесь. Она ведь только своими статьями и жила в последнее время. Потому, может, еще и продержалась так долго, что продолжала хоть как-то работать.

— А чем… чем она болела?

— Да и не поймешь толком. Много всего разного было. То одно прихватит, то другое, то артрит, то бронхит, то еще напасть какая. Плохо это, одной-то век вековать. У меня вот и детки есть, и племянники, и друзья еще на ногах. Случись что, народу, поди, побольше соберется. Бабы — все-таки дуры, извините за прямоту. Могла бы и устроить личную жизнь, такая ведь красавица была, а она… А! — Женщина расстроенно махнула рукой и обратилась к своей спутнице: — Я ведь права, Галь?

— Наверное, — сдержанно и печально ответила вторая обладательница гвоздик, которая то ли была интеллигентнее и сдержаннее, то ли хотела казаться.

— В общем, жила одна, умерла одна, и проводить ее, кроме нас, некому, — мрачно заключила та, что попроще. Она бы, наверное, многое еще успела сказать, если бы двери ритуального зала не открылись. Оттуда выглянула казенная дама и, надев на лицо соответствующую случаю гримасу сочувствия, пригласила пройти.

Минут пять постояли у гроба. Ира помолчала, остальные обсудили внешний вид усопшей. Вышли.

— На кладбище поедете? — поинтересовалась давешняя собеседница, и Ира не смогла отказаться.

На Троекуровском шли неторопливо за тележкой, на которой грузчики катили гроб. Ни печали, ни слез, ни оркестра. Соседки Луизы Карловны увлеченно обсуждали недавнее нападение акул на людей в Красном море и единодушно сходились в том, что все же гораздо лучше вот так, как Луизочка: дома в своей постели, а не в пасти у этой ужасной рыбы. Ира машинально переставляла ноги и не могла избавиться от навязчивого образа больной, старой женщины, будто бы ковыляющей рядом с ней и все время повторяющей с укоризной: «Половинчатая ты, половинчатая!»

«Она хочет, чтобы я стала целой, — мрачно думала Ира. — Да, именно этого она и добивалась, когда потащила меня в эту свою дурацкую комнату-молельню. Я попыталась. Честно, попыталась. Я не поехала в Париж, я не отвечала на звонки, я старалась. Но если это сильнее меня? Может, она хотела, чтобы я отсекла другую половинку? Да, именно это я и собираюсь сделать. Я все скажу. Я признаюсь мужу. И что получу? Маруся останется с отцом, Петечка, конечно, очень привязан ко мне, но, если открыть ему тайну отцовства, можно, наоборот, столкнуться с ожесточением и непониманием. Саша… Саша просто возненавидит меня. Друзья отвернутся. Я бы тоже на их месте встала на Мишину сторону. Конечно, с Саматом я проживу еще долгие годы. Возможно, даже больше, чем те же двадцать лет. Но если он умрет первым, за моим гробом, скорее всего, будут плестись два с половиной человека. И ни печали, ни слез, ни оркестра. Это верно, мертвым нет никакого дела до собственных похорон. Но я пока еще жива…»

— Телефон.

«…И как-то свыкнуться с тем, что конец моего земного существования окажется столь заурядным и мало кого затронет, действительно нелегко…»

— Ваш телефон!

«…Зато мои прижизненные поступки никого не оставят равнодушным. Всем достанется. Что же мне делать?»

— Ваш телефон звонит, — болтливая соседка Луизы Карловны уже, не стесняясь, изо всех сил трясла Иру за руку. — Вы куда-то улетели, моя дорогая.

Еще не до конца вынырнувшая из омута собственных мыслей Ирина невольно повторила последнее, о чем думала:

— Что же мне делать?

— Так ответить же! — женщина красноречиво показала на Ирину сумку, из которой доносился всем известный хит Брайана Адамса.

«Прекрасно. Вот так и на моих проводах у кого-то что-нибудь заиграет, а его и не подумают осудить. Никаких косых взглядов и затаенного возмущения. А зачем? Ведь неожиданная мелодия не помешает ни горю, ни сожалению, ни скорби. Так пускай звонит».

«When it`s love you give…» — пел англичанин свою знаменитую композицию, но Ира не собиралась отвечать на звонок. Она неожиданно поняла и приняла ответ на свой вопрос.

— Ничего, — произнесла она тихо. — Ничего, — уже громче повторила она и вдруг заулыбалась, засияла от внезапно охватившего ее облегчения. Она все-таки вытащила телефон и выставила беззвучный режим, прежде чем убрать его обратно в сумку. И все время, пока следила за опускающимся в землю простеньким гробом, пока бросала на его крышку комья промерзлой, холодной земли и корявые еловые ветки, пока стояла в дежурном молчании у свежего могильного холма, поправляла ленты на показушных венках, она постоянно чувствовала, как надрывается в немом крике чудо техники из микросхем и сим-карты.

За воротами кладбища, простившись со случайными знакомыми, лица которых сотрутся из памяти уже через несколько дней, она снова достала телефон, взглянула на дисплей: Адамс успел исполнить свой хит восемь раз и безоговорочно лидировал, хотя на сцене все же появлялся и Челентано. Не успела Ира произвести подсчеты, как Nokia завибрировала, и знаменитый итальянец потребовал срочного ответа:

— «А-а-а perque?»[17] — полетело из трубки, и женщина тут же ответила:

— Да, Мишенька?

— Куда ты пропала? Какие похороны? Я волнуюсь. И о чем ты хотела поговорить?

— Я не пропала, я на работе. Похороны уже закончились. Обойдемся без воспоминаний о них, ладно? Волноваться не надо, со мной все в порядке. Я, наверное, поеду сейчас домой. Как дети?

— В школе.

— А ты?

— На работе, где же еще?

— Ну прекрасно, значит, до вечера.

— До вечера. Погоди-ка, так о чем ты собиралась поговорить?

— Поговорить? Э-э-э… Ах да, поговорить. Так, о подарках.

— О каких подарках?

— О новогодних. Уже шестнадцатое, а мы еще ничего никому не купили.

— Это весь твой серьезный разговор?

— А ты не считаешь покупку подарков серьезным делом?

— Наверное, я должен согласиться с тем, что серьезней ничего не бывает.

— Вот именно. А еще ты должен согласиться с тем, что в выходные поедем их выбирать.

— Договорились.

Ира попрощалась с мужем и тут же снова услышала надрывный плач англичанина.

«Ничего не делать», — предупредительно подсказал внутренний голос, и трубка снова осталась неснятой.

27

— Сними трубку! Ну сними же, наконец! — От нервного напряжения и непонятно откуда взявшейся злости у Самата даже зубы заскрежетали.

Сейчас он ненавидел некогда любимого певца всей душой. Слушать в десятый раз «All for love» было невозможно. И не просто потому, что Ира не отвечала на звонок, а потому (он чувствовал), что она не хотела отвечать. Никакие встречи с авторами, разговоры с начальством или дружеский треп с коллегами до этого никогда не мешали ей шепнуть короткое: «Перезвоню». Посему оставалось всего два варианта объяснений ее молчания: либо чрезвычайное происшествие, либо отсутствие желания общаться. Оба казались Самату неисправимой катастрофой. Поэтому, услышав-таки спустя четыре часа бесплотных усилий спокойный Ирин голос в трубке домашнего телефона, он испытал одновременно и облегчение (она жива, здорова, невредима!), и разочарование (она жива, здорова, невредима, но ответить не соизволила).

— У тебя что, звук выключен?! — Он даже повысил голос.

— Нет, звук уже включен, — после некоторой заминки.

— Ира, что ты делаешь?

— Готовлю обед. Сейчас Петя из школы придет.

— Ира, я не об этом! Что ты с нами делаешь?!

— Ничего, — сказала она и тут же спохватилась: — Пока ничего. Я хотела, Самат, я собиралась.

— И что же тебе помешало? — Он предпочел бы, чтобы издевка исчезла из его голоса, но, обиженный и оскорбленный, не мог оставаться равнодушным.

— Еловые ветки и горстка земли.

— Что ты несешь? Я не понимаю! Сколько мне еще ждать?

— Самат, пойми, сейчас не время. Скоро Новый год, и вообще…

— Что «вообще», Ириша? Я задал простой вопрос: сколько ждать? День, два, неделю, две, до Нового года?

— До какого года?

— Ты это сейчас серьезно?

— Я ждала двадцать лет и никогда не требовала от тебя принимать решение.

— Теперь-то ты понимаешь почему? Ты и не хотела никаких решений. Тебе так хорошо!

«Да уж, лучше не бывает».

— Ира, а я? А мне что делать?

— И тебе ничего.

Она повесила трубку. Самат рассеянно слушал короткие гудки. Он не умел ничего не делать. Ему казалось, что время, проведенное с Ирой, постоянно было движением к чему-то хорошему, настоящему, ценному. И вот теперь, когда он стоял на пороге, находился у финишной черты, она предлагала сойти с дистанции. Он не мог ей позволить так поступить. Это было бы ошибкой, насмешкой над чувствами, вообще полным фиаско. Он пойдет к ней. Просто приедет, и все. Да, так он и поступит. Лекции закончились, в кабинете ничто не держит. Все. Бумаги в папках, руки в рукавах дубленки. Бег вниз по лестнице. Он должен посмотреть ей в глаза. Просто заглянуть, просто почувствовать, просто понять. И если поймет, что стоит ждать, тогда он будет, будет ждать еще пять лет, еще десять, двадцать, — столько, сколько она захочет, а потом…

— Самат!

Он обернулся. К такому обращению в стенах института Самат Зуфарович не привык, тем приятней стало осознание, что по имени у всех на виду его окликнула прехорошенькая барышня.

— Ильзира?

— Я просто проходила мимо, решила узнать, как дела.

«Ну да. А адрес моей работы тебе, наверное, привиделся во сне».

— Все в порядке, спасибо. Я как-то не думал, что у молоденькой девушки так много свободного времени, чтобы интересоваться делами такого зануды, как я.

— А я надеялась, что вы… ты… станешь интересоваться моими делами…

— Я просто, ну, ты понимаешь… — Самат впервые оказался в такой ситуации, но это не помешало ему сказать именно то, что одни обычно говорят, а другие ожидают услышать: — …закрутился как-то.

— Ты ушел из дома?

«Кто из вас кому позвонил: мама тебе или ты ей?»

— Ушел.

— Надолго?

— Не знаю. Возможно, навсегда.

— Ты ушел к кому-то? — Глаза девушки наполнились слезами.

«Этого мне только не хватало. Волоокая лань влюбилась, и странно даже подумать, в каких благодарностях станут теперь предо мной рассыпаться ее родители, а уж собственная маман за Можай загонит, и поминай как звали. Был Самат, да весь вышел. А мать хитра, ничего не скажешь. Конечно, это она позвонила девушке. Интересно, что там она наплела, чтобы заставить Ильзиру поехать разведывать обстановку? Хотя это уже не важно. Теперь хотелось бы понять, как ответить на поставленный вопрос».

— Ильзира, я на одну секунду отойду, ладно? Не уходи никуда.

Самат спрятался за колонну и снова набрал знакомый номер:

— Ира, ответь честно, это очень важно!

— Перестань звонить мне домой!

— Ты не подошла бы к мобильному, а я боюсь разочароваться в Адамсе. Так ты ответишь?

— Ладно, спрашивай.

— Ты со мной или нет?

— Я всегда с тобой, Семка! А ты всегда со мной.

Он не знал, что в это время она ласково смотрела на сына, уплетающего суп.

— Я хочу знать, есть ли надежда?

— Я не знаю.

— А если я скажу, что, если ты не узнаешь, я больше никогда не позвоню?

— Ты позвонишь, Самат.

Его неприятно резанула и ее уверенность, и собственное полное имя, звучащее из ее уст только в моменты крайнего раздражения. Он не мог видеть, что на кухню к Ире зашла дочь и, скрестив руки на груди, вопросительно посмотрела на мать, он не мог слышать, что ее мобильный как раз в этот момент запел голосом Челентано, не мог знать, что именно в такие моменты Ира особенно болезненно ощущала свою раздвоенность: Самат не видел, не слышал и не знал этого. Зато несколько минут назад он видел слезы на глазах молоденькой девушки, слышал дрожь в ее голосе и точно знал, что причина этих слез — он и никто другой. Он вышел из-за колонны, дотронулся до плеча Ильзиры и сказал:

— Знаешь что?

— Что?

— Пойдем домой.

28

«Дома и стены помогают» — произносить эту фразу Человек научил даже свою жену. Она очень старалась артикулировать правильно, и от этого русские слова получались у нее особенно нежными и проникновенными. Человек получал удовольствие и от глухого, сказанного с едва уловимым придыханием «т» вместо «д» в первом слове, и от «э» в слове «стены», и от всего предложения целиком, сказанного со смыслом, а не ради показухи и демонстрации способностей в иностранном языке. Мэри говорила, и ему как-то сразу становилось и лучше, и легче, и жизнь налаживалась, и мир делался приветливей, и люди роднее. Человек любил свой новый дом: в нем было спокойно, уютно, надежно. Для полного счастья ему не хватало только одного: этот новый очаг обязан был наполниться позитивными мыслями о старом, а не горестными вздохами, мрачными воспоминаниями и пустыми надеждами.

В том, что надежды пустые, он убеждался с каждым днем все больше. Среди приглашений на рождественские распродажи и торжественные ужины, дежурных поздравлений от коллег и друзей с неизменным «happy amp; prosperous»[18] и даже специально просмотренного спама, наводненного вирусами, не было главного. Она больше не писала, хотя он забрасывал тревожными, умоляющими и даже требовательными посланиями ее почтовый ящик. Возможно, ему не стоило так волноваться. В конце концов, у нее просто могло не быть времени, чтобы тратить драгоценные свободные секунды на переписку с ним: у нее семья, дети, работа — много забот. Он бы и не переживал, если бы опыт прошлых лет не напоминал: обстоятельства меняют решения людей, и она более, чем кто-либо другой, подвержена влиянию этих обстоятельств. Каким бы несправедливым ни казалось ему ее решение молчать, не отвечать на письма и не напоминать о своем существовании на белом свете, он обязан был уважать его и принимать. К сожалению, ей уже было не пять, не десять и даже не пятнадцать лет, доводы и убеждения оказывались бесполезными, слова и мольбы оставались неуслышанными. Но, несмотря на это, ничто и никто не мог помешать ему продолжать надеяться, и включать компьютер, и в нетерпении ждать отклика с далекого сервера, закусив губу, затаив дыхание, практически остановив сердце. А потом бежать курсором и глазами по строкам с неоткрытыми письмами и щелкать клавишей удаления до тех пор, пока вместо нетерпеливого ожидания и кипы сообщений не останется и в ящике, и в душе снова ничем не заполненная пустота. А затем вставать, выходить из кабинета, встречаться своими тоскующими, сиротскими глазами с нежным, все понимающим взглядом и слышать такое ласковое и уже совершенно бесполезное:

— Тома ы стэны памагайут. — Жена всегда оказывалась так близко к кабинету, что Человек был практически уверен: она специально стоит под дверью и, напряженно вслушиваясь в тишину, старается угадать, придется ли сегодня произносить свою коронную фразу. Зачем сомневаться? Теперь всегда приходится.

— Ты думаешь? — Это тоже был его каждодневный ответ. Он спрашивал ее по-русски и в сомнении склонял голову набок. А она горячо и убедительно кивала, гладила его по щеке, тащила на кухню, где уже что-то дымилось, шкварчало, румянилось и изумительно пахло. И он подчинялся, и шел, и ел, и слушал щебетание, и тоска отступала.

Сегодня он и взгляд поймал, и щеку подставил, и позволил увести себя в царство пряностей и специй, но молчать не стал, продолжал говорить:

— А я вот так не думаю, Маняш.

Вопросительный взгляд, взмах ресниц.

— Я говорю, что не помогают стены, — перешел он на английский.

— Нет? — она снова сочувственно погладила его по щеке. — Ты грустишь, — утверждение, а не вопрос.

— Грущу, — отрицать очевидное глупо.

— Хочешь уехать?

— Куда? Меня нигде никто не ждет.

— Разве? А в Роудоне? Не хочешь поехать туда на Рождество?

— Ты серьезно? — Поверить в реальность предложения действительно тяжело. Рождество — праздник, в который все возвращаются домой, а не спешат из него уехать. — Но почему?

— В Рождество надо возвращаться домой, — сказала она, а он снова поблагодарил судьбу, неизвестно за что наградившую его, изменника и подлеца, таким подарком.

— Наверное, можно поехать, — робко согласился Человек и тут же сник, погрустнел: — Нет, мы не можем. О чем ты говоришь? Пол ведь приедет, и девушку привезти собирается. Он не так поймет. В Рождество все, и особенно родители, должны быть дома.

— Ты когда-нибудь был молодым?

— О чем ты? Я и сейчас молодой.

— Чушь! Если даже намеков не понимаешь, то наверняка уже давно состарился. Нет, не так. Ты, конечно же, сразу родился старым, если всерьез считаешь, что Пола и его девушку может расстроить наш пустующий дом. Уж наверное, им было бы гораздо уютнее в их комнатке в общежитии!

— А ты думаешь, они обрадуются?

— Еще как, дурачок! Так едем?

— Едем. — Он улыбнулся, но через мгновение погрустнел. Роудон — чудесное место. Дом старых друзей и его дом. Но в этот ли дом он мечтает вернуться?

— Что опять не так? Думаешь, слишком мало времени прошло с предыдущей поездки? Во-первых, уже почти три месяца пролетело, а во-вторых, все давно быльем поросло. Бояться не надо. Вы уже никому не нужны.

— В этом ты права, — он горько вздохнул, — никому. Никому я не нужен.

Мэри нахмурилась, даже ногой притопнула:

— Ну что за глупости! Ты мне нужен, понятно? И будь добр помнить об этом всегда.

— Слушаюсь! — Человек усмехнулся, а его жена по-детски захлопала в ладоши и снова потянула его через холл в кухню.

Навстречу бросился лабрадор — бедняга уже полчаса крутился в нетерпении: когда же наконец начнут раскладывать по тарелкам всю ту божественную пищу, что пряталась в стоящих над его головой кастрюльках и сводила в судорогах предвкушения его желудок. Пес знал: сначала положат хозяину, и тот станет есть и нахваливать, и слушать щебетание хозяйки. А она будет говорить, не останавливаясь ни на секунду, и каким-то непонятным образом умудряться при этом жевать и проглатывать вожделенные кусочки, которые пес будет гипнотизировать: а вдруг невзначай что-нибудь свалится с вилки на пол!

— Я думаю, с отъездом лучше не тянуть, — сказала женщина, а собака подумала: «Началось!» и уселась между хозяев, чтобы не пропустить ни одного слова и ни единой крошки. — Сегодня какое, пятнадцатое? Значит, числа двадцатого можем лететь. Как думаешь, стоит сказать соседям, или они ополчатся на нас, как в том фильме, помнишь? Ну, где пара собралась в круиз и не стала вешать иллюминацию на дом, а соседи еще требовали у них установить снеговика на крыше и…

— «Рождество с Крэнками», с Джеми Ли Кертис?

— Точно! Она играла Нору. Ну, до снеговиков на нашей улице, слава богу, дело не доходит, а огоньки мы зажжем, так что не придерешься. Да, кстати, надо проверить лампочки: все ли горят. Сделаешь?

— Конечно.

— Отлично! Значит, после ужина я куплю билеты и позвоню Полу. То-то он обрадуется! Да, хорошо, что я сдала свое черное платье в химчистку заранее. Завтра уже можно будет забрать. Так. Значит, за мной платье, подарки для Рачичей, ладно, не кривись, для Нодара и Эсмы, сбор чемоданов. Твою синюю толстовку брать? Думаю, стоит. В ней хорошо на лыжах кататься. Мы ведь пойдем на лыжах? После рождественского переедания физические нагрузки просто необходимы. Ты согласен? Здорово! Значит, я займусь сборами, а ты ничего не делай, просто отдыхай и настраивайся на поездку. И ни о чем не думай, слышишь? Только друзьям своим напиши, чтобы мы не стали свалившимся на голову снегом.

— Хорошо. Спасибо. — Человек отодвинул тарелку, встал и послушно пошел в кабинет.

На морде лабрадора тут же нарисовалась улыбка: в тарелке остались обрезки мяса, и собака прекрасно знала, кому они достанутся. И уже через пару минут счастливый пес нашел своего хозяина сидящим у компьютера. Собака подошла к столу, увидела, как на мониторе курсор щелкнул по значку «Отправить», понюхала тапочки хозяина и отошла: зачем ложиться у его ног, раз он уже все сделал и сейчас наверняка встанет и отправится в спальню. А там уж лабрадору будет позволено забраться на мягкую перину и развалиться, и подставить брюхо, и наслаждаться неспешным почесыванием под откровения гостей Опры Уинфри. Пес присел у порога, но хозяин вставать не спешил. Он думал. Жена могла заболтать его, отвлечь, снять напряжение, она даже могла попросить его ни о чем не думать, но вот эту просьбу выполнить он был не в силах.

«Все-таки напишу, — решил он наконец. — Если она в последнее время молчит, это не значит, что я должен менять свои привычки. За столько лет я уже привык рассказывать обо всем, делиться планами, сообщать о своем местонахождении. Даже если ей все равно, как и где я встречу Рождество, почему это должно помешать мне сообщить об этом, если я хочу это сделать? Итак, решено!»

Курсор прыгнул к ячейке «Создать», и через мгновение пальцы Человека застучали по клавишам. Дежурные приветствия, сообщение о предстоящей поездке и еще:

«…Никогда не встречал Рождество в Канаде. Хотя, наверное, по сути, не имеет никакого значения, где ты встречаешь его, важно с кем. Знаешь, это ведь семейный праздник…»

Компьютер выключен, свет в кабинете потушен. В спальню врывается голос Опры. Лабрадор прыгает на кровать. Человек смотрит в телевизор, пытается слушать ведущую и почти не замечает, как по вискам скатываются на подушку слезы. Он плачет, не забывая гладить мягкий собачий живот. Собака абсолютно счастлива.

29

Обе собаки каким-то образом оказались на раскладушке, хотя Саша отчетливо помнила, что накануне этой привилегии был удостоен только Туман. С трудом вытащив себя из-под пятидесятикилограммовых туш, она разжала затекший кулак и в полном недоумении посмотрела на зажатую в ладони бумажку. Спать в холодном гараже, разделяя ложе с немытыми, нечесаными дворнягами, согласно ее представлениям еще могло влезть в какие-то ворота, но отсутствие малейшего понимания, для чего она здесь, почему и зачем сжимает в руке грязный листок с какими-то цифрами, просто обязано было в этих воротах застрять. Она скинула с себя пыльное одеяло, зябко поежилась, еще раз посмотрела на смятую бумажку: «Телефон, наверное, какой-то. Телефон? Телефон! Ну конечно!» И тут же вскочила с раскладушки, засуетилась, забегала в поисках сумки. Нашла ее под грудой пластинок на одной из полок стеллажа. Из сумки сначала появился кошелек, потом ключница, косметичка, какие-то давно просроченные обезболивающие таблетки, мешочек с цветными обрезками ткани, зеркальце, флакон духов. Наконец раздраженная Саша, в нетерпении перепрыгивающая с ноги на ногу и судорожно повторяющая: «Мобильный, мобильный», перевернула сумку и вытряхнула из нее все содержимое. Телефон угодил в голову Туману, и пес обиженно заворчал. Но у Саши не было времени извиняться, она уже лихорадочно нажимала кнопки мобильного, отчаянно надеясь, что ее безумное желание поговорить с человеком, номер которого она все же нашла, будет услышано на другом конце беспроводной связи.

Связь не подвела: разговор состоялся. Разговор бесполезный, никчемный и абсолютно не обнадеживающий. Музыкальный продюсер, с которым она когда-то познакомилась на выставке и чей телефон передала брату, с готовностью сообщил ей, что «все права на издание записей Владимира» он передал третьим лицам. Но открывать какую-либо детальную информацию о загадочных третьих лицах отказался наотрез.

— Согласно контракту, имею право, — безапелляционно заявил он, — делать со своей собственностью все, что угодно.

— Я вас прекрасно понимаю. Я лишь хочу узнать, кто теперь обладает этим правом.

— Александра, если я на всех углах буду рассказывать, с кем, когда и какие подписал договоры, карьера моя очень быстро закончится.

— Но у меня ведь особый случай!

— Каждый считает свой случай особым. Если начать делать исключения, сам не заметишь, как они обернутся правилами.

— Не скажете?

— Нет.

— Я подам в суд!

— Проиграете! Всего хорошего!

И он отсоединился прежде, чем она успела громко выругаться. Бранные слова произносились уже в пустоту. Глотая слезы и обнимая дурно пахнущего Тумана, она делилась с собакой наболевшим:

— Конечно, я проиграю. Кто я такая? Просто женщина, желающая сделать что-то ради памяти брата. И им, акулам шоу-бизнеса, какого рожна сдалась эта память? Был человек — хотели раскручивать. Нет человека — значит, нет. Других найдем, выберем из очереди, не торопясь. Возможно, и не самых талантливых, зато харизматичных, характерных, тех, что бабки приносить будут. А ушедших спишем в утиль. Они пользы не принесут.

Саша жаловалась псу, пыталась искренне негодовать, хотя на самом деле понимала, на кого она злится. Не на проныру продюсера. Не на правила шоу-бизнеса. И даже не на весь окружающий мир. А на себя одну. Если бы спохватилась раньше, то, кто знает, возможно, именно она оказалась бы тем самым «идиотом», перекупившим права на издание Вовкиных записей. А теперь поезд ушел, даже не показав хвост последнего вагона, в который еще сохранялась бы надежда запрыгнуть. Хоть она и выдохлась, как будто долго-долго бежала за ним по одинокой платформе затерянного в жизненном хаосе полустанка.

На душе была тоска и гнетущее разочарование, хотелось влезть в темную, теплую нору и переждать там атаку мрачных мыслей. Гараж, в котором все напоминало о брате, был отнюдь не лучшим местом для реализации подобной идеи. Поэтому Саша задерживаться не стала. Небрежно сгребла свои ценности обратно в сумочку, клочок с телефоном порвала на мелкие кусочки и выкинула, вышла на мороз. Утро было солнечным, небо голубым — насмешка над ее настроением. В такую погоду надо радоваться свежему воздуху и скрипучему снегу, а не плестись мрачно по улице, забыв на прощание приласкать собак и перекинуться парой слов со сторожем. А она плелась и испытывала лишь одно желание: забраться на заднее сиденье такси и скорее оказаться дома.

Дома мрачные мысли если и не исчезли вовсе, то все же потеряли остроту. У нее даже получилось сесть за рабочий стол и нарисовать эскиз зайца. Настроение, конечно, было нерабочим, но она сама завела традицию каждый Новый год дарить сестре собственноручно изготовленный символ предстоящих двенадцати месяцев. Она делала это уже одиннадцать раз, так что отказаться от последнего права не имела. Между тем шестнадцатое декабря, а пушистый кролик существует только в воображении. И Саша взялась за дело. Она знала: в конце концов работа увлечет, а мысли о позе модели, окрасе, размере и форме вытеснят из головы все остальные.

Она как раз заканчивала рисовать длинноухому животному бантик, когда раздался звонок в дверь. На пороге стоял молодой человек приличного вида, очевидно, чем-то сильно озабоченный:

— Вы Александра? — спросил он официально.

Саша озадаченно кивнула и тут же заметила, как озабоченность на лице гостя сменилась откровенной радостью. Видимо, его задачей было найти ее, и теперь, когда миссия оказалась выполненной, он имел полное право расслабиться. Так и случилось.

— Вам просили передать. — Он вручил Саше небольшой бумажный сверток, развернулся и поспешил вниз по лестнице, не дожидаясь не только лифта, но и вопросов, которые хоть и не успели слететь с Сашиных губ, но уже роились в ее голове: «Кто просил? Что передать? А может быть, не мне?»

— Хоть бы фамилию спросил, — пробормотала она, пожимая плечами и закрывая дверь. — Ой! — Из конверта выпал чей-то паспорт. — Ну точно! Мало ли на свете Александр! — Она выглянула за дверь: топота ног уже не было слышно. Пробежала к балкону, но и оттуда не увидела никого, хоть сколько-нибудь похожего на незадачливого курьера. — Ох и достанется же кому-то! — Саша сокрушенно покачала головой, собиралась уже засунуть паспорт обратно в конверт, но все же не удержалась, открыла документ. Женщина! Она-то была женщиной, в чьей крови всегда есть частичка любопытства, а вот паспорт принадлежал мужчине, причем… мужчине знакомому. И паспорт отправлен именно ей.

— И зачем ты мне его послал? — мрачно спросила девушка у фотографии Сергея. Так же, как большинство людей, он мало походил на себя на снимке в официальном документе, но все же был узнаваем. Пролистала паспорт. С четырнадцатой страницы ей приветственно улыбнулся новенький штамп о разводе.

— Позер! — поморщилась и отбросила корочку. — Позер и фигляр!

«Хотя находчив, ничего не скажешь. Адрес выяснил, паспорт прислал. А я теперь, значит, должна думать, как отдать. Впрочем, сложного в этом немного. Вызову такого же немногословного курьера и отправлю по месту прописки. Где ты живешь? Ага. В общем, и ехать недалеко. Потрачусь на доставку — не обеднею».

Она решительно взяла конверт, собираясь вернуть в него выпавший паспорт и отправить обратно владельцу, но любопытство снова пересилило: конверт был твердым. Уже на ощупь она определила, что бумага, скорее всего, скрывала под собой аудиодиск в обычной пластиковой коробке.

— Прислал мне любовные серенады или сонеты Шекспира? — Саша усмехнулась, взглянула на себя в зеркало: рот до ушей, щеки зарделись, глаза горят. Показала себе язык. Она была довольна.

Когда она достала диск, улыбка сползла с лица, пальцы разжались, коробка полетела на пол. Девушка стояла в оцепенении, а с пола из-под треснувшего от удара пластика на нее смотрел задумчивым взглядом брат. Трясущимися руками Саша подняла диск, прочитала название, повторила:

— Владимир Чаидзе (в отличие от нее Вовка ополчился только на самого отца, фамилия осталась нетронутой). «Возвращение». Символично… — Саша перевернула коробку, пробежала глазами по обычному тексту: типография, год издания, студия, монтаж, звукозапись, тираж 5000 экземпляров. «Продюсерский центр Сергея Палевского», — прочитала она информацию, которая все расставила по своим местам. Она открыла коробку. Оттуда выпала лаконичная записка: «Послушай четвертую песню». Девушка пробежала глазами по списку произведений, нашла: «Прощение», тяжело, горько вздохнула и вспомнила:

«— Сашка, ты должна это послушать! Прямо сейчас, слышишь?

— Если я послушаю прямо сейчас, могу сорвать свою выставку на Винзаводе. Галеристы любят пунктуальных художников, у меня через полчаса встреча, и я стою у входа в метро.

— Ты в метро?!

— В городе пробки, боюсь опоздать. Все, пока.

— Нет, стой! Сань, это важно. Я, кстати, эти стихи и продюсеру оставил. Они понравились. Я даже запись сделал оригинальную.

— Вовочка, раз это так важно и такие замечательные стихи, можно я не буду их слушать на бегу, а? Завтра приеду к тебе, и исполнишь. А то по мобильному несерьезно как-то.

— Ну хотя бы названием ты можешь поинтересоваться?

— Валяй, говори.

— «Прощение».

— Философски.

— Еще как. Оно, между прочим, о том, что мы с тобой неправильно живем.

— Вовочка, научишь меня жизни завтра, договорились?

— Договорились».

«Завтра» Вовка разбился…

Саша в нерешительности смотрела на диск. Вот так сразу поставить его, снова услышать голос брата, представить его живым она не могла. Постояла какое-то время, но все же собралась с духом, включила:

— «Болит, гнетет, мешает, губит», — запел Вовка с какой-то надрывной, до этого никогда не слышанной хрипотцой.

Саше было настолько больно, мучительно внимать знакомым интонациям, что в первый раз она даже не обратила никакого внимания на текст. Музыка была незатейливой: простые аккорды в левой руке, в правой — бой. Слов она не разбирала, жадно хватала звуки, ловила буквы. И только когда наступила тишина, она подумала, что не разобрала смысла. Взяла себя в руки, снова включила мелодию, заставляя разум взять верх над чувствами. «Вовка не хотел, чтобы я просто слушала, он хотел, чтобы я услышала».

И она услышала. Включила запись снова, а потом во второй раз, в третий раз, в четвертый, словно проверяла себя: правильно ли я понимаю, это ли он имел в виду, об этом ли тихо размышлял при жизни и громко кричал после смерти? Саша останавливала диск, снова ставила, проживала один кусочек песни, другой, словно хотела отбросить последние сомнения, будто искала подтверждение своим мыслям и в каждом отдельном слове, и во всем тексте:

Болит, гнетет, мешает, губит,

Не отпускает и волнует

Обиды боль от лжи давнишней,

Как будто есть билетик лишний

В иную дверь, в другую жизнь,

Где все возможно повторить,

На счастье шанс не упустить

И то былое изменить,

Что держит, мучает, тревожит

И непрощеньем сердце гложет.

Лазейки нет туда попасть.

И ключ от двери не украсть,

И жизнь вторую не найти.

Лишь только в этой все пути

Ведут к надежде и спасенью.

Чтоб не лежало черной тенью

Обиды горькое пятно,

Чтоб не испортило оно

Судьбы тернистые дороги,

Полезно будет очень многим

Воспоминанья отпустить,

Понять друг друга и простить.

Сомнений не осталось. Все предельно понятно. Конечно, ее спаситель без паспорта преследовал совершенно другие цели, предлагая обратить внимание на эту композицию. Но его цели могли подождать, а Вовкины ждать не должны были. Теперь это была не просто песня, не просто философское стихотворение, а самое настоящее завещание: завещание ей, Саше, которое она обязана была исполнить. Брат не получит другую жизнь, не найдет тайную дверь и никогда не вернется, он уже не сможет сделать свою судьбу «правильной», а у нее этот шанс все еще есть.

Саша аккуратно вынула диск из проигрывателя, осторожно, как величайшую драгоценность, положила его в коробку и, не выпуская из руки, будто он мог исчезнуть или раствориться в небытии, другой рукой набрала номер. Услышав ответ, коротко спросила:

— Ты дома? Можно мне приехать? — И через секунду: — Все. Через час я у вас.

30

— Через час Сашка приедет, — Ира произнесла это вслух, чтобы удостовериться в реальности происходящего.

Это было более чем странно. Во-первых, сестра никогда не баловала ее частыми визитами, а виделись они только вчера на выставке, а во-вторых, встречи обычно были запланированы заранее. А чтобы вот так неожиданно, без предупреждения, как снег на голову, — такого не случалось. Впрочем, после утренних похорон и выяснений отношений с Саматом у Иры было предостаточно тем для размышлений помимо необычного поведения сестры. «Приедет — объяснит», — решила она и вернулась к домашним хлопотам.

Объяснений, однако, никаких не последовало. Да и так ли уж важно было знать, почему, едва влетев на порог, бледная, растрепанная, чем-то чрезвычайно возбужденная Саша выдохнула вместо приветствия так громко и быстро, словно боялась передумать и не признаться:

— Я видела отца.

«Что я должна ответить? Изобразить удивление, негодование, одолеть расспросами или, наконец, сказать правду? Но если говорить откровенно, то что именно? Или признаваться во всем?» Ирино смятение было невозможно скрыть. И в иной ситуации Саша, безусловно, заметила бы, что реакция сестры совершенно не похожа на ту, которой она ожидала. Ира не рассердилась, не изумилась, ничего не спросила — она растерялась. Но Саша, сконцентрированная на своих эмоциях и ощущениях, не следила за происходящим. Ей важнее было самой выговориться, признаться, открыться, а не услышать ответ на свои откровения. И все же откровенность за откровенность.

— Я тоже, — все же выдавила из себя Ира, а потом (была не была): — И я знаю, что ты его видела.

И теперь уже и удивление, и негодование, и град вопросов:

— Как знаешь? Откуда? Где видела? Когда?

Ира отвечать не спешила. Она не была готова к разговору, тем более к такому сложному. Под пристальным Сашиным взглядом, под мощным, неизвестно откуда взявшимся натиском ее миниатюрной, даже хлипкой фигуры Ира чувствовала себя очень неуютно. Она на мгновение ощутила себя приговоренной к казни, избежать которой поможет лишь последнее слово, но не любое, а доходчивое, спокойное, единственно правильно выбранное из миллиона других, — то самое, что способно достучаться, заставить понять, поверить и простить.

— Ты, может быть, разденешься? — Ира почти не надеялась на удачу. Саша была тараном, остановить который, пожалуй, не смог бы и печально известный ураган «Катрина». Она была преисполнена желанием получить объяснения и откладывать «момент истины» не собиралась. Но за неожиданным явлением Саши последовало такое же неожиданное ее поведение.

— Ты права, — сказала она, снимая шубу. — Я накинулась на тебя, как бешеный сатир с картины Пикассо. Помнишь, он там пляшет с козлом под какие-то дудки? Я еще хотела этот сюжет позаимствовать…

Картины Ира не помнила, но желание сестры «слепить» с героев полотна кукол явно было давнишним. Сатиры — они ведь мужского пола, а ваять мужчин Саша давно разучилась.

— Я не помню, но ведь это не важно.

— Не важно, — глухое эхо. Саша была где-то далеко. — А макет нашей семьи у тебя сохранился?

— Какой макет? — Ира сразу не поверила промелькнувшей было мысли. Напрасно.

— Тот самый, который я тогда не доделала.

— Лежит на антресолях.

— Отдашь?

«Поинтересоваться, хочет ли доделать? Сказать, что я была права, когда не выкинула, когда говорила, что он еще пригодится? Поинтересоваться, сказать и все испортить». Зачем же портить? Поэтому лаконичное и простое:

— Отдам.

— Ладно. Чем это у тебя пахнет? — Саша вела себя так, будто и не слышала прозвучавшего минуту назад признания сестры.

— Рыбным супом. Петя недавно ел, сказал, вкусно.

— Нальешь?

— Конечно. Извини. Заходи скорее, — Ира не знала, что это было: затишье перед бурей или действительное окончание грозы, но те десять минут, пока Саша с наслаждением ела и нахваливала только что приготовленную уху, стали именно тем драгоценным временем, которое было так необходимо старшей сестре, чтобы собраться с мыслями.

Уха съедена, тарелка пуста, решение принято.

— Знаешь, на кого мы похожи? — спрашивает Ира.

— На кого?

— На марионеток. Дергаем друг друга за ниточки и стараемся сказать то, что другая хочет услышать.

— Это называется диалогом. И, знаешь, я бы хотела услышать правду.

— Хорошо. Видела на Памуккале. Пять лет назад. Знаю о вашей встрече, потому что переписываюсь с ним.

— Давно?

«С тех пор, как обнаружила, что ложь может быть сильнее правды».

— Семь лет.

— После рождения Петечки?

«Ты даже не представляешь, насколько точно ты угадала, Сашенька!»

— Примерно.

— Как… как это получилось?

— Я ведь с самого начала писала ему. Так — несколько сухих строк в конце маминых писем.

— А потом?

— Потом мама умерла, я писать перестала.

— А он?

— Он позвонил, но тогда я не смогла с ним разговаривать.

— А что изменилось потом?

«Родился Петечка, и Миша был так горд и так счастлив, а Самат ничего не знал, а я врала обоим и все больше запутывалась, и боялась сказать правду. Нет, я даже не боялась, я была уверена, что лучше этого не делать. И как только я поняла, что ложь может быть сильнее, удобнее правды, я поняла отца».

— Я повзрослела.

— Ты повзрослела. Вовка повзрослел. Одна я так долго оставалась маленькой. — Саша сокрушенно покачала головой.

— Вовка?

Саша махнула рукой: не важно, мол, проехали.

— Так что ты сделала?

— Написала ему. — Теперь в воспоминания окунулась Ира, хотя ей не надо было нырять глубоко. Слова эти бултыхались на поверхности памяти и возникали в сознании всякий раз, когда она смотрела на своего ребенка, который сейчас играл в соседней комнате: «Если ты когда-нибудь, дочка, не сможешь не лгать своим детям, дай мне знать».

— Что ты написала?

— Да я и не помню, Саш. Семь лет прошло!

— …?

— Кажется, что-то из Тютчева.

— При чем здесь Тютчев?

— Я же говорю: не помню. — Ира лукавила. Она бы никогда не забыла, как переписывала на листок стихотворение «Silencium», как приписала в конце: «Ты прав», как долго думала, заклеивать ли конверт, посылать ли письмо, как потом еще месяц колебалась, прежде чем все же сходить на почту и отправить за океан то, что получилось из ее соавторства с классиком. Из памяти ни за что не стерлись бы недели ожидания, когда она старалась дома первой схватить телефонную трубку, как по три раза в день бегала к почтовому ящику, как боролась с искушением написать еще много писем, не дожидаясь ответа. В любую минуту она могла бы легко почувствовать тот мертвенный холод невообразимого ужаса, когда она, уже пометив письмо от незнакомого адресата как спам и собираясь удалить послание безвозвратно из памяти компьютера, все же взглянула на тему сообщения и, увидев аббревиатуру «ФИТ»[19], тут же почувствовала сильный толчок сбившегося с ритма сердца. Она мгновенно открыла чудом уцелевшее послание, пробежала глазами по строкам, выхватила взглядом слова, которых ждала: «Теперь ты знаешь, что молчание бывает необходимым. Не спрашиваю, откуда. Но мне и радостно, и горько от того, что у меня такая взрослая дочь». И Ира стала переписываться с отцом, а Тютчева читать перестала.

— Чаю хочешь?

— Не хочу я чаю! Хочу узнать, почему ты нам ничего не сказала? — насупленные брови, искры из глаз — Саша была похожа на нахохлившегося воробушка, который перепутал себя с коршуном и решил, что может заклевать кого угодно.

— А ты сама не догадываешься? — Ира спросила мягко, протянула утопающей в гневе Саше спасательный круг.

— Догадываюсь. — Саша согласилась воспользоваться помощью. — Я бы тебя убила и Вовку уговорила бы помочь.

— Это слишком простой способ мести, ты определенно придумала бы что-нибудь поизощренней. Ты же не какой-нибудь ремесленник, не простой палач, а самый настоящий инквизитор, который обвиняет, доказывает свою правоту, приговаривает и незамедлительно приводит приговор в исполнение, заставляя жертву медленно гореть в огне или погибать в каменной стене непонимания и осуждения. Ты бы вычеркнула меня из собственной жизни, растерла бы в порошок, забыла бы о моем существовании.

— Неужели ты думаешь, что если я вычеркнула отца из собственной жизни и документов, то сумела заставить себя забыть о его существовании?!

— Я не знаю.

— Если бы я смогла это сделать, то моя Герда ехала бы на олене с Каем, Джульетту под балконом ожидал бы Ромео, а княжна Тараканова сидела бы рядом с графом Орловым в будуаре, а не с крысами в камере Петропавловки!

— Где крысы? Я тоже хочу их увидеть. — В кухонную дверь просунулась голова ребенка.

— Нет, никаких крыс. Ты уроки сделал? — Ира обрадовалась возможности разрядить ситуацию.

— Ага. Саш, хочешь, я тебя в Соника из мультфильма научу играть?

— Хочу, только не сейчас.

— А когда?

— Потом, ладно?

— У тебя всегда потом, — обиженно пропыхтел Петя и, выбрав из вазы с фруктами самое большое яблоко, удалился, не забыв добавить слова, заставившие обеих сестер улыбнуться и окончательно забыть о вспышке Сашиного возмущения: «Ох уж эти мне взрослые разговоры».

— Совсем большой, — проводила Саша взглядом ребенка.

— Сама удивляюсь.

— Мишка, наверное, гордится…

— Угу.

— Ты чего?

— Ничего, все в порядке.

— Нет. Ты скисла и не хочешь говорить о Петечке. И это странно, потому что о нем ты хочешь говорить всегда.

«Я хочу говорить о Петечке, я не хочу говорить о том, как им гордится Миша».

— Просто мы ведь совсем о другом разговаривали.

— О другом. — Саша мечтательно посмотрела в окно, не глядя на Иру, спросила: — Что он ответил тебе? Что написал?

— Что он негодяй, лжец, обманщик и еще много подобных эпитетов.

— И что ты ответила?

— Ничего особенного.

— И все же?

— Написала: «Ты просто Человек, пап».

— И потом вы стали общаться?

— Да.

— Значит, когда ты вручила мне послание от Нодара и Эсмы и с круглыми глазами рассказывала о том, какие они молодцы, что нас нашли: «Мамы нет, квартира продана, живем в других местах», ты знала о том, откуда у них наш адрес. От него, да?

— Да.

— А моя встреча с ним? Это ты все подстроила? Ты сообщила?

— Сашенька, это случайность, клянусь тебе! Ваша встреча — всего лишь стечение обстоятельств.

— А ваша? Или ваши? Сколько их было?

— Всего две.

— Ну, одна на Памуккале, я поняла. Знаешь, ты была бы ему хорошим напарником в темных делишках. Я ведь даже не знала, что ты была в Турции.

— Вовка знал.

— Вовка? Откуда?

— От меня. Он все же чаще звонил, интересовался делами, планами, настроением.

— Тебе? Он тебе тоже звонил?

— Да. А ты почему-то думала, что мне никто из вас не нужен, считала, что у тебя куклы и Вовка, у него — музыка и Сашка, а у меня — муж и дети. И в твоем представлении — это тот самый полный набор, необходимый женщине для счастья.

— А это не так?

— Знаешь, в наборе тоже бывает недокомплект.

— Значит, мы обе сейчас в разобранном, растерзанном, неукомплектованном состоянии. — Сашино спокойствие и задумчивость уступили место печали. — И брата у нас больше нет…

«Сказать — не сказать? Хотя смысла скрывать уже нет никакого».

— Брат есть.

— Ох, Ир, вся эта болтология про ощущение присутствия и помощь с небес, наверное, имеет право на существование. Кому-то легче верить в сказки, кто-то действительно живет в них и по-прежнему чувствует близость ушедших любимых людей, но я после Вовкиного ухода пока не чувствую ничего, кроме боли и пустоты. Я не просто знаю, что его нет, я ощущаю, что его нет и никогда не будет. Возможно, это временно. Я бы хотела, чтобы он когда-нибудь вернулся ко мне хотя бы во сне, чтобы я смогла снова с ним общаться, советоваться, смеяться, плакать, но пока…

— Ты меня не поняла: брат есть не во сне, а наяву.

— Ир, ну что за бред! Какой брат? Где?

— Там… — Ира неопределенно махнула рукой, очевидно, стараясь продемонстрировать дальность расстояния. — А брат практически родной. Ему восемнадцать или девятнадцать, около того. Зовут Пол, живет в Калифорнии, учится в университете то ли на юриста, то ли на экономиста. Короче, на какого-то, не все ли равно?

— Так ты не только на Памуккале ездила, ты и там была? — Саша повторила движение Иры.

— Нет, там не была и брата не видела. Отец сюда приезжал.

— Когда?

— В сентябре.

— К Вовке?

— Да. Я все-таки не смогла не позвать. Да и времени уже столько прошло. Думаю, он может приезжать сюда без всякой опаски.

— И когда же ты с ним встречалась?

— Я не встречалась, я просто видела его на кладбище. Он не решился подойти из-за тебя.

— А после похорон?

— А после я не решилась с ним встречаться.

— Из-за меня?

«Из-за тебя. Из-за себя. Из-за него. Из-за Самата».

— Из-за всего. И потом он уехал быстро. Прилетел из Канады и вернулся туда же к Нодару и Эсме зализывать раны.

— А потом туда полетела я…

— Потом ты. Но я не знала, что он там.

— Не важно. — В Сашиной голове было гораздо больше вопросов, чем ответов, и она никак не могла установить их очередность, не знала, о чем спрашивать, на чем настаивать, в чем уличать. Наконец выбрала главное: — Уже не важно. Хорошо, что ты наконец говоришь об этом. Правда всегда лучше лжи. В любом случае.

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно.

— Ты могла бы принять любую правду?

— Конечно…

«Пойти до конца? Рассказать обо всем? Поведать о коварстве любви и прелестях двойной жизни? Ведь так хочется сделать это, открыться хотя бы кому-то, чтобы снова была живая душа, что выслушает, и пригреет, и поймет. Но поймет ли Саша?»

— …конечно, если ты не собираешься мне поведать о существовании какой-нибудь двойной жизни, многолетних секретах и таинственных любовниках, — добавила Саша со смехом и подмигнула сестре, потом театрально приложила руку к груди, закатила глаза, но произнесла очень серьезно: — Еще одного разочарования в семейной жизни я, наверное, не переживу. Или тебе есть что сказать? — тон снова стал шутливым, девушка хитро прищурилась.

«Снова в точку. Эх, Сашка, Сашка, бьешь наугад, а попадаешь в десятку».

— Нечего. При чем здесь вторая жизнь?

— Верно. Ни при чем. Это я так, по глупости. Ее ведь и нет, второй жизни. Все надо успеть сделать в этой.

— На тебя снизошло озарение?

— Свыше, — Саша грустно улыбнулась и вышла из кухни. Спустя мгновение вернулась с диском в руках: — Пойдем, послушаем.

Послушали, поплакали, обнявшись, помолчали. А потом: Ира есть Ира. Хотя любой человек бы спросил:

— Откуда это у тебя?

— Прислал один человек.

— Какой?

Саша некоторое время подумала. Ответить было и легко, и тяжело одновременно. Переживать всю историю заново не хотелось, ворошить собственные чувства к Сергею не было настроения, поэтому она все же остановилась на более простом варианте ответа.

— Хороший, — произнесла она с такой искренней уверенностью, что необходимость в дальнейших расспросах сразу отпала.

— Хороший, — тихим эхом повторила Ира. «Конечно, замечательный. Разве мог быть плохим тот, кто подарил миру Вовкины песни?» — Хороший у нас был брат. — Слово «был» далось с трудом, но Саша ведь сама говорила, что присутствия Вовки не ощущает, и Ира тоже чувствовала только горечь утраты. Старшая сестра сказала и ждала новых слез, вздохов и сочувствия младшей, но Саша не позволила ей утонуть в очередном порыве печальных воспоминаний. Она, наоборот, схватилась за Ирину фразу как за соломинку и вытащила их обеих на берег, спросив:

— Ты сказала, у нас есть еще один? Павлик, правильно?

— Верно. Но я ничего о нем не знаю, кроме того, что уже тебе рассказала.

— Так надо узнать.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— А знаешь, у меня ведь его фотография где-то в компьютере есть. Отец мне как-то прислал.

— Покажешь?

Включили компьютер.

— Симпатичный.

— Да. Наверное, на маму свою похож.

— Наверное. А папины? Папины снимки у тебя есть?

— Нет, я просила не присылать ничего. Вы могли бы увидеть случайно, я боялась.

— Конспиратор! Ну письма покажи хотя бы!

— Я их удаляла, — Ира растерялась и сникла, но через секунду вдруг оживилась, воспряла духом: — Хотя подожди-ка. — Она быстро открыла почтовую программу (чем черт не шутит), отдала команду «Получить», и через несколько секунд напряженного ожидания они уже читали, сидя голова к голове, плечом к плечу, душа к душе:

«Иришка, милая, здравствуй.

Ты снова молчишь, не отвечаешь мне, но я уже привык к перепадам твоего настроения! Видно, такая уж ты у меня получилась противоречивая…

— Половинчатая, — прошелестела губами Ира на этом месте.

— Что?

— Ничего. Ты читай, читай.

…Знаешь, я так расстроился из-за Парижа…

— Из-за Парижа? — Саша недоуменно посмотрела на сестру.

— Мы хотели встретиться там осенью, но я не смогла поехать.

…что даже не сказал тебе, что видел там Сашиных кукол. Они замечательные, очень трогательные и такие разные. А я, дурак, не купил ни одной… Что уж теперь, может, в другой раз решусь.

В общем, как видишь, настроение у меня совсем не новогоднее. Маша предложила поехать к Нодару в Канаду на Рождество.

— Маша?

— Mэри, мама Пола.

— Надо же, как бывает…

…И я, знаешь, согласился. Конечно, для нас Рождество по-прежнему менее значимо, чем для остальных американцев, но за все эти годы мы привыкли, прониклись атмосферой праздника и тоже с удовольствием погружаемся в эту магическую, загадочную кутерьму. И потом, хочется ведь как-то отвлечься, развеяться, не думать о грустном. Все-таки в эту пору каждый должен надеяться на чудо и ждать волшебства. И я буду ждать… Ждать ведь можно везде: в Москве, в Калифорнии, в Роудоне, а я никогда не встречал Рождество в Канаде. Хотя, наверное, по сути, не имеет никакого значения, где ты встречаешь его, важно, с кем. Знаешь, это ведь семейный праздник…

Надеюсь, ты тоже хорошо встретишь Новый год. Самое главное — ты будешь в окружении любимых людей, а значит, ты просто обязана быть счастливой.

Будь счастлива, дочка, в Новом году.

Целую, папа.

— Ты что, Ириш? — Саша изумленно смотрела на бегущие по Ириным щекам дорожки слез. — Это я должна сейчас рыдать, а не ты. Ты ведь привыкла к таким посланиям. Ну что ты ревешь?

«Обязанная быть счастливой, я понятия не имею, как это сделать».

— Все-все, уже успокоилась. Ты ведь знаешь, я ужасно сентиментальна. Это ты — кремень, а я рыдаю из-за любого пустяка.

— Давай-ка успокаивайся быстренько. А то как я тебя оставлю в таком состоянии, а у меня еще дел уйма, да и тебе я все планы, наверное, сломала.

— Какие у меня планы? Дома сижу.

— А дома как раз и дел-то больше всего, будто я тебя не знаю. Сейчас Маруська придет, потом Миша. Их кормить, поить, развлекать надо. Так что я пойду, наверное, чтобы не мешаться.

— Саш, когда ты нам мешала?!

— У меня действительно еще дела есть, не обижайся, ладно?

— Ладно. Только знаешь что?

— Что?

— Оставь мне ненадолго диск, хорошо? Я послушать хочу.

— Конечно, только коробку отдай.

— Коробку? Бери.

Коробка для Саши сейчас гораздо важнее диска. Там — адрес, без которого все ее дела станут неосуществимыми. Ну а если уж они осуществятся, то у нее будет еще много дисков с Вовкиными песнями. Она просто поедет по этому адресу и зайдет в кабинет, и скажет… Хотя это будет потом. Сейчас она еще у Иры, только застегивает сапоги и надевает шубу:

— Кстати, а как ты собираешься встречать Новый год?

— Как обычно, дома. Хотя Маруська, наверное, уйдет после двенадцати. Большая уже, ей бы обязанность выполнить: чокнуться с родителями. И свинтить побыстрее в компанию таких же молодых и бестолковых.

— О… Старая мамашка оседлала своего любимого конька по перемалыванию косточек любимым деткам. Все, я побежала. Не хочу принимать в этом участие.

— Куда ты? А Соник? — выбежал в коридор обиженный Петя.

— Ну я же сказала: потом, временны€е рамки мы не устанавливали, значит «потом» просто еще не наступило.

— Обманщица!

— Я не обманщица, Петь, я — придумщица. Я вместо Соника лучше что-нибудь поинтереснее придумаю для тебя, ладно? Хочешь, на каникулах на елку сходим или в музей?

— Не-а. Хочу супернабор «Лего» и на аттракционы.

— Договорились, — хохочет Саша.

— Спекулянт! — сердится Ира, а спекулянт тут же ретируется в комнату, пока, не дай бог, отчего-то очень веселая и необычайно довольная тетка не передумала.

— Ладно, мегера, иди, пили сыночка, я пошла. — Саша чмокает сестру в щеку.

— Погоди. А ты-то придешь?

— К вам на Новый год? Нет.

— А где ты будешь?

Саша хитро прищуривается, наклоняется к самому уху Иры и тихонько признается:

— Я тоже верю, что в Рождество происходят чудеса. Это ведь добрый семейный праздник.

Саша уходит. Ира закрывает дверь. Обе сестры улыбаются, им совершенно не хочется плакать.

31

Он получался правильным. Именно таким, каким и должен был быть. Смесь образованного интеллигента с человеком, воспитанным в культуре кантри, личностью, с одинаковым пиететом относящейся к Элвису, Элле Фицджеральд и Леди Гаге. И не важно, что это не могли передать ни пластиковые пуговки глаз, ни тряпичные руки и ноги, ни сшитая по размеру куклы одежда. Таким он был в Сашином представлении, и таким она его видела, таким, каким хотела видеть: простым, искренним, добрым. Да, обязательно добрым, и еще щедрым, и обязательно умным, и любящим, и ласковым. Он должен был быть таким, потому что обязан был походить на своего отца.

— Пора ехать, а то самолет улетит без тебя, — произнес Сергей, заглядывая в мастерскую.

— Уже иду, только волосы приклею, — Саша старательно скручивала черные нитки в крупные, но не длинные завитки.

— У тебя приклеенные волосы?! Обманщица! — наигранно-испуганный взгляд.

— А ты не заметил? — кокетливое движение рукой по собственной прическе.

— Клей быстро, но качественно, чтобы не отвалились.

— Будет сделано.

Его голова исчезла из дверного проема, и Саша снова переключила свое внимание на другую голову. Она осторожно, завиток за завитком прикрепила «кудри», расправила немного скрючившиеся у модели руки и ноги, отряхнула ей миниатюрную рубашку и джинсы и сказала:

— Здравствуй… — Нет, Саша не произнесла «куколка», она назвала имя.

32

Саша ехала по заснеженной, пустынной трассе. В это время большинство канадцев уже чинно сидели за накрытыми столами и наслаждались рождественской индейкой или гусем, а особо нетерпеливые, возможно, успели добраться уже и до тыквенного пирога со сливовым пудингом. Так что редкая встречная машина могла бы помешать Саше снова окунуться в дикие половецкие пляски вековых сосен. Но пейзажи, красивые и завораживающие, сейчас оставляли ее равнодушной. Она не могла любоваться настоящим и не хотела вспоминать прошлое, она уже всеми своими мыслями улетела в будущее, в котором после слез и объятий, после беспорядочных вопросов, оправданий, громкого, счастливого, кажущегося нелепым смеха она вдруг вспомнит и скажет:

— Я же не одна приехала, у меня есть подарок.

И все опять хором заговорят, и сгрудятся вокруг ее чемодана, и будут требовать показать и гадать наперебой, «что там такое интересное». А потом она достанет, и спустя несколько секунд восхищенного молчания он произнесет:

— Это же… это же…

И Саша ему поможет, договорит сама:

— …мой брат Пол.

И все, конечно же, сразу начнут сравнивать и непременно найдут куклу невероятно похожей на оригинал. А он, обладатель подарка, обязательно признается:

— А знаешь, Сашура, вы ведь очень похожи.

Она даже не удивится, она уже знает об этом. Она ведь тоже и бесхитростная, и не жадная, и не глупая, и не злая. Конечно, уже не столь откровенна и открыта, как раньше, но в этом виноват только возраст. Так что Саша просто закивает радостно и согласится:

— Только волосы разные.

— Точно. У тебя прямые, а у Пашки на Ирины больше похожи.

Потом помолчат мечтательно, и Саша добавит:

— Надо бы сравнить как-нибудь.

А он пообещает громко и твердо, не оставляя ни малейшего сомнения в правоте собственных слов:

— Сравним обязательно!

А потом он посмотрит на бирку, которую Саша специально приделала к кукле, хоть она и не предназначалась для продажи. Повесила для того, чтобы он прочитал надпись. И он прочитает, и улыбнется, и повторит растроганно:

— Made by Alexandra Chaidze.

Саша скосила глаза на лежащую на соседнем сиденье куклу и улыбнулась. Это была хорошая идея. Ира наверняка решила, что сестра повезет отцу в подарок не доделанный когда-то макет семьи, но зачем тянуть за собой прошлое, когда можно наслаждаться настоящим? Нет, композицию Саша доделала: подправила фигурки, расставила по местам и водрузила в мастерской на полку, на самое видное место, чтобы иметь возможность как можно чаще любоваться своим счастливым, безмятежным детством и теми родными людьми, которые ей его подарили.

Она въехала в Роудон, и холодный, чуть мрачный пейзаж зимней дороги сменился теплыми, яркими красками. На празднично украшенных улицах встречались веселые компании людей, переходящих от дома к дому и поющих рождественские гимны. «Наверняка меня примут за подобных гостей и даже не станут спрашивать: «Кто там?» — подумала она и, колеся по узким переулкам и уже не обращая внимания на светящихся огоньками снеговиков и Санта-Клаусов, снова вернулась в будущее.

После объятий и подарков ее, конечно же, потащат к столу. И у нее тоже случится первая, но теперь уже точно не последняя в жизни рождественская индейка. А потом дядя Нодар, как старший и во всем любящий порядок, непременно спросит:

— Ты надолго, Сашенька?

— Дней на пять.

— Всего? — расстроятся хором.

— Мне очень надо встретить Новый год в Москве. Там ждет один человек.

— Очень ждет? — по-отечески настороженно спросит папа.

— Очень.

— Положительный? — дядя Нодар прищурится, нарочито пристально посмотрит на нее и затеребит усы. А она не испугается. Она и ответить может, и укусить больно:

— Ну, по крайней мере, одно положительное качество у него, бесспорно, имеется. Насколько я знаю, он не интересуется американской разведкой.

И наверное, на какое-то время в комнате повиснет тишина, только и будет слышно, что потрескивание поленьев в камине. Саша почему-то не сомневалась, что в доме обязательно будет камин. Ей очень этого хотелось, а в это Рождество все мечты должны были сбываться. Угольки засветятся ярким оранжевым цветом, дерево будет гореть, а Мэри (да, это должна быть непременно она, ведь если папа выбрал ее, то наверняка она и умная, и любящая, сглаживающая все углы) засмеется, а вслед за ней и все остальные. И с этим смехом окончательно исчезнет и из комнаты, и из души каждого из присутствующих и неловкость, и чувство вины, и обида, и непонимание.

Саша остановила машину у знакомого дома, пошла по тропинке к крыльцу, крепко прижимая к себе куклу. И вдруг из-за угла, прямо навстречу к ней вышел гордый, прекрасный северный олень. Он постоял, глядя прямо на девушку, потом энергично мотнул головой, словно одобряя и подбадривая ее, будто признавал ее правоту и во всем соглашался с ее действиями, и побежал прочь, совершенно не интересуясь тем, что же случится дальше. А дальше совершенно счастливая Саша поглядит ему вслед и уже не просто пойдет, а побежит к двери, и нажмет на кнопку звонка, и услышит, как знакомый и такой любимый голос прокричит: «Я открою».

Эпилог

— Открывай!

— Давай, давай скорее!

— Сашка, ну не тяни резину, нам всем интересно!

— Мой подарок, когда захочу, тогда и открою.

— Не вредничай! — Маруся.

— Открой, открой! — Петечка.

— Вообще-то, она абсолютно права. Возможно, там что-то личное. — Это, конечно же, Ира.

— Да отстаньте вы все от человека, — вступает в дискуссию Миша.

— Нет, это очень интересно, день рождения у старшей сестры, а подарки дарят младшей. — Сережа, как всегда, ироничен и не упускает случая поддеть жену.

— Да, пап, — Саша оборачивается к отцу. — Как-то действительно несправедливо.

— Нормально. Иришке я уже подарок привез, а здесь, — Человек кивает на конверт, — вовсе не подарок, а просто выполненное наконец обещание.

Больше Сашу не надо упрашивать, она быстро открывает конверт, хотя уже догадывается, что в нем лежит. Да. Так и есть. Билеты с открытой датой Москва — Флоренция.

— Один для тебя, другой для Иринки, — уточняет Человек.

— Мы поедем одни? — Радость все же омрачена небольшим разочарованием.

— Нет, конечно. Мы прилетим к вам из Сан-Франциско.

— Мы?

— Ну, в конце концов, надо же вас познакомить с братом. Раз уж день рождения Иры выпал на жаркую пору его экзаменов, почему бы не перенести время встречи, а заодно уж и место. Или не нравится место?

— Очень, очень нравится, пап, — Саша спешит поцеловать отца.

Ира тоже хочет это сделать, но не успевает, потому что в прихожей на столике заливается голосом Брайана Адамса ее мобильный. Стараясь сохранять спокойствие и фальшиво улыбаясь, она выбирается из-за стола, ни на кого не глядя. Ей кажется, что все присутствующие гости не только смотрят на нее, но и слышат, как громко колотится сердце именинницы. В прошлом году ей было сорок, и день рождения она по традиции не отмечала. А сегодня Саша уговорила устроить праздник, обещала сюрприз. Сюрприз, конечно, удался. Могло ли быть что-то лучше неожиданного приезда отца, который наконец поверил, что ни ЦРУ, ни ФБР уже давно не интересует не только Майкл Райтман, по паспорту которого он жил, но и собственно Михаил Чаидзе, которым он являлся. Могло ли быть что-нибудь на свете лучше и желаннее этого? Могло: в прихожей на столике заливался голосом Брайана Адамса ее телефон.

— Алло.

— Я звоню. Ты была права.

— Привет.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Как ты?

— В порядке, а ты?

— Я тоже.

— Хорошо.

Молчание.

— Ир, я женился.

— Поздравляю.

— Просто она была беременна, и ты понимаешь…

— Я понимаю.

— Ир, ты должна понять. У тебя ведь есть дети, а у меня нет.

«Есть».

— Я понимаю.

— А теперь у меня тоже будет сын, и я буду его растить, и гордиться его успехами, и переживать за него.

— Хорошо.

— Да, это хорошо, а знаешь, что плохо?

— Что?

— Что я не видел тебя сто лет и страшно соскучился. Я не могу без тебя, Ир.

— Я думала, ты не скажешь.

— Говорю. Я люблю тебя.

— А я тебя.

— Так, значит, завтра, как обычно, на нашем месте?

— Да.

Ира отключает телефон, собирается выйти из кухни, куда ушла, чтобы поговорить с Саматом, оборачивается и обнаруживает за своей спиной отца.

— Кто-то звонил? — Вопрос не праздный. Вопрос мудрого, проницательного, немолодого, все понимающего и все принимающего человека. Не отводя глаз и даже не краснея, Ира отвечает без колебаний:

— Мужчина, которого я люблю. — И тут же чувствует, как глыба давящей ее тайны начинает таять, освобождать ее от своего непосильного груза, будто этим ответом она переложила часть тяжести на плечи отца. И теперь ему предстояло решать, станет ли он помогать Ире тащить эту ношу или брезгливо уронит обратно на ее плечи.

Несколько секунд он молча смотрит на Иру, потом делает широкий шаг и обнимает, будто хочет укрыть в своих объятиях от всех жизненных невзгод, ласково гладит по голове и шепчет:

— Все бывает, доченька, все бывает.

Ира прекрасно понимает, что ничего правильного и ничего хорошего в том, что она делает, нет, но теперь она знает и другое: не только она одна уверена в том, что и такое в жизни бывает. Не только она одна. Не одна! Она не одна…

Примечания

1

Отрывок из оперы «Князь Игорь», исполняемый хором половецких девушек.

2

Татарское блюдо — тушеная баранина с говядиной или кониной.

3

Один из первых советских пишущих кассетных магнитофонов.

4

И потом, он кажется хорошим (исп.).

5

Известный грузинский военачальник, герой, прославляемый Грузинской православной церковью.

6

Закрытый пирог с бараниной и картошкой.

7

Диля в переводе с татарского означает «душа», «сердце», «ум».

8

Родная (тат.).

9

Речь идет о спектакле московского театра «Современник» «Играем Шиллера», где М. Неелова исполняет роль королевы Елизаветы I Английской.

10

Могу я посмотреть эту куклу? (англ.)

11

Пожалуйста (фр.).

12

Ее имя, имя… (англ.)

13

Что? (фр.)

14

Имя, имя… (фр.)

15

Отличная американская девушка (англ.).

16

Елена Яковлева — актриса, исполнительница роли Марии Стюарт в спектакле театра «Современник» «Играем Шиллера».

17

Почему? (ит.)

18

Счастливого и прибыльного (англ.). В рождественских поздравлениях в Европе и США коллеги, как правило, обмениваются пожеланиями друг другу счастливого и прибыльного года.

19

Федор Иванович Тютчев.

Content

Лариса Райт
Жила-была одна семья

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Эпилог

Примечания