Не верьте в аиста

I

Четыре телефонных аппарата на письменном столе подполковника милиции Кашиса цветом друг от друга разнились, но звонили все на один голос. От этого иногда случалось схватить не ту трубку — в особенности по утрам, когда телефоны звонили почти без умолку, напоминая брех разбуженных деревенских дворняжек.

Хорошо, что прибыла подмога — четверокурсник с юридического Тедис Яункалн. Он вот уже пятый день приводит в порядок архив отдела, а заодно выпрашивает себе самостоятельное задание. Настойчивость при этом он проявляет поразительную и в равной мере безуспешную. Сейчас подполковник пытается вести разговор сразу по двум телефонам, а Яункалн уже держит перед ним трубку третьего аппарата, на всякий случай прикрыв зев микрофона ладонью. Предосторожность, пожалуй, излишняя — навряд ли кто смог бы уловить смысл в обрывках произносимых Кашисом фраз:

— Да, да, слышу вас, капитан Лаува… Ясно, что ничего путного там не сделано, потому вы и поехали… Так и скажу начальнику райотдела на совещании у министра… Ладно, ладно, не так грубо… но вы там действуйте покрепче, сумма не пустячная. Желаю успеха!

Подполковник нахмурился.

Дело в том, что вчера, уже в конце рабочего дня доложили о краже со взломом в конторе одного курземского колхоза, и все планы Кашиса мигом полетели к черту. Он рассчитывал с утра спокойно подытожить то, что было сделано в августе. Но на место происшествия пришлось отправить наиболее способного инспектора отдела капитана Лауву, а тот как раз должен был на сегодняшнем совещании у министра выступить с сообщением о несовершеннолетних преступниках. Значит, говорить на эту тему придется Кашису самому, но он, как на зло, не мог собраться с мыслями.

Эджус Кашис не был суеверным. Еще чего не хватало! Но он верил в удачу, а следовательно, и в неудачу. И пуще всего он был непримирим к небрежности. Хорошо, если небрежным оказывался преступник, тогда удавалось быстро упрятать его за решетку; если же небрежность допускал следователь, то в шкафу «неоконченных дел» прибавлялись лишние папки.

Этот шкаф, жупел уголовно-следственного отдела, ночью приснился подполковнику Кашису и потому он проспал.

Сегодня, в первый день школьных занятий, в доме проспали все. Только этим можно было объяснить то, что Регина ушла на работу, не оставив на столе завтрак для мужа. Дальнейшие события развивались, как в комедии: покуда он пытался остановить кровь после пореза тупой бритвой, — править было некогда! — убежал кофе; курить натощак он не любил, поэтому надо было смолоть и заварить новую порцию; после утреннего обхода сада пришлось долго отчищать брюки и китель, запятнанные многочисленными отпечатками грязных лап Чомбе — так горячо тот приветствовал хозяина; в конечном счете ушла из-под носа его электричка. В ожидании следующей Кашис в который раз мысленно ругал жену и детей за упрямое нежелание переселяться в Ригу. Впрочем, он прекрасно понимал, что когда уйдет на пенсию, сам же больше всех будет рад возможности жить в собственном домике на тихой улочке Юрмалы…

Кашис встал и подошел к окну, из которого был виден сквер с детской площадкой.

По асфальтовой дорожке разъезжал на педальном автомобильчике малыш лет шести. При каждом повороте он с важным видом выбрасывал в сторону руку. Скорость, увы, была невелика, и его легко догнал другой карапуз, приставил к спине деревянный пистолет и победно завопил:

— Бах, бах!

Результат воображаемого выстрела оказался весьма неожиданным. Подбежала мамаша, надавала стрелку по рукам, отобрала пистолет и закинула в канал.

«Преступление и — незамедлительное! — наказание! Как просто!» — подполковник горько усмехнулся. В этом ведь, подумал он, суть проблемы, которую предстоит обсуждать сегодня. Почему дети играют в разбойников, когда они еще очень далеки от понимания, что означает ранить или застрелить живое существо? Только воспитание преграждает этим порой жестоким играм путь в характер. Человек должен вырасти сильным, но добрым, человеколюбивым. В этом и состоит чудо воспитания. Но если это чудо не состоится, в борьбу за человека вступает милиция. Караем преступников, взыскиваем с виновных. Часть наших людей занята профилактикой. Но опытных специалистов, педагогов, воспитателей у нас еще мало. Об этом опять надо говорить в очередном докладе. Но все это хорошо знают…

Пронзительная трель телефонного звонка вывела подполковника из невеселого раздумья. Почти одновременно зазвонил и второй аппарат.

«Итак, начинается…» — Кашис пожал плечами и отвернулся от окна.

— Пока, конечно, один… — кричал он в трубку. — Впрочем, если желаете, командирую брата Теодора… — кинув смущенный взгляд на практиканта, Кашис поправил себя: — Виноват, товарища Яункална… А чего же тогда пищите, если там у вас полно таких специалистов? Во всяком случае здесь он в единственном экземпляре.

Он взял трубку из рук Яункална.

— Подполковник Кашис слушает… Беда? Какая беда? Говорите громче! Ничего не слышу! — он хотел бросить трубку, но в последний момент заметил предупреждающий жест Яункална.

— Это же ваша жена, товарищ подполковник, — шепотом проговорил практикант.

— А если вы моя жена, то почему сразу не сказали? Мы уже не в том возрасте, когда флиртуют по телефону… — гудел он недовольно. — Не сердись, милая, но какая у тебя могла стрястись беда? Ах, телеграмма от твоей мамы? Так и надо было сказать! — Кашис внимательно слушал, и его лицо все больше мрачнело.

Но вот он с тяжким вздохом наконец положил трубку.

— Только этого мне не хватало… И как раз сегодня!

Подполковник пригладил свои редкие седеющие волосы и стал протирать очки в металлической оправе, делавшие его похожим на учителя земской школы. Прищурясь, близоруко посмотрел на практиканта.

— Годовая ревизия.

— Теща едет в гости? — спросил Яункалн.

— Угадали! Из Вентспилса. И притом — сегодня!

— Может, ее надо встретить? — несмело предположил Яункалн.

Реакция Кашиса была весьма неожиданна. Он трахнул ладонью по куче папок, вскочил со стула, обежал вокруг стола, схватил опешившего практиканта за руку и сердечно пожал ее.

— Поздравляю вас, товарищ Яункалн, поздравляю! Вы прирожденный следователь. Будучи холостяком, вы превосходно можете поставить себя на место любящего зятя.

Кашис любил театральные эффекты и розыгрыши, он даже утверждал, что они предохраняют его от преждевременного заржавления на посту начальника отдела. Нравились они и его товарищам по работе. Всем, кроме очередной жертвы.

На сей раз результат даже превзошел его ожидания.

Яункалн, словно выброшенный на берег лещ, хватал губами воздух и ошалело смотрел на подполковника. Довольный Кашис вновь уселся, положил руки на стол.

— Вот именно — надо встретить. Но где? Во сколько?

Теперь Яункалн скромно помалкивал. Однако молчание грозило затянуться, и он собрался с духом.

— А что, в телеграмме разве не сказано?

Кашис раскрыл уже рот, чтобы ответить, но тут снова зазвонил телефон. Не снимая трубки, он переключил аппарат на секретарскую, а после недолгого колебания и остальные три.

— Из Вентспилса можно прибыть на автобусе, на самолете, на поезде…

— А что если она приедет на такси? — вдруг вставил Яункалн.

— Полностью исключено! Вы не знаете мою тещу. — Кашис энергичным жестом руки отмел подобную возможность. — Человек, который экономит на телеграмме, не указывая вид транспорта, даже не подписывается… Одним словом, у нас есть три стратегических пункта, остается выработать оперативный план…

II

У Вариса Кашиса тоже были основания для беспокойства: оказалось, что теперь не только мать, но и сестра Расма будет работать в их школе.

— Можно подумать, в республике мало школ, где бы ты могла демонстрировать свои педагогические способности! — ворчал он за завтраком.

— Думаешь, мне больно охота возиться с такими, как вы, оболтусами еще и в рабочее время? — съязвила Расма в ответ. — И без того весь класс пасется тут с утра до вечера…

— Вот и нечего устраивать семейную лавочку! — не сдавался Варис. — А что на сей счет говорит милиция?

— Тише! — цыкнула на них мать. — Дайте папе выспаться, у него сегодня важное совещание… Я звонила в университет, но там сказали, что на практику посылают по месту жительства.

— Значит, они знают, что я буду вести уроки в твоем классе? — разочарованно спросила Расма.

— А ты надеялась, что никто не сможет разобрать знаменитые каракули в подписи Регины Кашис, — ухмыльнулся Варис. — Я же говорю — семейная лавочка!

— Дети, дети! Как вы не понимаете, что это свидетельство полнейшего доверия, — она посмотрела на часы и вскочила из-за стола. — Расма, сделай папе бутерброды; не могу же я первого сентября опоздать на урок!

— А я? — Расма тоже встала. — Чтобы Варис мог сказать, что на меня глядят сквозь пальцы!

— Ничего, яичницу может сделать себе и сам, — Варис взял миску с кашей. — Накормлю Чомбе и постучу Альберту… Надеюсь, церемония начала учебного года не слишком затянется?

— Иди воспитывай вот этаких, — вздохнула Расма.

— Три года назад ты была точь-в-точь такая же, — сказала мать, надевая плащ.

Потом взглянула в окно — там светило яркое солнце — и повесила плащ на место. «В самом деле, надо будет отпустить ребят сегодня пораньше. Продиктую расписание уроков, и пусть бегут, погуляют, пока хорошая погода».

Несколькими часами позже Варис уже сидел на небольшой яхте класса «звездный», скользившей по подернутым рябью водам Лиелупе.

На «Надире» он не раз добивался победы на республиканских и на всесоюзных юношеских чемпионатах. И всегда на фока-шкотах сидел его одноклассник и лучший друг Альберт. Экипаж был до того спаянным, что на лавировке не было нужды подавать традиционные команды. Каждый знал, что́ и в какой момент надо делать. Вот только нынешним летом — с тех пор, как его отец купил автомобиль — Альберта стали увлекать моторы и он подумывал о переходе в глиссерную секцию яхт-клуба. А жаль!

Мечты друга о скоростных рекордах оставляли Вариса равнодушным. Он терпеть не мог эти капризные трещотки, на которых даже в море не выйти. Другое дело — паруса! Это, наверно, единственный вид спорта, в котором человек еще имеет возможность один на один помериться силами с разбушевавшейся стихией. Исход этой борьбы, а подчас и жизнь зависят не от количества лошадиных сил или качества заводского труда, но от одного лишь умения капитана, его мужества, хладнокровия и прочих свойств натуры, присущих настоящему морскому волку. Что с того, если иной раз приходится изнывать от скуки в штиль? Зато когда задует по-настоящему, человек чувствует, что он сам властелин своей судьбы…

Теперь Варису хотелось сделать «шкотового» из своей подружки Астры. Но девушка упрямо отказывалась «дергать все эти бечевки» и выполнять прочие распоряжения капитана. Она любила кататься и точка! Вот и сейчас Астра уютно прислонилась к мачте и лениво перебирала струны гитары.

Варис сидел на краешке палубы, придерживая румпель пальцами босой ноги, и при каждом порыве ветра откренивал легонькую яхту. Он был в голубых плавках, на загорелой груди у него красовалась голубая косынка, голубыми были и неестественно большие солнечные очки.

— Перестань, Астра! — злился он. — А то выброшу твою тренькалку за борт.

— «Лишь для тебя, лишь для тебя моя лучшая песня звенит», — пела Астра, признанная в одиннадцатых классах королева красоты, которой кое-кто из поклонников прочил блестящее будущее звезды эстрады.

Ее внешность почти идеально отвечала известному типу красавицы, который часто встречается в литературе и очень редко — в жизни. Стройная, гибкая фигура, гармонию которой нарушали лишь несколько широковатые плечи, длинные ноги. Серо-стальные глаза, крупные локоны белокурых волос, правильный овал лица, — от чуть вздернутого носика у него было капризное выражение.

— Тебе, кэп, легко говорить — ты законно ушел на тренировку в яхт-клуб, и никаких гвоздей! А я-то считаюсь на репетиции ансамбля… — Астра усмехнулась.

— А кто придумал, что наш класс должен участвовать в смотре кружков народного творчества?!

— Приказание свыше.

Резкий порыв ветра круто накренил яхту, Варис быстро поправил шкот, отпуская парус посвободней.

— Ладно уж, — сжалилась Астра. — Если твоего веса маловато, придется пустить в ход и мой идеологический багаж. После сегодняшней политбеседы меня даже тайфун не испугает, — и она пересела к Варису.

Он обнял девушку, привлек к себе и сделал попытку поцеловать.

— Ты соображаешь? — уклонилась Астра. — Мы же на яхте!

— Ну и что? Будем соблюдать правила навигационной безопасности.

— Отстань, Варис!.. Еще кто-нибудь увидит.

— А почему на вокзале никто не стесняется при всех целоваться? — Варис огорченно выпустил девушку.

Но Астра, кажется, уже передумала.

— Что поделать? — вздохнула она с притворной досадой. — В море любое желание капитана — закон. Бездетной одиночке остается лишь повиноваться, — и сама подставила губы для поцелуя.

Оказавшись без рулевого, яхта развернулась против ветра. Парус забился, словно крыло испуганного лебедя. Но молодых людей это нисколько не смущало. Потревожить их смог только прилетевший сюда чей-то противоестественно громкий голос:

— Эй, на «Надире»! Звонили из милиции. Срочно разыскивают Вариса Кашиса!

Взревел мотор. Задрав нос, моторка яхт-клуба быстро удалялась.

— Зов предков, — проворчал Варис. — Испортят самые прекрасные мгновения.

Расма тоже с удовольствием каталась бы на яхте, но ее «произвели в начальство», что налагало некоторые обязанности. Этим и объяснялось то, что она теперь сидела в пустом классе и довольно неумело, но упорно пыталась сплести некое подобие камышового коврика или циновки.

Когда Расма поступала в университет на факультет иностранных языков, у нее и в мыслях не было, что однажды она станет «мадам». Так во всех школах именовали учителей французской грамматики и литературы независимо от их принадлежности к мужскому или женскому полу. Она мечтала стать переводчицей и работать в какой-нибудь международной организации, грезила о поездках в дальние страны, о приемах и раутах, кулуарных разговорах и важных конференциях, форумах, симпозиумах, конгрессах, где от каждой переведенной ею фразы могли зависеть судьбы мира. Когда Расма хлопотала о направлении в Юрмалскую среднюю школу, она, конечно, рассчитывала, что мать облегчит ей тяготы никому не нужной педагогической практики. А тут в первый же день…

Мысленно перенесясь на пляж, Расма все чаще ошибалась, а с каждой неправильно продернутой камышиной быстро иссякало терпение. Когда в дверях появилась Регина Кашис, копившаяся досада мгновенно изверглась.

— Где ты была так долго?! Почему я должна тут одна ковыряться с этими плетенками, от которых меня тошнило еще в школьные годы, — с этими словами дочь сердито бросила на стол свою работу.

— Как это так? Хорошая учительница должна уметь делать все… за своих учеников. А вот браниться она не должна, — наставительно сказала мать.

— И кому вообще нужны все эти конкурсы, соревнования, олимпиады и смотры? Ведь уже ни у кого нет времени ни нормально учить, ни учиться. Все только и делают, что борются…

Мать сдержанно улыбнулась.

— Это цепная реакция, которую ни ты, ни я не в силах остановить. И на каждом этапе все это имеет определенный смысл. Школа хочет быть первой в районе, район рассчитывает первенствовать в городе, город стремится быть лучшим в республике, а республика прицеливается на всесоюзное переходящее знамя…

— А что делает для блага нашей школы Варис? — перебила ее Расма. — Раскатывает на лодочке по Лиелупе… Альберт катается на папашиной «Волге», Астра поет грустные романсы, Вилис подымает штанги, а Эдгар пишет отчеты об уплате членских взносов комсомольцами. Бедные детки так перегружены, что и вздохнуть им некогда — где уж там заниматься рукоделием…

— А разве я говорю, что у них много свободного времени? — оправдывалась мать. — Но если хорошенько вдуматься, замысел вполне педагогичный: заставить учеников выполнять неприятную работу, а ее плоды употребить для их же пользы. Если получим за эту выставку денежную премию, сможем купить барабаны для эстрадного оркестра, волейбольную сетку и, наконец, организовать экскурсию на остров Рухну, о которой ты мечтаешь с восьмого класса. Беда лишь в том, что вместо них работаем мы с тобой…

— Ну нет! — Расма поднялась. — С меня хватит! Теперь пойду позагораю часок на пляже. Полагаю, купанье должно еще больше закалить мое учительское терпение.

— Ничего подобного! — улыбнулась мать. — Только что получено распоряжение начальства. Варис уже едет на автовокзал, ты должна дежурить в аэропорту, а глава семьи за собой оставил самый ответственный пост — в шесть часов он будет поджидать бабушку на вокзале с машиной.

— А ты?

— Не волнуйся, обо мне он тоже не забыл. Вызвал по телефону мойщиков окон, заказал тесто, я буду печь пироги.

III

Когда подполковник Кашис узнал, что министр отложил обсуждение вопроса о малолетних правонарушителях и назначил очередное оперативное совещание, радость его была поистине неописуема. Благодушное настроение долго не покидало его. Оно не было омрачено и докладом дежурного о происшествиях. Несколько аварий на дорогах; пожар в одном районном вытрезвителе; угон двух автомашин; случаи нарушения паспортного режима; активизация карманников на вокзале — сказалось резкое увеличение числа пассажиров в связи с началом учебного года; неприятное происшествие со столичным доктором наук, забывшим в машине у «левака» портфель с чертежами — доктор не запомнил ни номера, ни даже цвета автомобиля, ни как выглядел шофер и категорически отказался разгласить содержание проекта — можно было подумать, что сохранение секретности теперь имело хоть какой-то смысл. Но наибольшее оживление присутствующих было вызвано сообщением о дерзком налете неизвестных злоумышленников на финскую баню со взломом гардероба и похищением всей одежды купальщиков. На лавках в парной никто не стыдился своей наготы, но эти же люди ни под каким видом почему-то не желали ехать голыми домой, хотя милиция предоставила им автобус с зашторенными окнами. Пришлось оповестить семьи всех потерпевших и почти до утра собирать по городу костюмы, пальто и обувь.

Об ограблении колхозной кассы докладывал представитель сельского райотдела милиции. Это был толстенький добродушный на вид майор, которого до сих пор знали только как скрипача, активного участника всех концертов милицейской самодеятельности. По всему чувствовалось, что он от души наслаждается редкой возможностью выговориться перед компетентной аудиторией. Во вступительной части своего сообщения он пространно описал достижения и методы борьбы с преступностью в районе, приводя для сравнения довоенные показатели, а также данные по соседним и отдаленным районам республики.

Пепельницы постепенно наполнялись окурками. Через полчаса подполковник Кашис понял, что его оптимистические прогнозы грозят не сбыться. Взглянул на часы — чтобы не опоздать к вентспилсскому поезду, через сорок минут необходимо выехать. Но майор только еще разговорился.

— В доме культуры вчера состоялась гастроль театра. Потому колхозный кассир прекратила выдачу денег. Чтобы самой и девушкам успеть переодеться. Таким образом, в сейфе остались эти злополучные двадцать четыре тысячи, которые похитили еще не известные нам преступники… Это была чудесная ночь! Сияли звезды, в листве деревьев шелестел ветерок… Серебристое озеро за конторой колхоза так и манило если не искупаться, то хотя бы им полюбоваться. Но истинные ценители прекрасного находились на спектакле, а пьяниц и забулдыг палкой не загонишь смотреть на красоты природы. Стечение обстоятельств таково, что мы до сих пор не нашли ни одного свидетеля, который видел бы на территории колхоза подозрительных лиц. Ничего путного не смог рассказать и старик — сторож конторы, которого воры оглушили ударом палки и очнулся он только в больнице…

Кашис чувствовал себя окончательно разбитым. Он посмотрел на часы на стене, уже в который раз сверил со своими. Напрасные надежды — время неумолимо шло вперед, а майор все еще говорил.

Чтобы как-то скрыть нервозность и отвлечься, подполковник принялся рисовать в своем блокноте чертиков, разных человечков, в которых при желании можно было узнать кое-кого из членов его семьи. Затем Кашис нарисовал свой дом на Взморье, на улице Коку.

С тем же успехом это мог быть и дом любого из соседей, потому что издали все эти утопавшие в зелени дачи на тихой юрмалской улочке выглядели одинаково. За исключением двухэтажного дома Курсисов, все они были выстроены в первые послевоенные годы, когда недостаток стройматериалов сильно ограничивал фантазию. Поэтому индивидуальность их владельцев находила наиболее яркое выражение в планировке сада.

За калиткой, на которой прибита дощечка с надписью «Р. и Э. Кашис», лежал небольшой, но любовно ухоженный участок — цветочные клумбы и площадка со столом для настольного тенниса и сеткой для игры в бадминтон. Собачья конура с цепью была пуста. Ее обитатель, крупная черная овчарка Чомбе, чей добродушный нрав был хорошо известен окрестной ребятне, бегал вдоль забора и не сводил глаз с мальчишек, игравших посреди улицы в «пуговицы».

Подымая тучи пыли, мимо проехало грузовое такси и остановилось у соседнего дома. Там шофера уже поджидала хозяйка — толстая старуха, которая тут же начала с поразительной ловкостью подавать сложенные штабелем ящики с яблоками и сливами. Этот двухэтажный дом за высоким глухим забором, выстроенный в манере популярной у богачей двадцатых годов, — с башенками, балкончиками и несколькими верандами, когда-то принадлежал торговцу рыбой Курсису, но после смерти хозяина пришел в запустение и почти необитаем. Вдова торговца при всей своей легендарной страсти к стяжательству не сдавала комнат дачникам. Свой отказ она мотивировала всякий раз по-новому — одним говорила, что не выносит шума, другим доказывала, что стоимость украденных дачниками плодов и ягод превосходит сумму арендной платы за комнату, третьим отказывала из страха перед клопами, которых могут занести постояльцы. Но у соседей было свое объяснение — поговаривали, что у старухи припрятаны драгоценности и она боится ограбления. Сама вдова не старалась опровергать подобные слухи. Ей даже льстило прозвище — «бриллиантовая старуха». Пусть люди знают, как покойный супруг обожал свою половину.

С улицы было видно лишь одно окно первого этажа, издали напоминавшее витрину выставки кактусов. Растения были чрезвычайно крупные, усеянные шипами.

К воротам фруктового сада приближалась странная пара. Красивая девушка лет двадцати, сотворившая над своей внешностью, кажется, все возможное для того, чтобы лишить ее привлекательности. По-мальчишески короткие темные волосы; в обтяжку джинсы со скачущим мустангом на соответствующем месте; ярко красная майка; деревянный кулон на цепочке, похожий на помесь гиперболического скорпиона и божьей коровки.

Спутник ее был лет на десять постарше, но также крикливо одет.

Они остановились, закурили. Сигарету с фильтром девушка вставила в длинный мундштук и двинулась непринужденной походкой дальше, намереваясь войти в сад. Но тетушка Курсис загородила собой калитку и грубо спросила:

— Что надо?

Ингриду это не смутило. Выпустив клуб дыма, она любезно предложила:

— Хотите, мы вам поможем с погрузкой? При такой жарище да в ваши годы можно в два счета нажить… — не вспомнив подходящей к случаю болезни, она осеклась на полуслове.

— Брось запугивать добрую женщину, — моментально пришел ей на помощь Петер. — Просто возьмем да побросаем ящики в кузов!

— Нет, нет, нет! Сюда вы не войдете! — замахала руками хозяйка и захлопнула калитку. Потом спохватилась и крикнула из-за забора: — Спасибо вам! Спасибо!

— А может, сдадите нам комнатку? — с надеждой в голосе спросила девушка. Ей пришлось почти кричать, потому что неумолимая спина хозяйки быстро удалялась. — Всего на две недели! Мы не станем торговаться…

— Зря стараетесь, — ухмыльнулся шофер грузовика. — Старуха меня тоже через порог не пускает. А я вот уже третью осень валандаюсь с ее урожаем… — он презрительно сплюнул. — Дрожит за свои брильянты.

— Ладно, Ингрида, — спутник девушки оглянулся по сторонам. — Попытаем счастья у соседей.

— У Кашиса из милиции?.. — подсказал всезнающий шофер. — Там, конечно, лишний рублик был бы кстати, на казенную зарплату строить дом, сами понимаете… Только навряд ли — по должности ему не положено дачников пускать.

— А вон у тех? — спросила Ингрида.

— Нет, ребятки, Не на ту улицу вы пришли, — сказал шофер, ставя очередной ящик в кузов. — Уж кому-кому, но Альбертовой мамаше деньги не нужны. Мужа только что в капитаны произвели, «Волгу» даже купили, наверно, за валюту… — он показал на серый автомобиль, выехавший из ворот в конце улицы. — Во дает!

За рулем сидел светловолосый красивый паренек. Альберт только весной получил водительские права, но за рулем сидел как заправский шофер — левый локоть высунут из окна, одна рука на руле, вторая — на рычаге переключения скоростей. Лишь едва приметная улыбочка выдавала чисто мальчишескую радость, которую он сейчас испытывал.

Рядом с ним сидел мужчина, кирпичный загар которого и темно-синяя форма говорили, что это рыбак морского экспедиционного лова. Отцу Альберта предстояло в ближайшие дни опять идти на полгода в море, к берегам Канады. После законного отпуска он вот уже семь недель отсиживается на берегу из-за того, что ремонтники все откладывают и откладывают сдачу судна. Океан, конечно, дело не шуточное и лучше все сделать как следует, лишний раз проверить в доке, но если говорить честно — капитану надоело болтаться на берегу. Жена каждое утро отправлялась на работу, сын занимался машиной или пропадал дотемна в яхт-клубе, и только он не знал, куда себя деть. Не приниматься же за разведение кур или кроликов, как это делают моряки-пенсионеры во всех английских романах. А что делать? Неделю-другую выдержать было еще можно, но теперь бездельем он сыт по горло, и вызов в Лиепаю был сущим избавлением.

— Спокойно, Альберт, без паники, — осаживал сына отец. — До поезда времени еще много… А прощаться — мы уже попрощались.

— Если бы ты за обедом не выпил, мать ни в жизнь не дала бы мне сесть за руль… Но ничего, я еще приучу ее.

Отец и сын понимающе улыбнулись друг другу.

Когда машина приблизилась, Ингрида подняла руку.

— В Ригу? — спросила она, когда Альберт затормозил. — Может, и нас подвезете?

Капитан благодушно кивнул. Попутчики сели в машину, и «Волга» быстро набрала скорость.

Ветер отнес облако пыли, и улица вновь оказалась в полном распоряжении ребятишек. Распаленный игрой рыжий малец слишком далеко метнул свою пуговицу.

Чомбе, казалось, только и ждал этого. Поймав пуговицу на лету, пес в мгновение ока утащил ее к своей конуре, улегся на солнышке и, зажав добычу между лапами, удовлетворенно облизнулся. Однако глаза его следили за мальчишками и как бы подзадоривали их отнять пуговицу.

Свидетель этой сцены Варис — он как раз отворил калитку — хоть и страшно торопился, не мог пройти мимо чужой беды и направился к собачьей конуре.

— Как тебе не совестно, Чомбе?! Если не перестанешь озоровать, сидеть тебе снова на цепи!

Виновато поскуливая, пес встал навстречу хозяину и положил пуговицу ему на ладонь. Варис кинул ее через ограду мальчишкам. Постоял в раздумье, потом улыбнулся, оторвал от своей куртки пуговицу и через забор просунул ее парню.

— Все равно последняя… Такого экземпляра в твоей коллекции, наверно, нет, правда?

Мальчуган засунул сокровище в раздутый карман и извлек из него яблоко.

— Хочешь? — предложил он. — Из Курсисова сада…

В этот момент Вариса окликнула Расма:

— Тоже впустую?

— Вечером придет еще один автобус, а под утро из Вентспилса будет пароход с тарой, — сказал Варис, и трудно было понять — шутит он или всерьез.

— Все это штучки вашего отца — из-за головы доставать правой рукой левое ухо; строить всевозможные версии, проверять, отбрасывать, искать единственно верную… — сказала мать, выходя на крыльцо и обтирая о передник перепачканные мукой руки. — Поверьте, что бабуся будет здесь через… — она взглянула на часы, — через семь минут. И на перроне вокзала ее встретит самый мудрый в нашей семье человек, подполковник Кашис в полной форме и при орденах.

Эджус Кашис теперь смотрел на часы через каждые тридцать секунд. Он вспотел, хотя сидел без кителя. Вовремя прибыть на вокзал теперь уже не удастся. После майора Зиедыня по поводу ограбления колхозной кассы еще два сотрудника поделились своими гипотезами. Ведь куда разумней было бы дождаться донесения капитана Лаувы и тогда уж строить предположения. А теперь и сам министр счел необходимым выступить с длинным заключительным словом.

Перебить его подполковник не решался, и мысленно сочинял извинительную речь. Теперь из-под его карандаша выходили сплошь одни старушки. Вернее одна старушка, только от рисунка к рисунку выражение ее лица становилось все более злым. Даже у собачонки, которую она вела на поводке, были злобно оскалены зубы. Не требовалось быть психоаналитиком, чтобы понять, сколь кошмарные видения наводняли подсознание Кашиса.

Пожалуй, он и сам затруднился бы объяснить, почему приезд тещи вселял в него такую тревогу. Сама не будучи способна сидеть сложа руки, она и другим не давала ни минуты пребывать в праздности. В Вентспилсе по всей вероятности не было такой общественной комиссии или совета, в которых не состояла бы Рената Зандбург, готовая бескорыстно и до конца отдавать свои силы и способности, лишь бы ее удостоили публичной похвалы. С нее вполне бывало достаточно Почетной грамоты домоуправления или скрепленного печатью поздравления по случаю Женского дня, чтобы позабыть начисто о своих годах.

Приезд тещи Кашис воспринимал как нечто подобное весеннему паводку — периодическое, иногда разрушительное, иногда живительное, но, увы, неизбежное явление природы, которое, на всякий случай, надо встречать в полной боевой готовности. Одним из видов оружия всегда служил большой букет роз, но на этот раз дай бог, чтобы удалось не опоздать к поезду…

— Майор Зиедынь нарисовал перед нами столь полную и живописную картину происшествия, что осталось лишь изловить виновных, — сказал министр, нисколько не маскируя иронии своего вывода. — К сожалению некоторые его умозаключения кажутся сомнительными. По крайней мере хоть один пьянчужка или любитель природы все-таки находился вблизи конторы; трудно представить, чтобы ограбление произошло без участия знатока местных условий. Ведь не каждый раз при выдаче зарплаты в кассе остается столь значительная сумма… Остальные преступники — и с этим я могу согласиться — по-видимому были гастролерами. Но в районе пока что не предпринято никаких мер для установления их личности. И хорошо, подполковник Кашис, что вы подключили к следствию инспектора вашего отдела. Возьмите это дело под личный контроль и доложите мне через три дня… — Он заглянул в свои заметки. — Итак, мы подошли к последнему пункту, по которому я попрошу… Вы хотите что-то сказать, подполковник?

Не в силах дольше сдерживать беспокойство, Кашис сам не заметил, как поднял руку. Теперь, красный от смущения, он вскочил со стула.

— Виноват, товарищ министр, но через несколько минут я должен быть на вокзале…

Министр не дал ему продолжать:

— Бегите!

Выбегая из кабинета, Кашис бросил последний взгляд на часы. Обе стрелки по-прежнему перечеркивали циферблат одной прямой линией. И Кашис понял: часы стояли.

Подполковник был далек от фатализма, надеясь, что как ни рассержена будет теща, она все-таки посидит на своем чемодане и терпеливо дождется встречающих. Плохо он еще знал ее.

Вдова лоцмана какое-то время действительно не выказывала намерения покинуть купе — настолько она была уверена, что сию минуту вбегут внуки и вынесут багаж. Но никого не было. Вскоре на перроне остались лишь отбывающие в Лиепаю — их поезд стоял на соседнем пути.

Первым стал проявлять признаки беспокойства ее маленький черный пинчер Цезарь. Не отсутствием родни хозяйки была озабочена собачонка, ей просто хотелось поскорей выйти на свежий воздух. И Цезарь тявкал и настырно тянул поводок до тех пор, пока мадам Зандбург не приняла решение немного потратиться и призвать на помощь проводницу. Вот каким образом на ступеньках вагона появилась с виду невзрачная, но весьма энергичная старушка, своим черным шелковым платьем, черным пальто и старомодной черной шляпкой резко отличавшаяся от большинства других, одетых по-летнему пассажиров. Проводница подала ей два чемодана и большую хозяйственную сумку.

И вдруг мадам Зандбург углядела чью-то, кажется, знакомую спину. Привязав собачонку к ручке чемодана, она бойко засеменила вслед за рослым юношей.

— Варис! Варис! Да остановись же, несносный! Бабуся приехала, Варис!

Парень обернулся. Это был Альберт, который, поставив машину на стоянке, теперь искал у лиепайского поезда отца.

— Вы, наверно, обознались, я не Варис.

— Я это и сама вижу, — отрезала мадам Зандбург. — И нечего привязываться к незнакомым дамам.

— Но со мной учится мой товарищ, его тоже… — Альберту лицо старушки показалось знакомым.

— Никаких «но», молодой человек! — перебила она. — Вы не тот, за кого себя выдаете! Как не стыдно еще смотреть мне в глаза! Хотя бы предложили пенсионерке поднести чемоданы на юрмалскую электричку.

— Альберт, давай же скорей, мы сейчас отдаем концы! — раздался голос отца.

— С удовольствием, конечно, — замялся парень, поскольку уже было ясно, что перед ним никто иной, как Варисова бабушка собственной персоной. — Я даже могу отвезти ваши чемоданы… Но через десять минут.

— Нет, нет, нет, у меня хватает своих внуков! — с новой силой возмутилась Зандбург. — С какой стати платить постороннему человеку?.. Лучше скажите, где тут сдают на хранение багаж?

— Ближе всего камеры-автоматы, — сказал Альберт. — За пятнадцать копеек можете держать в них свой багаж хоть две недели, — с этими словами он убежал.

— Всего пятнадцать копеек? — настроение мадам Зандбург заметно улучшилось.

Оно стало почти приподнятым, когда она возвратилась к своим чемоданам. С сердитым рычанием, приводившим в восторг публику, их мужественно охранял Цезарь. Среди стоявших зевак находилась также и Ингрида со своим спутником. И в отличие от тетушки Курсис, мадам Зандбург не пренебрегла помощью, предложенной этой любезной парой.

Нигде время не тянется так долго, как на перроне вокзала, когда до отправления поезда остались считанные секунды. Кажется, успела пройти целая вечность с того момента, когда провожающим было предложено покинуть вагоны. Все слова давно сказаны, одинаковую неловкость испытывает и тот, кто уезжает, и тот, кто остается.

Ничего вразумительного не мог сказать и Альберт. Лишь теперь до него начало доходить, как много хотелось ему сказать отцу, порасспросить, посоветоваться. За долгие отлучки отца они отвыкли друг от друга. И когда уже казалось, еще немного и с ним можно будет как с другом поделиться самым сокровенным, — приходила радиограмма, начинались сборы. С этой минуты отец мысленно, по-видимому, уже находился в море, иначе не мог бы он так терпеливо выслушивать все наставления жены и ценные указания о том, как уберечься от простуды и коликов в животе. Праздник кончался, а в будни отца и сына разделял океан.

И тем не менее отец еще пытался прочесть на прощание небольшую лекцию. Со ступенек вагона он говорил:

— И вообще — без надобности никуда не езди. Когда-нибудь свози мать по грибы или девчонку свою в «Грибок»… — он все еще был малость под хмельком и потому сам же расхохотался над игрой слов. — Одним словом, сын, будь мужчиной, не обижай мать, и чтоб в школе все было в порядке! Не то…

Наконец-то поезд тронулся.

Альберт с облегчением вздохнул, помахал рукой и повернулся, чтобы идти.

Когда он выходил из вокзала на площадь, подкатила милицейская «Волга» и затормозила у главного входа. Из нее вылез Кашис и стремглав бросился к эскалатору.

Но Альберт даже Не оглянулся. На душе было пусто и тоскливо. Нащупав в кармане ключи от машины, он направился на стоянку.

IV

Гостиная в доме Кашисов производила впечатление недостроенной. Так оно и было: четыре года назад Кашис приостановил строительство — не достать было хорошей масляной краски и цемента. А потом Расме удалось убедить родителей, что некрашеный пол и голые кирпичные стены отвечают требованиям стиля «модерн». И сбережения пошли на покупку мебели, оконных штор и гардин.

Посреди комнаты стоял еще не отдышавшийся с дороги глава семьи и возмущенно оправдывался:

— А я вам еще раз говорю: она не приехала! Обыскал весь вокзал, заходил даже в комнату матери и ребенка. Маловероятно, чтобы она пряталась от меня в туалете.

— Но телеграмма ведь стоит денег, — возразила Регина Кашис. — Посмотри-ка, Варис, расписание, во сколько приходит электричка?

— Ну, знаешь ли, — взорвался Кашис… — Эти несколько минут она могла бы спокойно подождать. У нее ведь багаж. И еще этот паршивый визгун — как его там, Шарик, да?

— Нет, Шарик был до него, — уточнил Варис. — Этого нарекли Цезарем.

— И такой аристократ, что я стесняюсь даже называть его на «ты», — пошутила Расма.

— А ты выпей с ним на брудершафт, — не упустил случая сострить Варис, вскочил и бросился к двери. — Хватит, так можно опоздать к последнему автобусу.

Остальные тоже встали. И тут — словно председатель суда, которого приветствует стоящая в зале публика, — в дверь величественно вплыла Рената Зандбург собственной персоной.

— Вот и слава богу! — первой нарушила она неловкое молчание. — Хорошо, хоть все живы. А я уж было подумала, что Эдуард посадил свою семью под арест, а сам отравился крысиным ядом. Соседка мне рассказывала, как еще в мирное время префект данцигской полиции…

— Не надо, мама, дай сперва объяснить, — Регина Кашис тщетно пыталась усадить мамашу в кресло. — Дети, ну поздоровайтесь же наконец с бабусей!

Внуки теперь почувствовали себя вдвойне неловко. Варис на негнущихся ногах подошел к бабушке.

— Да ты наклонись, дылда, наклонись же! — тянула она внука за пуговицу. — Либо принеси лесенку, ежели спина не гнется.

В конце концов в церемонию целования были вовлечены все.

— Присядь, мама, отдохни! — Регина буквально силой впихнула мать в кресло. — Сейчас я сварю кофе. Ты, наверно, совсем умаялась со своими чемоданами.

— От хорошего кофейку никогда не отказываюсь, только цикория не подсыпай!.. А багаж оставила на вокзале. Не потащусь же я с чемоданами в руках через всю Юрмалу.

— Давайте-ка мне, тещенька, квитанцию, — сказал Кашис. — Мы с Варисом съездим за вашими саквояжами.

— Не такая я старомодная, — гордо бросила мадам Зандбург. — Квитанцию и потерять ничего не стоит или карманники вытащат. А в голове у меня чемоданчики мои, как в банке. — Всеобщее недоумение заставило ее пояснить: — За пятнадцать копеек в сейфе заперла, по умному совету одного премилого молодого человека.

— Тем лучше, — обрадовался Кашис. — Назовите шифр, и мы сейчас же…

— Но, но, Эдуард, — мадам Зандбург погрозила зятю пальцем. — Где твоя совесть!

— Я вас очень прошу, — Кашис с трудом сдерживал раздражение, — называйте меня моим настоящим именем — Эджус.

Имена были слабостью мадам Зандбург. Не имея возможности похвастаться знаменитыми предками, она наговорила своим приятельницам, будто в ее роду у всех потомков по женской линии имена должны начинаться с буквы Р. Кашисам в этом смысле еще повезло. Другим же родственникам приходилось ломать языки на Розмари, Ребекках и Ригондах…

— Как тебе угодно, Эдуард, — холодно отозвалась теща. — Но свой год рождения я тебе не назову ни под каким видом. Даже мой дорогой покойный муж — да будет ему море периной! — ушел от меня, так и не узнав, что на самом деле я значительно моложе…

— Мама, ну послушай, — попыталась было вставить словечко Регина.

— Регина, цыц! — мадам Зандбург решительно поднялась. — Ребята, я поеду с вами в Ригу. Нести я вам позволю, а сейф отопру сама.

— Видите ли, дорогая теща, я отпустил… — неуверенно начал Кашис.

— Ничего, папа, — пришел ему на помощь Варис. — Попрошу Альберта, он с нами сгоняет в один момент, — и он выбежал из комнаты.

— А где же ваша распрекрасная скотинка? — поинтересовался Кашис. — Тоже под замком в багажной камере?

Мадам Зандбург только всплеснула руками и ахнула.

— Цезарь, Цезарь! — принялась она отчаянно звать. — Господи, уж не сожрало ли его ваше черное чудовище?

Все бросились к окну.

Загнанный в свою конуру Чомбе, тихо подвывая, тоскливо взирал, как гость наворачивает из миски обед хозяина.

— Он себе испортит желудок! — ужаснулась мадам Зандбург и распахнула окно настежь. — Цезарь, Цезарек! Ты совсем потерял совесть, ты ведь на диете!

Она была готова упасть в обморок.

Подвальное помещение рижского вокзала, где размещались багажные камеры-автоматы, казалось неимоверно большим из-за того, что сотни поставленных друг на друга одинаковых металлических шкафчиков образовывали узкие и длинные коридоры.

Когда в зал вошли Кашис, Варис и мадам Зандбург, кроме них тут был только один посетитель. Перед открытым шкафчиком стоял худо одетый мужчина лет тридцати с большим портфелем из желтой свиной кожи, и было не понять — он только что вынул портфель или же собирается оставить в камере. Увидав подполковника милиции, он словно бы насторожился, поспешно поставил портфель в камеру, захлопнул дверцу и быстро покинул помещение.

Повозившись некоторое время с набором шифра на замке, при этом тщательно прикрывая его от любопытных глаз Вариса, Рената Зандбург открыла дверцу, на шаг отступила и, словно конферансье, провозгласила:

— Итак, прошу! Забирайте подарочки!

Первым оправился от замешательства Варис.

— Подчистую! — констатировал он не без восхищения.

И действительно, камера была пуста. Лишь в глубине одиноко белел обрывок бумаги.

— Помогите!! — заголосила мадам Зандбург. — Караул! Воры!

— Быть может, вы по ошибке открыли не тот шкафчик? — осторожно предположил Кашис.

Мадам Зандбург никак не могла себе представить, что кто-то еще мог родиться в том же самом году. Тем не менее достала из сумочки бумажку, на которой на всякий случай записала номер камеры. Номер совпал. И возмущение по поводу нанесенной ей обиды взыграло с новой силой.

— Милиция!!

— Тещенька, дорогая!

— Какая я тебе дорогая тещенька? — взвилась мадам Зандбург. — Я жертва взломщиков! Заманил в Ригу и велел ограбить! Среди бела дня!.. У тебя что — свистка нет, если уж стрелять боишься? Прикажи окружить здание, караулить у всех дверей…

— Я вас очень прошу!.. — взывал Кашис к благоразумию тещи, надеясь избежать публичного скандала.

Но как было замечено ранее, он плохо знал свою тещу. Мадам Зандбург не унималась:

— Караул! Ограбили! Люди добрые!

К месту происшествия бежали два милиционера. Не разобравшись, что к чему, они первым делом схватили с двух сторон Вариса.

— Отставить! — скомандовал подполковник Кашис. — Можете быть свободны. Мы тут все уладим сами…

— Два чемодана подарков! — причитала Зандбург. — Как я теперь буду глядеть внукам в глаза?.. Что повезу в Огре?.. В Элею?..

— Верно, товарищ подполковник, может, еще не поздно, — поддержал ее сержант и что-то сказал шепотом своему товарищу. Ему очень хотелось проявить оперативность.

Второй милиционер поспешно куда-то отправился.

— Может, вызвать ищейку? — предложил Варис. — Наш Чомбе железно взял бы след…

Кашис раздраженно отмахнулся. Он понимал, что его поведение глупо, но присутствие тещи всегда действовало парализующе на его умственные способности. Хотелось возражать даже в тех случаях, когда ее правота бывала очевидна. Было как-то унизительно при других потакать вздорной старушенции. Но в данный момент подполковник был не в состоянии предпринять что-либо более разумное.

Молчание затягивалось.

Положение спас сержант. Достав из планшета блокнот и шариковую ручку, он обратился к пострадавшей:

— Сперва будем протокол составлять. Что там у вас было, гражданка? Только поподробней все назовите.

Мадам Зандбург смутилась, но тотчас взяла себя в руки.

— Это бестактно, молодой человек. Не перечислять же мне все предметы дамского туалета!

— А как найти, если не знаешь, что искать? — настаивал сержант на подробностях и в поисках поддержки уставился на подполковника.

Мадам Зандбург, упрямо поджав губы, продолжала безмолвствовать.

— Смелей, — подбодрил ее зять, теперь он мог себе позволить поиронизировать… — Никто ведь не интересуется датой рождения.

— Но, но, но, Эдуард!.. — и мадам Зандбург замолчала. Было ясно, что даже под пыткой она больше не раскроет рта.

К счастью, вернулся милиционер, который осмотрел все, ему одному ведомые тайники. Он доложил:

— Нигде ничего подозрительного, товарищ подполковник!

— Везде успел проверить? — придирчиво спросил сержант.

— Везде, кроме буфета.

— Чего же мы тогда ждем? — не получив указаний от старшего начальника, сержант решил проявить инициативу.

— Побегу скажу Альберту, чтобы не волновался, — Варису наскучила роль статиста.

Остальные двинулись на поиски.

Никому не было ясно, кого же они в действительности ищут и по каким признакам рассчитывают обнаружить похитителя вещей мадам Зандбург. Но Кашису очень уж не хотелось изо дня в день выслушивать упреки в бездействии и нежелании что-то предпринять для блага своей тещи.

Перед стеклянной дверью буфета они остановились.

Сержант в нерешительности поглядел на подполковника. Тот пожал плечами и обратился к теще:

— Не смею надеяться, что вы привезли нам бочонок домашнего пива или… — он потянул носом воздух. — Чем-то очень знакомым махнет… сейчас скажу…

— Нам надо поговорить, Эдуард, — серьезно сказала теща. — С глазу на глаз. И вообще было бы не худо пропустить кружечку…

— Лимонада, — поспешно вставил подполковник. Он обратился к милиционерам, вежливо ожидавшим дальнейших указаний:

— Благодарю вас, товарищи!

В буфете народу — яблоку негде упасть! Еще бы, сегодня привезли бочковое пиво из Кекавы. На видном месте красуется пирамида зеленых сырков с тмином и гора соленой соломки. Но атмосферы уюта все равно нету — разве возможно с истинным наслаждением погрузить губы в прохладу пивной пены, предаться неторопливой беседе, если за высоким столом надо стоять на своих двоих и глазеть на голые стены, единственным украшением которых является плакатик с традиционным запретом «У нас не курят»?

Кашис с завистью смотрел, как его теща пьет пиво.

— Конечно, дело не мое, но почему вы вдруг расхотели, чтобы разыскивали ваши чемоданы?

— Не могу же я позорить ответственного блюстителя порядка, — ответила мадам Зандбург, прихлебывая мелкими глотками пенистое пиво.

— Меня?! — переспросил Кашис, приходя в ярость.

— А кто как не ты просил привезти вяленой камбалы? Думаешь, в Вентспилсе ею торгуют во всех лавках или на праздники раздают в милицейском участке? Мне-то что — купила дорогому зятю мешочек у знакомой рыбачки, и дело с концом. Но вы ведь в этом видите спекуляцию, разве могла я впутывать тебя в протокол вместе с этой камбалой, пропади она пропадом… — она поглядела по сторонам. — Смотри-ка! Ее и в здешних трактирах продают. Точь-в-точь такая же, как у нас.

И в самом деле, за другими столиками все закусывали пиво вяленой камбалой, со свойственным гурманам наслаждением отдирали от кожи жесткие волоконца мяса и обсасывали тонкие косточки. У Кашиса потекли слюнки, и этого нельзя было не заметить.

— Хвати кружечку, чего маешься! — подзуживала теща, которой пиво уже ударило в голову. — Я ставлю! Разве мало в моей жизни было ударов судьбы?.. Пьяница-муж — раз, две мировых войны — два, три дочери выданы замуж, на чужбину увезены — три, четыре года в коммунальной квартире — четыре, а теперь еще это лихо… Зальем горе!..

Подполковник кивнул было официантке, но все же устоял перед соблазном.

— В форме как-то неудобно, — оправдывался он. — Лучше возьму домой и велю Регине кипяточком обдать как положено… Принесите мне порцию камбалы, — попросил он белокурую девушку, которой удалось составить на поднос добрую дюжину пустых кружек.

— Это с собой приносят, — безразлично отозвалась официантка и, торопясь с подносом на мойку, бросила через плечо: — Тут одна девка торговала — накрашенная как чучело.

— А мне один молодой ловкач предлагал. По двадцати копеек за штуку, — поведал общительный сосед. — Дорого, а что поделаешь, нигде ее не достать нынче…

— Ишь, негодяи! — с искренним возмущением воскликнула мадам Зандбург. — Да за такие-то деньги я лучше сама бы… — и она осеклась на полуслове.

— А не был ли это ваш премилый молодой человек, что посоветовал оставить вещи в автомате? — у Кашиса вдруг возникло подозрение.

— Как ты смеешь так говорить про товарища своего родного сына! — возмутилась теща. — И еще катаешься за спасибо в его машине… И пожалуйста, оставь в покое молодоженов, которые подносили мне чемоданы и даже от чаевых отказались…

— Постой-ка, — сосед подергал Кашиса за рукав. — А вон тот — не он ли? — и он показал на спину человека, выходившего из зала.

Сделав знак дежурным милиционерам следовать за ним и не отставать, Кашис незаметно двинулся за мужчиной, и они пришли в камеру хранения багажа. Все это время подполковник не мог отделаться от мысли, что где-то уже видел этот серый поношенный пиджак, обмотанное вокруг шеи грязное шерстяное кашне и непромокаемый берет из «болоньи», довольно-таки неуместный в теплый солнечный день.

И таинственный механизм памяти наконец сработал. Как только человек остановился возле одного из шкафчиков, Кашис вспомнил, что видел его недавно здесь же. Очевидно, оставлял вещи, чтобы не таскаться с ними в буфет. И тем не менее что-то в поведении этого человека не нравилось Кашису. Возможно, это был его бегающий взгляд или же чересчур сноровистые движения рук и пальцев, которые прикасались к цифровым барабанчикам, как к хрупкому хрусталю. Как бы там ни было, Кашис решил проверить свои подозрения.

В сопровождении обоих милиционеров он подошел к неизвестному и очень вежливо сказал:

— Извините, пожалуйста, гражданин… Сегодня тут имела место кража, и у нас, к сожалению, нет иного способа проверить… Простите, вы не могли бы сказать, что у вас в этом шкафчике?

— Я протестую! — завопил гражданин однако в его голосе звучали боязнь и неуверенность. — По какому праву?! Сам поставил, сам и возьму.

— И все-таки?.. — не отступал Кашис.

— Мои личные вещи!

— Тогда вам ничего не стоит перечислить, что именно. Ну, допустим, мешок яблок, сумка с драгоценностями или портфель с документами…

Гражданин вздрогнул.

— Попрошу предъявить документы! — строго приказал сержант, в противоположность Кашису, который был воплощением любезности.

— Не торопитесь, сержант, пока не надо… Сейчас гражданин скажет нам, что там у него в боксе, мы проверим, извинимся и забудем этот досадный инцидент.

Поняв, что милиционеры так просто не отстанут, мужчина решил не осложнять ситуацию.

— Ну что… Обыкновенный чемодан.

— А в нем что?

— То, что обычно берут в дорогу — белье, тапки, костюм тренировочный, мыло, бритва… Как будто сами никогда не ездили в отпуск…

Он протянул руку и уже коснулся замка. Но Кашис оказался проворней. Догадавшись, что мужчина хочет сбить на барабане цифры, чтобы потом сыграть на «забывчивости», подполковник распахнул настежь дверцу. В камере оказался не чемодан, а желтый портфель из свиной кожи.

И гражданин сразу скис, а два милиционера пришли в радостное возбуждение.

— Попался, голубчик!.. А я вам не говорил, товарищ подполковник, что поймаем вора?.. В отделении ты нам расскажешь, сколько шкафчиков успел обработать за сегодняшний день.

— Ты как их раскупориваешь? — полюбопытствовал второй милиционер. — По звуку?

— Да, по щелчкам, — невольно признался пойманный на месте преступления злоумышленник.

Кашис не испытывал ни малейшего удовлетворения. Что-то все же тут было не так… Еще несколько минут тому назад он готов был поклясться, что своими глазами видел, как этот самый гражданин ставил в сейф именно этот портфель. Теперь же оказалось, что не он его владелец. Нормальный человек не стал бы сочинять басню про чемодан и тем самым навлекать на себя обвинение в краже…

— Товарищ подполковник! — обратился к нему сержант. — Если ваша родственница еще здесь, надо бы ее тоже пригласить в отделение. Уверен, что он покажет, где припрятал чемоданы…

— Зовите, — согласился Кашис. — Но только после того, как составим протокол осмотра. Возьмите в свидетели двух носильщиков!

На небритом лице гражданина не шевелился ни один мускул. Он опустил глаза, словно хотел продемонстрировать свое полное равнодушие к содержимому чужого портфеля.

Подполковник Кашис тоже открывал его без особого интереса. Но открыв, так и опешил. Опять заглянул внутрь и чуть дрожащей от волнения рукой достал пачку красных банкнот.

— Тысяча, — пробормотал он, пересчитав деньги. — Вы еще проверьте на всякий случай, — и он протянул пачку стоящему рядом носильщику.

— Избави бог! — отмахнулся седой старикан, но тотчас поправился: — Я все время тоже считал.

Кашис снова запустил руку в портфель и опять вынул такую же опечатанную банковскую пачку денег. Потом еще и еще.

— Двадцать четыре тысячи! — выдохнул сержант и посмотрел на вора строго и изумленно. — Вот это был бы улов, а?!

— Двадцать четыре тысячи… — задумчиво повторил Кашис. — Ровно столько было похищено из конторы курземского колхоза… — он вдруг оживился и скомандовал: — Пошли, товарищи! Я должен срочно позвонить!

— А ваша теща? — напомнил сержант.

Подполковник махнул рукой.

V

«Ну почему тебе вечно надо куда-то бежать, — любят упрекать своих отпрысков многие родители. — Разве дома нечем заняться? Посмотрел бы телевизор, почитал бы книжку. И ничего не случится, если ты еще раз повторишь уроки…» Даже взрослые, теоретически понимая естественное стремление ребят к самостоятельности, бывают не в силах удержаться от вмешательства, которое деликатно именуется «шефством». В школах они помогают укомплектовывать «пионерские» и «комсомольские» комнаты барабанами, флагами, наглядными пособиями; в домоуправлениях создают библиотеки, красные уголки. Делается все, чтобы уберечь ребят от пагубных влияний улицы.

Но бывает так, что такие действия вызывают соответствующее противодействие. И столь же стара, как этот закон механики, неприязнь некоторых юношей к воспитательным мероприятиям, ко всяческим нравоучениям «сверху». Уют светлых и теплых общественных мест кажется им навязанным и сковывающим, такие куда свободней чувствуют себя в темном сарайчике во дворе или на холодном, пыльном чердаке. Как ни убог, такой чердак, а в нем свой «штаб», убежище от нотаций и поучений.

Расположение этого «штаба», конечно, зависит от местных условий. В Юрмале, например, нет романтических развалин с подземельями и тайными ходами, нет и многоэтажных городских домов, где самый верхний пролет лестницы неоценимо удобен тем, что у дверей чердака за долгие годы скапливается старая мебель жильцов.

Ребята одиннадцатого класса ежевечерне приходили на вершину дюны к старой тригонометрической вышке. Первоначально было задумано собираться на самой верхней площадке, куда вели скрипучие ступеньки и гнилые помосты. Но вскоре девчонки попривыкли, перестали визжать на каждом шагу от страха, и ребятам тоже наскучило это бессмысленное лазанье. Ведь и от подножия вышки весь берег был виден как на ладони.

Алый диск солнца уже склонялся к горизонту, а народу на пляже было полно, как в полдень. Варис с Альбертом, равнодушные и к пляжу, и к публике, поднялись на дюну и блаженно растянулись на теплом песке. Вид у них был такой измученный, точно они из Риги приехали не на машине, а всю дорогу бежали в спортивном темпе.

— Дико неблагодарная работа! — сказал Варис. — Возможно, вор, уперший бабушкин чемодан, давно умотал за тридевять земель, а может, купается себе преспокойно где-то рядом… Как его поймать, если нет ни малейшей зацепки?

— За это они получают зарплату, — равнодушно отозвался Альберт. — И потом, ведь одного типа все-таки сцапали… Сверхпланового.

Но Варис был как-то не расположен шутить.

— У них там свои счеты — план тогда выполнен, когда никого не надо сажать.

— Не расстраивайся, на твой век работы хватит… — посмотрел Альберт на дружка. — Ты ведь собирался податься в детективы?

— Да ну еще… Всю жизнь иметь дело с подонками… Преступники интересны только в романах.

— Сам же говорил, что хочешь, — сказал Альберт почему-то с обидой, как будто бы его выбор профессии зависел от Варисовых планов на будущее.

— Это было в седьмом классе.

— Значит, физкультурный?

— А ты с чего вдруг вообразил себя следователем? — заерепенился Варис, но потом добавил серьезно: — Попробую сдать в медицинский. Не смейся! А там поглядим… может, пойду в ту же милицию медицинским экспертом, может — спортивным врачом или пристроюсь на пароход, мир поглядеть…

— Или же с утра до вечера будешь бегать из дома в дом по вызовам и выписывать бюллетени, — в том же тоне докончил за товарища Альберт.

— Нет, Альберт, серьезно. Что ты на это скажешь? Может, пойдем вместе?

Альберт молчал. Опустив голову на скрещенные руки, он лежал с закрытыми глазами. Приятно грело, нагоняя дремоту, солнышко, но растревоженный разговором Альберт не мог заснуть.

Хорошо таким как Варис с Астрой! Ни сомнений, ни проблем. Втайне Альберт завидовал другу, но в то же время поглядывал на него критически: с таким подходом к жизни далеко не уйдешь. В отличие от людей, которым всегда все ясно, Альберт причислял себя к категории искателей. Последнее дело — глотать препарированные истины. До главной сути вещей надо доходить самому! И потому жизнь надо постигать по-настоящему, а не через институтское оконце. И только тогда, может быть, удастся осуществить заветную мечту — стать писателем и кинорежиссером.

Альберт понимал, что подобное решение не обрадует родителей, в особенности мать, которая считала диплом единственным залогом жизненного благополучия. Но так далеко он не задумывался, — в конце концов впереди был еще целый год школы.

Очевидно, Альберт все-таки уснул, потому что когда он вновь открыл глаза, рядом уже сидели красавица Астра, спортивный донельзя Вилис и кареглазая попрыгунья Лайла. Размахивая портфелем, приближался и комсорг их класса Эдгар.

— Давай к нам, но не вздумай что-нибудь организовывать! — тоном ультиматума заявил Альберт.

Угроза агрессии нимало не смутила Эдгара. Расположившись с комфортом на нижнем венце вышки, он вынул из портфеля папку и принялся перебирать какие-то бумаги.

— Ты задолжал за три месяца, — произнес он, ни на кого не глядя. — Если бы не летние каникулы, давно пора исключить.

— Выбрал подходящий момент, — Альберт отвернулся. — У нас у всех вместе на кружку пива не наскрести.

— Эдгар, будь человеком, — сказал Варис, — выдай ему рубль из комсомольской кассы. С возвратом в той же валюте.

— Ну правда, Эдгар, а в отчете запиши лекцию о вреде алкоголя, — поддержала идею Астра.

— Чтобы наглядное пособие оставило большее впечатление — давай сразу четыре, — сказал Альберт.

— Видали, как растут потребности трудящихся. — Эдгар убрал папку в портфель и извлек оттуда плавки. — Интуиция мне подсказывает, что сейчас к четырем рублям вы затребуете еще двенадцать копеек.

— И для тебя это уже повод утопиться? — закатив глаза, горестно вздохнула Лайла.

Зубоскалили незлобно. Дань привычке. Тем более, что Эдгар успешно парировал ехидные выпады и в долгу у друзей не оставался.

Вилису это наскучило первому.

— И как вам не надоест травить вечно одно и то же… — Упругим прыжком он вскочил на ноги. — Пошли, старье, макнемся!

Альберт устало махнул рукой. Астра взяла на гитаре первые такты знакомого физкультурного марша. Под ее аккомпанемент Варис замогильным голосом запел сочиненный Альбертом текст:

— В древнем Риме усекли пользу утренней зарядки…

— Гениально! Давайте споем хором! — вдохновенно предложил Эдгар.

— Обратно мероприятие… — и Альберт демонстративно уткнулся лицом в свои вытянутые руки.

— Тогда уж лучше пойти поплясать, — Лайла сказала это между прочим, однако втайне лелеяла надежду потанцевать с Вилисом, в которого была влюблена с пятого класса.

Это ни для кого не было тайной, но Вилис, как это порой случается, о чувствах Лайлы узнал последним. А, узнав, долгое время не мог определить свою дальнейшую линию поведения. Затем убедился, что никаких особых требований к нему не предъявляют, и благосклонно разрешил себя любить. Даже привык к тому, что Лайла терпеливо поджидает его после каждой тренировки, дает сдирать домашние задания и всячески опекает его. Жизнь стала более легкой и приятной…

— Давно, наверно, не слышали: «Папа, маме сам скажи», — вяло съехидничал Альберт.

— Выключай пилу! — оборвал приятеля Варис. — Что на тебя сегодня нашло?

— Скукотища…

— Я бы на твоем месте посадил всех нас в свою «Волгу» — и по Юрмале.

Хотя Вилис свое предложение внес скорей шутки ради, тем не менее оно сразу оживило ребят.

— А почему бы и нет?! Права и доверенность у меня есть, — тон у Альберта был вызывающий. — Если бы Варис еще раз прогулялся к моей мамаше и сказал, что по заданию органов милиции…

— Нет, нет, до наступления темноты я не могу появляться в нашем районе! Тот ворюга ведь не отдает бабушке шмотки. А еще раз выслушать, какие она привезла нам подарки — это свыше моих сил. Мы с Расмой прикинули, что в багажном шкафчике уместилось не менее двух контейнеров груза.

— А если попробовать по телефону? — Лайла не желала так легко отказаться от заманчивой перспективы.

— Не пройдет номер… — покачал головой Альберт. — Вот если бы кто-нибудь из Варисовых предков позвонил, а так…

— Тебе все-таки удалось родиться в солидном семействе, — сказал Варису Эдгар, младший сын почтового работника-пенсионера.

— Отец — милиционер, мать — учительница, — ехидствовал Альберт. — Для преступника — идеальное родословное дерево…

— И все же они хорошие люди! — неожиданно серьезно сказал Варис.

К группе ребят ленивой, развинченной походкой приближалась Ингрида. В первый момент Альберт даже не узнал свою недавнюю пассажирку — настолько изменилась внешность девушки. Теперь на ней было простое коротенькое платьице, и были видны ее длинные красивые ноги. Лицо ненакрашено, круглый лоб, огромные темные глаза, чуть припухшая верхняя губа. Она показалась ребятам веселой и бесшабашной девушкой. Такие сидели рядом с ними за партой в одиннадцатом классе.

— Да здравствует цвет и будущее народа! — она направилась прямиком к Альберту. — Дай закурить, адский водитель!

Признаться, что он некурящий, означало бы утратить по крайней мере половину мужского достоинства. Парень запустил руку в карман брюк, затем бессовестно соврал:

— Позавчера бросил.

— Молодец. Теперь получаешь двойное удовольствие, когда куришь чужие, — Ингрида присела рядом с Альбертом и достала из висящей на плече сумки пачку американского «Уинстона», предложила юноше, затем пустила по кругу: — Берите, ребята, смело, капиталистическая здесь только оболочка, внутри наша старая добрая «Прима».

Закурили только Альберт и — ко всеобщему удивлению — Астра. Она посмотрела на незнакомку холодно, почти враждебно. Впервые в жизни в ней пробудилось подобие ревности, до конца неосознанный страх. Астра волновалась отнюдь не за Вариса, а за Альберта, который не сводил с Ингриды глаз. Девушка это заметила, но не подавала виду.

— Когда мы днем ехали на его машине, — рассказывала Ингрида, — я чуть не стала калекой. Он, наверно, еще не в курсе, где педаль тормоза, и чешет на всю железку… Нет ничего глупей — удовольствия никакого, а алименты платить потом всю жизнь. Тогда уж лучше, если знаешь, за что, хотя бы под старость будет приятно вспомнить, верно?.. — и она вызывающе посмотрела на Альберта.

Девушка Эдгару не понравилась.

— Ты из какого дома отдыха? — спросил он, чтобы переменить тему.

— Я разве похожа на тех, кому раз в год бывает нужна «кустотерапия» и кефир перед сном? — сейчас тон у Ингриды был вполне серьезный. — Терпеть не могу романтику по профсоюзной путевке.

— Все-таки ты, может быть, соблаговолишь поведать, как нам величать основателя теории свободной романтики. — У Эдгара была страсть говорить сложно о самом простом.

— Ингридой. Можете звать Ингой, если хотите короче, даже Идой.

Людей на пляже не убыло; купающихся сменили любители неторопливого гуляния на берегу, свято верившие, что таким образом они могут сбросить килограмм-другой лишнего жира. Кое-где в павильонах вспыхнул холодный и неприятный «дневной свет».

— Теперь или никогда! — убедившись, что остальные идут за ним, Вилис скинул тренировочный костюм и пустился бегом с дюны.

— Ты пойдешь? — спросил Альберт.

— Я без купальника. Пойдем попозже, — ответила Ингрида.

— Я барахлишко покараулю! — крикнул Альберт друзьям, которые уже вошли в воду, затем обратился к девушке: — Ты что — всегда такая откровенная?

— Стараюсь. И знаешь, мои друзья постепенно привыкают.

— Я тоже хочу стать твоим другом, — простодушно признался Альберт.

— Вот видишь, вовсе не так уж трудно обойтись без петляния.

Ингрида встала и потянулась. Альберт тоже вскочил и несмело положил руку на талию девушки. Она резко повернулась и очутилась в объятиях юноши.

— Только давай с уговором: в тот день, когда ты мне надоешь, я тебе скажу об этом в глаза, и мы расстанемся без лишних слов, хорошо?.. Пошли! — она взяла Альберта под руку и грустно усмехнулась: — Эти вещи можешь смело оставить без надзора, поверь мне…

На берегу Альберта остановил выходивший из воды Варис.

— Позвонить твоей маме, что ты задержишься?

— Будь другом! Скажи, что на реке полный штиль, — после чего пояснил Ингриде: — Моя мамаша волнуется только в шторм…

— У тебя и яхта есть? — Ингрида задумчиво прикусила губу. — Может, тебе все-таки не стоит меня провожать… Видишь ли, у тебя столько всего, что можно потерять…

— Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей! — с наигранной бесшабашностью воскликнул Альберт.

В действительности же он чувствовал себя препогано, хотя ни за что на свете не признался бы, что сейчас с удовольствием вернулся бы к ребятам. Альберту частенько доводилось провожать домой девушек, но на этот раз — он был не настолько наивен, чтобы не понять это, — навряд ли их прогулка завершится традиционным ни к чему не обязывающим поцелуем у калитки. И он сам не знал, желает ли этого по-настоящему.

Но Ингрида опять шла впереди и оставалось лишь следовать за ней.

Совсем стемнело, когда они подошли к длинному забору из штакетника, освещенному редкими фонарями. За ним темнел фруктовый сад. В глубине угадывались контуры большого дома.

Ингрида остановилась. Альберт опытной хваткой бывалого сердцееда привлек к себе девушку и хотел поцеловать в губы. Ингрида кокетливо откинула голову вбок.

— Легче на поворотах!..

Раздвинув две незакрепленные снизу планки, Ингрида пролезла в сад и подала знак Альберту. Они прошли несколько шагов, и Альберт споткнулся о корень. Хотел было посветить спичкой, но Ингрида схватила его за руку.

— Не надо.

— Романтика? — Ему хотелось быть насмешливым, но произнесенное шепотом слово прозвучало скорей робко.

Вблизи дом показался еще больше. Где-то играло радио. Музыкальное вступление к спортивной передаче из Москвы, — стало быть, одиннадцать часов. Когда из-за забора донесся свист и подбадривающие вопли тысяч зрителей, Альберт вздрогнул. Но сразу опомнился и улыбнулся — неужели ему тоже нужна моральная поддержка на финишной прямой?

Ставни одного из окон, выходящих в сад, не были заперты. Створка окна от слабого нажима подалась внутрь. Забравшись на кухню, Ингрида позвала:

— Лезь!

— Разве хозяева уже спят? — спросил Альберт, словно сам не знал, в чем дело.

— Теперь можешь спокойно говорить вслух… Осторожно!

Но предупреждение запоздало. Грохнув на весь дом, опрокинулся задетый Альбертом столик. В следующий миг парня стало корчить от смеха. Забыв о всякой предосторожности, он схватил девушку за руку и помчался с хохотом по коридору, по лестнице на второй этаж.

— Мой будуар, — и Ингрида толкнула дверь перед собой.

Альберт поднял девушку на руки и внес в комнату.

— О, ты ходишь на заграничные картины, — подтрунила над ним Ингрида, но тут же, словно прося извинения, обвила руками шею Альберта и поцеловала в губы.

Не стало слышно шума из чужого радиоприемника, шелеста листвы, только стук собственного сердца гулко отдавался во всех углах комнаты.

…Прямо напротив окна второго этажа висел уличный фонарь, тихо колыхавшийся от слабого ветра. В том же ритме по стенам, потолку и по полу скользила причудливая тень липы.

Комната была почти пуста. Старенький покарябанный стол, колченогий табурет и в углу, между окном и дверью — голый, полосатый матрац, на котором лежали Ингрида и Альберт, укрытые пестрым купальным халатом. Положив голову на плечо юноши, Ингрида неподвижным взглядом глядела в потолок.

— Берт, это было у тебя первый раз в жизни, да? — голос ее звучал надломленно.

— Ты уверена на все сто, что дачники нигде не оставили недопитую бутылку?

Она подперла голову рукой и пыталась перехватить взгляд Альберта.

— Берт, умоляю, сейчас не корчи из себя донжуана.

— А ты? Уже давно?

В интонации Альберта было что-то такое, отчего Ингриду передернуло, и она ушла в себя, как улитка в раковину.

— Я тебя предупреждала, Берт, — сказала она. — Я прекрасно обхожусь без покровителя.

Альберт сел и стал молча обуваться.

— Что случилось? — недоумевала Ингрида.

— Ты сама говорила: «Без лишних слов»…

— А завтра?

— После уроков буду ждать тебя на крыше.

VI

До утра Альберт не засыпал. Вертелся с боку на бок и пробовал осмыслить происшедшее.

Не спалось и матери в ее комнате. Альберт слышал, как она дважды вставала, ходила на кухню и принимала сердечные капли или снотворное. Потом стучала пальцем по стеклу барометра, скрипела створкой окна. И время от времени тяжко вздыхала. Для беспокойства у Альберта оснований не было — она всегда так себя вела первые ночи после отъезда отца, хотя судно еще стояло в порту и ничего ему не угрожало. Но Альберт давно уже примирился с этой самой очевидной бессмыслицей и не воевал. Любящую женщину логикой не переубедить…

Ингрида теперь сладко спала и, наверно, видела уже десятый сон. На этот счет у Альберта не было ни малейших сомнений. А вот он уснуть не мог. Хотелось разобраться в самом себе. Не покидало чувство, будто его обокрали, но сваливать вину на девушку было бы несправедливо. Независимо от того, сколь уничижительны были его суждения в разговорах со школьными товарищами, в глубине души Альберт мыслил себе любовь совсем иначе. Облик своей будущей избранницы он представлял весьма туманно, но зато твердо знал, как станет проводить с ней время — в машине девушка будет сидеть всегда рядом с ним и не попрекнет чрезмерной скоростью, будет шагать с ним рядом в туристских походах и разрешит ей помогать только на самых крутых подъемах. Труд и забавы, мысли и мечты — все будет у них общим, но, разумеется, роль предводителя в этой двуединой жизни будет принадлежать ему, мудрому и сильному Альберту.

И вот у него вдруг завелась своя девушка, в первый же вечер между ними была достигнута та степень близости мужчины и женщины, которой обычно заканчиваются фильмы и пьесы. А где же остались понятные лишь двоим взгляды, ласки, поцелуи, интимность, о которых мечтал Альберт, глядя на Астру и Вариса или Лайлу с Вилисом… Возможно, все еще было впереди? Он этого не знал, так же как не знал, влюблен ли в Ингриду.

Когда мать уже начала позвякивать на кухне посудой и готовить завтрак, усталость доконала Альберта. Полчаса, заполненные кошмарными сновидениями, не освежили, казалось, голова вот-вот разлетится на куски под напором бесчисленных вопросов, сверливших мозг. Чтобы найти ответ хотя бы на часть из них, надо было поскорей встретиться с девушкой, каким-то способом досуществовать до окончания уроков…

Послышался пронзительный свист. У калитки стоял Варис и нетерпеливо звал. Уже который год они ежедневно отшагивают эту дорогу через лес, пользуясь лишь школьникам известными наикратчайшими тропками. А сегодня Альберт предпочел бы проделать путь до школы в одиночестве Любопытство друга пугало. И в самом деле, Варис даже не поздоровался.

— Ну как? — с ходу задал он вопрос в лоб.

— Порядочек! — ответил Альберт, прикинувшись, будто не понял, о чем его спрашивают. — Мать даже не слыхала, как я вошел.

— Очень даже ничего твоя Ингрида. Где оторвал?

— Выиграл в последнем тираже спортлото. — Альберту было тошно от собственной пошлости, но казалось, правда прозвучала бы еще глупей.

— А где она живет? Чем занимается? — лез Варис с расспросами.

— Настоящий джентльмен никогда не оговаривает даму…

Ничего другого Альберт не мог сказать даже если бы захотел. Да в конце-то концов, какая разница, учится она в университете или работает официанткой в ресторане? Последнее было бы даже интересней. Ведь он тоже намеревался познавать жизнь во всей ее многогранности…

На уроках Альберт слушал вполуха. Он думал об Ингриде, и чем дальше, тем сильней скучал по девушке.

Рената Зандбург привыкла вставать рано. Зимой или летом — безразлично, будильник поднимал ее в пять утра. Так бы хорошо повернуться на другой бок и поспать еще часок-другой, но какой-то чертик подзуживал, заставлял ее сесть, нашарить ногой под кроватью мягкие шлепанцы. Она словно боялась прозевать что-то важное, словно в ее квартире или у соседей могла совершиться без ее ведома какая-то непоправимая ошибка. Жить осталось не так уж долго, чтобы можно было позволить себе проспать самое интересное — то, что происходит в жизни других людей.

Еще с полчасика Рената Зандбург кое-как себя сдерживала, после чего равномерное дыхание остальных членов семьи превращалось для нее в личное оскорбление; богатырский храп подполковника, слышный за тонкими регипсовыми стенами, прямо-таки бесил ее! Но постучать она не решалась — поди знай, может, у этих милиционеров принято спать с пистолетом под подушкой и чуть что — стрелять без предупреждения.

Выпустив Цезаря в сад, мадам Зандбург хотела поставить чайник, но передумала — в конце концов она тут почетный гость и вправе рассчитывать на соответствующее обхождение. Однако — голод не тетка…

От Вариса все равно проку не будет, поэтому она отправилась будить Расму. Зарумянившееся от сна лицо, разметанные по белой подушке каштановые волосы на миг остановили занесенную руку на полпути, но оскорбленная гордость взяла верх, и мадам Зандбург принялась энергично трясти внучку за плечо.

— Утренний час дарит золотом нас, — пропела она до противности слащавым голосом.

Сон у Расмы как рукой сняло.

— Сказал знаменитый немецкий поэт, и в этом одна из его идеологических ошибок. — Затем ее взгляд упал на часы, и она озабоченно спросила: — Что так рано, уж не по грибы ли собралась?

— Есть хочется, — призналась мадам Зандбург.

— Как маленькая девочка, приехавшая из деревни к чужим людям! — злилась Расма. — В кладовке должны быть пироги, если только Варис ночью до них не добрался. И кефир. Холодильник тоже не на запоре.

— Нет, нет, нет, одной мне ничего в глотку не лезет.

Разумеется, это было чистейшей выдумкой, поскольку Рената Зандбург вот уже девять лет как жила бобылкой, но Расма покорилась судьбе. Тем более что солнце уже вылезло — можно успеть до школы искупаться…

— Ну, тогда завари кофе, я сейчас…

Немного погодя они с отменным аппетитом уплетали приготовленный бабушкой завтрак.

— Всю ночь сегодня глаз не сомкнула, — посетовала мадам Зандбург, — уже в который раз! — принимаясь рассказывать про свои злоключения. — Я теперь бедна… — закончила она. — Один только Цезарь у меня остался да вы, сиротки мои бедные, даже гостинца вам не привезла.

— Я тоже очень плохо спала, — пожаловалась в свою очередь Расма, запивая глотком кефира пирожок со шпиком. — Так недолго и аппетит потерять и постареть раньше времени… Насчет французского у меня голова не болит, уроки как-нибудь проведу. Но вот надо придумать какое-нибудь общественное мероприятие.

— Своди их в зверинец, — предложила бабушка, и взор ее засветился радостью.

— Это одиннадцатый класс-то!

— А чем плохо? Я когда приезжаю в Ригу, обязательно заглядываю к Августину или как там его звать, этого старого бегемота…

— Экскурсии отпадают! — категорически заявила Расма. — Чтобы получить зачет, я должна организовать что-нибудь такое, чего еще не было, и чтоб было интересно, воспитывало и отвечало духу времени.

— Организуй какой-нибудь субботник. В Вентспилсе дети каждый год собирают лекарственные растения. И никто от этого еще не умер.

Расма безнадежно махнула рукой.

— В прошлом году, когда была практика в младших классах, я привела в школу агитбригаду из Клуба служебного собаководства. Пусть, думала, мелюзга поглядит; чему только можно выучиться, если есть охота и терпение.

— Очень педагогично! — похвалила мадам Зандбург. — Мои дочери обожали, когда я читала им вслух Брэма, в особенности твоя мать…

Но Расма не дала себя перебить.

— И как назло Варис притащил с собой нашего Чомбе, решил, пускай тоже поглядит и на ус намотает. А он сразу сцепился с одним жутко раскормленным боксером, захотел сорвать с него хоть одну золотую медаль. Вот пошла свалка! Целый час гонялись за собаками по всем классам и коридорам.

— Мой Цезарек уж ни за что бы не опозорился. Послушай, Расма, а если попробовать, а? Он у меня так хорошо пляшет на задних лапках. Только надо заранее учеников предупредить, чтобы принесли побольше «коровок», он у меня обожает конфеты — точь-в-точь, как твой покойный дедушка…

— Нет, — отвергла категорически Расма, — я больше не могу в школе появляться ни с какими животными.

— В мое время повсюду организовывали добровольные пожарные общества, — задумчиво сказала мадам Зандбург. — Если б ты только видела, какую им выдавали роскошную форму! С золочеными киверами!

— И самой в брандмайоры, верно? — усмехнулась Расма. — Ты пойми, бабуля, я должна организовать что-нибудь исключительное! А не ждать до скончания века, пока кто-нибудь школу подпалит.

— Больно уж вы все горячи. Вам прямо вынь да положь, — сердито сказала мадам Зандбург. — Придет время, сама увидишь, что и сегодня без приличного пожара не проживешь. И тогда уж некогда будет спрашивать, как тушить.

До выхода на пенсию Регине оставалось меньше года. Она себе даже не представляла, как сможет бросить на произвол судьбы своих питомцев, но тем не менее считала месяцы. Близился рубеж, за которым, как ей казалось, должна наступить независимость. Уже не надо будет думать о галочках в плане школьных мероприятий, можно будет посвятить себя борьбе с формализмом в воспитательной работе, а при назревании конфликта припугнуть немедленным уходом.

Такие воинственные помыслы у Регины Кашис возникали всякий раз, когда директор знакомил учителей с очередным педагогическим экспериментом теоретиков из гороно. Как правило, это всегда утешало Регину, но сегодня она была в полной растерянности от последнего новшества. Под каким соусом преподнести его ученикам? Заставлять детей ловить преступников!.. Кашис достаточно хорошо знала треволнения мужа, знала его бессонные ночи, до поры поседевшие волосы и потому сознавала, как это все трудно и опасно. Но более всего она боялась, что эта идея придется ребятам по вкусу.

Для таких дел она просто уже стара. Пусть кто-нибудь помоложе берет на себя ответственность, если уж так приспичило создать кружок друзей милиции! Да хотя бы ее собственная Расма, которая не стыдится приходить на уроки прямо с пляжа — с мокрой головой и песком на носу… И будут одним выстрелом убиты два зайца: и для себя покой обеспечен, и у Расмы общественная нагрузка. Заодно и папаше наконец придется что-то сделать для своего чада.

Прозвенел звонок с урока, а классный руководитель все не отпускал учеников домой.

— Сегодня с вами проведет беседу практикантка Расма Кашис, — сказала она и, несколько смущенная собственной трусостью, села за последнюю парту.

— Представительнице отдела народного образования очень понравились наши изделия прикладного искусства, — начала издалека Расма и, как бы ища поддержки, взглянула на мать, которая по-прежнему сидела с опущенной головой. — У вас есть большие шансы попасть на республиканский смотр. Но выяснилось, что у нас забыли организовать дружину юных помощников милиции… В чем дело, Лайла?

— Извините, пожалуйста, — девушка уже собрала свой портфель, — у меня в два часа начинается шахматный турнир.

— А ты разве не в секции новуса?[1]

— Всю ночь ходы разучивала. Если в команде не будет четыре девушки — влепят баранку.

— Знаешь что, — улыбнулась Расма. — Ты при первой же возможности предлагай ничью, вдруг против тебя играть будет такой же гроссмейстер… Да, так что я хотела вам сказать?..

— Насчет дружинников, — напомнил Эдгар. — Только зачем это надо, в школе у нас ведь полный порядок…

— Это чистая случайность, стихийное стечение обстоятельств, не более. Нам только что доказали, как дважды два, что без добровольных дружин практически невозможно поддерживать общественный порядок. Ты куда, Варис?

— У меня парусная тренировка, — Варис незаметно пятился к двери, — а у Астры репетиция в ансамбле.

— Начинается, — Расма недовольно сморщила лоб, хотя сама в университете с не меньшей сноровкой отлынивала от общественных нагрузок.

— У кого еще есть внеклассные мероприятия? — поднялась классный руководитель. Она решила, что пора выручать дочь. — Чтобы потом мы могли спокойно обо всем поговорить.

— Мне на хор…

— Надо поливать опытные участки…

— У меня собрание кинолюбителей…

— Я обещал руководить кружком филателистов у пионеров…

Класс потихоньку опустел. Остались лишь обе учительницы да комсомольский секретарь Эдгар.

Расма и Регина Кашис поглядели друг на друга и грустно улыбнулись, после чего одновременно перевели глаза на комсорга класса.

— Да, так кого же мы выберем в начальники отряда друзей милиции? — спросила невесело Расма.

В этот момент распахнулась дверь, влетел Альберт и прямиком ринулся за своим портфелем.

— Мы с директором только кончили оформлять витрины для фотовыставки, — крикнул он на ходу. — Извините за беспокойство, — и уже повернулся, чтобы уйти.

— Нет, нет, нет! — остановила учительница. — Ты пришел как раз вовремя. Сейчас Расма все тебе объяснит…

Дача, на которой Альберт «познал любовь», выглядела днем не такой таинственной и не столь романтичной, если вспомнить излюбленное словечко Ингриды. Более того — дом был просто запущенным, краска облезла, водосточные трубы прохудились и были прогнуты, садовые дорожки засыпаны желтыми листьями.

Но вне всякого сомнения это был тот самый дом. Поглазев на пыльное окно второго этажа, перед которым все так же кудрявилась липа, Альберт подергал ручку калитки. Калитка была заперта. Он пошел вдоль забора. Но обнаружить незакрепленные планки и проход в ограде ему не удавалось. Лишь когда он по второму разу обошел изгородь, то заметил, что несколько планок прибиты новехонькими гвоздями.

Воровато оглядевшись по сторонам и убедясь, что поблизости никого нет, Альберт перелез через забор и со всех ног кинулся к окну, через которое накануне вечером проник в дачу.

Ставни были наглухо закрыты и заперты, дергай, не дергай — внутрь не попасть. Неужели все это ему приснилось, в том числе и Ингрида?

Однако приятный сон второй раз увидеть невозможно. Повторяются, как правило, только кошмарные прогулки по крутым крышам с бесконечными падениями в бездну или какая-нибудь срамота, когда ты вдруг оказываешься чуть ли не нагишом в школьном зале и отчаянно пытаешься натянуть на коленки чересчур коротенькую ночную рубаху.

Но на этот раз не надо было даже закрывать глаза, чтобы увидеть перед собой образ Ингриды — ее худенькую, но упругую фигурку, короткую челку и под ней — темные глаза, лучившиеся удивительно теплым светом, слышать ее чуть хрипловатый голос, придававший даже самым обычным словам многозначительный и тайный подтекст. Вот только никак не удавалось Альберту вызвать в памяти ее смех… В самом деле, девушка за весь вечер ни разу не засмеялась. Наверно, потому, что в ее жизни нет ничего радостного. Неспроста же она ютится по ночам в пустых дачах, где нельзя даже свет включить. И что делает Ингрида теперь — на работе или просто убивает время до трех часов? У Альберта не было ни малейшего сомнения насчет того, что девушка ждет не дождется мига свидания с ним.

— Эй, молодой человек, хватит рыскать по чужим дачам! — раздался грубый окрик. — Марш отсюда, живо! А то сейчас милицию вызову!

Альберт вздрогнул от неожиданности, затем отвернулся, быстро вынул из кармана повязку дружинника и надел на руку. Вышел из тени и хвастливо сообщил соседу:

— Разве не видите — я сам оттуда! Наша дружина взяла шефство над дачами в этом районе.

— Тогда нечего было спать до сих пор, — проворчал сосед, прислонил лопату к забору и уже дружелюбно: — Когда я сегодня утром проверял, гнездо было еще тепленьким, но птички уже улетели… Ничего, я их еще сцапаю, всю ночь не дам жене спать, но поймаю как пить дать!

— Теперь можете спать спокойно, — постепенно входил в новую роль Альберт. — Мы как раз здесь организуем свой штаб.

Но сосед не пришел в восторг от этой перспективы.

— Смотрите, сами только не спалите хибару! В этакую сушь одной спички хватит, и вся округа сгорит дотла…

Ингрида с трудом удерживалась от смеха. Ведь Берт далеко не так наивен, как показалось вначале. Парень настоящий. Она даже пожалела, что сразу не впустила его — опасаясь нудных объяснений, и не зная стоит ли продолжать это знакомство. Конечно, ребята с собственными «Волгами» на дороге не валяются, но оправдывает ли это осложнения, которых не перечесть, если свяжешься с желторотым? У такого молокососа ни денег на ресторан, ни квартиры, где можно было бы прокантоваться до весны. Дальше планы Ингриды пока что не простирались. Там будет видно. В первую очередь надо избавиться от опеки Петера и обрести настоящий кров над головой. А не прозябать в этом жалком сарае, куда того гляди нагрянет этот гнусный старикашка сосед и опять придется прятаться на крыше. И — к черту все случайные знакомства, от которых нет проку ни сердцу, ни карману.

Ингрида горько улыбнулась. Не прошло и двух месяцев, а она уже смотрит на вещи как ее мать — размышляет пусть еще не о старости, но во всяком случае о завтрашнем дне!.. Сама ведь поклялась никогда этого не делать. Только ради этого она и ушла от прежней жизни, чтобы досыта насладиться свободой — без оглядки назад, без заглядывания вперед. Альберт ей нравился, над чем же раздумывать? Жаль, что она не встретила Альберта в тот раз!.. Когда с треском провалилась на вступительных экзаменах, когда рухнули ее мечты! Ингрида вновь увидела себя на набережной Даугавы — такую несчастную, такую одинокую, что нет слов. Она была не единственной, были и другие, кто не попал в университет и решил устроиться в Риге, чтобы на будущий год снова попытать счастье. Однако никто не переживал свою неудачу так болезненно. Вернуться домой, признать поражение после всех разговоров о своем призвании — нет, это было выше ее сил. Также она не допускала мысли и о том, чтобы работать на каком-нибудь производстве, а по вечерам учиться на подготовительных курсах, жить в общежитии.

И в этот момент на набережной появился Петер. Ее и сейчас еще разбирал смех при воспоминании о том, как он отговаривал ее от самоубийства. Вот ведь фантазер! Как предложил свою помощь и рыцарскую защиту, как живописно сулил золотые горы, за все это требуя лишь полного доверия… Надо отдать ему должное, — первые дни действительно прошли как в сказке: вкусная еда в дорогих ресторанах, новые туалеты, шампанское в барах Юрмалы. Труднее приходилось по ночам, но, заметив, что Ингрида к нему равнодушна, Петер очень скоро прекратил свои домогательства и тем самым заслужил глубокую благодарность девушки. Ее даже не приходилось просить о мелких одолжениях, Ингрида сама поняла, на чем зиждилось благополучие веселой компании, и охотно шла навстречу. И вскоре стала полноправным ее членом, хотя все время считала, что нигде и ни в чем не переступила черту закона.

В кафе на крыше приморского ресторана «Юрас перле» в это время дня народу было много. Люди сюда приходили прямо с пляжа в купальниках, но были и вполне одетые — в основном те, кто «подкреплялся» после лечебной прогулки по дюнам.

Не обнаружив Ингриды, Альберт смутился. Все-таки надо было выпросить у матери денег на тетради, авторучку и карандаши… Правда, он ведь не собирался рассиживаться с девушкой над чашкой кофе и судачить по поводу окружающих. Встретятся и прямо на реку…

Рядом освободился столик. Он еще не успел толком сесть и оглядеться, а к нему уже приближалась официантка.

— Пожалуйста?

Альберт вывернул пустые карманы брюк.

— Стакан воды и одну чайную ложку, как всегда? — понимающе улыбнулась белокурая девушка в кружевной наколке.

— Сегодня две чайные ложки, — торжественно и доверительно сообщил Альберт и добавил: — Хочу угостить даму, — он положил на стол учебник истории.

— Правильно! — сказала официантка не без зависти. — Лучше утолять духовную жажду.

Чуть погодя она возвратилась с графином и чайным стаканом. Но раскрыть учебник Альберту не пришлось, так как подошел вчерашний спутник Ингриды и спросил тоном старого знакомого:

— Не помешаю? — не дожидаясь ответа, он сел и подозвал официантку: — Барышня, еще одну стекляшку, будьте добры!.. А ты парень гвоздь! Может, для приличия попросить пару «белочек»?

Альберт, который успел спрятать учебник, промолчал. Было неясно: Петер его узнал или просто подсел ради компании. Как ни противна его манера разговаривать, Альберт решил потерпеть — авось удастся что-нибудь разузнать об Ингриде.

Официантка принесла стакан и покосилась на Петера.

— Преисполнен благодарности до гробовой доски! Счет вышлете по почте, — он придвинул свой стакан к Альберту. — Не жмись, налей и мне!

— Только учтите, — предупредил Альберт. — Это чистый.

— Ого! Аптечный? — Петер чокнулся и выпил. Поперхнулся и сразу посерьезнел: — По крайней мере завтра не надо будет опохмеляться… Ладно, твое антисмертельное средство продегустировали, теперь моя очередь. Я же в долгу еще за вчерашнее, и вообще — Ингины друзья — мои друзья… — Он кивнул официантке. — Барышня, одолжите у галактики штук пять звездочек, имеется желание побыть в невесомости! — Заметив неудовольствие Альберта, Петер успокоил: — Ничего, возьмем на грудь, чахотки не будет.

Альберт уже пожалел, что вступил с ним в разговор, но скорей откусил бы себе язык, чем отказался выпить коньяку. Слава богу, на этот раз официантка не проявляла поспешности. В ее неприязни к Петеру, кажется, было что-то личное.

Альберт не пытался это уточнять, потому что теперь нервничал уже по-настоящему. Взгляд его непрерывно бегал в поисках Ингриды и становился все беспокойней. Правда, о точном времени они не уговаривались, но разве девчонка не чувствовала, что ее ждут?

На террасу поднялась Расма выпить кофе после купания. Не найдя свободного места, она подошла к столику Альберта.

Даже не пытаясь скрыть своего восхищения, новый знакомый сразу встал и придвинул Расме стул.

— Святой Петр. Путь к вечному блаженству лежит через мое сердце.

— Расма. Будущая учительница, — представил ее Альберт.

— Ого, вот кому я охотно отдался бы на перевоспитание! — расплываясь в льстивой улыбке, пропел Петер.

— Что, в отпуске? — спросила Расма и без лишних слов отобрала у Альберта рюмку. — Тебе как автомобилисту и дружиннику вроде бы не положено.

— Для чего вы пересказываете некролог в память о нашем юном друге? Еще рановато… — Петер выпил. — Лучше поговорим о нас с вами.

Альберт встал. На лестнице он заметил Ингриду. Опрометью кинулся ей навстречу. И вдруг сразу и вконец растерялся — не знал, куда девать свои руки, не мог вымолвить ни слова.

— Прими привет мой на седьмом небе! — наконец выдавил он из своих опустевших мозгов и готов был провалиться сквозь землю за эту пошлую фразу.

Ингрида, напротив, держалась очень естественно. Взяла Альберта под руку и направилась к столику, за которым сидели Расма и Петер.

— Нет, — возразил Альберт, — побудем лучше на свежем воздухе. — Но, поняв, что и на этот раз брякнул невпопад, смутился еще больше. Чтобы хоть как-то реабилитироваться, он неожиданно для себя самого объявил: — Я хочу покатать тебя на машине.

— Что ж, я не прочь, — согласилась Ингрида.

Вспомнив, что мать работает во второй смене, Альберт успокоился. В конце-то концов, почему он не может взять машину, если отец оставил доверенность? И все-таки было бы неплохо избавить мать от лишнего повода для треволнений…

Чомбе с Цезарем из-за проволочной ограды с интересом наблюдали за действиями Альберта.

Из старых мешков он выложил две дорожки от дверей гаража и почти до самых ворот. Усаживаясь за руль, он проинструктировал Ингриду:

— Как до середины доеду, задние мешки переложи под передние колеса, — затем вздохнул: — И дернул же ее черт полить даже садовые дорожки!

Сложная процедура выезда еще не была окончена, когда за забором появился Варис.

— Честь и слава! — крикнул он, сразу оценив обстановку. — Всякому будет ясно, что машина могла упорхнуть только по воздуху… Мой патер пришел бы в восторг, он всегда утверждает, что хороший детектив должен уметь войти в роль преступника…

— Ему ни разу не приходило в голову, что умный преступник заранее разгадывает все ходы милиции? — рассмеялась Ингрида. — Прочтет пять детективных романов и орудует наверняка… Ты, например, мог бы участвовать в любом преступлении.

Варис поморщился.

— Поедешь с нами? — без особого радушия пригласил Альберт.

— Сегодня у меня дежурство.

— Астра? — спросил Альберт.

— Совет пенсионеров.

Высунувшись из окна машины, Альберт поглядел на недвижную листву деревьев.

— На реке сегодня опять полный штиль…

— Все ясно, — и Варис помахал им рукой.

Альберт родился и вырос в Юрмале, но она ему еще ни разу не казалась такой красивой, как сегодня, в этот предвечерний час. Нисколечко не хотелось разгонять машину, — скорее напротив — остановиться, выйти, взявшись за руки, погулять по лужку. Однако, судя по выражению лица и позе Ингриды, блаженно откинувшейся на спинку сидения, ей нравилось ехать, она наслаждалась плавным покачиванием «Волги». И он тормозить не стал. Только еще убавил скорость и ехал тихонько вдоль реки, любуясь отражением машины, плывущим в спокойной, прозрачной глади.

Лениво крутил катушку спиннинга забредший по колено в воду рыболов; он разочарованно поглядел на пустой крючок и снова забросил блесну в воду. Мачты рыбацких тралботов и тени деревьев казались вросшими в недвижную ртуть маленькой гавани на протоке.

Внезапно возник и затих вдали гул электрички. Раздался свисток, словно возвещавший о том, что цель путешествия достигнута.

Альберт больше всего любил этот романтический уголок Взморья. Здесь далекие свистки паровозов перекликались с гудением корабельных сирен; низкие, по-деревенски простецкие домишки росли чуть ли не из воды — тылом они глядели на отгороженную дамбой бухточку, а лицом — на кафе, сооруженное из составленных стоймя половин рыбачьих лодок. Неподалеку, на видном месте стояла маленькая рыбокоптильня. Возводились новые здания, но архитекторы старались сохранить в неприкосновенности облик рыбацкого поселка, черты свойственные его быту. Из разных мест в воздух поднимались струйки ароматного дыма — коптили салаку, и эти запахи остро дразнили посетителей кафе, которых тут изо дня в день потчевали одними шашлыками из жирной свинины.

Поставив «Волгу» на асфальтированной стоянке, Альберт быстро нагнал девушку, которая будто разгадала его мысли и направилась к заливчику, окруженному камышом. Перепрыгивая с бревна на бревно кем-то пригнанного сюда плота, они сели на краю и свесили ноги в воду.

— А где ты будешь ночевать сегодня? — спросил Альберт после того, как пересказал Ингриде свой разговор с соседом у пустующей дачи.

— Какая разница?.. — Возможно, в кемпинге…

— Но у тебя же нет ни копейки денег…

— А ты тоже пуст?.. — но через минуту к Ингриде уже вернулось веселое настроение. — Может, я уже миллионерша! Может, Петер даст, если не переведет все деньги на ту брюнетку-воспитательницу. Брюнетки, они сладкоежки… Могу и в твоей машине переспать, если дашь одеяло.

— Лучше устрою тебя в клубе на какой-нибудь яхте, сегодня даже не поколышет, — серьезно сказал Альберт, поглядев на поникший флажок стоящего рядом швертбота. Его парус сейчас напоминал вывешенную для сушки простыню.

— Да! Я же совсем забыла, что имею дело с богачом, у которого есть все, кроме денег! — и она поцеловала парня в щеку.

— Скажи, ради чего ты изображаешь из себя бездомную? — Альберта злила ирония Ингриды.

— Мне ничего другого не оставалось, если не хотела задохнуться на свиноферме, — ответила девушка. — Раз в неделю киношка с танцами, и все. Потом все же отвоевали право устраивать танцы и без кино. Ты даже себе представить не можешь, сколько романтики в тамошней жизни! Стой, подпирай стенки, пока ребята во дворе подогревают в себе боевой дух для танцев. После первого танго лезут целоваться, а от самих самогоном так разит, закусить охота… Знаю, знаю, — энергичным жестом она отмела невысказанные возражения Альберта. — Теперь у нас колхозы хорошие, с домами культуры и ансамблями народных танцев. Ну а мне вот не повезло.

— И давно ты уже в Риге? — спросил Альберт, когда Ингрида как-то неожиданно смолкла. — Наверно, приехала учиться?

— Конечно, в книгах так и описывают жизнь, — презрительно усмехнулась Ингрида. — А самое смешное, что ты угадал… Безмозглой курице вздумалось поступить на факультет иностранных языков. Красивые заграничные вещицы, иностранцы, сам понимаешь. Но оказалось, что все эти годы в школе она изучала не английский язык, а какой-то там его диалект. Ты бы полюбовался на физии экзаменаторов — они никак не могли взять в толк, по-каковски я говорю. И завалили меня с треском.

— И что же дальше?

— Учительницу с почестями проводили на пенсию. А я здесь. Поступаю, как бог на душу положит, мудрыми советами никто меня не снабжает. Так что к маме пока не собираюсь.

— Но как же ты живешь?

— Пробавляюсь свежим воздухом и любовью!..

Ингрида вдруг оттолкнулась обеими руками от бревен и, как была в полотняных брюках и блузке, спрыгнула в воду. Вскоре вынырнула и счастливым голосом крикнула:

— И это мне тоже никто не запретит! Прыгай, чего ты там чикаешься!

Но Альберт не мог себя заставить повторить ее глупость. На кой черт без нужды мочить брюки и рубаху?.. Он быстро скинул одежду и нырнул, всплыв рядом с Ингридой.

Часа через два, когда одежда девушки высохла, серая «Волга» катила по главному проспекту Юрмалы. Две женщины на краю тротуара подняли руки.

Еще как следует не свыкнувшись с тонкостями уличного движения на курорте, Альберт немедленно нажал на тормозную педаль.

— Вы не отвезете нас в Слоку, в универмаг? — спросила та, что потолще, затем доверительно добавила: — Может, и вашей жене нужны теплые зимние сапожки? Импорт! Нам обещали отложить.

Альберт отрицательно покачал головой и хотел уже тронуться, но Ингрида успела открыть дверцу и впустить женщин в машину.

— Считайте, что обратный билет у вас уже в кармане, — затем громко, чтобы пассажирки слышали, Альберту: — Нам же надо покупать бензин. А может, и на ужин еще останется, пока вы будете в магазине… — Поскольку Альберт пребывал в нерешительности, Ингрида, теперь уже осуждающе, шептала ему на ухо: — Нечего из себя святошу корчить, все подхалтуривают!

VII

Подполковник Кашис завидовал героям детективных романов. Правда, подчас и они оказывались перед головоломными проблемами. Зато условия труда у таких инспекторов, обладателей сверхмозгов, бывают идеальные — они не должны заниматься нудной «черной» работой, снова и снова подтверждать свидетельскими показаниями всем известные факты, от руки переписывать протоколы допросов, которые преступник потом может запросто не признать, отречься от своих показаний. Не надо им и составлять отчеты и донесения в высшие инстанции. А дома какая идиллия! Любящая жена, которая хоть и пытается отучить следователя от курения, однако всегда готова разогреть ему вкусный обед, в худшем случае напомнив о больном сердце, но никогда — это ведь принизило бы образ героя — о несварении желудка или камнях в печени; воспитанные внуки, которые считают, что нет на свете ничего интересней, как воспоминания деда о его партизанском прошлом, и всегда с нетерпением ждут его возвращения с работы. Где слыхано, чтобы у подполковника милиции была теща, да к тому же с таким характером, что ей при всем желании никогда не угодишь! В настоящее время мадам Зандбург захвачена своей ролью великомученицы — она была глубоко убеждена в том, что ее обокрали в отместку Кашису, и потому собиралась до самого отъезда не снимать черного платья и ходить с траурным выражением на лице, свидетельствуя таким образом свою солидарность с зятем.

Не в силах выдерживать патетического смирения тещи, Кашис улизнул из дома пораньше и прибыл на службу задолго до начала работы. На письменном столе его уже поджидало оперативное донесение о событиях этой ночи по всей республике. Ничего такого, что могло бы иметь хоть отдаленную связь с кражей тещиного чемодана. Оставалось лишь надеяться, что опустошители багажных камер еще попадутся. Рано или поздно это произойдет. Случайный воришка стибрит кошелек, вскрыть багажную камеру у него не хватит ни духу, ни уменья… А вот и Яункалн явился. Очень даже кстати — хоть будет кому почитать нравоучение.

— Вот вы, товарищ Яункалн, говорите: главное — это вникнуть в мотивы поступков, — придирчиво начал Кашис, хотя практикант едва успел поздороваться и ничего еще не утверждал… — Начитались романов Сименона и Агаты Кристи, а теперь хотите их теории втиснуть в нашу действительность! Безнадежно, как мне влезть в ваш костюм, — подполковник окинул взглядом худые плечи и плоский живот студента и повеселел. — Полистайте-ка дела! Мотивов почти нет, если только не считать мотивом алкоголь. Вот и возьмите на подозрение всех рижских пьяниц и бездельников!.. А в книжках достаточно покопаться в родословной, как птичка уже сцапана…

Он бы еще говорил и говорил, но Яункална, как обычно, выручил телефонный звонок. Кашис до самого обеда улаживал всевозможные срочные дела, затем наскоро перекусил в буфете министерства и теперь стоял на своем излюбленном наблюдательном посту у окна и выжидал, пока остынет кофе, заваренный им сегодня крепче, нежели обычно.

Подполковник сразу же узнал ребятишек, игравших на бульваре. Любопытно, в чем сегодня проявится разница натур этих человечков?

Они на этот раз играли в прятки. «Водил» добросовестный и немного вялый мальчик. Досчитав до конца, он отнял голову от дерева, к которому прижимался лбом, и посмотрел вокруг. Мальчуган не подозревал, что белобрысый шкет позади него только и ждет момента, чтобы «выручиться».

Когда же малому пришлось водить третий раз подряд, Кашис разочарованно повернулся к окну спиной. Разумеется, при очень сильном желании можно было и тут усмотреть аналогию с его собственной деятельностью, но уж столь примитивную военную хитрость он давно бы разгадал. И тем не менее было трудно отделаться от ощущения, что разгадка истории хищения багажа витает где-то у него за спиной, надо только суметь выбрать нужный момент, когда обернуться и засечь ее.

— Который час? — спросил он у Яункална, только ради того, чтобы перекинуться с ним словом и отвлечь себя от бесплодных рассуждений.

Практикант сидел за маленьким столиком, заваленным толстыми папками с делами, перелистывал пожелтевшие страницы старого уголовного дела и время от времени делал записи в большой конторской книге. Не успел он ответить, как в дверь постучали.

— Войдите! — отозвался Кашис.

В кабинет вошел капитан Лаува, точный, как всегда. В соответствии с модой он отрастил небольшую бородку, делавшую его более похожим на салонного льва прошлого века, нежели на работника милиции.

Увидев выражение лица капитана, Кашис безрадостно отвернулся.

— Ясно. Он все отрицает…

— Это как сказать, товарищ подполковник. Задержанный готов признать себя виновным во всех мелких кражах на вокзале за этот месяц. Но не желает или не может сказать, куда дел вещи. И насчет вашей камбалы…

Кашис брезгливо отмахнулся.

— А следственный эксперимент?

— Как бы это сказать…

— Лучше всего — без обиняков!

— Есть, товарищ подполковник! Без обиняков! — Словно измываясь над начальством, капитан вытащил из портфеля переписанный на машинке протокол допроса и принялся монотонно читать: — Завицкий Бруно Арвидович рождения одна тысяча девятьсот сорок третьего года, по профессии фрезеровщик, в течение последних двух лет на постоянной работе нигде не состоит, живет на средства брата, слесаря при домоуправлении, которому помогает выполнять частные заказы. Результаты эксперимента: в одном случае из десяти Завицкому удалось по звуку распознать шифр багажной камеры. Но для этого потребовалось значительное время, спокойная обстановка, тишина… Отсюда вытекает большая вероятность применения его психологического метода, — и капитан спрятал в портфель папку.

— А именно? — попросил уточнить Кашис.

— Совершенно естественно, что человек подбирает число, которое ему легче всего удержать в памяти. Редко, кто выполняет инструкцию и записывает номер камеры и шифр на двух разных бумажках… Поскольку для телефонного номера цифр на замке недостаточно, большинство пользуется для зашифровки своим годом рождения, в особенности приезжие из провинции. Поэтому две первые цифры, по теории Завицкого, бывают почти всегда единица и девятка. Тысяча девятьсот, правильно? Две другие сравнительно просто определить по внешности владельца багажа. Возраст вашей тещи он определил точно — семьдесят лет, набрал единицу, девятку, ноль, единицу и открыл дверцу камеры.

— Капитан, к этой цифре относитесь как к служебной тайне! — Кашис оглянулся, как если бы теща могла их слышать. — И вы, Яункалн — тоже! Ясно?

— На меня можете положиться. — Яункалн встал и захлопнул пыльную папку. — А что если он подглядел, как потерпевшая набрала шифр. — Все гуще заливаясь краской, практикант тем не менее продолжал: — Возможно, с помощью системы зеркал или бинокля?..

— А за камерой с портфелем вел наблюдение с помощью особого телевизора… — Кашис презрительно усмехнулся. — А ведь я вас, Яункалн, предупреждал — забудьте вы про «Красных дьяволов» и про Фантомасовы штучки. В нашем деле чудеса там, где все на редкость просто. Бывает, ответ лежит на самой поверхности, а ты потом только руками разводишь — ну как сразу не сообразил?!

— Разрешите спросить, товарищ Лаува? — героически проглотив очередную нотацию, Яункалн обратился к капитану: — За портфелем еще никто не приходил?

— И не придет, если интуиция меня не обманывает. Честный человек не стал бы оставлять на вокзале такую сумму, — капитан взглянул на часы. — Дактилоскопическая экспертиза, наверно, уже готова. — Он опять посмотрел на подполковника. — Привез отпечатки пальцев кассира и бухгалтера колхоза, а сейчас велел снять и у вашего вора.

— Принесите, Яункалн, — кивнул Кашис практиканту, хотя имел обыкновение в таких случаях самолично выслушивать эксперта. Когда дверь за юношей закрылась, он сказал капитану:

— Докладывайте!

— Они были вчетвером. Двое оставались на страже у здания правления колхоза, а у тех, что вскрыли несгораемый шкаф, руки были в перчатках. В целом — сработано чистенько, но, судя по шву, чувствуется, что это не был профессиональный автогенщик. Только что проверил кое-кого из подозрительных типов с похожим почерком. Заодно и алиби Завицкого — на всякий случай. Он как будто бы всю ночь пьянствовал на загородной гулянке и к тому же в случайной компании.

— А каким образом те птички мотанули из колхоза?

— К сожалению, следы давно затоптаны. Но, на мой взгляд, ваша версия верна — под утро там останавливаются два поезда, я сам ехал сюда со вторым. Общий опрос на станции поручил провести местным работникам, проводниц вагонов допрошу сам перед отходом поездов.

— Хорошо. Только имейте в виду: вовсе не обязательно все четверо должны были ехать поездом. Я почти убежден, что на поезде привезли только добычу. А потом, чтобы не нарваться на проверку, портфель с деньгами оставили в багажной камере — так сказать, до подходящего момента.

Яункалн без стука влетел в кабинет.

— Все соответствует! — крикнул он, раскладывая на столе перед подполковником несколько карточек с дактилоскопическими оттисками. — Это деньги колхоза! На пачках обнаружены отпечатки пальцев и кассира и бухгалтера.

— А еще чьи? — спросил Кашис.

— Только ваши, товарищ подполковник!.. Просто с ума сойти! — никак не мог успокоиться Яункалн. — Похищенное у нас в руках, а преступники разгуливают на свободе.

— В данном случае я сказал бы немного по-другому, — поправил Кашис. — Нет доказательств, вот где собака зарыта.

— У вас есть какая-нибудь конкретная версия? Может, расскажете! — попросил Яункалн.

— Ни в коем случае! Дом начинают строить с фундамента, не с крыши на временных стойках. Подпереть кое-как, а потом пытаться добыть недостающие стройматериалы… Чему вы так радуетесь, Яункалн?

— Извините, товарищ подполковник, — смущенно улыбнулся практикант. — Мне сейчас пришло в голову… фактически мы должны быть благодарны только вашей теще за то, что воры остались с носом, и колхоз получит назад свои деньги. Ей бы надо какую-нибудь премию выдать.

— Это тоже бывает только в романах, — усмехнулся подполковник.

На кемпинг «Вайвари» опускались сумерки. Первым включил освещение седовласый сторож автостоянки, затем вернулся в будку, положил на стол свое единственное оружие — свисток, и, надев очки, раскрыл книгу сказок, которую любил за крупный шрифт и счастливые завершения страшных историй.

Словно бы вдруг спохватившись, что короткий сентябрьский день подошел к концу, зажгли свет и обитатели туристских домиков. Лишь наиболее упрямые переместились на террасы или к открытым окнам, чтобы еще хоть немного понаслаждаться соленым дыханием моря, не становясь жертвами комарья и мошкары.

На подоконнике одного из домиков сидел Петер. Внутри было темно, можно было скорей почувствовать, нежели увидеть, что на постели копошатся еще двое.

— У меня ровно на два шашлыка, — пересчитав свою мелочь, грустно сообщил Петер. — Разделим, по скольку кусочков выйдет на нос, или разыграем?

— Чего ради? — отозвался сонный голос. — Теперь ты наш шеф, дай пример самоотверженности командира!

— От Бледного все еще ни слуху, ни духу? — спросил третий обитатель комнаты. — До сих пор шло как по маслу, но теперь мне это дело что-то не нравится. Похоже, он вообще решил не заплатить нам процентов. В конце концов мы там были только ради компании.

— А кто ему адрес подсказал? — Петера подобный вариант не устраивал. — Нет, Бледный — человек порядочный, не первый день с ним знаемся.

— Такой закадычный друг, ни его настоящего имени, ни адреса не знаешь.

— Не полагается! — гордо сказал Петер. — Для того и придумали трюк с багажной камерой — почтовый ящик для безличной связи по лучшим западным стандартам.

— Форменное идиотство! — чувствовалось, что тема давно себя исчерпала и всем опостылела. — Надо бы сразу получить каждому свою долю, и — привет…

— До первого же контроля на шоссе, — в ответе Петера тоже недоставало горячей убежденности. — Поверь, Бледный — воробей стреляный.

— А может, дал дуба! — один из лежавших резко поднялся и сел на постели. — Попал под трамвай или утонул в городском канале, черт его знает… Хрусты лежат под замком, а мы клади зубы на полку… К чертовой маме все шашлыки Юрмалы, поехали в Ригу! Ты ведь, Петер, знаешь шифр шкафчика…

Петер вынул из кармана две монеты и протянул говорившему.

— На, и кати, если тебе свобода надоела.

— Думаешь, мусора засаду устроили?

— Вчера их там кишмя кишело. И кто мог знать, что у той старухи родственник такой туз?.. — он пожал плечами. — Ничего, у меня уже есть на примете один кандидат в тюрягу. Но пусть девчонка его получше обработает.

— А как дела с бриллиантовой старухой? — Тоже надо несколько дней обождать…

Ничего не поделать, — в голосе Петера зазвучали начальственные нотки. — Пока держится теплая погода, надо поработать на пляже.

— До воскресенья там ничего не вытанцуется…

Темень стала гуще, отчего казалась еще безнадежней.

Воскресенья все ожидали с нетерпением, в особенности школьники — им после каникул было вдвойне трудно привыкать к учебному режиму. А стоило взглянуть в окно, как сразу казалось, будто до осени еще далеко. Но больше всех изнывал Альберт, каждый час, проведенный без Ингриды, казался прожитым впустую.

Оттого он так яростно и препирался с Расмой, распекавшей его после уроков за пассивность только что созданного звена юных друзей милиции. И употреблял такие выражения, что девушка, даже возвратясь домой, едва сдерживала слезы.

Зато здесь ее печали сразу нашли отзывчивое сердце. Конечно, это странно звучит, но ничто так не поднимало настроение мадам Зандбург, как невзгоды близких. Злорадство? Ничего подобного! Напротив — переживая беды и неприятности других, приходя людям на помощь, она забывала про свои собственные горести. Однако в семье Кашисов царило полное согласие и мир, никого не требовалось защищать или утешать, и мадам Зандбург уже начала чувствовать себя лишней и никому не нужной. Нервный припадок приближался медленно, но неотвратимо.

И вот приходит из школы вконец расстроенная Расма и слезливым голосом пересказывает бабусе свой разговор с Альбертом.

— И ты знаешь, что мне ответил этот паршивец?! Если сама родила недоношенную идею, то сама и вынянчивай своего недоноска. Мол, за это мне платят стипендию, а отцу — зарплату. «Я, — говорит, — не собираюсь участвовать в комедии с друзьями милиции, которым не доверяют даже тревожного свистка…» Тайком катает девчонок на отцовской «Волге» и воображает черт-те что. Тоже мне моралист нашелся! Точно я для собственного удовольствия придумала этих друзей милиции! Но раз уж звено есть, так что-то надо делать, правда, бабуся?

Переложив груз печали на бабушкины плечи, Расма мгновенно ожила, увидела, что по-прежнему сияет солнце, и поняла, что гораздо разумней присоединиться к Варису.

Мадам Зандбург также испытывала необыкновенный прилив сил. Еще бы! Она снова могла вернуться к привычной роли советчицы, наставницы. Снова был повод в чем-то участвовать, спасать положение и доказывать, что многоопытная старость стоит большего в сравнении с поколением юных.

Расположившись на шезлонге, и без особого интереса поглядывая на своих внуков, играющих в бадминтон, Рената Зандбург предалась раздумью. Зато Чомбе без передыху носился от Расмы к Варису и обратно, напрасно пытаясь поймать на лету волан.

— А знаешь, тот мальчишка прав! — неожиданно изрекла мадам Зандбург, словно продолжая ранее прерванный разговор. — Дети, перестаньте носиться, когда с вами говорит взрослый… В другие времена вам бы дали бомбу или самострел, а не эту дурацкую повязку… Если бы за дело взялись мы, эта банда воров уже давно угодила бы за решетку. Расма, ты даже не представляешь, какой прелестный фартучек я тебе привезла…

— Бабуся, ну пожалуйста, сколько можно об одном и том же!

— Хорошо, детка, хорошо, не буду сыпать соль на твои раны. Но это уж я вам скажу: Эдуард слишком мягок со своим жульем. Он хочет все делать в лайковых перчатках, лишь бы ему пальчики не замарать. Попадись мне в руки этот гаденыш, он бы в два счета признался, где зарыл чемоданы… — Мадам Зандбург осенила новая идея: — А нельзя ли в это ваше звено записать и меня?! Скажем — почетным членом, а?

— Только как пенсионера, требующего ухода. В порядке шефства, — пряча улыбку, сказал Варис. — Так сказать, в виде компенсации за убытки, понесенные из-за халатности милиции.

— Нет, нет, — замахала мадам Зандбург, — вашему Альберту надо подыскать другое занятие. Что он любит больше всего на свете?

— Да, наверно, машину, — ответил Варис.

— А теперь еще и Ингриду, — дополнила Расма.

— Эту финтифлюшку, с которой расхаживал по пляжу?.. Да ее же ущипнуть не за что, — поморщилась бабушка. — Но нынче никто невест не крадет. Мальчишку этого надо завести совсем по-другому. Говоришь — машину…

— Что ты там еще задумала, бабусь? — в Расме заговорили дурные предчувствия.

— Ты ведь хочешь расшевелить этого мальчишку, хочешь, чтобы дружинники начали действовать? Вот так оно и будет! — мадам Зандбург окинула внуков взглядом, полным триумфа. — Своя рубашка ближе к телу. Забегает как наскипидаренный!

— Уж не собираешься ли ты угнать у Альберта машину? — ужаснулся Варис.

— С какой стати пачкаться самой? — бабушка напустила на себя обиженный вид. — Слава богу, на свете хватает настоящих воров, — она встала. — Я уж как-нибудь да выведаю у Эдуарда, не пропала ли где какая машина, и тогда за дело возьмемся мы!

VIII

Воскресное утро выдалось солнечное. Словно в насмешку над бюро погоды, скептически предвидевшим «переменную облачность», синева над морем была ясна и прозрачна. Хорошо, что электрички курсировали еще по летнему расписанию, не то кое-кому из рижан пришлось бы застрять в городе на весь день. Большая часть пассажиров так жаждала солнца, что выходила уже в Булдури и отправлялась со станции прямиком на пляж.

Пляж буквально устлан телами. В море тоже полно купающихся, и дежурному спасательной станции трудно понять, кто действительно тонет, а кто ныряет для собственного удовольствия. Оставалось лишь время от времени просматривать пляж в бинокль, не заметно ли где признаков паники. Как обычно, больше всего беспокойства проявляли матери. Одна бегала вдоль берега у воды и в отчаянии взывала:

— Зигурд! Не заходи так далеко! Выходи сейчас же, раз тебе говорят!

Но малыш, плескавшийся голышом на первой отмели, и не думал внимать строгому приказу.

Рената Зандбург тоже вышла на прогулку. Упорно не желая надевать любезно предоставленные ей халат и легкую домашнюю одежду, она упрямо носила только свое черное шелковое платье и при всяком удобном случае повторяла:

— Это к скорой смерти. Оставили мне как раз то, в чем хочу в гробу лежать…

Она вела на поводке Цезаря, который осторожно обходил стороной каждую лужицу, старательно обнюхивал каждую кучку песка. Хорошо воспитанный Цезарь подошел к мусоросборнику и возле него задрал заднюю лапку.

Это вызвало среди гуляющих целую бурю возмущения.

— Старый человек, а стыда нет никакого! — напала на Зандбург толстая женщина, заменившая купальный костюм лиловыми панталонами и преогромным черным лифом.

— Вам разве неизвестно, что запрещается прогуливать дворняжек по пляжу? — вторил той долговязый плешивый мужчина.

— Это не дворняжка, а породистая служебная собака, — невозмутимо поправила его мадам Зандбург. — Может, он как раз по следу идет, а вы его сбиваете.

— Этакая шавка?.. — издевался лысый. — Да такую даже блоха не побоится.

Рядом стоял милиционер, озабоченный разрешением очередного пляжного конфликта.

— Хорошо, что я очки сняла и положила рядом! — верещала пожилая женщина и без видимой логики продолжала: — А то сидела бы теперь с распухшим носом!

— За очки я бы вам заплатил, — оправдывался плечистый юноша. — А по какому праву вы продырявили мне мяч спицей? Как будто бы нарочно…

— Хоть бы играли как люди! — вмешалась в разговор воспитательница детсада. — А то ведь лупят что есть силы и гасят. Убийцы!

Смекнув, что разговор принимает нежелательное для него направление, волейболист незаметно попятился назад, но вдруг замер, будто уперся в невидимую преграду. Поглядел на окружающих и снова — будто не веря своим глазам — на песок, где еще совсем недавно лежали его вещи. Наконец до него дошло!

— Мои вещи! Старшина! У меня украли вещи!..

Милиционер вздохнул и вынул из планшета шариковую ручку и блокнот.

— Что там у вас было? «Спидола», конечно…

Потерпевший кивнул.

…Чуть поодаль, кокетливо жонглируя волейбольным мячом, лавировала меж распростертых на солнцепеке загорелых тел Ингрида. Движения ее были неторопливы и гибки. В «бикини» она была просто неотразима. При звуках джазовой музыки Ингрида изменила направление и подошла к четверке мужчин, которые, рассевшись вокруг транзистора, резались в карты.

— Будет вам козырями шлепать, лучше попытали бы счастья в любви, — пошутила Ингрида. — Не хотите ли малость поразмять свои протезы? — и она высоко подбросила мяч.

— А что если и в самом деле? Для аппетита…

Все четверо встали, но один тут же снова растянулся на песке.

— Пригляжу пока за барахлишком, — сказал он.

— Идите, идите! Я тут еще часок позагораю, — заверил его сосед.

Все четверо пошли вслед за Ингридой.

Однако трудно сказать, каким образом он собирался стеречь вещи, поскольку загорал, накрыв лицо газетой. Как и его товарищ, статный молодой человек. Они оба даже производили впечатление спящих.

Но нет! Чуть погодя зашевелилась рука, стянула с лица газету и как бы невзначай набросила ее на «Селгу», которую оставили легкомысленные картежники.

Подал признаки жизни и второй. Из-под газеты он внимательно наблюдал, не следит ли кто за маневрами компаньона. Но кругом все были заняты своим делом: кто дремал, кто читал, кто болтал или помогал детворе строить крепости из песка.

Несколько ловких движений, и оба уже подкатились к оставленным вещам. Затем, точно сговорившись, потянулись, встали, надели чужие брюки, рубашки, взяли радиоприемник и ушли. По всему чувствовалось, что они не новички в своем деле.

Альберт уже привык к тому, что Ингрида всегда опаздывает. Но сегодня она побила все рекорды. Вот уже почти час как яхта Вариса стоит на якоре у второй отмели, и пассажиры взбунтовались не на шутку.

— Поехали, кэп! — взмолилась Лайла. — На этой жаре можно совсем растаять.

— Я сплаваю на берег за лимонадом, — тут же предложил Альберт.

— Отчего не сказать прямо, что соскучился по своей воображале? — в голосе Астры была слышна нескрываемая ревность.

— Вон ты какая злюка! — Вилис был искренне удивлен.

— А мне противно, что она вечно утаскивает Альберта куда-то в кусты, — сердито сказала Астра.

— Астра права, — Варису хотелось сгладить выходку подруги. — Как ты ее разыщешь в этой толкучке? Ей же с берега наша яхта видней. Могла хоть бы рукой помахать.

— Надо только хотеть! — кипятилась Астра.

— Нет, мы с ней договорились ровно в одиннадцать. А мы опоздали, — Альберт ни под каким видом не желал допускать, что Ингрида могла его обмануть. Забрав одежду, он спрыгнул в воду. — Меня не ждите!

Волейбольные мячи висели над берегом совсем как воздушные шарики над первомайской демонстрацией. Да, разыскать знакомое лицо в этом муравейнике — затея безнадежная.

Но Альберт упрямо продолжал идти.

— Мяч! — внезапно услыхал он знакомый голос и резко обернулся.

Волейболисты, которые часами могли играть, стоя в кружке, почему-то считали ниже своего достоинства догонять провороненный мяч и всегда пользовались услугами гуляющих у воды. Вот и сейчас, не двигаясь с места, они ждали, что кто-то им отпасует. Среди них была и Ингрида.

Альберт опомнился слишком поздно. Ударясь о его ногу, мяч изменил направление и укатился в воду.

— «Даугаве» как раз нужен хороший запасной вратарь. Может, возьмут, сходите, — съязвила Ингрида. Лишь после этого она узнала Альберта. — Наконец-то! Куда ты пропал?

Альберт хотел было ответить резко, но передумал и оставил упреки при себе. Настоящему мужчине, очевидно, полагалось бы опоздать самому, а не ждать терпеливо целый час…

Ингрида взяла парня под руку и повела по берегу.

— Хорошо, что ты пришел, — ластилась она к голому плечу Альберта. — Хочу своим старикам отвезти подарок. У тебя хватит бензина?

Альберт смутился.

— А мяч как же? — спросил он, оглядываясь, как будто сейчас это было самое важное.

Ингрида равнодушно махнула рукой.

— Скорее! — поторопила она. — Петер давно ждет.

Петер неожиданно оказался приятным спутником. Довольно долго он взахлеб восторгался Альбертовым умением водить машину и таким ненавязчивым способом не давал стрелке спидометра опуститься ниже сотни. После чего он спокойно заснул и проснулся, лишь когда «Волга» свернула с шоссе и начала подпрыгивать на ухабах проселка. Казалось, им не будет конца, и Альберт окончательно убедился в том, что Ингрида и в самом деле выросла в забытой богом дыре. Наверно, не велико удовольствие добираться отсюда пешедралом до ближайшего городка. Грибов и ягод тут было, видимо, немало, но какая от них радость молодой девушке?

Наконец за очередным поворотом показался бревенчатый дом, который так и просился в заповедник-музей Народного быта. «Волгу» встретил ожесточенный лай собак.

— На место, Пекси, цыц, тебе говорят! — закричала Ингрида, вылезая из машины и разминая затекшие ноги.

Но пес не унимался.

— Возвращение блудной дщери, — шепотом поиронизировал Петер.

Чуткое ухо Ингриды уловило замечание.

— Что ты хочешь? Бедный песик впервые видит, что в машинах разъезжают не только люди, но и ослы, — парировала она и подошла к Пексису, наконец узнавшему хозяйку и теперь радостно завилявшему хвостом. — Знаю, знаю, дружок, в это время все на ферме, все работают… — она наклонилась и достала из собачьей конуры большой ключ. — Этот тайник придумал мамин дед. Наверно, еще во времена крепостного права… Извольте, господа! — Ингрида бросила ключ Петеру. — Чувствуйте себя как дома, но ведите себя как в гостях. А я пока схожу, сообщу о прибытии высоких гостей. Навряд ли, конечно, восторги моих стариков придутся по вкусу горожанам, — как девушка ни пыталась острить, было видно, что она взволнована.

Прошло немногим больше часа, как все они уже сидели за угощением. У Ингридиной матери нашлось и холодное мясо, и студень, и жареный лещ, и салат из помидоров, и горячая картошка, аппетитно дымившаяся на столе. Посредине, на почетном месте красовался подарок дочери — новенький транзисторный радиоприемник завода ВЭФ, вы-выдвинутая антенна которого почти упиралась в низкий потолок избы.

Альберт представлял себе родителей Ингриды совсем другими — неразговорчивыми, ушедшими в себя людьми, рано сгорбленными тяжелым деревенским трудом. А перед ним оказались на редкость радушные хозяева, от души радовавшиеся нежданным гостям. Они буквально лезли из кожи, чтобы дочери не краснеть за них перед друзьями.

— Поехали! — этот весьма лаконичный тост напомнил Альберту любимое застольное словечко отца.

Он поднял до краев наполненный чайный стакан и мужественно отпил большой глоток. В следующий момент в глазах у него застыло выражение ужаса, затем по щекам потекли слезы. Он громко закашлялся.

— Только не говори, что я тебя не предупреждала, — Ингрида не смогла удержаться от смеха.

— Может, вареньицем закрасить? — предложил ее отец, жилистый мужчина под пятьдесят. Сам он залпом осушил свой стакан, не моргнув глазом. — Принеси, Марта!

Жена отложила наполовину смотанный клубок шерсти и достала из буфета банку с вареньем.

— Теперь и мы стали пить магазинную водку, — словно извиняясь, сказал отец Ингриды. — Но нам не дали нынче зарплату в срок — какие-то сволочи очистили колхозную кассу… Хорошо еще, что свой спиртозаводик уцелел на чердаке с немецкого времени.

— Не гневи бога, Витолд! — воскликнула мать. — Счастье, что твой отец остался жив — много ли было надо!..

— Да перестань ты! — взмолился отец. — Не видишь, дитя сейчас нюни распустит!

Альберт тоже обратил внимание на то, что Ингрида необычно бледна. На губах у нее застыла вымученная улыбка.

Ингрида с трудом удержалась от того, чтобы не влепить пощечину Петеру, преспокойно глотавшему водку, которую подливал ему отец. Впрочем, ведь и у самой тоже рыльце было в пуху — кто тянул ее за язык разболтать про традиционный юбилейный праздник в их колхозе, когда выдают зарплату и квартальную премию, играют спектакль, а потом пляшут до утра… Кому нужны были эти сантименты?.. Мерзавец! Так подло воспользоваться ее простодушием! Столь гнусного предательства она не ожидала! А что если с ее дедом действительно случилось бы что-то серьезное? Теперь она была бы дважды убийцей, потому что уж точно укокошила бы сейчас Петера… Ингрида достала из сумочки сигареты и закурила.

Мать сделала вид, что не замечает. Повесив на спинку стула новый моток пряжи, она стала просить:

— Рассказала бы, доченька, как ты там в Риге одна поживаешь? Много ли заставляют учиться? Хоть бы письмецо написала с адресом, мы давно бы уж тебе посылочку…

— Живет что надо, сама разве не видишь?! — перебил ее отец. — Раскатывает в шикарной машине, привозит дорогие подарки, кавалеров целых две штуки, — самогон ударил ему в голову. — Дерните еще, ребята, покуда в парнях ходите, — он чокнулся с Альбертом, осоловело глазевшим по сторонам.

— Давай, перекинь еще стопаря, — подбадривал его и Петер. Встретясь взглядом с Ингридой, он вдруг заговорил изящным слогом и даже встал: — Я не знаю, представителей какой профессии мы чествуем в этот воскресный день и в конце концов — не все ли равно? Только мне хотелось бы выпить за здоровье тех, кто взял на себя самый неблагодарный человеческий труд — производить на свет детей с надеждой, что из них вырастут люди. За твоих родителей, Ингрида!

— Рванем и поехали! — выкрикнул невпопад Альберт и поднялся тоже.

— Вам надо бы малость прилечь перед дорогой, — посоветовала мать Ингриды.

— У меня, хозяйка, тоже есть мать, которая беспокоится, — сообщил Альберт и не очень твердым шагом направился к двери.

На воздухе сознание сразу прояснилось. Он подошел к «Волге», в темноте казавшейся почти черной. На машине блестели капли воды. Дождь хоть и прошел, но в воздухе еще пахло грозой.

— В такую ночь все автоинспекторы сидят за столом и пьют грог, — заверил Петер, но потом все-таки спросил: — Ехать не боишься?

Ответить на такой вопрос Альберт счел ниже своего достоинства. Сел в машину, включил фары, затем распахнул дверцу.

— Отчалили!

Мать еще сунула Ингриде на колени корзину с разнокалиберными стеклянными банками. Дверца захлопнулась, можно было трогаться в обратный путь.

— Теперь понял, что мои рассказы про родную сторонку были чистейшим соцреализмом? Ты здесь не выдержал и трех часов, — Ингрида говорила возбужденно — она тоже глотнула самогонки.

— Не мешай ему править! — сказал Петер. — Не видишь, какая грязища!

После сильного дождя дорога в самом деле стала намного хуже, чем была. Ветер гнал густые тучи, обрывал с деревьев начавшую желтеть листву и швырял в лобовое стекло машины. По лужам, заполнившим рытвины, пробегала рябь..

В таких условиях Альберт за свою короткую шоферскую жизнь ехал впервые. То и дело приходилось притормаживать и резко менять направление, переключать скорости. Он петлял между ухабами, словно в бешеном слаломе, переметываясь с правой стороны дороги на левую и обратно. Какое-то седьмое или девятое чувство безошибочно подсказывало ему ту идеальную скорость, на которой можно было проскочить, не застряв, яму и не ехать, а почти глиссировать над мелкими выбоинами, превратившими дорогу в стиральную доску. И скорость эта была совсем не малая. Думать и заранее выбирать курс было некогда — все решала молниеносная реакция и откуда-до пришедшая интуиция. Непостижимым образом она ни разу не подвела Альберта.

Наконец лучи фар упали на черную блестящую поверхность асфальта.

Альберт выехал на шоссе и повернул «НА РИГУ», как предписывал дорожный указатель.

Теперь на газ можно было жать смелей. Держа руль одной рукой, Альберт второй обнял щуплые плечи Ингриды и привлек девушку ближе. Она вся съежилась, свернулась в уютный клубок и включила радио. Заиграла сладко волнующая музыка джаза.

Альберта охватило ни с чем не сравнимое чувство легкости. Нечто подобное он испытал лишь однажды — когда спускали на воду новый корабль отца, и всех гостей потчевали шампанским. После нескольких тостов взрослые пошли осматривать помещения сейнера, а он допил из всех бокалов, залез на командный мостик. Там ему захотелось спрыгнуть в Даугаву или взмыть в воздух и улететь. Казалось, это было вполне ему по силам… Но ведь сегодня пили не шампанское, а сивуху, да и той не больше стакана. Нет, это не хмель кружил голову, а джазовые вариации извечной темы любви.

Хоть бы никогда не кончалась эта поездка! Вот бы и по жизни мчаться так: рядом любимая девушка, а впереди ровная дорога без всяких огорчений. Все в твоих собственных руках, зависит от тебя самого, а не каких-то там идиотских «так принято»… Зачем расстраиваться, если тебя товарищи упрекают, что стал индивидуалистом, презревшим коллектив? Гнать от себя подобные мысли, как и все прочее, что мешает полностью отдаться на волю течения! Альберт не был настолько наивен, чтобы не знать о существовании мелей и подводных рифов, подстерегающих тех, кто плывет по этому благодатному течению, каким представлялась ему сегодня жизнь. Понимал он и то, что Ингрида живет не одним свежим воздухом и любовью, и радиоприемники для нее с неба не падают. Когда-нибудь он еще узнает цену всего этого, но незачем отравлять эти восхитительные минуты!

Впереди замаячил виадук, под ним мелькнула светящаяся стрела поезда. Мост окутался клубами пара.

Вынырнув из белого облака, машина оставила виадук позади и мчалась дальше по пустынному шоссе. Лишь изредка яркий луч вырывал из темноты то забор, то наклоненные северными ветрами сосны, говорившие о близости моря.

Ярко зарделся и вновь потух горящий кончик сигареты, которую поочередно курили Ингрида с Альбертом. Он только хотел погасить окурок о пепельницу, как сзади неожиданно раздался голос Петера:

— Левей! — его окрик стеганул как бич и даже не дал возможности осмыслить, что случилось.

Пепел осыпался Ингриде на юбку. Альберт вздрогнул. Его нога инстинктивно нажала на тормозную педаль. Но как раз этого и не следовало делать.

Машину занесло на скользком асфальте, и, неуправляемая, коротко и глуховато лязгнув металлом, она врезалась в придорожный столбик. В тот же миг потух свет фар.

Тишина. Лишь капли дождя уныло барабанили по крыше «Волги».

— Отзовись, кто жив! — выбравшись из машины, Петер попытался шутить.

Открылась правая передняя дверь. Цела и невредима вышла Ингрида, быстренько обежала вокруг «Волги» и распахнула дверцу водителя.

— Берт, что с тобой? Да говори же!.. Хоть слово скажи!..

Не дождавшись ответа, она вцепилась в его руку и почти силой вытащила из машины. Вид у Альберта был жалкий — дальше некуда. Физически он, как и двое его пассажиров, не пострадал, если не считать пустяковой царапины на лбу; зато нервное напряжение достигло предела, и Альберта трясло, как в истерическом припадке.

— Вдребезги! — выдавил он наконец.

— Мура, — Петер уже успел осмотреть машину. — Наверно, твой ангел-хранитель успел подставить крылышко, чтобы удар был помягче… Даже радиатор не потек. Надо будет купить новый бампер, облицовку и фары; кое-где выправить и подкрасить. Не знаю, сколько за это сдерут, но для хорошего мастера все это сделать — раз плюнуть… А теперь садись проверь, может, в моторе что поломалось.

Нет, мотор был в исправности, передние колеса тоже поворачивались, ни за что не задевая. Петер становился все веселей.

— С твоим дурьим везением можем спокойно газовать через всю Юрмалу — никто ничего не заметит.

Альберт же никак не мог прийти в себя.

— Нет, нет! — упрямо мотал он головой. — Домой в таком виде я показаться не смею.

Петер пожал плечами, однако попробовал переубедить парня, понуро сидевшего за рулем и похожего на резиновую куклу, из которой выпустили воздух.

— Если машину кто-нибудь обнаружит здесь — прав тебе не видать как своих ушей. Заставят дуть в пробирку, унюхают алкоголь и составят такой протокол, что главный автоинспектор пальчики оближет…

— Тут мы оставаться не можем, — поддержала Ингрида. — Прошу тебя, Берт, не валяй дурака, поехали!

Легко сказать. А как это сделать, если в его отяжелевшей башке умещается всего одна мысль: «Все пропало, всему конец, мать больше никогда не даст машину, я никогда больше не смогу покатать Ингу, она больше никогда не захочет со мной встречаться…» Все прочее тонет в черной пучине безнадежности — и нигде нет даже соломинки, чтобы ухватиться. От тоскливой пустоты будущего и плаксивых попреков матери и унылых воспоминаний могло спасти только чудо. Чудо или же…

— Оставь-ка нас вдвоем, Ингрида, — сухо потребовал Петер и на месте пресек попытку девушки протестовать: — Не бойся, я его не обижу, иди!

Он взял Альберта за лацканы куртки, выволок из машины и крепко встряхнул. Затем, не выпуская, как следует наорал на него:

— Будь мужиком, черт тебя побери! Слезы и квохтанье никому еще не помогли.

— Я уже и сам хочу… — голос у Альберта все еще дрожал.

— Хотеть — этого еще мало, — грубо перебил его Петер. — Впрочем, говори!

— Я не должен был с такой скоростью ехать, тогда ничего бы не случилось. Если бы я знал…

— Если бы у моей тетки были колеса, я подарил бы ее тебе вместо «Волги» и ты раскатывал бы как у Христа за пазухой, — издевался над ним Петер, а потом с места в карьер, без обиняков: — Хватит с тебя, если дома все будет шито-крыто?

— Сказка! Да я согласен все отдать…

— Всего мне не надо. Только придется делать то, что я скажу, — сухо сказал Петер.

Вот оно, спасенье! И, по-видимому, расплата за эту неделю с Ингридой. У продолжения все равно будет своя цена — в этом Альберт не сомневался. Понимал, что задаром ничего на этом свете не делается. И все же решился. Будь что будет! После этой аварии, кажется, ничто не может быть страшнее, и притом часть пути он ведь еще сможет пройти рядом со своей Ингой!..

— До ее стариков доедешь обратно? — не дожидаясь ответа Альберта, Петер продолжал: — Драндулет оставим в сарае, заберем с собой номера и поедем с последним поездом. Во сколько вернется твоя мать из гостей?

— Она собиралась заночевать в Риге, но обязательно приедет утром, чтобы накормить меня завтраком.

— Успеем.

— А если заглянет в гараж?

— Увидит серую «Волгу», которая пока что спокойно стоит в лесочке около кэмпинга «Вайвари». Она же не станет проверять номера шасси и двигателя… По дороге я тебе все объясню. Ингрида, едем!

…Спустя четыре часа по темной, безлюдной улице Коку ехала серая «Волга» с номерными знаками машины Альбертова отца, остановилась у ворот его дома. Альберт вылез, растворил ворота, загнал машину в гараж и тщательно запер двери.

Затем в окнах первого этажа вспыхнул свет и через несколько минут снова погас.

Соседи крепко спали. Даже Чомбе не подал голоса, — он успел привыкнуть к ночным поездкам Альберта.

IX

Распахнув ставни настежь, мадам Зандбург сразу поняла, отчего сегодня проспала — утро понедельника было туманным и по-осеннему прохладным. Дождь кончился, но воздух все еще был напитан влагой, подымавшейся от мокрой лужайки. Болели все кости, повысилось кровяное давление, неистово ломило затылок — к перемене погоды. Но мадам Зандбург не намеревалась залезать обратно под одеяло и принимать лекарство. Она принадлежала к той категории больных, что предпочитают переносить свои недуги на ногах. Лишь бы нашелся охотник терпеливо выслушать жалобы, поговорить о симптомах, и сразу стало бы легче.

К счастью, за оградой показалась тетушка Курсис — она вышла в сад подобрать опавшие за ночь яблоки. Накинув на плечи брезентовый плащ зятя, мадам Зандбург направилась к соседке.

— На вашем месте я не стала бы вожжаться со спекулянтами-перекупщиками, — порекомендовала она из-за изгороди. — В наши годы ничуть не грешно побывать на людях — и в такую погоду тоже. Свою клубнику я всегда вожу на базар сама.

— Послушай-ка, соседка! — сразу клюнула тетушка Курсис. — А может, вы и здесь бы?.. А разницу — пополам.

— Ни за какие деньги! — тут же заартачилась мадам Зандбург. — Это вам не Вентспилс, где меня каждый знает как честную гражданку. Еще подумают, что яблоки эти так, для блезиру, а на самом деле по заданию зятя за людьми поглядываю.

— А мне вот страшно, что обворуют! — вздохнула тетка. — Если не меня на рынке, так здесь в дом заберутся, покуда буду там торговать.

— При таких соседях, как мой зять, вам даже для птиц пугала не нужно… Все замки можете смело заложить в ломбарде.

— Чего же тогда свои собственные вещички проворонили, если у вас такой пинкертоновский нюх? — простодушно спросила тетушка Курсис.

— Вы что, в самом деле не понимаете? — мадам Зандбург привстала на цыпочки, чтобы придать своему сообщению большую весомость. — Бросила как приманку. А теперь попадется на удочку целая банда грабителей, почти все концы уже в наших руках… Тсс! — увидев приближающегося к садовой калитке Кашиса, она прижала палец к губам: — Но пока об этом никому ни полслова!

Хвастливое заявление мадам Зандбург почти соответствовало действительности. И Кашиса особенно мучило именно это «почти». Он недолюбливал это понятие. «Мы почти арестовали преступника. Это означает, что его упустили, — нередко говорил подполковник. — Когда мне докладывают, что почти все подозрительные лица проверены, я готов дать голову на отсечение, что единственный настоящий виновник не проверен».

По понедельникам, когда подполковника на столе ожидала целая кипа донесений за субботу и воскресенье, он всегда ехал на работу на служебной машине. С помощью радиотелефона, связанного с диспетчерским пультом дежурного по управлению милиции, можно было уже в дороге начинать действовать.

Однако сегодня Кашис даже не снял трубку, чтобы получить сведения о важнейших происшествиях. Хотелось перебрать в памяти все известные на данный момент факты и только на их основе, не подпадая под влияние ни эмоций новичка Яункална, ни интуиции такого опытного следопыта как Лаува, построить логический план дальнейших действий. Это было, разумеется, чистой случайностью, что кража тещиных вещей дала возможность задержать Завицкого. К тому же невозможно доказать, что он вскрыл и обокрал камеру с вещами Зандбург. Суд не убедить одними признаниями Завицкого. Там потребуется предъявить вещи или, по крайней мере, назвать посредника, который взялся продать похищенное. Но арестованный не желал или не мог этого сделать. Так легко признаться в попытке украсть портфель было форменным безрассудством со стороны Завицкого. Получалось, что он охотно принимает на себя вину за это преступление, с тем чтобы не быть обвиненным в совершении другого, более тяжелого. И его удивление при задержании было грубым и неумелым наигрышем. Стоп, стоп! — остановил себя подполковник. Это уже из другой оперы, логический вывод, а не объективная истина… К сожалению, шероховатая поверхность свиной кожи, из которой сделан портфель, не дала возможности индентифицировать отпечатки пальцев. Доказано было лишь то, что деньги похищены из кассы колхоза. Не подлежал сомнению и факт, что в ту злополучную ночь в поезд на станции сел всего один пассажир — вероятно, это был разыскиваемый грабитель. Однако при скудном ночном освещении ни билетный кассир, ни проводница вагона не сумели как следует рассмотреть его лицо. Эксперимент с рисованными портретами дал противоречивые результаты, в суд с ними лучше не соваться… Ладно, допустим Завицкий случайно наткнулся на портфель с деньгами. Почему же тогда никто за ними не приходит? Неужели преступники почуяли, что на вокзале их ожидают не похрустывающие десятки, а наручники?..

Обязательно надо усилить наблюдение и еще раз командировать Лауву в колхоз, а там будет видно, как выйти из тупика.

Вскоре после отца из дома вышел Варис. Не видя Альберта на улице, он постучался к другу в дверь.

Отперла мать Альберта и предложила зайти в переднюю, где приятно пахло кофе.

— Пускай выспится, — шепотом проговорила женщина. — Сон — самое лучшее лекарство.

— А что с ним?

— Температуры нет, но глаза красные, как у больного, и язык вовсе сухой. Вчера в семь часов залез под одеяло и до сих пор не может никак отогреться. Наверно, в воде пересидел, простыл.

— Ясно, — ухмыльнулся Варис.

Альберт и в самом деле чувствовал себя больным и разбитым. Никого не хотелось видеть. В том числе и Ингриду, потому что неизбежно пришлось бы рассказать о продолжении вчерашних похождений. А об этом он сейчас не осмеливался даже думать. Вот потому он и встал чуть свет, оставил в условленном месте записку девушке, снова лег в постель и прикинулся больным. Пути назад не было, приходилось плыть по течению.

Нараставшая внутренняя тревога гнала его из постели, и как только мать ушла, он встал и побежал в яхт-клуб.

Петер не заставил себя ждать. Ровно в двенадцать он был на причале — в серых фланелевых брюках и зеленом пиджаке — истый яхтсмен довоенного времени.

— Ингрида передавала, ты хочешь меня видеть, — суховатым тоном сказал Петер. — Что, требуется опохмелка, а? — и он недвусмысленным жестом опустил руку в карман.

— Да, — признался Альберт. — Моральное, так сказать, похмелье… — и будучи не в силах выдержать пытливый взгляд Петера, он потупил глаза и опять наклонился над полуразобранным мотором лодки. — Что теперь будет?

— Будут и волки сыты, и овцы целы.

Петер стоял на краю мостков и со скучающим видом кидал в реку камушки. Было совершенно ясно, что он не намерен заговорить первым.

— Я не спал всю ночь. Если бы второй раз дождь не прошел, они ведь могли по следу дойти до нашего гаража.

— Прямо как в сказках, — усмехнулся Петер, — чем ближе конец, тем страшнее. Но над всем этим тебе надо было поломать голову вчера еще.

— Когда мы угнали машину…

— Это ты брось, друг! Не мы, а ты! Меня ты в это дело, пожалуйста, не путай. Я к той «Волге» даже мизинцем не прикоснулся, заруби это себе на лбу!

— А идея чья?

Альберту очень хотелось спихнуть хоть часть ответственности на чужую шею.

— Хорошие идеи можно почерпнуть в любом детективном кинофильме. А уж эта была — на вес золота! Только не выезжай из гаража, и никто до второго пришествия…

Он не договорил и отвернулся, так как увидел идущего по мосткам тренера яхт-клуба. Тренер дружески хлопнул Альберта пониже спины, но тот был настолько взволнован, что выронил из рук отвертку, которая провалилась куда-то между трубок и проводов.

— Валяй, оставь ее там, — добродушно улыбнулся тренер. — Может, как раз ее и не хватало, чтобы эта коробка преодолела силу земного притяжения.

— Смейтесь, смейтесь! — крикнул ему вслед Альберт. — Я вот как выжму на ней восемьдесят пять, тогда другое запоете… — В следующий момент его мысли вновь приняли невеселое направление и он нахмурился. — Вчера вы говорили, что меня не смогут обвинить в краже, если верну машину.

— Я и сегодня это утверждаю, — сказал Петер. — Даже мелкого хулиганства не пришьют, если бросишь ее в каком-нибудь темном переулке. Нечего даже тянуть…

— Как только отремонтирую нашу «Волгу».

— Ну видишь, как здорово, — согласился Петер. — А деньги где возьмешь?

— Заработаю. Вот увидите! — Альберту очень хотелось самому верить в эти слова.

— Частными уроками или с шапкой на церковной паперти? Эти времена давно прошли.

— Я думаю… — Альберт запнулся. Но надо было набраться духу и сделать второй шаг — иначе какой смысл было вызывать Петера? — Может, вы смогли бы мне помочь…

По лицу Петера скользнула тень ухмылки, и он спрыгнул в лодку к Альберту, который обтирал ветошью ключи и укладывал в сумочку.

— Договорились! Прокати меня до моря, и я тебе заплачу.

— Нет, кроме шуток…

— А я и не шучу… Раскочегаривай мотор и — по газам. Надо поговорить.

Моторка на подводных крыльях, оставляя за кормой длинный пенистый бурун, раскачивавший байдарки и даже иные яхты, неслась мимо большой белой дюны, мимо Булльупе и приближалась к устью Лиелупе.

Петер встал и подставил лицо встречному ветру. На воде скорость всегда ощущается сильней, и Петеру показалось, что еще ни разу в жизни он не приближался к горизонту так быстро. Но он скоро подавил в себе чувство умиления, потому что был человек расчета… И, как известно, железо надо ковать, пока оно горячо…

— Эх и житуха же! — воскликнул он, но тут же, словно обрывая самого себя, скомандовал: — Глуши!

Альберт послушно выключил мотор, и лодка мгновенно, будто притянутая магнитом, припала днищем к воде.

— Как ты думаешь, во сколько тебе обойдется это удовольствие? — спросил Петер просто, будто их разговор не прерывался.

Альберт понимал, что тот имеет в виду, поскольку ни на минуту не переставал терзаться мыслями о том же самом.

— Рублей сто двадцать.

— Да, примерно так. Если не лень пачкать руки и есть возможность достать запчасти в магазине по госцене… Но это уж дело твое. Что ты скажешь, если я тебе отслюнявлю эти денежки?

— Что я должен за это сделать? — спросил Альберт упавшим голосом.

— Сущую чепуху… — с выматывающей последние нервы медлительностью Петер причесал растрепанные волосы, затем тщательно почистил гребешок. — Небольшое одолжение другу, который вчера не оставил тебя в беде. И после этого красиво разойдемся — ни я тебя больше не знаю, ни ты меня.

— Но что вы от меня требуете? — тревога Альберта росла.

— Я забыл в Риге свой портфель, — заметив на рукаве волос, Петер сдул его по ветру. — Съезди и привези.

— Только и всего? — Альберту очень хотелось верить в столь удачный исход. Однако в глубине души он понимал — чем невинней вид у скорлупки, тем опасней ядро.

— И опять станешь примерным комсомольцем и сможешь на старости лет рассказывать внукам, как однажды чуть не поскользнулся, — издевался Петер. — А чтобы совесть сохранить совсем чистенькой, лучше всего в портфель даже не заглядывай. Привези, и дело в шляпе. О’кей? — он протянул Альберту пятерню.

— Что мне остается? — с напускным равнодушием Альберт хлопнул его по руке.

— Пока в твоем гараже стоит угнанная машина, тебе действительно ничего не остается. На всякий случай я буду держаться поблизости, — теперь Петер говорил серьезно. — Слушай меня внимательно. Пойдешь в Риге на вокзал… — треск проплывавшей мимо моторки заставил его наклониться к самому уху Альберта.

Альберт постепенно успокоился — план Петера был продуман, казалось бы, до последней мелочи. Он предусматривал все возможные ходы противника и вполне надежные ответные действия.

Как Расма ни притворялась, однако волнение ее было сильно. Поэтому в воскресенье она не вылезала даже на пляж, просидела целый день в одиночестве дома и, сославшись на головную боль, основательно подготовилась к первому уроку.

Увидев, что Альберт отсутствует, Расма облегченно вздохнула. И в то же самое время почувствовала разочарование. Очевидно, вчера думала о нем, когда разрабатывала с таким трудом новый метод усвоения материала. Сейчас Расма могла себе во всех подробностях представить ход урока — ведь она не первый год знакома с ребятами из этого класса. Будут сидеть за партами, как хорошо натасканные статисты, в нужный момент поднимут руку, будут — кто лучше, кто хуже — произносить французские слова, называть их латышское значение и, стараясь не подвести давнюю знакомую, галдеть будут меньше обычного.

Почти физически все время ощущая отсутствие Альберта, считая минуты, оставшиеся до звонка, Расма сравнительно гладко провела свой первый урок, бывший в этот день по расписанию последним.

— Что там стряслось с Альбертом? — остановила она Вариса, который собирался удрать сразу после звонка.

— Болен. — Потом смекнув, что таится за вопросом сестры, Варис великодушно добавил: — По-серьезному. И вообще — у него теперь есть морока почище твоих хлопот с патрулями. Не машину у него, а невесту надо будет угнать, вот уж тогда он все вверх дном перевернет.

— Ингрида… — тихо и не без зависти произнесла Расма.

По какому признаку мальчишки влюбляются — для Расмы было полной загадкой. Такие миловидные и умные девушки ходят одни-одинешеньки, хотя и умеют со вкусом одеться, танцуют модные танцы и недотрогами их не назовешь, а вот ведь ничего не получается. Никто никуда их не зовет, терпят только ради компании, даже домой их не провожают. Зато вот Ингрида может запросто подцепить самого видного парня в классе и вить из него веревки…

— Ты еще долго будешь висеть у меня на руке? — нетерпеливо спросил Варис, так как Астра не любила ждать.

— Ты не собираешься навестить Альберта?

— Ничего, сам придет за последними известиями.

— Но, может, ему что-нибудь надо — лекарство или фрукты?

Варис с удивлением поглядел на сестру:

— А ты сходи, если это входит в твою практику.

«Можешь подначивать сколько влезет, — Расма мысленно продолжала разговор с братом. — На сей раз это действительно воспитательное мероприятие. Только — не для Альберта, а для самой себя. Если сейчас не пойду и до конца не выскажусь, вся моя смелость гроша ломаного не стоит. А тогда пусть его делает, как знает — пусть хоть откажется от должности начальника патруля — у меня будет душа спокойна…»

Но когда Расма нажимала кнопку звонка, душа у нее была отнюдь не спокойна и утихомирилась значительно позже, когда стало ясно, что дверь Альбертова дома перед ней так и не распахнется.

Опытный человек, разумеется, предпочел бы совершить этот поступок перед самым отправлением поезда или же вскоре после прибытия. Тогда в багажном помещении бывает полным-полно народу, спешащие люди бестолково толпятся в проходах и никто не обращает внимания на других.

У Альберта сноровки в таких делах не было. Он как нарочно явился в самое тихое время. Помещение было пусто, под сводами гулко раздавались только его шаги. Шевеля губами, Альберт отсчитывал шкафчики верхнего ряда и постепенно приближался к центру зала. Вот этот и должен быть восьмой…

Юноша колебался. Он никак не мог отделаться от назойливого чувства, что кто-то неотступно за ним следит, даже спина зудела от взгляда этого неизвестного соглядатая. Но стоять неподвижно и изображать теленка перед воротами скотобойни было бы еще подозрительней. К тому же он прекрасно сознавал, что махнуть рукой и смыться он не посмеет.

Альберт огляделся по сторонам. Поблизости никого не было видно, только в самом конце коридора суетился носильщик. Он был в форменной фуражке и с номером на отвороте тужурки.

Рука дрожала, словно от непосильного напряжения, цифры перед глазами сплылись в неразличимую путаницу. Потребовалось напрячь всю силу воли, чтобы приостановить эту чертову карусель.

Оттерев испарину со лба, Альберт стал вращать цифровые барабанчики замка. В окошках одна за другой появились четыре семерки.

7—7—7—7 — шифр, сообщенный ему Петером.

Альберт уже было взялся за дверцу, как вдруг ощутил у себя на плече чью-то руку — столь тяжелую, что ноги оказались намертво прикованными к полу, и даже нельзя было повернуть голову. Прошло немало времени, покуда Альберт спохватился, что еще не все потеряно, надо только сохранить железное спокойствие.

Преисполненным благородного возмущения движением плеча Альберт сбросил с него чужую руку и вызывающе взглянул на стоявшего рядом человека.

Это был Тедис Яункалн, переодетый носильщиком и выполнявший свое первое самостоятельное оперативное задание. Вид у него был настолько смущенный и растерянный, что можно было бы даже не волноваться, не находись тут же рядом железнодорожный милиционер в полной форме.

— Проверка, — выговорил наконец Яункалн преувеличенно громко и предъявил свое временное удостоверение. — Вы заняли именно этот шкафчик?

— Конечно! Опустил пятнадцать копеек и все как полагается, — отчеканил Альберт словно заученную назубок роль. Вроде бы все шло по сочиненному Петером сценарию.

— Тогда, пожалуйста, перечислите, что у вас там находится, — Яункалн тоже ни на йоту не отступал от полученных инструкций.

— Пожалуйста. Синяя авоська и в ней две бутылки коньяка.

На лице Яункална не дрогнул ни один мускул — было бы несолидно преждевременно выказывать свое удовлетворение.

— Открывайте! — В шкафчике лежал желтый портфель из свиной кожи. С тем же успехом он мог быть и пуст, но подполковник Кашис любил такие инсценировки.

По его расчетам, теперь всем троим надлежало изобразить удивление. Но это удалось одному Альберту и то в самой незначительной мере.

— Не может быть! — шумно запротестовал Альберт, когда к нему вернулся дар речи. — Где мои бутылки с коньяком? Я же своими руками поставил их сюда! Седьмая камера слева, потому я и цифру придумал такую — четыре семерки… Товарищи начальники, вы свидетели — меня обокрали! Я не мог спутать, я же не пьяный. Это седьмая камера, правильно?

Он говорил с таким внутренним убеждением, что сержант уже начал колебаться — может, и в самом деле надо бы проверить? Но Яункалн не желал пускаться в разговоры.

— Возможно, конечно, это недоразумение, — уступчиво сказал он, — в милиции все выясним.

— Нет, никуда я не пойду! — возмутился Альберт. — Мне нет никакого дела до этого портфеля! Я сейчас найду свой коньяк, и вы убедитесь. Придется извиниться! — он попытался освободиться от Яункалновой руки. — Какое вы имеете право?

Альберт разошелся вовсю, и Яункалну это надоело. Ему вовсе не хотелось затевать тут публичный скандал.

— Отведите в дежурную комнату! — сказал он сержанту. — А я сейчас позвоню подполковнику Кашису, пусть вышлет машину.

Лицо Альберта вдруг прояснилось. Какой смысл сопротивляться, лучше воспользоваться этой неожиданной возможностью.

— И передайте товарищу Кашису, что друг его сына, Альберт, очень просит его приехать…

Рабочий день близился к концу, а письменный стол подполковника Кашиса все еще был завален всевозможными следственными материалами. Фотоснимки, портреты задержанных на рижском вокзале воришек в профиль и анфас, фотоувеличения отпечатков пальцев. Но погруженный в молчаливое раздумье подполковник не смотрел ни на них, ни на официантку вокзального буфета, что сидела перед ним на стуле для посетителей. Он молчал, потому что не знал лучшего способа вынудить человека говорить.

Однако сегодня молчание грозило чрезмерно затянуться. Терпение Кашиса катастрофически таяло, и он поднял взгляд на допрашиваемую. Та же воспользовалась царившей в кабинете тишиной по-своему и теперь мирно посапывала, во сне уронив голову на грудь.

Кашис улыбнулся. Вот оно, неопровержимое доказательство ее невиновности. Человек, замешанный в темных махинациях, так сладко спать в кабинете следователя не станет. Он откашлялся и вопреки своему принципу заговорил первым.

— Так говорите, сегодня у вас опять торговали вяленой камбалой… Почему сразу не позвали милиционера?

— Я же вам объяснила, что сперва надо было рассчитаться с посетителями. А секретной связи у меня нет.

— Понятно. Значит, сегодня только один барышничал. Мужчина лет тридцати, синеглазый, волос кудрявый, светлый… И он нисколечко не походил вот на этого? — он показал фотоснимки задержанного вора.

— Который раз одно и то же… — устало кивнула официантка. — Этот самый тип, что и тогда, только без той цацы… И вообще нельзя ли побыстрей кончить, вы ведь зарплату мне не платите…

— Сейчас, — Кашис включил магнитофон и потому повторял вопросы. — Вы убеждены, что никогда ранее не видели мужчину на предъявленном вам фотоснимке номер шестьдесят восемь?

— Я и про это уже два раза сказала. Товарищ начальник, я пришла добровольно, а вы меня мучаете как какую-нибудь… — официантка не докончила фразу.

— Ладно, спасибо и на этом, — и Кашис протянул ей подписанный пропуск. — Можете быть свободны…

— Я всегда свободна! — отрезала официантка и встала.

— Не сердитесь, — улыбнулся Кашис. — Это просто такое у нас выражение.

В дверях официантка разминулась с капитаном Лаувой.

— Что нового? — спросил Кашис, пытаясь прочесть ответ по выражению лица капитана.

— Неудачи это ведь не новости, и даже не сделанное дело, — с комфортом расположившись на кресле, ответил капитан Лаува. — Я только что оттуда. Все местные версии отпадают, может быть, кроме одной. В июле в Ригу уехала учиться внучка колхозного сторожа. И в минувшее воскресенье ни с того ни с сего вдруг объявилась снова. Расфуфыренная, как столичная примадонна, привезла родителям новый транзистор «ВЭФ». Приехала на частной «Волге» с двумя кавалерами. Погостили пару часов и укатили.

— Ну и что же?

— А то, что эта Ингрида Каркле не учится ни в одном из рижских институтов и нигде не прописана. Вот, — он положил на стол перед Кашисом увеличенную фотокарточку Ингриды. — Велел увеличить и раздать.

— Ну и что?

— Похоже, ее встречали в Юрмале, в компании сомнительных молодых людей, но сведения неточные. Вечно беда с этими паспортными карточками… — капитан кивнул на дверь. — А эта с чем приходила? Опознала нашу птичку?

Кашис покачал головой.

— Все говорит за то, что зря мы стараемся связать обе эти нитки в один узел.

— Может, и правда обыкновенный спекулянт, честно купивший эту камбалу у нечестных рыбаков.

Подполковник неожиданно трахнул кулаком по столу.

— Выкиньте вы из головы эту проклятую камбалу! Официально нам ничего не известно об ограблении гражданки Зандбург. Мало ли что случается на рижском вокзале…

В этот момент зазвонил телефон. Некоторое время Кашис молча слушал, в глазах появилось радостное оживление, затем лицо у него вдруг вытянулось.

— Еду, — наконец сказал он, положил трубку и посмотрел на капитана. — Вот только не промазал ли снова наш брат Теодор?

При виде подполковника Кашиса, входящего в дежурную комнату железнодорожного отделения милиции, Альберт радостно вскочил навстречу и протянул руку. Он не чувствовал за собой вины и потому не намеревался строить из себя жертву закона, уповающую на помилование.

— Здравствуйте, дядя Эджус!

Непривычно фамильярное обращение заставило Кашиса насторожиться. Но он тотчас выкинул из головы преждевременные сомнения. Мальчишка вырос у него на глазах, закадычный друг его собственного сына… Определенно это недоразумение! Да и кто не заволнуется, впервые в жизни попав в милицию, где, кажется, сами стены излучают подозрительность? Однако на приветствие юноши ответил лишь сдержанным кивком головы.

— Привет, привет! Прежде, чем начнем расхлебывать эту… — подполковник воздержался от употребления слова «каша» и, недовольный оплошно начатой фразой, продолжал: — Я должен выяснить один вопрос. И имей в виду: от твоего ответа многое зависит, потому подумай хорошенько. Где ты был вечером в прошлый вторник?

Альберт лихорадочно прикидывал, что мог таить в себе этот вопрос. Но так ничего и не придумал. Наверно, разумней всего сказать правду.

— У вас дома, товарищ подполковник. Это же как раз был Расмин день рождения.

— Правильно! — у Кашиса будто камень с души свалился. — А теперь, голубчик, расскажи, что тут с тобой приключилось.

— Сегодня вечером мы собирались пройтись на яхте. Отметить закрытие летнего сезона. Ночи уже холодные. Ну и решили для профилактики скинуться на две бутылки коньяка. Вчера в Риге я видел хороший и купил. Но не повезу же бутылки домой — сами знаете, мамаша у меня старомодная…

— И мой Варис, конечно, тоже в вашей бражке, — Кашис с трудом удержался от иронической улыбки.

— Что вы, товарищ Кашис! — поспешно стал выгораживать друга Альберт. — Он ничего даже не подозревает! Да и Астра все равно бы ему не позволила.

— Ясно. Классовая солидарность… А дальше?

— Ну куда мне с бутылками? Другие родители тоже могут на это косо посмотреть. В яхт-клубе та же Астра может наткнуться на них раньше времени. Вот и решил оставить здесь на вокзале — в багажном шкафчике. А сейчас пришел, чтобы отвезти прямо на яхту, но ваши подчиненные пристали ко мне с каким-то портфелем… Как он мог оказаться в седьмом шкафу с левой стороны? Не понимаю.

В рассказе не все было до конца логично, и именно потому Кашис был готов в него поверить. Зачастую ложь бывает более связной, чем правда. Такова жизнь…

— А вроде бы вы сказали, что он открывал восьмой? — спросил Кашис у Яункална.

— Я не считал, товарищ подполковник, — и Яункалн заговорщицки подмигнул. — Но было все правильно, дверца отперлась, даже не скрипнула.

— Не надо торопиться. Яункалн… Может, нам самим будет еще очень кстати глоток коньяку во всей этой передряге… Какой там у тебя был? «Голый младенец» или «Под дунайским мостом?» — и Кашис кивнул милиционеру-железнодорожнику, чтобы тот запротоколировал ответ Альберта.

— Армянский «три звездочки».

— Тогда не станем терять времени!..

Процессия двигалась вдоль стенки шкафчиков и вслух отсчитывала дверцы.

Что за чудеса! Открыта была не седьмая камера, а восьмая, у которой дежурил милиционер.

— Какой был твой шифр? — задумчиво спросил Кашис, хотя всегда любил похвастать хорошей памятью.

— Он открывал этот шкаф четырьмя семерками, — опередил Альберта Яункалн.

Кашис вопросительно взглянул на юношу. Альберт утвердительно кивнул. Тогда подполковник собственноручно набрал четыре семерки и потянул ручку дверцы.

Шкафчик беззвучно раскрылся, и все увидели в нем синюю авоську с двумя бутылками армянского коньяка «три звездочки».

— Конфисковать, как вещественное доказательство и приложить к материалам дела? — спросил сержант, чтобы скрыть свой конфуз.

Кашис молчал. Он тщательно проверил оба замка. Они были в полном порядке — нигде ни царапины, ни иных следов насильственного вскрытия.

— До чего же бедна у людей фантазия! Двое запирают свой багаж на четыре семерки, и притом в соседних камерах! — вздохнул он наконец.

— А что особенного? Теперь в Риге что ни сделают — почти все называют «Дзинтарс»[2], — заметил сержант.

— Семерка — мое счастливое число, — сказал Альберт. — С детства.

— Как видишь, не только твое, — с усмешкой заметил Кашис.

— Вот ведь совпадение — как в плохом детективном романе, — позволил себе наконец высказаться Яункалн.

— Бросьте вы цитировать из своего ненаписанного собрания сочинений! — перебил его сердито Кашис, взял Альберта под руку и отвел в сторону. — Послушай-ка, приятель, неужели тебе так необходим этот коньяк? Ведь сегодня довольно теплый вечер, но если уж очень надо, — он достал бумажник и протянул Альберту деньги, — купи еще, а этот пока придется оставить в милиции. Расписочку получишь завтра… Да, кстати, ты этот коньяк покупал в Риге?

Альберт молча кивнул.

Яункалн знал, что по любым вопросам, имеющим отношение к службе, подполковник высказывается только в служебных помещениях. В машине из него слова не выжать — и не потому, что не доверял водителю. В таких случаях он не признавал поспешности… Но как только они переступили порог кабинета Кашиса, Яункалн дал волю своим чувствам.

— Ничего больше не понимаю, — сказал практикант и для выразительности развел руками.

— Студенту это простительно, — ответил подполковник без иронии.

Включив сильную настольную лампу, он стал рассматривать в лупу этикетки на бутылках с коньяком.

— Ленинградский розлив, — пробормотал себе под нос Кашис, поморщился и махнул рукой. — У вас глаза помоложе, прочтите, в каком ресторане куплены эти бутылки.

— На круглом печать не разобрать — смазана, — сообщил немного погодя Яункалн. — Только одно слово можно более или менее понять — Юрмала.

— А парнишка мне сказал, что купил коньяк в Риге, — с удовлетворением усмехнулся Кашис. — Надеюсь, вы не подумали, что я попросил этот коньяк для себя?

— Но это же нечестный прием! — возмутился Яункалн. — Надо было предупредить, составить в его присутствии протокол. Мы должны бороться с преступностью по-настоящему, а не подводить под монастырь таких вот желторотых.

— А может, как раз наоборот, — миролюбиво ответил Кашис. — Хочу его спасти, покуда не поздно. Составить протокол — дело плевое.

— Все равно! Это бросает тень на всю деятельность милиции, — не сдавался Яункалн. — И хорошо, что я твердо решил после университета пойти в адвокатуру!

— Ваш вызов считайте принятым, — улыбнулся подполковник. — А покуда суд да дело, вам придется выяснить, где куплен этот коньяк. Думаю, это будет несложно, потому что армянский коньяк «три звездочки» теперь сравнительно редкое явление. — Он отпер встроенный в стену сейф, достал бутылку коньяка и положил к себе в портфель. — Я, например, сегодня объездил весь город и ничего лучшего, чем молдавский, не нашел.

X

Выйдя из дежурной комнаты милиции, Альберт почувствовал себя так, будто по меньшей мере выиграл в лотерее мотоцикл с коляской. Ему даже не пришло в голову, что его постиг полный провал: задание Петера не выполнено и обещанного вознаграждения ему не видеть как своих ушей. Ну и пусть! Он был на свободе, это главное, и ничто другое его сейчас не заботило. Авось так же просто он выпутается и из остальных неприятностей. В худшем случае сочинит какую-нибудь жалобную историю и напишет отцу, чтобы выслал денег на ремонт машины. Не оторвет же он ему голову? А мать поохает, поохает, выплачется и сама же побежит на поиски запчастей. А краденую «Волгу» он в первую же дождливую ночь отгонит в лес и бросит на видном месте — целехонькую, без единой царапины. Проблемы, которые ему утром непосильным грузом давили на сердце, после только что пережитого ужаса казались мелкими и несущественными.

Дома Альберт выслушивал привычные упреки матери даже с известным удовольствием.

— Болен, а сам шляется! Так можно в два счета и до воспаления легких допрыгаться.

— Хотелось побыть на воздухе, — оправдывался он. — Я уже чувствую себя лучше.

— Полюбуйся на себя в зеркало. Как выходец с того света… Марш в постель! Сейчас принесу грелку. И не воображай, что завтра пущу тебя в школу.

Последняя угроза окончательно сломила сопротивление Альберта. Он тяжело вздохнул и повернулся, чтобы идти.

— Ты, может, скажешь Варису, чтобы зашел?

— Ладно, ладно… — Да, — вспомнила о чем-то мать. — Что за девчонка тобой интересовалась? В белых брюках… С каких это пор завелись такие в вашем классе?

Болезнь, как видно, задела не легкие Альберта, а уши. Не расслышав вопроса матери, юноша ушел в свою комнату.

Варис явился через час.

— Что с тобой стряслось? — спросил он с порога. — Сперва Расма требовала, чтобы я взломал у вас двери и вытащил твой труп, потом пришлось с Ингридой сидеть на лавочке у станции, потом твоя прародительница звонила и вещала замогильным голосом и теперь мой патер…

— Он тебе ничего не говорил? — испуганно спросил Альберт.

— Нет, только приволок бутылку коньяка, лечит бабушкин насморк, а сам все пил за мое здоровье, подмигивал и советовал надеть его телогрейку.

— Ты, пожалуйста, ни о чем пока меня не спрашивай! Когда можно будет, сам расскажу… — Альберт вскочил с кровати и подошел вплотную к другу. — Сделай мне одно колоссальное одолжение: разыщи где-нибудь Ингриду!

— Это нам раз плюнуть. Мы договорились в одиннадцать встретиться на станции и вместе навестить нашего дорогого болящего.

Альберт поглядел на дверь, за которой слышно было, как мать гремит посудой.

— Лучше не надо. Она может всю ночь просидеть у моей кровати, так что мне нельзя будет выскочить из дома… Объясни все Инге и передай это письмо.

— Давно не играл в амурную почту, — Варис запрятал объемистый конверт в карман. — Передам вместе с горячими поцелуями и прочими свидетельствами вечной любви.

— Смотри, не перестарайся… Да! Дома скажи, что наше ночное плавание переносится на завтра. — Альберт посмотрел в окно. — Как обычно, ввиду штиля.

После ухода товарища Альберт еще раз передумал события этого вечера. Нет, ничего не упущено, Ингрида с Петером предупреждены. Варис будет помалкивать. Можно спокойно укладываться.

Но Петер был неспокоен. Прочитав письмо Альберта, он понял, что непосредственной опасности пока нет, но виды на будущее от этого к лучшему не изменились. Бледный засы́пался — в этом сомнений больше не было. Денежки плакали! Надо было срочно эвакуироваться еще и потому, что и двое других из компании начали бунтовать. Как все новички, они не смотрели на воровство, как на профессию, дающую хлеб насущный, а как на легкий способ кратчайшим путем достичь полного благополучия. Можно подумать, под ногами валяются миллионы, подбирай и спокойно живи на проценты… Петер знал, как быстро пролетают таким путем добытые деньги — тают, как мороженое на плите. Знал, как трудно заставить себя считать рубли, а подчас и копейки. Только надежда на счастливый улов позволяла жить, не думая о завтрашнем дне.

Из-за этого капризного сентябрьского солнца все трудней было «подрабатывать» на пляжах Юрмалы. Надо было срочно перебазироваться на Черноморское побережье. Но с пустыми карманами далеко не уедешь — нужны деньги на дорогу, на первую неделю жизни в Сочи, а там — экая несправедливость! — даже за койку без прописки придется платить двойную цену. И еще необходима сотня — заткнуть рот Альберту. Пока что малый молчит, — дрожит за свою шкуру, по стоит его чуточку поприжать, и он завалит всех, и даже Ингриду, которой уже начала надоедать роль сестры милосердия.

К бриллиантовой старухе они тоже не приблизились ни на сантиметр, да и не очень-то хотелось вламываться к соседке Кашиса. После происшествия с его тещей подполковник, пожалуй, мог бы истолковать это как диверсию, направленную против него лично. А тогда несдобровать… Наверно, и на этот раз придется самому таскать горячие угли из топки.

Дождавшись вечера и нарядившись в белый костюм, сшитый специально для похождений на юге, Петер отправился на Лиелупе, где кое-что приглядел.

Прием был стар как сама женская доверчивость и искусство лести соблазнителя, но иначе никакими силами было не выманить толстуху-буфетчицу на берег реки из кафе, которое служило для нее и местом ночлега. Сама-то она была готова хоть всю следующую неделю провести с обаятельным и остроумным кавалером, только сперва надо было сдать смену.

И вот, пользуясь этим последним вечером, Петер сидел на скамейке у реки с женщиной в белой тужурке и с отбеленными пергидролем волосами. Она даже в темноте выглядела на все тридцать пять. Не делали ее моложе ни ребячливое хихиканье, ни поддразнивающий тон.

Разлив по рюмкам остатки вина, она небрежно перекинула бутылку через плечо:

— А вы шалун… Я обычно не пью без закуски.

— Я вас научу. Как на западе, — выждав, когда она выпьет, сказал Петер и полез с поцелуями.

— Нет, нет! — кокетливо запротестовала она. — Разве что на брудершафт.

По традиции теперь полагалось трижды поцеловаться и друг друга выругать. Но первый же поцелуй затянулся настолько, что буфетчица успела забыть первоначальный безобидный повод.

— А знаешь, — сказала она кое-как отдышавшись, — вчера, когда ты зашел в павильон и сразу стал угощать трюфелями, я поняла, что у тебя на уме… Конечно, ничего плохого, дарлинг?

Проклиная судьбу, подсунувшую ему эту безмозглую курицу, Петер бросил короткий взгляд на часы, затем напустил на глаза масляную поволоку и замирающим от страсти голосом изрек:

— Разве в любви может быть что-то плохое?

На этот раз она сама подставила губы для поцелуя.

Петер любил целоваться с открытыми глазами. Сейчас же он их прикрыл, чтобы не видеть зеленовато мерцающий циферблат ручных часов на руке и секундную стрелку, ползущую так лениво, будто ее по ошибке насадили на ось минутной. Лучше уж тогда тянуть резину за болтовней.

— А ты знаешь, что на свете нет ни одного человека, у которого обе половины лица были бы одинаковы, — Петер знал, что многие женщины готовы часами выслушивать комплименты, пусть даже самые неуклюжие, и тем не менее избрал обходной путь к сердцу буфетчицы — по крайней мере было хоть не так скучно. — Вот, например, твой правый профиль — копия Бриджит Бардо.

— А левый? — поинтересовалась она, млея от удовольствия, и повернула голову.

— Напоминает мою покойную маму, — эта стрела тоже всегда попадала в цель, поскольку лишь подлец способен втоптать в грязь сыновние чувства. — А когда смотрю тебе в глаза, вижу женщину, которая может стать моей судьбой.

— За это стоит выпить! — воскликнула буфетчица и собралась встать.

— Никуда не ходи! — удержал ее Петер, но железная хватка плохо гармонировала с интонацией мольбы.

— Ничего, если у тебя нет с собой денег. — До сих пор никто еще из поклонников буфетчицы не отказывался от лишней стопки, и потому просьбу Петера она истолковала соответственно своему опыту. — Я сейчас сбегаю, возьму, — и она достала из кармана своей белой спецовки ключ от павильона.

— Не надо! Алкоголь притупляет чувства, — и Петеру вновь пришлось дать волю рукам. — Обойдемся…

В том-то и состояла вся хитрость, что ни под каким видом нельзя было ей позволить вернуться в павильон, к окну которого как раз в эту минуту прильнули две темные фигуры. В те редкие мгновения, когда месяц мелькал в просветах облаков, можно было заметить, что они не совсем неподвижны. Более того — было видно, как они тщательно намазывают большое стекло клейстером, заклеивают бумагой. Затем совершенно бесшумно выдавливают его, ставят на пол и прыгают в павильон, где сразу опускаются на четвереньки.

— Надо вывернуть пробки, — шепотом произнес один.

— Ты думаешь, она успела включить сигнализацию? — засомневался другой подручный Петера.

— Петер свое дело знает, но разве эта бабенка может понять, что такое слепая любовь…

Они крались дальше, перевалились через буфетную стойку; первый уже хотел было с помощью охотничьего ножа взломать выдвижной ящик.

— Ты что, спятил?! — остановил его злобный полушепот. — Не трогай кассу, понял!

Тог, на которого цыкнули, достал из кармана похожий на карандаш фонарик. Темноту пронзила световая игла, нащупала большой электровыключатель.

— Там!

Они сделали шаг вперед и почти одновременно наступили на доску, соединенную с сигнализацией.

Пронзительно взвыла сирена, ее вой, казалось, становился все громче. В тот же миг все закоулки павильона высветил яркий свет взвившейся с крыши ракеты.

Опомнясь от страха, оба вора ринулись назад к окну, выпрыгнули в кусты и разом с первыми, прибежавшими по тревоге людьми опять бросились в павильон спасать кассу…

Избранница Петера, очевидно, все-таки верила в любовь. Она далеко не сразу сообразила, что вся суматоха вокруг — не гул ее разбушевавшейся крови, и Петеру пришлось чуть ли не силой вырываться из объятий буфетчицы. Вот тогда-то она мигом вскочила, завопила благим матом:

— Караул! Грабят! — и бесстрашно затрусила к своим бутылкам и черствым бутербродам.

— Проклятые кретины! — тихо выругался в сердцах Петер, имея в виду как своих пособников и буфетчицу, так и добровольных стражей ночного покоя, мешавших ему исчезнуть.

Казалось, вся округа была поднята на ноги, люди кричали, чтобы придать себе недостающей храбрости. Пробиваться через эту ораву было бы стопроцентной гибелью, спасение сулил только другой берег реки.

Долго не раздумывая, он, не раздеваясь, вошел в воду.

Ингрида читала письмо Альберта со смешанным чувством. Радовалась, что он выпутался благополучно из всей этой скверной истории, и в то же время понимала, что все время беспокоилась не за деньги, а за Альберта и только за Альберта. И вот это как раз и тревожило — поскольку означало, что ее отношение к мальчишке против воли грозило превратиться из приятного баловства в нечто более серьезное и затяжное, в чем можно безнадежно завязнуть, как в трясине. Да, безнадежно, потому что дать ей Альберт ничего ведь не мог. Еще меньше, чем Петер, чьи посулы так и остались посулами. Ни жилья, ни денег, ни ресторанов, ни красивых платьев. Ингрида давно перестала верить обещаниям, что все скоро устроится. Деревенская сметливость подсказывала ей, что на курортах Кавказа их ожидала та же жизнь мотыльков, рискующих в любой момент подпалить себе крылышки…

Надо улепетывать, пока ноги не увязли глубоко, пока чувства еще подчиняются рассудку. Судя по одобрительным взглядам мужчин, у нее не было ни малейшей нужды вступать в противоречия с законом для того, чтобы насладиться всеми удовольствиями, которых она жаждала. Однако сразу порвать с Петером было опасно — он наверняка отомстил бы за измену его шайке. Поэтому надо отрываться постепенно, с осторожностью. И не надо ранить самолюбия Альберта, сделать так, чтобы ему показалось, будто он ушел сам.

И Ингрида повела себя соответственно. Да, понятно, что теперь нельзя кататься на машине… Хорошо, она согласна пойти с ним в яхт-клуб, если это так важно для Альберта, но пусть не надеется, что… Одним словом, надо успеть вернуться на последней электричке в Ригу… Простите, они не расписаны, и у каждого могут быть свои собственные секреты…

При виде маленькой открытой яхты, на которой Альберт намеревался покатать Ингриду, она надулась еще больше и заставила долго себя упрашивать, отказываясь перешагнуть с мостков на зыбкую палубу.

— Нашел чем заменить венецианскую гондолу, — смеялась она над парнем, высокомерно посматривая, как он пыжится, отталкиваясь багром и стараясь вывести яхту на открытую воду.

Но и посредине реки ветра не было. Вперед их несло только течение.

— Когда подойдем ближе к морю, будет лучше, — Альберт старался сохранить спокойствие и не нервничать, хотя чувствовал, что слова падают в пустоту.

Они не виделись с воскресенья. Хотелось использовать эту прогулку, чтобы побыть наедине, поговорить, но уже с самого начала все шло наперекосяк.

Ингрида пошевелила несколько раз румпелем и капризным голосом избалованного ребенка посетовала:

— И что за удовольствие? Сиди жди, когда подует…

— Зато нигде так не почувствуешь природу! — Благоразумно было бы пропустить ворчание мимо ушей, но Альберт принялся разглагольствовать. — Сейчас еще не так, а вот когда настоящий шторм, и ты с глазу на глаз со стихией; один на один борешься с ней. Достаточно неверного движения, и уже ты за бортом пускаешь пузыри, — он даже не заметил, как стал повторять почти слово в слово излюбленные аргументы Вариса.

— Послушай, ты что — теперь всегда будешь таким чувствительным? — Альбертова тирада оставила Ингриду равнодушной. — Еще в воскресенье ты собирался свозить меня в Таллин или в Палангу, а теперь вдруг хочешь, чтобы я восторгалась развлечениями неандертальцев… Может, я не такая утонченная натура, как ты, но мне больше по душе лошадиные силы и джаз. Как в той песенке, — и Ингрида стала тихонько напевать:

— Когда на Ригу опускается вечер…

Незаметно налетел ветерок. Паруса забрали, яхта стала разгоняться и вскоре вполне резво заскользила по реке.

Растянувшись на палубе, Ингрида окунула руку в воду. От ее растопыренных пальцев сразу протянулись пять бурунчиков. Мигом испарилась вся ее ершистость и желание во что бы то ни стало уязвить Альберта. Конечно, дороги их должны разойтись, но почему это должно произойти сию минуту, а не завтра или послезавтра. Этот чудесный вечер навевал ленивую истому, в которой всегда растворялись самые возвышенные замыслы девушки.

— Мне страшно, Инга, — заговорил Альберт. — Пойми, я нигде больше не нахожу себе покоя.

Ингрида вздрогнула, как от холодных брызг. Если сам напрашивается, пусть и винит себя самого! И она сердито бросила:

— Если ты и в самом деле такая размазня, то поворачивай домой и сегодня ночью вывези и брось машину где-нибудь в тихом закоулке, а потом ползи с повинной к мамаше, спрячься у нее под юбкой…

— Если б только в этом все было, — вздохнул Альберт. — Вчерашняя заваруха на вокзале… А что мы с тобой будем делать без машины?

— Наконец-то ты и про меня вспомнил! Возможно, до тебя даже дошло, что мне грозит по твоей милости…

— Потому и начал этот разговор. Нам надо вместе придумать.

— Ты начинаешь мне надоедать… Смотри! — воскликнула Ингрида, увидев ракету. — Что сегодня за праздник?

Это была ракета сигнала тревоги с павильона на берегу.

— Какой-нибудь флотский офицер приехал в отпуск и празднует встречу со своим семейством, — безразличным голосом произнес Альберт, которого сейчас больше заботили собственные невзгоды. — Что делать? Скажи… Помоги мне, Инга!

— На твоем месте я еще раз поговорила бы с Петером, — ответила Ингрида. — Он всегда знает, что делать.

Альберт молча переменил галс и потравил шкот… На берегу, словно перепуганные светляки, метались лучики карманных фонарей, завывали сирены милицейских машин, лаяли служебные собаки.

Нет, Петер ему не советчик! Человек, который сам того гляди загремит в тюрьму, в лучшем случае может подсказать еще какой-нибудь сомнительный номер, передышку на час, на день или на неделю. Но после последней бессонной ночи Альберт больше не стремился к такой кургузой свободе. Ему хотелось жить обыкновенно — так, как жили остальные его одноклассники. Готов был нести все тяготы этой жизни — готовить уроки, заниматься в кружках, ходить пешком. Только от Ингриды он не откажется, даже против воли девушки. И лучше сейчас помалкивать о своем намерении. Она расценила бы это как малодушие, хотя Альберт сознавал, что, наверно, впервые в жизни решился поступить как настоящий мужчина.

XI

Многие благородные помыслы не осуществляются, очевидно, потому, что как только человек решает стать лучше, он тотчас успокаивается и легко находит тысячу и один повод, чтобы ничего для этого до поры до времени не делать. Авось, успеется — вот чем скреплены пресловутые камни дороги, ведущей в ад.

И Альберт тоже не поспешил в милицию с повинной на следующее утро. Он вдруг решил, что у него нет морального права опаздывать на уроки, хотя перед этим он без всякой причины два дня не являлся в школу. После занятий же захотелось сбегать искупаться да и показалось разумнее встретиться с подполковником Кашисом в домашней обстановке. И вообще — может, стоило попробовать уговорить Ингриду? Вдвоем прийти — был бы совсем другой эффект….

Оказалось достаточным пойти на этот небольшой компромисс, чтобы окончательно заглушить последние и еле слышные угрызения совести. Единственное наказание, к которому он сам себя приговорил, — как следует выучить все уроки на завтра.

На крыльце дома его поджидал Яункалн.

— Я уж перестал надеяться, — сказал практикант, засовывая в карман газету. — А подполковник приказал без вас не возвращаться. Машина стоит за углом, — и Яункалн взял Альберта под руку, тем самым как бы подчеркивая, что вызов, хотя и без повестки или ордера на арест, официальный и категорический.

Всю дорогу до Риги они молчали. Яункалну было строго-настрого наказано не запугать Альберта, и как раз это подчеркнутое молчание и уклонение от любого разговора довели Альберта почти до отчаяния. Теперь уже нет смысла в чистосердечном признании, никто ему не поверит. Лучше не совать голову в петлю, добровольно не уступать ни на йоту, человек невиновен, если не доказать обратного; теперь он, Альберт, скорей проглотит свой язык, чем заговорит первым.

Кашис усадил Альберта в угол дивана и вернулся за письменный стол. Трудно понять, кто из них был взволнован больше. Наконец, подполковник закурил и после короткого колебания протянул Альберту пачку «Казбека».

— Спасибо, не курю, — сипло проговорил Альберт.

— Предложить тебе выпить я не могу, — этой неуклюжей шуткой Кашис попытался начать серьезный разговор и показал на две бутылки коньяка, стоявшие на столе. — Как видишь, я и сам не притронулся к твоему коньяку. А теперь для порядка расскажи мне еще раз, где ты его достал?

Неужто в этом вопросе таится западня! Петер насчет этого ни словом не обмолвился…

— Купил в магазине, — пытался выиграть время Альберт.

— Точнее!

— На улице Ленина… — подстегнутый соответствующим взглядом подполковника Альберт добавил: — В «Арарате».

— Три дня тому назад, если не ошибаюсь? Постарайся вспомнить, прежде чем ответить.

Альберт пожал плечами и опустил глаза.

Какой смысл позволять мальчишке еще дальше запутываться во лжи? И без того ясно, что придется ломать его упрямство вещественными доказательствами.

Кашис достал из ящика стола два скрепленных печатями документа и подал их Альберту.

— Вот справка о том, что последнюю неделю в магазине «Арарат» не было продано ни одной бутылки армянского коньяка. А вот эта подтверждает, что в торговой сети Риги в этом месяце вообще не было армянского коньяка «три звездочки». Что ты теперь скажешь?

Альберт молчал.

— Если у тебя такая слабая память, то могу подсказать, где куплены эти бутылки, — продолжал после паузы Кашис. — Неделю назад они проданы в кафе кемпинга «Вайвари». И вовсе не тебе, а блондину лет тридцати, который угостил за это официантку трюфелями.

Альберт не решался поднять взгляд. Ощупью взял со стола папиросы, хотел закурить, но пальцы так дрожали, что лучше было не пытаться зажечь спичку.

Кашису было невыносимо смотреть на все это. Не только потому, что Альберт был товарищем Вариса, мальчик, которого он знал с колыбели, которого — из педагогических соображений — часто ставил в пример своим: соседский мальчик давно уже лег спать, ему не надо одно и то же повторять дважды, он так не препирается с родителями… Наверно, еще и оттого, что приходилось признать грустный факт: своего сына он тоже не знает. Обидно было сознавать, что перед ним с тем же успехом мог сидеть Варис… На этом месте Кашис энергично прервал нить мрачных раздумий. Даже имея дело с чужими для него людьми, правонарушителями, он всегда старался следовать принципу презумпции невиновности. Для чего же тогда торопиться с выводами?

— Ты уже не ребенок, Альберт, — серьезно сказал Кашис. — Чтобы иметь возможность тебе помочь, я должен знать правду. Всю до конца! Ты разве не понимаешь, что ночной сторож мог от нанесенных ему ударов умереть, и что было бы тогда?

На Альбертовом лице появилось выражение страха. От волнения он переставал отдавать себе отчет в том, что говорит.

— Но ведь он спокойно храпел в своей будке, когда угоняли «Волгу» из кемпинга… — По лицу подполковника он почувствовал, что имелся в виду другой ночной сторож, и прикусил язык.

— Альберт, рассказывай все по порядку! — попросил его Кашис и сел рядом. — А потом подумаем, что можно сделать для пользы дела.

И Альберт рассказывал. После первых же фраз он понял, как сильно было в нем желание кому-то излить наболевшую душу. Теперь плотина была взорвана, слова, перебивая друг друга, извергались, подобно водопаду.

Кашис умел слушать. Окутанный облаком дыма, он не проявлял нетерпения даже тогда, когда Альберт пространно и многословно излагал предысторию событий — как познакомился с Ингридой, как с ней катался, как становилось все трудней восстановить отношения той первоначальной близости. Ни единой гримасой Кашис не дал юноше почувствовать, что в действительности он выслушивает старый как вечность рассказ о заболевании, против которого не придумано еще действенной вакцины. Иммунитет можно было выработать только переболев…

— Давай смотреть правде в глаза, — сказал он, когда Альберт наконец смолк. — «Волгу» ты взял не «на время», а говоря попросту — украл, и за это придется отвечать. Но в настоящий момент меня гораздо больше интересует Петер с его шайкой. Ты поможешь нам его разыскать?

— Но я не имею понятия, где он живет.

— А Ингрида?

— В последний раз она даже не хотела со мной договориться о свидании, — сконфуженно признал Альберт. — А с той дачи она перебралась куда-то и все вещи унесла. Когда я сегодня утром заходил…

— Ладно, договоримся так: как только ты кого-то из них увидишь, придумай сам подходящую уловку и немедленно звони мне, — он написал па бумажке номер своего служебного телефона. — И никому ни слова! Полагаю, это тебе ясно и так.

— А нельзя ли подключить наше звено друзей милиции? — вдруг осенило Альберта. — Нам все равно делать нечего.

К тому же казалось, что после «исповеди» можно вернуться на линию старта и начать жизнь с тою места, на котором споткнулся.

— С этой должностью тебе придется распроститься… Хотя, впрочем… Еще кто-нибудь из ваших знает их в лицо?

— Ингриду — все, и ваша теща — тоже. Петера — наверно, одна Расма.

Кашис снес этот удар судьбы молча.

— Хорошо, пусть будет так! — решился он. — Объясни своей команде, что, мол, проводится тренировка бдительности или что-нибудь в таком роде. И держи связь со мной. Даже если пришлось бы звонить среди ночи ко мне на квартиру! — и, презирая, себя за эту громкую фразу, он добавил, на прощание подавая Альберту руку: — Имей в виду, что теперь твое будущее зависит исключительно от тебя самого, И дальнейшая судьба Ингриды — тоже.

В этот раз, приехав к дочери, мадам Зандбург не чувствовала себя как дома. Не с кем даже было словом перекинуться, где уж там разрядиться по-настоящему… С утра все торопились как на пожар, обедали кто когда, наспех хватали заботливо приготовленную бабушкой еду, жевали, думая о чем-то своем, и, механически чмокнув ее в знак благодарности, снова куда-то мчались. По вечерам тоже никогда не соберутся все вместе посидеть, в домашнем кругу, обсудить события дня, выслушать ее советы, настоенные на житейской мудрости. Пожалуй, пора возвращаться, навестить и других родных. Быть может, другие дочки живут похуже Кашисов, и ее содействие и помощь будут приняты с покорной благодарностью. Здесь же Ренате Зандбург приходилось целыми днями испытывать тягостное молчание. Даже ее Цезарь, который в Вентспилсе так любил свернуться калачиком у ног хозяйки, теперь до того отбился от рук, что предпочитал проводить время в обществе Чомбе. Чуть ли не силой удавалось по вечерам выводить его на прогулку. Словно в отместку хозяйке, песик сегодня был особенно привередлив — ни одна липа на длинной аллее не была ему по вкусу.

Автоинспектор Гайлит еще издали приметил тещу подполковника Кашиса. Справедливости ради следует отметить, что автоинспектора больше привлекала ее внучка, однако в его интересах было поддерживать добрые отношения со всеми членами семьи. Он усмехнулся, видя, что Цезарь обнюхал колесо стоящей у тротуара «Волги».

— Суеверный шофер задал бы вам жару. Точная примета: лопнет это колесико как пить дать! — тут он спохватился, что находится «при исполнении» и закончил с официальной строгостью: — И вообще!..

— Никаких «вообще», молодой человек! — не дала ему договорить мадам Зандбург. — Умный шофер был бы только благодарен — с такой отметкой машину легче найти, когда угонят.

— Наверно, радиоактивными изотопами… — лейтенант был уже не в силах сдерживать смех. — Жаль, что ваш пес не обработал таким образом «Волгу», которую угнали из кемпинга «Вайвари». Тогда, небось, отыскали бы в два счета.

— Еще ничего не потеряно! — загорелась мадам Зандбург. — Расскажите все по порядку, лейтенант, и поподробней. Я отложу свой отъезд и подумаю, каким образом тут можно сделать что-нибудь полезное.

Эдгар на лету схватил и творчески развил Расмину идею. Почему бы не дополнить повестку дня комсомольского собрания еще одним пунктом — разбором персонального дела Альберта? Правда, их первичной организации чести это не сделает: учебный год только начался, а один комсомолец уже опаздывает на уроки, хватает двойки да еще и от коллектива отрывается. Но зато это подчеркнуло бы бдительность секретаря и его высокую сознательность перед лицом неблаговидных фактов.

К сожалению, Варис, Астра и остальные друзья Альберта были категорически против этого предложения.

— Незачем привязывать искусственно раздутый шарик, — говорил Вилис. — Он лопнет и самим же придется летать!

— Тогда обсуждайте заодно и меня, — сказала Лайла, которая всегда готова поддакнуть своему Вилису. — Сегодня срезалась по физике.

— Только не думайте, что меня беспокоит его успеваемость, — перешла к обороне Расма. — Но неужели вы не чувствуете, что Альберт стал таким… ну, как бы это сказать…

— Да говори как есть — влюбленным по уши, — резко сказал Варис. — В чужую, а не в тебя или в кого-либо из наших девчонок.

— Не будь таким зловредным! — вмешалась Астра. — Нечего устраивать публичный спектакль, но он в самом деле стал странным — никому по-настоящему не доверяет, даже сюда, на нашу дюну больше не приходит…

— В таком случае я сейчас буду иметь честь познакомить вас с призраком, — и Варис показал на Альберта, который широким шагом поднимался к ним по склону.

Растянувшись на своем обычном месте рядом с Варисом, Альберт обвел товарищей удивленным взглядом.

— Можно подумать, я помешал присутствующим заниматься интереснейшим делом — обсуждать отсутствующего, — сказал он.

— Послезавтра у меня день рождения, — нарушила Астра неловкое молчание. — Хочешь, я приглашу твою Ингриду?

— Когда встречу, обязательно передам, спасибо, — сердечно поблагодарил Альберт.

— Может, лучше, если ты сама, — Варис провел рукой по волосам Астры. — Последний раз ты с ней была не очень-то…

— Хорошо, можете считать, что в корне меня перевоспитали, — согласилась Астра. — И хорошо, что в этот чрезвычайный миг рядом со мной наш Эдгар. Запиши, пригодится для следующего отчета… Дай Ингридин адрес, я завтра заскочу…

— В том-то и беда, что не знаю, — неохотно признался Альберт. — Я имею в виду нынешний…

— Как же вы тогда встречаетесь? — недоумевала Лайла.

— Она звонит или ждет на пляже, а теперь погода скуксилась… — и вдруг Альберт оживился. — Знаю! Послушай-ка, Расма, у вас с Петером рандеву не предвидится?

— Без ведома брата — совершенно исключается! — торжественно заявил Варис.

— Сегодня вечером он обещал меня ждать в ресторане «Лидо», — Расма залилась румянцем. — Но мне что-то совсем неохота.

Возле дверей ресторана Альберт спохватился, что не позвонил Кашису. Но ведь неизвестно, сидит ли там еще Петер? Возможно, давно склеил другую девочку и умотал. А если ждет Расму, то позвонить успеется и потом. Ни с того, ни с сего переполошить милицию — хорошо же он будет выглядеть!

В зале Альберт увидел Петера за столиком, накрытым на две персоны. Судя по всему, он уже собирался уходить, так как говорил официанту:

— Только не приписывайте к счету сегодняшнее число — в середине месяца это довольно мрачная шутка… — увидев Альберта, пригласил его к столу. — Вовремя пришел! Что выпьешь? Или ты снова за рулем?

— Не надо ехидничать, — сказал Альберт и сел. — Я только на минуточку… Вы не видели Ингриду?

— А ты?

Альберт покачал головой.

— Тогда посмотри!

Петер самодовольно усмехнулся и кивнул на центр зала, где танцевали. Как раз в этот момент Ингрида безуспешно пыталась научить пожилого мужчину несложным па модного танца.

Выглядела она прекрасно и была на редкость привлекательна. От жары и алкоголя щеки ее разрумянились. Чуть влажные волосы липли ко лбу, глаза блестели, все тело играло в неистовом ритме джаза. Еще хорошо, что она не жмется к своему партнеру… Кровь ударила Альберту в голову. Отпихнув стул, он уже хотел было встать и направиться прямиком к Ингриде.

— Спокойно!.. — вполголоса приструнил его Петер. — Сперва ответь на пару вопросов. Ты можешь угостить ее ужином?… Или предоставить ей ночлег?..

Альберт не отвечал.

— Вот видишь, — снова заговорил Петер. — А я могу сделать так, что это для тебя станет возможным.

— Ни за что! — сразу и наотрез отказался Альберт. — Если бы мне не повезло, я уже сейчас сидел бы в тюрьме…

— Еще ничего не потеряно, — отечески утешил Петер, и лишь теперь Альберт заметил, что тот изрядно пьян.

Надо бы сейчас же связаться с подполковником Кашисом, но как это сделать, не возбуждая подозрений? Как тут найти повод, не привлекая внимания, попасть к телефону… Пока он уломает директора ресторана разрешить позвонить, пока приедет милиция, Петер удерет за тридевять земель.

— А вот если бы привез тот портфель, — продолжал бормотать Петер, — мы б сейчас не шарили во лбу, как сварганить пузырь шампанского для дам. Ты заплатил бы за весь зал, угостил джаз-банду и до утра плясал бы со своей Ингридой… Или, может, за эти дни ты додумался до другого способа зарабатывать деньги?

Альберт молчал.

— Понятно! Ты из принципа не желаешь идти со мной ни на какие дела… Достойная уважения позиция советского человека, снимаю шляпу! Но Ингриде своей ты ведь мог бы помочь, верно? Жаль девчонку. Осень на носу, а у нее ни теплого пальтишка, ни крыши над головой. Будь раз в жизни настоящим парнем и пристрой ее к своим соседям.

— К Кашисам?

— В милицию она может угодить и без твоей протекции, ха, ха, ха! — Петер наклонился над столом. — К бриллиантовой старухе! — теперь он говорил быстро, не давая Альберту перебивать. — Ты ведь не хочешь, чтобы я шепнул твоим родным и знакомым о твоих героических проделках? Тогда стой, руки по швам, и слушай! Тебя старуха Курсис знает, заведи к ней хоть на полчаса, хоть на пятнадцать минут. Через два дня я смоюсь из Риги. А ты снова будешь разъезжать на своей «Волге» и катать дам… Не веришь? Смотри! — он показал Альберту корешок квитанции автомагазина, — я уже купил для твоей машины новый буфер и фары.

— Откуда вы знали, что я соглашусь?

— Потому что ты не можешь отказаться, — и Петер пристально посмотрел юноше в глаза.

— Ладно, идет! — Альберт подумал, что он уже достаточно долго изображал страх и нерешительность. — В таком случае жду вас завтра после школы.

— Я никогда не откладываю на завтра то, что другой может сделать вместо меня сегодня, — Петер усмехнулся и неожиданно резко сказал: — С ходу! Чтобы ты ни с кем не успел посоветоваться.

Он встал и, не обращая внимания на возмущенные взгляды соседей, перекрывая голосом музыку, крикнул:

— Ингрида! Ингрида!

Ингрида и Альберт шли по темнеющей улочке Юрмалы. Отчужденные, как если бы между ними шагал третий или, по крайней мере, его тень. Они шли молча и даже побаивались друг на друга взглянуть.

Альберт вновь оказался на перепутье. Еще несколько часов назад все казалось так ясно — надо помочь в задержании банды опасных преступников. И его место было на той стороне, где закон, порядок и справедливость. Теперь же рядом шла Инга, самый близкий человек на свете. Альберт ощущал аромат волос девушки, горячее дыхание, слышал даже биение ее сердца… Но, может, это его собственное сердце мучительно билось в тревоге и нерешительности?..

Ему надо было сочинить что-то правдоподобное и немедленно позвонить Кашису; тот пришлет милиционера, девушку заберут и… О дальнейшем даже думать не хотелось. На такое предательство он был просто неспособен. Авось, представится случай подобраться к одному Петеру и найти путь к спасению Инги.

— Куда? — шепотом спросила Ингрида Альберта, собиравшегося открыть калитку, и вцепилась в его локоть. — Это было разве не рядом?

— Старуха меня тоже не впустит в темное время, надо привлечь к этому делу Варисову бабку.

— Ах, эту старую грымзу… — Ингрида успокоилась и отошла в сторонку. — Только скорей!

Теща Кашиса была настроена вполне благодушно. Мадам Зандбург поднялась бы со смертного одра, лишь бы доказать свою незаменимость.

Она осталась у забора и пообещала вмешаться лишь в критический момент.

Таковой настал весьма скоро. Встав в двери, тетушка Курсис с крайним недоверием уставилась на Альберта и Ингриду.

— Так ты говоришь, домой не можешь попасть — мамаша уехала, а свой ключ посеял. А где сказано, что мыши должны плясать, покуда кошка с котятами бегает?

— Только на одну ночь, — упрашивал Альберт. — Не могу же я оставить человека на улице, когда он приехал в гости.

Тетушка Курсис даже не сочла нужным на это ответить. Повернулась и уже собралась захлопнуть перед их носом дверь.

Мадам Зандбург решила, что момент для ее эффектного появления на сцене назрел.

— Послушай, Зельма! — крикнула она из-за забора. — Ты не пускай, только погляди, не сохранился ли запасной ключ. Не может же быть, что не надеялась когда-нибудь войти в свой второй дом.

— Я бы не стал беспокоить, если бы не так срочно… — у Альберта пылали уши, но он не отступил.

— Теперь всем все надо срочно… — ворчала тетушка Курсис. — Дом вы национализировали тоже срочно, а за все годы не удосужились даже нового замка поставить. Портить и разорять — вот все, что вы можете. Или терять. А где сказано, что я обязана все беречь?

— Да ведь они не за спасибо просятся, — вновь вступила мадам Зандбург. — Продай им один ключ, и делу конец.

— Да, да, мы заплатим, — подтвердила Ингрида.

— Во, когда хоть одно слово дельное услыхала… А ключи мирного времени нынче на вес золота, я его дам, но с возвратом… — оживилась тетушка Курсис. — Пороюсь, может, где и завалялся. Уговор такой: отопрешь и живо тащи назад! — она сделала Ингриде знак следовать за ней, а Зандбург и Альберту крикнула: — А вы покуда вдвоем постерегите, чтобы соседские собаки моих кур не пугали.

Негодование тетушки Курсис было несколько преувеличенным. В действительности она была рада похвастать много лет хранимым хламом, который наконец кому-то смог пригодиться. Но в то же время говорившая в ней скаредность не позволяла ей признаться в своем богатстве.

Ни один здравомыслящий человек не называл бы это богатством. Комната была заставлена мебелью. Наряду с хламом тут стояли и несколько новеньких плетеных стульев. На стене висела большая картина в золоченой раме. Тетушка Курсис придвинула к стене табурет и, велев Ингриде удерживать его обеими руками, забралась на него, охая и отдуваясь, достала из-за картины ключ и слезла на пол.

— Погоди в передней! — приказала она, поскольку теперь посторонний глаз был ей ни к чему.

Отперев ящик грандиозного, как орган, буфета, достала большую коробку с рукодельем, где среди всевозможных пуговиц, пряжек, катушек и клубочков хранился старинный ключ. Он был от сундука, в недрах которого покоилось все, что, по мысли хозяйки, соединяло дорогое прошлое с желанным будущим: бумажные деньги буржуазной Латвии, овальная эмалированная табличка от дома с надписью «Улица Кунгу, № 6, владельцы А. Курсис и наследники», бесконечное множество фотографий… И вот то, что она искала — связка ключей.

Тетушка Курсис надела очки и принялась изучать привязанные к каждому ключу бирки, затем выпрямила спину и обернулась:

— Вот, наверно, этот самый…

Но Ингриды уже не было ни на кухне, ни в коридоре.

— Ах, паршивка! — воскликнула тетушка Курсис и опрометью кинулась из дома.

В саду тоже никого не было.

На трезвую голову Ингрида не поступила бы столь необдуманно. Но после двух бутылок шампанского ее заботило лишь одно — как можно скорее выполнить последнее задание Петера и исчезнуть отсюда. Не оставив следов и навсегда! Она была уверена, что в другом месте, в обществе других людей сможет начать новую жизнь. Оплачивать счета нынешней она не собиралась.

Выбежав из дома, Ингрида схватила Альберта за руку и буквально силой тащила его до телефонной будки на углу улицы.

— Дальше не буду тебя провожать, — сказал Альберт, переводя дыхание. — Если сейчас не возьму ключ, старухи подумают черт-те что.

— Да ладно, топай, мне все равно надо еще позвонить, — с этими словами Ингрида вошла в телефонную будку.

«Вот странно, и мне тоже», — подумалось Альберту. Но тут он заметил, что телефонная трубка отрезана. И, наверно, только что — когда они проходили тут десять минут назад, по телефону кто-то разговаривал.

Они переглянулись и одновременно улыбнулись друг другу.

— Берт, я недавно где-то слышала, будто древние индейцы свято верили в бессмертие. Когда человек умирает, душа его переселяется в другую живую тварь, в животное, а то даже в червяка.

— Теперь понятно, почему в зоопарке мне в каждой клетке мерещится наша покойная учительница тригонометрии.

— Брось ты ржать! У меня иногда бывает такое чувство, что все, что ни происходит со мной, давно уже известно — будто в книге или в кино видела. И ничего уже нельзя изменить…

— Очень удобная теория. Всегда сохраняется возможность следующую жизнь прожить лучше.

— Вот видишь. Так что будем надеяться, в другой раз, если только узнаем друг друга, нам не придется так скоро расстаться… Я уезжаю, Берт, насовсем!

Ингрида быстро поцеловала юношу и, прежде, чем Альберт успел опомниться, исчезла в темноте.

Добрые вести никто не сообщает наспех. Зато если кто попадает в беду, то он не медля ни минуты подымает на ноги всех друзей и знакомых. Потому, наверно, и разносчики телеграмм так властно колотят в дверь, потому так тревожны трели междугородных звонков. Услышав продолжительный сигнал вызова, мадам Зандбург побежала — насколько ей позволяли непослушные ноги и больное сердце — к дому. Узнав голос младшей дочери, мадам Зандбург в первое мгновение почувствовала себя просто обкраденной, но уразумев, что ее призывают на помощь, сразу обрела хладнокровие и деловитость.

— Довольно болтать, каждая минута стоит денег… Конечно, поеду ночным поездом!.. Не говори глупости, только скажи мужу, чтобы встретил меня на станции… Да, да, целую!

Теперь же она взволнованно бегала по просторной гостиной, не отводя взгляда от Регины, погружавшей в большую корзину банки с вареньем.

— Малину, в первую очередь ставь малину! — поучала мадам Зандбург. — Ты же слышала, что у маленькой Руты воспаление легких.

— Можно подумать, у них в Элее мало варенья…

— А почему же тогда они звонят, чтобы я немедленно приезжала ухаживать за внучкой? — не очень-то логично задала вопрос мадам Зандбург. — И где этот твой Эдуард застрял? Я тут бросила все дела, а он не может прислать машину…

— Наверно, билет покупает, — заступилась за мужа Регина.

Альберт не прислушивался к разговору. Ему наконец удалось дозвониться до дежурного по МВД.

— Пожалуйста, подполковника Кашиса! Очень срочное дело!.. Как, еще не вернулся?.. Ах, был и снова уехал… В Юрмалу? Большое спасибо!

Он положил трубку и спросил мадам Зандбург:

— Значит, вам удалось сказать товарищу Кашису, что я его искал?

— Отец небесный! — всплеснула руками мадам Зандбург. — Ну просто вылетело из головы! С этой суматохой…

— Но он же едет сюда? — не терял надежды Альберт.

— Чтобы отвезти меня на вокзал, — гордо сообщила Зандбург, — а я еще не упаковалась… Ну чего ты тут крутишься под ногами? Беги скорей в школу, я там скликала всю твою команду, чтобы помогли изловить автомобильных воров… Просто не представляю, как там этот лейтенант без меня!

— Но товарищ Кашис…

— Ступай, ступай, — и мадам Зандбург легонько подпихнула Альберта в направлении двери. — Я ему обязательно скажу, где ты.

— Надо смотреть за домом тетушки Курсис, расставить посты…

— Ладно, ладно! — Мысль мадам Зандбург теперь работала в единственном направлении. — Да, передай Расме с Варисом привет от бабушки.

XII

Для Кашиса решение тещи о немедленном отъезде было сюрпризом. Обычно это проходило далеко не так гладко. Рената Зандбург была просто неспособна погостить немного, сердечно попрощаться и отбыть. Совесть ей не позволяла без всякого повода бросить несчастных родственников на произвол судьбы. И, как правило, таким поводом служил умело спровоцированный семейный скандальчик, отвечавший ее жадной до драматических конфликтов натуре, после которого можно было уехать. Разумеется, хлопнув дверью. Затем следовала многомесячная переписка с упреками и нотациями, но без традиционных поцелуев в конце письма, взаимные мирные предложения и вдруг — словно ничего и не было — телеграмма «Еду».

И все-таки было жаль, что старуха Зандбург так скоро уезжает. Могла бы малость еще погостить. Кашис не сомневался, что через пару дней она уехала бы со всеми своими чемоданами и большей частью вещей — кому теперь жулье может сбыть принадлежности туалета старой женщины, и притом столь малого размера?

Да, теперь можно было с полной уверенностью сказать, что все нити у него в руках. Фактическая сторона дела оказалась исключительно нехитрой, осложнения возникли совершенно случайно, что так характерно для неумелых воришек. Интересно, кто из них автор «романтического» трюка с багажной камерой и двойной подстраховкой — арестованный Завицкий или Петер, задержание которого теперь было вопросом нескольких часов, максимум — одного дня? По сути дела, завершение операции можно было возложить на подчиненных, но этот случай был особым, хотелось самому довести все до конца. Хотя бы ради Альберта… Он не мог отделаться от чувства вины: сын старого друга и фронтового товарища попал в сети преступников, а еще немного — и угодит в тюрьму. Хорошо, если удастся спасти его от скамьи подсудимых — и без того наука ему на всю жизнь.

А остальные «надцатилетние», которые теперь так быстро взрослеют, и не верят ни в аистов, ни в бога, ни в черта? К сожалению, педагогика безнадежно отстала от естественных наук. Дети читают книги про космические полеты, на экранах телевизоров видят прямые передачи с Луны, но в школе пишут сочинения на темы, которые еще их дедам казались устаревшими. А сам-то он что преподал своим детям нового, что сделал для того, чтобы сын никогда не смог стать жертвой вот такой Ингриды?

Охваченный внезапным ощущением тревоги, Кашис, купив билет теще, не поехал в управление, а поднялся на перрон пригородных поездов. Надо скорей попасть домой!

Мадам Зандбург не находила себе места. Предотъездная лихорадка не давала ей ни читать, ни смотреть телевизор, а до поезда оставалась еще уйма времени! Она завидовала ребятам, которые сейчас разыскивали преступников. Не надо было пороть горячку. Поехала бы с утренним поездом — ничего с Рутой за ночь не произойдет, — но зато можно было бы принять участие в охоте. Ведь это ей принадлежала блестящая идея привлечь к участию в поисках официантку вокзального буфета. А теперь этот выскочка Гайлит будет пожинать чужие лавры!..

Она вышла на крыльцо. Темень была непроглядная, и она наобум позвала:

— Иди домой, Чомбик! Попрощайся с Цезарьком, мы сегодня уезжаем.

Помахивая хвостом, пес поднялся по ступенькам и вошел в дверь.

Если бы мадам Зандбург не последовала за Чомбе, а дала глазам свыкнуться с темнотой, то увидела бы… Нет, она просто им не поверила бы — столь наглым был налет взломщиков на соседский дом.

Как будто зная, что кто-то позовет собаку Кашисов в дом, двое — как только это произошло — вышли из-за живой изгороди, в тени которой прятались, прошли через сад тетушки Курсис и ловко выставили окно на первом этаже. Через некоторое время в черном прямоугольнике обозначился силуэт мужчины. Выпрыгнул. Из окна ему подали большой мешок. Вылез и его подручный, тоже с мешком. Оглядевшись, воры шмыгнули в кусты.

Безуспешно объехав все юрмалские кафе и рестораны, комсомольское звено, получившее в свое распоряжение милицейский микроавтобус, заехало на автостоянку кемпинга «Вайвари». Первым из машины вылез лейтенант Гайлит, за ним официантка вокзального буфета, Альберт, Варис, Вилис, Расма, Астра, Лайла. У всех ребят были нарукавные повязки «юных друзей милиции». Однако их настроение было не воинственное, а скорее унылое.

— Я уже с ног валюсь, — жаловалась официантка. — Весь свой свободный вечер с вами прошлялась… Кто за меня завтра станет принимать смену, ваш Кашис, да?

— Мы тоже устали, — сказала Расма, словно утешала новичка-первоклашку.

— Если б хоть кого-нибудь поймали, — вздохнул Вилис.

— Тогда мы уже давно были бы дома, — вымученно улыбнулся лейтенант. И чего ради он так усердствовал, зачем связался с этой взбалмошной старушонкой, которая сама не соизволила явиться? — Проверим еще эти коттеджи, шашлычную и — баста.

— Наконец сказано хоть одно умное слово! — и официантка сразу стала всех подгонять: — Только скорей, бегом, ну!

— Почему мы везде должны ходить оравой, точно интуристы? Раздайте нам эти карточки, — предложила Астра.

Лейтенант выдал своим помощникам по портретику торговца камбалой, нарисованному со слов официантки. К сожалению, характерных примет было маловато, хотя в общих чертах изображенный на рисунке мужчина смахивал на Петера.

— Ни в коем случае не действуйте самостоятельно! — предупредил лейтенант. — Никакой самодеятельности!

Ребята разбрелись по разным направлениям, обошли ближайшие дюны, зашли в кафе-шашлычную, облазили коттеджи, заглядывая в каждое освещенное окно.

В это самое время по главному юрмалскому шоссе в Вайвари мчалась серая «Волга» — машина Альбертов а отца, которую Петер и в самом деле отремонтировал, истратив до копейки все свои деньги, а также деньги компаньонов. И отнюдь не из дружеского расположения к Альберту. Для этого у него были куда более «деловые» побуждения. За две сотни удалось получить почти новый автомобиль, который никто не станет разыскивать — ведь Альберт не посмеет заявить в автоинспекцию о пропаже машины. На юге ее с руками оторвут даже без документов и номеров, а отогнать ее туда поможет магическая надпись «ПЕРЕГОН». Главное — это сегодня же ночью убраться за пределы республики!

Петер сидел рядом с водителем. На заднем сиденье, одной рукой подпирая мешки, ехал третий член шайки.

— Не гони так! — злился Петер. — Хочешь влипнуть за превышение скорости?.. Время есть. Пока бриллиантовая старуха проснется…

— Да, спит она мертвым сном, — согласился шофер. — И как ты дотумкал до этого… Научить девку подсыпать старухе в чай снотворного… Сила!

— Н-да… — самодовольно протянул Петер и оглянулся назад. — А ты как думаешь, стоило?

— Да в такой темнотище разве что разглядишь? — послышалось в ответ. — Но на царские золотые что-то непохоже, скорей это ульманисовское серебро. Я весь сундук очистил, из буфета забрал ножи и вилки, часы снял со стены, с тумбочки взял искусственные челюсти. Еще кое-что по мелочи…

— Инвентаризацию проведем завтра, по дороге, — сказал Петер. — Теперь — за шмотками и — газуем отсюда! Гастроль на взморье окончена.

Они въехали на автомобильную стоянку кемпинга. Не выключая мотора, быстро направились к домику за вещами.

Альберт вернулся на паркинг первым. Сегодняшний день потребовал от него слишком много душевных сил, чтобы теперь одного спорта ради он еще мог участвовать в этих бесплодных поисках. Серой «Волги» тут даже днем с огнем не отыщешь, а Петера… По самым простым расчетам он в данную минуту должен быть на противоположном конце Юрмалы. Чего ради тогда мучить усталые ноги?

Но постановщиком этого спектакля был, кажется, сам подполковник Кашис, поэтому, надо полагать, обманные маневры имели какой-то тайный смысл. Доискиваться до него сейчас не было ни настроения, ни охоты. Только поскорей бы все это закончилось!

Альберт огляделся по сторонам — товарищей не видно. Он уже хотел влезть в милицейский автобус и посидеть в нем, как вдруг услышал негромкий рокот работающего двигателя.

Он приблизился к серой «Волге», заглянул в окно и опешил: на зеркальце висел небольшой краб — тот самый, что его отец привез из дальних морей, и очень гордился этим редкостным украшением.

Еще до конца не поверив в чудо, Альберт обошел вокруг «Волги». Да, и бампер, и фары стоят новые. Чтобы рассеять последнее сомнение, надо было заглянуть в перчаточник — там должна лежать его тетрадка по химии с двойкой за классную работу, но к стоянке приближались голоса.

Альберт вздрогнул. Ручаться было, конечно, нельзя, но один из говорящих, похоже, был Петер. А встречаться с ним и выяснять, что к чему, у Альберта не было ни малейшего желания. Он быстро сел за руль и захлопнул дверцу.

В тот момент, когда Петер и двое его компаньонов вошли на стоянку, серая «Волга» тронулась и, быстро набрав скорость, умчалась.

— Воры! — заорал долговязый бандюга.

— С ума сойти! — схватившись за голову, Петер и впрямь как полоумный забегал по асфальтовой площадке. — Надо догонять!

Он подскочил к микроавтобусу, подергал за дверную ручку.

— На этом гробе мы далеко не уедем, — сказал тот, что был шофером. — Теперь нам терять нечего, — и он показал на «Москвич-412», стоявший подле самой сторожки.

Глухо звякнули об асфальт осколки выбитого стекла левой передней дверцы. Шофер открыл ее и сел за руль. Отсутствие ключа зажигания не оказалось серьезным препятствием для опытных рук. Когда уселись остальные, мотор уже работал, вспыхнули фары. Остывший двигатель нехотя развил обороты, и машина набрала скорость.

Лишь теперь пробудился наконец сторож паркинга. Возможно, он не открыл бы глаза, если бы не «Сказки», спросонок неосторожно задетые рукой и свалившиеся с громким стуком на пол. Еще не понимая в чем дело, сторож поглядел на уносящуюся за ворота машину, вышел из будки, увидал осколки стекла, затем быстро вернулся, сунул в рот свисток и, надув щеки, испустил сиплый, но тревожный свист.

На свисток прибежали члены школьного милицейского звена, официантка, лейтенант Гайлит.

— Туда! — ободренный милицейской формой, показал сторож на единственную дорогу, убегавшую к шоссе. — Угнали машину.

Лейтенант быстро сел за руль микроавтобуса.

— Где Альберт? — спросил Варис.

— Да ладно… Скорей! — поторопил лейтенант.

Ребята забрались в машину.

Взвыла милицейская сирена. Преследователи помчались вдогонку за «Москвичом».

Когда Альберт первый раз увидел в зеркале огни двух фар, он никак не думал, что за ним гонится Петер. Однако яркий свет в зеркале мешал смотреть вперед, и Альберт прибавил газу, чтобы уйти от нагоняющей машины. Оторваться не удавалось. Это показалось Альберту подозрительным. Он свернул в первый попавшийся переулок, двумя секундами позднее маневр повторил задний автомобиль. Альберт на всякий случай сделал еще один поворот. То же самое! Вновь в зеркале слепящие фары.

Теперь уже не могло быть двух мнений — его преследуют. Значит, Петер решил дать бой. Сперва он хочет обогнать — загородить путь, вынудить остановиться. Потом вытащит из машины, изобьет, бросит в канаву с переломанными челюстями и удерет. Воображение Альберта заработало в полную силу… Перспектива скорей жуткая, чем романтическая. В Альберте вдруг заговорил упрямый задор. Теперь, когда комедия неожиданно обернулась своей жесткой стороной и появилась возможность реальной борьбы — неужели он не выстоит? Не окажется искусней, хладнокровней, смелей, чем его преследователи — бандиты? Он пригнулся к рулю и крепче сжал баранку, нога чуть не до пола придавила педаль газа. В безмолвии ночной улицы раздался звонкий стук детонации в моторе «Волги», сразу же поглощенный мощным ревом настигающего ее «Москвича». Чуть поздней к этим звукам добавился и шум нагоняющего обе машины милицейского микроавтобуса.

— А ну-ка — за дело! — сказал сидящей рядом Расме Гайлит и показал, как включать сирену.

Сам же он снял трубку радиотелефона и доложил:

— Гонимся за «Москвичом» песочного цвета, номер — ноль-шесть-один-девять, эль-а-вэ. Дистанция не сокращается, проигрываем на поворотах. Конец, прием.

Дежурный капитан милиции отметил на плане Юрмалы место и направление, затем передал данные патрульным машинам и постам. Внезапно его осенила догадка. Открыв журнал регистрации происшествий, капитан нагнулся к микрофону:

— Вызываю Гайлита! Вызываю Гайлита! Сегодня вечером на улице Коку совершена кража со взломом. Не исключена возможность, что преследуете тех же самых грабителей. Если так, то будьте осторожны, возможно, при них есть оружие…

Альберт не знал, что он уже не одинок в своей схватке с бандой Петера, даже не предполагал, что со всех сторон ему на подмогу стягиваются подкрепления, что в пути уже находится целое подразделение милиции на мотоциклах. Он понимал лишь одно — любой ценой надо оторваться от преследования.

Расстояние между машиной Альберта и «Москвичом» не уменьшалось. Он промчался мимо костра, свет от которого падал на палатки, мимо низких домиков с фонарями и закрытыми ставнями, сворачивал в переулки, петлял по лабиринту песчаных улочек. Тщетны были все усилия — оторваться не удавалось. Один раз он чуть не сбил запоздалого пешехода, ковылявшего зигзагами, словно шахматный конь. Альберт решил, что спасение надо искать на пляже. Может быть, узкие колеса «Москвича» будут увязать в песке?.

На темный берег накатывались длинные, слабо белеющие в ночи гряды волн. Мрачное настроение картины усиливала кучка кем-то оставленной на скамейке одежды, заколоченные досками двери и окна павильона, над которыми словно парили в воздухе неоновые буквы «Па… и… н», оголенные ребра зонтов, напоминавшие пустые вешала для рыбацких сетей.

Расчет Альберта не оправдался — прибрежная полоса песка после дождя была плотна и гладка, и «Москвич» летел по ней, как по шоссе. К тому же Петер уже знал, что из преследователя он превратился в преследуемого, и для своего спасения был готов на все.

Зато здесь наконец представилась возможность воспользоваться в полной мере как преимуществами форсированного двигателя милицейского микроавтобуса, так и опытом автогонщика, который был у лейтенанта Гайлита. Вскоре расстояние между машинами сократилось до пятнадцати метров, не более. И тут вперед вырвались мотоциклисты, обогнали «Москвич» и на повороте преградили ему путь. Но водитель «Москвича» не думал сдаваться — въехал в прибрежное мелководье и, подняв, словно щит, веер брызг, помчался дальше. И все же пришлось ему остановиться — залитый водой мотор сперва зачихал, а затем и вовсе заглох.

Подняв руки, ездоки вышли на берег, где их встретили пистолеты милиционеров.

— Это недоразумение, — крикнул Петер еще издали. — Мы только гнались за своей машиной. Вон он, настоящий вор, — и он показал туда, где вдали растаяли красные огоньки Альбертовой «Волги».

Пистолеты милиционеров опустились.

Петер, его жалкий вид отнюдь не соответствовал нагло-самодовольному выражению лица, улыбаясь, вошел в освещенное фарами микроавтобуса пространство.

Расма не успела раскрыть рта, как официантка закричала:

— Он! Это он, который на вокзале камбалой торговал!

Петер хотел было рискнуть и попробовать спастись бегством, но ребята уже взяли его в тесный кружок.

Бедная Рената Зандбург! Разве могла она предположить, какие захватывающие события развернутся в эту ночь?

— Я не могу понять, куда подевались твои дети, Эдуард, — помаленьку нагнетала напряженность перед ссорой мадам Зандбург.

— Придут, наверно, прямо к поезду.

— Бог с ними. Неблагодарность всегда была мирской наградой, — она решила изменить тактику. — А где же твой автомобиль, Эдуард? Я ведь этак могу и на поезд опоздать…

— Да, свояк мне этого никогда не простил бы, — двусмысленно высказался Кашис и стал вращать диск телефона.

Прогнав с кресла Цезаря, мадам Зандбург уселась и с гордостью заявила:

— Уж он-то точно будет ждать на перроне! Не то что некоторые господа в Риге.

Но Кашис пропустил намек тещи мимо ушей. Его гораздо больше тревожило то, что он слышал в телефонной трубке.

— Почему же сразу мне не позвонили? — раздраженно спросил Кашис. — Я понимаю, что две кражи — не шутка. Но моя теща… — он вовремя осекся, бросил трубку и уже совсем другим тоном, как-то растерянно предположил:

— Надо попытаться вызвать такси…

— Саботаж! — взвилась мадам Зандбург.

— По Юрмале объявлена тревога. Представляете — одна кража совершена совсем рядом — у Курсис.

— Но мы с Альбертом ведь буквально только что… — и Рената Зандбург умолкла на полуслове, поскольку вспомнила о своем обещании. — Да, кстати, этот мальчик разыскивал тебя весь вечер…

— Где он теперь? Не знаете? — Кашис даже не дал ей договорить до конца.

— Как это не знаю, — в мадам Зандбург опять взыграла гордость. — Я сама послала его выслеживать серую «Волгу», угнанную из кемпинга «Вайвари».

Кашис схватился за голову.

— «Волгу», которая стоит у него в гараже…

— И твоих торговцев камбалой, — хвастливо добавила теща Кашиса.

Кашис, словно утопающий, ловил губами воздух. Мадам Зандбург решила, что настал момент для нанесения последнего удара:

— И вообще, ничего бы не произошло, если бы ты с самого начала побольше меня слушался. Мы с Альбертом у тетки Курсис в доме такую подстроили хитрую ловушку, а ты не удосужился даже постовых прислать…

Альберт не мог толком понять, каким образом удалось избавиться от погони. Он заметил позади целый рой фар, но они постепенно отдалялись, пока не слились вместе и не пропали из виду. А раз так, то можно уезжать с пляжа.

Он выехал в зону прибрежных дюн, на всякий случай попетлял по лесной дорожке и, наконец, остановился на небольшой поляне. Лишь теперь Альберт почувствовал, как он устал. Руки и ноги дрожали, будто все это расстояние он не проехал, а пробежал. Он вытер пот с лица, откинулся на спинку сиденья и зажмурил глаза. Но успокоиться не удавалось — словно зыбь после шторма, в его сознании события последних тридцати минут беспорядочно накатывались и сменяли друг друга. Как-нибудь потом надо будет окончательно во всем разобраться, а теперь — крепко держать себя в руках и действовать.

Альберт уже хотел было завести мотор, но, машинально оглянувшись, чтобы посмотреть в заднее окно, заметил на заднем сиденье какой-то крупный предмет. Пощупав его рукой, Альберт убедился в том, что это мешок. Он вышел из машины, открыл заднюю дверцу и при свете плафона развязал бечевку.

Первое, что попалось ему на глаза, — зубной протез тетушки Курсис.

— Воры! Убийцы! — непроизвольно вырвалось у него. Эти слова, как проклятье, оборвали его последние слабые связи с Петером и Ингридой.

Спустя четверть часа «Волга» Альберта остановилась у калитки сада Кашисов. Подполковник Кашис, услышав шум автомобильного мотора, вышел на крыльцо. Позади него тотчас возникла жена и теща.

— Товарищ подполковник… — не знал, с чего начать свой рассказ Альберт.

— Да, глупо получилось, — Кашис подал руку юноше. — Ты отвезешь нас в Ригу на вокзал?

— Я вам должен сказать что-то очень важное… — Альберту хотелось как можно скорей стряхнуть давивший на него гнет.

— Потом, потом… — отмахнулся Кашис, затем внимательней посмотрел на бледное лицо паренька. — Или по дороге. Мы обязательно должны успеть на поезд! А насчет Петера можешь не волноваться, мне только что доложили, что он взят…

Не дожидаясь согласия Альберта, Кашис погрузил в багажник корзину с вареньем.

Милицейская машина уже увезла Петера и его приспешников, однако опергруппа все еще не покидала пляж. Старшина милиции держал на поводке здоровенную служебную овчарку, обнюхивавшую след колес Альбертовой машины.

— Зачем это? — спросила Астра у лейтенанта. — Неужели вы собираетесь бегом догонять машину?

— Так положено, — сказал Гайлит. — В случае каких-нибудь сомнений его нюх поможет опознать машину.

— Я не понимаю совсем другого, — задумчиво произнесла Расма. — Почему он рассказал не только про то, как украл бабушкины чемоданы, но сразу и про все остальное — про ограбление бриллиантовой старухи, про мешок, который увезли в той «Волге»?

— Все?! — осклабился лейтенант, которому до смерти хотелось разыграть перед хорошенькой дочкой начальника бывалого сыщика. — Я готов дать голову на отсечение, что у него есть еще много, что порассказать. Дело известное: преступник сам признается в малом, если таким образом можно скрыть более тяжелое преступление. А потом они мстительны и подлы — если сам завалился, норовит и других засыпать.

По следу шин «Волги» они доехали до поляны, где недавно стояла машина Альберта.

— Жаль, что ваш отец сегодня занят одним особо важным делом, — продолжал Гайлит после долгой паузы. — Ведь это была его версия, по которой задержанный на вокзале вор добровольно признался во вскрытии багажной камеры, чтобы его не припутали к делу о краже двадцати четырех тысяч рублей… — Жужжание зуммера перебило лейтенанта, он снял трубку радиотелефона: — На Рижский вокзал? Есть!.. Ну как? — обернулся он к ребятам. — Баиньки еще не захотели? Может, по пути развезти по домам?

— Да что вы?.. Ясное дело, поедем!… — подхватили несколько голосов, и только Варис вспомнил о друге:

— Жаль, что пришлось Альберта оставить в кемпинге. Все-таки ведь он начальник нашего звена.

Красный сигнал остановил машину Альберта на перекрестке неподалеку от вокзала. Облегчив душу рассказом, юноша свою тревогу, похоже, передал подполковнику Кашису.

— Хорошо, что билет уже в кармане, — сказал Кашис, глядя на башенные часы. — Может, успеем.

— Жаль, — горестно вздохнула мадам Зандбург. — И до чего же я люблю всякие такие страсти. Соседка моя в Вентспилсе лопнет от зависти.

— Могу себе представить физиономии этих негодяев, когда они узнают, что даже зубы бриллиантовой старухи сделаны из самой обыкновенной стали, — усмехнулась Регина Кашис. — И с чего ее только прозвали «бриллиантовой старухой» — ума не приложу!

— Ну, не скажи, — отозвался муж. — Я далеко не уверен, что у нее не найдется кое-что из драгоценностей, если как следует поискать.

— А что, Эдуард, — тут же загорелась идеей мадам Зандбург. — Не попробовать ли нам с тобой на пару?

Кашис невольно улыбнулся. Чем ближе была минута прощания, тем симпатичней казалась ему теща.

По-видимому, именно это сентиментальное раздумье лишило его на какой-то миг профессиональной наблюдательности, и он не обратил внимания на то, что у главного входа приготовлена засада по всем правилам тактики.

Как только машина остановилась, капитан Лаува, возглавлявший эту операцию, подал знак своим подчиненным и сам тоже поспешно направился к автомобилю Альберта. Распахнул правую переднюю дверцу и… оказался лицом к лицу с подполковником Кашисом.

— Все ясно, капитан, — мгновенно разобравшись в ситуации, небрежно бросил подполковник. — Выделите кого-нибудь для охраны вещественных доказательств, а я скоро вернусь, — заметив Яункална, вытаращившего на своего шефа восхищенные глаза, он милостиво ему дозволил: — Возьмите-ка и несите корзину. Или вы тоже явились меня арестовывать?

Альберт вылез из машины с победной улыбкой на счастливом лице. Больше всего радости ему доставило неподдельное изумление товарищей при его появлении, восхищение в смущенном взгляде Расмы. Конечно, в роли молчаливого героя, этакого Чайльд-Гарольда, долго не удержаться, впереди было еще много неприятного, но теперь он ощущал в себе достаточно сил, чтобы пройти через предстоящие испытания не на словах, а на деле…

Первым на перрон выбежал Яункалн. За ним — Альберт с Расмой, ребята и официантка. Замыкал это торопливое шествие Кашис. Видя, что поезд уже трогается, он закричал:

— Яункалн! Живей корзину!

В темпе, достойном олимпийца, Яункалн нагнал последний вагон. Навстречу протянулись готовые помочь руки. Одни подхватили корзину, другие железной хваткой вцепились и втащили брыкающегося Яункална в вагон, который успел набрать уже довольно резвый ход.

— Конфитюр, глядите, не перебейте! — вопила вслед мадам Зандбург, выплывая на эскалаторе. — И поцелуйте моего зятя!

Состав, помахивая на прощание желтыми флажками проводников, отъезжал все дальше и открывал взгляду соседний перрон, у которого стоял таллинский поезд. Из дверей лестницы, ведущей на платформу, вышла Ингрида с пожилым человеком, тем самым, с которым она танцевала в ресторане «Лидо». Не было ни малейшего сомнения в том, что они намеревались уехать.

— Инга! — невольно вырвалось у Альберта.

Остальные тоже сразу повернули головы.

— Вот-те на! — опомнилась растерявшаяся было официантка. — Чего стоите, глаза выпучили? Это же та самая девка, что базарила камбалу!

Кашис кивнул капитану. Лаува по рельсам перешел на другую платформу.

— Так у нее же в руках мой чемодан! — воскликнула мадам Зандбург, намереваясь немедленно последовать за капитаном. — Экая наглость! В моих платьях вздумала пощеголять!

Проверив документы Ингриды, капитан Лаува приказал девушке идти с ним.

Бледный Альберт стоял и, стиснув зубы, смотрел на происходящее с другого перрона. Подошел Кашис и положил юноше руку на плечо. Легонько подтолкнул вперед, словно помогая вернуться в компанию своих закадычных друзей.

— Все правильно, Альберт. Так запросто не вычеркнешь то, что было. Любовь — не картошка, — сердечно и без иронии сказал он. — Ты должен и еще сможешь ей помочь.

Увидев подполковника, спутник Ингриды направился к нему и полез в карман за паспортом.

— Я дядя Ингриды по отцу, — пояснил он. — Вчера случайно встретил племянницу в Юрмале, узнал про ее мытарства, задал головомойку и теперь хочу пристроить к себе в цех на Валмиерском заводе. Чтобы познала жизнь с другого конца.

— Боюсь, одной вашей головомойки ей будет маловато, — задумчиво покачал головой подполковник Кашис. — Но это решит суд. Если найдутся солидные поручители и настоящие друзья… — он поглядел на Альберта.

Может, и в самом деле им обоим, таким юным, было еще не поздно встать на правильный путь?

Примечания

1

Новус — распространенная в Латвии игра, имеющая отдаленное сходство с биллиардом. (Прим. перев.)

2

Дзинтарс — янтарь (лат.).

Content

Не верьте в аиста

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Примечания