Славка Поберова

Жирафка

От автора

Дорогие юные читательницы!

Написать предисловие легко, подумала я, когда мне заказали эту работу. Долгие годы я работаю в издательстве, долгие годы пишу предисловия — это входит в круг моих служебных обязанностей; я часто готовлю к печати предисловия, послесловия, тексты для обложки, представляющие сведения об авторах и их произведениях и т. д. Долгие годы перед этим, когда работала в газете, я часто писала рецензии на книги и выступала с критическими статьями… Так что ж, еще одно предисловие — разве это проблема? Да, проблема, и заключается она в том, что я никогда раньше не писала предисловий к собственным книгам. А их у меня вышло уже целях пять (две книжки написаны для девочек, а остальные — для взрослых женщин). Шестая книга как раз сейчас печатается и скоро выйдет в свет. Так вот, предисловие к собственной книге — вещь не простая. Все, что хотел высказать автор, есть в истории, представленной им на суд читателей. К чему еще предисловие? Что может исправить предисловие, если намерения автора не совпали с его способностями? Если писателю не удалось выразить то, что он хотел выразить, если читатель отложит книгу или дочитает по инерции — разве в этом случае поможет предисловие? Заменит ли оно самую книгу?

Однако это только половина правды. Хочу признаться: сама я очень люблю читать предисловия. Мне все равно, сам автор написал предисловие к своей книге или кто-нибудь другой. Иногда из небольшого предисловия можно узнать больше, чем из самого толстого романа. Можно узнать об авторе книги кое-что, чего нет в энциклопедических словарях и истории литературы. Такое любопытство (или, скорее, любознательность) вряд ли стоит осуждать — ведь не только же интимные подробности могут интересовать читателей! Есть еще кое-что. Я понимаю тех, кто провозглашает и защищает право на неприкосновенность своей частной жизни, тем не менее я принадлежу к другой категории читателей. К той, для кого впечатления от чтения становятся в несколько раз сильнее, если для них писатель не только Писатель, но и человек из плоти и крови, с привязанностями, страстями, со своими заблуждениями и ошибками. Мне, например, было очень интересно узнать, что Бальзак мечтал о титуле, а Дюма постоянно делал долги. Меня очень интересовало все, что предшествовало дуэли Пушкина. Захватывающими казалось (и кажется сейчас) множество мелких, а иногда и важнейших деталей, я складывала их, как ребенок складывает кубики, подбирала, точно мозаику, — это чрезвычайно увлекательно. Возможно, это связано с тем, что я по образованию историк и привыкла один факт сопоставлять с другим, одно событие связывать с другим. Однако я знаю и других людей, как говорится, «технарей», которые тоже с удовольствием читают предисловия. Все зависит от вкусов и пристрастий.

Это можно записать в актив предисловий. Есть и еще один плюс. При переводе на иностранный язык в большинстве случаев проявляется множество деталей, которые неподготовленному читателю понять трудно. Случается, что некоторые представления не совпадают или даже противоположны друг другу. Естественно, есть реалии (и чувства), понятные всегда и везде, а кое-что можно понять из контекста. Не сомневаюсь, что у вас, как и у нас, имеются пятнадцати- и шестнадцатилетние девушки, которые мучаются из-за непомерно высокого роста. Все юбки им коротки и широки, размер ноги таков, что Золушкин башмачок никак не придется впору, а юноша, который понравился, на целую голову ниже, а это не очень красиво, не так ли? Однако, как выяснилось, эта проблема не всегда проблема. И не всюду. Да и время идет, не останавливаясь. Например, моя дочка в десять лет, когда я стала печалиться, что она быстро растет и скоро станет выше всех мальчиков в классе, отреагировала очень спокойно: «А что такого?»

Вот когда я была молодая, девочек непомерно высокого роста дразнили Каланча, Жердь, теперь в моде прозвища Эйфелева башня, Жирафка — у нас, по крайней мере, так. Но я полагаю, что границы между государствами тут не много меняют. И способы разрешения подобных конфликтов с окружающими и со всеми сложностями и опасностями развития комплекса неполноценности вряд ли сильно отличаются «у нас» и «у вас». Ситуации, подобные терзаниям Жирафки от непохожести на других, могут возникнуть ну абсолютно везде! Тем понятнее ее стремление к успехам в баскетболе. Подробности ежедневной жизни старших школьников (у нас ученики старших классов гимназии называются студентами; собственно, наша гимназия — это ваши три старших класса средней школы, в ней готовят к поступлению в высшие учебные заведения; альтернативны промышленные училища, соответствующие ПТУ и техникумам, различающиеся в зависимости от специализации) в небольшом городке будут, конечно, отличаться от подробностей школьной жизни в вашей стране: различны традиции, обычаи, требования преподавателей, называемых у нас профессорами, — в этом нет ничего удивительного. Особенности разных типов старшеклассников и старшеклассниц, начало дружбы, зарождение первой любви — в этих вопросах и обстоятельствах ни параллели, ни меридианы не играют никакой роли, тут различия чисто человеческие, и никакие предисловия тут ничего не объяснят.

Но вот возникает феномен спартакиады. А спартакиада в Чехословакии — это как раз прекрасная тема для предисловия, особенно предисловия, обращенного к читателям страны, в которой также бывают спартакиады. Спартакиады в Чехословакии достигли всемирной известности, и, казалось бы, ничего нового о них сообщить уже нельзя. Но поверьте мне, это не так. Несмотря на известность наших спартакиад, я все же думаю, что тот, кто их не видел, не участвовал в них, не испытал всех прелестей и тягостей на собственной шкуре, знает не много — только поверхность айсберга. Итак, позвольте мне описанием спартакиады обосновать необходимость предисловия к данной книге и для тех, которым довольно и истории, рассказанной в книге, — ведь автор ее ни в каком случае не может сравниться с Бальзаком, а тем более с Пушкиным; автор выдал о себе всю возможную информацию (образование, место работы, количество опубликованных книг, а еще то, что у автора есть дочка), чем же еще можно привлечь читателя? Сама-то я, если читаю предисловия, предпочитаю написанные не самим писателем, а другим человеком, скажем критиком… Я вообще-то мало могу рассказать кроме того, что испытала сама. Всего несколько замечаний к моей истории, и тогда вы лучше поймете меня. Одно за другим, одно из другого — и все станет ясно.

Замечу для начала: в то время как Спартакиада народов СССР является состязанием известных спортсменов-рекордсменов, Чехословацкая спартакиада состоит из массовых выступлений физкультурников. Таков характер наших спартакиад. Раз в пять лет спартакиада соединяет самые широкие массы взрослых и детей, которые занимаются физической культурой, всех тех, кто дважды в неделю собирается в спортивных залах и на стадионах, для которых в движении — радость. Спортзалы и стадионы посещают гимнасты: маленькие дети, даже малыши детсадовского возраста, вместе с родителями, — у нас создаются специальные тренировочные центры для занятий родителей с детьми. Младшие и старшие школьники тренируются отдельно, это ученики и ученицы начальных и средних школ, училищ, институтов, члены Общества содействия армии, а также солдаты и офицеры Чехословацкой армии: кадровые военные и люди, призванные на действительную военную службу. Сперва специалисты по гимнастике и хореографы тщательно составляют и сочиняют спортивные гимнастические и танцевальные композиции. Около года перед спартакиадой все ее участники-гимнасты эти композиции разучивают и репетируют. Специалисты по спортивной гимнастике и хореографии должны просмотреть работу физкультурников, оценить ее, одобрить. Другие работники занимаются организацией доставки спортсменов в Прагу, их размещением, питанием; возникает еще много разных нужд и надобностей, всевозможные технические вопросы: ведь привести в движение столь гигантскую машину, каковой является спартакиада, не такая уж простая вещь. Спортсмены съезжаются из разных концов страны в Прагу в конце июня — это бывает каждый пятый год, год спартакиады. Целую неделю они старательно тренируются, потом репетиции совместных выступлений проходят ежедневно до самого торжественного открытия спартакиады. Это значит, что каждое утро во время репетиций большие потоки людей направляются из разных частей города к стадиону в Страгове, а поздно вечером едут обратно, по домам и в те места, где размещены приезжие из других городов и сел. И все это в жару или в дождь — при любой погоде. Десятки тысяч участников выступлений, сотни тысяч зрителей на стадионе, миллионы у телеэкранов. Флаги, музыка, смех и слезы, желтый песок арены, разноцветные костюмы, самый разнообразный реквизит: мячи, обручи, шесты, ленты, да мало ли что! Маленькие девочки, одетые как куклы, в национальных и сказочных костюмах, пружинистые юные гимнастки и гимнасты, загорелые воины — все это переливается десятками цветов и красок, точно в гигантском калейдоскопе. И главная цель всех — не победить, а участвовать. Это девиз олимпиады, но еще больше он относится к спартакиаде. Более того, в спартакиаде побеждают все: и актеры, и зрители. У нас множество людей, энтузиастов этого великолепного зрелища, каждый, разумеется, участвует в нем по мере своих сил и желаний. И я среди этих людей, захваченных и вдохновленных спартакиадой. И поэтому свою книгу «Жирафка» я написала не только для того, чтобы рассказать о девочке, которая мается со своим высоким ростом и выбором жизненного пути, я написала эту книгу и для того, чтобы рассказать о нашей спартакиаде и подготовке к ней.

Надо заметить, однако, что для жителей Праги спартакиада — довольно серьезное испытание. В дни праздника население столицы чуть ли не удваивается. Трамваи меняют маршруты — большинство их направляется на стадион, автобусы переполнены, в магазине не протолкнешься к прилавку. Подобных неудобств можно найти значительно больше, но все они сразу становятся несущественными, как только вы попадаете наконец на стадион, где собралось уже не менее двухсот тысяч человек, и тогда уже неважно, сидячее или стоячее у вас место. Время течет незаметно, а перед вашими глазами развертывается фантастически-прекрасная картина.

А если вы участник спектакля, который разыгрывается на этой необыкновенной сценической площадке? Если ваш городской, районный или сельский коллектив по конкурсу прошел для участия в торжествах в Праге, на Страговском стадионе? Это непередаваемо прекрасно, это незабываемо! Чтобы вы получили более точное представление о том, что я вам сейчас рассказываю, приведу пример. Вот что случилось у нас в 1980 году. Целый год перед этим мы с четырехлетней тогда дочкой занимались в тренировочной группе родителей с детьми — репетировали спортивные композиции для участия в спартакиаде. Упражнения были рассчитаны по возрастным категориям. Нам обещали, что для самых маленьких, если пойдет дождь, будут приготовлены плащи. А когда дождь собрался на самом деле, родители отказались от плащей — подумаешь, малыши сделают свою пирамиду за каких-то несколько минут, не размокнут же дети за это время, не сахарные! А если будет особо горячее солнце, детям дадут шляпы… Итак, мы тренировались, репетировали. Конечно, репетиции эти были для детей скорее игрой: в соответствии с замыслами дети на руках пап и мам превращались то в самолеты, то в рюкзаки, мало того — они пытались даже делать стойки! Дочка моя была в восторге, и стойку, которая вызывала у нее серьезнейшие опасения, она освоила в совершенстве, только чтобы ее не отстранили от репетиций. Конкурс на городской спартакиаде мы выдержали и прошли на общегосударственную, на Страговский стадион! Дочери исполнилось пять лет, и она очутилась в гигантском котле стадиона, она слышала аплодисменты, напоминающие порывы бури, и так разволновалась, что вечером у нее поднялась температура. Почти весь следующий день девочка горько плакала — она снова хотела на стадион, а ее не пускали…

На Спартакиаде-80 ваши ровесницы, подростки, выступали в фиолетовых купальниках с белыми помпонами, а музыкальное сопровождение номеров немедленно сделалось хитом всех дискотек. В 1985 году самый большой успех на спартакиаде выпал на долю девочек еще моложе, а песня о распускающихся цветах, которую исполнял во время выступления наш известный певец Михал Давид, благодаря удачнейшему выступлению девочек стала еще популярнее, чем была до тех пор. Какая песня станет самой популярной во время Спартакиады 1990 года, еще неизвестно, но дело не в этом, а в том, что наряду с конкурсом гимнасток происходит и неофициальный конкурс песен, и это тоже входит в программу спартакиады.

Похоже, я достаточно уже рассказала вам о наших спортивных праздниках, но, скорее всего, вы узнали о них не очень много. Все же надеюсь, что и эти незначительные сведения помогут вам лучше понять историю моей Жирафки. И это самое большое мое желание. Правда, есть еще одно, еще большее: мне хочется, чтобы вам интересно было читать об этой девочке — Гелене, она же — Жирафка.

Славка Поберова

Глава 1

— Ну, мама, ты совсем свихнулась!

Признаю, что я перебрала. Но папа не обратил внимания.

— Как будто ты ее не знаешь, — заметил он мне, не отрываясь от каталога.

— Оставил бы в покое эти розы, тем более они у тебя еще не посажены, — сказала мама. — Тебе рукопись сдавать.

— Пан Частек дал мне каталог только до завтра; уж не знаю, где он все это достает, но к осени он мне обещал выписать такой же. Нет, вы только посмотрите, как прекрасна эта «Несравненная Бьюти»! Она меняет цвет, когда распускается. «Красная звезда» у нас, конечно, есть, они очень похожи, но мне хотелось бы и ту…

— Главное, что ты прекрасно воспитываешь дочь! Разве это нормально, чтобы пятнадцатилетняя девочка так вела себя с собственной матерью?

Так я и знала, что тут не обойдется без нашей прекрасной Милуш. В левой руке кастрюля, в правой полотенце — выглядит, как настоящая кухонная скандалистка. Озабоченная, занятая делами, ничего не успевающая. И, как обычно, она всюду сует свой нос. Неужели она никогда не перестанет воспитывать? И стоит мне подумать, что я навсегда останусь ее младшей сестрой, у меня в глазах становится темно.

— Выражайся точнее, потому что несобственных матерей не бывает. Тем более Гелча, в конце концов, права, — так мама старается остановить Милины сетования. — Она ведь говорит вслух то, о чем ты молчишь. Что ж, наказывать за смелость?

Чем больше мама смеялась над ней, тем больше Милуш негодовала.

— Ну конечно, опять я виновата! Даже если Гелена нахалка. Конечно, это ваши заботы. Пусть так. Но меня приводит в ужас, что Бара и Катка с самого младенчества слушают ее и точно так же будут относиться ко мне.

А это уже мои заботы.

— Гелена всегда стояла за правду с самого раннего возраста. В каком это классе она обозвала учительницу поросенком? По-моему, учительница, измазавшись чернилами, и правда напоминала животное.

Отец в наши дебаты вмешивается не часто, зато по делу. Мы оба расхохотались и тем самым подлили масла в огонь бешенства Милуш. Пока я не выйду из игры, она не успокоится.

— Неужели вы не понимаете, что речь идет не о правдолюбии? — заверещала она.

Вот это на нее похоже: если больше нечего сказать, остается только включить сирену.

— Как вы не можете понять, что Гелена растет заносчивой. А когда вы соблаговолите это заметить, будет поздно. Я этого выдержать не могу. И зачем только я здесь живу?

— А где бы ты хотела жить? — закричал отец и стукнул каталогом по столу. — Дом огромный, сад точно парк. Чего тебе еще надо? Отделиться, иметь свою квартиру, когда столько людей нуждаются в жилье?

Вообще-то отец — человек мирный, но наша Милуш кого хочешь выведет из себя.

— Насколько я помню, тебе предлагали аспирантуру, и у Любоша хорошее место в Праге. — Мама хотела потушить разгорающийся пожар.

— Однако кончилось тем, что ты пошла в лаборантки. Где же твое хваленое теоретическое мышление? — заметил папа.

Тогда отец уступил, но не простил ей, что она не пошла по его пути: не поступила в аспирантуру, не стала кандидатом, потом доктором, закрыла себе дорогу к ученым званиям, а главное — к науке.

— Ну ладно уж, чего тут кричать! — Мама весело подмигивает мне, убежденная, что погасила готовую разгореться ссору. — Что зря воду в ступе толочь! У вас все хорошо, наверху совершенно отдельная квартира, все у вас там свое; не хочешь — вообще не ходи сюда.

Мила выглядела очень смешно: она держала кастрюлю, точно щит, — настоящий боец кухонного фронта! Я не выдержала и расхохоталась. Это была ошибка. Мила снова обратила на меня внимание.

— Мала еще надо мной смеяться! — набросилась она на меня.

— Так уж и мала, милая сестричка? Сама все время говоришь: без пяти минут два метра!

Тут уж я попала в точку. Даже наша Милуш не нашлась с ответом. Теперь и папа, и мама посмотрели на нее с упреком. Так тебе и надо! Я тебе еще добавлю!

— Могу с тобой поделиться ростом, а то ты скоро станешь поперек себя шире!

Я попала в самое больное место. Милуш все время переживала из-за своей полноты. Она меняла диеты, пыталась лечиться голоданием, а кончалось это неумеренным обжорством. Лучше бы она побольше двигалась!

— Вы слышали? Я сейчас разорву эту Жирафку!! — завопила она.

Куда пропало ее теоретическое мышление? И что у меня общего с этим животным? Если Мила и окончила биологический факультет, ума это ей не прибавило.

— Удивляюсь я вам; вечно грызетесь. Сестры, а как неродные, — вмешался отец. Милуш поняла эти слова как сигнал к примирению и пожала плечами.

Теперь отец смог полностью погрузиться в чудеса из мира роз. Он собирается осенью заложить розарий и теперь только об этом и думает и не может заниматься ничем другим. Мамины попытки вернуть его к научной деятельности заведомо обречены на неудачу, и мы это хорошо знаем.

— «Девушку с обложки»[1] я, пожалуй, не посажу: она цветет рано, но со временем становится некрасивой и разлапистой.

— Ох, мне бы твои заботы! — Милуш, оказывается, еще не успокоилась: она уже шла на кухню, но остановилась. — А все-таки мне хотелось бы знать, как ты в одиночку справишься со всеми этими розами. Ты пропадаешь на факультете с утра до вечера, Любош постоянно на работе, мама совсем помешалась на своей спартакиаде, а у меня хозяйство! — решительно закончила она.

Потом было слышно только, как она гремела посудой на кухне.

Мама с папой помрачнели. И не потому, что Мила позволила себе намного больше, чем я перед этим, — она имеет право, она уже взрослая, мать двоих детей, — нет, просто потому, что тут она была права. Конечно, если бы они с Любошем жили у себя наверху, а к нам вниз не ходили, беспорядка было бы больше. Мама, конечно, помешана на своих тренировках, а что касается чистоты в доме… Она даже не старается делать вид, что это ее волнует. А отец безмерно огорчился грозящей потерей работника, с которым он привык реализовывать свои блистательные планы. В прошлом году, например, под папиным руководством Любош построил беседку, да еще какую — прямо веранду для танцев.

— Да, — озабоченно произнес отец, — я помню, во время прошлой спартакиады события у нас в доме развивались достаточно, драматично…

— Ох, — виновато вздохнула мама, — у меня были большие трудности: обручи, ленты, платки[2]…

— А стоит ли все это брать на себя? — спросил папа. Но какое значение имеют эти вздохи для вдохновенного преподавателя физкультуры в школе!

— Еще как стоит! Первая композиция будет с малыми обручами и лентами, а вторая, то есть наша, — с разноцветными платками, а еще лучше — с шарфами. Это так красиво, так женственно…

Мама остановилась на полуслове — она вдруг резво выпрыгнула из кресла, бросилась в переднюю, элегантно полетела, закружилась с платком — пардон, шарфом — над головой. Мне очень трудно было сохранить невозмутимое выражение лица. Потому что, когда речь заходит о таких вещах, с мамой шутки плохи. Отец же молча смотрел на это представление с вытаращенными глазами. Прошло некоторое время, и он наконец сказал:

— Да, это действительно верх женственности…

И тут я задумалась: как они до сих пор уживаются друг с другом? Папа у меня хоть куда. Мама, если судить по старым фотографиям, была очень хорошенькой, но теперь они вместе не смотрятся. И хотя она из кожи вон лезет на своих тренировках, это не мешает ей набирать вес. И волос полно седых. Одним словом, мама — это мама.

Мама аккуратно сложила платок. В отличие от меня, она не задумывалась, подходит ли она папе. Она уверена в себе, но мне помнится, что перед прошлой спартакиадой у нас доходило до разговоров о разводе. Тогда маму назначили главным хореографом района. Она все время пропадала на стадионе в Страгове, там и ночевала, а дома ее никто не видел. Этого отец не смог снести.

— Ты будешь тренером? — осторожно спросил отец. Меня, конечно, это не особенно касалось, но я следила за разговором очень внимательно. Из-за них, родителей. Что касается меня, то я должна была знать, на кого я смогу опереться в борьбе с нашей Милуш.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Руководителем я на этот раз не стану. Я им заявила, что главным хореографом в этом году будет Белакова, а сама я — тренером, не больше…

— Да, но…

— Правда, она уехала с мужем в Того. Или в Камерун. В общем, в Африку. А Ганачка еще молодая, она не справится. Она должна еще осмотреться, у нее все в будущем. Я готова отказаться от почестей, но если бы эту композицию создала я, слава была бы — ты уж мне поверь. И такие красивые костюмы — широкие юбки, никаких «мини». Чтобы кое-кто понял, что мы не девчонки, а мамы и бабушки. Красивые ноги — это хорошо, но не в этом дело! Я очень люблю Дворжака. И хотя минорные аккорды «Славянских танцев» так проникают в душу, но мы не государственный ансамбль песни и танца, а просто обычные женщины от плиты и корыта.

Отец ничего на это не сказал, а только кивнул, зато из кухни послышалось многозначительное покашливание. Это Милуш давала понять, что мама и плита — совершенно разные понятия.

— Подведем итоги: розарий может подождать… — проговорил папа, но мама почувствовала в его тоне упрек; она гордо вздернула подбородок. «Хоть ты и прав, а я все равно поступлю по-своему» — таковы были ее принципы.

— На мою помощь, конечно, не рассчитывай, помни: сад, и машина, и все прочее — твои…

— Остановись, я и не подозревал, что у меня все это есть! — воскликнул отец с притворным ужасом. — И вообще, я тебе ничего не запрещаю. Кроме того, я понимал, кого беру в жены. Районным начальством ты тогда не была, но на квартальное тянула…

— Я отказалась от большей карьеры, и не по своей вине.

— Главное, что ты не тащила меня в свою физкультуру — тут бы мне и конец пришел.

— Зато я строила беседку, а до этого еще застеклила веранду, и розы твои все равно придется окапывать! — прокричала мама.

Только теперь до меня дошло, что они вовсе не ссорились. Если мне поначалу казалось, что они ругаются всерьез, то сейчас я поняла: они просто любезничают. Господи, в их-то годы! Неужели они любят друг друга? Милуш уже двадцать шесть, значит, они вместе 27 лет! Отец точно с обложки журнала, а мама — училка и тренер телом и душой. Что отец, ослеп, что ли? Что он в ней находит? Конечно, это парадокс: отец выглядит намного спортивнее, хотя весь его спорт — это езда летом на велосипеде и бег зимой, а мама берет самые тяжелые лыжи и ездит на них с таким блеском, что пижоны на пластиковых с завистью смотрят ей вслед.

— Ну, это я тебе верну с процентом, — засмеялся папа. — Все равно я убежден, что, стоит мне прийти в суд и сказать, что живу с тренером, меня разведут на первом же заседании. А если бы я добавил, что живу с главным хореографом района, мне бы выдали специальный диплом за долготерпение.

— Все у нас, конечно, в наилучшем порядке, — добавила я ядовито.

— А ты что же думаешь, это не так? — произнесли они одновременно.

Но меня уже не остановить.

— Ну, я тоже кое-что помню. У меня тоже есть определенный коэффициент интеллектуальности. К вашему сведению, у баскетболистов он особенно высок.

— Да, от скромности ты не умрешь, королева, — заметил папа. Он больше не смеялся.

И мама подхватила:

— Но мы этого и хотели. Помнишь, как долго мы искали способ освободить ее от комплексов?..

— Так долго искали, что явно перегнули палку. — Папа говорил так, как будто меня тут не было.

Но меня уже не оторвать от воспоминаний. Сами же они это знают. Да, я была так глупа когда-то, что позволяла кое-каким комплексам управлять собой. Но виновата во всем Милуш! Она по собственной инициативе взялась за мое воспитание, а потом удивлялась, что я ее перестала уважать. Я уже не помню, чем ее тогда доняла. А, вот чем: мне удалось узнать, что она не пошла на экзамен. Отец как с цепи сорвался. Мать испугалась и сказала, что это вранье. Как будто трудно было проверить, а тем более отцу. Ну, крику было! Отец в таких случаях всегда кричал, что сыну бы он показал, но дочь принадлежит маме…

— Заруби себе на носу, лгать ты не смеешь! И ты тоже! — кричал он заодно и на меня. — Если не успела подготовиться, нужно договориться и идти снова! А трусить, отступать и врать — это я не потерплю ни у своих студентов, ни у своих детей.

Ну, в общем, театр. И Мила не забыла, кого за это благодарить. Отомстила она очень скоро. Стоило ей только уехать летом в Дворже Карлове, она тотчас же послала нам открытку с изображением двух жирафов: большого и маленького. Написала: «Не напоминает ли вам кого-нибудь этот большой жираф?»

— Ну конечно же Гелчу! — непосредственно среагировала мама.

Маме-то я простила, потому что Мила и рассчитывала на такую реакцию. И если бы даже она ошиблась, то нашла другой способ преподнести мне трюк с жирафом, чтобы закрепить кличку. Сколько же мне тогда было? Девять лет? Думаю, ясно, почему у меня появились комплексы. Но вряд ли красиво напоминать об этом теперь.

Мама заметила, что я слишком накалилась.

— Ну, ладно, Гелча, успокойся. Возможно, Мила ошибается. Будем надеяться, что ты не высокомерна, а лишь обладаешь чувством собственного достоинства, хотя в последнее время ты с ним явно перебарщиваешь.

— Логично. Только теперь я узнала себе цену. И в этом нет ничего плохого. Я добросовестно делаю свое дело. Вы же сами меня учили: работать честно, никого не подводить.

При этих словах я победоносно посмотрела на Милуш, которая несла на кухню вязание. Новый свитерок для Катки или Бары? А может, даже и для Любошека?

— Оба вы хороши: говорите с ней, как со взрослой, а она еще ничего не понимает, — заметила Мила, как всегда безапелляционно.

Хороша и она со своим теоретическим мышлением и вязанием!

— Ну почему, она действительно взрослая, — задумчиво сказала мама.

Мне не понравилось, какой оборот стали принимать наши обычные разговоры. А кому понравится бесконечный разбор твоих недостатков? Все эти разговоры о поколениях… И ни к чему они не ведут. Все же они возникают сами собой, эти воспитательные беседы, хотя отец в женские разговоры принципиально не вмешивается и все время радуется, что у них на электротехническом факультете мало девушек. Мама же говорит, что воспитательной работы ей в школе хватает. А вот Милуш у нас — второй Ян Амос Коменский[3], в лаборатории этот талант применить ей некуда, вот она и старается дома.

— Мама, конечно, права, — подал голос отец, — я бы только добавил, что иногда она мне кажется более взрослой, чем ты, Мила.

Ну, так тебе и надо! Кухарка! Скачешь со своим дипломом вокруг Любошека — это не только мне, но и отцу действует на нервы, хотя против Любошека отец, в общем, ничего не имеет.

Но Милуш так просто не сдается.

— Сомневаюсь, что путь к настоящей зрелости идет через какие-то девчоночьи достижения и измеряется тем, что какие-то спортсменки чаще ездят за границу и больше видят, чем доктор наук.

Тут уж меня понесло! Я потеряла контроль над собой.

— Ты-то уж не будешь доктором наук, выше лаборантки не поднимешься. И не надейся. Все твое хваленое теоретическое мышление уже давно слопали две девчонки и муж. Удивляешься, что спортсменки больше увидят. Вот, значит, где собака зарыта, ты просто завидуешь! Но у меня все еще впереди. Знаешь, что будет? Детские и подростковые команды мало ездят, а вот когда я перейду в команду юниоров и в женскую сборную, у тебя глаза на лоб вылезут! А я туда попаду, в этом не сомневайся! Сегодня Дуда объявит, что я перехожу в команду юниоров. Из всех выбрали меня одну!

Милуш была так поражена, что даже перестала стучать спицами. Хорошо я ей врезала за ее глупую зависть! Пусть не думает, что она умнее всех. Давно я хотела ей все высказать: сама испортила себе жизнь, а еще меня учит! Тоже мне наседка! Я, что ли, виновата, что у нее ничего не вышло? Аспирантуру она бросила из-за Бары, в научно-исследовательский институт, куда она хотела попасть, ее не взяли из-за двух маленьких детей… У нее было столько же шансов, сколько у меня, даже больше, достаточно поглядеть на Любоша. Она в своей биологии соображала гораздо больше, чем Любош в химии; красный диплом-то у нее, а успехов он добился больших. И кое-где побывал, а папина хваленая Милуш оказалась пустоцветом. Потому и лезет в чужие дела, суется всех воспитывать.

И пусть знает, что я не стану все терпеть до бесконечности.

Тут я заметила, что рука отца замерла над каталогом, который он перелистывал, и у мамы вид был такой… Она как-то даже странно мне подмигивала. Где же ее понимание? Ну и что? Мы долго ходили вокруг да около. Я только чуть-чуть разворошила эту кучу. И хорошо, что они слышали сказанное. Конечно, я была не слишком тактична, но нечего вечно закрывать глаза на эти больные вопросы. И поздно уже останавливаться на полпути: кто сказал «А», должен сказать и «Б».

Ладно, вот вам еще!

— И вообще, я не понимаю: о чем бы здесь ни говорили, все время переходят на меня. Какие со мной проблемы? Учусь хорошо, играю еще лучше и собираюсь продолжать в том же духе. Я хочу кое-что доказать в баскетболе, кое-где побывать, институт я тоже кончу, не беспокойтесь. Сомнительных знакомств у меня нет, парня нет, хотя, насколько мне известно, моя образцовая сестричка в пятнадцать лет уже гуляла с Любошем. Дальше. Я не курю…

— Этого еще не хватало! — выкрикнула мама с Милой одновременно.

Отец пожал плечами и погрузился в свой каталог.

— Зато мама не только займется подготовкой спартакиады, но и будет главным хореографом района, хотя клялась, что никогда больше на это не согласится. Вот об этом она и вела речь, мои дорогие. И если я тогда сказала, что она помешана на спартакиаде, прошу прощения, но я и сейчас так думаю. А засим чао — спешу на тренировку.

Ответить мне никто не успел.

Глава 2

— Габина сегодня не придет, ты должна что-нибудь соврать тренеру, — так встретила меня Пимча в раздевалке. — У нее свидание, так что ты уж постарайся.

Вот еще: я со своим чрезмерным правдолюбием должна покрывать ее перед тренером! Если бы она все последнее время не валяла дурака, ей не нужны были бы усиленные тренировки.

Я и так не полностью насладилась триумфом от своей победы в семейном споре, а тут — на тебе!

— Не так уж все и плохо. Сезон у нас в кармане, одна последняя встреча… — Мирка подняла голову от выкройки, которую она срисовывала с «Бурды». — Потрясающая будет, юбочка, все вы лопнете от зависти, дамы!

— Ясно, что отборочные соревнования мы выиграли.

Так чего нам волноваться? — поддержала ее Дулина. — А вот свой шанс я не упущу! — просияла она.

Естественно, наше общество картежниц опять режется в канасту, Мадла стоит перед открытым шкафчиком, пританцовывая и изгибаясь, — вечно на ней наушники фирмы «Уолтмен». Яна Оушкова по прозвищу Ухо глотает детектив, Павла вяжет, Итка перебирает гитарные струны.

— А где Ивета?

— Не бойся, она в душе. Наводит марафет.

— Видали, какие кеды? — хвалится Мадла. — Мне папа привез из Западного Берлина.

Совершенно не понимаю этих девчонок. Свидания, карты, детективы, тряпки, макияж, свитерочки, дискотеки и по меньшей мере тысяча других различных интересов. Конечно, это факт: все, что мы смогли, мы выиграли. Теперь нас ждет только такой пустячок, как летняя трудовая четверть, — и каникулы. Сборы будут сказочными, на берегу озера Балатон. Говорят, что там все на самом высоком уровне. А до этого мы с венгерками встречались у нас в горах — у них таких нету. Как же мы с ними объяснялись — по-русски, по-английски, по-немецки, кто как умеет. Но, конечно, главное была мимика. На этот раз в Шиофоке мы будем одни, а они едут в Киев на товарищескую встречу. Дуда стращает нас, что даст прикурить, но, надеюсь, мы это выдержим, особенно на берегу Балатона, и контрольные игры, конечно, пройдут лучше. Мне бы стоило подумать и о выполнении нормативов Центрального совета по молодежному спорту. Так что отдых на каникулах явно не предвидится: индивидуальный план тренировок надо будет выполнять минимум на сто процентов. И хотя эти нормативы меня не пугают, с гимнастикой на приемных экзаменах на факультет физического воспитания, безусловно, будет трудно. Главное, чтобы сегодня Дуда определился, кто будет кандидатом в юниоры. Решение уже принято после финала на первенство страны. Тренер, конечно, предпочитает меня, но официально это еще не сказано. А тогда останется один шаг до зачисления в команду юниоров, в лигу и сборную. А если дело дойдет до высшей лиги, то и туда я попаду. Я хороший игрок, тут ничего не скажешь. Сейчас нам нечего стыдиться: чем лучше команда, тем лучше и центральный нападающий. И все-таки зачем этим девчонкам баскетбол, если он у них не главное? Нет, глупости, только я так бьюсь, будто это вопрос жизни и смерти, потому что у меня ничего, кроме баскетбола, нет. Что я еще могу? Ведь я выше самых длинных. Как говорит Милуш — она никогда не забывает о моем росте, — без пяти минут два метра. Если бы не было баскетбола, я походила бы на уродину.

Ох, надо тренеру что-то соврать про эту Габину, а ведь я выдумала одну сенсационную комбинацию и хотела потолковать с Дудой… Понемногу я успокоилась и стала переодеваться.

— Ты смотри, мячик не проглоти! — крикнула мне Здена, будущая парикмахерша, которая нас всех причесывает. Она пришла из душа, волосы у нее всегда и везде уложены. Но какой в этом смысл, если через минуту мы будем обливаться потом! Какие уж тут прически? Но Здена есть Здена — маленькая, растет плохо, несерьезно относится к тренировкам, за что на два месяца отстранена от соревнований. Но на тренировки она ходить обязана. К моему удивлению, за меня заступилась Дулина.

— Если бы ты ловила мяч, не пришлось бы нам натаскивать Шарку — играла бы она себе в карты, в «Черного Петера».

Ничего себе аргумент! Точно они приходят сюда, чтобы играть в карты! По дороге на соревнования, в перерывах, за минуту до начала тренировки — все время они играют в карты.

— Однако, если бы ты иногда попадала в корзину, все картежницы пошли бы к чертовой матери, — ввернула я.

— Ты безнадежный случай, Лени. — Дулина хлопнула надутым пакетом, встала и вышла из раздевалки.

Тотчас же из зала раздались знакомые звуки ударов по щиту. Но тут из душа пришла и наша красавица Ивета.

— Чао, Лени, — улыбнулась она мне, — я свистела у вас под окном, а ты не отозвалась. Я подумала, что ушла. Бежала как сумасшедшая, чтобы ке опоздать, а пришла раньше тебя.

— Я не слышала, у нас было очень шумно.

— Не может быть. В такой образцовой семье и кричали?

Недавно мать Иветы в третий раз вышла замуж, но в промежутках между этими тремя Ивете предлагались еще несколько «папочек» на выбор. К счастью, она не очень-то обращала на это внимание, из равновесия не выходила. Театрально подняла руку, пристально глядя на меня. Девчонки побросали свои занятия и стали потихоньку к нам подтягиваться.

— Молчи, ничего не говори — я сейчас буду пророчествовать, как королева Либуша[4]. Собственно, по сравнению со мной Либуша вообще ничто. Вижу большой город. В нем вижу твою маму. Она готовит сенсационное массовое мероприятие под названием «Спартакиада». А по сравнению со спартакиадой супружество моей мамочки — детский сад.

Я, конечно, знаю цену маминым тренировкам, но меня совсем не обрадовало то, что Ивета сделала этот факт достоянием команды. То, что она угадала предмет наших споров, неудивительно. Мы живем рядом и с первого класса вместе ходим в школу, и обычно она стопроцентно информирована о наших семейных делах. Подружились мы благодаря ее второму папе. В пятом классе он начал играть с нами в мини-баскетбол. Исключительно, чтобы Ивета не страдала из-за своего высокого роста. Она была почти такая же, как я, но и не думала переживать: она слишком красива. Каждый год на нашей улице появлялись надписи: «Ивета Машкова + Павел Пешек (Давид Гартл, Ирка Ридл, Марек Боулда и т. д. — имена мальчиков менялись) = великая любовь».

Ивета росла не сильно, и фигура у нее была отличная. Зато мне тот ее папочка очень помог. Это было ужасное время. Ладно, меня уже все тогда звали Жирафкой. И не только за высокий рост. Милуш точно уловила и длину шеи, и наклон головы. Несомненно, от сестры это дошло до мальчишек нашего класса. И все меня так звали. Даже в кружок танцев меня не взяли, потому что не могли найти партнера. Я просто возвышалась над ребятами, как башня. Туфли мне делали на заказ, платья шили у портных — купить ничего нельзя.

— Ужас, столько лет я берегла для нее такие замечательные туфли крокодиловой кожи, а она не сможет их носить, — говорила мама. — По длине ничего, но они ей широки. Что же, она никогда не будет носить «лодочки»?

— Так и надо! Мне не дали — так и надо — пожаловалась Милуш.

— Знаешь, когда ты просила, я их еще носила сама. Ты и так переносила все мои вещи. А с Гелчей не знаю, что и делать: все время плати и плати да ходи на примерки. Но что поделаешь, если в магазине для нее совсем ничего нет.

— Сама бы сшила что-нибудь!

— С ума сошла! Я и пуговицу пришить не умею. А когда училась и жила в общежитии, мне девочки пришивали.

И все в моем присутствии! Только позднее, когда Милуш вышла замуж, она иногда милостиво пыталась спихнуть мне что-нибудь из своих вещей. Но сколько было разговоров!

К росту жирафа надо прибавить рассыпающиеся волосы, веснушки и ужасающую худобу — кожу да кости, в то время как девочки в классе уже говорили о бюстгальтерах.

— Да не расстраивайся ты! — успокаивала меня мама. — Теперь их никто и не носит: не модно.

И поэтому мини-баскетбол стал для меня прямо чудом. А Иветин отчим — фу, какое противное слово, Ивета звала его Марцелом, — так вот этот Марцел сотворил чудо. И этого я никогда не забуду. И навсегда ему благодарна. А раз его теперь нет, то я благодарна Ивете. Поэтому я и держу ее в команде. У нее, конечно, прекрасная фигура, но для молодежного тренировочного центра этого мало. По правде говоря, в нашем обществе «Минерва» такого центра нет, но он должен быть. Временами Ивета играет очень хорошо, хотя и часто сидит на скамье запасных. А тренеры работают с ней из-за внешности: она не только привлекает внимание, когда мы выходим в зал, но и, бывало, вызывает симпатии публики к нашей команде на чужом поле. Надо сказать, среди зрителей обычно преобладают мальчики. Не то чтобы все болели за нас из-за красавицы Иветы, но, во всяком случае, меньше свистят.

Ивета еще раз взглянула в зеркало, заколола волосы и объяснила собравшимся в кружок девочкам:

— Моя мама ходит к ее маме во взрослую группу на тренировки, и там на тренировке Ленина[5] мама объявила, что видела новую женскую композицию, что это полный восторг, и особенно ей понравились ну всякие эти штучки…

— Реквизит, — поправила я Ивету автоматически.

— Да, реквизит просто фантастический…

— Верх женственности, — поддержала я Ивету, да еще с маминым восторженным выражением лица. Я вдобавок повторила мамин домашний театр.

Девочки были в восторге. Ивета продолжала:

— Ленина мама сказала, что всем очень понравится. Особенно прекрасна музыка Дворжака. Успех будет сокрушительный. Ленина мама, однако, говорила, что тренера они получат другого, потому что Ленина мама не может бесконечно испытывать терпение своего мужа.

Ивета подражала маме потрясающе. Мадла внимательно следила за представлением и в конце концов сняла свои наушники, чтобы ничего не пропустить. Девушки развлекались по-королевски, мне показалось, что это слишком.

— Представляю себе этих красоток, — хохотала Тереза.

— А твоя мать? — спросила Пимча.

Фамилия ее Пимкова, но и ее и старшую сестру, которая играет в сборной, зовут Пимчей.

Ивета не смутилась. Она затрясла поднятыми руками, как будто на них звенело множество золотых браслетов, поиграла глазами, красиво выгнула шею, и вот перед нами прекрасная Иветина мать собственной персоной.

— Вы что, с ума сошли? Неужели вы можете представить меня на Страговском стадионе? А ночные тренировки? Конечно, следить за линией — это долг современной женщины, но зачем такой примитив?

Не знаю почему, но все это стало мне вдруг так противно, что я готова была извиниться перед мамой. В это время створки дверей разлетелись в стороны. На пороге стоял тренер Дуда.

— Ну, это у тебя прекрасно. Надо было идти в консерваторию[6], а не в гимназию[7].

— Точно, в консерваторию и потом в театр, — смеялась Ивета. — А вы можете представить рядом со мной трехметрового Ромео, если мне придется играть трагедию Шекспира «Ромео и Джульетта»?

Когда мы вслед за Дудой вошли в зал, Ивета прошептала мне:

— Я скорее найду себе парня на соревнованиях, чем на сцене!

Я была шокирована.

— Мне даже в голову не приходил подобный довод в пользу баскетбола.

— С такими взглядами у тебя не будет легкой жизни! — бросила она мне и заняла свое место в нападении.

— Я хочу извиниться за Габину, — выдавила я из себя против воли. — Ей пришлось пойти к зубному врачу: то ли вырвать зуб, то ли запломбировать, то ли еще что…

— Знаю я что. Какая-нибудь авантюра. Не морочь мне голову, Лени. В такой поздний час какой зубной врач? Частный, что ли? В следующий раз, когда будешь врать, сначала потренируйся. Ох, дамы, дамы, что с вами делает возраст! Но вы у меня не первая такая команда, так что лапшу мне на уши не вешайте и держите себя в руках. Это чистый дарвинизм[8]. При вашем высоком образовании имя Дарвина вам что-то должно говорить. Таня, держись прямо, выбери себе кого-нибудь другого в напарники. Значит, так. Кандидатками в команду юниоров отобраны… Ну, как ты думаешь, Лени, кто, кроме тебя? Конечно, Пимча и — вы будете удивляться — Ивета… Летом поедете в Венгрию. Все организационные вопросы с вами решит после тренировки Мартин. Так же, как это было перед последними соревнованиями. Календарь будет несколько сдвинут, но я не думаю, что вам это помешает. Надеюсь, что с поездкой на берега Балатона не будет таких трудностей, как прежде, когда вы были на горном курорте. Специальная экипировка туда не нужна. У нас есть еще одна проблема: посещаемость тренировок. Тренировки будут. Учебный год, конечно, близится к концу, уроков у вас меньше; то, что вы не выучили, уже не выучите, тем больше времени посвятим баскетболу. Однако и учеба должна быть в порядке. Пимча, к тебе это больше всех относится!

Еще некоторое время Дуда продолжал свои воспитательные речи, в которых взывал к нашей совести, но у нас в одно ухо влетало, в другое вылетало. Даже самые лучшие люди, когда общаются с молодежью, ну никак не могут ее не воспитывать…

Потом речь пошла о плане сегодняшней тренировки. Мы прокричали: «Физкульт-привет!» — и рассчитались.

— Значит, так, дамы: во время пробежек не надо стараться быть взрослыми. Сколько раз еще напоминать, что для вас это подготовка организма к повышенным нагрузкам! Только, по-моему, эта формулировка доходит с трудом, потому что вы — интеллектуалки. Итак, разминка, станьте попарно спиной друг к другу, сцепите кисти рук, напрягайте и расслабляйте мышцы.

Дуда по профессии заводской юрисконсульт, но как тренер он умеет нас завести, и через несколько минут мы все уже носимся, как малышня.

Картежницы держатся отдельной группой и все время забавляются с мячом; меня это страшно злит, я бросилась к мячу и отобрала его с огромным трудом.

— Разговорчики, дамы, разговорчики! И переходим на дриблинг, не должен же я вам все время об этом напоминать! Да вы, пожалуй, могли бы тренироваться сами…

Вперед. Дотянуться до мяча. Быстрее, медленнее; Дуду я почти не слышу, перед глазами оранжево-белая сетка из-за мелькания мяча, но я знаю, что делать. Дриблинг, опуститься на колено, пропустить мяч под ногой, сменить ногу, теперь обвести мяч вокруг себя, правой, потом левой рукой, высоко подбросить мяч, присесть и поймать мяч в этом положении…

— А теперь лечь на спину, руки в стороны, ладонями в пол. И начните поднимать ваши прекрасные длинные ножки, подводя их попеременно то к правой, то к левой руке. Колени не сгибать, пятки вместе. Шарка, не ленись работать мышцами брюшного пресса! Кстати, великанши мои, Лени, — в пятницу контрольный рентген, — а теперь самое замечательное упражнение для баскетболисток: руки на затылок, ноги скрестить, наклоны — пять, и достаточно… И не лениться! Это как в школе: учитесь не для школы, а для жизни. А здесь вы тренируетесь не для меня, а чтобы хорошо играть и выиграть. Да, Пимча, к тебе это тоже относится: если бы твоя сестренка так халтурила в сборной страны, ее бы давно вышибли. Скрестить ноги, подтянуть к груди, колени подтягивать попеременно к правому и левому локтю, медленно. Дулина, не спеши. Теперь еще несколько прыжков и несколько наклонов, и довольно. Выполните — можете отдохнуть. Индивидуальные планы на каникулы уже готовы. Советую всем отнестись к ним серьезно, потом я проведу контрольные упражнения и узнаю, кто из вас ленился. А теперь попарно с мячом к корзине. Перебежками.

Это мне нравится. Дриблинг в два удара, а потом забрасывать мяч в кольцо. Упражнения на силу, быстроту, ловкость, подвижность я воспринимаю как необходимое зло. А вот пас, дриблинг, бросок — это для меня! Это — настоящий баскет, остальное не имеет значения. Остальное побоку, кто бы что ни говорил. Защита, обманные движения, расслабление мышц, передачи, блоки, штрафные очки — ну, не знаю, что там еще, — это в порядке вещей, но не главное. Зато дриблинг, удар и корзина — в этом весь смысл. Ясно, что когда мы тренируемся в тактико-техническом плане, я внимательна, но не больше, а вот во время настоящей игры я воспринимаю ее всем своим существом. Конечно, жаль, что переход в высшую лигу означает расставание с Дудой. Дуда — это класс, но я не хочу упустить свой шанс. Дуда начал работать с нами в старшей подготовительной группе; было нас как маковых зерен, но большинство отсеялось — такой у него принцип отбора. Не все увлеклись баскетболом, не все могли для него стольким пожертвовать… Нет, вру, не стольким, а всем, как я. Только упражнения на снарядах для меня непреодолимое препятствие. Я готова подохнуть на легкой атлетике, лишь бы за это мне дали меньше упражнений на снарядах. За такую систему тренировок я бы расцеловала Дуду. Но чтобы выдержать испытания при приеме в высшую лигу, я должна действовать иначе. Дуда пообещал найти мне индивидуального тренера. Не то чтобы я себя утешала, но хотела бы посмотреть на такую же длинноногую, которая любила бы параллельные брусья и перекладину. Марцел несколько раз тренировал меня в гимнастическом зале; естественно, у меня не было необходимой гибкости и быстроты.

— Дамы, прибавьте темп! Что это сегодня с вами? Кто не попадет в кольцо, сделает три переворота на брусьях! Дулина, ты же у щита, не лови ворон! А теперь каждая со своим мячом начинает от стенки дриблинг до четверти площадки, идет назад, затем дриблинг до половины площадки, опять назад, потом дриблинг до трех четвертей площадки, снова назад и до щита. Кто попадет, раньше освободится. Ухо, не делай вид, что сейчас упадешь в обморок! И, дамы, займемся активной обороной, это очень важно. Если вы вложите в игру хотя бы девяносто процентов своего умения, будет результат. Это относится и к вам, великанши. Слышишь, Павла? Где у защитника центр тяжести? Терка? Правильно, сзади, именно там. — Девушки смеялись над выступлением Дуды, но не слишком — на большее сил не хватало. Пот с нас брызгал во все стороны. Мы едва переводили дух. Одни побелели, другие покраснели.

— Первая шестерка бегом ко второй корзине, будем выполнять такое упражнение: треугольник. Я надеюсь, вам известна эта геометрическая фигура? Только наш треугольник раскрывается и закрывается в зависимости от расстояния до мяча… Куда идешь, Таня? Ах, в уборную… Вот это вы должны делать дома. Мочевой пузырь не так уж мал по объему, и не верьте, что именно переполненный мочевой пузырь послужил причиной смерти Тихо да Браге[9]. Лени, следующая группа тебе обеспечена, но это упражнение изволь-ка сделать. Теперь контратака, только ты должна пробежаться Итка, а то ты похожа на спящую красавицу. Исполнение великолепное, но здесь абсолютно непригодное, Здена. А если подумать, Дулина, что решает передача на расстояние один метр? А теперь каждая — тридцать попаданий в кольцо. Интересно, сумеете ли вы не сбиться со счета. А в заключение — игра. Белые против красных. Мне интересно, Мадла, почему у тебя желтая майка? Неужели во все нужно тыкать носом? Это уму непостижимо, дамы, что вы сегодня вытворяете. Уж не начать ли нам завтра играть в мини-баскетбол подготовишек?

— Самое время. — С этим заявлением возник ассистент Дуды Мартин. — Послезавтра соревнования. Два раза вы уже выигрывали, следовательно, за третий выигрыш вам сунут какую-нибудь вазу.

— Едут все, кроме Здены. Естественно, тренируются все. Единственная уважительная причина для освобождения — смерть кого-нибудь из близких.

— А мы идем завтра вечером со школой в театр, — сказала выжатая как лимон Павла. — Явка обязательна, потому что мы члены клуба «Юный зритель».

— Принесешь Мартину справку из школы. Но прийти на тренировку обязана. Кто выполнил личные нормативы, вечером может идти на дискотеку. Ясно?

— Ясно даже и ежу! — ответили мы хором.

Глава 3

— А ты, Гелена, смотри — многозначительно произнес Дуда и повернулся ко мне спиной.

Вообще-то я не удивилась, что он раздражен, — в таких случаях он всегда зовет меня Геленой. Ведь победа в этих соревнованиях уже была у нас в кармане. А теперь все пошло вкривь и вкось. Я понимаю, что дело не в этом, но все-таки… Химзавод (то есть город, куда едем играть) заботится о своих подростках, в зале всегда найдутся зрители (скорее всего, потому, что больше там пойти некуда), в раздевалках не нужно бросать все на пол — там стоят скамейки, и уж совсем неслыханная вещь — у них есть буфет. А наше общество, то есть «Минерва» (в позапрошлом году мы были еще детской командой), впервые имеет шанс в случае третьей победы завоевать переходящий кубок. Мы-то от этого ничего иметь не будем, этот трофей сразу перекочует в актовый зал клуба, где собираются важные курильщики. Клуб в общем-то к нам относится хорошо, он нам заменяет молодежный тренировочный центр (помещения своего у нас нет), и все благодаря обилию таких вот кубков, ваз, памятных дощечек, медалей и дипломов. Кроме того, наши старшие хотели бы вновь попасть в первую лигу, а те, у кого голова варит, соображают, что без нас этому не бывать. Конечно, хорошее отношение к нам спортивного начальства не за красивые глаза, но это нормально. У меня нет иллюзий, и мне известно, что майка сборной имеет не только лицо, но и изнанку. Но главное, чтобы я поскорее надела. Если бы будущего кубка было достаточно, чтобы попасть не то что в тренировочный центр высшей лиги, а просто в кандидаты и юниоры! О господи! Я представляла себе это совершенно иначе. Во время отборочных соревнований мы все так и сияли, а эти состязания устроили для того, чтобы воспользоваться до каникул пиком нашей спортивной формы. Но никому не пришло в голову, что мы ее подрастеряли, прямо конец света.

— Ну, за работу! — закричала я.

Но девочки уставились на меня измученными глазами на вспотевших лицах. У них даже не было сил мне возражать. Прекрасные Иветины косы были совершенно мокрыми. Где ее утреннее настроение?

— Как подумаешь, что за леопарда, которого когда-нибудь найду среди баскетболистов, я столько терплю, то уж он должен быть из чистого золота, — сказала Ивета мне, когда утром по ее свисту я вышла из калитки.

Я не очень удивилась ее словам, и, думаю, никто бы не удивился, зная, что такое субботняя улица утром, за несколько минут до того, как толпы хлынут на дачи и турбазы. Утро может быть прекрасным, полным поэзии, но чаще бывает совсем наоборот. Скажем, в ноябре или феврале все ужасно (дождь, ветер), собаку не выгонишь. Пусто, вихрь несет обрывки газет. Детским и подростковым командам специальный автобус не полагается. Хотя если даже и он был бы, то до него тоже надо как-то добираться. А тут тебе никакого автобуса: лезешь в набитый трамвай, слава богу, что сейчас июнь и хоть на улице светло… Зимой намного хуже, только сильный выдержит. Вот он так называемый хлеб наш насущный. И даже когда мы были совсем маленькие, даже самые любящие амбициозные родители, провожавшие свою дочку каждое утро, больше одного сезона не выдерживали. Так же мы ездим на тренировки, которые проходят у нас в разных школах, разбросанных по всей Праге. Только недавно Дуда встретил своего одноклассника, работающего сторожем в моей бывшей начальной школе, и тот согласился пускать нас в зал, несмотря на плотный график проводимых там соревнований и занятий, и убирать за нами. Для Мадлы, которая живет на противоположном конце города, это вообще драма. Если тренировки или соревнования кончаются поздно, она не успевает попасть домой на городском транспорте. Но мать ее достаточно честолюбива и возит на машине. Пока проходит тренировка, мать Мадлы идет к косметичке. Но это один раз в неделю. Второй раз мать Мадлы идет к подруге посплетничать. А третий раз Мадла на тренировку не приходит. И так бывает достаточно часто. Меня раздражает, что Дуда это позволяет. Не такой уж Мадла блестящий игрок. Но папочка ее работает во Внешторге и готов хоть всем нам привозить что-нибудь супербаскетбольное. Вот так-то.

— Ты что, чокнутая? Ты что, всерьез насчет этого парня?

— А думаешь, приятно ходить с парнем, когда он идет по тротуару, а ты, даже опустившись на мостовую, выше его ростом? А если захочется поцеловаться, как это технически осуществить, тебе не приходило в голову?

— Точно. Например, Гонза Рытирж — помнишь, я была в него влюблена в пятом классе… Ему бы пришлось лезть на табуретку или мне наклониться так же, как жирафу на Милиной открытке.

Теперь мне смешно, но тогда было не до шуток. Чувствовала я себя ужасно одинокой, никто меня не понимал. Ивете как раз предложили выступать в качестве манекенщицы детской одежды. При ее очаровании рост не мешал. Сначала она была в восторге, потом ей надоело. Но затем случилось так, что ее мать вышла замуж за бывшего баскетболиста Марцела, и он дорожил привязанностью Иветы. Ну, тут мне просто повезло. Марцел оказался таким замечательным человеком, что даже после развода повел нас к Дуде, с которым когда-то вместе играл в одной из команд лиги. В то время как раз мои папа с мамой додумались, что высокий рост нужен и для бадминтона (о баскетболе они будто бы ничего и не знали, но до Мэрцела я никаким спортом не занималась, хотя секция бадминтона была совсем рядом от нас, в зале общества «Слован»), однако тогда уже самое плохое для меня кончилось. Когда дело дошло до вступления в общество «Минерва», наша Милуш проиграла великую битву с мамой: достаточно ли я взрослая, чтобы одной ездить на тренировки по большому городу? Зато когда я захотела поступить в гимназию со спортивным уклоном, Милуш взяла реванш. Она в самых черных красках нарисовала маме человека, связанного исключительно со спортом. Особенно она была красноречива, описывая пятидесятилетнюю Жирафку, как она будет гонять по физкультурному залу девочек-подростков. Ну, тут уж пошли в ход всевозможные оскорбления. Оставалось пойти в гимназию обычного типа, но в ту, которую выбрал Дуда. Это была большая уступка. В этой гимназии дирекция всегда шла навстречу спортсменам. Там нас не только охотно отпускали на тренировки, но и с уважением относились к нашему игровому и тренировочному режиму, особенно когда речь шла об общеобразовательных предметах.

И не то чтобы у меня были какие-то трудности. Я могу написать полугодовую контрольную по математике на «хорошо». Но я никогда не прощу Миле ее бессовестного насилия. Была бы я теперь в специальной гимназии, получала бы стипендию и имела бы еще кое-какие льготы. Хотя теперь у меня есть Дуда, и это даже лучше, чем учиться в чисто спортивной школе. Надо сказать, что отнюдь не все учителя относятся к нам с пониманием. Во всяком случае, благодарить нам никого не приходится. Хорошо еще, что мы учимся вместе с Иветой, которая никогда не пошла бы в спортивную школу и ни о какой спортивной специализации и слышать не хотела. Она ведь уже теперь больше думает о парнях, чем о баскетболе! В таком случае перед ней надо снять шляпу за то, что попала в кандидаты в юниоры.

— Все равно мне эти разговоры о мальчиках кажутся глупыми. Ну посмотри, например, на Марка, который играет в подростковой команде старшего возраста. Он, конечно, длинный, но какой-то весь прилизанный. Или вот Ирка — он считает, что все должны ему в ножки кланяться, потому что у него такой знаменитый брат.

— Не болтай чепухи. Это у нас пока только предварительные размышления, в дальнейшем будет больше возможностей для выбора. Мать мне на эту тему все уши прожужжала.

Ах вот оно что! За всем этим стоит мать. Ну, тогда все понятно.

На вокзале неприветливо, неуютно и, несмотря на ранний час, несколько пьяных. Кстати, этим же поездом едут и наши мальчишки, только в другое место. Одежда на них болтается как на вешалках. Думаю, что и в будущем Иветины расчеты на баскетболистов не оправдаются. И я перестала бояться, что Ивета отойдет от баскетбола (она, конечно, красится, но нерегулярно, потому что, к счастью, понимает — это ей не очень нужно). Значит, я могу быть спокойна. Не то чтобы я вовсе не могла обойтись без нее, нет, конечно, но все-таки мы очень долго знаем друг друга.

Мы будем играть со «Звездой», эту команду мы всегда побеждали.

— Я был бы рад, дамы, если бы мы одержали не просто победу, а убедительную победу. У вас все для этого есть, — сказал Дуда за две минуты до прибытия поезда на место. — Значит, так: с самого начала — быстрая атака, главное — прыжки под кольцом. Лени, ты знаешь, что у «Звезды» это традиционно слабое место. Прыгать как следует не умеют даже наши команды первой лиги. Вы должны быть готовы к тому, что у вас будут перехватывать инициативу в игре, чтобы атаковать самим или расстроить наши передачи. Особое внимание обратите на черненькую, — помните, как ее там? Она очень опасна в защите.

— Мышкова, — сказала я. Я уже о ней подумала.

— Что такое? Где мышки? — Ухо на минуту оторвалась от своего детектива.

— Оставь, пожалуйста, свою Агату. Все это сказки, — заметил Мартин.

— И вовсе не Агату Кристи я читаю, а Шеваль и Вале. Их произведения имеют большое социальное значение.

— Кончайте литературные споры, мы приехали. Выходить с правой ноги. Что-то мне кажется, что вы слишком самоуверенны перед игрой. Это всегда плохо кончается.

Вместо дороги, хорошо нам знакомой с прошлого года, перед вокзалом оказался глубокий ров, обнесенный проволокой. Мы его обходили очень долго, а потом очутились неизвестно где. Это еще ничего, времени у нас достаточно. Хуже всего то, что мы захотели пить, а Мартин есть. И нигде ничего похожего на кафе. Мы спросили аборигена, тот только махнул рукой.

— Кафе у нас? В субботу утром? Вы с ума сошли! «Лакомка» открывается только в одиннадцать.

— Многообещающее название — «Лакомка»! — мечтательно проговорил Мартин.

— Да нет, это всего-навсего буфет, — остудил его восторги абориген и исчез в тумане.

— Ничего себе начало, — протянула Ивета.

— Ну, что уж вы так? Погода не такая плохая, вот солнышко выглядывает. Нам остается только узнать дорогу, ну, неплохо бы, конечно, еще какой-нибудь жидкости. Но, надеюсь, и это как-то само собой получится.

— Вот, мне кажется, я помню эти деревья, — раздался голос Пимчи. — Сразу за ними должен быть мост, там нужно налево, и мы пришли.

— Деревья как деревья, вроде ничего такого не помню, — возразила Габина.

— В тот раз мы играли зимой, листьев не было, а на вот этих тополях, я помню, сидели вороны. Жуткое количество ворон. Издали они казались черной черешней.

— Черешни? У кого есть черешни? У меня, например, есть морковка, свежая, выращенная натуральным путем, без всякой химии. Угощайтесь!

Это голос Терезы, она немного дерганная, но в защите совсем неплоха. А наше спортивное начальство не всегда это замечает.

Все же мы легко выиграли у «Звезды». И даже не потому, что команда соперников вышла в ослабленном составе без своей славной защитницы, которая заболела ангиной. Они просто плохо играли. Никакая Мышкова не смогла бы их спасти, даже если бы играла как богиня. В то же утро мы еще выиграли у «Славоя» и возглавили турнир. После игры разрешенная дискотека не состоялась. Дуда загнал нас в интернат, где освободили целый этаж: те, кто жил здесь раньше, поехали на экскурсию на завод «Лойна-Верке» в ГДР. Единственное, что тут действует безотказно, — это отопление. Исключение, чтобы кто-то остался без крыши над головой из-за чьей-то забывчивости, не может случиться, чтобы из-за отсутствия ночлега пришлось возвращаться домой. А вот в другом городе игра однажды не состоялась, потому что физкультурный зал был заперт, в морозы там не топили. Однако утром у Тани болел мениск, Шарка хрипела, но была полна отваги, Итка упала и вывихнула палец. Мы оказались в отчаянном положении еще и потому, что не было Мадлы. Ее мама сказала, что едет в командировку, а на такси дочери не даст. Дулина тоже почему-то не явилась. Основную пятерку мы, конечно, составили, но запасных у нас не было. Конечно, полный провал, но может быть, игру можно еще спасти?

— А кто знает, с кем мы играем? — спрашивала Габина в полном отчаянии.

— Какое-то общество из неведомой высокогорной дыры. У них и названия нет, и они даже еще не прибыли, — высокомерно объявила Пимча.

— Я не стал бы так уж их недооценивать, — отозвался Мартин. — Вчера я видел их игру; там есть один твердый орешек. Конечно, команда невыдающаяся, они на класс ниже вас, но иногда аутсайдер может выиграть. Не забывайте этого.

— Пим, заплети мне косы, а я пока остригу ногти. — Ивета не обращала ни малейшего внимания на слова Мартина.

— А заколки у тебя есть?

— И резинки тоже есть. Только ты потуже заплетай. Не бойся, я выдержу, а то волосы сразу растреплются и я буду похожа на огородное пугало.

Это, конечно, она болтает. Она всегда хорошо выглядит, старается или нет.

Итак, в раздевалке все было как всегда. Девочки обсуждали телефильм.

— В пятницу смотрели? Артист, который играл героя, мне ужасно нравится, — говорила Итка, беря на гитаре аккорд, который должен был выразить всю меру ее восторга.

— У моей мамы подруга работает звукооператором на киностудии «Баррандов»[10]. Она говорит, что этот парень ужасно высокомерен. А женщины сами лезут к нему в постель. Так что нечего удивляться.

Все постепенно переодевались.

— Габина, ты что, помешалась? Снимай скорее желтую майку. Мы сегодня играем в красных.

— И напрасно. В желтых мы всегда выигрываем.

— Да ну тебя! С этими девчонками лучше все же играть в красном. По крайней мере, майки с длинными рукавами.

Ничто не предвещало надвигавшейся катастрофы.

Вернулся тренер. У него в руках был знаменитый блокнот, где непонятными значками записано все о нас и наших соперницах. Он провозгласил:

— Берегитесь номеров пять, восемь и четырнадцать. Особенно «пятерку». Номерам восемь и четырнадцать — персональная опека, а «пятерку» плотно блокировать, так, чтобы она до мяча и не дотронулась.

— Он немного скользкий, — заметила Пимча, — но все-таки кожаный мне больше нравится.

— Ухо, ты хорошо перетянула лодыжку? У нас сегодня и так дел по горло, только вывиха нам еще не хватало.

Яна Оушкова впервые за все это время оторвала глаза от своего социального детектива и кивнула.

— Лени, я думаю, для тебя это не проблема, — выступи в своем стиле, и все будет о′кей. Если дашь за десять минут двадцать очков, можешь расслабиться. В целом вы лучше, но они захотят задавить вас. Не забудьте: играйте красиво и в темпе — сделаете их как котят. Нападающие, играйте агрессивно и не бойтесь прорываться к щиту. Будьте готовы к отражению атак. Итак, дамы, вперед, и пусть чертям тошно станет!

Мы взялись за руки, встали в круг и проорали свой боевой клич. Достаточно примитивно, но цели своей достигает. Клич, конечно, глупый, и нам смешно, но для настроя на борьбу это совсем не вредно.

Короткая разминка в прилегающем малом гимнастическом зале, каждая работает по своей системе. В эту минуту — хотя с нами нет Дуды — я уверена, что ни одна не халтурит. И вот я уже обмениваюсь рукопожатием с капитаном их команды, и это как раз та самая «пятерка». Зовут ее Клаудия. Вот это имя! Не то что Гелена: ее не назовешь ни Гелчей, ни Лени. Непонятно, откуда мои родители выкопали такое старомодное имя; вопрос вопросов, потому что среди нашей родни такого имени ни у кого нет, но что это я? Надо быть благодарной хотя бы за то, что меня в метрике не записали уменьшительным именем, как нашу Милу. Немного не хватает до двух метров, а записали бы Гелушка — смех, самое очко!

Вот оно и очко, только в нашу корзину. Еще одно. До меня долетают стоны Мартина:

— Бей!

— Она же на голову ниже тебя!

— Защита!

— Прыгай, Терка!

— Отступай вовремя!

— Перехватывай!

— Ни в коем случае не нарушать правил!

Дуду я б этой суматохе не вижу, но могу себе представить, как он выглядит! За четыре минуты в нашем пассиве четырнадцать очков. Катастрофа! И большинство — за фолы.

Замена. Дуда как труп. Мартин на нас ревет. Я даже и не удивляюсь: это же была почти выигранная встреча, что сегодня с нами происходит? Что осталось от моей теории «чем выше средний показатель заброшенных мячей, тем выше результат»? Что ж ты, Лени, Жирафка, Лени, состоящая лишь из рук и ног, телеграфный столб среди новогодних елочек, — сколько раз ты попала? Ну что говорить, а может быть, это все снится? Вчера я со «Звездой» заработала тридцать одно очко. Выиграли благодаря мне, но двадцать пять у меня выходит всегда, а это солидная средняя. Игрок-то я хороший, точнее, была хорошим, потому что то, что я делаю сегодня, не лезет ни в какие ворота. Главное, чтобы меня не заменили, чтобы Дуда не послал меня протирать скамью, этому я как-то не научилась, привычная опора своей команды, ее надежда и спасение. Но в этот момент я играю как новичок, во время двойного дриблинга у меня едва не заплетаются ноги. Что же случилось? Когда-то это было связано с моим ростом, из-за этого я и была недостаточно ловкой, Марцел долго занимался со мной, а потом и Дуда. Отец сделал мне во дворе щит с кольцом, чтобы я могла тренироваться и дома. Маме удалось выпросить в школе ненужную доску. Она была счастлива, что у меня наконец-то что-то так прекрасно идет.

Что же произошло? Ни с того, ни с сего я так ужасно задыхаюсь! Я уже почти не могу дышать, я, которая всегда так легко переносила тренировки. Дуда говорил, что в моем возрасте нельзя перенапрягаться. Какой возраст, какое перенапряжение! Кем бы я была без баскета? Жирафкой и никем больше.

И вдруг до меня дошло: это явление психического порядка! Как только мне стало ясно, что игра у нас не идет, и не идет по моей вине, меня охватила паника. Все в точности, как говорил Дуда: психологическая подготовка может творить чудеса. На своем горьком опыте я узнала: кто умеет, тот умеет, кто не умеет, тот стоит разинув рот, и ничего тут не поделаешь. Тысячу раз верно! Главное сейчас — собраться. Мы в состоянии это сделать? А я в состоянии?

Но только у этих девиц из богом забытой дыры кольцо как заколдованное. Дальние броски у нас не получаются, а как насчет ближних? Беда да и только. Если все и дальше так пойдет, нам останется только слезы лить. Черт возьми, пусть Мартин не мудрствует! Зачем он поставил меня играть против самой сильной их защитницы? Она у них и линия обороны, и блокирует всех нас, я перед ней как безвольная тряпка, как кусок грязи, сцарапанный с ботинок. В отличие от Иветы, я могу по-настоящему предсказать будущее: мяч я в руки больше не получу.

А мои противницы играют как по нотам. Они с божьей помощью уводят мяч от явного фаворита и потому на седьмом небе, а я тут хоть подыхай на паркете. А паркета-то здесь и нет, тут покрытие «япекс», играть на нем я не люблю, — оно меня за ноги держит. Травмы избежать пока удалось, но что-то не в порядке, похоже, растяжение мышц, это ерунда, однако такое искусственное покрытие может без ног оставить.

Дуда понял, что нужен тайм-аут. Он поднял руки, и мы его окружили. Если бы речь шла о серьезной команде, он бы нас защищал, но тут нам предстояло выпить чашу до дна. В первую очередь, само собой, достанется мне.

— Брось свой балет к чертям собачьим, Гелена. Что это за танец под кольцом? Ты же у нас звезда, а ничего не можешь! Что с тобой делается? Габина, сколько раз я должен тебе говорить, что и подающий игрок может забрасывать мяч, когда ему предоставляется шанс, а ты все это пустила по ветру…

Пока ты добежишь до половины поля противника, они все там соберутся. Габина, нельзя самоустраняться, надо вступать в игру и действовать самостоятельно. Пимча, мяч надо перехватывать в полете. Нельзя бить по мячу, не овладев им. Ивета, твой бросок был образцовым, но, играя в одиночку, ты ничего не добьешься.

Теперь-то уж нечего смотреть в блокнот. Это плохо, когда мы еще наделаем ошибок и наступит домашний разбор. Скорее бы! Вчера он хвалил нас за то, что мы умеем пользоваться защитными комбинациями, точнее, использовать комбинации противника себе в актив, — мы от гордости хвосты распустили, и тут на тебе!

— А ты, Гелена, будь внимательна, — бросил он мне, когда все возвращались на площадку. — Задача — активная оборона. — Это мы-то атакующая команда! — Сначала сосчитай про себя до трех и только потом бросай, а за это время ты поймешь, насколько их сильнее. И опять Мартин:

— Защищайся на подаче!

— Гаси, скорее гаси!

— Прыгай, надо прыгать!

Это, скорее всего, относилось к Габине, она должна была выйти на линию удара. Да не нужно было ей говорить, чтобы она била по мячу, не по-баскетбольному, лучше бы она передала мяч мне — это было бы результативнее и всегда заканчивалось удачей, всегда, но не сегодня…

— Лени, я под кольцом ничего не вижу, — подала голос Ивета, озираясь по сторонам. — Мне в лицо бьет солнце.

Опять самоустранение. А если и я буду обращать внимание на солнце!

В конце концов я выбрала наихудший тактический вариант, именно то, чего я вообще не умею, хотя привыкла к тому, что всегда все могу: я стала грубить в надежде, что наберу пять персональных замечаний. Чтобы фолить исподтишка, больше всего подходит Терка; она такая незаметная, но умеет и ущипнуть, и двинуть локтем в спину, так что дыхание перехватит, — и судья ничего не заметит.

Уходила с площадки и радовалась! Такого со мной еще не бывало. Я ощущала лишь предательскую легкость, с которой сбросила с плеч ответственность.

Дуда нахмурился, но на меня это не произвело никакого впечатления. Меня гнула к земле какая-то страшная усталость, кружилась голова, мне казалось, что я никогда не смогу встать со скамейки. Однако же неприятно, что нападающей поставили Павлу, — она у нас в команде без году неделя и этого еще не заслужила.

Тренер, который всегда заявлял, что с девочками нужно обращаться деликатнее, чем с мальчиками, особенно когда они находятся в переходном возрасте, равнодушно отвернулся от меня и продолжал наблюдение за игрой. И только Мартин попытался успокоить:

— Не расстраивайся, даже член сборной не всегда бывает в форме. Это случается, Лени.

Дуда все-таки не выдержал моих всхлипываний у себя за спиной и обернулся ко мне: — Мне никогда в голову не приходило, что именно ты можешь так засыпаться. До принцессы на горошине тебе далеко. Так возьми себя в руки и опомнись. Даже сидя на скамье штрафников, ты не перестаешь быть капитаном команды. Имей в виду, сейчас придут сюда девочки, потому что Франта для своих соплячек вот-вот выпросит тайм-аут; ты посмотри на них внимательно, они уже выбились из последних сил. Постарайся поговорить с ними по-хорошему. Чего от них ждать, когда ты тут сидишь и ревешь?

Эти его слова мне помогли. Но что я могу им сказать, сидя на этой скамье! Я даже не знаю, какой я капитан! Они, конечно, замучились, но не слезами же их встречать! Они смотрели на меня враждебно и с завистью. Игра больше не увлекает, и любая из них хотела бы, чтобы все кончилось. Стыд какой!

У меня все еще стоит ком в горле, и я не могу вздохнуть. Я смотрела на девочек, но видела перед собой большой зал, разделенный сетками на несколько секторов, играли только в нашем. Это первый полуфинал, после будет второй. А мы-то надеялись к середине дня выиграть соревнования. И еще мы надеялись к вечеру уехать. Интересно, а до вечера поезд будет? У Мартина, конечно, есть расписание, это вообще его дело: организация, статистика и все такое. После перерыва совсем недалеко от того места, где отдыхали с самодовольным выражением лиц наши соперники-аутсайдеры, я заметила классную руководительницу. Почти вся команда у нас в одной гимназии. Только несколько человек по рекомендации Дуды, из-за семейных обстоятельств, учатся в разных местах. Одна лишь Здена студентка профессионально-технического училища. Заметить учительницу Матулкову нетрудно: зрителей раз, два и обчелся; местные, правда, утверждали, что днем придет гораздо больше народу, но к нам это уже не имело никакого отношения.

А потом я вспомнила, что Пимча должна сдавать ей географию, а Матулкова всегда выступает против того, чтобы спортсменкам предоставлялись какие-то льготы. Ну, теперь она отыграется на Пимче!

И вместо того, чтобы сказать девочкам, как просил Дуда, что-нибудь ободряющее, я и говорю:

— Ты посмотри-ка, Пимча, кто пришел. Теперь она покажет тебе!

— И черт с ней, — вздохнула Пимча. У нее вообще-то всегда неприятности с учебой. Мало того, хотя она прирожденная баскетболистка, с ней намного труднее, чем с другими. В работе с мячом она мне не уступит. Но если она еще и станет выше ростом и будет лучше учиться, тогда мне придется серьезно призадуматься.

— Умеешь ты испортить настроение, — бросила мне Тереза.

— Играйте лучше. Это всех касается. Ну и вид у вас — ужас один!

— Ты тоже хороша! — отрезала Габина.

— Я вышла из игры, а все равно накидала больше всех. Но не в этом дело. Я просто очень хорошо знаю Матульду: «Вы должны понять: школа всегда стремится идти вам навстречу. Даже разрешается заниматься по индивидуальным планам. Даже математичка никогда не вызывает сразу после соревнований. Вам разрешают ездить в горы, на экскурсии, посылают на сельхозработы только один раз в год, причем по выбору, когда вам удобнее: весной или осенью. И мало ли еще чего… Но и от вас кое-что ждут. Вы хоть в спорте должны показать, на что способны».

По-моему, я изобразила Матульду не хуже Иветы. И, кажется, имела успех. В это время Дуда заменил Таню на Ухо — Таня очень сильно хромала. Раздался свисток, и игра продолжилась.

— Ну, спасибо! — крикнула мне Пимча на бегу.

Не понимаю, откуда такая ненависть, она действительно должна была быть мне благодарна. Расстроенная, она тем не менее забросила классический мяч. И тут случилось чудо, потому что сравнять счет в такой ситуации все равно что сотворить чудо.

Ивета прямо-таки вдохновилась и чувствовала себя в роли боковой нападающей как рыба в воде. Пимча, очевидно, от страха творила с мячом чудеса. Ухо с Терезой, как по волшебству, стоя в защите, и вправду стали защищаться. Никогда никому в голову не приходило, что игра может сложиться таким образом, но когда нужда заставила, мы наконец освоили оборонительную тактику. Результат соответствовал известному утверждению Дуды: «Если вы в защиту вложите девяносто процентов своих возможностей, это сразу даст результаты».

— Из-за ошибок в атаке вы в отчаяние приходите, а на защиту вам наплевать, — услышала я в ту минуту его спокойный комментарий по ходу игры. — Смотри, чего можно добиться правильной организацией защиты.

Чудо да и только. И с меня спала эта страшная усталость, и я снова — как всегда, как уже бывало и раньше, когда тренер удалял меня с площадки для того, чтобы попробовать что-нибудь новенькое, — страшно жалела, что сижу и протираю скамью, что не бегаю вместе с остальными между корзинами, которые для меня без преувеличения означают все на свете. Жизнь, будущее…

Мне оставалось только вскочить и болеть за своих с высоты без малого двухметрового роста.

— Молодец, Ухо! Пимча, бери мяч! Павла, бей! И тут оказалось, что наши соперницы ничего не стоят.

Сразу после первого организованного натиска у них все рассыпалось. Они играли на «авось», без плана, дезорганизованно. И теперь я увидела слезы в глазах этой же Клаудии. Раз ты никуда не годишься, можешь хоть лопнуть, а похоже, дело к тому и идет, хотя вообще-то они радоваться должны, что судьба свела их с нами. Мы-то фактически на класс выше.

У бледно-голубых началось то, что было с нашей командой: они стали делать бессмысленные фолы, а Габина их на это провоцировала, так как ее мячи мягко опускались в корзину друг за другом (и Дулина следом за ней, только не повторяя ее ошибок). На последних секундах игры девушки в голубом уже не проникали на нашу половину площадки.

Признаюсь, что испытывала непомерную радость. Мы выстояли. Кубок наш, спортивное начальство обрадуется, нам наконец выдадут новые майки, а может быть, и тренировочные костюмы, да здравствуют те, кто изобрел поездки в другие города!

— Подождите, днем — финал! — сдерживал нашу радость Дуда. У Габины было шапкозакидательское настроение, но Терка ее останавливала.

Я обнимала Ивету, у меня на плече ревела Пимча, и вдруг рядом с нами оказалась классная руководительница.

— Это так важно, девочки, это так важно, что вы все воспряли духом! — кричала она, но до нее не доходило, что не надо было так позорно сыпаться сначала и тогда не пришлось бы потом воспрять духом. Она всегда твердила, что воспитывает нас повседневно и ежечасно — еще бы, живет под боком, чего ей в школе не торчать!

Теперь у тебя с экзаменом все в порядке, — внушала Пимче Габина. — Да и ты ничего, капитанша, — подмигнула она мне.

— Да ну?

— Здорово ты нас завела.

— А вот я не вижу ничего хорошего, — вступил Дуда. — Ни у кого. Домашнее задание: разбор сегодняшней игры. Мартин вел записи, можете ими воспользоваться. Жду настоящей самокритики. Понятно?

Мы все надулись. Но когда победили в финале и в дополнение к кубку каждая из нас получила по симпатичной резной деревянной брошке размером с монету в пять крон, мы Дуде все простили. А что нам оставалось делать?

Глава 4

— В пятницу мы с Ромеком отправляемся в загул, — проговорила Габина и сладко потянулась, в то время как пани Чапова лила ей на спину эмульсию перед массажем.

Не такие мы важные птицы, чтобы, будучи подростковой командой, иметь свою массажистку, но у нашей команды юниоров был массажист, жена которого тоже понимала в этом деле и вызвалась время от времени нами заниматься. Раньше у нее был салон, а теперь она подрабатывает у дамочек типа Иветиной матери, ходит к ним на дом, чтобы они не боялись пожирать торты и ездить на машинах.

— Работать с вами — для меня одно удовольствие, — говорила она, — вы молодые, у вас настоящие мускулы, а не кисель.

Мы всегда скидывались на массаж, а за эмульсию платили отдельно — ведь такое счастье после сауны оказаться на массажном столе! Пани Чапова болела за нашу «Минерву» и знала абсолютно все про всех, — во всяком случае, больше, чем начальство. А нашу Ухо она так любила, что по четвергам стояла вместо нее в очереди за новым детективом.

Чувствовала я себя прекрасно, тренировка была скорее похожа на разминку, я заранее предвкушала, как мы в каникулы поедем на сборы в Венгрию, а тут на тебе — Габина!

— Как это в загул? В среду мы едем на работу в деревню, — резко ответила я.

— Ну конечно, без нас и клубники не будет, — вздохнула Мирка.

— Я надеюсь смыться, как осенью со свеклы, — объяснила Габина.

— Ясно, нарушаешь наши тренировочные планы, — добавила Ивета, передразнивая меня.

— Какие там планы, у нас каникулы, — мимоходом бросила Пимча.

Она прирожденная баскетболистка, в отличие от всех прочих.

— По радио председатель общества только что объявил, что из спортсменов на сборы поедут только те, кто не нарушает тренировочных планов и графиков соревнований, — выступала Мадла. Поскольку она в тот момент меняла кассету и сняла наушники, она случайно услышала, о чем идет речь.

— И Дуда нам то же самое скажет, а поскольку речь идет о нашей дальнейшей судьбе, то, голову даю на отсечение, именно так и будет. Мы ведь выполнили поставленную задачу? Выполнили, — присоединилась к моим противницам Таня. И Павла подлила масла в огонь:

— Жаль, если упустим шанс, который сам плывет в руки. Дуду мы запросто уломаем, а кто сказал, что мы вообще должны ездить на летние работы? Мне и так достанется, все равно придется собирать ягоды на даче, вот и хватит с меня.

— И вообще, есть работа получше, — высказалась Итка. — Мы в прошлом году ездили с мамой собирать клубнику в одном хозяйстве. Там все по-честному: выполнил норму — и все; что соберешь сверх нормы, оплатишь по минимуму к увозишь домой. Спину, конечно, ломило… Покрепче, пани Чапова, лучше уж я погибну от вашей руки, чем на уборке клубники.

— А я хотела за субботу и воскресенье дошить себе мини-юбку, — заныла Мирка.

Шить эту юбку она начала еще год назад и все никак не кончит. Я не могу понять: у них тысяча дел, так как же они потом смогут сосредоточиться на баскетболе и прилично играть?

— Фасончик — пальчики оближешь, увидите, девки, упадете, куда там Мадле с ее фирменными вещами!

— Мне бы твои заботы! — пренебрежительно оборвала ее Пимча.

Она у нас вообще выделяется: всегда в джинсах — Матульда далее сделала ей замечание: «Пимкова, вам еще никто ни разу не говорил, что вы — девушка? И что девушки изредка носят юбки? В чем, например, вы пойдете на вечер?»

— Вы как маленькие! Неужели не понимаете, что общественно полезный труд учитывается при аттестации? — спросила я.

— Ну и что? Нам на самый верх не надо, нам бы в своей лиге остаться, — поддела меня Ивета.

Ну, она-то работать никогда не хотела, и если приходилось картошку убирать, то делала это всегда в перчатках.

Я рассердилась. Для меня аттестация в высшей степени важна — ведь со спортивными показателями у меня все в порядке и успеваемость на высоте, но как оценят мою общественную работу? Я не была пионеркой и не состою в Союзе молодежи — у меня на это просто нет времени, но съездить раз в год на сельскохозяйственные работы, да еще в учебное время, — это то, что нужно! Я иллюзий не строю, и хотя я звезда баскетбола и у меня есть постоянная выездная виза, таких, как я, много. У одной сестра в сборной, у другой — в лиге, как у Пимчи, а еще у одной папа — спортивное начальство (судья или врач, а вот Мартину, которая в прошлом году играла с нами, послали на три года в Голландию, потому что ее отец работает там тренером). И вообще, попасть в молодежный тренировочный центр не так-то просто, как это кажется на первый взгляд. Учитывается результативность игры, выполнение нормативов, результаты психологических тестов, прохождение медицинской комиссии. Я знаю, как одну девушку не взяли из-за того, что у нее нашли какую-то болезнь позвоночника. Сама она понятия об этом не имела, у нее никогда ничего не болело, но в высшую лигу ее так и не взяли. Я больше всего боюсь подобных вещей. Ведь когда Дуда брал меня в «Минерву», у меня были какие-то медицинские противопоказания. По отборочным нормам мамин рост должен быть около ста восьмидесяти сантиметров (а ей до этого очень и очень далеко!), а папин — около ста девяносто сантиметров (у него с этим получше, но вовсе не идеально!). Выручил меня дедушка — Дуда не побоялся сказать, что он был великан. Вдобавок, вопреки всем законам генетики, я продолжаю расти, а вот Ганка Лоудова — была у Дуды такая любимица, родители которой полностью соответствовали нормам, — остановилась в росте в четырнадцать лет. Сегодня в довершение ко всему нам предстоит играть со школьной командой! Так какого же черта мне еще хотят подложить свинью с летними работами? Вы у меня еще попляшете!

И тут я принялась за дело. Я взялась за них еще во время массажа; Ивету обработала по пути домой и на следующий день по дороге в гимназию. С другими тоже справилась: кого взяла криком, кого лестью. Дольше всех держалась Габина, уже намылившаяся бежать на свидание. Но я поинтересовалась, знают ли дома, куда она ходит вместо тренировок.

Хорошо, что мне в голову пришла эта мысль. Вышло по-моему, хотя все это сильно смахивало на шантаж.

«Я пошлю к тебе Романа, и ты ему сама все объяснишь», — укоряла она меня в своей последней записке, которыми мы обстреливали друг друга на уроках.

Я еще помалкивала, но решила больше ее не покрывать, потому что команде я полезнее в другом, чисто спортивном качестве.

— Ты от нас получила все, что хотела, — признавала Ивета. — Только пеняй на себя: мы на уборке клубники попортим себе руки так, что не удержим мяч, — процедила она, а я в ответ кинула в нее треугольник.

— Да, чтоб не забыть, — подала голос Габина, — утром я встретила Дуду, и он сказал, что вечером на Фолиманке[11] будет товарищеский матч и мы должны туда пойти. Мне-то это удобно. Роман как раз будет свободен…

Теперь она, в свою очередь, шантажировала меня, но я была готова платить такую цену. Главное, что мы ехали на летние работы.

Но вышло не так, как я предполагала.

Во-первых, подвела погода.

— Тоже мне лето! — процедила сквозь зубы Итка и отложила гитару. — Руки замерзли, играть не могу. А обещали тепло!

— Давайте скинемся на вино и сделаем глинтвейн, — предложила Ивета.

Мы были не против. Не то чтобы мы, как некоторые из сверстниц (пользуясь маминой терминологией), увлекались выпивкой, танцами, дискотеками, — у нас на это не было времени, и, кроме того, это сразу сказывалось на качестве игры так же, как и курение. Старшеклассники рассказывали нам, что Дуда никогда не разрешал им оставаться на вечерах после двенадцати ночи, призывая в союзники родителей, причем исключение не делалось даже для выпускного, если на следующий день была запланирована игра.

В развалюхе, куда нас засунули (этого тоже девочки мне никогда не простят!) стоял собачий холод. Вино мы, конечно, купили; из-за отсутствия другой посуды налили в бачок, который нашли в сенях, поставили на огонь и стали варить глинтвейн. У нас не было ни лимона, ни корицы, древняя штата горела кое-как, и все же мы согрелись. Утром бригадир обещал привести плиту в порядок. Но ока, по-видимому, не понадобится, потому что выглянуло солнышко. Значит, метеорология все-таки наука!

— Ну что, зароемся в сено, чтобы не сгореть на солнце? — спросила Ивета, подойдя к стогу.

Нам велели его подровнять. Девочки винили меня в том, что я их привезла сюда в холод, что заставили их жить в сарае, а клубнику давно уже собрали и мы оказались совершенно не нужны. Чтобы оправдаться, руководители быстренько придумали новую задачу. И очень глупо. Стог был гигантский.

На меня никто больше не обращал внимания. Девочки зарылись в сено. К запаху привыкаешь быстро. Привыкаешь и к тому, что при каждом неосторожном движении сено попадает и под свитер, и в джинсы, да еще колется. Особенно неприятно колется в ботинках. К тому же першит в горле и хочется кашлять. Все равно у меня было желание скрыться куда-нибудь поглубже после вчерашней игры…

Когда мы пили глинтвейн, Ивета предложила во что-нибудь сыграть.

— Только не в шарады! — сказала Мадла, уставилась в потолок и надела свои наушники.

Картежницы со значением постучали себя по лбу. Ухо не схватилась за книгу, но предложила рассказать содержание одного из самых сенсационных бестселлеров.

— Только не это!! — заорала я, и ко мне присоединилась Габива.

— Нет, я предлагаю более интеллигентную игру, — объяснила Ивета. — Пусть каждая скажет все, что она думает. Давайте скажем друг о друге правду. Это бы и Дуде понравилось, — добавила она, взглянув на меня с триумфом.

Я пожала плечами.

— Это что, своего рода психотренинг? — Не доверяла я таким выдумкам.

— Ну, например, если бы меня спросили, я бы сказала, что Тане не мешает почаще умываться… — Дулина не договорила: Таня бросилась на нее и стала душить.

— Нет, не так, — продолжала Ивета. — Мнение надо писать, естественно, анонимно. — Подозрительна мне была ее настойчивость. Совершенно не в ее характере. Однако Ивету любят больше, чем меня.

— Ты что, перед отъездом разговаривала с Дудой? — спросила я.

Она таинственно молчала. И выиграла. Все смотрели на нее с напряженным интересом. А я сидела как на иголках. Что бы это могло значить? Почему Дуда не доверился мне? Ну, если это он придумал…

— Ответы записывайте под номерами. Вопросы не пишите: я их буду говорить вслух. На каждую отдельный листок.

— Что мы, идиоты? — возмутилась Павла.

— Сейчас узнаешь, — рассмеялась Пимча. Ивета начала диктовать:

— Имя.

— Ты же сказала, что анонимно, — протянула Таня.

— Ты что, глупая? Имя того, о ком будешь писать. Только от тебя зависит, кто будет первой счастливицей.

— Интересно, что же это за аноним, если все знают, что я пишу с наклоном влево? — сказала Габина.

— А у меня буквы острые, — поддержала ее Шарка.

— Если бы вы читали детективы, вы бы знали, что печатные буквы выглядят иначе, — высокомерно проговорила Ухо.

— Ну, диктуй, что ли, — потребовала Мадла и снова потянулась к только что отложенным наушникам.

Вопросы были ординарные, как это бывает при подобном анкетировании. Нет, Дуда тут ни при чем. Что это Ивета выдумала? Неужели тренер считает, что нам полезно знать, что мы думаем друг о друге? Или это хочет узнать кто-то другой? Такой, например, вопрос: «Почему я не хочу быть на нее похожей?» В самом деле, почему, например, я не хочу быть похожей на Пимчу? Мне ничего не приходит в голову, только то, что она метит на мое место. Но тогда поймут, что это писала я. Может быть, Пимча слишком ограниченная. И это правда. С Иветой, конечно, проще, она не высокомерна, но слишком поверхностна и в своих клоунадах часто переходит границы дозволенного. А потом она слишком уверена, что благодаря своей веселой мамочке она все, что захочет, получит на тарелочке. Дулина всегда держит нос по ветру. Ей все равно, что защищать: принципиальный вопрос или чью-то блажь. А чаще всего она вообще не знает, что хорошо, а что плохо. Нет, пожалуй, напишу, что она нерешительна…

Потом Ивета собрала листочки, разложила их по алфавиту и начала читать. Некоторые высказывания были очень смешными. Но были и точные. Ах, какие мы все умные! Как мы верно все схватываем! Мне ведь и в голову никогда не приходило, что другие видят то же, что вижу я. А кое-кто видит и больше, чем я, — надо это признать. Ясно, что Пимча не лентяйка (к счастью), только переделывается медленно, Мадла же не просто восторгается западными тряпками, которые привозит ее папочка, а постепенно превращает их в содержание всей своей жизни. И так далее, и тому подобное.

Не менее интересными были ответы на вопрос «Что мне в ней нравится?». У Иветы отмечали оптимистическое восприятие жизни. Ну, я бы так не сказала, но, может быть, это верно. Что бы она делала без своего оптимизма с матерью и ее мужским гаремом? С ума бы сошла? Зато про Габину написали, что она всегда серьезна! Интересно, какая идиотка это придумала? Конечно, раньше она была серьезная. Но этот Роман явно сдвинул ей мозги. Однако многие упрекали ее в том, что она разваливает команду из-за парня. Естественно, девочки, которые не занимаются спортом, в большинстве своем с кем-то ходят. Но мы, те, кто играет в баскетбол, считаем, что на первом месте спорт, а остальное где-то на заднем плане. Мама права: она всегда говорит, что знает, где я и чем занята, и не беспокоится, встречаюсь ли я с парнями. С ее точки зрения, баскетбол оберегает меня от всех соблазнов и искушений, а наша Милуш позволяет себе иметь претензии к спорту.

Обо мне в основном написали правильно. На вопрос, почему не хотят быть на меня похожей, трое ответили, что я эгоистка (а известно ли им, что это такое на самом деле?), слишком самоуверенна (это, наверное, Ивета слышала у нас дома), высокомерна (вот бы наша Милуш обрадовалась!), не терплю возражений, упряма, люблю командовать, считаю себя непогрешимой. И все в таком роде. Неужели я такая ужасная?

— Уж этого я от вас не заслужила! — не удержалась и тут же пожалела.

Но сказанного не воротишь. Неужели не могла промолчать, разве об этом спорят? Такие вещи не обсуждают вслух, о них разве что пишут. Но что сказано, то сказано. Ивета улыбнулась своей рекламной улыбкой:

— О том, что ты командуешь, писала я, признаюсь. И настаиваю на этом. Ты что думаешь, от этого все в восторге?

— А я в командиры не набивалась!

Конечно, тут я немного покривила душой. Для меня это было очень важно. И все это знали. С моим-то ростом позволить командовать кому-то другому? Когда мы еще играли в школу и меня не брали на роль учительницы, я бросала игру и уходила… И я была права, потому что грош цена моему желанию, если с ним не считаются другие. Естественно, Ивете этого не понять, она всегда была в выгодном положении красивой девочки, с которой все хотели дружить. Мама была слишком занята, чтобы справлять мой день рождения, как это каждый год делали родители Мадлы, а отец никогда бы не искал для меня модной майки с фирменным знаком (я помню, когда я была маленькой, я душу бы отдала за такую майку, какую отец Дулины достал для ее младшего брата). Мне же всегда говорили, что в жизни есть нечто более ценное, чем вещи. Конечно же есть. Но авторитет в команде тоже кое-чего стоит. Однако я знала, что мое место в команде не закреплено за мной навеки. И вовсе не считала, что меня все обожают. Но раз меня выбрали капитаном, я подумала, что отношение ко мне переменилось. А собственно говоря, нет такой, кого бы любили все без исключения.

— Естественно, — утверждал тренер, — если бы вы не были хищницами, вы бы не боролись за победу и вообще не пришли бы сюда и не выдержали бы нагрузки. И имей в виду, Лени: хищники друг друга не любят — самое большее уважают. Понимаешь?

Ну, я вроде поняла и никогда не жаловалась. Я всегда добиваюсь своего. Правда, иногда на это нужно время. Так было, например, с летними работами. И к чему привело то, что я девчонок сломила? К тому, что меня возненавидели.

Все равно не понимаю. Почему, например, нельзя побегать вокруг этого же стога, поделать какие-нибудь упражнения, хотя бы с вилами? Ну, не выкладываться, конечно, как на тренировке, но у каждой же есть индивидуальный план, каждая знает, где ее слабое место. Да, мы все не такие уж усердные спортсменки, но кто будет отвечать, если потеряем форму? Конечно, Гелена, что бы вы ни говорили, не очень-то легкий хлеб у капитана команды. Бесспорно, они меня слушаются. Но постоянно огрызаются, устраивают сцены. И пусть никто не удивляется, что я применяю и шантаж, и угрозы, и к тому же ругаюсь.

Однако популярность таким образом не завоюешь. Тут уж ничего не поделаешь…

Шарка достала карты и, приняв удобную позу, стала их тасовать. Над ее головой, подобно леднику в Гималаях, торчал бугор сена, готовый обрушиться каждую минуту. Взглянув на него, я вспомнила, что мы, собственно, должны были выровнять этот стог. А я даже не пыталась заставить работать свою команду. А зачем? Чтобы они еще больше меня возненавидели?

Мне было очень неприятно после вчерашней глупой игры. А рядом вовсю резвились в канасту. Ухо достала из сумки детектив, Мадла надела наушники, растянулась на солнце, утверждая, что утренний загар хорошо ложится на кожу, Ивета тоже объявила, что надо отдохнуть, Мирка что-то плела из соломы, как маленькая, и хоть во мне все кипело, я спокойно взяла вилы и приступила к сизифову труду. А что мне оставалось делать? Сидеть и смотреть на них? Чтобы они подумали, что я переживаю?

Я единственная делала какие-то рабочие движения, когда появился бригадир.

— И это вы называете работой, барышни? Еще хорошо, что я пришел посмотреть. Вот ваша учительница обрадуется, когда я ей расскажу, какие у нас тут энтузиасты собрались! И вы думаете, что эта работа вам зачтется? Уж я постараюсь, чтобы этого не случилось!

Он исчез так же мгновенно, как и появился.

— И что теперь будет?

— Хорошо, что занятия кончились, а то бы нам снизили балл по поведению.

— Еще не хватало!

— Вдруг это помешает баскетболу?

— А как будет со сборной? С Венгрией?

— Не такие уж длинные руки у школы. Кроме того, мы едем в Венгрию на каникулы и ни в каком освобождении не нуждаемся.

— А что это еще за мартышкин труд — подравнивать стога?

— Конечно, лучше бы уж клубнику собирать.

— Да, конечно, вы уж так рвались на клубнику… — неожиданно проговорила Пимча, но тут же опомнилась и стала ругаться вместе с остальными.

— Да этот бригадир и сам не знает, что делать и зачем это нужно.

— А кто будет отвечать за то, что мы вчера чуть не замерзли?

— А этот сарай, куда нас поместили? Это же безобразие! Прошлым летом, когда мы ездили на уборку хмеля, мы жили намного лучше.

— И нам еще пришлось самим набивать себе матрасы сеном!

— Всего-то два матраса и набили, — пыталась я остановить Мадлу, которая ничего подобного не делала.

И вообще, нам надо было ехать осенью собирать яблоки. Это намного лучше.

— Ну кто мог знать, что лучше? Все равно один раз надо поехать.

— Да нет тут для нас никакой работы. Все бессмысленно. Они выдумывают.

— А чем они нас тут кормят?

— Школьную столовую вспомнила? Там, что ли, хорошо?

— А тренироваться где, в лесу?

— Надо же, о тренировках вспомнила! — Мне наконец удалось остановить Габину. — Что-то я тебя в лесу не встречала.

— Потому, что эта тропинка только для кроссов или для скачек, — подвела итог Габина.

— Наконец-то заговорил наш капитан, — с удовольствием проговорила Ивета. — И рядовой член команды сразу же понял, как хорошо, когда за него заступаются.

— Да уж, вы рядовые, — неуверенно возразила я. Я видела их укоряющие взгляды. — А как вы себе представляете мое заступничество?! — вышла я из себя.

— Ты должна что-нибудь придумать, мы тебе тут обрисовали несколько линий защиты. А дальнейшее уже зависит от тебя и твоего природного интеллекта. Ты с нами не играешь и поэтому можешь оценивать ситуацию со стороны.

— Как это не играю? — возмутилась я.

Именно это Павле и надо: стравить меня со всеми и, может быть, занять мое место.

— В чем это вы меня упрекаете? В том, что я опиралась на вилы? Я так же ничего не делала, как и вы. Тут и дураку ясно: они не знают, чем нас занять, и потому мы пошли по линии наименьшего сопротивления.

Разумеется, в этом-то все и дело, — любезно улыбнулась Ивета. — Теперь тебе нужно найти несколько неопровержимых аргументов. Тогда ты будешь неуязвима и сумеешь нас защитить, когда вызовут к директору.

— Ой, что вы, может быть, до этого не дойдет, — испугалась Пимча.

У нее с директором были свои счеты из-за успеваемости.

Меня тоже раздражало его высокомерие, и потому перспектива беседы не вдохновляла. Он умеет смотреть на тебя, как на стекло, и разговор с ним, конечно, не сахар. Но если другого выхода не будет?

— Не думаешь же ты, что Матульда ликвидирует конфликт сама? Если бы с нами поехал Боузек, тогда, конечно, что против него этот бригадир? А Матульда со своим отношением к спортсменам — тут ничего хорошего не жди.

— Успокойся, Лени — любимчик директора, она всегда с ним договорится.

— Странно, а я-то не знала, что я его фаворитка. Он как-то забыл меня об этом проинформировать. — Я еще слабо защищалась, но так, для вида. Долго выдержать их атаку мне не удалось.

— Если вы с таким же энтузиазмом будете нападать на соперниц, вот это будет дело, тогда нас ждут одни успехи. А меня атаковать не надо, не стоит тратить силы. Вы прекрасно знаете, что я пойду и все сделаю. Хотя вы думаете, что я эгоистка, а я полагаю, что еще и эгоцентристка, и упрямая, и высокомерная, и самоуверенная, и не знаю, какая еще, но кое в чем я могу оказаться для вас полезной. Например, в данном случае.

— Ну, безусловно, ты просто молодец, — улыбнулась Габина, — для таких вещей ты годишься лучше всех.

Глава 5

— Разве так можно?! — опять кричала Милуш, и я на всякий случай отошла в сторону. Стоявшие дома плач и скрежет зубовный не имели никакого отношения ко мне и к неудачной поездке на летние работы — таким вещам мама не придает значения, и уж во всяком случае она не будет делать из мухи слона. Дело в том, что Любош получил повестку (или как там это у них называется?)

— Разве можно призывать отца семейства на военную службу? — Над причитаниями Милуш сжалился бы и зна менитый средневековый пражский палач Мыдларж. Только не наш папа.

— А ты думала, что отсрочки будут длиться до бесконечности? — неодобрительно отреагировал он на слезы дочери.

— До бесконечности!.. — воскликнула она возмущенно и в то же время жалобно. — Сначала ему предложили стажировку во Франции, а потом, когда что-то нарушилось в процессе управляемой кристаллизации стекла, пришлось заняться дополнительными расчетами. Он выполняет важное государственное задание. Что теперь будет?..

— Подумаешь, отслужит год в армии, а с государственным заданием ничего не случится. Ты что думаешь, на Любоше свет клином сошелся? И без него доделают, — сказала я, потому что мне стало противно ее слушать.

Еще недавно она была убежденной сторонницей женской эмансипации. Правда, в то время у них с Любошем случались нелады, и она заявляла, что, собственно, женщине мужчина не так уж и нужен, что он ей только в тягость и что само его присутствие осложняет жизнь, а детей можно иметь и вне брака. Чем спорить с мужем о воспитании детей, лучше быть матерью-одиночкой. Ну, вот и получай то, чего хотела. Правда, дети не совсем без отца. О чем спорить? Она просто пляшет под его дудку. А он даже симпатичный, только любит командовать. И требует, чтобы она его слушалась. Мне, конечно, все это безразлично, и безусловно, Любош умней Милуш с ее теоретическим мышлением.

Например, история с тренировками. В сентябре прошлого года Мила с дочкой Барой стали ходить в спортивную группу для родителей с детьми. Мила, наверное, предполагала, что это балет. Что правда, то правда, Бара годится для этого дела. А Милуш на заре туманной юности мечтала стать балериной. Но говорят, что стойку она сделала только один раз, и то по ошибке, хотя вполне могла бы преодолеть свою слабость усиленными тренировками.

Но нет, она решила, что пойдет с Барой на экзамен в школу Национального театра. Мама всерьез рассуждала о трудностях при изучении специальных предметов, о зыбкости надежды на успех, о преждевременном старении. Отец смеялся. Нашей же Милуш все было нипочем.

Тут возник Любош. Кстати, Любош очень высокого роста, ему бы не мужем моей сестры быть, а моим отцом. Послушай-ка, ты уже один раз пробовала, а балет — это тебе не баскетбол. Как только дело дойдет до соматических нарушений[12], тебе никого не удастся убедить, что и твой папа, и твой дедушка имели склонность к балету. Твою Бару никто в балет не возьмет. Я бы ее, например, не взял, хотя я не медик, а химик, потому что достаточно посмотреть на ее позвоночник, чтобы сразу стало ясно, что из нее балерина не получится. Надо смириться с тем, что из Бары вырастет еще одна Жирафка, и ее место в баскетболе. И ей еще очень повезет, если она, несмотря на свою нескладность, добьется хотя бы половины того, чего достигла Гелена.

На том и порешили. Я, конечно, была с ним целиком и полностью согласна, хотя меня и раздражало, что именно его слово было окончательным и напугало Милу до смерти. А что поделаешь, раз она такая квашня и мужик может ею командовать!

— Я сама прослежу за тем, чтобы у Бары все получилось как следует, — сказала я Любошу. — Как мне представляется, она годится для мини-баскетбола, но ей необходимо сначала заняться общефизической подготовкой, чтобы, в отличие от меня, ей не пришлось специально отрабатывать ловкость, быстроту реакции и скорость. Она более способна, чем была я в ее возрасте, это факт, но ничем нельзя пренебрегать. Нужно заниматься.

— А идея занятий родителей с детьми, по-моему, правильная. Почему бы туда не ходить? И ей полезно приобщиться к коллективным занятиям спортом, и тебе это, в конце концов, не повредит, — со всей категоричностью заявил Любош Миле.

Милуш уже давно стала поперек себя толще и по габаритам приближалась к нашей маме. Но мама-то в ее возрасте была как былинка.

Получилось так, что Баре эти занятия очень понравились, и Милуш взяла абонемент на следующий год.

— Абонемент-то я взяла, но нас предупредили, что утвердят только тех, кто перспективен для спартакиады.

— Ну, это ерунда, — сказала я, — они вам голову морочат.

Я ждала, что мама встанет грудью на защиту своей любимой спартакиады. Однако голос подал отец. На столе у него были разложены пробирки и еще всякая всячина, он как раз занимался исследованием удобрений для нового розария. Может быть, поэтому спартакиада маячила в его воображении как нечто отдаленное и нереальное. А он в это время раскладывал свои игрушки, хотя его научно-садоводческим изысканиям грош цена в базарный день, только всю гостиную загромоздил. Трудно представить себе более не подходящих друг другу людей, чем мои родители, а все у них в порядке. Бывает же так в природе!

— Не путай обман с реальностью, моя младшая дочь, — вдруг высказался отец, как будто это не он угрожал разводом во время подготовки спартакиады. — Спортивные залы нужны в первую очередь для подготовки спортсменов высокого класса. Помещений не так много, чтобы предоставлять их всем желающим. Перед нами стояли и стоят более важные задачи. И тебе пора бы уже привыкнуть к тому, что не существует прав без обязанностей, если у тебя хватает ума это понять.

Только бы он не начал выступать на свою любимую тему.

— Вот что у нас было (практически ничего), а вот что у нас есть (практически все). Чего мы (то есть они, старшее поколение) достигли и чего достигнете вы (то есть мы)!

Меня от этих рассуждений коробило. Я их воспринимала как любимую присказку деда: «Вот во времена Первой республики за утку давали всего два гроша!» Я думала, что этот способ выражения умер вместе с ним, однако вот он, живет! Не то чтобы у нас в семье любили Первую республику, но разговор о постоянной нехватке товаров, о продуктах по карточкам, об отсутствии игрушек и тренировочных костюмов велся все время в нравоучительно-педагогических целях.

— А я ничего против совместных спортивных занятий родителей с детьми не имею. Это единственное, что мне нравится в спартакиаде, — возразила я.

— Женщины на спартакиаде будут прекрасны, — вступила в разговор мама.

Это было перед моей поездкой на летние работы; мама как раз возвратилась с репетиции районных и окружных женских групп второй категории, выступавших со спортивными композициями (она отсутствовала все выходные), и в восторге вертелась перед зеркалом.

— Только посмотри, как красиво сочетаются эти движения!

Я выдавила из себя благожелательную улыбку — иначе поступить не могла. Когда мама заходится, ей хоть кол на голове теши — все бесполезно.

А вот с папой никогда не знаешь, что он на самом деле думает, в особенности когда речь идет о маме, я же с мамой всегда попадаю впросак. Неужели она не понимает, что спартакиада и я несовместимы? Из-за этой спартакиады мамы вечно нет дома; мне-то от этого ни холодно, ни жарко, но вот в прошлом году мне как-то поручили проводить занятия с младшей группой. Как я ужасно себя чувствовала, когда торчала среди малышек, как телеграфный столб! Правда, мама, узнав об этом, договорилась в школе, чтобы мне больше таких поручений не давали, но сама, когда на районной спартакиаде девочки в зеленых юбочках с бантиками шли по полю стадиона в сопровождении высоких молодых девушек, заливалась слезами умиления. Ведь и я могла быть с ними! Выигранное нашим обществом состязание по мини-баскетболу, входившее в программу спартакиады, ее не утешило. Ей было этого мало…

— Я не понимаю, что ты имеешь против спартакиады! Я-то обеими руками «за»! — Она тяжело вздохнула.

Я-то очень хорошо знаю, сколько раз нас лишали спортзала из-за занятий женских групп общефизической подготовки, пока вопрос не был поставлен ребром и мы не получили зал независимо от них.

— У нас не оздоровительные тренировки, мама, мы тренируемся всерьез, в этом и заключается принципиальное различие между нами.

— Насколько мне известно, тренировки подростков происходят на школьных уроках физкультуры.

И каждый раз во время наших бесконечных споров она пыталась доказать мне, что новая программа спартакиады будет чем-то из ряда вон выходящим. И мне приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы лишний раз ее не дразнить. Мама вообще-то не упряма и кое-что способна понять, но в этих вопросах ее с места не сдвинешь. А вот как раз сейчас ее злить нельзя ни в коем случае. Наоборот, мне сейчас в высшей степени важно узнать ее мнение, как вести себя в разговоре с директором нашей школы. Милуш даже не подозревает, насколько мне с руки ее плач и скрежет зубовный. Я вижу, что мама сердится, когда Милуш вновь выступает в своем репертуаре, а когда мама сердится на Милуш, она с благосклонностью относится ко мне, в чем я уже многократно убеждалась. Теперь надо только ловить момент.

Милуш шла напролом.

— Ты бы хоть немного помогла мне. Бара в детском саду валяет дурака, всех воспитателей в бараний рог скрутила. А если ты пойдешь на тренировки, все это ляжет на меня. Любош мне хоть с детьми помогал!

Еще как помогал, приходил с работы только в девятом часу. Неудивительно, он же выполнял важное государственное задание! — сажал Катку делать письменные задания и отгонял Бару от телевизора. А если в воскресенье шел с ними гулять, то прогулка оканчивалась в пивной у стадиона «Спарта». Дети плакали, так как хотели в детский театр-студию «Товарищ». Зато стоило ему посмотреть на Бару, как она успокаивалась, а Милуш могла орать до умопомрачения — и безрезультатно; Бара становилась совершенно неуправляемой.

— А может быть, не надо забирать Бару из детского сада после обеда; другие дети сидят там до половины шестого, и ничего с ними не случается. — Мама уже заведена до отказа, что мне и нужно: я слышу это по ее голосу.

Но Милуш ничего не замечает.

— Детский сад! — пренебрежительно фыркает она.

— Ты, например, и в ясли ходила, а я что-то не заметила, чтобы тебе от этого стало хуже, — продолжала мама.

— Но это было в те времена, когда утверждали, что детей нельзя баловать, нельзя их жалеть, когда они плачут. Бара воспитана по-другому. А Катка? Ты бы позволила ей ходить с ключом на шее? Ты на это не способна, и я тому живой пример.

Продолжай в том же духе, Милушка! Это только и надо! Именно об этом весело рассказывают гостям: как Милу воспитывали в строгости, и не потому, что мама пренебрегала своим родительским долгом, упаси боже, а потому, что полностью разделяла научные воззрения отца, она просто действовала так, как требовала тогдашняя педагогика. Но те времена давно прошли, и теперь все руководствуются природным здравым смыслом. Я очень ценю мамину самокритичность — именно благодаря этому с мамой можно иногда разговаривать обо всем. И все же, несмотря на мирный характер, она позволяет себе сердиться (она утверждает, что с собственными детьми трудно выдерживать необходимую дистанцию), но это ничего.

Однажды она поймала меня на том, что я подделала отметку за диктант (переправила «четверку» на «пятерку»). Это было в третьем классе, и мой поступок был ужасно глупым. Я тогда сказала ей, что сделала это потому, что ужасно ее боюсь. Она испугалась, как бы я не утратила доверия к ней. Правда, я тут же добавила, что боюсь ее не так сильно. Этот способ до сих пор срабатывает. А иногда она даже и не сердится. Но законом нашего дома остается добросовестное исполнение своих обязанностей.

— Насколько мне известно, — ледяным тоном произнесла мама, — Катка пока еще ходит на «продленку».

Кажется, Мила поняла, что пора остановиться.

— Мама, но я так несчастна, я так буду скучать! — всхлипнула она.

Напрасны все мои надежды — она опять купила маму.

— Ах моя девочка, — вздохнула мама, — у всех это было, и ты выживешь. А мы всегда тебе поможем.

Я взглянула на отца. Он терпеть не мог слез. Отец пожал плечами, как будто хотел сказать: в пианиста не стреляют.

— Ах, вспомнила! — Мама вскочила, как будто ее укусила оса. — Не хотите ли послушать прекрасную музыку? У меня такая кассета!

— Дорогая, мы уже столько раз слушали «Славянские танцы», — миролюбиво отказался отец (зачем он так? Еще испортит ей настроение!)

— Но если ты нам хочешь показать новое движение, то мы посмотрим, — предложила я миролюбиво.

— Не стоит метать бисер известно перед кем. Вот мои девочки оценят это по-настоящему.

Как бы не расхохотаться! «Девочкам» столько же лет, сколько маме: от сорока и выше. У них уже внуки и правнуки есть! Но каждую среду с семи до восьми они набиваются в спортзал, а в другие дни недели мама из-за этих занятий бегает по всему городу: то она достает какие-то особые резиновые мячики, которые нужны ей для упражнений, то какие-то разноцветные шесты, которые нужны для придания правильной осанки, а как-то, вместо тренировки она устроила поход в парк, и «девочки» (правда, мама иногда и сама их называет «бабками») бегали и скакали по парку и выделывали всякие штучки, совершенно не соответствующие их возрасту. После таких занятий мама всегда возвращается измученная, но веселая. А как-то от нее даже пахло пивом.

— Я думала, ты была на тренировке с «девочками», — ужаснулась я тогда.

— Так пить захотелось! Я выпила всего две кружки и совсем опьянела!

— Куда вы ходили? Надеюсь, ты там знакомых не встретила? — продолжала я возмущаться.

Мама не обращала внимания на мои слова.

— Что ж, в холодильнике есть еще бутылка «Пльзен-ского». Откроем? — предложил папа.

— Конечно! — воскликнула мама, усаживаясь к папе на колени.

Я не ожидала этого от отца — ведь он всегда ворчал, если мама закуривала лишнюю сигарету. Он вечно подтрунивал над ее тренерской деятельностью и административными восторгами, но никогда нельзя заранее предугадать его поступки. У них с мамой особые отношения.

Так и теперь. Я заметила его предостерегающий взгляд и на всякий случай оставила «девочек» без комментариев. Теперь уж мама побежит демонстрировать одной из «девочек» то, чего мы по своему невежеству не оценили. И значит, каш разговор придется отложить, но это неважно — вернется она определенно в прекрасном настроении, в этом я уверена, и берегись, директор, когда против тебя мы объединимся с мамой!

Я улыбнулась папе и снисходительно бросила маме:

— Беги скорей. Твои девочки умирают — хотят услышать музыку!

Глава 6

— Дамы, глядите: этот Балатон такой же рекламно-голубой, как Адриатика!

— Сразу видать путешественницу! — ответила Мадле Дулина, но тоже стала смотреть в окно. — А домики-то! Роскошь! Интересно, в них живут целый год или это дачи?

— Какая чистота! У нас-то…

— А вот наша Милуш подметает даже тротуар! — Я вдруг ощутила странное желание похвалиться своей старшей сестрой. Но никто не оценил моего порыва.

— Глядите: серфинг! — завизжала от восторга Павла.

— Ты что, в первый раз увидела?

И тут Мадла похвасталась папиным подарком: доской всемирно известной фирмы «Уиндглайдер», а Таня попыталась взять реванш, рассказав, что ей доску собственноручно изготовил отец еще зимой. Итка взяла гитару и заиграла «Сайта Лючшо».

Гондол на Балатоне нет, но более подходящей песни я не знаю.

— Надеюсь, у них там найдется для меня доска, — мечтательно проговорила Ивета, — я бы на ней каталась хоть целый день.

— И не надейся: наш милый Дуда обещал, что гулять нам будет некогда.

— Главное, там есть вода — и можно заняться плаванием.

— Вы разговариваете, будто едете на отдых, — умерил всеобщие восторги Дуда.

Неудач у нас хватало. Первый класс гимназии мы окончили со скрипом. В довершение ко всему Пимча схватила двойку по географии, да еще это происшествие с летними работами. Объединенными усилиями: мамиными, моими, и всем на удивление, Матулковыми — мы усмирили взбешенного директора. Наша классная руководительница неожиданно проявила неслыханное великодушие.

— Товарищ директор, мне бы хотелось выступить в защиту своих учениц. Теперь я абсолютно уверена в том, что и на тренировках они работают усердно. Эти девочки, можете мне поверить, не имеют привычки лениться. К сожалению, организация летних работ была на самом низком уровне, естественно, не по нашей вине, и мы не имеем права требовать от них, чтобы они относились к таким непорядкам равнодушно. Реагировали они, конечно, своеобразно, мы бы действовали по-иному, но в данном случае их поведение понятно.

А я в это время стояла на прославленном директорском ковре, вооруженная мамиными аргументами, но, готовая — также по совету мамы — отступить и выслушать любое решение начальства. Матулкова не дала мне и рта раскрыть. И хотя наша математичка школьных спортсменов не жаловала, она закатила такую речь в нашу защиту!

— Надеюсь, ты понимаешь, что все же вам за поведение никто похвальной грамоты не выдаст и благодарности не объявит, — сказала она мне уже в коридоре.

Она не поленилась и обошла родителей всех, кого это касалось, и потребовала принять к каждой из нас индивидуальные меры. У нас дома все это обошлось, мы с мамой еще раз все обсудили и перебрали эту историю в деталях, после чего поставили точку, узнав, что в хозяйстве, куда мы ездили, после происшествия с нами директора Жалоудека отправили на пенсию, а прочие вопросы решили в рабочем порядке. Насколько мне известно, в других семьях тоже все обошлось, за исключением Павлиштовых. Там мамаша еще до визита Матульды случайно на улице встретила Дуду, и он сделал то, чего бы я ни за что не сделала, а именно: рассказал ей о частых Габининых прогулах. После этого наша милая Габина села под домашний арест. А ее возлюбленный Романек оказался подлецом; еще недавно он твердил, что без Габины дня прожить не может, а тут навострил лыжи. Габина пришла в отчаяние и, вместо того чтобы обрадоваться, узнав, с кем ее развел случай, она рассердилась. Не на себя, а на меня! Какая ирония судьбы: я-то в чем виновата? Ведь ни один парень и слезинки не стоит!

Черт бы побрал эту Габину. Хуже всего то, что она стала настраивать девочек против меня. Ни в чем конкретном это пока не проявилось, но что-то носилось в воздухе. Когда мы собрались для посадки в ночной экспресс «Амикус», я почувствовала, что атмосфера совсем не та, что в предыдущих поездках. По правде говоря, мы никогда особенно не дружили, и Дуда был прав, сравнивая нас с хищницами, но мы друг к другу привыкли. Сперва наша группа мини-баскетбола состояла человек из пятидесяти, а потом это число постепенно уменьшалось. Некоторым надоедало, другие оказывались малорослыми, и прочие отсеивались по разным причинам. Остались те, кто действительно хотел и мог играть. Семьи наши были в стороне, а одноклассниц мы почти не знали. Поэтому мы варимся в собственном соку, порядком друг другу надоели и иногда готовы сцепиться из-за любого пустяка. Вспоминается жуткий скандал во время поездки в горы, вспыхнувший из-за того, что Здена повесила сушить носки на спинку кровати Терезы. А как мы завидуем друг другу, если нам кажется, что кто-то чаще бросает мяч, чем участвует в комбинациях, или что тренер предоставляет кому-то больше шансов! Или кто-то чаще ведет с тренером доверительные беседы… Но, в сущности, мы по одну сторону перетягиваемого каната. Перетянул — победил.

Иногда нам кажется, что мы понимаем друг друга с полуслова, но это следствие жизни в замкнутом коллективе. Мы все время вместе, большинство из нас учится в одном классе, у нас три тренировки в неделю, а по субботам и воскресеньям соревнования. Единственное, что я ощущаю, — это рост напряженности между нами, как после проигранной встречи. Или скорее после проигранного турнира. Все из-за Габины, из-за того что она злится на меня. Каждая фраза девочек из группы картеж ниц так и пышет злостью, и тон задает Дулина. Дело в том, что Габина и Дулина стали закадычными подругами с той поры, как Габина придумала это имя — Дулина (настоящее имя Дулины — Анна, звали ее все Аночкой, а некоторые — Андулой. И тогда Габина «сократила» Андулу, сделав ее Дулой, а уж Дула превратилась в Дули-ну). И на этой почве может завязаться дружба? Ну и девчонки! Так сходятся только дуры! Нет, мне, чтобы подружиться, такого мало.

— Дамы, а это гостиница для иностранцев! — сказал Дуда, глядя на здание, стоящее посреди комплекса сооружений для отдыха.

Мы шли от ворот по бетонированной дорожке мимо волейбольных площадок, теннисных кортов, малогабаритных полей для гольфа, потом мимо лужайки, на которой были расставлены пляжные кабины, поодаль уголок с душевыми. Также имелся фонтан и бассейн с золотыми рыбками. Внутри тоже все великолепно. Номера на двоих с балконом. Прекрасный туалет, ванна. В оборудование номеров входили сушилки для белья и даже подстилки для пляжа.

— Все продумано, — признала Мадла. — Но вот когда мы жили в Познани в гостинице для иностранцев — не помню, как она там называлась, — было еще шикарнее, — добавила она с видом искушенной путешественницы.

— Да, мне тоже очень понравилось в Познани, особенно зелень возле вокзала, — сказала Габина.

— А я вспомнила, как идти к гостинице, — на каждой улице разного цвета фонари, чтобы не заблудиться: свет фонарей, как нить Ариадны, выведет тебя из лабиринта, — заметила я.

Габина окинула меня презрительным взглядом, толкнула локтем Дулину и увела ее в сторону. От меня и от Иветы.

Итак, с контактом плохо: утерян. Ничего себе будут у нас сборы! Вдобавок перед отъездом я поругалась дома, потому что у тети, где, к счастью, мы были совсем недолго, я отказалась пойти по грибы.

— Конечно, если надо что-то сделать для других, наша Жирафка палец о палец не ударит! — возмущалась Милуш.

— У меня два метра роста, а я буду нагибаться и искать грибы! Тебе-то до земли ближе! — защищалась я.

Терпеть не могу собирать грибы, но тогда, конечно, нужно было пересилить себя, потому что папа очень любит зимой грибные кнедлики. Потом случилась такая же нелепая ссора, как в горах из-за проклятых носков. Я Мила больше со мной не разговаривала.

— Есть тут, конечно, и виндсерфинг, есть и яхты, й если кто-нибудь пожелает этим заняться, пусть скажет мне, я все устрою со службой проката. Водные велосипеды вы сможете получить по гостиничной карточке. Но я опасаюсь, дамы, что времени у вас на это не хватит, — информировал нас Дуда после ужина, и мы поверили ему, потому что были уже знакомы с расписанием сборов.

— А цветной телевизор есть? Тут можно принимать Вену, у них прекрасные фильмы о памятниках культуры, — сказала Мадла: немецким она владела.

— А детектив ты нам переведешь? — спросила Ухо. Никому в голову не пришло поинтересоваться, где здесь баскетбольная площадка.

— В баскетбол мы здесь играть не будем. Как вы уже заметили, тут только асфальтовая площадка без разметки. И поэтому главное для нас — отработка технических приемов. — Дуда продолжал разрабатывать тему об обязательном характере наших занятий. Однако уже после первого ужина я выпросила свободное время, чтобы мы смогли просто все вместе побродить и отдышаться.

— Пойдем посмотрим, что там на берегу, — обратилась я к Ивете.

Я обратилась скорее из вежливости, потому что была уверена — у нее есть свои планы. И, конечно, планы у нее были. Они с Мадлой, вооружившись магнитофоном с наушниками, залезли под тент одной из кабинок с надписью «Волан».

А что такое «Волан»? Просто удивительно: тут ни одно слово понять нельзя. Только «кофе» — это кофе. Даже интернациональные слова типа «кино» и «ресторан» тут имеют свои национальные эквиваленты. Откуда ни возьмись около Мадлы с Иветой появились ребята. Разговаривала с ними Мадла. Значит, немцы.

Я направилась к берегу. Было чудесно. Места отдыха тут совсем не похожи на наши у озера Махач. Кругом множество отелей и вилл. И везде объявления по-немецки: «Сдается комната».

На каждом шагу чем-нибудь торговали. Я не удержалась и купила трубочку с орехами (а еще были с маком, с творогом и, конечно, с вареньем), а потом купила мороженое (там было малиновое, крыжовенное, грушевое и всякое другое) и язык (печенье овальной формы). Затем я впервые увидела большую соленую лепешку с чесночной пастой, о которой мне часто рассказывала мама. Мама говорила, что эти лепешки и пюре из каштанов ни с чем не сравнить. Папа, однако, возражал, что маме лучше бы отказаться от этих лакомств. У меня таких забот нет, и вряд ли они когда-нибудь возникнут. Так что же мне мучиться зря? Я съела и тут же взяла вторую. Тут я увидела женщину с тележкой. Женщина шла со стороны пляжа и выкрикивала слово, отдаленно напоминающее «кукуруза». Это и вправду оказалась кукуруза, просто замечательная. Я съела два початка и кое-как утолила ужасный голод (не надо забывать, что перед этим был роскошный ужин с закусками, всевозможными блюдами и сладким).

— Господи, какая же ты большая, Гелча! Неизвестно, что легче: одевать тебя или кормить! — любила жаловаться мама. — Не успеешь повернуться — холодильник пустой. А ты все такая же худая!

Я всегда ела все подряд в любом порядке. Но сегодня мне как-то не по себе. Отец всегда говорил, что есть я должна сосредоточенно, а то проглочу два обеда и сама не замечу. Мне безразлично, какое блюдо за чем следует, что можно запивать, а что нет; я могу пить воду после черешен без каких бы то ни было последствий. А что же случилось сегодня? Простудиться, конечно, не могла, значит, объелась. Не бездонная же я бочка! Иногда я так же чувствовала себя дома, когда кто-то сердился на меня (так лее было, когда мы проиграли турнир). Да, все это от настроения.

На всякий случай я осталась на берегу. Если захочется, можно покормить рыб — тут их очень много. Рыбаки задумчиво насаживали наживку на крючки то ли удочек, то ли спиннингов — я в этом не разбираюсь (вот был бы со мной отец, он бы разобрался, но, конечно, он бы не пошел на берег озера, а скорее отправился бы в местную библиотеку и стал бы рыться в энциклопедиях, потому что ему всегда не хватает знаний). Волны пенились у каменистого берега, но вдали расстилалась ровная водная гладь. Воздух был сырой и свежий. С парохода, шедшего в Шиофок, доносилась музыка. Конечно, девочкам захочется хоть раз пойти на дискотеку, хотя в расписания, составленном Дудой, ничего подобного нет. Или они не захотят обратиться ко мне даже по такому случаю? Если бы я так плохо себя не чувствовала, я бы как следует задумалась над этим вопросом.

Что же мы делали все последующие дни? Дуда занимался с нами плаванием, волейболом, теннисом, бегом, серфингом, греблей, бадминтоном, прыжками в длину и в высоту, толканием ядра, метанием гранаты и всякими упражнениями с волейбольным мячом. Все тренировки проводились в форме соревнований — в этом состояла система Дуды. После — сдача итоговых нормативов за год; в результате мы едва доползали до своих номеров и как подкошенные падали на кровати. Впрочем, все как всегда — не лучше и не хуже. Хуже было со мной. Когда мне хотелось добиться хорошего результата или же выиграть — а этого хотелось всегда, — мне приходилось намного труднее, чем обычно. И хотя я стала осмотрительней в еде, все время казалось, что в животе камень, и из-за этого трудно дышать. Только начиналась тренировка или игра, у меня прерывалось дыхание, начинало жечь глаза (хотя они не краснели). Появлялся насморк. Что это, сенная лихорадка? Но ведь тут ни травы, ни сена! Кругом пляж, все давно сожжено солнцем, ничего не растет…

Дуда, конечно, заметил, что со мной не все в порядке.

— Что с тобой случилось?

— Если бы я знала… Может быть, грипп? Хотя в такую погоду… А может быть, в первый день я слишком много съела и еще не пришла в себя.

— Возможно, это какая-то вирусная инфекция. У меня в Праге перед отъездом было что-то с желудком, и довольно долго. А температура у тебя есть?

— А, ладно. Я здорова, как корова. Вы не беспокойтесь. Главное, что я сдала нормативы. Может быть, мне здесь удастся выполнить нормы высшей лиги.

— Как только вернемся, сразу же пойдешь к врачу. А теперь старайся не перенапрягаться.

Я совсем недавно была на медосмотре и даже на рентгене позвоночника.

Знаю. Но тут уж ничего не поделаешь. Я кивнула, хотя и была убеждена, что к врачу идти незачем. Я ведь никогда по-настоящему не болела. Мама утверждала, что даже в детстве только корью (а может ыть, краснухой?) И когда стала играть в баскетбол, пошло сплошное везение. Ни травм, ни синяков. У детей, играющих в песочнице, больше ушибов, чем у меня, почему же именно сейчас я должна заболеть?

И тут случилось то, что мне никогда в голову не могло прийти: девочки заметили, каких нечеловеческих усилий стоит мне сохранять форму. Первая Павла, потом и Пимча. Обе затаились. Со мной разговаривали только Ивета и три старшие девочки из группы запасных, которых взял с собой Дуда. Девчонки же из команды вели себя так, будто меня вообще не существовало, и дошли до того, что стали саботировать тренировки. И я ничего не могла сделать. Кончились силы, и если бы девчонки захотели, они могли бы уничтожить меня. Потом ситуация как-то разрядилась, и временами они по-прежнему меня слушались. Однако мне приходилось то от одной, то от другой терпеть высказывания о «некоторых, сдвинутых по фазе на почве баскетбола». Ну как им не стыдно и это ставить мне в вину! Почему они не понимают, что я отличаюсь от них тем, что другого у меня ничего нет?

В общем, положение — хуже некуда. Я уже давно знала, что Павла и Пимча относятся к баскетболу так же, как и я, и потому они мне больше всего действовали на нервы — я должна это признать. Договориться с ними просто не в моих силах. А остальные находятся под влиянием Габины и Дулины. Что делать? Поговорить с Дудой? Нет, жаловаться — это не по мне. Кроме того, он мог бы мне сказать, что недоразумения между нами возникли вне баскетбола и вне баскетбола мы должны их разрешить.

Тут кстати оказалась поездка в Будапешт. Стало прохладнее, солнце пряталось в тучи — идеальная погода для экскурсии. И мое нездоровье прошло. Я старалась не думать, как долго это будет продолжаться, но, кажется, понимала, что отпустило потому, что я перестала надрываться, злиться и просто еду в автобусе.

Осмотр Будапешта мы, естественно, начали с горы Геллерт. Потом поехали на Рыбацкий бастион и улицу Ваци. Стоило поглядеть и на Старый рынок с его замечательной архитектурой, уступавшей по красоте лишь художественно оформленным грудам овощей и фруктов. Боже, сколько дынь! И купить можно даже один ломоть! Потом нам предложили на выбор музей с галереей классического искусства или Видампарк. Что мог поделать Дуда? Конечно, все выбрали парк. По крайней мере, в этом вопросе мнение у нас было единым.

Я подумала, можно ли мне со своим недугом (скорее всего, желудочного происхождения) кататься на «американских горах», и все-таки рискнула. Иначе было бы — точно я поехала на море и не полезла в воду. И все обошлось. Мои страхи оказались напрасными.

«Замок привидений» был аттракционом для детей, как и «Старт ракеты», и как раз когда я размышляла, куда бы еще пойти, подул сильный ветер и поднял такую кучу пыли, что я чуть не задохнулась. Не успели мы зажмуриться, как нам в глаза полетел поднятый вихрем песок, точно тут сто лет не было дождя. Ну и удружил нам Дуда с Видампарком! А еще была обратная дорога. У меня появилось ощущение, будто я никогда не смогу вздохнуть — так давило грудь. И все из-за этого смерча, а утром было так хорошо!

Девушки завершили экскурсию по-своему, после ужина тайком удрали на дискотеку, а Ивета оставила на ночь наш балкон открытым, и они возвратились через него, чтобы не узнал Дуда. Они молча шли мимо меня, как фигурки святых на знаменитых часах пражской ратуши, и Габина прошипела мне:

— Только попробуй донести на нас!

Мне бы и в голову не пришло такое! Стращать — стращала, но жаловаться?.. Я промолчала, но обратила внимание на то, что среди девочек Павлы с Пимчей не было.

— А куда подевалась Мадла? — шепнула я Ивете, когда девочки прошли. — Похоже, она закадрила одного из немцев, с которыми болтала в первый вечер, когда не пошла со всеми на танцы.

— Переводила для Уха детектив, пока немецкие теннисисты не освободятся — у них ужин в девять.

— У нас ужин тоже в девять, — возразила я.

— Да брось ты, не суйся в это дело, особенно сейчас, — многозначительно промолвила Ивета. — Соревнования-то не планируются, ну и пусть идут на дискотеку, раз не могут без нее обойтись.

Надо сказать, что Ивета вовсе не была такой уж безупречной, как это выглядело со стороны, просто после приезда сюда она трезво оценила ситуацию и поняла, что любое знакомство, завязанное тут, бесперспективно.

Однажды утром произошел бунт. После завтрака мы должны были ехать на тренировку — а девушек нет! Мартин только сказал: «Ну и ну!» Дуда был внешне спокоен, каким он бывал, когда мы проигрывали важную встречу. Он молчал. Они с Мартином ушли. Я видела, как они играли в кегли.

Ивета заявила:

— Значит, они все-таки решились!

— А что?

— Отправились в Шиофок на барахолку!

— И Мадла? Ей же отец привозит самое лучшее — такого здесь никогда не достанешь! Да и в Будапеште тоже.

— Мадла, может быть, и не хотела, но Габина настояла — и вот результат.

— А почему ты не поехала?

— Вот еще! Что я, ребенок, что ли? Ты понимаешь, им все давно осточертело. Габина уже сыта баскетболом по горло. Но я им сказала, чтобы на меня не рассчитывали, что мы с тобой давно дружим, я тебя не оставлю. Кроме того, я понимаю, что ты, как капитан команды, не можешь потакать им во всем.

В середине дня я наконец поняла, что Иветой руководило не только чувство товарищества, и дело было не в том, что она была чересчур разумной, а в том, что она заранее узнала от Мартина, что на предпоследний день нашего пребывания на сборах был запланирован сюрприз: либо поездка на горячие источники в Гевиз, либо посещение этой самой прославленной шиофокской барахолки, где была масса лавчонок, торговавших самыми разными свитерами, а также куртками, майками с надписями, кожаными сумками из обрезков, хлопчатобумажными платьями, кое-как сшитыми из лоскутков, и так далее, и тому подобное. И девочки сегодня поехали туда зря, поскольку барахолка работает не каждый день.

Не знаю, пошла ли им эта поездка впрок или они вернулись не солоно хлебавши. Некоторые приехали с кислым видом и тут же понеслись к Дуде. Само собой разумеется, первыми были Пимча с Павлой.

Не знаю также, о чем они говорили и почему вообще возник этот разговор, только Дуда собрал нас всех перед ужином и произнес речь:

— Дамы, поставим все точки над «i». Вы пожелали избрать Лени капитаном команды добровольно на весь период и тайным голосованием. И я не вижу причин, по которым это решение должно быть пересмотрено. Если же хотите перемен и будете самочинно действовать в этом направлении, то смею заверить, что этот день будет для вас подарком судьбы перед исключением из команды. Запомните: никто никого не удерживает и не уговаривает. А если вы вышли на тропу войны и с гордостью по ней шествуете, то должны руководствоваться определенными правилами. И правила эти устанавливаю я, и капитан доводит их до вашего сведения. Знаю, что некоторым из вас не нравятся мои слова, но независимо от того, остаетесь вы в команде или уйдете из нее, вы должны придерживаться правил игры. Кроме того, мы должны выполнить намеченную программу, а Габина с компанией могут считать себя свободными. Программу мы пройдем во всем объеме, и можете мне поверить, это так же точно, как то, что мы поедем домой. Уразумели?

— Уразумели! — как всегда, ответили мы.

«Но ведь это, по существу, распад команды», — дошло до меня через некоторое время. Мне было, конечно, приятно, что ни Габина, ни Дулина не будут больше портить мне отношения с девочками, но ведь прежде всего должен быть баскетбол, баскетбол! У Габины прекрасный пас, а Дулина так точно кладет мяч в кольцо…

— Иногда нужно отсечь ветку, чтобы спасти ствол, — решительно возразил мне Дуда. — Иногда нужно прибегать к радикальным мерам. Пожалуйста, не думай, Лени, что я пошел на них за-за поездки в Шиофок, я за ними давно наблюдал. Отсев в команде, как я много раз говорил, — естественный процесс. Не все могут выдержать, дикие выходки связаны с переходным возрастом, не каждый может самостоятельно с этим справиться. И если бы я сидел сложа руки, было бы только хуже. Как бы это отразилось на тех, кто хочет честно трудиться? Кто хочет повышать свой класс игры? Во имя стадной общности совершается много глупостей. А что ты думаешь по этому поводу, Лени?

Глава 7

— Что-то мне этот кашель не нравится, — сказала наша Милуш.

Смотри-ка, заметила, хотя в последние два дня перед уходом Любоша в армию она переживала второй медовый месяц и, как едко заметил папа, была потеряна для остального мира (а заметил это папа потому, что в холодильнике кончилось пиво).

Мама же почти не показывалась дома, она только что приехала из «чудесного лагеря», организованного шефами, и ей еще предстояла поездка со своим классом на уборку хмеля. Через год у нее выпуск, вот когда у нас будут радость и веселье, прямо-таки подарочек — выпуск у мамы в классе в качестве бесплатного приложения к спартакиаде… Я не удержалась и хмыкнула, но им было все равно.

— Похоже, у нее действительно бронхиальный кашель. Выпей горячего! — запричитала мама. — Ты слишком легко одеваешься по вечерам. Больше так не делай. А сейчас ложись в постель.

Спорить бесполезно, хотя у меня даже нет температуры, только кашель. Делать нечего, пришлось подчиниться. Компрессы со сливовицей — так рекомендует одна тренерша из Моравии. Вообще-то к обычному кашлю и Милуш, и я, не говоря уже о малышах, относились спокойно. Настоящая сливовица домашнего приготовления всегда была у нас под руками для таких случаев (ею нас снабдила другая тренерша, которая всплеснула руками, узнав, как мы ее используем).

На этот раз испытанное средство не помогло. Компрессы следовали один за другим, но безрезультатно — кашель не прекращался. Он уже начал мне мешать: по возвращении из Венгрии он мучил меня беспрерывно, першило в горле, дышать стало трудно. Ничего приятного.

— У тебя это давно? — спросила мама.

— Кашель со времени поездки в Будапешт, но…

— Что «но»?

— У меня так было один раз во время сельскохозяйственных работ. И еще припоминаю, что на последних соревнованиях тоже что-то не клеилось и я задыхалась.

— Ты ничего не сказала Дуде? Он ничего не заметил?

— Можно подумать, что ты не перехаживала простуду на ногах! Будто ты не знаешь, что я всегда здорова! Буду я еще всякую мелочь принимать всерьез. Дуда, конечно, послал меня к врачу.

— Ходила?

— Наш врач в спортивном центре в отпуске.

— Видишь, что вышло. Я-то думала, что у тебя есть голова на плечах. Переоденься, пойдем вместе — в таком виде с тобой выйти на улицу стыдно.

Неужели она не видит, как я во время сборов поправилась и загорела? Подумаешь, кашель, уговаривала я себя.

— Хоть бы не туберкулез! — послышался шепот Милуш.

Смешно. Этой болезни из сентиментальных романов давно уже не существует! Если она и была у Бетти Макдональд, о чем она написала великолепную книжку, то у меня должно быть что-нибудь попроще. В то же время Я лихорадочно думала, что мне на себя надеть, чтобы не оскорблять маминых понятий о приличиях. Летом это для меня всегда проблема. Будто бы мама не знает, что «мини» мне не идет. Это Мирка может так одеваться — она намного ниже меня, только ноги длинные. А я? Думай не думай, такой дылде, как я, только брюки с майкой и можно носить.

Мама взглянула на меня, вздохнула, взяла за руку и потащила в поликлинику. По чистой случайности наша участковая врачиха в студенческие времена жила вместе с мамой в общежитии.

Очереди не было: какой смысл болеть во время каникул?

— Зато что здесь творится в октябре, в ноябре или во время эпидемии гриппа, — сказала врачиха. — Так что с тобой, Геленка?

Докторша поняла, что я уже большая, и, к моему удовольствию, не задала детского вопроса: «Что у нас болит?» Я долго рассказывала ей, что со мной случилось, а она внимательно слушала, и по лицу ее ничего нельзя было понять. И нечего было сюда тащиться! Желудок тут ни при чем — даже мне ясно, но все же непонятно, какое решение примет врач. Когда у меня что-то не ладилось, обычно говорили, что это болезнь роста. Я и сейчас продолжала расти! Все проходило, и это пройдет.

— Все понятно. Раздевайся, я тебя послушаю, — сказала она наконец.

— Не сердись, что я тебя побеспокоила, но кто-то при мне сказал, что если у человека боль справа, то ему прописывают холагол, а до этого и не знаешь, что у тебя есть желчный пузырь. Я бы и на этот кашель не обратила внимания, но теперь… — трещала без передышки мама, а я удивлялась, почему врач ее не остановит: неужели она может что-то услышать?

Осмотр продолжался долго. Потом врачиха вздохнула.

— Я не удивляюсь, мне это тоже совсем не нравится. Выдох явно затрудненный. Вот вам направления на рентген и спирометрический анализ.

Потом меня выставили из кабинета, как будто бы я маленькая и при мне нельзя говорить ни о чем серьезном. Неужели все-таки туберкулез? Даже если и так, теперь от этого никто не умирает.

Сколько бы я ни думала, так и не смогла придумать, чем это я заболела. Но по маминому перепуганному виду и по тому, что она стала тут же названивать Дуде по возвращении домой, я поняла: дело обстоит не так просто. Всего-навсего кашель, стоит ли так паниковать?

Поскольку Дуда был в отпуске, со мной и мамой на спирометрию пошел Мартин. Сначала я ужасно испугалась, но потом решила, что это обычные докторские штучки, которыми они стращают людей, чтобы не задавались. Своего рода шаманство.

Ничего особенного там не было. Меня вертели, как куклу, и обращались со мной соответственно, а ведь это были знакомые Мартина. Вообще-то Мартин — врач, и Дуда говорил нам, что мы для него подопытные мышки, что на людей он смотрит, как на объект исследований. В данном случае все было не так. Мартин звонил каждый день и сообщал какие-то очередные результаты, а мама все больше сходила с ума. Она даже не поехала на летние работы со своими учениками, и уже одно это должно было меня насторожить, а я отнеслась к этому несерьезно. По правде говоря, я просто не хотела ни о чем думать. Может быть, на меня повлиял ряд обстоятельств: отъезд Любоша, дурное настроение Милуш, напряженная работа отца над рукописью, хотя он сдал ее в издательство в срок; оттуда пришло пожелание расширить, прежде чем ее сдать в производство, так что отец даже перестал заниматься розарием.

Как-то раз я встретила Мартина у нас во дворе, когда мама развешивала белье. Надо же, ведь это обычно делает Мила!

— На специалистов по аллергии у меня надежда слабая, — говорил он. — Было бы огромным счастьем, если бы удалось обнаружить аллергическую реакцию на какой-то конкретный раздражитель. Это бывает крайне редко. Намного чаще аллергия многопричинного характера.

— Как же так, ни с того, ни с сего?.. — Качая головой, мама положила мокрое полотенце среди сухого белья.

— Таков результат функционального исследования легких. Астма может возникнуть беспричинно.

— Астма? У меня астма? А что это, собственно, такое? — задала я вопрос нарочито небрежным тоном. А как еще я должна говорить?

— Сужение бронхиальных дыхательных путей, — произнесла мама учительским голосом, но тут же осеклась. — Незачем тебе в это углубляться!

До меня дошло, что такой испуганной я маму еще никогда не видела. Мне даже пришлось ее успокаивать.

— Брось, мама! Болезни существуют для того, чтобы их лечили. Как эти бронхи сузились, так и расширятся. Это тебе не чума и не чахотка. А лечение не болезненно?

Ну и китайские церемонии! Уж, наверное, ничего хорошего в астме нет. Вчера я об этом понятия не имела, а сегодня — на тебе! С ума сойти! Что с того, что у меня аллергия не на что-то одно, а на целую кучу вещей? Так вот почему резь в глазах, вот почему насморк — от запаха воды, который мне так нравился, а до этого из-за соломы, а до этого — стоп! До этого мне стало плохо на соревнованиях, в зале. А кто не знает, что в спортзалах огромное количество пыли, несмотря на то, что их часто убирают и вылизывают дочиста? Получается, что мне туда нельзя?

— Вы мне не сказали, — обратилась я к маме, — вы мне не сказали, что я должна перестать играть. На какое время?

— Святая простота, — вздохнула мама, сказав обо мне то, что я думала о ней.

Папа перестал стучать на машинке, как дятел, и убежал, буркнув, что забыл запереть сарай. Наша Милуш зашмыгала носом.

— Тебе этого никто прямо не скажет, Гелча, — наконец произнесла мама, — но придется свыкнуться с мыслью, что игра для тебя больше не существует.

— Я не ослышалась?

— Собственно, тебе еще и повезло, что болезнь схвачена в самом зародыше, — ведь при приступе астмы иногда человек не может сделать выдох, и происходит разрыв бронхов. Счастье, что с тобой так не случилось. Будем надеяться, что и не случится. Надо беречься. И избегать того, на что у тебя аллергия. Исключить нагрузки большого спорта. Никто не говорит, что тебе нельзя будет играть в баскетбол для собственного удовольствия, если тебе это так нравится, но ты не можешь позволить себе повышенные физические нагрузки большого спорта и усиленные тренировки.

В таком духе вела со мной душеспасительные беседы Милуш. От отца она, по-видимому, унаследовала способности к теоретическому мышлению, но воплотить это на практике она была не способна. «Если тебе нравится играть в баскетбол!» Баскетбол-то мне нужен настоящий, лишь в нем я могу доказать, что я не только Жирафка, но и личность! Не хватало мне еще играть в баскетбол ради собственного удовольствия, как пузатые дяденьки в профсоюзных домах отдыха или как мамины ученицы, — плевать я на все это хотела! Как она смеет предлагать мне такое?! Ненавижу ее…

— Я знаю, ты будешь меня ненавидеть за то, что я тебе сказала, но ты должна узнать правду, и, как видишь, Милуш показала рукой на окно, за которым папа бегал вокруг давно запертого сарая. А рядом со мной сидела мама, закрыв лицо руками, — никого это не радует.

— Кроме тебя, конечно, — прошипела я.

Милуш, однако, оставила мою реплику без внимания. Итак, дело дрянь.

Но я упрямо считала дни до начала тренировок.

Однако Дуда пришел к нам раньше. Он не успел и рта раскрыть, как я, увидев его у калитки, все поняла. Оставь все надежды, Лени. Эту фразу незачем было писать на плакате — она читалась у него на лице.

— Больше я не мог откладывать наш разговор, Лени, хотя мне очень тяжело. Так бездарно потерять центральную нападающую, лучше которой у меня никогда не было! Видишь, какой я эгоист: ты-то потеряла больше. Когда ты была в группе начинающих, затем в подростковой группе, в первой лиге, попала в сборную, я тебе ничего подобного не говорил из чисто педагогических соображений, потому что у тебя всегда была склонность к «звездной болезни». Лени, я мог бы, конечно, покормить тебя сладкой ложью надежды, но не буду этого делать, так как презираю обман. Когда ты выздоровеешь — а я в этом ни минуты не сомневаюсь, для тебя это сейчас самое главное, и ты не имеешь права думать ни о чем другом, — так вот, даже когда ты выздоровеешь, большой спорт для тебя закрыт навсегда. Со всеми его нагрузками, со всем, что вызывает у тебя аллергию.

— Никто же точно не знает, отчего это у меня! Я готова не ездить на сельскохозяйственные работы, готова даже отказаться от воды и не мыться, но не отнимайте у меня спортзал! А если со мной это случилось на Балатоне, то, может быть, и лечить эту аллергию нужно именно там!

— Откуда я знаю? Я не терапевт и не фтизиатр[13]. Я только думаю, что астма — это не конец света. Я все время ругаю себя за то, что ничего не заметил, но Мартин утешил меня и заверил, что меры приняты своевременно, так что с этой стороны все в порядке.

В порядке, само собой, в порядке! Это с вашей совестью все в порядке, товарищ тренер, а как же я, как же я? Мне хотелось кричать, вопить, плакать. Им хорошо говорить, болтать, переливать из пустого в порожнее, а мне-то что делать? Превратиться в обыкновенную девочку! А я не обыкновенная, я Жирафка, Забойщица, Эйфелева башня, Восклицательный знак, Жердь и тому подобное. Разве это можно, разве бывает, чтобы так сразу полностью уничтожить человека? Ведь для меня остаться без баскетбола — это превратиться в абсолютное ничтожество! Без баскетбола, ради которого я жила. Что делать дальше? «Для тебя самое главное — здоровье!» А зачем? Для чего?

— Да, чтобы не забыть: с Марией я уже обо всем договорилась, для Гелчи так будет лучше, — выпалила мама.

— Какая Мария? Что такое? Это что, новый врач? — спросила я с отвращением.

Другое мне не приходило в голову. Если мне вообще что-то приходило в голову.

— Нет, она преподаватель философии и истории. Поедешь к ней, будешь у нее жить и учиться. У нее два взрослых сына, оба женаты и живут отдельно. Мартин уже все выяснил у специалистов, там в горах тебе будет хорошо, а в Праге жить с твоим заболеванием противопоказано.

— Разве нельзя было предупредить о ваших планах заранее? Что же, у меня теперь и прав никаких нет?

— Не смей так разговаривать с нами! — заиграла свою старую пластинку Милуш, но папа бросил на нее устрашающий взгляд, и она замолчала.

Конечно, теперь я как теленок с двумя головами, инвалид, которому уступают место в трамвае, но на которого не засматриваются, чтобы не расстраиваться.

— А ведь она права. Вы ставите ее перед свершившимся фактом, — изрек отец. — Она скоро станет совершеннолетней.

— Думаешь, с ней есть смысл что-либо обсуждать? Тоже мне цаца, слова ей не скажи. Ей все равно, ей на все наплевать — разве это нормально? Она, наверное и выздороветь-то не хочет, мне приходится думать за нее, а она меня еще и попрекать будет! И, кроме того, я ничего до сих пор точно не знала, это был только план, Мартину нужно было переговорить с доцентом, а Марии — с директором школы, на все это нужно было время, а теперь приходится торопиться, так как скоро начало занятий, — оправдывалась мама.

Теперь ясно! В другое время меня бы все это позабавило.

— Хорошо, что ты не поступила в спортивную школу, — подала голос Милуш. — Тогда все было бы намного сложнее, а теперь никаких дополнительных экзаменов: переведут — и все.

Она делала вид, будто ей не все равно. А вот мне все равно. И школа меня сейчас интересует меньше всего. По окончании гимназии я собиралась поступать на тренерское отделение факультета физической культуры. Теперь мне часто придется слышать, как было бы хорошо, если бы моя жизнь не была так тесно связана со спортом. А наша Милуш всегда думает только о худшем: о травмах и заболеваниях, о возрасте и ожирении. Это ее дело, не мое. Даже сейчас, когда я получила такой удар ниже пояса. Конечно, надо иметь в виду, что именно в любительском спорте травмы неизбежны. Сколько ног поломано на горных лыжах, сколько у велосипедистов ободранных коленок и поврежденных носов! Настоящий спортсмен тренируется именно для того, чтобы избежать столь банальных травм, чтобы знать, как остаться целым. Его, однако, подстерегает нечто иное: повышенные нагрузки на отдельные части тела в зависимости от конкретно избранного вида спорта. В баскетболе это лодыжка, колено, нижняя часть позвоночника — для нас это азбука, так же как нагрузка на брюшной пресс у гимнасток, на голень у футболистов, на пятки у мастеров тройного прыжка. За исключением из ряда вон выходящих случаев, все это поддается лечению! Зато пятнадцать, двадцать лет спортивной карьеры стоят того, чтобы все выдержать! Другие же выдерживают! А что взамен? Поездки за рубеж? Тренировочные костюмы, майки, гетры фирмы «Адидас»? Бесплатное питание и призы? Если Милуш думала, что меня привлекает именно это, то она ошибалась. Мне интересен сам баскетбол. Я и баскетбол, я в баскетболе, один лишь баскетбол — вот что мне нужно! Что такое Жирафка без баскетбола? Просто Жирафка.

— Без баскетбола мне все равно, где я буду. Могу хоть на заводе работать, — высказалась я.

— С ума сошла? С твоей подготовкой? Не возьмут.

Разве на текстильный комбинат, а туда с астмой нельзя, — отрезала мама.

— Не видишь, она нас просто дразнит! — заметил папа.

— А ты, сестричка, когда-нибудь была на текстильном комбинате? Ты хоть представляешь себе, какая пыль стоит от хлопка? А химикалии при окраске ткани? Что ты знаешь о жизни, ты, тепличное растение? — высказалась Милуш.

— Хоть теперь перестань мне завидовать! Радуйся! Ты же себя поедом ешь, что не стала ни выдающейся спортсменкой, ни доктором биологических наук, а всего лишь женой военнослужащего срочной службы!

— Опять ругаетесь! Поглядеть на вас со стороны, в голову не придет, что вы сестры, — застонала мама. — Ты же старше, Милуш, тебе не надоело задираться?

— Я не задираюсь, — слабо, для вида защищалась Милуш. Ага, я инвалид, и за меня заступаются. — Если она не может понять, что я ей никогда не завидовала, то у нее не все дома. А вы перестаньте ее оберегать, иначе из нее ничего не выйдет.

— Кому-нибудь может прийти в голову, как тяжело мне?

Тут наша Милуш разревелась и выскочила из комнаты. Можно подумать, что Любошек за тридевять земель. Вот и конец, поговорили.

— Она права, — обратилась ко мне мама. — Тебе пора уже научиться владеть собой. Мы понимаем, что ты многого лишилась, но жизнь не только спорт, жизнь многообразна. И в первую очередь важно здоровье.

Говорит, а я прямо слышу Дуду. Меня бы кто послушал! Не надо ходить передо мной на цыпочках — меня понять надо. Сочувствия я и не жду. Плевала я на все. Что мне еще остается? Они вещают о важности здоровья, когда все надежды погибли! Где все эти красивые слова о коллективе, о взаимопомощи? В общем, все это разговоры. Как что-то случится, все равно останешься одна… Даже Ивета не зашла, хоть она, наверное, все знает: встретила Дуду или кто-нибудь ей позвонил. Мне, конечно, не до нее, но все же…

Вдруг пришло письмо.

«Лени, дорогая, я в ужасе. Я хотела зайти к тебе, но Дуда сказал, что не стоит. Письмо же, я надеюсь, ты прочитаешь. Не бойся, я не буду говорить, что ты не одинока, — это все болтовня. Я понимаю, что многое ты должна пережить сама и никто тебе не поможет. Тебе, наверное, и в голову не приходило, что у меня тоже нелегкая жизнь. Думаешь, просто с моей матерью? Ты сама знаешь, сколько у меня было „папочек“. После Балатона она отослала меня к бабке, а сама поехала в Югославию. Конечно, ничего страшного, у бабушкиной соседки живет внучка всего на год моложе меня, очень хорошая девчонка. Мы ездили на велосипеде к пруду, и это была неплохая тренировка. Но тебя это больше не интересует… Мартина научила меня собирать грибы, я много насушила, дам и тебе. Я же помню, что у вас творилось, когда ты отказалась собирать „сокровища наших лесных кладовых“. Я ужасно огорчена тем, что с тобой случилось. Если бы мне пришлось отказаться от баскетбола, ничего бы не произошло… Но ты! В команде без тебя очень плохо, сплошная скука. Нападающими играют по очереди Павла и Пимча. Кое-как получается. А третьей взяли одну из запасных. Меня же хотят сделать капитаном. Ты понимаешь, что все это ерунда, на руинах команды трудно что-нибудь построить. Мне совсем не хочется — не так уж я болею за баскетбол, и с девочками я всегда привыкла по-доброму, для капитана это не годится. И вообще, нет у меня авторитета при общении с другими. У нашего директора на меня просто аллергия. Понимаешь, на девочку из такой семьи, как моя, смотрят как на потенциальную проститутку. Но я-то не проститутка! Значит, ты не вернешься. Дуда не перестает говорить о тебе. Для наших нападающих ты просто недосягаемый образец. Пожалуй, он даже с этим перебарщивает. Ты меня извини, что я все время к этому возвращаюсь, но мать утверждает, что от судьбы не уйдешь и надо смотреть правде в глаза. И вот я написала. Перечитывать не стану. Написала я тебе то, что никогда не сказала бы в лицо. Но мне без тебя и из-за твоего несчастья правда очень плохо. Держись. Когда встретимся, я расскажу, какая у меня летом была любовь. Конечно, уже все прошло, и, к сожалению, вообще совсем не то, о чем я мечтала, но все равно стоило. Пока. До свидания. Ивета». Я читала это письмо и чувствовала себя ужасно. Боже, какой стыд, ведь это я во всем виновата! Именно Ивета могла бы стать той подругой, о которой я мечтала всю жизнь! Ну почему она все время валяла дурака, почему всегда скрывала, что способна страдать? Какая несправедливость! Мало того, что я приобрела астму, я еще теряю то, что никогда и нигде больше не найду. Не слишком ли много для меня? Сразу потерять баскетбол, подругу, Прагу… Что ж, все так. И даже не известно, что впереди. А я и не знала, как мне все это дорого, как больно все это терять, даже Прагу, где я чуть-чуть не доросла до двух метров. Жила вот здесь, среди этих домиков, утопающих в садах, даже не подозревая, насколько все это мое и насколько я пражанка. В школе нас учили, что привязанность к месту рождения бывает сознательная и бессознательная. А теперь у меня все это отнимают, даже Ивету.

Что же остается? И так всего стало жалко, что был один выход — зареветь. И вечером было так же плохо. Но знать об этом никто не должен. А то подумают, что я не хочу с ними расставаться. Это с ними-то! Маму-училку я почти не вижу, отец пропадает в студенческом научном обществе, или как это у них там называется, и никогда не приходит раньше десяти, а Милуш без Любоша как душа без тела или, скорее, тело без души. Если бы я осталась дома, она бы на мне только зло срывала. Милая моя семейка, никто из вас моей слезинки не стоит!

Глава 8

— Ну вот, как всегда, — грустно произнес толстяк неопределенного возраста; голос его тонул в реве уходящего автобуса. Он прибежал на остановку сразу же после меня и с отчаянием глядел на удаляющееся облако выхлопных газов.

Я, конечно, не так расстроилась. Просто снова захотелось реветь. Разве не символично, что даже автобус от меня ушел! Я еле сдерживала слезы и, чтобы отвлечься, стала смотреть на свой туго набитый чемодан. Я собралась с силами, чтобы обогнать толстяка и добежать до остановки быстрее, чем он, и ни чуточки не задыхалась. И еще вспомнила, как увидела в зеркале отходящего автобуса ухмыляющееся лицо шофера. Он что, смеялся над нами? Или мы так комично выглядели рядом: толстяк и Жирафка, прямо Пат и Паташон?

— На конечной остановке они будут играть в карты, а мы тут загорай, — пробурчал толстяк и достал вчерашнюю «Вечерку».

Этот автобус был последним из потока в час «пик», я посмотрела расписание: недавно ушли два, а до следующего не меньше двадцати минут. И это в лучшем случае, поскольку еще не кончились каникулы, когда количество автобусов уменьшается, а интервалы между ними увеличиваются. Да и кто в такой дыре ездит по расписанию? Вот если бы случилось чудо. А в чудеса я больше не верю. Для меня все чудеса окончились мини-баскетболом. Однако разве не чудо, что я оказалась в таком положении? Может быть, я еще должна судьбу благодарить?

Вот-вот опять слезы из глаз потекут, но стоит представить плачущую Жирафку, возвышающуюся над толстяком на покинутой остановке… Надо придумать более веселый предмет для размышлений. Ну, например, где побывал вместе со мной этот чемодан и чему так завидовала Милуш. Можно, конечно, подумать и о перспективах, о том, что будет. Но что было, то ведь было! И этого у меня никто не отнимет.

Чемодан я купила перед поездкой в Лейпциг. Этот ярмарочный город нам подарили случайно — мы последний год играли в младшей группе, и вдруг нам удалось победить сильную команду из Брно. Мы жили в парке, точнее, в лесопарке, каждое утро там тренировались, и вокруг нас ездили велосипедисты. Велосипедные дорожки шли вдоль шоссе, и мы завидовали немецким девушкам черной завистью.

— Мама не хочет покупать мне велосипед, потому что на нем негде ездить, — пожаловалась Пимча, которая жила в Ечне.

— В этом году я была с отцом в Дании, там так много велосипедистов, — похвасталась Мадла. — Как-то мы остановились на перекрестке, полицейский перекрыл движение, и я страшно удивилась, когда мимо нас проехала женщина на велосипеде, помахала ручкой — и все: это была королева.

Главное, мы в Лейпциге пользовались прекрасным спортивным комплексом. Там было все, что душе угодно: спортзалы, столовые, бассейны, все под боком. Вот где тренироваться, а не бегать из одной пражской школы в другую и отнимать места у школьников!

Потом была Познань. И там мне все понравилось, особенно козлики на ратушных часах и кафе на тротуарах. А фантастическое по вкусу мороженое, которым мы буквально объедались!

В Москве мы подружились с соперницами. Город, на мой взгляд, чересчур разбросанный. Зато на Арбате так красиво! В это время отцветали тополя, и тополиный пух носился в воздухе.

— Смотри, они его поджигают! — выкрикнула Ивета и сама стала искать спички, чтобы тоже этим заняться. Спичек не было — наши тренеры не курят, пришлось одолжить у одного парня, который сидел прямо на тротуаре и с помощью карманных шахмат разыгрывал партию.

Ленинград еще красивее. Когда я вышла к Неве (вообще-то на воде я не очень хорошо себя чувствую), то была потрясена. Столько воды! Когда смотришь на Влтаву, видишь, какая она серебряная, какая чистая (или это только кажется), сколько в ней купален, и все больше и больше становится лебедей, но Нева — это же настоящий водный поток!

— Наконец-то чувствую себя маленькой, — говорила я на набережной. — Когда я иду вдоль парапета, то при своих без малого двух метрах ощущаю себя такой ничтожной и незаметной на фоне этой водной массы, которая так быстро течет мимо.

— Представьте себе: белая ночь, я сижу на белом стульчике и ем мороженое, — вещала Дулина.

— И еще хорошо бы, чтобы кто-то рядом держал меня за руку, — откликнулась Габина. Она уже тогда думала о парнях, но никому в голову не приходило, к чему это приведет.

— Дай ей мороженое. Может, оно и охладит ее мечты, — подвела итог Павла.

Даже высказываясь по мелочам, она репетировала роль капитана команды. И она бы стала капитаном, если бы дорогу ей не перебежала Ивета.

Венгрия… От нее остался только лебедь на чемоданной наклейке. Сейчас придет автобус, и мы поедем во Флоренц, а потом марш-марш через разные мелкие городишки на границе до Валика. Да, друзья-товарищи, побывала я в роскошных местах, о которых мечтала Милуш, а теперь еду в дыру.

Я взяла чемодан и зашла в здание автовокзала (удача, ждать пришлось всего двадцать шесть минут). Теперь уже не так одиноко, толстяк тоже может перевести дух — ведь он бежал, будто за ним гнались. А ехать-то недалеко — как на другой конец Праги. Вот чудак!

Помогла женщине с коляской, пообещала, что прорвусь к компостеру и пробью ей билет, — может быть, добрые дела спасут меня от грустных мыслей. Лучше поработать в давке локтями, чем размышлять о горестной судьбе. И так переусердствовала, что не позаботилась о сидячем месте, в результате чего ехала в междугородном автобусе стоя. Главным образом потому, что мне не понравилось поведение отдельных представителей молодого поколения из города Валика, которые не уступили места пожилой женщине и женщине с ребенком. Вот какой уровень культуры! А как на меня смотрят (я услышала явно предназначавшиеся мне шуточки о том, какой прекрасный воздух на вершинах гор)! Надо постепенно привыкать к тому, что там, куда я приеду, все время придется торчать на виду. То, что теряется в большом городе, в малом бросается в глаза. Мысль малоутешительная, похоже, повторится все, что было в раннем детстве. Хуже то, что была и другая жизнь. А теперь я выросла. Без малого два метра.

— Когда у вас начало? — спросил кто-то сидящего рядом.

— Как у маленьких, первого сентября. Ничего хорошего в этой школе не вижу, что бы брат ни говорил. Подумаешь, школа для одаренных — чепуха! Надо было ехать в Брно или куда-нибудь еще.

Ну и дурачье! К счастью, оставалось недолго. Междугородный дальше не пойдет, надо пересаживаться на местный, а он уж повезет меня к чертям на кулички. Если там не останавливается пражский скорый, то можно представить, что это за дыра.

И как всегда, когда я чувствую себя несчастной, мне хочется есть. Я пошла в буфет. Выглядел он не особенно привлекательно. Его, видно, сто лет не ремонтировали. Вокруг высоких столиков, заставленных грязными тарелками и недопитыми стаканами, теснились в полумраке явно подозрительные личности. Такие заведения не в новинку; когда мы ездили, кормили нас не только в ресторанах, но и в забегаловках (нам, конечно, только лимонад), но такой жуткой я еще не видела. В прежние времена посетители были просто чужие люди, но сегодня среди этих «милых» мужчин были явно будущие сограждане!

С отвращением я проглотила остравскую колбасу, жирную и чуть теплую, пожалела, что не взяла в дорогу приготовленную мамой еду.

— Я тебя отвезу. Посмотрю, что тебе понадобится, а потом пришлю, — сказала она.

— Если бы ты предлагала это от чистого сердца, я бы согласилась, — отказалась я, и довольно невежливо.

— Ты что же думаешь, теперь ты можешь позволять себе все? — рявкнула Милуш.

В конце концов, она вела себя по отношению ко мне приличнее всех, и за это я еще должна быть ей благодарна.

— Ничего, ничего, не буду я портить твоих деток, можешь их лепить по образу и подобию твоему. Главное, не забудь довести до их сведения все рекомендации Любошека по полевой почте!

Опять я ввязалась в перепалку, но потом взяла себя в руки.

— Когда сама влюбишься, по-другому заговоришь, но это, похоже, тебе не угрожает.

— Тебе долго придется ждать, сестричка! Любовь никогда не входила в мои планы, а если бы и входила, то в захолустье, куда вы меня отправляете, будет богатейший выбор — ведь там самый завалящий парень двухметрового роста, потому-то вы меня и выпихиваете.

— Мы в первую очередь заботимся о твоем здоровье, там климат, воздух, — защищалась мама.

— Да брось ты, она нарочно играет у нас на нервах, — успокаивала маму Милуш.

А почему бы мне так себя не вести? Конечно, у меня с уст не розы слетают, но пусть узнают, почем фунт моего лиха.

— Я скоро к тебе попасть не смогу, — уговаривала меня мама, — и еще неизвестно, как ты уживешься с Марией.

— Ты только не забудь ее предупредить, — Милуш сменила фронт атаки, — с кем она будет иметь дело: с самовлюбленной, избалованной соплячкой…

— Мила!

— Знаю, знаю, она теперь больна, но другой от этого не стала. И скажу я тебе, мама, хлебнут с ней в новой школе горя! — добавила моя сестра.

При этих словах я хлопнула дверью и вышла на лестницу. Мама, наверное, с отчаянием смотрела мне вслед.

— Не знаю, может быть, я что-то сделала не так. У меня такое чувство, что я поступила, как царь Ирод. И ведь ты сама знаешь, это неправда.

Надо было, конечно, пожалеть маму и не мучить ее больше, но разве можно так со мной поступать? Все у нее получается, ученики от нее без ума, взрослые тетки, которых она тренирует, тоже. А на электротехническом факультете девушек-студенток почти нет, так что и за папу ей бояться нечего. Вот так обстоит дело. Почему бы меня не выкинуть? Можно и выкинуть!

— Обо мне никто никогда и не заботился, — заметила я с лестницы.

— Разве? У тебя был Дуда, Мартин, рядом жила Ивета, и я всегда знала, где ты и что делаешь. А в других заботах ты уже давно не нуждаешься. И самостоятельность, которую ты приобрела, тебе всегда в жизни пригодится. И, возможно, очень скоро. С Милой было намного хуже — она уже в институте училась, а без меня шагу сделать не могла.

— Ну ладно, ладно, только поеду я одна. Если что-то будет нужно, напишу.

Я не представляла себе, как мама вернется домой, но не рискнула высказать это вслух. Она бы бог весть что думала по дороге, и вдобавок она неважный автомобилист. Стоит с нею попасть на развилку дорог, и мама будет выяснять, как ехать в Бероун — прямо или направо. Часто не доливает в машину масла, а несколько раз мы «загорали» потому, что в радиаторе было мало воды. С ее точки зрения, это папина забота: раз уж ему нравится лежать под машиной, то пусть А следит за всем, что нужно (а я думаю, что ему стыдно откровенно отдыхать дома по воскресеньям после обеда, вот он и лезет под машину). Теперь хотя бы мама не будет садиться за руль у меня на глазах, и я не буду понапрасну беспокоиться по этому поводу. Хоть какая-то польза от моего отъезда!

Другого утешения я найти не могла. С удовольствием бы съела грушу — их было видимо-невидимо на полке, висящей на честном слове за закопченной буфетной стойкой. Сочных, облепленных осами. Куда там наши груши «александра»! Они остались с той поры, когда отец увлекался селекцией, скрещиванием, но каким-то чудом дожили до наших дней. И когда они созревали, я приносила целую корзину на всю команду. Почему все время об этом думаю?

Я стояла, возвышаясь над четверкой, которая на обшарпанном чемодане играла в карты. Пора бы мне все прошлое выбросить из головы! Мне так и хотелось сказать этим картежникам, что они похожи на сумасшедших. Наши одержимые баскетболистки играли только в канасту, и то потому, что настоящие азартные игры Дуда запретил.

— Такие дубины вымахали и привлекаете к себе ненужное внимание! По вам окружающие судят обо всех спортсменах, а азартные игры в карты — не самое благородное времяпровождение, — всегда говорит Дуда. — Это для мужиков, сидящих с трубками в зубах по пивнушкам.

Но игра продолжалась. Раз нельзя ни пить, ни курить, надо каким-то образом показать, что мы уже взрослые и самостоятельные. Играть девочек научила Дулина; у нее три брата, так что школу за карточным столом она прошла прекрасную.

Когда мы были в дороге, все убивали время по-разному. Карты, кроссворды, Итка всюду возила с собой гитару, я сама знаю уйму походных песен не хуже заядлого туриста, хотя никогда не сидела у костра. И костер-то я видела только в саду, когда жгли сухие листья и сучья.

У Мадлы был магнитофон, Павла вязала или вышивала, Ухо, само собой разумеется, читала детективы. А Пимче стоило куда-нибудь примоститься, как она засыпала. В любом положении, сидя и стоя.

Опять я о том же! Что же, я постоянно буду цепляться за этот баскетбол? Неужели все мне будет о нем напоминать? И прошлое не перестанет меня преследовать и причинять боль? Вот сидит девушка, которая кусает ногти, как Шарка…

Я глубоко вздохнула, поморгала, чтобы задержать готовые пролиться слезы, и стала прислушиваться к разговору двух девушек, похожих на маминых воспитанниц. «Ну конечно, ватрушки надо печь именно по моему рецепту, это такой замечательный рецепт!»

А вон та курточка, сшитая из джинсовой ткани? На нее бы сразу обратили внимание Дулина с Миркой, им бы тут же захотелось понять, как сделать такую же…

А вот целая группа девочек лет по десять, у одной из них включен транзистор, который играет песню «Девочки из нашей школы». Неужели это старье до сих пор исполняют?

А малышки слушают с таким восторгом, с каким Мадла подражает Роттеровой, которая, по ее мнению, и поет, и держится на сцене как настоящая дама. Мадла вообще великий ценитель светских манер. А у нас транзисторы давно вышли из моды; помню, Карина таскала — она была старше нас, а когда подцепила на танцах какого-то хоккеиста, сменила транзистор на портативный магнитофон. Уж лучше Мадлины наушники, они, по крайней мере, никому не мешают.

Давно пора успокоиться — воспоминания доконали меня, и я полезла за платком, чтобы вытереть глаза, делая вид, что сморкаюсь. Автобус вдруг ни с того ни с сего резко затормозил. И лишь давняя привычка не терять равновесия помогла удержаться на ногах.

— Черт! — вырвалось у меня.

— А, понятно, — оценила ситуацию одна из моих попутчиц, — это старая Маржица проголосовала.

И вот с характерным шипением открылась задняя дверь, и в салон протиснулась неуклюжая бабка с сумкой на колесиках. И тут же закричала шоферу:

— Не торопись, у меня еще корзина с цыплятами!

— Хоть бы яичко подарила, бабушка, — бросил шофер через плечо.

— Тут же нет остановки! — удивилась я.

— Ну и что? — отреагировала одна из пассажирок. — Разве мы не люди?

Возражать я не стала.

Но поняла, что будет много хуже, чем я предполагала. Сюда, в горы, цивилизация еще не проникла.

Глава 9

— Как тебе у нас нравится? — спросила Мария. Она зашла ко мне выпить кофе и покурить.

— Когда мы одни, зови меня Марией, — предложила она. — Ты уже большая, да и я не такая уж старая, чтобы называть меня «тетей».

Что я должна была отвечать? Что я не турист? Что никогда не привыкну жить здесь, что никогда не примирюсь?

— Я видела много городов: и больших, и красивых.

— Извини, вопрос был не очень умный, потому что ты еще живешь прошлым. Но учиться в гимназии в небольшом городе совсем неплохо. Тебя ждет выбор факультета и поступление в институт. Начать в маленьком городке и потом вылететь в большой мир — вполне обыкновенная вещь.

— Разве астматички летают?

— Да не погружайся ты так в свое несчастье, ни к чему путному это не приведет. Вот увидишь, плохое обернется хорошим. В мире есть драмы и трагедии пострашнее, девочка. Класс у тебя удачный, там есть очень хорошие ученики, тебе повезло. И есть куда пойти потанцевать. Твоя мама всегда говорила, что в маленьких городках ходить на танцы намного приятнее. Она всегда повторяла это, когда водила на танцы Милу. Пойдем как-нибудь вместе. У меня ведь мальчики, их-то сопровождать не требовалось, а с тобой я бы пошла, — конечно, не танцевать, а в качестве провожатой и опекуна.

— Я не хожу на танцы.

— Почему?

— Объяснять ей, что ли? Баскетболистки всегда ходили вместе и без сопровождающих! Меня мама на танцы не водила. Мама Терки работает в молодежном клубе, у нас всегда были пригласительные билеты, и в очереди нам стоять не приходилось. Ивета приводила мальчиков. Это было, конечно, нетрудно, и в «Минерве» часто устраивали танцы. Наши мальчишки-баскетболисты на площадке нам в подметки не годились, но для танцев вполне подходили. Кроме того, в «Минерве» есть прекрасные волейболисты, и у нас был большой выбор длинных парней. Здесь, скорее всего, такого длинного ни одного не найдется. А подпирать стенки и простаивать в углу мне совсем не интересно. Да еще мозолить глаза всем мамашам. Даром, что я не отсюда родом, они быстро узнают, почему я оказалась здесь, будут судачить, жалеть меня, — нет, тысячу раз нет!

Рано утром Мария отвела меня в школу. Школа находилась в парке. Слева стадион, вполне приличный, с баскетбольной площадкой, тоже вполне приличной, как я успела заметить. Мне казалось, что корзины с жалостью смотрят на меня, и я чуть не расплакалась…

Мария обратила мое внимание на то, что здание школы старинное, ему около ста лет, построено в сецессионном[14] стиле. Цветные витражи на дверях, орнаменты из лилий и лент, паркетные полы, мозаика, двойные сходящиеся лестницы с галереями наверху. Однако архитектура не моя стихия. Я к ней вполне равнодушна.

— Когда бывает последний звонок, выпускники выбрасывают с галерей тетради и учебники, кричат, устраивают черт знает что, но и мы были такими.

Если она намеревается купить меня своим великодушием и снисходительностью, то глубоко ошибается, товарищ профессор Мария!

Директорша произвела на меня жуткое впечатление. Старуха с волосами цвета плесени, а глаза смотрят в разные стороны. Это, наверное, перст судьбы: у директора в моей прежней школе тоже был неуловимый взгляд. Надеюсь, она не будет у нас преподавать, потому что мне становится плохо, когда меня спрашивает педагог, которому нельзя посмотреть в глаза. Да что я говорю, какое уж тут учение!

— Я надеюсь, что из-за занятий спортом у тебя не слишком большие пробелы, — сказала директорша, подавая мне руку и глядя при этом на меня снизу вверх. — От проверочных испытаний мы решили воздержаться — ведь у тебя нет задолженностей за первый класс гимназии; будем надеяться, что ты без труда догонишь остальных.

Держите меня! Что она говорит! Это я-то должна догонять? Первым условием мамы и Милуш было, чтобы я из-за занятий спортом не пропускала уроки в школе и не отставала. И Дуда скандалил из-за каждой тройки. Конечно, бывали случаи, когда мне приходилось усиленно заниматься, чтобы получить по какому-нибудь предмету «четыре» или «пять», но обычно было достаточно услышанного на уроке. Хотя приходилось и пропускать их из-за поездок, все равно материала уроков мне было довольно, чтобы учиться почти на круглые пятерки. Но теперь эта проблема отпадает! Или, может быть, у них в школе какая-нибудь особая программа?

Потом директорша вызвала классного руководителя. Интересно, классный руководитель — мужчина! У нас в гимназии был один, да и то куда-то пропал. Я посмотрела расписание, висевшее на стене кабинета. Здесь, оказывается, полно мужчин. Надеюсь, они не все предпенсионного возраста?

— А, так вы и есть та самая спортсменка? Как ваша фамилия? — Он повторил за мной «Сохорова», и моя фамилия прозвучала в его устах как оскорбление.

Когда мы с ним шли по длинному коридору и по ступеням чугунной лестницы, он, однако, не строил из себя этакого снисходительного педагога — я таких перевидала целый воз, начиная с мамы.

Мы вошли в класс. Он представил меня как новенькую и указал мне место, — естественно, на последней парте. Рядом с очкариком, стриженным «ежиком», широкоплечим, как профессиональный пловец. Значит, тут есть и бассейн. Но вряд ли крытый.

Я написала на бумажке: «Я Гелена, звать можно Лени. Можно также Жирафка» (все равно кто-нибудь додумается до этого прозвища, так пусть оно лучше исходит от меня). И пододвинула эту записку.

Он приписал только одно слово: «Томаш». И больше ничего.

Я поняла, что хотя Мария и была озабочена, сойдусь ли я с новым коллективом и не будет ли у меня проблем с классом, она не готовила класс заранее к моему приходу. Томаш был законченный индивидуалист. Даже прозвище Жирафка он не пустил дальше. Прозвища тут вообще были не в ходу. Ну и подумаешь, я никогда никому в товарищи и друзья не навязывалась…

Прошли первые дни, уроки по большей части носили чисто организационный характер, а потом уже у меня как-то не хватало времени смотреть по сторонам. Мы обычно во время тренировок жаловались на трудности в школе, но на самом ли деле они были столь серьезными, как у меня сейчас?

Учительница биологии вошла в класс с большим букетом цветов.

— Друзья, надеюсь, задание будет для вас совсем легким.

— А мы изучали только неживую природу, — шепнула я Томашу.

Томаш пожал плечами.

— Ну, это что-то вроде упражнения. Нужно дать описания цветов.

Ничего себе описание! Описать, конечно, можно — что я, писать, что ли, не умею? Это не математика, где можно не успеть… Я как будто различаю лекарственные растения! Оказывается, я не знала, что некоторые из них принадлежат к семейству подснежниковых. Я еще кое-что помнила о лекарственных травах, делая салаты. Милуш мне еще весной все подробно рассказала, делая салаты. Однако я даже не подозревала, что мать-и-мачеха полевая относится к семейству фиалковых, и ничего не знала о ее применении в фармакологии. Гвоздика была мне знакома, но я тщетно пыталась вспомнить что-нибудь о хлопчатнике. Когда Мила ходила со мной по лугу и с профессиональным восторгом называла растения, мне было скучно. Если вначале я еще как-то выносила пояснения Милы, то вскоре решила, что уже стара для этого и пусть она учит своей премудрости собственное потомство.

— У вас что тут, биологическая специализация? — спросила я на перемене Томаша.

— С какой стати?

Он даже нисколько не удивился. Тоже мне всезнайка! Однако я заметила, что многие писали еще дольше, чем я. Попросить Милу — пусть пришлет атлас растений… Не отставать же от этих задавал!

Следующий удар нанесла Мария:

— Так как в каникулы вы, естественно, занимались одной лишь историей, то не будем сегодня особо утруждать себя, только кое-что освежим в памяти. А вдруг вам когда-нибудь придет в голову поразить лицо противоположного пола своими глубокомысленными изысканиями? Итак, пишем: «Путник, когда ты направляешься в Лакедемон, знай, что мы лежим тут, свершив то, что велел нам долг»; «Alea jасtа еst», «Niс Rhodos, hiс saltа»; «Идти в Каноссу»; «В царстве короля Гольца за копеечку овца». Этого на сегодня достаточно.

— И что с этим делать? — снова спросила я соседа.

— По каждому пункту написать все, что ты знаешь: кто, когда, где, почему сказал это или почему мы так говорим.

— Понятно! — ответила я не слишком уверенно. «Путник, когда ты направляешься в Лакедемон…»

Что-то знакомое… Сначала было сражение, все, конечно, погибли. Где же это было? В Греции. Лакедемоняне — это греки, а точнее, спартанцы. Но если кто-нибудь полагает, что я еще что-то знаю…

— В 481 году до нашей эры персы под предводительством Ксеркса напали на Грецию. В бою под Фермопилами спартанцы прославились вместе со своим царем Леонидом, — прошептал Томаш, увидев, что мой лист бумаги девственно чист.

— Что там у вас? Томаш, меня интересуют знания Гелены, а не ваши, — проговорила Мария.

Прошу прощения, товарищ профессор Коутная, мама тоже умеет так говорить?

«Alea jасtа еst». «Жребий брошен!» — сказал Цезарь при переходе Рубикона. Как это я могла забыть? Мама у меня тоже ведь преподает историю. Так что же там дальше-то было? И когда — я тоже позабыла. А что с этим Родосом? Понятия не имею. Знаю только, что «Alea» — это не сальто. В Каноссу шел какой-то Генрих. Но к кому и зачем? А король Голец — это, конечно, чешская история. Кто он такой? С какой стати о нем говорят? Черт его знает!

Потом была география. Смотри-ка, еще мужчина. И до пенсии ему далеко. Вполне спортивный, преподает еще и физкультуру ребятам. Я и раньше думала о таком варианте; если в худшем случае мне не удастся стать тренером и придется идти в педагогический, то такое сочетание предметов было бы приемлемым — физкультура и география. За границей я всегда покупала путеводители, карты, планы, открытки, все это я хранила в надежде, что когда-нибудь пригодится. Мама тоже собирает и хранит нужные ей материалы: журналы, книги, вырезки. География мне всегда нравилась, я с удовольствием собирала атласы, карты автодорог (какое-то время это было папиной страстью: заранее изучить маршрут будущей поездки, рассчитать расстояние, узнать обо всех достопримечательностях района). Словом, география всегда была моим любимым предметом, и на уроках я чувствовала себя так же уверенно, как на спортплощадке.

Географ был местный житель, ученик Марии, и поэтому задание ответить, что такое «эмментальский сыр» и «брюссельские кружева», меня не удивило. Ладно, не глупее я других, постараюсь все расписать о швейцарском земледелии и бельгийской промышленности. Ну а то, что майолика как-то связана с островом Майорка, я узнала, только подглядев у Томаша. Но я этим не воспользовалась. Не списала и то, что Бангка и Биллитон — острова в Индонезии, где есть месторождения цинка. Он еще что-то там писал. Нет, не в моих привычках жить чужим умом. Подсмотреть, как пишется то или иное слово, переписать математический пример, который я заведомо не успею решить, — это одно дело. Но списывать все подряд — это уж извините! И здесь я своих привычек менять не собираюсь.

Уроки идут дальше. Математик, по-моему, сумасшедший. С химией тоже возникнут трудности. Читает ее, естественно, директорша. Смотрите-ка, маленькая, старенькая, а прет как танк! Задаст она мне работы! Все это меня мало вдохновляет. Да, плохи мои дела. После краха всей карьеры! Если я не хочу такого же в школе, надо заниматься по-настоящему, и не из трусости: сама по себе учеба не имеет для меня никакого смысла. Но позволить, чтобы какие-то деревенские смотрели на меня свысока? Этого я просто не перенесу. Нельзя не признаться: я была уверена, что без особого труда утру им всем нос. Об этом и речи быть не может. Ну что ж, придется принимать меры — плестись в хвосте я не привыкла.

Оставался чешский язык. Дома к этому предмету относились серьезно.

— Ты не будешь у меня говорить, как дикарь. И хотя мне известно, что ваше поколение стыдится открыть рот и сказать что-то правильно, ты должна, по крайней мере, знать, как надо говорить. Вот прочти еще раз «Храм» и выучи наизусть. Это стихотворение написал Илек. А возможно, тебя когда-нибудь заинтересует и грамматика. Во всяком случае, я надеюсь на это. А вот еще замечательная книжка — «Господин учитель любит свой класс»; она прямо как учебник чешского языка, хотя это и перевод и действие происходит в Америке.

Потом мама рассказала мне кое-что о различных видах сленга, и это мне очень понравилось. Но больше всего меня забавляло, когда дома спорили о чешском языке.

Как-то папа спросил, как правильно писать какое-то слово: ему нужно было для лекций. Мама вначале дала точный и обстоятельный ответ, а потом сказала, что, может быть, это слово пишется совсем по-другому. Так как папа подходил ко всему с чисто научной точки зрения, его это возмутило. Мамину грамматику он назвал «эмоциональной», мама возразила, конечно, в спор не могла не вмешаться Милуш, и началось… Это был еще один шумный разговор в нашем доме.

А тут все мертво. Приду — Мария или варит, или проверяет контрольные, или читает. Иногда даже скажет что-нибудь умное. Но все равно мертво.

Наш классный руководитель Гаврда, учитель чешского языка, мне не страшен. Ни со своей грамматикой, ни с литературой. А что бы я делала — в автобусе, в поезде, вечером в спортивном зале, дома (пока не засыпала мертвым сном), — что бы я делала все это время, если бы не было книг? Конечно, для такого случая лучше всего детектив. Я их, разумеется, читала, но не так, как Ухо. И, конечно, Божену Бенешову с Боженой Немцовой не спутала бы.

— Посмотрите на эту спортсменку, — улыбнулся он. — Она, оказывается, знает Божену Бенешову! — Похоже, мой баскетбол еще кому-то жить не дает (жаль, что у меня не будет возможности обратить Гаврду на путь истинный, как в свое время Матульду)! — А вам известно, кто привел Бенешову в литературу? Смотрите-ка, она знает! Да, Ружена Свободова. Вы очень образованы, Сохорова! — Он снова произнес мою фамилию, точно ругательство.

— Ну что же, а если поставить вопрос таким образом — это, конечно, вне программы: вспомнить как можно больше имен и фамилий других писательниц, да и писателей тоже, причем вместе с псевдонимами, и пояснить, при каких обстоятельствах тот или иной писатель принял свой псевдоним. Светлик, это вам задание к следующему уроку, а ваша образованная соседка вам поможет, но чтобы не слишком утруждать себя, ограничьтесь прошлым веком.

Томаш взглянул на меня без всякой радости.

— У меня скоро концерт, я должен готовиться.

— Я сделаю, — сказала я самоуверенно, но не слишком искренне. Теперь придется покопаться в книгах по истории литературы, в энциклопедии — ничего себе задача! К счастью, у Марии полно таких книг.

Я, конечно, помню Безруча, Сташека, Врхлицкого, но есть еще Томайер — Р. Е. Ямот. Конечно, мама — хороший педагог, я сама никогда бы не запомнила. Но она помогла мне выучить все это при помощи анекдотов Алариха о докторах. Все равно, в этой школе очень странная методика обучения.

— Ты так думаешь? — удивилась Мария. — Мне и в голову не приходило. Я просто полагала, что если расскажу что-нибудь интересное, что-нибудь занимательное, то события и факты запомнятся легче. Наверное, и твоя мама так же думает.

— А я считала, что везде одна и та же программа.

— Тебе, может быть, неясно, что требуется знать по программе?

Не могу же я доставить ей радость и признаться, что для меня всего слишком много? Ладно, если они справляются, то, наверное, я тоже смогу. Тем лучше, а то чем бы мне себя занять? Ну, например, в это время я всегда собиралась на тренировки. Мяч в сетку, в сумке наколенники, три майки: красная, синяя, желтая, тренировочная обувь. Если бы я попала в высшую лигу, то все это было бы фирмы «Адидас», но лучше об том не думать. До сих пор майки и трусы мне шила по журналам Милуш, причем так, что никто бы не отличил их от фирменных, даже Мадла похвалила. Милуш сшила мне даже зимнее пальто — не пальто, а перину. Нам ведь часто приходилось ждать автобус в мороз. Очень теплое пальто. О баскетболе у меня прекрасные воспоминания, но к ним надо прибавить темноту, ветер, ночь — из-за одного этого можно было бы бросить играть. Но какое это сейчас имеет значение? Зато я до сих пор помню расписание первых автобусов и трамваев, точно рабочие и шлюхи. Теперь бы меня не раздражал вечный холод в спортзалах! О боже, какая была стужа в «Мотоле» во время новогодних соревнований! Даже Дуда дрожал, как девочка со спичками у Андерсена. А у нас, пока мы не разогреемся, зуб на зуб не попадал.

— Главное, дамы, — это не прокусить язык. Лени, надень свою перину, а то твоя мама меня разорвет.

Теперь уже не разорвет его моя мама. Теперь все мое отличие от других будет состоять только в том, что я — Жирафка. И больше ничего выдающегося во мне нет. Сестра Мирки какое-то время играла в симфоническом оркестре, они тоже выезжали в лагеря труда и отдыха. Как-то мальчики их спросили, почему у всех скрипачек под подбородком отметина. Наш рост — такая же отметина. Однажды к нам на тренировку должна была приехать корреспондентка из газеты. Но получилось так, что она толком не договорилась с Дудой и не знала точно, куда ехать. Однако на трамвайной остановке она увидела нас, и ей оставалось лишь следовать за командой. Когда-то, если идти за мной, можно было оказаться в спортивном зале, а теперь только в обычном многоэтажном панельном доме. Это я, которая от рождения привыкла к простору, к дому с садом, я теперь живу в обычном многоэтажном панельном доме! У нас никто никому не мешал — было столько места, хоть в мяч играй. Да, заслужила я хорошее житье!

Как я ни старалась, мучения мои продолжались. Баскетбол. Баскетбол. Один только баскетбол. Тренеры. Команда. Ведь меня больше ничто не интересует! И ни о чем, совершенно ни о чем больше не могу думать. И какая же чудовищная несправедливость, что это случилось именно со мной!

— Сохорова, вы там не заснули? — долетел до меня откуда-то ядовитый голос классного руководителя. — Это сочинение о ваших новых соучениках и товарищах вам придется все же написать, хотя, конечно, я не жду от вас никаких глубоких суждений.

Они засмеялись. Дешевые шуточки! Только сейчас я заметила, что на доске написана тема сочинения: «Наш класс (портреты и характеристики)». Ничего себе! Что я могу написать? Что они все для меня на одно лицо? Без цвета, без вкуса, без запаха, как говорит наша директорша-химик, стоя в лабораторном халате за кафедрой в кабинете. Я и так для них высокомерная пражанка. Я это чувствую. Да еще спортсменка. Никто в лицо мне это, конечно, не скажет, но из кое-каких намеков я поняла, что они рассуждают так же, как наша Милуш: спортсмены годятся только для стадиона, а для других надобностей у них не хватает в мозгу серого вещества. И ведь никто из них не поймет, что спорт уже давно не только спорт, но и политика. Политика и реклама. Очень действенная, так как обращена к массам и понятна им. Какой-нибудь футбольный болельщик где-нибудь в Южной Америке никогда в жизни не слышал и не услышит о Гейровском или о каком-нибудь другом нашем писателе девятнадцатого века. Но футболист Планичка для него имя. И он, конечно, знает, что Планичка из Чехословакии, хотя для него Чехословакия нечто вроде Северного полюса. Тренеры всегда нам это говорили, но говорить надо было не нам, а всем этим провинциалам с нашей Милуш во главе.

— А знаете, Сохорова, лучше вы напишите о тех, кто вам ближе, и мы с вашей помощью тоже познакомимся с ними. Пишите о спортсменах.

Это какой-то особый талант — оскорблять самым безжалостным образом! Естественно, что в классе все смеялись. Этого ты от меня не добьешься, Гаврда проклятый! И что бы Мария ни говорила, будто одинаковая программа допускает различную методику обучения и различные способы опроса, все это ерунда. Но берегись, Гаврда! Я отомщу тебе и всем вам. Всем нос утру! Я напишу это сочинение так, чтобы вы лишний раз задумались, как вы несчастны, чего лишены и какими бы могли стать, если бы занимались спортом.

Как ни странно, Томаш уловил мое состояние.

— Представляю, как он будет читать твое сочинение!

— У вас что же, тут читают вслух сочинения?

— Только те, которые Гаврда сочтет достойными. Ужасно. Я была абсолютно без сил. Одна против всех.

Никого не знаю, ни в чем не разбираюсь.

Глава 10

— Привет всем, это вернулась я!

С этими словами, пропетыми на мотив даже мне знакомого марша из «Аиды», входила во второй класс «Б» (раньше я всегда была в классе «А») незнакомая девушка. Длинная, толстая коса, заплетенная из слегка волнистых волос (я со своими перышками и на хвост волос бы не набрала), небрежно брошенная через плечо, ниспадала на целую груду синих коробочек с лазненскими вафлями.

— Берите скорее, а то выроню! — Она быстро раздала коробочки в протянутые руки и села на вторую парту у окна.

Классный руководитель Гаврда, который пропустил ее в дверь, комментировал появление этой девицы по обыкновению насмешливо, но все же, как мне показалось, без своей обычной ядовитости.

— Что же, появилась Моравкова, на нашей улице праздник.

— Главный врач шлет вам привет и очень хочет вас видеть.

Когда она встала, я заметила, что хоть она и не такая красавица, как Ивета, но вполне хорошенькая. Тонкие черты лица, большие глаза — они еще больше увеличились, когда она, оглядывая класс, заметила меня возле Томаша. Лидерша, звезда класса удивилась, что появился кто-то, о ком она не знает.

Не так уж она и хороша. А когда на перемене ей еще раз устроили торжественную встречу, она вообще перестала мне нравиться. Я правильно угадала, что она здесь главная, а я таких никогда не переносила. В команде такое место я занимала в силу своих способностей, в школе из-за баскетбола у меня не было возможности претендовать на исключительное положение.

Мне всегда внушали отвращение те, кто стремился занять особое место как среди учеников, так и среди учителей — в этом я видела какое-то пренебрежение к остальным. Кто эта девочка? Дочка какого-нибудь местного вельможи, скажем директора текстильного объединения или чего-нибудь в этом роде? Одному она окажет одну услугу, другому — другую, но всегда найдется кто-то, кто перебежит ей дорогу, и в результате получится Мадла, разве что без наушников.

— Надеюсь, вы меня тоже угостите вафлей? — дружески произнес учитель чешского языка. — Да нет, зачем же так много? Одной достаточно. Вы, наверное, всласть посплетничали на мой счет с Чендой, но я предполагаю, что вам самим было стыдно тех языковых суррогатов, которыми пользуется сегодняшнее студенчество. Интересно, друзья, что через двадцать лет вы будете говорить следующему поколению?

Вижу, чешского языка сегодня не будет. Все ели вафли. Когда коробочка пришла на нашу парту, Томаш предложил и мне, но я отказалась. Так задешево меня не купишь! Стоял шум. Из разговоров я поняла, что Ева Моравкова была с матерью (как каждый год в сентябре) в Марианских Лазнях. Я о таком и мечтать не могла, вдобавок сентябрь — разгар сезона, туда и попасть-то в это время не просто, и если девочке разрешают пропускать школу, чтобы сопровождать мать, значит, ее отец занимает какое-то особое положение. Похоже, в классе таких больше нет, вот она и лидер.

Томаш, конечно, личность, но он всецело погружен в себя — в этом я уж разобралась. Учиться ему не составляет труда (я огорчилась, что с чешским языком у него дело обстоит лучше, чем у меня, а я-то собиралась на этом предмете взять реванш). Не могу забыть, как он удивился, что я не знаю ответов на идиотские вопросы здешних учителей. Все свободное время он тратит на шахматы и фортепиано. Разве это нормально для парня его возраста?

Если он с кем-нибудь общается, то только с Романом. Тот тоже ходит в шахматный кружок. Говорят еще, он блистает на уроках французского языка. Об этих его успехах я знаю только понаслышке: французским языком занимается другая половина класса, мы изучаем английский. Роман часто вставляет в разговор отдельные французские слова и выражения, спрягает чешские глаголы на французский лад. Мало того, он еще обожает оперу, собирает старые и новые пластинки и знает наизусть все арии (Ева объявила, что свою вариацию на тему «Аиды» она посвящает Роману). По-моему, это подошло бы для телевизионных викторин, но для гимназии!.. Этот Роман, кажется, хочет поступать в консерваторию…

Михал — ни рыба ни мясо. При малейшем волнении (например, когда его вызывают к доске) дергается и заикается. Ирка — маленький, болезненный, его все зовут Иржичек, иногда мне даже кажется, что он завидует моему росту. Я очень сочувствую, но мне еще как-то не пришлось сказать ему, что мой высокий рост — тоже не мед.

Имеются еще два Карела — первый и второй. Зденек и Гонза — первые парни в здешних окрестностях. Правда, я думаю, что они скорее глупые акселераты, чем первые парни… Они важничают и курят в уборной. На танцы не ходят, а стоят на улицах перед винными магазинами и пьют пиво с охотничьей водкой. Все это, конечно, импонирует местным красавицам типа Яи, Бобины, Милады, Верки и трех Ганок. Одну из них называют Ганка, вторую Ганина, а третью Ганда. В этом состоит единственное отличие между ними. Эти главным образом увлекаются нарядами, прическами, косметикой и музыкой. И, естественно, мальчишками. Интересно, приходило ли в голову маме, что здесь я окажусь не в стерильной обстановке баскетбольной команды? Но она, как и раньше, может быть за меня спокойна: подражать этим гусыням я не собираюсь.

Кто еще? Вот две обыкновенные зубрилы: Ярошка и Яна. И неразличимая масса тех, кто приезжает из деревень. Совершенно непонятно, какого черта они пошли в гимназию. Девчонкам стоило бы поступить в кулинарный техникум, а мальчишкам — учиться на автомехаников. Эти ребята все время болтают только об автомобилях и всевозможных моторах, как будто это кого-то может интересовать.

И это еще далеко не все, а, так сказать, выдающиеся личности, остальные — такое болото! Естественно, среди слепых и кривой — король. И в таком зверинце вполне может царствовать Ева Моравкова.

— Кто ее отец, где он работает? — спросила я Томаша, чтобы проверить свою догадку.

— Понятия не имею. Евины родители в разводе. Прокол. Но, наверное, он платит огромные алименты и засыпает дочку подарками. У нас была одна такая в команде; она тоже была очень популярна, обходительная, научилась мило поговорить с одним, пококетничать с другим и из всего извлекать выгоду. Вижу, много радостей ждет меня в этом краю чистого воздуха.

К большой перемене и Ева, очевидно, получила обо мне всю возможную информацию; она подошла, уселась на край парты и бухнула:

— Ужасная болезнь астма. Однако здесь ты быстро поправишься, вот увидишь.

Я ее чуть не стукнула. Нужно мне ее сочувствие и утешение!

— Надеюсь. Иначе бы меня здесь не было.

Я раскрыла учебник истории, на этом разговор прекратился.

Уроки кончились, и когда я садилась на велосипед во дворе (до микрорайона, где жила Мария, расстояние порядочное, а местное транспортное средство, называемое в просторечье «спутником», ходит раз в год по обещанию), я заметила рядом с моим обыкновенным велосипедом совершенно роскошный, яркий, как с рекламной картинки. Конечно, с горы все равно, на чем ехать. А в гору толкать легкий велосипед намного проще, чем допотопную развалину, которую дала Мария, пока мне из дому не привезут мой складной велик. Надо же, какой велосипед! Я и не думала, что здесь такие бывают… Если не станет хуже здоровье, хорошо бы после первого полугодия вернуться домой. Сдавать ничего не придется, меня в школе хорошо знают, хотя, конечно, не самое лучшее — переводиться посреди учебного года.

А вот такой велосипед мне бы и дома очень пригодился — подскажу родителям, когда они спросят, какой подарок хочу на рождество. Пусть раскошелятся и сходят в «Тузеке»[15] — машина явно не наша.

Мои размышления прервала Ева Моравкова.

— Любуешься моим велосипедом?

Все-таки я, наверное, права в своих предположениях.

— Нормальный, — сказала я осторожно. — Откуда такой?

Она рассмеялась:

— Сделано вот этими руками. — И она растопырила передо мной свои пятерни.

У нее прекрасная фигура (и грудь красивая), руки же ужасные. А ногти! Я терпеть не могу никакой краски (она тоже не красит), но за ногтями слежу всегда. Даже когда я играла и ногти нужно было коротко стричь, они у меня были всегда в порядке. А Ева (все-таки она очень хорошенькая), наверное, слишком уверена в себе, если пренебрегает уходом за руками. Однако не давать же ей советы!

Она не заметила, что я слегка отстранилась.

— Не очень хорошо окрашено — терпения не хватило. Нужно было сначала покрасить, потом полностью высушить и лишь затем отлакировать. А у меня тут капли застыли. Но если я за что-нибудь берусь как следует, получается лучше, чем покупное. Бабушка Мазлова дала мне старую рухлядь, а я из нее сделала вот это. Латунные поковки отшлифовали мне ребята в мастерской, и получилась картинка! Ну, привет, мне пора!

И она уехала на своем велосипеде, который больше меня не интересовал. Она что, слепая, не замечает моей антипатии?

Она и дальше продолжала не замечать моего отношения и держалась со мной так же, как и с остальными. Наверное, с детства привыкла к лицемерию. И вообще, что я о ней все думаю? Таким людям, которые с первого взгляда производят впечатление благополучных, я не доверяю из принципа. И жду, когда они раскроются — иначе быть не может. Я никогда даже не слышала, чтобы какая-нибудь девочка становилась всеобщей любимицей. Как ей это удается?

События развивались так. На уроке русского языка царило похоронное настроение. Мы исправляли письменную работу, в которой все наделали массу ошибок.

— Классический провал, свидетельствующий об абсолютной незаинтересованности! — выкрикнул преподаватель русского языка Пайер, заходя в класс с пачкой тетрадей. — Войтешская, это работа душевнобольного! — С этими словами он бросил на парту Яи ее тетрадь. — А вот такой пасквиль я читать отказываюсь, мне это противно, Свобода. — Это получил Карел первый. — Жибер, твой гнусный почерк требует графолога. Пешек, не делай такой глупый вид, все знают, что ты хороший Тартюф. Вам, беднягам, известно, какие за это творчество полагается ставить отметки?

Подобные представления за прошедшие недели я видела не в первый раз. Но сегодня Пайер превзошел самого себя. Он вообще был одним из оригиналов здешнего «института», как он называл гимназию. Даром, что здесь много преподавателей-мужчин, подход к предмету у каждого весьма своеобразный. Ничего особенного, конечно, но они всеми силами старались не дать соскучиться. У пражских учительниц с этим делом хуже. Мама говорит, что, если женщины стараются хорошо давать уроки да еще заботятся о семье, у них не остается времени на шутки. Кроме того, женщины реализуют себя не только на работе, но и дома (или же в спорте, как она, или в театре, как одна из ее подруг, а есть еще такие, которые руководят туристическими кружками). А если уж учитель — мужчина, то у него единственная кафедра — эта. И больше ничем они не интересуются. А Пайер был просто счастлив, если мы смеялись его шпилькам. Но сегодня никто даже не улыбнулся. Он был в неподдельной ярости.

Даже Еву не пощадил:

— Моравкова, вы пишете, как лауреат Нобелевской премии. Я стреляный воробей, но это и для меня слишком. Я исправлял ваши тетради, и меня прямо трясло. Это ужас! Ноль целых, ноль в периоде! Работы оценить невозможно. Сохорова, я вас освобождаю: можете вообще больше не писать письменных работ, иначе я умру на месте.

И так далее, и тому подобное. Только Томаш получил четверку, а Ева — четверку с минусом. На перемене Зденек сказал:

— Кто-то его завел!

— Верно! Его класс убежал с математики, — информировала Ярошка.

Преподаватель русского языка был классным руководителем параллельного класса «А», потому между ним и Гаврдой шла какая-то необъявленная война. Однако меня это совсем не занимало. Наш классный руководитель терпеть меня не мог из-за спорта, учитель русского языка терпеть меня не мог из-за того, что я в классе «Б». Не понимаю, отчего я должна безвинно страдать… Никаких трудностей с русским языком у меня никогда не было. С остальными предметами все в норме, хотя и пришлось потрудиться.

Я вытирала доску, на которой были начертаны иероглифы самых ужасных ошибок, и вдруг меня охватили такая тоска и отчаяние, что я ничего не могла с собой поделать. И я бросила губку не в раковину, а в класс. Это, конечно, глупость, я понимаю, но у меня больше сил не осталось. Причем получилось так, что Карел подумал, что губку в него бросил Михал.

И губка тотчас же полетела к Мише, который как раз что-то рисовал тушью. Испачканная тушью губка продолжала свой полет, на стенах сразу же появились следы; мокрая и грязная губка летала по классу — большой, светлой комнате, расположенной под крышей (второй «Б» занимался в бывшем кабинете черчения).

— Что у вас происходит? Все здание трясется!! — заревел Пайер, который, к сожалению, болтался где-то неподалеку. — Что тут делается? Полюбуйтесь, образцовый ученический коллектив, именуемый классом! Прекрасный второй «Б»! Я вижу, тут у вас цирк! Но я вам покажу! Молчите, вы, адвокат! — вызверился он на Еву, которая пыталась что-то сказать. — Молчите и выходите отсюда все, чтобы я вас больше не видел!

И он ушел.

Но вернулся с Гаврдой. Пайер показывал ему на стены, выразительно жестикулировал в то время, как наш классный руководитель молчал с невозмутимым видом. Когда Пайер вышел, Гаврда взошел на кафедру и обратился, конечно, к Еве:

— Что скажете, Моравкова? Вы, конечно, ничего не знаете?

Я стояла, как соляной столб. Теперь-то уж Ева должна понимать, что я ее не переношу. У нее есть шанс отомстить.

— Вы ведь не предполагаете, что я стану доносить, товарищ профессор.

Я удивилась и пришла в отчаяние — не просила же я ее об этом благородстве! Ну нет, не на такую напали!

— Губку первая бросила я, но я не подумала, к чему это может привести. — Против моей воли у меня получилось что-то вроде попытки оправдаться.

Гаврда смотрел на меня с насмешкой.

— Я с радостью отмечаю, что вы наконец вошли в коллектив, Сохорова, — констатировал он.

По крайней мере, я ничем не обязана этой Еве… Уже от одного этого стало легче. Гаврда перестал обращать на меня внимание.

— Что касается вас, господа, то вы неандертальцы, — сказал он ребятам. — Разве одна девица сумела бы так отделать все четыре стены? Я надеюсь, вы не покинете ее в беде. В понедельник я хотел бы войти в чистый класс, понятно?

На секунду я почувствовала себя как на тренировке. Вместе с остальным хором я ответила:

— Понятно!

Ева объявила, что вечером она зайдет к Гилскому, обрисует ему ситуацию, и он, разумеется, согласится в субботу покрасить класс, даже если придется отказаться от нескольких заказов.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Он кончал эту гимназию и все время ужасно ругался с Пайером, — засмеялась она.

Потом Ева взяла у Романа шапку и стала обходить с ней класс. Я заметила, что все кладут деньги, хотя девочки — очень мало. Еще не хватало, чтоб я теперь была должна всем!

К счастью, у меня с собой были деньги, которые мама прислала за будущий месяц. Я достала сто крон.

— Ты с ума сошла, столько стоить не будет. — Ева вернула мне деньги.

Ну, не знаю. То ли она хитрая, то ли просто глупая. Мне что одно, что другое — оставила бы она меня в покое!

— А в воскресенье в восемь прошу всех принять участие в добровольном труде! — приказала Ева.

К сожалению, я отказаться не могу: ведь все из-за меня! И даже если бы и не из-за меня, все равно согласились все. Это все-таки коллектив, хоть и глупый. Может, даже и не совсем коллектив. Дело в том, что их ничто не объединяет, как нас объединял баскетбол.

А вдруг объединяет и я этого не поняла?

В воскресенье утром пришли все. У нас бы так не получилось. Я же помню, как уговаривала девчонок ехать на сельскохозяйственные работы. И если бы Ева не держала себя так по-командирски, мне бы эта уборка даже понравилась. Но я очень не люблю самозванных начальников — мне одной Милуш хватало за глаза. Эта черта Евы мне больше всего неприятна. Ее самоуверенность, ее привычка приказывать. А то, что все с радостью бросаются исполнять ее приказания, — это их личное дело, не мое.

— Я думаю, что мы сегодня поработали с заделом на будущее, — сказала Ева после того, как мы покинули образцово покрашенный и вымытый кабинет черчения и спустились по железной лестнице в другую часть здания.

Ну а то, что разлили воду по дороге, — разве мы виноваты? На верхних этажах здания нет горячей воды. Уже стемнело, мы стояли на мозаичном полу актового зала перед выходом, и Ева многозначительно задумалась.

— Эй, не сходи с ума, ты хуже надсмотрщика на плантации!! — заорал Зденек.

— Я обещал маме, что в воскресенье вечером буду дома, — ныл Гонза.

— Давай уточним: маме или Павлине? — спросила Ева строго.

Гонза первым повернул назад, и все послушно пошли за ним стирать следы уборки. Все, кроме меня. Я не считала это своим долгом. Я и воду-то не носила.

Но мне самой казалось, что я выгляжу достаточно глупо, хотя меня никто ни в чем не упрекал. И, безусловно, если бы не вызывающее поведение Евы, я никогда не оторвалась бы от класса и была бы вместе со всеми. Собственно, что мне воскресный вечер? Такой же, как и все остальные. Мария, конечно, предоставила в мое распоряжение свою библиотеку и собрание пластинок. Для современной малогабаритной квартиры книг и пластинок у Марии очень много, книжные полки стоят у нее даже в уборной. Но нельзя же все время читать! Да и мои литературные вкусы отличаются от вкусов Марии. И музыку я не очень люблю, как и все девочки из нашей команды; — у нас музыкой увлекалась только одна Мадла. Не то чтобы мы совсем не слушали музыку и не танцевали, но танцевать мы могли все равно подо что. А у Марии записи пещерных времен, из более или менее современного у нее только «Битлы» и ансамбль «Би-Джи». Так чем же заниматься? В карты вдвоем неинтересно, вязать я почти не умею, да и не люблю, кроссвордами не увлекаюсь. С отчаяния я принялась было шить, но у меня нет никаких способностей. Никогда мне не сшить такую юбку, как сшила Мирка! Для телевизора я недостаточно стара. Кино — тут всего три кинотеатра, один на ремонте. Так что же здесь делают люди? Ведь зима еще не наступила. И если я до зимы не сойду с ума, то у меня блестящие перспективы — надо это признать. Самое страшное, что все, абсолютно все, напрасно, абсолютно никому не нужно. Почему астма постигла меня?

Глава 11

Так свистеть умеет только Соловей-Разбойник и еще… Ивета. Научилась она в восьмом классе и впервые попробовала свое искусство на уроке. Учительница с возмущением сказала, что мы не уважаем предмет, который она ведет. А это был урок обществоведения. Когда я рассказала об этом маме, она только спросила, очень ли молодая учительница…

Таким свистом Ивета вызывала меня из дому, когда мы ехали на тренировку или соревнования. Милуш высказывалась на тему о плохом воспитании, а как-то в минуту слабости призналась мне, что так и не сумела научиться как следует свистеть. Я тоже.

Кто ж это тут такой мастер свиста? Я отбросила учебник истории, из которого пыталась уяснить причины и предпосылки великих географических открытий, одновременно у меня на столе были раскрыты хроники папы Пия V. Согласно ассоциативной методике Марии, мы должны были одновременно познакомиться с культурой инков и ацтеков (так же, как при изучении истории Испании мы должны были уяснить себе первоначальное значение слова «инфантерия»). Я подошла к окну, какое-то время возилась со сложной системой шпингалетов и запоров, наконец справилась, распахнула створки и увидела Ивету. Могучая застекленная рама чуть не убила меня, я заорала.

— Здесь, здесь, пятый подъезд, бегу тебя встречать!!

— Терпеть не могу лифтов! — сказала Ивета вместо приветствия, выходя из миниатюрной кабины одного из проклятий этого типового сооружения. — Мне очень повезло: я доехала автостопом прямо сюда. Тот, кто меня вез, хотел, конечно, подержаться за мое колено, но большего он себе не позволил.

Она была в потрясающей мини-юбке, в каких-то умопомрачительных сетчатых чулках и выглядела, как… ну, как Ивета. Вот бы посмотрели на нее здешние красотки! Безукоризненная столичная штучка!

— Ты даже не можешь себе представить, как я счастлива, что ты приехала! Здесь хуже, чем в заколдованном замке: ты никого не знаешь, и тебя никто не знает. Я уж думала, что «Три мушкетера» и все книжки, которые я когда-либо читала о дружбе, — сплошной блеф. Все на меня наплевали, и вдруг ты приезжаешь.

Да, я думала все это время именно так, и даже хуже. С самого начала своей здешней жизни я чувствую себя настолько ужасно, что мечусь между отчаянием и безнадежностью. Ведь я всю жизнь мечтала о подруге, нашла ее в Ивете и тут же потеряла. Мне не хотелось в это верить, но ведь это было так! Разве можно терять друзей? Папа вот с института дружит с Эвженом, видится с ним раз в сто лет, но им это не мешает. У мамы полно подруг: учительницы, тренерши, бывшие соученицы, как, например, Мария, есть у нее еще Вера, с которой она жила в одной комнате в общежитии, теперь они много лет живут в разных городах, но связи не теряют, а Ивета вот сейчас доказала, что я напрасно в ней сомневалась. И поэтому в душе я чувствовала себя виноватой.

— Ну, так как ты живешь здесь, Лени?

— Это не жизнь, это — суррогат жизни.

Когда-то в незапамятные времена мы с Иветой придумали эту формулу ответа на вопрос о жизни. К сожалению, Ивета об этом забыла и смотрела на меня с удивлением. Но тут уж я не могла остановиться. Я стала рассказывать, что тут мухи дохнут от скуки, что тут, конечно, ничего, но жить по-настоящему нельзя; это только в книжках так бывает, что кто-то приезжает куда-то и переживает массу приключений. Приключения были раньше. Как-то в Лейпциге нам подали подозрительного вида спагетти, Мартин решил съесть их на спор, но тут вдруг из кухни выскочила перепуганная повариха, забрала блюдо и объяснила, что его подали нам по ошибке и это остатки для кур.

А в другой раз, когда у нас в Праге была встреча с венгерской командой, их тренер сказал, что много слышал о чешской сливовице и хотел бы ее купить, но одни магазины были закрыты, а в других ничего не нашлось. Тренер был симпатяга, и нам хотелось сделать ему приятное. Ивета где-то достала фирменную бутылку с маркой «Ели-нек», и мы в нее налили французский коньяк. Вручить поручили Мадле, ей же поручили предупредить тренера братской команды, чтобы он открыл бутылку дома. То ли Мадла недостаточно хорошо говорила по-немецки, то ли тренер ее плохо понял, но он открыл бутылку тут же, отпил, ему очень понравилось, и он захотел еще… Что говорить, конечно, это глупости. Но я так по всему этому тоскую…

— Одним словом, тут не жизнь, а существование.

— А у нас сплошная неразбериха. Дуда отказывается с нами работать; мы даже не знаем, кто у нас теперь будет. Я хотела приехать еще на прошлой неделе, но у нас сегодня первый свободный день с начала учебного года, поверишь ли?

Как я ей завидовала! Чуть не плакала. Ну зачем она мне все это рассказывает? Почему мучает меня? Вздор! Ведь я так рада ей! Что же, она тут молчать должна? Она ведь затем и написала мне письмо, чтобы мы могли при встрече нормально поговорить. Кто мог знать наперед, как тяжело будет все это выдержать?

Ивета еще кое-что рассказала о баскетболе, совсем мало о школе, на которую почти не обращала внимания (как и я раньше), а теперь я выгляжу перед ней как самая паршивая зубрилка; если я ей что и расскажу, то только о школе, а что у меня еще есть? Я бы с удовольствием поговорила с ней о ее письме, о нас двоих, о наших отношениях, но сегодняшняя Ивета была непохожа на автора письма. Правда, она предупреждала меня еще тогда, что больше мы к этому не вернемся. Но все же…

— Ты бы хоть мне когда написала, — не удержалась я.

Ивета только рукой махнула.

— Нет, этого ты от меня, Лени, не требуй. Лучше я, как только будет свободная минута, к тебе приеду. Да, я тебе еще не говорила: Пимчу взяли в высшую лигу. Не знаю, удержится ли она там: успехи у нее очень посредственные.

Да, Пимче досталось то, что должна была получить я. А как она всегда задиралась со мной! Какая несправедливость, какая ужасающая несправедливость! Я невольно сжала кулаки.

— А, еще не конец света. Я пока не болею и даже не вспоминаю о том, что тогда со мной случилось, — сказала я, чтобы она не думала, что принесенная ею новость меня убила.

— Ну, покажи мне, что здесь хорошего, пойдем погуляем.

А мне хотелось кричать, что так не бывает, что не могло мне полегчать в этой дыре, что я ничем не больна, что это лишь несчастное стечение обстоятельств, что обмороки и потеря сознания могут случиться у каждого и доктора иногда ошибаются.

— На первый взгляд это гнездышко выглядит очень миленьким, — продолжала Ивета. Когда мы взобрались на холм, вид открылся отличный. — Где ты еще найдешь сразу реку и лес? Теперь это редкость. А на лодках здесь катаются? Помнишь, как катались в Венгрии?

Еще как помню! Потому и стараюсь не подходить близко к реке. Что об этом говорить!

— И не знаю, где здесь гуляют. Вот в ту липовую аллею ходят на свидания даже теперь, когда листья облетели. Но, как тебе известно, это не для меня.

— Почему? Теперь-то зачем отказываться от всего? — удивилась Ивета.

— На всей местной территории есть только один парень, который не должен вставать на стол, чтобы разговаривать со мной.

— И прекрасно, так что же ты?

— Я сижу с ним за одной партой, но то ли он вообще не по этому делу, то ли он нечувствителен к моему очарованию.

— Вот тебе и дело. Тут надо что-то предпринять, хотя бы из принципа. Чем мы хуже других?

Уж, конечно, ты-то не хуже других. Что же касается меня, то я всего-навсего Жирафка. И ничего больше. Я только пожала плечами.

— Даже сама не знаю, интересно ли это мне.

Я сказала правду. Я действительно сама не знаю, с какой стати вспомнила про Томаша. Вовсе я в него не влюблена, меня только немного раздражает его высокомерное отношение ко всем: мальчикам и девочкам. Это мне не нравится. А главное — то, что я очень одинока, и надо это признать. Мне, конечно, импонирует интерес Томаша к шахматам и фортепиано, хотя в играх такого рода мне известны лишь «королева» и «Собачий вальс».

— Ты хоть чем-нибудь интересуешься? — рассердилась вдруг Ивета. — Разве так можно? Как тебе не надоест!

Если бы не ее письмо, я бы знала, как на это ответить. И не удержалась бы и сказала, что она ничего знать не может. Но хотя ее мать и моя астма (и все, что с этим связано) далеко не одно и то же, это беды одного порядка. Это я понимаю. И потому ничего не ответила.

Ивета посмотрела на меня и сказала:

— А я не поверила вашей Милуш.

На мой удивленный взгляд она ответила:

— Ну что ты так на меня смотришь? Она ко мне приходила, жаловалась, говорила, что ты не хочешь приезжать домой, что ты не пишешь, что они знают о тебе только то, что Мария рассказывает по телефону, и больше ничего.

— Пусть не заботится обо мне, кто ее просит!

— И дебилка же ты, Лени! Если бы обо мне кто-нибудь так заботился, я была бы просто счастлива. Ты должна быть ей благодарна, а то бы я не приехала — ты же знаешь, сколько у меня всяких дел.

— Так значит ты приехала ко мне не потому, что соскучилась, а в качестве миссионера-добровольца?

Я была вне себя от злости и отчаяния. Но на Ивету это не произвело никакого впечатления. Неважно, легкомысленная она или умная, она слишком хорошо меня знает. Пока я орала, она рылась у себя в сумке и потом сказала:

— Безусловно, добрые дела — это моя профессия. Вот, бери косметичку, приведи себя в порядок и идем погружаться в пучины разврата этого города. Как они тут у вас называются?

— «Гранд-отель Централь»! — ответила я. — На площади рядом с заброшенным готическим собором и ратушей, недавно реставрированной, с замечательной надписью: «Этот дом ненавидит лень, любит мир, наказывает преступления, осуществляет право и почитает благородных людей». Внизу кабак, но нам туда можно будет ходить только после выпускного вечера.

— Потрясающе! Из тебя вышла настоящая туземка! — засмеялась Ивета. — Я вижу, что тут нравы намного строже, чем в нашей стобашенной столице. И не говори мне о выпуске: нам и так об этом уши прожужжали, а я себе и представить не могу, что произойдет в будущем году или через год.

Я надела то, что наша Милуш назвала бы мини-юбкой, и мы вышли с Иветой из дома в полном согласии. Я повела ее на набережную — здесь осенью очень красиво. Липовую аллею сменила каштановая, дети собирали там блестящие коричневые плоды, которых нападало намного меньше, чем было до них охотников.

— А что вы будете с ними делать? — спросила я у малышей тоном взрослого человека.

— Серну кормить, — ответила девочка.

Солнце освещало блестящие от вчерашнего дождя ветви.

— Вполне мирный, успокаивающий пейзаж, — сказала Ивета.

— Махнемся. Она вздохнула.

— Конечно, я понимаю, что тебе тяжело. Но ведь бывают несчастья хуже, постарайся это пережить с наименьшей затратой сил. Ты была лишь на подступах к карьере, а каково достигшим самой вершины? С ними тоже иногда кое-что случается…

— Но у них что-то уже было, а мне не дали даже попробовать.

Она снова вздохнула, и мы замолчали.

— А здесь бывают танцы, — показала я на отремонтированное здание заводского клуба.

— Маленький Рудольфинум[16], не иначе.

— Строил тот же архитектор.

— Если ты скажешь его имя, я тут же умру.

Не пойму я ее: издевается надо мной, как будто я виновата, что у Марии ассоциативная методика обучения. Конечно, мне плевать на все эти местные достопримечательности, но ведь она тоже требует этих знаний! Я была там в зрительном зале — никому бы в голову не пришло, что это клуб: мрамор, позолота, лепнина, гобелены. Все сверкает, никакого модерна, все очень красиво.

— Ты что, не ходишь на танцы? — спросила Ивета.

— Конечно, я умею танцевать, но боюсь, что если бы я пошла и меня бы кто-нибудь пригласил, он мог бы оказаться ниже меня ростом, хотя ребята говорят, что им это неважно.

— Моя мать утверждает, что мужчин всегда вдохновлял ее маленький рост.

Это неожиданно нас развеселило.

Мы еще смеялись, как вдруг двери клуба раскрылись и из них вылетела Ева. Она прыгала через две ступеньки и чуть не сбила с ног Ивету. Она посмотрела снизу вверх на Ивету, потом на меня. Ну и вид у нее! Пусть смотрит, какие у меня подружки. Вот, милая Евочка, я тоже была командиром не хуже тебя! А девочки у меня были — Иветы, Мадлы и Мирки — не то что твои наседки!

— Это моя подруга детства, — рекламировала я Ивету. — Лучшая ученица нашего класса. — Тут я немного переборщила, но ничего.

— Я всегда восхищаюсь баскетболом, — объявила Ева. Она так и не поняла, что я ее хотела задеть. — Но я для баскетбола маленькая. Кроме того, здесь традиционно играют в гандбол.

— И для гандбола ты, пожалуй, тоже мала, — свысока проговорила я.

— Тереза тоже невысокого роста, а была прекрасной защитницей, — уколола меня, сама того не ведая, Ивета. — Пока ее не подбили. Помнишь, с тобой тоже так было? — повернулась она ко мне.

— Гандбол — очень жесткая игра, баскетбол намного лучше, но ведь и у баскетболистов тоже бывают травмы?

— Кто же этого боится? — сказала я.

— Я не боюсь. Хуже то, что у меня нет азарта. И нет стремления к победе и желания быть первой, что тоже важно для игры.

— Это для меня новость! — не сдержалась я. — Чтобы ты — и не была первой?

Она посмотрела на меня, как наш пражский директор школы.

— Понимаешь, в чем разница: я обязана, — ответила она.

Это мне непонятно: почему обязан быть первым, если не желаешь этого?

Ивета постучала себя по лбу.

— Интересные вы речи ведете! Где же эти ваши заведения с вином, мужчинами, музыкой? Мне, конечно, достаточно кока-колы.

Ева посмотрела на часы, сказала, что проводит нас до школы, а потом ей надо домой — она всегда куда-то спешит, всегда ей что-то надо, — и сунула Ивете вторую ручку своей набитой сумки.

— Что у тебя там? — спросила Ивета. — Камни?

— Бумага, прищепки и прочие вещи, — ответила Ева и тут же обратилась ко мне: — я еще не успела тебе сказать: у нас будет выставка. Перед Новым годом второй класс всегда выставляет, что он умеет делать, кто чем занимается. Может быть, у тебя есть что показать?

— Не могу же я там забрасывать мяч в корзину!

— Ну что ты, Лени! — с упреком посмотрела на меня Ивета.

Ева глядела на нас, ничего не понимая. Но в это время мы очутились перед мясным магазином.

— Подождете меня минутку? — спросила Ева. — Я быстро, и мы пойдем.

Я кивнула, а Ивета последовала за ней в магазин. Пришлось идти и мне.

— Пани Кудрновская, есть у вас что-нибудь на суп? Нет, не грудинку, что-нибудь другое. И на гуляш. Да, этот кусок подходит.

Ева выбирала мясо, как опытная хозяйка. А для меня все мясо было одинаково кровавым.

— У хорошей хозяйки в полдень всегда готов обед, — сказала я насмешливо, когда мы вышли.

Ева не приняла моего тона. Она рассмеялась и спросила:

— А что это означает?

— Это у них дома так дразнят сестру Лени; подобные надписи вышивают на полотенцах[17], — объяснила Ивета.

Я не вмешивалась, когда Ивета стала рассказывать о нашей семье. Чего тут стесняться, в нашей семье все в комплекте, пусть эта местная звезда послушает!

Она говорит, что обязана быть первой, ну и пусть!

К школе мы подошли со стороны стадиона. Наши ребята играли в баскетбол. Мы остановились. Зденек неаккуратно загнал мяч в корзину.

— Эти калеки из вашего класса, дамы? — спросила Ивета.

Отозвался Карел второй:

— А не могли бы вы нам показать, мадам?

— Можно, — улыбнулась Ивета.

Она разбежалась и перепрыгнула через низкую загородку, которая прикрывала щель в заборе. Ребята не отрывали глаз от ее великолепных ног. Карел впервые в жизни красиво навесил ей мяч. Она его, естественно, приняла. — Дуда нас научил еще не таким штучкам! — и с ходу точно послала его.

Я тоже не удержалась — пролезла в эту щель. Ивета должна была бы об этом подумать раньше: она-то знала, как у меня руки чешутся от тоски по мячу. Она даже не обернулась. Вот мяч уже у меня. Томаш попытался помешать мне проникнуть под корзину, я его обошла и застыла перед Михалом в прекрасном прыжке. Это я нарочно прыгнула! Кольцо аж зазвенело.

— Эй, не спите! — крикнула Ивета. Судья засвистел. А Ева не успевала следить за происходящим на площадке и вертела головой в разные стороны.

Я подумала, что уже три месяца не тренируюсь, даже не делаю зарядку по утрам, тем не менее ничего не болело. Абсолютно ничего не болело, и дышалось необыкновенно легко.

Мне было жалко, когда кончилась эта демонстрация. Чувствовала я себя прекрасно. Ребята побежали в раздевалку, а мы с Иветой умылись под деревенским водопроводом. И как раз когда я говорила, что на будущей неделе поеду домой, отпрошусь в четверг (Гаврда, наверное, отпустит), чтобы в пятницу успеть к врачу — пусть снова посмотрит все мои анализы и исправит ошибку, которую совершил, приняв естественные недомогания переходного возраста за астму, — как раз в эту самую минуту все и произошло. Приступ астмы, о котором говорили, что он, конечно, не должен, но может повториться.

Я не то что задыхалась, я просто умирала. Не хочется и вспоминать, как это было ужасно. Страшная потеря сил. И тут только я поняла, что все были правы: врач, Дуда, мама, Мария. С баскетболом — все! Навсегда.

Ивета окаменела, точно жена Лота. Но зато Ева не потеряла присутствия духа.

— Что надо делать?! — крикнула она Ивете. Та, конечно, не знала.

— Боже мой, — только сказала она.

— Беги в школу. Первая дверь направо — квартира сторожа. Пусть вызывает «Скорую».

Потом Ева спросила меня:

— У тебя есть какое-нибудь лекарство?

Конечно, у меня есть лекарство. Синтофиллин. Но я не ношу его с собой, хотя врач мне это рекомендовал. Он мне советовал иметь его при себе постоянно, просто так, на всякий случай. А я идиотка.

Когда я была маленькая, если меня кто обижал, я забиралась в уборную и оттуда угрожала маме: «Вот погоди, я умру, тогда пожалеешь, но будет поздно!» Папы это не касалось, он никогда не воспитывал дочерей и не бил их (не то чтобы мама била, лишь подзатыльник могла дать, но разговоров, разговоров… Я с большим удовольствием ссорилась с Милуш, и даже мы вцеплялись друг другу в волосы); с первого дня, что я здесь, каждый вечер я мысленно повторяла свои детские угрозы, каждый вечер перед сном, чтобы не плакать. Но теперь мне это даже в голову не пришло. Боже мой, ну как я могла быть такой дурой?

В больницу со мной поехала Ева. Ивета осталась возле школы стеречь Евину сумку с выставочным оборудованием и продуктами. Школьного сторожа просили позвонить Марии. Я все это слышала и видела, но в каком-то тумане. Только на одно мгновение, наперекор всему, мне стало смешно — когда меня клали на носилки, по лицу Иветы текли потоки слез, смывая косметику высшего качества, а она еще размазывала их по лицу.

Как только меня привезли в больницу и сделали внутривенное вливание, я полностью пришла в себя. Мария была рядом. Ева сидела на кровати, держала меня за руку, гладила, и я бы не сказала, что мне это было неприятно.

— Повезло тебе, — сказала ей Мария. — Разве ты можешь за кем-нибудь не ухаживать?

— Ничего, ей полезно, — улыбнулся доктор, — раз она собирается учиться на врача.

Мария наклонилась ко мне.

— Вечером будет звонить мама. Сказать? Я отрицательно покачала головой. Мария одобрительно кивнула.

— Все равно, я уверена, ты выздоровеешь. Держись Евы. Я с самого начала хотела, чтобы вы нашли друг к другу дорогу.

— Ты могла бы не брыкаться так отчаянно, — улыбнулась Ева.

Глава 12

— Ева, ты чудо!

У меня в руках горные лыжи, на которых не стоит марка «Элан», или «Фишер», или какая-нибудь другая, зато на блестящей белой поверхности сияют несколько синих многогранников. Шик-модерн! Я кричу от радости, видя эту красоту, это роскошное изделие. Оно еще лучше, чем сделанный теми же руками в мастерской гоночный велосипед. Он вообще не в счет, он относится к тому периоду, когда я активно не принимала Еву, когда мы еще не подружились. Наверное, все должно было произойти именно так: то, что я ее поначалу не перепаривала, было необходимым этапом нашей нынешней дружбы.

С той минуты, как мы наконец кашли друг друга, мы проводим вместе каждую перемену. Во время маленьких перемен она садится на мою парту точно так же, как она это сделала в первый день, а во время больших перемен мы прогуливаемся под аркадами, как это принято у нас в школе. И мы ни на кого не обращаем внимания, у нас на это не хватает времени. Столько надо друг другу сказать!

— Когда я была маленькая, у нас был такой коврик. Как только я на него ложилась, мне казалось, что я куда-то пропадаю. Он был уже старый и вытертый, мама хотела его выбросить, но я отвоевала его для своей комнаты.

— Я тоже представляла себе, что узоры ковра — это острова, я хожу по ним, как Гулливер, и если ступлю мимо, то провалюсь в море.

Такое сходство не может быть случайным! Подобные совпадения в воспоминаниях случаются у нас часто. Обеим английские и американские писатели нравятся больше чем французские и немецкие, но мы обе очень любим «Три товарища» Ремарка, обе мечтаем когда-нибудь попутешествовать, но если мне хочется поездить «дикарем», то Ева мечтает жить в небольших пансионатах, чтобы ни о чем не заботиться. Нам даже сны часто снятся одинаковые.

Однако, в отличие от меня, Ева выбрала раз и навсегда медицину и еще интересуется массой вещей, которые мне неинтересны. К сожалению, она не похожа на мою маму, которая тоже интересуется массой глупостей, но никого не агитирует. Нет, Ева все время меня куда-то тащит, хотя мне неинтересно.

— И не говори, что ты это знаешь от отца, лучше самой посмотреть. Раньше у тебя был только баскетбол, и, по-моему, это не призвание, а так. Я сужу только по твоим же собственным рассказам. Теперь ты сама должна найти для себя что-то другое.

— Но что? Мне ничего не интересно. Не забывай, что ради баскетбола я от всего отказывалась.

— Кто ищет, тот всегда найдет. Но прежде ты поможешь мне организовать выставку.

И я стала помогать. Я даже больше не спорила. И так как у Евы было много других дел — она, например, регулярно работала в школьной радиостудии, — я занялась выставкой с таинственным названием «Хобби на прищепках» и фактически делала ее одна. Традиционным было только то, что устраивалась выставка, а какой она должна быть, каждый старший класс определял сам. Ева придумала прикрепить все экспонаты, помещаемые в актовом зале, огромными прищепками, которые она отыскала в заводском клубе. Клуб охотно их одолжил.

— Что же мне делать? Все время за кем-то бегать, что-то искать? Ведь я ни с кем как следует не знакома, — жаловалась я (в выставке принимали участие оба класса, и в классе «А» я действительно никого не знала). — Кто там чем увлекается?

— Вот теперь и узнай, — обрадовалась Ева, но все же подсказала, что Шимон из «А» прекрасно рисует и собирается поступать в художественно-промышленное училище, он даже награжден дипломами целого ряда конкурсов; Зденка мастерит всякие штучки из коры; и даже зубрилка Ярошка у мамы, преподавателя текстильного училища, научилась ткать батик на ручном станке.

Вечно заикающийся Михал строит модели железных дорог, а девочки из обоих классов все прекрасно шьют, вяжут крючком и спицами.

— Еще могу тебе сказать, что Мартина из класса «А» собрала прекрасную коллекцию кукол в национальных костюмах.

— Ничего себе информация! — ужаснулась я. Все еще сопротивлялась, но, кажется, слабо. — А если кто умеет делать то, что нельзя развесить на веревках?

— Правильно. — Ева подняла глаза к потолку. — Это ты верно сказала. В актовом зале есть рояль, и Томаш сможет на нем играть, и не только на вернисаже, но и в специально назначенные дни, когда мы устроим несколько концертов. Павка Зибор — гитарист, Гак играет на губной гармошке, Бобина вечно участвует в конкурсах чтецов, пусть она нам что-нибудь почитает. Роман притащит кассетник с какими-нибудь роскошными записями из своей коллекции, а еще будет показ мод — творчество наших девчонок. Еще чего-нибудь придумаем. Нет, такой выставки у нас еще не было; я думаю, найдется столько желающих ее посмотреть, что здание рухнет.

Успех был потрясающий. Вернисаж прошел совершенно замечательно, и народ толпился в зале каждую свободную минуту. Томаш играл прекрасно, я чувствовала себя, как на концерте.

Я подошла поздравить его, и не одна: все его слышали не в первый раз, но все его благодарили, а я-то слушала его впервые!

— Ты разве не знала? Мой отец — директор музыкальной школы, а мать преподает по классу фортепиано, так что у нас это семейное.

— Тебе надо идти в консерваторию.

— С ума сошла: я и консерватория! В виртуозы я не гожусь, это я чувствую. Кроме того, виртуоз может быть один на миллион, и по теории вероятности я им вряд ли стану. Играть в оркестре, по-моему, неинтересно, а вбивать музыку в головы детей в школе — тем более. Больше всего меня привлекают компьютеры, за ними будущее! А на фортепиано можно играть по воскресеньям.

И этот тоже знает, чем заняться. Одна я ничего не знаю. Конечно, большинство у нас тоже еще не выбрало специальность, до выпускного класса еще далеко, но я не могу столь легкомысленно относиться к жизни. Я всегда любила ясность во всем — всю жизнь готовилась к поступлению на тренерское отделение факультета физического воспитания. В худшем случае — в педагогический институт на физкультуру, географию. Что же, с этим покончено? Когда я себе рисовала такую будущность, главное место все равно занимала высшая лига по баскетболу. Этот продуманный мною путь мог оказаться достаточно длинным, так как лучшие годы для игры — до тридцати, а то и больше. Не то, что в гимнастике или плавании. О другом я не думала. Мне хватало и постоянных напоминаний Милуш. Ну вот, теперь я имею то, что имею.

— Очень жаль, что нет Богунки. Она бы организовала какую-нибудь простенькую спортивную композицию, и это был бы гвоздь нашей программы, — посетовала Ганина, стоя над книгой отзывов, пестревшей хвалебными записями: «Все первоклассно», «В прошлом году было хуже» и тому подобными. В книге были еще и стихи (не обошлось, конечно, и без ругани, и анонимных гадостей).

— Какая Богунка? — спросила я.

При упоминании этого имени все девочки посмотрели на Еву (теперь, когда у меня наконец есть подруга, я никому не позволю отнять ее).

— Это наша преподавательница физкультуры, — ответила Ева. — Она мастер по спортивным композициям и всегда выигрывает призы на спартакиадах. Теперь она работает в Тунисе; ты же сама говорила, что спорт сегодня — это и политика, и реклама.

Я успокоилась, но ненадолго. Ева мне показалась какой-то странной.

Я не ошиблась. При первом удобном случае завела речь о Богунке. И недаром. Оказывается, Богунка — подруга Евы!

— Она ненамного старше, живет рядом с нами, мы вместе росли, она мне всегда помогала, она очень хорошая, — объяснила Ева. — Да ты сама увидишь, она скоро вернется. Директорша ее отпустила только потому, что ее поездка — это реклама для нашей гимназии.

Да, везет мне в жизни! Это уж слишком! Болезнь, баскетбол, Ивета — одни утраты! А теперь Ева. Я была так счастлива, что наконец кто-то у меня есть. И по сравнению с Иветой Ева — нечто возвышенно-духовное. Нет, даже в мыслях я не имею права обижать Ивету. Она фактически свела меня с Евой. И что же, я дам какой-то училке похитить у меня Еву? Я не особенно-то доверяю училкам, начиная с мамы.

— Разве можно дружить сразу со многими? — вырвалось у меня.

На этот раз я не собиралась сдаваться без боя.

— Именно этого я и боялась, — ответила Ева. — Очень глупо так говорить. Я раньше тоже так думала, давно. Просто каждого любишь за что-то, и каждый тебя любит по-другому.

— Все это болтовня, — продолжала я наступление, но уже с меньшим пылом: я оставляла Еве возможность переубедить меня.

Вот у мамы много подруг, и она тоже утверждает, что их нельзя сравнивать и дружба с одной не исключает дружбы с другими. Мама говорит, что с каждой ее связывает какое-то общее переживание, каждая по-своему проявляет свои чувства. Но для меня все это теория. Я не хочу ни с кем делиться Евой. Она сумела не заметить мое отношение в начале нашего знакомства, не отбросила меня с дороги, как змею. Я спрашивала ее, почему она так поступила. Ева только смеялась и уверяла меня, что сама бы не знала, как себя вести, если, как я, приехала бы в чужие места, и что очень хорошо меня понимает.

— Насчет дружбы, — добавила Ева, — я думаю, что это как любовь. Мне очень много нужно было пережить прежде, чем я это поняла. Мой отец очень любил маму. И ту, другую, тоже любил. И, ты знаешь, она мне тоже нравилась.

— Но он же развелся с твоей мамой.

Ева в первый раз заговорила об этом, а мне надо было держать язык за зубами — промолчать, но я не сумела.

— Он убежал от нас. Не выдержал.

Она замолчала. Не каждый же может относиться к жизни так легко, как Ивета, по крайней мере внешне. Ева, конечно, напрасно ломает себе голову, ей надо было брать пример с Яи. Меня поставили в известность, что ее родители тоже в разводе, но у Яи теперь два папы и две мамы. Она считает, что нечего ей вмешиваться в дела «стариков», по крайней мере до тех пор, пока ее не втянут.

Я сменила тему:

— Все же я боюсь, что буду ревновать тебя к Богуне.

— Не сходи с ума. Я отношусь к ней, как к старшей сестре.

— Сразу видно, что у тебя нет Милуш, — сказала я с чувством.

Ева весело рассмеялась.

Но страх у меня не прошел. Во-первых, потому, что Богунка учительница; во-вторых, потому, что она одержима идеей продвижения физической культуры в массы (правда, я еще не уверена, что ее выступления с композициями на сцене похожи на мамино увлечение тренерской работой и подготовкой к спартакиаде).

— Как ты относишься к этим ее композициям? — осторожно спросила я в порядке информации, раз уж Ева запрягла меня в эту выставку. К счастью, от физкультуры я освобождена.

Ева пожала плечами.

— Девочкам нравится, а у меня нет времени. Перед соревнованиями они тратят на тренировки чересчур много сил. Они совсем с ума сходят, потому-то Богунка до сих пор не замужем.

— Это делает ей честь, но когда-нибудь она станет такой же, как и моя мама. Вечно не бывает дома, вечно бежит куда-то, а дома вместо нее распоряжается Милуш. И то она тренер местного масштаба, ее задача — тренировать участников композиций, а составляют их другие.

— И ты еще жалуешься? — спросила Ева.

Тогда я не понимала, что она имеет в виду. Только позднее до меня дошло, что скрывалось за ее словами. Но если бы и поняла, то сказать было бы нечего.

Поняла, когда в первый раз пришла к ней домой.

— Ваш сад даже лучше нашего, у вас прямо парк, — сказала я, когда впервые подходила вместе с Евой к их дому.

— Да, раньше тут было хорошо.

Теперь я увидела следы запустения по всему дому, похожему на средневековый замок: тут полуразвалившаяся стена, там проступает плесень, вот заросшие травой клумбы, на крыше среди расколотой черепицы кусок жести, посреди двора фонтан со статуей без головы, неухоженный газон.

— Осенью я не успела, но все равно: что тут ни делай, все напрасно.

Лепные украшения у входа были наполовину отбиты, давно не крашенная дверь, выщербленные ступени, кое-где облупившаяся краска, но зато везде чистота.

— Каждую неделю я все здесь надраиваю. Знаешь, есть такая песенка: «Дома маленький орет, мама лестницу метет». Да, управление охраны памятников заинтересовалось нашим домом, там составили смету на реконструкцию, но пока дойдет очередь… Что тут хорошо — широкие двери и ни одного порога; видишь, с одной стороны у нас застекленная веранда, с другой терраса. Тут уж не упадешь. И на террасе мама может себя чувствовать как в саду.

Я еще не могла понять, что в этом хорошего.

— Но зато когда я стану совсем самостоятельной, куплю себе однокомнатную кооперативную квартиру, там совсем не придется убирать. Правда, не будет и сарая… Где я тогда устрою мастерскую? — И она сунула мне в руки лыжи.

— Эти лыжи мне дала соседка, а я их только привела в порядок. Жалко, что зимний спорт только в первом классе. Мне кажется, в этом году горнолыжный спорт станет еще более популярным.

Не успела я еще раз похвалить лыжи, как из дома — прямо как в фильме Хичкока «Медиум» — раздался женский крик:

— Где ты опять таскалась?

Ева схватила меня за руку, захлопнула дверь чулана и потащила меня по коридору.

— Бегу, мама.

Она втолкнула меня через двухстворчатые двери в прихожую таких размеров, что в ней бы поместилась квартира Марии со всеми службами; я неожиданно увидела перед собой инвалидное кресло, а в нем худую женщину.

— Это моя мама, а это — Лена.

— Ты заходила на угольный склад? Сегодня холодно, и я с утра топлю! — выкрикнула женщина и исчезла в одной из множества дверей; по всей видимости, я для нее не представляла интереса.

Я чувствовала себя ужасно. Ева втолкнула меня в другие двери. Это была кухня. Ева оперлась о стол и глубоко вздохнула.

— Мне и в голову не могло прийти, что ты ничего не знаешь о моей матери. — И она отерла пот со лба. — Конечно, дела давно минувших дней, об этом уже никто не говорит. Она нервничает. Понимаешь, она до сих пор ужасно страдает от своего положения, и потому она стесняется, когда я кого-нибудь привожу с собой.

— Извини, мне так неловко. А что с ней?

— Рассеянный склероз.

Ева увидела ужас на моем лице и улыбнулась.

— Ты не думай, с головой у нее все в порядке. Возможно, к несчастью. Она все время помнит, какая была. И прекрасно понимает, какая скоро будет. Мария тебе расскажет, как она раньше выглядела, — все мужчины с ума сходили.

Только теперь у меня открылись глаза. Я увидела Еву в ином свете. Еву, которая тащит меня через весь город на угольный склад, чтобы заказать топливо на зиму; Еву, которая выбирает в магазине мясо, точно опытная хозяйка; Еву, у которой нет времени на занятия спортом; у которой нет лишней минуты, чтобы выпить кока-колы в «Централе»; которой всегда пора домой; которая не ходит на танцы не потому, что боится произвести не то впечатление, а потому, что у нее есть другие дела. А главное — каждую свободную минуту должна быть дома с матерью. Я вижу Еву, от которой «убежал» отец, потому что больше не мог выдержать; Еву, которой всегда есть за кем ухаживать. Теперь я понимаю, отчего у нее руки не в порядке.

— Почему же твоя мама не в больнице?

— В больнице ей все равно не помогут. Она и так очень долго держалась. Сначала она стала временами терять равновесие. Ноги парализовало совсем недавно. Попробуй войти в ее положение — она так несчастна.

Вечером я сказала Марии:

— Несчастная Ева! Так заботится о матери, а та только орет. Что же это за юность у девушки? Нет, ее мать надо госпитализировать.

— А ты что думаешь, Еве лучше остаться совсем одной? Для детского дома она большая. Здесь очень многие уже давно ломают над этим голову. Закон — одно, а на практике выходит совсем другое.

— А отец? Ева сказала, что его вторая жена ей даже нравится.

— Этого бы ее мать не пережила. Она ненавидит его и в этом нет ничего удивительного.

— Ева говорит, что не сердится на отца.

— Ева повзрослела намного раньше, чем все остальные, — слишком много пережила и продолжает переживать. Ты ведь тоже изменилась. Пани Моравкову можно устроить в лечебницу для хроников, но Ева сама этого не хочет. А ты бы как поступила на ее месте? И может быть, мать Евы такая, потому что боится не за себя, а за дочь?

Я очень расстроилась. На все эти вопросы ответить трудно. А я-то все последнее время реву! Из-за чего я реву? Реву из-за баскетбола, тоскую по Праге и вдруг начинаю понимать, что тоскую по маме, папе и даже по Милуш! Нет, вы представьте себе: тоскую по Милуш, до чего я дожила! Интересно, а что они делают в эту минуту? Сегодня четверг, уже вечер. Мама, наверное, на своих тренировках, папа, скорее всего, уже пришел из университета, оторвавшись от своего чудесного студенческого научного общества. Может быть, он составляет новый грандиозный план реконструкции сада и дома. Милуш все сварила, все убрала и села смотреть телевизор. Ничего себе уровень культуры? Но теперь меня даже это не слишком раздражает. Ведь на месте Евы я бы просто-напросто сошла с ума. Как бы она была рада, если бы ее мама бегала на тренировки!

Нельзя сказать, чтобы школьная программа вызывала у меня энтузиазм, но я набросилась на нее, как одержимая. Прежде всего ботаника. С теорией кое-как справилась, но до практического применения дело дойдет только весной. Нынешнее время года явно неблагоприятно для растений, а на деревьях, которые видны в окно, мы уже расклассифицировали все листья. Теперь, я думаю, наш товарищ профессор займется хвойными породами, а потом перейдет к морфологии растительного мира. Нельзя сказать, чтобы я сильно полюбила все это. Вот бы теперь сюда нашу Милуш! Сейчас ее объяснения оказались к месту. Ну да ничего не поделаешь. Придется самой. Цитоплазматические волокна — плазмодемы — пронизывают клетчатку и соединяют протопласты соседних клеток. Ну ладно, только что это еще за протопласты?

Или я, сохрани бог, залезла вперед?

А может быть, лучше позвонить Еве? Если бы я была на ее месте, мне было бы очень нужно, чтобы мне кто-то позвонил. Вдруг ей что-нибудь надо сделать, чем-нибудь помочь? Кто поможет, если не подруга? Ну вот, попала в самую точку — забыла, что я не в Праге. У Марии телефон есть, а у Евы нет. Она мне уже раньше говорила, что в их развалину телефон тянуть не будут. Сделаем по-другому. Раз уж я подошла к аппарату, позвоню домой и сразу же после разговора побегу к Еве. Надеюсь, ее несчастная мать меня не выгонит.

Глава 13

— Интересно, меня здесь еще помнят?

Я кричала, как в лесу, но никто не отзывался. Прошло еще несколько минут, пока наверху хлопнула дверь и появилась заплаканная Милуш. А что ж ей еще делать, как не плакать?

— Ты что, удрала из школы? Это вполне в твоем стиле! Мы тебя только завтра ждали, — испуганно всхлипывая, проговорила Милуш.

— А твой стиль — вечная подозрительность! Меня отпустила сама Мария! Вот я и приехала.

— Уж не автостопом ли?

— Только ты — послушная девочка из порядочной семьи — всегда ездишь общественным транспортом, — отрезала я.

Ну вот, не успела я войти в дом, как она в печенку лезет. Кажется, убежала я от них за тридевять земель, а она все продолжает меня воспитывать. И неужели я по ней скучала? Так вот, если еще когда-нибудь я соскучусь по ней, я себе голову о стенку разобью! Чтобы опомниться.

— Есть не хочешь?

— Не беспокойся, лучше расскажи мне, что тут у вас происходит.

— Ничего особенного, — ответила она, но голос предательски задрожал.

Она абсолютно не умеет врать. До сих пор у нас ходит в доме легенда, как она написала в своем дневнике, оправдывая пропуск занятий, что у нее был расстроен желудок… Сначала класс, а потом вся школа долго веселилась по этому поводу. Бывают случаи, когда приличнее соврать.

— Что у тебя случилось?

Уж я-то ее хорошо знала. Всегда видно, когда у нее что-то не в порядке. Тогда с ней даже можно кое-как общаться.

— Так, ничего.

И тут же бросила на меня трагический взгляд и отчаянно зашептала:

— Я попалась, Гелча!

Я не сразу поняла, о чем речь, но страшно удивилась, потому что Гелчей она называет меня крайне редко.

— У меня появились подозрения, я сделала анализ, и вот сегодня пришел положительный ответ.

Ах, вот оно в чем дело!

— Ну что ж такого? Будешь снова нянчить ребеночка!

— Не хочу!

— И не надо. Теперь аборты разрешены.

— Откуда тебе все так хорошо известно? — не удержалась Милуш.

— А ты что, не знаешь, сколько девушек сегодня выходят замуж еще в гимназии? — высокомерно бросила я. — Как ты думаешь, почему мама была в таком восторге от баскетбола? Ведь только из-за баскетбола у меня не было времени на гулянки, выпивки, курение, наркотики, знакомства… Разве не так?

— Надо думать, теперь у тебя есть на это время?

— А, брось, у меня другая программа. По крайней мере, на ближайшее время, так что оставь свои глупости. Смотри-ка, мы опять говорим обо мне. Если не ошибаюсь, речь поначалу шла о тебе.

— Любош против аборта, — объявила она.

Надо же, в таком отчаянии, а без Любоша ни шагу. Кому бог ума не дал, тот за чужую спину прячется.

— Что ж, твое дело. Раз ты все решила с Любошем, какого черта ты советуешься со мной?

— Потому что именно сейчас я мечтала заняться настоящим делом! — закричала она. — Это у меня был красный диплом, а не у него! А теперь он в научно-исследовательском институте, а я болтаюсь в больничной лаборатории! Ты обзываешь меня лаборанткой, и ты права, а я лучший биолог, чем он химик.

— Была, — ответила я. — Пора уже к этому привыкнуть, если ты ничего не хочешь делать и ничего не хочешь менять, — продолжала я противно-утешающим тоном, каким успокаивали меня мама, Дуда, Ивета (не говоря уже о Марии и Еве).

Я бы тут возмутилась, а Милуш кивнула в знак согласия, и я увидела прежнюю Милуш. Видно, с ней нужно только так разговаривать.

— Возможно, ты и права. Ну ладно, есть не хочешь, беги к маме. У нее как раз сейчас тренировка, она очень обрадуется. Уж она так соскучилась, что все время не отходит от телефона. Страшно даже взглянуть на счет…

— Не беспокойся, я могу разбить свою копилку.

В ответ она бросила в меня мокрой тряпкой, которую все время держала в руках. Вот характер: готова все время убирать и вылизывать, хотя уже созрела для психодрома! Конечно, я поймала эту тряпку, отпасовала ее и не промахнулась. Уже захлопывая дверь, я услышала крик опомнившейся Милки:

— Эй, Гелча, послушай, подготовь маму, век не забуду!

Еще бы, если появится новый член семьи, возникнет ситуация, которая коснется даже нашей мамы. А как же спартакиада, «девочки»? Осложнений наша мама не любит, хотя и утверждает, что ради семьи разрывается на кусочки. Разумеется, мама, наверное, тоже против аборта, но Милка все же опасается, боится ей сказать. Глупая клуша!

Когда я проскользнула в зал, мама будто бы и не удивилась. Мария по какому-то случаю описывала нам надсмотрщика на галерах — именно так выглядела сейчас мама. Она безжалостно гоняла своих подопечных по шведской стенке, и мне трудно было смотреть без смеха на то, как они задыхались, стремясь сохранить свою фигуру и доставить удовольствие маме. Старушки старались от души, но смотреть на это было невозможно.

— Привет, котенок! — обратила наконец на меня внимание моя родительница и помахала рукой. — Подожди, я скоро.

Она засвистела. Это означало окончание упражнения на шведской стенке.

— Спускайтесь, девочки, отдыхайте и становитесь на свои места в соответствии со значками.

Только сейчас я заметила значки из разноцветных ленточек, прикрепленных к зеленому искусственному покрытию (представляю себе, как мама ползала по полу, делая разметку. Но другого выхода у нее не было: разметка мелом исключается, так как в этом зале проводятся и другие тренировки).

Я стала разглядывать «девочек». Одну за другой. Вот настоящая старуха, морщинистая и усохшая, кости ее точно копья — вот-вот проткнут майку. Некоторые хотя и надели длинные тренировочные брюки, но большинство вырядилось в костюмы для аэробики. Вот у этой толстенной мамаши правая нога в резиновом чулке. Роскошь! А у этой живот как шина высшего качества. Одна, правда, красивая. Еще три кое-как сойдут. Остальные — страх и ужас. Я представляю себе парад на Страговском поле! А чего стоит творческая фантазия этих дам при создании костюмов для аэробики! Зрелище для преподавателя моей новой гимназии! Даже у самых привлекательных красовались собственноручно обрезанные колготки. И по лицу каждой ручьем текла косметика. Не зрелище — сказка!

— Сегодня репетируем второе отделение, — объявила мама, когда «девочки» заняли свои места. — С первым отделением все ясно; надеюсь, вы продолжите самостоятельные тренировки, чтобы не забыть последовательность перехода с быстрого бега на прыжки. Попробуем под музыку. Внимание! Танец номер один из первого комплекта! Не спутайте — все остальные танцы из второго комплекта. Все первое отделение сопровождает народный танец «Фуриант». Первыми делают движения стоящие на «клеточках», затем те, кто стоит на местах, обозначенных голубыми кружочками…

— …Пироги с грибами! — старательно выкрикивали «девочки», а мама одобрительно кивала и продолжала отчаянные манипуляции с магнитофоном. С техникой она всегда была не в ладах, — помочь ей, что ли? Не стоит, еще запутаешься в номерах.

— …Потом вы делаете четыре круговых движения в одну сторону, голубые берутся за руки через одного, а те, кто стоит на «кружочках», отматывают пояса — и застывают, образуя завершенную композицию первого отделения. Представляете, на поле стадиона тринадцать тысяч восемьсот двадцать четыре бабки…

— И прабабки, — добавила старушка. Мама продолжала как ни в чем не бывало:

— В задних рядах будут зеленые юбки и платочки, потом желтые, потом синие, а между ними узкими разделительными полосами — красные. Не забывайте, вы стоите в позиции для танца — это точно соответствует танцу номер десять, который будет звучать в это время, он нежный и лиричный. Еще не забудьте: платок в левой руке, левая нога вперед, руки поднять. Гедвика! Пальцы сжаты.

Грудь вперед. Выпрямиться. Прекрасно. Не напрягайтесь, посмотрите друг на друга.

Мама наконец справилась с магнитофоном, включила музыку и заняла свое место.

Как мама дальше вела тренировку, я описать не могу, ибо от меня ускользала вся специфика ее термине-логии, вся эта ее «шлифовка движений», «перемена пози-ций ног» в то время, как руки должны были то откреплять платочки от пояса, то поднимать их над головой и делать ими плавные круговые движения. Ну, наконец! Может быть, это кому-нибудь и нравится, мне — нет. Однако все бабки восторженно захлопали.

— Надеюсь, вы не забудете, что размахиваете платочками, а не стираете тряпкой пыль. Начинаем с медлен-ного поклона. Магда, ты не мешок с картошкой подни-маешь! Теперь наклон в сторону, Индржишка! Платок вверх, шаг вправо, перенести центр тяжести на правую ногу, протянуть руки по позициям — «семь», «два», «три», круговое движение — «восемь», «два», «три», наклон. А теперь вместе с зелеными отцепляют платок желтые. Потом синие и красные. Теперь наклон в другую сторону, три шага, очень красиво, Здена! Теперь попарно лицом друг к другу, как будто беседуете!

Я восхищалась маминым терпением. «Девочки», конечно, старались изо всех сил, но, разумеется, путали движения рук и ног. Если маме удастся наконец добиться от них элегантных движений, я сниму перед ней шляпу.

В конце она уже не кричала, а шипела.

— Не беспокойтесь, все у вас получится. Только будь-те внимательны. И не отвлекайтесь на разговоры — как же я вас перекричу? Тут ужасная акустика. Сейчас закон-чим. А теперь — приветствие!

— Привет!! — заревели бабки так, что солдаты бы им позавидовали.

И побежали в раздевалку.

Теперь я понимаю, почему после таких тренировок мама приходила домой без голоса. Я обняла ее.

— Надеюсь, ты не скучала? — прошептала она.

— Немножко, — ответила я.

— Дай-ка я посмотрю, не выросла ли ты.

— Куда уж! Зато наша Милуш выросла. Вернее, стала толще. Прибыль у нее, — выпалила я, чтобы скорее с этим покончить.

— Ну, вот видишь, я всегда ей говорила, чтобы занималась гимнастикой, а ей как об стенку горох. Она, конечно, ходит вместе с Барси на совместные тренировки детей и родителей, но это ей ничего не дает. И то в последний раз она связки растянула, а ведь делала простейший «самолетик».

— Ты что, не понимаешь? Она беременна. Конечно, тесные клетушки раздевалки не самое лучшее место для такого сообщения. Каково женщине узнать, что в третий раз она станет бабушкой? Но для моей мамы спортзал все равно что дом. Однако она окаменела с одним чулком в руке.

— О господи! Какой месяц?

— Откуда я знаю? Она только что сделала какой-то там анализ.

— Значит, третий. Конечно, перед уходом Любоша в армию… В марте ей рожать. С ума сойти — в июне спартакиада. А кто же будет ходить на тренировки с Барой? Я не смогу, я же работаю.

Разве я преувеличиваю? Я всегда говорю, что мать одержимая. Теперь для нее тренировки Бары стали таким же важным событием, как спартакиада. Весь ход ее мыслей могу вычислить наперед, с небольшими поправками.

— Подумаешь, не будет Бара некоторое время ходить на тренировки, еще успеет.

Мама надела шапку, заперла раздевалку и решительно покачала головой:

— Нет, невозможно, Баре очень нравятся тренировки. И спортивная школа очень хорошая. Нет, я никак не могу подвести руководство, именно я не могу себе этого позволить…

Мы подходили к дому. Я маму больше не интересовала. Столько времени я не была дома, и никому до меня нет дела! Неужели Мила не могла подождать со своей великой новостью до моего отъезда? Нет, ей надо все выложить сразу. Что делать, ведь я тоже говорила только о своем горе, когда оно случилось…

— Папа дома? — спросила мама, заходя на кухню, где Мила пекла пирожки.

И что же, я должна ей все простить за эти пирожки? А зачем вдруг маме так срочно понадобился папа? Что она хочет с ним обсуждать?

— Он наверху, — ответила Милуш.

Я подмигнула Милуш, давая ей понять, что ее задание выполнено.

Мама объявила папе, что теперь, когда у Милы будет еще один ребенок, в спортивную школу с Барой придется ходить ему. Папа всплеснул руками, потом драматически заломил их.

— С ума сошла! У меня ни секунды! Лаборатория переезжает, а ты из меня хочешь сделать дедушку!

Легкомысленный тон мало чем помог отцу. И он попробовал зайти с другой стороны.

— Я все же доцент!

— А я могла стать доктором биологических наук! — сухо констатировала Милуш.

— Если не ошибаюсь, у меня тоже имеется какое-никакое ученое звание, — угрожающе проговорила мама.

Точно. Она доктор философии. Я не забыла.

— Вы — женщины!! — ревел папа.

— Значит, мы годимся только для кухни, для постели и для ухода за детьми?

Милуш не плакала, она даже пыталась шутить, а это не предвещало ничего хорошего. Нет, папе не совладать.

— Перестаньте жаловаться на отсутствие подлинного равноправия, все дело в спартакиаде, и я ни о чем не хочу слышать!

Папа еще защищался, но слабо. Я пыталась ему помочь, но, наверное, переоценила положительное влияние своего отсутствия на нашу Милуш. Извини, папа, я и сама не рада, что так получилось.

— Все эти мероприятия ничего не стоят. Страговский суперстадион нужно использовать лучше и постоянно, а не раз в пять лет.

— А ты молчи, когда старшие говорят, — набросилась на меня Милуш.

Никогда не перестану жалеть, что я тосковала по ней там, в горах. Уж она-то ни капельки не скучала, она меня все так же не переносит, я тоже — по крайней мере, сейчас.

— Во время спартакиады я буду с утра до вечера на государственных экзаменах. Курсовые и приемные экзамены тоже в июне. — Папа обрел второе дыхание.

Все равно у него нет никаких шансов.

— А у меня выпускной класс, и, насколько мне известно, во время спартакиады все экзамены сдвигаются, — предположила мама.

— У меня еще лабораторные исследования в институте! — победоносно закричал папа.

— Но ведь они когда-то кончатся! — нанесла смертельный удар Милуш.

Папино поражение было полным.

— Что вы со мной делаете? — застонал он.

Мама смерила его командирским взглядом и переменила пластинку. Совсем другим тоном она качала:

— Ничего не поделаешь, дорогой, придется тебе все это выдержать. Мы будем изо всех сил помогать. А когда кончится спартакиада, я сама займусь розами. И ни звука не скажу, какие бы дорогие сорта ты ни покупал. И окапывать буду, и подрезать, все, что надо, и Мила тоже.

— Лисицы вы хитрые! Сыру захотели! — возражал еще папа.

Тут откуда ни возьмись в кухню влетела Бара. Она сделала какой-то пируэт.

— Смотрите, как я умею крутиться, я уже и «самолетик» делаю, и не боюсь. Значит, смогу тренироваться на Страгове! Мама говорит: кто боится, того туда не возьмут!

— А тебе, конечно, очень хочется? — сухо проговорил папа-дедушка. Вздохнув, он продолжал: — Дальнейшие дискуссии считаю излишними.

— Готовьтесь к приходу журналистов! — уколола я его. — Они скоро сюда нагрянут, и фотографы тоже. А возможно, с вас сделают и плакат под названием: «Спортивная семья» или «Завоюем Страгов!»

— Безусловно! — отвечала мама. — Все будут участвовать в спартакиаде: Катушка с младшими школьниками, папа с Барой в группе родителей с детьми и я с женщинами.

— Любош приведет туда солдат и из-за этого еще сто лет не вернется домой, а я буду тренировать грудных детей.

Только такая дура, как наша Милуш, могла смеяться и плакать, услышав эти слова.

Глава 14

«Наши ребята меня очень разочаровали». Пишу записку Еве и вдруг прихожу в ужас от того, что написала «наши». Ничего себе, недавно все «наше» было только в Праге, а теперь мой диапазон несколько расширился…

— Если бы, шефы, вам не было так скучно, я бы снова все рассказал, — так начинает урок преподаватель русского языка Шеф (он нас зовет «шефы», а мы его зовем Шеф). Он улыбается.

— Я знал наперед, что значение слов для вас пустой звук, однако я все же потрясен вашим невежеством. Веерова, оценку ставить не буду, запишу в свой блокнот. О, тут уже такая толстая точка! Я помню, по какому поводу я ее поставил: вы и в прошлый раз форменным образом ничего не знали. Видите, у меня все записано, я ничего не забываю. Не вставайте, я не хочу слышать от вас ни слова. Я и так заранее знаю все, что вы мне можете сказать. Садитесь, неразумная женщина, пока я кулаком не расколотил кафедру.

Это его обычный вступительный номер перед тем, как заняться с нами русской литературой. Мы смеемся. Сегодня ведь у него хорошее настроение! Даже Шеф не отстает от большинства здешних преподавателей: он тоже читает лекции не по учебнику. Иногда я записываю, даже с большим удовольствием. Но сегодня мне некогда. Что ответит Ева?

«Ничего особенного не произошло. У тебя нет чувства реальности. Мало ли что могло случиться во время танцев».

Было множество причин, почему мы пошли на эти танцы. Прежде всего, Евину мать отвезли в больницу для продолжительного лечения, и она больше не должна сидеть дома на цепи. Но главное, из-за Богунки.

Именно из-за Богунки.

Когда я ее увидела в первый раз, она мне напомнила учительницу из телевизионного сериала о школе. Там есть такая сцена, как учительница впервые приходит в школу, а школьный сторож принимает ее за новую ученицу (это, конечно, чушь собачья, потому что школьному сторожу хватит чутья не перепутать учительницу с ученицей, но если бы это было на самом деле, то Богунка идеально подходила для такого случая). Но только с виду. А на самом деле она настоящий педагог. Если обычно преподаватели не сомневаются в своей правоте, то преподаватель физкультуры всегда считает себя вдвойне правым. Богунка умеет настоять на своем почище всех, ну прямо как наша Милуш. Тут есть над чем задуматься…

— Значит, это ты — Лена? Или лучше Ленча? Ева мне писала о тебе целые поэмы, так что я уже стала тебя бояться.

Конечно, испугалась она, как будто она не принадлежит к тем, у кого патент на силу и ум.

— А что вы скажете, дамы, о моей новейшей прическе? Как вам нравится цвет? Это самая настоящая хна. — И она потрясла перед нами своей растрепанной гривой. Вся голова коротко острижена, только на темени какие-то длинные кудри.

Что касается цвета, может быть, это и хна, но уж очень вызывающе!

— Что скажем мы, это дело десятое, а вот что скажет директорша? — улыбнулась Ева.

— Как же, я еще не успела дойти до учительской, как ко мне бросилась Машкова и потащила к директору, а та и говорит: «Тебе не кажется, Богунка, что подобная прическа мало соответствует твоему положению? А я-то думала отдать тебе чешский язык и литературу, когда Гаврда пойдет на пенсию…»

Богунка мастерски изобразила директоршу.

— Я пыталась защищаться и даже сказала, что джинсы вовсе не представляют социальной опасности — об этом даже говорилось на педагогическом совете, но она смотрела на меня до тех пор, пока я не пообещала исправиться.

Богунка выглядела огорченной, но недолго.

— А жаль. Я-то надеялась попортить нервы местным бонзам! Ну что же, в какой-то мере мне это уже удалось. Домкаржевой я уже показалась на глаза — уж у нее-то желчь разлилась, а от директорши ничего другого и не ждала.

Да, я уже заметила, что здесь меньше косметики на девушках, чем в Праге. А серебристые веки и пудра с золотыми звездочками — такого нет вовсе. Разве что вечером на танцах. И то редко, потому что директорша провозгласила: «Все, кто учится во вверенном мне институте, и на танцах должны вести себя соответствующим образом». Вот в Праге это бы не прошло, — во всяком случае, мне так кажется. Тут даже в третьем классе нет ни одной беременной, а у нас в Праге их было целых две. И зная строгость местных нравов (не то, чтобы меня это как-то задевало — при моих без малого двух метрах краситься разве что на карнавал; беременность мне тоже не грозит — детей хватает у нашей Милуш), я не почувствовала никакого подвоха в приглашении на танцевальный вечер, которое мне вручила Милада. Единственное, что меня удивило, — роскошь пригласительной карточки.

Ева объяснила:

— Милада — это наша Миледи, местная аристократка. Ты что, еще не заметила?

Коротко и ясно. Миладка Веерова не была дочерью генерального директора текстильного объединения. Миладка выла вроде местной Мадлы. Ее, отец, конечно, вовсе не работник внешней торговли, он просто монтажник на отдаленных объектах, и денег у него куры не клюют. Милада с сестрой ходили в тряпках из «Тузекса», но популярности им это не прибавляло. Они же из кожи вон лезли. Например, устраивали роскошные приемы по случаю дня рождения. А уж нынешний праздник обещал быть из ряда вон выходящим, поскольку отец что-то монтировал у черта на рогах, а мама обещала уйти в гости к брату, чтобы не мешать своим девочкам гулять, как им заблагорассудится. Сестры были двойняшки, но в гимназию ходила одна Милада, именно та, которая с удовольствием отзывалась на обращение Миледи. А ее сестра — в промышленном училище. В школу они поступили на год позже, так что им теперь по семнадцать.

— Стоит идти? — спросила я Еву. — Не так уж она мне нравится.

— Раз уж она нас пригласила и раз уж я свободна… — уговаривала Ева.

— А кроме того, не мешает сходить для общего развития, — разрешила наши сомнения Богунка. — И если Милада хвастается, что они буйствуют на вечеринках и на последней сломали ножку от стола и разворотили угол дома, когда переставляли мебель для танцев, то, по-моему, она сильно преувеличивает ради рекламы.

И мы пошли. И оказались в избранном обществе. Мы сразу поняли, что кого попало сюда не приглашают (из нашего класса было приглашено намного больше мальчиков, чем девочек; также из училища, что было сложно, поскольку оно с текстильным уклоном, и пришлось потрудиться, прежде чем разыскать этих ребят).

Когда я увидела супервиллу Вееровых с сауной и бассейном, хотя и без воды, я была потрясена. Показать бы это сооружение моему папе, который составил план реконструкции нашего дома, рассчитанный на десятилетия, и изучает тайны создания искусственного климата! (Он-то кабинетный ученый, а для такого дела требуется практический навык электромонтажника). От внутреннего убранства оторопь брала: ширмы с ручной росписью из Гонконга, гобелены с пасторальными сценами на фоне зимних Альп (наверное, из Швейцарии), всевозможные лампы неизвестного происхождения, но, скорее всего, изготовленные в Чехословакии на экспорт, — помню, о чем-то таком рассказывала Мадла.

Оба Карела и Зденек царствовали у стола с самыми разнообразными напитками. Мы с Евой попробовали что-то фиолетовое, густое, липкое и сладкое. На вкус приятное, но мне показалось, что кончиться это может чем-то нехорошим. Это я сразу поняла. И мы решили пить только кока-колу с капелькой рома.

— Можешь не стесняться: директорских шпионов здесь нет, — сказала, смеясь, Милада. — Лучше возьми какаву (я еще не совсем привыкла к тому, как здесь говорят).

Но когда я ее через два часа держала над унитазом, ей было не до смеху.

Сестра оказалась крепче. Она отплясывала какой-то то ли африканский, то ли индейский танец собственного изобретения посреди группы знакомых и незнакомых мальчиков, которые били в барабаны, то есть в корзины для мусора, перевернутые вверх дном (к счастью, в эти корзины из заграничной соломы никогда не бросали мусор).

Прошел еще час, и сестра Милады полностью отключилась и рыдала у Евы на плече: она жаловалась, что ей страшно не везет, она уже имела столько парней, но никто ее не любит. А Зденек в это время держал руку у нее под майкой с эмблемой Принстонского университета. Карел первый свирепо лил вино в полную сигаретницу, Карел второй спал, Гонза пытался стянуть с карниза занавески и завернуться в них, он кричал, что ему ужасно холодно.

— Интересно, смогут ли они поднять якоря, — усомнилась Ева.

Мне нечего было ей ответить, и мы ушли по-английски. Правда, в воротах мы еще встретились с Михалом, который бормотал, что влюблен в меня, несмотря на то что я такая высокомерная. Пришлось оттолкнуть его, чтобы пройти. Вот потому-то я и написала в записке, что ребята меня разочаровали. Стоит им чуть-чуть выпить (правда, у Милады было и крепкое, но это дела не меняет), и они срываются с цепи. И какая тут связь с чувством реальности? Предположим, я его лишена, а если чувство реальности есть, надо мириться со всей мерзостью?

— И Милада для меня тоже больше не существует, — сказала я Еве на перемене. — Дура дурой, а что делает? Говорят, после того, как мы ушли, она стриптиз устроила, а ты еще с ней разговариваешь.

— Ну, это вряд ли, — защищала ее Ева. — Да и что ей показывать?

— Это у тебя нет чувства реальности, — парировала я. — Я готова поручиться, что если у кого-то нет комплекса неполноценности, то это у Миледи Вееровой.

Па уроке географии я так заслушалась объяснениями о возникновении муссонов, что не заметила, как ко мне пришла записка: «Приходи сегодня в пять на перекресток».

«С какой стати Ева мне это пишет?» — удивилась я. И только тут заметила, что почерк не Евы, а Томаша. Я повернулась и посмотрела на него. Он не отрывался от доски.

Не понимаю, что это: приглашение на свидание или ему нужно о чем-то со мной поговорить? Но о чем? Помощь в занятиях не нужна ни ему, ни мне, а если и было бы нужно что-то в этом роде, то договориться можно и в школе. Неужели индивидуалисту Томашу потребовался совет интенданта выставки «Хобби на прищепках»? Очень в этом сомневаюсь. Он и на именинах не был, хотя приглашение, как стоящий парень, безусловно, получил. И Ми-лада заметила его отсутствие, заявив, что сил нет смотреть, как этот Том от всего нос воротит.

— Однако где этот перекресток? — прошептала я. — Ты забываешь, что я не местная.

— Там давно нет никакого перекрестка, но раньше был. Все так говорят. Напротив автомастерских. Знаешь, где это?

Конечно, знаю. Когда ко мне на прошлой неделе приезжали папа с мамой, мы там проходили, осматривая город. Отец заметил, что монтируют диагностическую линию. И обещал специально приехать ко мне в следующий раз и поставить нашу «шкоду» на ремонт.

— Все равно, когда ты ее пригонишь домой, тут же полезешь под нее. Зачем тогда отдавать машину в мастерскую? — возразила мама. — Я и так удивляюсь, как эта развалина еще ездит. Ведь она у нас только для того, чтобы ты под ней лежал. Ну, сам скажи: куда мы на ней ездили?

— А сюда мы разве не приехали? Это что не считается или мы по воздуху летели?

— Был момент, когда мне показалось, что летим.

Я подумала: неужели я тосковала по этим перебранкам? Нет, было по чему тосковать. В этом я убедилась вечером, когда мы ходили на прогулку (в этом городе до сих пор принято гулять по главной площади, когда по телевизору не показывают ничего интересного).

Маму мы оставили посплетничать с Марией. И отправились с папой гулять. Так и ходили под ручку, взад и вперед. Здоровались со знакомыми и давали поглядеть на себя знакомым и незнакомым. Сказать, что все это страшно интересно, я не могла. Все же я была горда, потому что папа до сих пор видный мужчина, хотя волосы у него уже редеют.

— Смотри-ка, у тебя уже лысина.

— Все из-за вас. Когда вы заставили меня ходить с Барой в спортивную школу, и я стал дедушкой.

— А ты заметил, какой взгляд на меня сейчас бросила местная блюстительница нравов? У нее прямо на лице написано: что эти девки бросаются на пожилых мужчин?

— Я ей дам пожилых мужчин! Знаешь, на эти тренировки ходит один мужчина старше меня, а он отец, а не дедушка!

С ума сойти! Еще папа станет спортсменом! И он ведь воспринимает это всерьез…

— Жалко, что я не хожу на танцы. Сейчас бы пошли вместе, и я бы похвалилась, какой у меня кавалер.

— Да, мама не советовала. Ты знаешь, я и не люблю, когда у меня занимаются девушки; у меня всегда дипломники — ребята, в прошлом году они ездили в Финляндию, в этом году тоже предполагается что-то в этом роде. Отличные у меня дипломники! Если бы все такие были… Представляешь, один второкурсник на экзамене не мог ответить, что такое модуляция! Такому учат в любом промышленном училище. И чему же я его смогу научить, если он даже этого не знает? А шеф мне говорит, что я слишком строг. И вся кафедра у нас такая. Младшекурсники поголовно лентяи; я всегда перед экзаменами сообщаю им вопросы, которые буду задавать. Целый семестр мы прорабатываем материал, а они приходят на экзамены абсолютно пустые. Надеются на «авось», но со мной это не проходит. Все равно придется пересдавать. Им переносят экзамены, а мне прибавляется работы. Представляешь себе, принимаешь экзамены у сотни студентов, а половина из них придет к тебе повторно. Ничего себе работа! Заполнять экзаменационные карточки я бы и врагу не пожелал. Данные идут на компьютер, причем на каждого студента пишется его личный номер, шифр факультета, отделения, курса, группы. Ты представляешь, сколько на это идет времени? К счастью, пока еще ничего, сумасшедший дом начнется в конце года. Но я, кроме всего прочего, должен сдать работу о навигационной системе «Омега»; хорошо еще, что рукопись о замере радиометрических параметров я закончил вовремя. Да, теперь меня еще избрали ученым секретарем кафедры, тоже не сахар. Приходится разбирать всякие конфликты и тому подобные прелести. Собственно говоря, почему я тебе это рассказываю?

Отец остановился, посмотрел на меня, я тоже посмотрела ему в глаза.

— Я очень хорошо знаю, что у тебя много работы, только что такое навигационная система «Омега»?

Не то чтобы меня это сильно занимало, просто нравилось, когда отец о чем-то рассказывает. Я прямо мечтала, чтобы он говорил еще и еще и чтобы на улице было как можно больше людей из школы, и пусть они восхищаются им так же, как и я. И мной пусть восхищаются хоть немного, хотя бы потому, что я с ним иду. А ведь раньше он со мной так не говорил, потому что я говорила только о своем несчастье и была точно фурия. Жаль только, что Ева уехала к матери в больницу и я не могу познакомить ее с папой и мамой.

Мы остановились около гостиницы «Централ».

— Хватит прогулок, — сказал папа, направляясь к входу. — Я уж думал, что совсем засохну после всех местных достопримечательностей.

Он заказал себе пиво, а мне безалкогольный коктейль «Рафаэль». У стойки сидел Зденек и пил тоник. Он выпучил глаза, увидев меня. Он, конечно, делал вид, что пьет джин с тоником, но я-то знаю, что у него на это нет денег. А когда папа с поклоном пригласил меня танцевать, у Зде-нека глаза на лоб полезли. Хорошо, что он не слышал папиных слов: «Давай, котенок, попробуем. Возможно, я еще не позабыл рок-н-ролл, за который нас с мамой столько раз выгоняли с танцев в древние времена».

Конечно, мои без малого два метра были помехой, некоторые фигуры этого танца не для меня, и все же мы лихо отплясывали, — разумеется, папа лучше меня.

По дороге домой он еще напевал старые песенки «битлз».

А сейчас мне не до песен, потому что в голову не идет что придумал Томаш? И еще я не знаю, правильно ли делаю, что вообще иду. Как мышка в гости к кошке. Если бы речь шла о свидании, я, наверное, не должна была так быстро соглашаться. Хотя разве не глупость разрабатывать тактику, когда я умираю от любопытства? Да и вообще, себя-то зачем обманывать, Жирафка, Лени, Ленда?

Если это свидание, то прежде всего нужно прийти вовремя. Ивета утверждает, что пять минут ждет товарищ, десять минут — поклонник, пятнадцать — осел. Я тоже напоминаю какое-то животное. Недаром наш Шеф говорит: «Никчемушная, ты побуждаешь меня прибегнуть к биологическим сравнениям». Ладно, посмотрим еще, Томаш, что тебе надо. Хотя, по правде говоря, ты мне нравишься.

Я решительно повернулась и направилась обратно к центру.

— Ты что? — услышала я за спиной голос Томаша. Он стоял за группой лип, теперь уже, конечно, голых, но с достаточно широкими стволами, и я не могла понять, как долго он там был. А если он там стоял и наблюдал, как я жду и смотрю на часы?

— Я тут торчу как дура, а тебя нет.

Почему-то я не стала сразу спрашивать, зачем он меня позвал. Некоторое время мы молча стояли друг против друга. Я, конечно, очень хотела, чтобы это было свидание, хотя точно не знала, что на этом свидании нужно делать. Отсутствие времени и отставание в этом вопросе, чему радовалась мама, оборачивались теперь против меня. Я ужасно не люблю быть в чем-нибудь новичком. Меня это ужасно раздражает, и я в таких случаях чувствую себя неуверенно. Мое вступление в ряды второго «Б» кое-как обошлось. Нельзя сказать, что с Томашем я вела себя, как светская дама. Еще когда я рассказывала о нем Ивете, это была просто болтовня. Теперь не так. Теперь мне бы хотелось быть для него интересной.

— У тебя были гости, — сказал он наконец.

— Конечно, мама с папой. Скоро рождество, и мама будет очень занята. Она готовится к спартакиаде, как сумасшедшая.

— Так этот в «Централе» был твой папа?

Он делал вид, что задает вопросы просто из любопытства, но я сижу на одной парте с ним уже достаточно долго, чтобы понять, когда ему действительно все равно, а когда он просто делает вид. И вот теперь он делает вид, провалиться мне на этом месте!

Молодец папа! Я должна ему быть благодарна за это свидание, потому что Томаш решился на него только из-за ревности. Вот так-то.

— Да, это мой папа. У него скоро будет третья внучка, и он очень переживает. Очень жаль, что тебя там не было, я бы вас познакомила. Ты ведь интересуешься компьютерами?

— Он занимается компьютерами? Конструкциями или программами?

— Он читает курс сигналов и систем на электротехническом факультете университета, но занимается и чем-то по внедрению.

Благодаря студентам, которые так огорчали папу, я могла хоть что-то сказать об этом. Немного, потому что о навигационной системе «Омега» я знала лишь то, что речь идет о каком-то ящике, который определяет местоположение самолета. Но я рассказала и об этом, потому что столь доверительных бесед с Томашем у нас раньше не было и будут ли еще — неизвестно. Когда я обо всем этом (собственно говоря, ни о чем, потому что мы пошли в луга за перекрестком — они были теперь пустые и разрытые мелиоративными машинами, — болтали о школе, преподавателях, родителях его и моих, речь зашла даже о нашей Милуш) рассказала Еве, она очень удивилась.

— Смотри-ка, а мне Томаш всегда казался ужасным сухарем. Надо же, как ты его сделала! Только не забывай, что ты еще во втором классе.

— Не бойся, у меня есть голова на плечах. Но все-таки очень хорошо иметь парня.

Ева возвела очи горе, а я расхохоталась.

Глава 15

— Нечего и думать, можешь мне поверить, Ленда! Для девочки с твоими интеллектуальными возможностями одолеть школьную премудрость ничего не стоит. А потом что? Раньше три раза в неделю ты ходила на тренировки, по субботам и воскресеньям соревнования, то есть сплошной баскетбол. А за оставшиеся два дня ты успевала сделать все остальное. Наверное, еще играла на фортепиано…

— Ничего подобного, я играла на флейте! — возмутилась я.

На нее мои возражения не произвели никакого впечатления.

— Это несущественно. Какая разница: фортепиано, скрипка или флейта… На музыку ты ходила, да еще, наверное, на немецкий, раз у тебя в школе был английский…

— На немецкий я всего год ходила.

— И этого достаточно. Ты что, не понимаешь, о чем я? Тут дело принципа. У тебя была сложная программа, и была заполнена фактически каждая минута. А теперь? Флейту ты забросила, немецкий тоже, ни тренировок, ни соревнований, ты ведь скучаешь, а с этим надо что-то делать: скука разлагает.

— Я люблю скучать.

Богунка вздохнула. Ева, которая вела себя как хозяйка в этом бело-голубом помещении, посмотрела на нее с упреком. Кроме нас в помещении были многочисленные посетители, пришедшие навестить пациентов остальных одиннадцати железных коек. На двенадцатой лежала Богунка, левая нога ее была в гипсе и прикреплена к какой-то металлической конструкции.

— Одним словом, ты обязана взять это на себя.

— Ну конечно, я должна взять на себя подготовку к спартакиаде. — В эти слова я вложила все отвращение, которое была способна выразить. — А ты что, сломала ногу или голову? Хотя я не удивляюсь ни единому твоему слову.

Я и не удивлялась. Богунка еще раньше решила, что нужно использовать мои пропадающие втуне возможности. Правда, она мне еще ничего не говорила. Просто заставляла читать сказки младшим школьникам в библиотеке, которой она заведовала, пока не освободится место учителя чешского языка. Я даже думала, что в будущем можно будет создать какой-нибудь литературный кружок. В моей пражской школе был очень хороший кружок, и я жалела, что на него у меня не хватало времени.

Потом она заставила меня готовить выступления для школьного радио. Разве мало того, что там работает Ева?

— Не собираюсь я быть журналисткой! — защищалась я. Защищалась, конечно, слабо, потому что я уже стала думать, что сумею сделать что-нибудь интересное, как при подготовке выставки «Хобби на прищепках», когда мне удалось заставить Романа выступить, а не устраивать прослушивание кассет.

Однако работа на радио оказалась намного труднее, чем я предполагала, потому что темы, которые предложила Ева, были, конечно, нужными и требовали обсуждения, но не по радио же! Например, «Возможны ли браки в средней школе», «Проблемы коллективного досуга», «Планирование семьи», «Что важнее: человек или его одежда?», «Не призывай к тому, во что сам не веришь», «Свое и чужое мнение», «Кого можно считать джентльменом». Были и более конкретные темы: «Разбитые окна в нижнем этаже», «Плохое состояние раздевалок для мальчиков» и тому подобное.

Так как даже Ева пока не знала, принимать или не принимать эти материалы для чтения по радио и кто их будет читать перед микрофоном, меня на время от этого освободили, но я не строила никаких иллюзий. Я достаточно знала своих замечательных подруг Еву и Богунку, чтобы понять, что они меня в покое не оставят, — до такой степени чувство реальности у меня все-таки развито.

Скоро мне представилась возможность доказать Еве, что она ошибается, считая меня не искушенной в жизни. Во всяком случае, внешне удалось сохранить спокойствие. Но в душе — в душе я себя чувствовала ужасно. Однако Ева ничего не должна знать.

Это было так. На перемене Карел второй листал свежий номер журнала «Стадион» и вдруг как заорет!

— Гляди, вот твоя подружка, которая играла с нами в баскетбол!!

И он положил передо мной журнал, открытый на последней странице. Там была цветная фотография и статья под ней. Над фотографией заглавными буквами был набран бросающийся в глаза заголовок: «Красавица и мяч». Собственно, конца не было. Ивета хорошо проявила себя в команде юниоров (куда нас зачислили вместе), но не удержалась в молодежной сборной (об этом она однако же не сообщила ничего; судя по дате, это произошло после поездки ко мне, когда наша переписка прервалась). В Праге я не решилась зайти к ней, успокаивая себя, что она, наверное, находится на сборах или соревнованиях, куда мне теперь хода нет. Теперь она попала в первую лигу. Конечно, не это было ее задачей, но она ничем не побрезгует. Да и ребят там побольше. Со своей красотой она там наверняка кого-нибудь подцепит. Даже не попав в высшую лигу, куда взяли Пимчу. Зато у нее есть перспектива поступления на факультет физического воспитания — эту идею она позаимствовала у меня; она-то не собиралась связывать свою жизнь с баскетболом! Дурой надо быть, чтобы не воспользоваться такой возможностью!

— Конечно, это та самая девчонка. — Томаш посмотрел на удачный снимок Иветы и перевел взгляд на меня. Потом прочитал текст. — Тебе не повезло, это факт. Посмотри, где она только не побывала с этой молодежной сборной!

Ивета, которая была доброй, только когда у нее что-то было не в порядке, Ивета, которая, конечно, в баскетболе не могла выдержать сравнения со мной!

— Не думайте, соревнования — это не туристическая поездка, — сказала я, стараясь сохранить внешнее спокойствие.

Но Ева поняла, чего мне это стоило.

— Все вы дураки! — высказалась она, хотя обычно не ругалась.

Мне, однако, в этот момент не нужно было ни ее сочувствия, ни понимания.

— Не огорчайся понапрасну, — выдохнула я из последних сил и скрылась в уборной.

И хотя уже кончалась перемена, и хотя Гаврда сожрет меня с потрохами, все равно в класс я вернусь только после звонка.

Мне необходимо было побыть одной. Надо было привести себя в порядок, чтобы после уроков я смогла говорить на эту тему с Евой легко и безболезненно. Спокойно и умиротворенно. К чему слезы? Рвать страсти в клочья? Пусть все видят, как я воспринимаю реальность.

Мы пошли в столовую, как всегда, кружным путем, чтобы немного проветриться и переждать, пока рассосется очередь. Мы шли по здешнему знаменитому парку, через березовую рощу, которая сейчас, зимой, казалась светлее, чем всегда. Под ногами шуршали сухие листья, ветер повалил стоявший посреди лужайки деревянный щит с афишей «Играет оркестр…». С одной стороны щит оторвался от столба и продолжал раскачиваться и скрипеть. Все тут соответствовало моему настроению. А горечи, которую пытливые Евины глаза прочитали на моем лице, я должна буду найти какое-то достойное объяснение. Не потому, что я хотела что-либо от нее скрыть — с какой стати, но потому, что мне было мучительно больно. Она права: я не овладела ситуацией, раз так мучилась. Какая глупая зависть! И к кому — к Ивете!

— Все-таки она могла бы мне написать, если даже у нее не нашлось времени приехать!

— Напрасно ты ее упрекаешь, — отвечала Ева. Она уже знала, как я мучаюсь из-за противоречий между представлениями о дружбе и действительностью. — Ивета мне очень понравилась, но, какая бы она ни была, она живет в другом месте и по-другому.

— Не лучшее объяснение. На эти темы я не могу спорить отвлеченно, я сразу принимаю их близко к сердцу.

— И мы тоже разойдемся: ты поступишь на медицинский факультет, а я — неизвестно куда, — бросилась я в атаку.

— Да у нас еще впереди почти три года гимназии, — засмеялась Ева. — А ты вообще уедешь отсюда еще раньше, как только тебе позволит здоровье. И нечего сейчас мучиться из-за этого. Я вот мучаюсь из-за того, что не знаю, как будет с мамой.

— Ты только об этом и думаешь, — упрекнула я ее, сознавая, что не права.

Мать относится к Еве ужасно, но для нее это самый близкий человек. А у меня столько близких, и я так ужасно себя вела, когда должна была от них уехать…

— Ну, мне пора: я обещала после обеда сделать ей массаж.

И мы разбежались. Ева к матери, я на свидание. Хотя я и сейчас не слишком уверена, что это свидание. И еще я не уверена, дружим мы с Томашем или нет. Мы, например, никогда не договариваемся о следующей встрече. В школе он относится ко мне вполне нормально, то есть почти никак. А не стыдится ли он меня? Не стыдится ли он того, что я Жирафка? Хотя здесь меня никто так не зовет. Может быть, ему стыдно перед мальчишками, что подружился с одной девчонкой, а от всех остальных воротит нос? А неприятнее всего то, что я сама прекрасно знаю, как выгляжу: как пальто на вешалке. Иногда Томаш заходит к нам домой, то есть к Марии, но он ни разу не приходил, когда Мария была дома. Нарочно? Бывало еще хуже: он обещал зайти и не заходил. Я очень не люблю оказываться в зависимом положении. Если бы Ева не была так занята, я бы никогда не согласилась поддерживать это странное знакомство с Томашем. Богунка заменить Еву не может: ее с Евой связывает общее детство и все прочее, со мной — ничего. И хотя она в общем-то милая и совсем не похожа на училку, все-таки она старше. А еще у нее эти композиции и подготовка к защите диссертации. Не сидеть же мне вечно дома!

Ходить с Томашем далеко за город, а точнее, гулять над городом по холмам не всегда интересно, но это лучше, чем ничего. Представляю себе, как в каком-нибудь романе описывались бы уединенные прогулки двух влюбленных. Не упустили ли мы момент? А может быть, все и не так?

Может быть, и в этом случае я далека от реальности? Я никогда не представляла себе, как гуляют с парнем, а если и представляла, то совсем иначе. Если так пойдет и дальше, дай-то бог! Папа бы смеялся. Он всегда считал меня слишком самоуверенной, а теперь все получилось наоборот. Милуш бы прямо зашлась от злости. И сказала бы: «На чужой каравай рот не разевай!» И все-таки это неправда, я вовсе не влюблена в Томаша, мне самой еще неясно, каков характер наших отношений. А мама бы сказала: «Не стоит торопиться». В общем, думай не думай, ничего пока не понятно.

Разговариваем мы на одни и те же темы. Школа, учителя, мои родные, его родные, что мы делали, когда были маленькие, шахматы, естественно, фортепиано, но об этом редко — говорить об этом трудно: в музыке я ничего не понимаю. Единственно, что из всего этого до меня дошло, — это то, что в первые годы мать запирала Томаша, чтобы он занимался, только потом он увлекся музыкой всерьез (но увлекся только как хобби, потому что есть еще и компьютеры, но и это не моя тема). Томаш занимается еще в научно-техническом обществе, это как-то связано с текстильной фабрикой и компьютерами, он с удовольствием об этом говорит, что-то мне объясняет. Ну, если ему это так нравится, пожалуйста. Пусть уж лучше говорит, о чем хочет, чем молчит (для такого случая у меня наготове несколько тем по внеклассному чтению, я точно знаю: на это у него времени нет). Но в этот раз до литературы дело не дошло.

Случилось нечто страшное.

Томаш пригласил меня на танцы. Собрались мы целой группой, Ева тоже хотела освободиться на вечер, который обещал быть хорошим: ребята дали слово, что спиртного не будет. А кончилось все ужасно, потому что милый Томаш, хотя и сидел рядом со мной, не обращал на меня никакого внимания. Было очень плохо: он ни разу не пригласил меня танцевать, а хотя Зденек и оба Карела танцуют хорошо, они ниже меня ростом.

Михал спросил:

— Что ты нашла в этом надутом дураке?

— Только то, что на него мне не приходится смотреть точно с потолка, как на тебя, — ответила я.

— А мне и в голову не приходило, что у тебя такие предрассудки, — ответил он, чем меня сильно задел, потому что мне в голову не приходило смотреть на вещи под другим углом зрения.

В понедельник я решила не разговаривать с Томашем, но не удержалась и спросила, почему он так вел себя на танцах.

— Потому что дурак, — ответил он.

— Замечательное объяснение!

Как бы ему отомстить? Ведь диктанты, даже с орфографическими ловушками, не представляют для него таких трудностей, как для меня некоторые виды задач. А контрольные он или дает мне списать, или решает для меня мой вариант, что ему, конечно, ничего не стоит. Да, если у меня способности к гуманитарным предметам, мне надо было бы серьезнее заняться языками. Немецкий я учила только год, но, если медленно говорить, я все понимаю. Английский совсем легко дается, русский тоже. Ну да, стать переводчицей, а вдруг попадется какой-нибудь маленький японец и мой рост он воспримет как оскорбление? А, что там… Ева права: нечего сейчас думать, времени много, все это завтрашние заботы, а сегодняшних и так полно.

Я читаю ребятам сказки, скоро буду работать на школьном радио, то ли дружу, то ли нет с самым умным мальчиком в школе, и меня мучит только то, что Богунка — тоже мне гимнастка! — упала на собственной кухне (у нее теперь множественный перелом голени) и заставляет меня готовить девчонок к спартакиаде.

Я стою у ее койки почти так же огорченно, как стояла бы во время проводов на вокзале, я ей только что вручила цветы и конфеты, потому что Ева считает, что без этого в больницу не ходят, и сама себе напоминаю Алису в Стране Чудес.

— Не снится ли мне все это? Товарищ профессор Богунка, ты не забыла, что я Жирафка? Каково мне будет торчать столбом среди всех подростков Чехо-Словакии? И ты еще забыла такую мелочь, как моя астма. Уж прости, что я заболела этой проклятой болезнью, что у меня аллергия черт знает на что, и уж наверняка на спортивный зал и стадион. Если ты бывала в спортивном зале и на стадионе, то, конечно, заметила, что там полно пыли, а если не была, спроси, и тебе расскажут. Здесь присутствующая Ева, возможно, проинформирует тебя, что случилось со мной, когда я провела всего несколько минут на школьном стадионе. Точка.

Нет, это не для меня. Не мое дело. И нет тут никакой Бары, чтобы втянуть меня в это дело, как папу. И нет нужды распространяться о том, что я предпочитаю занятия спортом в высшей лиге всем этим массовым зрелищам. Вот в ГДР поняли, что в сегодняшнем мире нужен только спорт, настоящий спорт. Даже маме не удалось меня переубедить, а тут еще эта Богунка.

— Пусть Ева возьмет этих твоих девочек. Ты ведь уже повесила на меня свою библиотеку. Я согласна даже на радио, но свою спартакиаду оставь себе.

— Еве нельзя, она должна ходить к маме. В Прагу она не сумеет вырваться. А на мне можешь поставить крест, — Богунка постучала по гипсу. — Пойми, это же физкультура. Спартакиада — событие для всех, занимающихся физическим воспитанием.

— Именно поэтому можешь и на мне поставить крест. От физкультуры я освобождена. Я занималась профессиональным баскетболом, а это разные вещи. Надеюсь, тебе понятно?

— У тебя спортивное мышление, ты настоящая спортсменка, а человек, который ничего не смыслит в движениях, тренировки вести не может. Я, конечно, помогу тебе, сама ты не справишься, но я, правда, не знаю, сколько времени я здесь проведу. Перелом, действительно, отвратительный, будет операция. А сколько я еще дома пролежу, тоже неизвестно. Даже в лучшем случае я не смогу заниматься гимнастикой, по крайней мере, год, это говорят хирурги, и ортопеды.

— И что, во всей школе не найдется замены?

— У каждого преподавателя свои композиции. А девочек тренировала только я, ты сама знаешь. Они и так столько пропустили из-за моей Африки. Ну, пожалуйста, Ленча! — стала упрашивать Богунка. Просить она умела так же хорошо, как и приказывать.

Я снова вспомнила про свою астму. Уж астма-то должна меня спасти от всеобщего помешательства!

— Ты знаешь, я тут поговорила с очень хорошим врачом… Ему, конечно, нужно посмотреть твои анализы, но он считает, что резкий отказ от занятий спортом тоже опасен.

Я расхохоталась, а воспитанные визитеры у других коек посмотрели на меня с упреком, и Ева тоже.

— Пардон, но ты действительно меня рассмешила. Провинциальная знаменитость оспаривает выводы пражских врачей!

— Ничего нет смешного. Врачи часто расходятся во мнениях, а у того врача, о котором я говорю, жена болеет астмой, и только по этой причине он вынужден работать здесь, столичная ты гордячка! У него не только клинический, но и личный опыт. Он, например, высказал такую мысль, что в твоем случае причина приступов — это соединение аллергии с большой физической нагрузкой. А о какой же физической нагрузке пойдет речь, если ты будешь только отдавать команды и заниматься с девочками? И рост твой тут ни при чем, Жирафка ты глупая! Богунка так раскричалась, что Ева зашипела на нее. А потом, чтобы больше не принимать участия в нашей перепалке, она стала убирать на столике и вокруг койки. Прирожденная медсестра, это, наверное, у нее в крови!

— Все же интересно: что это вы вдруг объединились против меня?

— Зачем ты меня спрашиваешь? Спроси у врача. Я только слышала, что для астматиков обычная физкультура даже полезна. Ленда, очень тебя прошу, не обижай девочек; для них поездка в Прагу на спартакиаду не то, что для тебя. Попробуй, пожалуйста, не ради меня, а ради себя. А вдруг тебе понравится?

Да, умеет эта Богунка убивать одним выстрелом двух зайцев! Она ломает ногу, а я не могу оставить девочек. Ах ты, боже мой, сделай это не ради меня, а ради себя! С ума сойти от нее можно! Разве спартакиада поможет мне вернуться в баскетбол?

Задала она мне задачу! Скорее всего, этого врача она не выдумала.

Он мне сказал:

— Надежда умирает последней. Но я говорю не о полном излечении, хотя я почти уверен, что вы можете прожить годы без астматических осложнений, если будете избегать порождающие их ситуации. Одна из них — повышенное физическое напряжение, являющееся следствием регулярных тренировок, характерных для большого спорта. Кроме того, причиной являются сами соревнования и напряжение всех сил, связанное с ними.

Я поразмыслила и поняла, что он ничем не отличается от пражских врачей, он только дополняет их рассуждения. Но на что мне это все нужно?

— Это Богунка вас сагитировала? — ядовито спросила я его.

Я уже давно отказалась от всяких надежд, привыкла к своему трауру, а огрызаюсь просто так, по привычке.

— Вы думаете, я позволил бы себя сагитировать?

Я посмотрела на него, точно размышляла, можно ли ему доверять. Но что делать, не знала.

— Я бы на вашем месте все-таки попробовал. Медицине, конечно, известно многое, и ока ведь развивается. Насколько я знаю, у вас сейчас нет никаких жалоб, но вспомните, при каких обстоятельствах у вас случился последний приступ. В жизни могут случиться подобные же обстоятельства. И даже если это будет не баскетбол, приступ могут породить и другие причины. Я думаю, со временем вы вновь сможете играть в баскетбол, но не в рамках большого спорта.

Да не нужен мне такой баскетбол, дорогой доктор! Настоящий баскетбол для меня означал очень многое (тогда я, разумеется, думала, что он для меня все, теперь немного поумнела), но это был настоящий баскетбол. Благодаря ему я уже не была просто долговязой девчонкой, благодаря ему я была кем-то, понятно? А теперь я могу только так же по-идиотски, как мама, готовить девочек к участию в спартакиаде. Как вы думаете, уважаемый доктор, есть разница?

И все-таки я продолжала мучиться. А вдруг, если я начну сейчас эти облегченные тренировки, они позволят мне в будущем, когда развитие медицины достигнет высочайшей степени, перейти к настоящим спортивным нагрузкам? Он ведь говорил, что к каждому случаю надо подходить индивидуально. Конечно, он был категорически против настоящих тренировок, но может быть, и вправду надежда умирает последней?

Глава 16

— Ленда, ты с ума сошла, не страдай. Я тоже так начинала.

Богунка сидела в большом кресле, обтянутом белой материей, нога в гипсе на табуретке. Кресло стояло сразу у входа в палату, а с коек (к счастью, в послеоперационной палате их было намного меньше) на нас с огорчением и неодобрением смотрели прочие обитатели палаты. Был неприемный час, но Богунка уговорила главного врача, что мой визит ей просто необходим, и сразу же после обеда я к ней пришла.

— Если ты тут будешь устраивать такой переполох, я к тебе больше не приду, — ругалась я.

— Понимаешь, мы ведь начали репетировать, хоть и с опозданием. Помешала моя поездка. Полагается начинать подготовку в сентябре, и потому, конечно, девочки почти ничего не знают, — продолжала Богунка давать добрые советы. — Но в этом есть и свои преимущества: поскольку тебе придется начинать с самого начала, ты все сделаешь в своем едином стиле.

— А ты что, умирать тут собралась? Ты же ведь вернешься в конце концов?

— Конечно, я когда-нибудь вернусь, но будет поздно все начинать сначала. Не бойся, я у тебя ничего не отниму, буду только твоим ассистентом. Я же все равно ничего не смогу, мне еще долго нельзя тренироваться. И вообще, неизвестно, смогу ли я когда-нибудь двигаться, как раньше.

Богунка вздохнула, и на глазах ее вдруг выступили слезы.

— Видишь, Лени, это мой вариант астмы. Наверное, девочки из моей прежней команды были правы. Я слишком эгоцентрична — такое мне бы и в голову не пришло. Ведь если подумать, положение Богунки далеко не сахар, она должна очень сильно страдать.

— Ладно, попробуем. — Я приняла бодрый вид, который еще так недавно раздражал меня у всех моих утешителей. Слишком бодрый вид. Она, конечно, заметила.

— Да брось ты! Буду стараться, буду выполнять все их требования. Такой примерной больной, как я, у них, наверное, никогда не было, и постараюсь выздороветь. А музыку ты подобрала?

Сразу после того, как я вынужденно дала Богунке согласие, я получила от ее мамы комплект записей.

— Понимаешь, я не очень сильна в музыке. Я, конечно, все прослушала, но, к сожалению, еще очень плохо отличаю ансамбль «Олимпик» от пения Вондрачека.

— Музыка тебе понравилась?

— В общем, да, — ответила я без энтузиазма. — Но мне подбор кажется заигранным. Это такая же древность, как мюзикл «Любовь к трем апельсинам».

— Ты не ошиблась, музыку написал тот же автор. Скоро ты привыкнешь работать под музыкальное сопровождение, научишься сопоставлять такты с соответствующими движениями.

Так мы с ней разбирали описание композиции, страница за страницей, поскольку Богунка считала, что я должна прочувствовать ее в полном объеме.

— Кроме того, будут такие моменты, когда несколько групп синхронно исполняют различные движения.

Вторая часть — лирическая, но исполняется с реквизитом. Богункина мама принесла мне и реквизит. Это двухметровая шелковая лента, прикрепленная цепочкой к шесту с конусообразным наконечником.

— Представляю себе, как я с этой лентой предстану перед девчонками! И что я с ней буду делать — понятия не имею.

— Это неважно, поверь мне, — успокаивала меня Богунка. — Руководительница вовсе не должна все уметь лучше других. Главное, как она это объяснит. Я тебе подскажу, кто из девочек сможет все выполнить как следует. Они будут у тебя живым наглядным пособием. Например, эти упражнения очень хорошо исполняют — Ганка, Моника из класса «А», в первом классе Ивана, а в третьем Зденка. И еще не забудь про Еву! Ты должна только держать в голове всю композицию и одновременно контролировать всех. У тебя будет три группы. Не забудь об этом, потому что общее число участниц не восемнадцать, а намного больше: девочки из шести классов. Значит, это составит несколько групп по тридцать шесть человек, исключая выпускниц. В Прагу поедут две группы.

— Все равно их очень много, я и представить себе не могла, что их столько.

— Я договорилась с директоршей. Она обещала переделать расписание таким образом, чтобы занятия физкультурой у девочек приходились на последние часы и чтобы у тебя в это время либо не было уроков, либо какие-нибудь второстепенные. Она согласилась с удовольствием. Понимаешь, если бы прекратились тренировки в нашей школе, сорвалась бы районная спартакиада, потому что в ней должны участвовать пятьсот семьдесят шесть девушек. Без нашей школы не обойтись.

Хотя наша директорша была в восторге от моего согласия, Гаврда постарался мне отомстить. Как-то на уроке он застукал Яю, читавшую под партой роман (он назывался «Свадебная ночь у озера», и когда Гаврда зачитал нам вслух отдельные выбранные места, мы хорошо повеселились), и Гаврда, глядя на эту книгу, сказал:

— У нас в классе слишком яркие индивидуальности: читательницы и знатоки озер, тренерши. Интересно, кто будет заниматься уроками? Что вы думаете по этому поводу, Сохорова?

— Если вы имеете в виду четверку за диктант, то я ее получила потому, что была рассеянна, а вовсе не потому, что не готовилась к урокам.

— Допустим, но вы до сих пор спортсменка, извините, теперь организатор спартакиады.

Придушить бы его! Хотя раньше мне импонировало его ироническое отношение к спартакиаде. Но пачкать собственное гнездо, пусть я и сижу в нем далеко не добровольно, не желаю.

Богунка глубоко вздохнула и виновато добавила:

— Понимаешь, есть еще промышленное училище. Но там я сумела договориться только на вторую половину Дня.

— И нарочно помалкивала! — набросилась я на нее.

— Я боялась, ты не согласишься.

— Тут ты права на все сто процентов.

— Если не хочешь промышленное училище, придется брать какое-нибудь убогое районное училище — там девчонок как маковых зерен.

— Ты всем наобещала, а расхлебывать мне? У них что, нет своей преподавательницы физкультуры?

— Пока мне не дали уроков чешского языка, полставки я получаю в гимназии, а полставки в промышленном училище.

— Ах так!

— Ты моя золотая Ленчичка! Давай переходи к четвертой части. Четвертая часть — это сложная комбинация из движений с реквизитом и без реквизита. Она естественно завершает всю композицию, все движения, все элементы танца и музыки повторяются, но в более сложных вариациях. Заключение — видоизмененное вступление, только с лентами. Если ты не спешишь, вернемся еще ненадолго к первой части.

— А ты еще не устала?

— Ты как Ева. Если бы ты спросила меня, не болят ли места от уколов, я бы ответила утвердительно, но я не устала. И перестань со мной обращаться как с беспомощной старушкой.

— Я мечу тут бисер…

— Ты как разговариваешь с преподавателем?

— А ты как со мной разговариваешь? Значит, начинаем с основной позиции, потом возвращаемся — это понятно, но сразу перед буквой «А» начало пятого такта…

— Вот видишь, все понимаешь, а еще говоришь, что путаешься в обозначениях.

— Нечего мне льстить! — проворчала я, однако мне было приятно, что она оценила мои старания.

Но ей еще не известно, что не все мне дается легко, что я еще до конца не могу разобраться в терминологии, не представляю себе, как буду произносить вслух названия движений, потому что мне смешны все эти «шаги», «полушаги», «руки вместе», «руки врозь»… Не взялась ли я не за свое дело?

— Вот, посмотри это движение, отмеченное буквой «А». — И Богунка попыталась мне его показать прямо в кресле с ногой в гипсе.

Никто в палате не обращал на нас внимания — они, наверное, уже привыкли.

— Если тебе не понятно, на последней странице разработки эти фигуры нарисованы так, что любой дурак разберется.

— От такого слышу!

— Я же понимаю, что ты проработала тетрадь целиком, а не только начало — какой смысл делать кое-как?

— Ну да, проработала. Ты выражаешься, как наш Шеф. Мне все-таки надо это видеть, особенно учитывая мою любовь к вашей гимнастике и мои способности к ней.

— Ладно, за букву «А» я больше не беспокоюсь. А вообще, останавливаться на отдельных элементах мы будем, если возникнут трудности и тебе не помогут даже твои демонстраторы, хотя они очень ловко и хорошо работают. Я бы больше внимание обратила на хореографические моменты. Они тут тоже все нарисованы со всеми позициями, это намного сложнее. Кстати, тебе ясно, что вот это, это и это, — она показала описания и рисунки, — репетируется одновременно?

Это мне совсем не было ясно, хотя могла бы и догадаться, потому что ломала над этим голову весь вчерашний вечер.

— Есть еще одно темное для меня место. Посмотри на странице девятой первый такт из двадцати восьми в густых диагоналях. Тут упор на правую или левую ногу? Написано, что правая половина стадиона делает упор на правую ногу, а левая — на левую. Так какая из этих половин — мы?

Богунка быстро перелистала разработку и нашла страницу, где была расчерчена схема площади стадиона. Она нашла трибуну, где будет находиться наш край, область и наши группы по тридцать шесть человек.

— А вот это заруби себе на носу, это тебе потребуется еще много раз: когда начнутся перемещения, все твои группы разделятся по видам движений. На краевой и областной спартакиадах будет иначе — все зависит от количества участников, но это тебя не должно интересовать. Можно переходить к хореографии?

Это звучало очень торжественно. Поначалу мне казалось, что это легко, но только казалось. Квадраты, треугольники, потом позиции на цифрах и небольших кружках и снова квадраты, потом перестроение квадратов в ромбы, а в это время другая группа из тридцати шести человек составляет большой квадрат, и снова перемена, и снова мои воспитанницы разделятся на четверки и станут по краям, но этого еще мало — от наружного ряда они двинутся к центру. Потом будут листья, затем овалы плюс солистки — господи боже мой, с ума сойду!

— Тут есть картинки для ориентации. Ты будешь заниматься с девочками до тех пор, пока они не достигнут полного автоматизма, — сказала Богунка.

— Большое спасибо! У меня уже был печальный опыт участия в соревнованиях по спортивному ориентированию с помощью карты и компаса. Когда я прошла первый контрольный пункт, я стала двигаться не в том направлении, доказав тем самым свой топографический идиотизм, — ответила я, глядя на общую схему размещения участников спартакиады на стадионе.

Схема была, конечно, красивая, но к ней прилагался чертеж, где был указан путь каждой из участниц по стадиону. Каждая из них должна была пройти столь сложный путь, прежде чем занять свое окончательное место, что я безнадежно запуталась.

Мама всегда говорит, что репетиции сами по себе — ничто, главное — представить себе картину в целом. Сливающиеся массы, ряды, квадраты, листья, другие листья, потом тройные круги, встречное движение — все это, естественно, мы должны отработать, а тут еще нарисованы какие-то полосы, а между ними нечто напоминающее кренделя. Значит, мы участвуем почти во всех фигурах, мы тут во всех бочках затычки.

Итак, с присущим мне теперь оптимизмом — вперед к составлению заключительного построения! Собственно, какая разница, что мы там сделаем — листья или диагонали, что-то надо оставить и на долю других.

— Брось, Богуна, я в нокдауне. Для меня это нереально. Я отказываюсь и ухожу.

Глава 17

— Ой ты, лес, мой зеленый лес!! — орал ломающимся голосом Вашек.

— Балда ты, и вовсе он не зеленый! — крикнула я ему.

Я глубоко вздохнула, огляделась — чудесно! Как хорошо зимой в горах! Мне кажется, зима очень идет горам. Я так и не смогла привыкнуть к тому, что горы здесь совсем близко. В Праге на зимнюю прогулку выезжают в пятницу вечером или в субботу утром, и еще несколько часов надо провести в пути, а в этом захолустье вышел из школы — и становись на лыжи. Когда мне сказали, что я замещаю Богунку не только в подготовке к спартакиаде, но также должна быть инструктором по лыжам в первых классах, я обрадовалась.

— Если бы знать, что на тебя и это взвалят, мы бы не тратили с тобой столько времени на спартакиаду, — пожалела Богунка.

— Что ты, я очень рада. Я считаю, что это мне на сладкое. Наоборот, если бы мне раньше сказали про лыжи, я бы не артачилась со спартакиадой…

Вне всякой связи с лыжными вылазками, которыми я должна была руководить как педагог, мы составили собственный план проведения зимних каникул. Ева была свободна, и Зденек предложил воспользоваться виллой «Пчелка», расположенной за перевалом Шпиндл и принадлежащей его дяде, который, к счастью, зимой туда не ездит.

— Только потом придется все за собой убрать, понятно?

— Конечно, не в первый раз, — согласилась Ева.

— Что-то не очень хочется, — заколебалась я. — Эти Карелы, Михал… Неохота с ними связываться.

Ева засмеялась.

— Что ты, я там уже была. Это прекрасное место, высоко в горах, повезем с собой лишь самое необходимое. Рому возьмем только для грога, я тебе ручаюсь. Там чудесно. Это заказник, ни одного автомобиля. Тишина, кругом никого, ты можешь себе это представить? Самое большее, раз в день проедет какой-нибудь трактор, и то в полукилометре. Удобства, конечно, во дворе. Увидишь, до чего это замечательные места! Ты даже сможешь тренироваться. Пол как каток, потому что из всех щелей дует. Лед не только на полу, но и на печке. И двери не закрываются. А когда откроются, тут тебе и пейзаж.

Прежде всего надо было договориться дома, потому что рождество в нашем доме благодаря Милуш — это нечто невыносимое. Нужно предварительно устраивать генеральную уборку, а мне совершенно непонятно, зачем это делать.

Не говоря уже об окнах, которые, только помоешь, сразу заливает дождь. Когда бы Милуш ни затевала мытье окон, почему-то всегда лил дождь (а вот нам с Марией везет больше: если мы моем окна, дождь идет не обязательно). Или, скажите мне на милость: зачем чистить ковры специальной жидкостью, если, как только выпадет первый снег, их опять тащат во двор? Хорошо, в этом году обойдутся без меня, не придется лишний раз ругаться или выглядеть лентяйкой, когда все остальные работают. Приехав домой перед праздниками, я увидела на столе синтетическую скатерть, и на нее Милуш поставила мне чашку какавы — пардон, какао.

— Ах, опять эта химия, — поморщилась я.

Милуш, конечно, было все равно, что я это сказала просто так, без всякой задней мысли. Я очень редко выбираюсь в Прагу, — не для того же я приехала, чтобы ругаться с ней! О господи, я стала говорить «выбираюсь в Прагу» совсем так же, как Ева или Богунка. Неужели я сменила дом?

— Знаешь что: давай меняться! Ты убираешь этот дом, ходишь на работу, зато ешь на кружевных скатертях, только стирать их ты будешь тоже сама! — вызверилась на меня моя милая и любимая старшая сестра.

— А у нас с Марией льняная скатерть, клетчатая, — возразила я, чтобы поддержать обычную игру.

Тут я нанесла еще один удар. Я ее просто убила, когда сказала, что любимые пирожки с вишнями и орехами буду делать сама.

— И сделаю много, потому что должна взять с собой — я обещала Еве и Богунке.

— У меня галлюцинации? Ты собираешься что-то делать сама? Ты собираешься палец о палец ударить? — ужаснулась Милуш.

Она тут же побежала рассказать маме, как будто это невесть какое чудо — что-то испечь. Посмотрела бы она, как варит и печет Ева! Вот и я кое-что теперь умею, пусть посмотрит.

На этот раз все прошло мирно. Больше они со мной не спорили. И мама только вздохнула, когда я объявила, что на следующий день после праздника возвращаюсь домой и еду в горы.

— Вот и ты вылетела из гнезда.

— Из какого такого гнезда? Я ведь каждую зиму ездила в горы в спортивный лагерь! И летом ездила.

— Но тогда ты ездила из дому, а не домой.

— К чему эта сентиментальность? — заметил отец. — Ты сама из тех, для кого дом — только голубятня.

— Я? Это тебя никогда нет дома, это у тебя всякие научные конференции и совещания…

— Стоп, стоп, я беру свои слова обратно. Все засмеялись, все снова было в порядке.

Ева не знала, что делать: смеяться или плакать?

— Мне очень жаль, но мама в каникулы будет дома, и я не смогу поехать.

Я еще не успела ничего ответить, как без стука распахнулись обе створки двери, и в Евину комнату влетела на своем кресле пани Моравкова. Влетела и заорала громоподобным голосом:

— Откуда у тебя этот свитер?! Из чистой шерсти! Мы что, нищие?

— Это я подарила! — Я тоже невольно перешла на крик. — Мне отец привез из Финляндии, а он мне мал. Вы же видите, что я почти двухметрового роста. Свитер такой красивый, а в шкафу бы его зря жрала моль. Я привезла Еве, потому что на даче холодно и нам придется там самим топить…

Только тут я заметила Евин предостерегающий взгляд.

— Ты хотела ехать в горы?

— Поеду в другой раз. Надеюсь, Крконоши еще будут стоять на месте. — Ева с тоской смотрела на мать. — Ты же знаешь, что я тебя не брошу.

— Ладно, — сказала пани Моравкова и исчезла так же быстро, как и появилась.

— Прости, пожалуйста, я нечаянно. Лучше бы я себе язык откусила, чем такое сказать. Знаешь, я тоже не поеду. Ты собиралась белить прихожую, я тебе помогу.

Хоть бы она согласилась! Понятно, что ремонт не имеет никакого смысла — мы обе хорошо знаем, что в Евиной жизни скоро наступят перемены. Процесс у пани Моравковой развивается со страшной силой. Конечно, сейчас произошло временное улучшение, но врачи сказали, что это ненадолго и дальше все пойдет еще быстрее. А Евин дом намечен на реконструкцию. Ремонт начнется уже через несколько дней.

— Хорошо, я еще обои купила, очень дешевые.

И мы занялись ремонтом. Когда я приходила к ним домой, пани Моравкова держалась как-то в стороне. И Ева не упрекала меня за мою неловкость. Я не только наговорила тогда лишнего.

Мария рассказала, как она в отсутствие Евы заходила к пани Моравковой. Пани Моравкова плакала, сокрушалась, какое бремя она взвалила на Еву, и все боялась, что будет делать Ева без нее.

— Ты не замечала, — сказала мне Мария, — идет мать с ребенком по улице, он споткнется или упадет, и от страха, что могло с ним случиться, мать накричит на ребенка, а то и поддаст ему. Вот и пани Моравкова такова…

— Какой ужас! Но ведь мне придется ехать в горы с первым классом, Ева останется одна, — испугалась я.

Мария вздохнула:

— Что поделаешь, она и до тебя была одна.

И пришлось мне ехать. Я была и рада и не рада. Кроме того, я боялась, как я с ними справлюсь. И еще как меня примут в качестве инструктора. Получила я, понятно, пятую команду, самую слабую. Преподаватель физкультуры, занимавшийся с мальчиками, только один раз пришел посмотреть, как я веду урок.

— Да, конечно, ты не кончила педагогического класса, но, если бы ты захотела в него пойти, я бы тебя рекомендовал. Из тебя получится преподаватель. Я собираюсь выступить на педсовете. Все очень заинтересованы в том, чтобы учащиеся поехали в зимние спортивные лагеря, а с инструкторами очень плохо.

Мне бы ему сказать, кто знает, где я буду в следующем году, но я промолчала. А сама стала думать об этом педагогическом классе. Неизвестно же, куда все повернется… Надо будет узнать у преподавателя, что для этого требуется. Ну ладно, займусь этим после спартакиады.

Но я была рада, что нам выдали обычные лыжи: слишком опасно, когда такие маленькие становятся на горные лыжи, хотя я очень внимательно выбирала маршрут. И все-таки у меня валилась гора с плеч, когда после прогулки все снимали лыжи и все были целы. Нельзя сказать, что они никогда до этого не становились на лыжи. Но все они были такие осторожные маменькины дочки: живут совсем рядом с горами, а готовы заниматься всем, чем угодно, только не спортом. Если бы они знали, что чрезмерная осторожность тоже до добра не доводит!

В местном баре был отличный буфет, желающие могли получить все, что им хотелось, хотя большинство довольствовалось кока-колой, тоником и болтовней. Многие сидели просто так, разговаривали и пели. Имелись и две гитары. Когда у Мартина устали руки, стал играть Бошка. Мне было очень приятно, когда, увидев меня, ребята стали обсуждать перспективы выставки «Хобби на прищепках» на будущий год, так как я слишком высоко подняла планку.

Мы должны были уезжать в воскресенье вечером, на пятницу назначили соревнования по слалому, на субботу — гонку на пятнадцать километров. Господи, нашей баскетбольной команде приходилось выдерживать и не такие нагрузки!

Но мои подопечные выдохлись уже после семи километров. Я их утешала, говоря, что скоро пойдет спуск.

— Не пугайся, Олдржих, береги силы, иди неспешным шагом, как на прогулке.

Но, по правде говоря, подъем был достаточно крут, и ложь во спасение не помогала. Ребята падали, как перезрелые груши с деревьев, и я начала бояться, что произойдет что-нибудь серьезное и кого-нибудь придется везти в больницу. Но все, к счастью, обошлось, только у одного копчик побаливал.

А потом со мной поравнялся один из ребят, Беда, влюбленный в нашу первую красавицу Петру.

Он подъехал ко мне и говорит:

— Ты бы не взяла у меня рюкзак? Он пустой — мы уже все съели и выпили, а я бы помог Петре.

Конечно, рюкзаком больше, рюкзаком меньше — мне все равно, эти походы для меня — детская игра, хотя я не представляла, чем он сможет помочь Петре. Мы перешли на спуск, лыжи шли сами, он перегнал меня. Они с Петрой сняли лыжи, он закинул обе пары за спину, и они пошли пешком, взявшись за руки.

Мы чуть не упали со смеху. Так, смеясь, мы и ввалились в зал, полный народу, и я тут же пожалела, что у нас был недостаточно респектабельный вид.

Потому что в зале была моя старая команда в полном составе.

Прежде всего я увидела яркий свитер Мадлы. На этот раз не привезенный отцом, а изготовленный собственноручно, хотя и из импортных материалов. Свитер был такой яркий, что притягивал взгляды. И мне стало жаль, что тот, финский, со сказочным, единственным в своем роде узором, мне не подошел. Прямо стыд, какая я стала мелочная…

Но меня уже окружили.

— Что у тебя, Лени, за детский сад? — спросила Мирка.

— Ну, раз ты на лыжах, значит, не так все плохо, — добавила Мадла. — А мы уж на венок собирали… — Странно, Мадла была без наушников (а может быть, у нее теперь другое, столь же дорогое увлечение?)

— Что тут за собрание? — услышала я голос Дуды. Он стоял в дверях рядом с Иветой и тут же заметил меня.

— Какая встреча!

Мой бывший тренер подошел ко мне, наклонился и прошептал:

— Я бы хотел с тобой поговорить. Ты не уезжаешь?

— Завтра мы еще будем здесь. Вечером, наверное, пойдем в бар. А когда у вас ужин?

— Я обязательно приду, — сказал он. — Дамы, мы уходим, а с Лени вы увидитесь позже.

Девушки направились к выходу со своими разноцветными сумками и рюкзаками. Они все были на голову выше моих учениц, мало того, они еще задирали голову. Ивета осталась.

Я заговорила первая:

— Что ты тут делаешь? В газетах писали, что ты в лиге.

— Ты, значит, читала? И поверила? Им нужна была хорошенькая девчонка для фотографии и все. А тот, кто писал, еще и пытался за мной ухаживать.

— Разве можно так обманывать?

— Он не очень-то обманывал. Я даже несколько раз ходила туда на тренировки. Но, понимаешь, я никого там не знала, только по фотографиям из газет. Для тебя ведь не секрет, что я никогда не болела баскетболом так, как ты. Мне за глаза хватит и сборной нашего общества «Минерва», если туда не насуют девчонок старшего школьного возраста. А даже если их туда сунут, выдержу, благо там останется кто-то из своих. И вообще, скажу я тебе, первая лига — это чепуха с красивой вывеской. Двухразовые тренировки. Пришлось бы перейти в другую школу, а этого мне совершенно не хотелось бы — в спортивных школах нагрузка адская.

Значит, она спасовала! Конечно, она и в сборной общества кого-нибудь найдет. Спортсмена или администратора. Там все спортивные администраторы — бывшие баскетболисты. Или же очарует корреспондента — среди них тоже много бывших спортсменов. У нее большой выбор.

А я должна довольствоваться Томашем, хотя он, конечно, мне нравится, или Михалом, которому, чтобы поцеловаться со мной, нужно встать на стул. Мне это вдруг показалось настолько несправедливым и стало так жаль себя, что я с трудом сдержала слезы.

— Надо идти к детям, мы кончаем только в воскресенье, — сказала я поспешно.

— Подожди, мы столько времени не виделись… Но я уже убегала.

Возможно, я вырвусь вечером. Нельзя же с ней не поговорить. Мы ведь дружили. И она не виновата, что ей все так легко дается. Разве ее вина в том, что мне нужно больше, чем ей? Я была бы на месте в лиге, да что теперь думать об этом!..

Я наревелась, напудрилась и на свидание с Дудой пришла вполне нормальной. Естественно, своему начальству я доложила, что иду на встречу с бывшим тренером, чтобы мои поступки не противоречили строгим нравам, насаждаемыми нашей директоршей.

— Прежде всего, — спросил Дуда, — скажи мне, как твои дела.

— Осмелюсь доложить, приступов больше не было, поскольку тут нет повышенных физических нагрузок. Кроме того, врачом рекомендованы зимние прогулки в горах.

— Я понял, что ты тут в роли инструктора. Но не собираешься же ты всерьез стать учительницей физкультуры с твоими способностями к баскетболу?

— А к чему мне теперь эти способности?

— Я беседовал о тебе с нашим доктором. Не думал, что ты так скоро отступишься.

— Ничего особенного и не произошло. Какая разница, чем заниматься? — упрямо отвечала я.

— Ну что ты лезешь на рожон? Я тоже был страшно огорчен, а доктор снова посмотрел анализы, посоветовался, подумал и решил, что, возможно, для тебя год пребывания в другом климате поставит все на свои места.

— И что будет, если я вернусь в Прагу?

— Видишь ли, он говорил и о том, чтобы ты понемногу, любым способом возвращалась к баскетболу. Понимаешь, он считает, что есть такое направление в лечении астмы, которое соответствует именно твоему случаю, то есть тренировки без перегрузок. Он полагает, что тебе это даже показано. А я бы в своем клубе с удовольствием начал с самого начала, с самыми маленькими, с мини-баскетбола. Твою команду я скоро передам другому тренеру, подростки перейдут в старшую группу, ну а на женскую команду я даже не надеюсь. Я ведь не собираюсь становиться профессиональным тренером. А если бы мне дали команду взрослых, пришлось бы постоянно повышать уровень тренерской работы. Но мне самому намного интереснее начать с самого начала и видеть, что из этого получится. Это у меня, наверное, комплекс Пигмалиона… Теперь я могу тебе сказать, что ты самая способная, кого я когда-либо видел. Давай начнем с тобой вместе. Ты будешь у меня ассистентом вместо Мартина — его жена требует, чтобы он больше времени проводил дома. У меня перехватило дыхание. Вернуться в Прагу. В «Минерву». К Дуде. К баскетболу! Все-таки это баскетбол. У меня столько уже было суррогатов за последнее время, почему не попробовать суррогат баскетбола? А вдруг со временем… Ведь Дуда сказал, что это пока… Это ведь только первый шаг…

— Мы ее ищем по всему зданию, а она здесь в баре. Ой, извините. — Передо мной стояла Ева и испытующе смотрела на меня и Дуду.

Она, конечно, сразу поняла, что мой собеседник не из тех мужчин, которые любят заводить знакомство с молоденькими девушками (Ева вообще очень проницательна; если она поступит в медицинский институт — а я в этом уверена — и если его окончит, из нее выйдет по-настоящему хороший врач). Я давно знаю, что она умеет видеть и чувствовать. А если бы не умела, то ничего не получилось бы и я осталась бы прежней, обиженной на всех Жираф-кой. Хотя все перемены начались у меня без Евы, с болезни. Переоценивать ее все же не стоит.

Тем не менее мне не хотелось знакомить ее с Дудой. И совсем уж не хотелось передавать ей содержание нашей беседы, хотя это и к ней имело кое-какое отношение. Но говорила же Мария, что Ева и до меня была одинокой, останется одинокой и после меня… В конце концов, у нее есть Богунка. Нечего и себя переоценивать.

Дуда встал.

— Завтра утром у нас тренировки, но во время обеда увидимся. А не пошла бы ты с нами на разминку?

— С удовольствием.

— Ну, до свидания, не забудь подумать о том, что я тебе сказал.

— До свидания.

— О чем он просил тебя подумать? — задала вопрос Ева.

— А, он советовал мне выбрать не очень напряженный цикл гимнастических упражнений.

Говоря это, я даже не слишком искажала истину.

— А что ты тут делаешь?

— Маму положили в больницу, я собрала ребят, и мы поехали. Они такие лентяи, кое-как дотащились. Мы приехали днем, но я забыла, что в предпоследний день поход, и мы отправились сюда и только-только доползли.

— А где вы будете спать? Ведь уже темно.

— Все в порядке, не беспокойся. Если ты возьмешь меня к себе, то мальчишки устроятся на свободные места в мужском общежитии.

— Тогда пойдем скорее.

— Подожди, не спеши так, — сказала Ева. — Тебя ждет Томаш.

Глава 18

— Вы не подростки, а переростки!

— Держите меня! Три, четыре, а на счет «пять, шесть» я всех убью, первую Жирафку!! — орала всегда миролюбивая Ярошка.

Вот, полюбуйтесь, все возвращается на круги своя. Опять меня ненавидят. Только этого мне тут не хватало!

— Тысячу раз я вам говорила: если будете хорошо заниматься, все парни окажутся у ваших ног. А вы отлыниваете и вообще безобразничаете, вот ничего и не получается. Неужели у вас не хватает ума понять, что эти упражнения особенно полезны вам, молодым девушкам? Они помогут ходить пружинистым шагом, держаться прямо, у вас не будет никакого жира, и все станете привлекательны даже без косметики.

Этим хитростям меня научила Богунка, сама бы я, конечно, не додумалась. Она уже появлялась в школе, но, так как все часы физкультуры были посвящены репетициям спартакиады, мы виделись редко. Она, правда, грозилась быть моей ассистенткой, но заходила нечасто, и то когда ее посылала директорша. («Она и так сквозь стены видит», — говорила мне Богунка). А все остальное время я руководила сама, ездила на все краевые и областные совещания, методические советы и тому подобное.

— Никакого смысла нет болтаться у тебя под ногами, — провозгласила Богунка.

Что я могла ей ответить? Самое трудное я все равно уже сделала.

— Мы все понимаем, Ленча, — говорила Ева, — но так же нельзя. Ты нас совсем загнала.

— Честно, Ленда, ты перестаралась. Все мы выучили, все знаем, все помним, — поддержала ее Ганка, одна из лучших моих демонстраторов.

— Ты, конечно, и помнишь, и знаешь, но, к сожалению, ты одна. — Не могу же я сразу уступить, а то они начнут пренебрегать всеми своими требованиями. — У других ведь еще нет плавности в движениях, очень многое не доработано.

Но девочки тут же поняли, что я дрогнула, и, вместо того чтобы делать упражнения, расселись на лавочках, (значки, вырезанные из картонок с детским питанием, были прибиты к полу ребятами, но при этом они не уставали повторять, что сделали это исключительно из любезности, и требовали прекратить публично их позорить по школьному радио, говоря, что они не помогают в подготовке спартакиады).

Я дала им отдохнуть, я сама ужасно устала. Если бы я заранее знала, как это будет трудно! Ведь когда я еще колебалась, браться ли за эту работу, в душе-то, как настоящая спортсменка, не сомневалась, что справлюсь с этим без особого труда. И ничего из этого не получилось. Ведь гимнастических навыков у меня нет, моя спортивная специализация совершенно другая. И хотя я работала, прибегая к помощи демонстраторов, мне было бы стыдно, если бы сама не сумела исполнить все эти упражнения хотя бы так же, как они. И я стала тренироваться дома перед зеркалом. Когда Мария впервые увидела меня за этим занятием, она очень удивилась.

— Что это ты тут вытворяешь? — спросила она смеясь.

— Это упражнение называется «Пульсация». С него начинается композиция, и оно потом часто повторяется, — отвечала я, еле переводя дыхание.

Конечно, есть разница между тем, как это делает Ева, пропорциональная, соразмерная, и без малого двухметровая Жирафка. Но научиться-то я должна! Мне ведь тут ежедневно вдалбливают в голову, что если за что-то берешься, то должен делать это хорошо, иначе не стоит труда. Я-то всегда придерживалась этого правила, и если в моей старой команде доходило почти до ненависти, то именно из-за этого. Но те все же больше понимали, они же выбрали баскетбол добровольно! И все выполняли, а если нет, то рано или поздно отсеивались. Для тех, кто избегает самоотдачи, в большом спорте места нет.

Однако спартакиада — это не большой спорт. И хотя в Прагу желают ехать все, Прага пока еще очень далеко. А репетиции — отрава, я сама это признаю. Поэтому как следует заниматься никто не хочет, хотя я стараюсь пользоваться Богунккными советами и до омерзения надоедаю им сентенциями, какую они приобретут фантастическую фигуру и походку. Все-таки кричала я не безрезультатно.

— Когда делаете наклоны, не расставляйте ноги слишком широко. Руки должны подниматься под прямым углом друг к другу, не больше и не меньше. Ганда, ты должна знать из математики, что такое прямой угол.

Начало буквы «Б». Собирайтесь в кружок, сделайте небольшой наклон, а теперь грудь вперед. Надеюсь, вам это нетрудно?

Они смотрели на меня с такой ненавистью, что я бы не удивилась, если бы кто-нибудь из них сказал, что мне-то самой выставлять вперед нечего. Но они молчали.

— А теперь квадраты с окаймлением.

— Солистки, у вас ленты ползут по земле!

— Отработаем еще раз бег назад, а то вы трусите, как старые бабы!

— Упражнение с двумя лентами разбито на фазы. Вы хоть понимаете, что это такое? Сначала вступает одна, потом другая. Размахивайте лентами, а не болтайте ими как попало. Нет, совсем не то. Вы знаете, на кого сейчас похожи? Точно, размахивая мешками, идете в госхоз на прополку.

— А ты знаешь, что это именно Томаш предложил поехать к тебе? — спросила Ева в воскресенье вечером, когда мы возвращались домой.

Я не очень внимательно ее слушала. В Томаша я, конечно, не была влюблена, просто мне было любопытно. Раз уж я брошена в нормальную жизнь, попробую жить так, как нормальные девочки! Надо признаться, не очень-то у меня это получалось — жить нормально, да и Томаша, скорее всего, ко мне влекла не какая-то там романтика, но что именно — я не знала. Когда я прямо его спросила, он уклонился от ответа. Потом как-то сказал, что с другими девочками совершенно не о чем разговаривать, разве что с Евой, но у нее нет времени. На признание в любви это было мало похоже. Потому мы так и продолжали ходить на свидания, которые и свиданиями-то не назовешь. Но когда я стала готовиться к спартакиаде, эта проблема стала мучить меня намного меньше. Единственная выгода осуществления славного Богункиного замысла! Теперь у меня тоже мало времени, и на тебе — результат не замедлил сказаться! Томаш загорелся и организовал группу для поездки в горы, чтобы увидеться со мной.

Только у меня теперь совершенно иные заботы. Я все время думала о предложении Дуды. В воскресенье утром я, оставаясь незамеченной, наблюдала за тренировкой девочек на лугу. Завидовала я им страшно. И зависть моя становилась острее, так как я понимала, что эти упраж-нения я бы выполнить сейчас не смогла. Пока я ничего делать не могу. Пока… А если навсегда? Надо решить для самой себя, привлекает ли меня игра в баскетбол просто ради удовольствия. Или, скажем, мини-баскетбол. Даже в далеком будущем я не стану ни выдающимся баскетболистом, ни выдающимся тренером, а останусь рядовым тренером отныне и вовеки. Плюс к этому необходимо иметь какую-то работу. А какую — я и не представляю. В Праге, конечно, больше возможностей, а здесь только текстильные предприятия. И Ева через два с половиной года уедет отсюда и поступит в Праге на медицинский факультет. Томаш тоже поедет поступать на свой математический. Они, конечно, потом вернутся, но они вернутся домой. А я тут сижу ради климата. Не могу я здесь больше. Вообще-то я чувствую себя неплохо, даже во время тренировок вполне сносно с дыханием.

Местный врач очень радовался, что его прогнозы оправдались.

— Теория, конечно, этого не подтверждает, но я же всегда говорил, что каждый случай сугубо индивидуален.

Почему же и дальше нельзя рассматривать мой случай индивидуально? Больных детей, например, посылают в санаторий на три месяца, на полгода, а потом они возвращаются домой. А я уже называю домом дом Марии. И здешняя школа стала для меня «нашей школой». И весь этот забытый богом город…

— Боже, какой ужас! И это ты держишь все время в голове? — всплеснула руками Ивета, когда в воскресенье утром я все ей рассказала.

Я пыталась побороть в себе те нехорошие чувства, которые возникли у меня при нашем субботнем свидании. Больше всего меня огорчало, что, собственно, мне нечего ей сказать. Но ведь написала же она мне письмо! Я сразу и не поняла, как оно мне помогло.

— Даже и представить себе не могу! Уехать из Праги! Я дивилась, что ты рискнула это сделать, а теперь ты огорчаешься и делаешь из всего проблему. Ты знаешь Дуду: ничего плохого он бы тебе никогда не посоветовал. Он ведь и теперь не перестает говорить о тебе, ты же была его гордостью. Сколько раз он ходил к врачу по поводу твоей болезни! А то письмо, что я тебе тогда написала, — сейчас-то я могу тебе в этом признаться, — то письмо сочинил он. Ну, вместе со мной, конечно. Понимаешь, без его подсказки я бы не рискнула написать о своих проблемах с матерью. Ты знаешь — я тебе еще не говорила, — она снова разводится… Я ей сказала, что каждый день не выходят замуж, теперь-то я не маленькая. Ох, Лени, если ты за это его предложение не схватишься обеими руками, ты будешь просто корова!

Значит, вот как дело было! Значит, это Дуда! Ну что ж, какая разница, он попал в самую точку. Он, наверное, тогда понял, что на слова я реагировать не буду. Я всегда знала, что он замечательный человек. А вдруг и я когда-нибудь сумею стать такой! Но, честно говоря, мысль о том, что придет время и я, в свою очередь, смогу помочь девочке, попавшей в беду, меня не вдохновляет. Теперь я в игре одна. Ивета с письмом или без письма все отдаляется и отдаляется от меня. Не стали же мы тогда ближе! И вернусь я или нет в Прагу, я сделаю это не из-за Иветы. А из-за Праги и, разумеется, ради нашей семьи. Раньше-то Прагу я вообще не воспринимала, дом для меня ничего не значил, и одно присутствие Милуш выводило из себя.

Итак, Томаш. Удивительный Томаш.

— Ты знаешь, — говорит Томаш, — в Заборжи еще лежит снег. Поедем?

— Еву возьмем?

— Нет.

Мы медленно шли по сказочному, заснеженному лесу и вовсе не ворковали, как это бывает в фильмах, но было прекрасно. Говорили мы о математике. А когда случайно (это бывало относительно часто) мы прикасались друг к другу, у меня возникало какое-то особенное чувство. Наверное, у него тоже, потому что он быстро начинал что-то говорить, я ему отвечала. Конечно, я отстала в развитии, это понятно — у меня не было времени, но Томаш!

— Я сначала поглядывал на Еву, — рассказывал он мне, — но она всегда такая озабоченная, что ничего даже и не замечала. А с другими я и не разговаривал — ты же знаешь, что с ними не о чем разговаривать. Я завтра приду к тебе и принесу шахматы — ты должна научиться играть, я считаю, что ты для этого достаточно интеллигентна.

— Спасибо за комплимент. А что делать с моей математикой?

— Математика — ерунда, математика — логическая наука. Зато в грамматике господствует закон джунглей.

— Мой папа высказывается точно так же, вы бы с ним нашли общий язык.

У меня все же хватает ума понять, что всерьез делать ставку на Томаша я не могу. Вряд ля он влюблен по-настоящему. А если бы и был влюблен, то, как говорит мама, женские слезы, весенний дождь и первая любовь длятся недолго или что-то в этом роде.

Кто для меня важнее? Наверное, все-таки Ева.

Мы совсем недолго с ней знакомы, но наша встреча не была случайной, и подружились мы не как глупенькие маменькины дочки. Можно даже сказать, что каждая из нас много пережила прежде, чем мы встретились. Да, все это не так просто — наша встреча, дружба, я это чувствую и знаю. И Мария так же считает. И Богунка.

— Глупость, что женщины не способны на настоящую дружбу. Не верь этому никогда. Но, как и все настоящее, дружба — не даровое удовольствие.

Неужели она отгадала, что происходит во мне? Прямо я ей ничего не говорила, а если бы сказала, то, насколько я ее знаю, она бы мне посоветовала решать самой. Когда Богунке предложили место на факультете, ей тоже было о чем задуматься. И у папы были длительные командировки, и ему в таких случаях приходилось решать, ехать или оставаться со своими студентами. О Милуш я не говорю. Ведь как она рыдала тогда на лестнице! Мама тоже рассказывала, что был у нее в давние времена друг Франта; если бы она за него вышла замуж, была бы теперь женой посла! Рассказывая это, она смеялась. Из всей нашей семьи своей судьбой больше всего довольна как раз мама. Даже у Милуш бывают минуты слабости, правда редкие. А что касается отца, он был больше всего счастлив, когда его студенты получили премию в Финляндии. Во всяком случае, радовался он гораздо больше, чем после защиты докторской.

Но все равно, мне сейчас очень трудно. Богунка вроде бы и подруга, а все равно обращается с нами, как со школьниками, а все здешние преподаватели — как с дошкольниками.

— У вас все процессы происходят намного быстрее. С младенчества вы смотрите телевизор, родители разводятся, верные подруги выходят замуж, а мы относимся к вам, как к совсем маленьким детям, то есть к сегодняшним пятнадцати-шестнадцатилетним юношам и девушкам мы, согласно программе и методическим указаниям, относимся так же, как к ним относились двадцать лет назад, а это абсолютный идиотизм. — Богунка, по крайней мере, понимала суть вопроса.

Нет, это слишком трудно, я бы согласилась снова стать ребенком. Но назад пути нет.

Делать нечего, позвонила Дуде.

— Я ждал твоего звонка. Я все думал о нашей встрече. Там, в горах, среди детей, ты хорошо смотрелась, Лени. Быть инструктором по лыжному спорту — тоже хорошее дело. Но все-таки ты должна сама что-то делать.

— Разве мало того, что я готовлю девчонок к спартакиаде?

— Значит, все же группы общефизической подготовки? От тебя с ума сойти можно.

— И вовсе это не группы общефизической подготовки, а выступление школьников.

Он расхохотался:

— Это одно и то же.

Я почувствовала, что он доволен. Хорошо, что он тогда не понял, до чего мне было стыдно перед бывшей командой за свое нынешнее положение. Но сейчас я бы ни за что в этом не призналась.

— Нет, я никогда не пойду работать с группами общефизической подготовки. Мне бы хотелось тренировать маленьких девочек, учить их мини-баскетболу, но для этого надо пройти какой-то тренерский курс. А здесь баскетбола нет, здесь всерьез играют в волейбол. А я этот вид спорта терпеть не могу. Мне пришлось бы начинать с самого начала.

— Как только будешь в Праге, зайди ко мне, и мы поговорим обо всем подробно.

Глава 19

— Ты рвешь мне волосы, я сама причешусь! — Катка орала, Милуш нервничала.

— Могу представить себе, как бы это выглядело! — раздражалась Милуш, но все-таки стала работать гребнем осторожнее. — И перестань меня мучить, а то возьму сейчас ножницы и отрежу тебе волосы!

— Нельзя резать, учительница сказала, что для нашего костюма нужны длинные волосы, — возразила Катка, вырвалась из рук Милуш и отбежала в сторону.

Милуш без сил опустилась на стул.

— Хоть бы кончилась эта спартакиада, я не доживу, — вздохнула она.

Только тут она обратила внимание на нас с Евой. Но все равно у нее на лице осталось выражение мировой скорби.

…Хорошо, что я не живу здесь. Правда, нас поселили не очень далеко от нашего дома, но на стадион из общежития ездить легче. Потом я обязана присматривать за девчонками, раз я как-никак педагог. И от репетиций меня никто не освобождал даже после возвращения Богунки. Как-то я столкнулась с Гаврдой у главного входа, которым учащиеся не пользуются, но я очень спешила, и на тебе! Он улыбнулся без обычного ехидства (или мне только показалось?) и сказал:

— А я вас жду.

Я посмотрела на него, чтобы понять, права я или ошиблась, но взгляд его был, как всегда, непроницаемым. Ну что тут поделаешь, такой уж он есть!

— Наверное, вас надо теперь называть «коллега», — продолжал он. — Правда, для этого мне пришлось бы не уходить на пенсию, однако я, видимо, уйду, когда вы кончите школу. А потом вы будете преподавать. Вам следует серьезно подумать. Коллега Ганоусек так вас хвалил, что я уже подумал, не имеет ли он в виду кого-то другого.

Как я ни спешила, замедлила шаг, прежде чем бежать в раздевалку.

Такой у нас классный руководитель: только решишь, что он тебя воспринимает всерьез, как он начинает насмешничать. Но подумать над его словами придется. А не стать ли и правда учительницей? Ведь это ненамного отличается от моих первоначальных планов. Я ведь допускала возможность совмещения тренерской работы с преподаванием в школе. Например, приходила же мне в голову такая комбинация: преподавание физкультуры и географии. Да, география — хорошо. Чешский язык был бы еще лучше, но для этого надо поступать на философский факультет, а это трудно совмещать с физкультурой. Иностранные языки мне тоже нравятся: и русский, и английский — они хорошо сочетаются с чешским. Об этом еще есть время подумать. Главное — ответить самой себе на основной вопрос: смогу ли я всю жизнь быть учительницей? На этот вопрос я, кажется, ответила прежде, чем задала его себе. И этим самым я выбила оружие из рук Милуш. Больше она не станет говорить, будто моя судьба — вечно бегать по спортивному залу. Специальность я еще успею выбрать, главное — я больше не боюсь быть учительницей. И больше не буду неприкаянной.

Когда я рассказала Богунке о разговоре с Гаврдой, она только рукой махнула.

— Мне бы твои заботы! Я разрываюсь, не знаю, за что взяться, а ты рассуждаешь о том, что случится в будущем…

— Что делать, я привыкла все планировать. Я начала строить планы, еще когда добилась первых успехов в баскетболе.

— И видишь, что из этого вышло. Не прибавляй себе проблем, их и так хватает.

— Я тоже считаю, что хорошо, когда человек знает, чего он хочет, даже если ситуация меняется, — поддержала меня Ева.

Как удачно, что мы понимаем друг друга с полуслова, что мы в чем-то схожи, и хорошо бы так было подольше! А может быть, наша дружба надолго, навсегда, только нужно делать друг для друга все, что в наших силах. Теперь женщина должна все решать сама и быть активной, и не только с парнями, но и вообще. Я для себя это осознала и постараюсь никогда от этого правила не отступать. И пусть меня Богунка замучила со своей спартакиадой, в этом все-таки что-то есть.

— Я собираюсь писать диссертацию на тему «Роль астмы в процессе превращения Жирафки в человека», — смеялась она, когда областная начальница похвалила моих девочек за прекрасно исполненную композицию, за общее художественное впечатление, которое произвело их выступление, несмотря на то что было холодно и небо затянуто тучами. Я была на седьмом небе, но не из-за этой похвалы, а из-за того, что мне удалось убедить ожидающих девочек не покидать стадион. Во время выступлений я ужасно боялась, что у меня снова будет приступ, нет, он не повторился, но я все равно ношу с собой все лекарства; стадион посыпан какой-то искусственной крошкой, которая не вызывает доверия, а погода как глубокой осенью, но отказаться невозможно — этого бы никто не понял.

— Мы тут окоченеем, — опасалась я.

— И промокнем, — ворчали остальные.

Они говорили и другое. А кто первый предложил разбежаться, я уже и не помню.

— Репетиция сейчас начнется, — пыталась я их задержать.

— Она должна была начаться час назад, и это всего лишь репетиция, — отрезала Ганина.

— В прошлую спартакиаду на Страгове женщины и девушки выступали под проливным дождем, — пыталась помочь мне Ева.

Поскольку я никогда не смотрела спартакиады, я таких примеров не знала.

— В Праге-то ладно, а тут, подумаешь, только районная!

Такие разговоры продолжались довольно долго, потом я услышала, что перед нами должна выступать группа родителей с детьми; родители выступили одни, без детей, и задержка произошла потому, что ждали, пока высохнет поле. Хуже, если бы мы выступали перед ними! Я просто не знала, как выйти из положения; девушки продолжали возмущаться и отказывались репетировать.

И все-таки они остались. И это моя заслуга. Вовсе не потому, что я была так уж красноречива, но мне удалось каким-то образом расколоть их, и они не объединились против меня. Критический миг миновал, и на поле вышли солдаты. Тут уж я выиграла. Началось кокетство, разговоры, обмен адресами, и когда после нашего выступления солдаты хлопали девочкам, махали руками, орали, все неприятности забылись.

— Ничего подобного, я ничуть не изменилась. И спартакиадой я занимаюсь не из-за астмы, — защищалась я. — Меня всегда учили все делать всерьез.

Тут Ева подпустила шпильку.

— Стоит спросить любую из наших девочек, и каждая скажет, что ты помешалась на этой спартакиаде.

Пожалуйста, пусть так думают, спорить мне, что ли… Они собрались в Прагу гулять — посмотрим, как запоют, когда ими займутся настоящие преподаватели и девочки поедут на стадион в час «пик» в переполненном автобусе… Что скажут, когда поломаются все планы: всюду побывать, все купить, потому что везде будет полно народу и ни к чему не подойдешь. Кроме того, на репетиции будут покрикивать и гонять, как новобранцев (возможно, маминым голосом), а на головы низвергнется поток солнечных лучей или дождь.

Мама всегда говорит:

— Если во время главного выступления польет ливень, даже хорошо. Только бы не во время репетиции!

Как она пришла к этой мысли — не знаю, думаю, что на собственном опыте. Конечно, к трудностям мне не привыкать, но тут их предстоит слишком много; и у баскетболисток жизнь не сахар, но выносить все ради спартакиады? Не знаю.

Получилось так, как я и предполагала. Плюс адское путешествие в специальном поезде и опоздание. Плюс спартанское существование в помещении какой-то начальной школы. Плюс далеко до столовой. Плюс одна особо противная тренерша из краевого штаба.

— Где Богунка? — набросилась она на меня.

— Возится с подростками и женщинами. Школьную композицию готовила я.

— Ты? — Она уставилась на меня, выпучив глаза, а мне хотелось показать ей язык. Хорошо, что я этого не сделала, потому что на «гражданке» она оказалась инспектором средних школ.

Она не только была грубиянкой наподобие нашего классного руководителя, но и обращалась на «ты» ко всем без исключения.

Когда я рассказала все дома, Любош отреагировал так:

— Не повезло тебе, жаль — ты сама не участвуешь в спартакиаде.

Он держал на коленях своего третьего потомка. «Наконец-то у меня есть дети!» — до омерзения часто повторял он каждому, кому показывал своего новенького сыночка. Он подбрасывал его, а Милуш наблюдала за обоими с гордостью, и глаза ее предательски блестели. Но я-то помню, как она рыдала на лестнице!

— У нас есть один такой боров — командир отделения. Так вот, в одной композиции я у него стою на плечах. Ну, я ему покажу, я ведь тоже не пушинка!

— Любо! — ужаснулась Милуш, противная, как всегда. — Что за выражения, ты не в казарме!

— Подумаешь! — отреагировала я. — Я что, в первый раз в жизни слышу слово «боров»? Я тоже кое-что знаю. И вообще, служба в армии пошла ему на пользу, — ты посмотри, как он загорел.

— Да, — согласился Любош, — из-за спартакиады. Загар — прямо как у Катки, — хохотал муж моей сестры. — Но должен признаться, загорать в феврале — удовольствие ниже среднего.

— Однако все говорят, что солдат, участвовавших в тренировках, часто отпускали домой, а ты ни разу дома не был — пожаловалась Милуш.

Я не утерпела:

— Ты еще заплачь! Он дома, а ты сейчас начнешь реветь, что долго его не видела.

— Ленда, успокойся, — остановила меня Ева.

Когда мы возвращались в общежитие, Ева стала меня уговаривать:

— Она ведь только что родила, ты должна быть с ней терпеливой, ребенку всего шесть недель, и состояние матери физиологически естественно.

— С ума от тебя сойти можно! Ты что, всю медицину выучила наперед?

— Мне очень интересно. Надо договориться, чтобы на лето нас послали поработать в больнице — там всегда не хватает санитарок.

— Мне-то зачем? Я ведь не собираюсь в медицинский институт!

— А я бы с тобой поехала куда угодно, хоть в спортивный лагерь. В августе мама опять ляжет в больницу, и, наверное, мы в сентябре на курорт уже не поедем.

Она еще будет мне сыпать соль на раны! Я даже остановилась посреди потока спешащих людей, что было небезопасно. Хоть Ева была очень грустна, я все равно не вытерпела:

— Ты что, решила, что я сейчас же должна стать учительницей? — Я говорила с трудом и начала задыхаться. — Это еще когда будет, не сегодня же мне начинать!

— Все равно летом надо где-то работать! Разве тебе это повредит?

— Я тебя знаю. Ты уже придумала для меня работку! Я сердилась, но чем занять каникулы, если нет баскетбола?

— Конечно. Мы поедем с детьми в лагерь, ты будешь вожатой, а я — санитаркой.

Это, безусловно, не противоречило моим планам. Даже ближайшим, которые я намеревалась осуществить немедленно. И, насколько возможно, еще во время спартакиады, пока у мамы, по всем данным, должно быть очень хорошее настроение (если мне вообще удастся ее увидеть, но я уж постараюсь).

Правда, дело немного касается и Милуш. Надо признаться, она ведет весь дом. Ева права: нечего к ней цепляться по мелочам.

На другой день я приступила к осуществлению своих планов. Еву с собой не взяла — с Милуш я ее познакомила, пока достаточно. Тут как раз в общежитие пришли наши ребята и предложили пойти на какую-нибудь дискотеку. Это тоже мне на руку.

Прекрасно, а я пока сбегаю домой, — сказала я.

Ева, однако, захотела снова поглядеть на маленького, она уже купила нашу Милуш тем, что брала ребенка на руки и забавлялась с ним. Но я ей объяснила, что Томаша нельзя оставлять без присмотра.

— Пожалуйста, побудь с ним, тогда я буду спокойна. Надо признаться, теперь Томаша не узнать. Конечно, никаких признаний — не такой Томаш человек (и я тоже), но теперь нет никакого сомнения, что мы дружим. Даже Шеф заметил.

— Позвольте обратить ваше внимание, Фома Фомич, что доска впереди, а Сохорова вам не картина. И нечего, шеф, на нее так таращиться. Я уже поставил в своем блокноте жирную точку.

Ева пожаловалась:

— А я у вас для отвода глаз, что ли? На что я ответила:

— Не беспокойся, окончательный выбор впереди. Теперь самое время напомнить ей об этом.

— Маму можно когда-нибудь здесь увидеть? — любезно спросила я.

Отец удивился.

— А что, разве она когда-нибудь проживала по этому адресу?

Подала голос наша Милуш.

— Ты знаешь, Бара наотрез отказалась ходить со мной на тренировки. Она хочет только с дедушкой. Чем это ты ее так приворожил? — ядовито осведомилась она. Потом обратилась ко мне: — И тебя очень хочет видеть. Она просила разыскать ее на Страговском стадионе. Даже план нарисовала, как ее найти.

Этого только не хватало! Мало того, что я Жирафка, мало того, что не участвую в спартакиаде. Значит, как только я избавлюсь от своих подопечных, меня снова пошлют на стадион?

Не познакомить ли Еву с папой? Пожалуй, рановато.

Тут пришел Любош с малышом.

— Вот глядите: наивысшее достижение моей жизни!

Интересная у тебя служба, Любош. Ты дома чаще, чем в казарме, — заметил папа. — Дай сюда! — С этими словами он вырвал из рук Милуш полотняные штаны, которые она зашивала. В них он ходил на тренировки и, естественно, порвал. — Хватит, сколько можно шить, и так сойдет: они еще годятся, чтобы лазить под машину или работать в саду.

Любош рассказывал:

— Мне удалось узнать, где занимаются младшие группы, но какой-то распорядитель не захотел меня туда и близко подпустить. Такой упрямый осел! Мне даже слезу пришлось пустить, что я год не видел собственное дитя.

— Бару тоже тянет туда, — ответил папа. — Стоит мне пригрозить, что мы не поедем на этот шабаш ведьм, она все готова сделать, даже в комнате у себя убрать.

— Надо же, — удивилась Милуш, — а мне и в голову не приходило. То-то я никак не могу понять, как тебе удается добиться от нее абсолютного послушания.

Никто больше не обращал на меня внимания, и я ушла. При первой возможности я стала разыскивать маму на стадионе.

— Геленка! — заметила меня мама и бросилась мне на шею.

В глазах ее стояли слезы.

С какой бы это стати она плакала? Оказывается, от восторга, что спартакиада в полном разгаре, и у мамы душевный подъем. Теперь главное — держаться, не проговориться о моих спортсменках. Надо справиться, раз уж я даже с нашей Милуш заключила перемирие!

Мама предложила:

— Пойдем где-нибудь посидим, я с утра ничего не ела и умираю от жажды!

Все оборачивается намного лучше, чем я ожидала. Достаточно только взглянуть на маму, и сразу станет ясно, как она закрутилась (она даже похудела, и это ей очень идет). Понятно, она нарочно сказала, что хочет есть, чтобы посидеть со мной. Это надо ценить, и я так обрадовалась, что она ради меня забыла о своих любимых занятиях, что пренебрегла всякими тактическими ухищрениями: как только нам принесли ветчину и сок, я все ей выпалила.

Она слушала очень внимательно и долго молчала. Она продолжала молчать и тогда, когда к ей выложила все до конца, и смотрела мне прямо в глаза. Это было даже неприятно.

— А тебе не кажется, что Ева взрослая для удочерения? — спросила она наконец.

— Ни о каком удочерении речи нет, у нее есть мать. И отец у нее есть, только из-за матери она с ним не видится. Я не очень во всем этом разбираюсь и знаю об их отношениях только со слов Марии. Когда пани Моравкова бывает дома, Мария часто ходит к ней. А еще к нам приходила Женщина — инспектор опекунского совета — ясно, что из-за Евы.

— Как же Мария тебе не объяснила, что нужно для этого сделать? Я даже удивляюсь.

— Но я с ней не говорила, я хотела раньше посоветоваться с тобой.

— Со мной? Странно.

И мама снова посмотрела на меня долгим, непонятным взглядом.

Потом выпила полный стакан сока, облокотилась о стол и спросила:

— А что скажет Мила?

— Я сама боюсь, — призналась я. — Ты лее знаешь ее.

— Да, — сказала мама. — Похоже, я знаю, что она ответит.

Конечно, известно, что скажет Мила.

— Вот новость! Первый раз в жизни Жирафка придумала что-то путное.

— Еще чего! — не удержалась я.

— Опять ссорятся! — засмеялась мама.

Она полулежала в кресле, задрав ноги на стол. На голове — холодное мокрое полотенце. Все это ей очень шло.

— А я-то думал, что ты наконец выросла, — проговорил папа.

— Тебе мало, ты хочешь, чтобы я еще подросла?

— Папа имел в виду не твой рост, а твою зрелость, — сухо и ядовито прокомментировала Милуш.

— И что Ева подумает о нас? — прошептала мама. Чтобы ее обнять, мне пришлось опуститься на колени. Мама спрятала лицо у меня в волосах.

— Ты только подробно узнай, что надо сделать. Не помешает ли, что мы живем в разных городах? А ты хочешь вернуться? Я боюсь, что не хочешь. Ну ладно. Как только кончится этот сумасшедший дом, я позвоню Марий. Наверное, она в курсе дела. Еве пока ничего не говори, потому что неизвестно, получится ли. Однако я думаю, что в ее возрасте главное не проблемы, связанные с органами опеки, а совсем другое.

— Но Еву и эта проблема мучит, — заметила я. — Прямо удивительно: наша Лени переживает не за себя, а за кого-то другого! — воскликнул папа с иронией.

Мама взглянула на него с упреком, но не успели они вступить в спор, как вмешалась Милуш в полном соответствии со своим характером:

— Ничего, за два дня не замучается.

— Да, сейчас не время мучиться, — сказала мама. — Вы знаете, в нашей группе есть одна цыганка. Замечательная девушка! Вот она приходит ко мне и говорит, что приехала ее родня из Словакии, хочет на нее посмотреть, и попросила меня достать билеты. Я, понятно, говорю, что попробую, а она потребовала шестьдесят билетов!

— Ладно, я пойду, — сказала я. На меня опять перестали обращать внимание.

— У меня есть для тебя билет, — сказала мама вместо прощания. — Пойдешь смотреть?

— Не беспокойся, билет у меня есть. Я буду репетировать с девушками и постою там минутку, ладно уж.

Так и быть, постояла я немножко. Тут мне и рост пригодился — по крайней мере, все видно. Тем, кто стоял за моей спиной, пришлось гораздо хуже. Они там коридор сделали. Странно, никто не ругался, никто не требовал, чтобы я нагнулась. Это вообще был день чудес. Когда мы поднимались в гору на стадион, нас даже автобус подождал.

А вообще, это был день, полный глупостей. Моих, конечно, глупостей. Я так устала, что ног под собой не чувствовала. Ясно, от глупости — могла бы спокойно сидеть на трибуне.

— Неужели не видишь, какая красота? Прямо плакать хочется! — Это ко мне подошла мама.

— Точно, мне плакать хочется, как я устала. Правда, надо было пойти и сесть на трибуне, — сказала я, отвернувшись, чтобы не видеть сияющее мамино лицо. — Однако не надейся, в группы общефизической подготовки я не пойду, — продолжала я свирепо. — Я еще не окончательно свихнулась!

Примечания

1

Сорт розы — Девушка с обложки журнала, рекламная девушка.

2

Реквизит для спартакиады.

3

Я. А. Коменский (1592–1671) — чешский ученый и педагог (по происхождению словак).

4

Либуша — легендарная чешская королева, основательница законов. При ней заложен был город Прага (Порог), изрекла пророчество о будущем своего народа по хроникам (VII–IX вв. н. э.).

5

Героиню звать Гелена, уменьшительные: Лена (Лени), Ленда, Гела, Гелча, Геленка.

6

Консерватория во многих странах (напр., во Франции, в Чехо-Словакии обучает всем видам искусств.

7

Гимназия в Чехо-Словакии — 3 старших класса средней школы, дающие подготовку в вуз.

8

Говоря «чистый дарвинизм», тренер имеет в виду биологическое развитие, борьбу за существование, естественный отбор.

9

Знаменитый астроном XVI в., работал в Праге.

10

Центральная киностудия в Праге.

11

Район Праги.

12

Нарушение системы кровообращения и лимфообразования.

13

Врач, занимающийся болезнями легких.

14

Сецессион — художественный и архитектурный стиль конца XIX — нач. XX в., возникший как противоположность ложноклассическим направлениям, характеризующийся отказом от геометрических форм и орнаментов; украшения Сецессиона — цветы, волнистые линии.

15

Валютный магазин.

16

Дворец Рудольфа II.

17

В Германии и в Чехии часто вышивают на полотенцах пословицы и поучения и развешивают на кухне.

Content

Славка Поберова
Жирафка

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания