Валерий Пудов

ПОКОРЕНИЕ УСТУПА И ДРУГИЕ ЛИХИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТРУПА

Сочинение в прозе

в позе стихотворения

о пользе захоронения

населения в навозе

Собрал из мистерий и пересудов

контргенерал Лаверий Упдов

А.Р.

Кто из нас не боится смерти?

Только бездумные счастливцы, не способные отличить покойника от живого тела!

За чтением «Приключений Трупа» распознать мертвеца бывает трудно и несчастному. Но страх от этого не убывает — от размышлений он, как известно, увеличивается.

Эта книга — об удивительных похождениях мертвеца среди живых.

Она — и веселая, и страшная, и похожа на сказку, но в ней почти нет невозможных событий. Многое из рассказанного автором происходит и в жизни. Да, кажется, перед нами — полное собрание случаев с мертвецами! Вспомните любую известную вам историю с покойником, и вы наверняка о6наружите ее в этой книге.

Но вместе эти истории порождают еще более чудесные события, и так получаются «Приключения Трупа», где невероятное, но бывшее превращается в вероятное, но небывалое.

Трупы захватывают власть. Чудеса?

Нет! Наш прозорливый и, может быть, гениальный автор не только предсказал такой поворот в истории, но и наглядно обрисовал путь к столь ужасному исходу. И он рискует стать пророком! Ни для кого не секрет, что уже сегодня мертвые влияют на земные дела сильнее, чем миллионы живых людей: их завещания исполняются, как приказы, их памятники собирают толпы, их кладбища захватывают города…

Хотел автор или нет, но эта книга — грозное предостережение: культ мертвых поставит их над нами.

Знакомая опасность — механизм, взращенный человеком, подчиняет своего создателя. Кстати, в «Приключениях Трупа» мертвец, оснащенный приборами, выполняет и роль машины. А если машины и трупы объединятся против людей?

Невероятно? Но и полеты в космос казались сказкой. Зато причина для союза у них есть, и она прослежена автором этой книги: мертвецу от машины нужно «оживление», а машина получит от покойника человеческое тело, в котором ей отказывают живые люди!

* * *

В истории человечества известно более двадцати способов обращения с покойниками.

(Продолжение статьи А.Р. см. в конце книги)

1. ИСЧЕЗ — НАОТРЕЗ

1.

Во вторник полковник Труп исчез наотрез, как упал в провал земли, канул пьяным в воду или суп — или в непогоду метели унесли с постели.

Не зря предрекли ему, дуря не по уму:

— Жил — видели: гож. Но не знаем, как помрешь. На кителе жил не разберешь. А вот пойдет гнилая слизь — берегись!

И оттого его история — сказка с натаской, но без территории.

Случилась она неизвестно где, как вошь по пороше заблудилась в хорошей бороде: и не простудилась, а кругом — сырость, и не репей, да и не холка, а тесно ей и колко, и не одна, а с притопом, но одиноко ей и скопом. Сама — ком больше изотопа, а не найдешь без бинокля, не возьмешь без ума и не поймешь без микроскопа.

Ни дать, ни взять — карнавал загадок: муштра генерала достала, для разрядки лёг, как без ног, на кровать, но сыграл в прятки, и игра не подкачала, а увлекла в осадок — не много и не мало, а не счесть у порога отгадок.

Но порядок есть порядок: хоть плоть в утайку рада поиграть — байку надо рассказать!

Не ясно, правда, в каком году был на виду тот несчастный вторник, а не среда, когда шалопутный полковник припустил вперед и угодил в сложный поворот светил. Но с попутным ветерком на темени можно унять и ход времени. Куранты бьют, как выстрелы, а варианты ведут — к истине: многочисленны, как пистолеты, значит, и тут задача — не без ответа. Взвод стрельнет наугад в сад, разнесет тын — а один солдат без промашки попадет в апельсин!

А труд писак и суд перетрут бумаг — пуд!

И глядишь, в случайной бумажке не знакомую мышь найдешь, а искомую, тайную вошь!

Поэтому надо писать о Трупе и так, и сяк, и вкупе.

Поэту отрада — скорее допевать свой пустяк и отдавать в печать за пятак.

А правда — длиннот ряд, лотерея без нот и наград: коли кавардак событий не иссяк, то не обмяк и град тирад. Всяк косяк плывет за судьбой под водой и поневоле обогнет маяк: пройдет без всплытий и предпочтет мрак!

2.

Не досчитались его в среду, к обеду.

А был зван: хулиган, да должник — постыл, да золотник!

Сначала догадались, что у него — зависть к соседу.

Из-за сала.

Но свинью свою не резали: не трезвые!

И сомневались:

— Не рано ли?

А глянули в календарь и ахнули, как встарь:

— Сгинул во вторник — покойник!

— Не мину ль заклал? Не к праху ли?

Заспорили:

— Да горе ли?

— Учти: почти генерал.

— Не в сети ли попал?

— Погоди! Не из мелюзги!

Впереди — не заметили, позади — ни зги.

И жалость разбежалась — аж мозги, петли за петлями, раскалило горячо.

Едва ли затосковали, но выходило, было о чем.

Человека упустил за стеной — не жука в кармане пальто:

кумекай, пока не остыл, а не то — потянет за собой. А на что?

С того испугу и пыл рос, и вопрос:

— А кто его, бандюгу, порешил? Или занес?

И вот, от ворот до ворот, от земли до запруды, пошли пересуды.

3.

Видели соседки-шептуньи: накануне открылась дверца его обители и сошел он с курса под уклон, как козел без кола с межи или сердце с пульса. И, скажи на милость, ни с того, ни с сего споткнулся о свои объедки и — вернулся.

Не мила, а позвала постельная диета. Довела! А это — смертельная примета.

Но она — не одна.

Днем на крыше ворон трижды каркнул, крылом шаркнул и заодно ласточка — ишь ты, лапочка — тише вора в окно — шасть подарком и — играть на кровать, где лежал перестарком мерный метр — тоже верная к беде примета.

А как позже без пяти генерал снова покажись на пути, конь и облизнись: всего обнюхал. А для чего? Не вилы, однако, не слизь, не супонь — рубака, а не овес! Аж корову прохватило — понос! И собака взвыла натощак, и не гордо, а так — мордой к брюху, как в разруху.

— А боле, — сказали шептуньи, — едва ли что ли видали. Не вруньи. Был из чудил: хам и шулер. Жил — не сосед, умер — не покойник, знать, и нам знать не след, где пригрет полковник!

Но под настроение признали видение во сне: гроб — в езде по воде, а у палубы — святитель, и греб — вдвойне:

— Ищите, стало быть, на дне!

4.

Но охотники рассказали другое: и одно — трое.

Дело приспело в лесу, а не в реке, и шумела не вода за стремниной, а ежевика с малиной.

Когда на привале расстилали они на пни потники и открывали на весу вино на коньяке, то услыхали, как трещали под ним, таким тучным, кусты, опилки и сучья.

На волоске с половиной от страха посчитали неряху дикой скотиной, похватали шесты и крючья и закричали:

— Ого-го!

Но не увидали никого.

Побросали туда бутылки и палки — брали на испуг.

А в ответ — не дуплет, а тишина пошла унылым волоком: без следа, как стрела и утюг.

И вина было жалко: не дичь в кулаке, не бурдюк, но и не бурда в ларьке!

И вдруг — бам! — колокол сам едва зазвонил вдалеке, а был не ровен час, а два с полтиной. А это — примета с кручиной!

И тут же сыч заголосил хуже и реже: то ли вой из-под бревен, то ли от боли плач — словно живой полковник-усач! Так кричат, когда режет вас враг, уголовник и врач:

— Не виновен! Ой-ой-ой! Не напортачь!

Пальнули из двустволок по туше. Да звук от пули забрел глуше и выше, вбок и в тыл, и поплыл без зацепки по кругу, и так был долог и ныл, что уши зажимали друг другу — попали, слышимо, на отскок в кол из стали или в крепкий дуб, а не то бы ушел из чащобы в труп.

Побежали за ним наперерез, в дым, без дороги — не рохли, да промокли ноги, а на суше лес исчез, как отсохли уши.

5.

Драчуны отвечали, что повстречали его в поле.

Но дали клятву, что ничего не нарушали, а самого не признали — поспешали на жатву:

— Нам — не вам: карачуны на воле — ни к чему. И на огни не мани. Да и бьют тут надысь на авось, а не в слизь, не насквозь, а всклизь.

Бормотали, что им с него — ничего: дали по роже молотком, но — любя. Посчитали его — своим двойником:

— А молодец — боец бойцом, и похожий на себя лицом. Мы — из тюрьмы, а ему шили проверку, да по всему, не уследили, что смел, и тыл — не прикрыли. И кулак имел — в силе, а шаг — что два, но мерку — не прихватили.

Твердили, что бил по мозгам, как рубил дрова, молотил по зубам, засадил в глаз и пережил экстаз.

Уголовник с пеной у рта стонал:

— Сволота! Шпынял по рогам с разбором, как сам полковник по военной тревоге. В пыли совсем очумели — еле унесли ноги косогором. А достал плеть — подгонял приговором: «Сучьи грабли! Лучше умереть по случаю в поле, чем по рабьи хиреть в бабьем подоле!»

За рассказом рвали материал на груди, как металл на помосте — разом трещали кости.

Уверяли, что не убивали:

— Погоди, не суди! Когда удирали, генерал дышал в китель. А пропал в беженцах — ищите на складе. Учтите, дядя всегда мечтал зарезаться на параде.

Но наводка по гряде не помогла и прополке. Мало бить со зла по воде сковородкой: прыть без штурвала — нить без иголки.

А склад с поклажей сгорел от земли до крыши — не нашли ни тел, ни лопат, ни даже — мыши.

6.

Три попытки подсказали: нет на свет и слух и рука далека — бери без ошибки след на нюх — на дух мужика.

У ловца не зря на овале лица ноздря!

Повели у земли носами, осторожно подмели усами ров — шагов на двести — и расковыряли придорожные вести.

Запах пропащего и глину сохранял плащ его — да сгинул в лапах у перекупщика, что сторговал его за бесценок — за пальто натурщика — у одного ключника, взятого за хрящ у вороватого грузчика, которому горе-генерал проиграл в пристенок рельсы, когда подбивал попутчика к скорому рейсу на море, душистое от пенок, а поезда стояли в заторе из-за пушистых расценок.

Тогда, сказав, что говорящий — не прав, поймали у рва за рукава из кружев гулящих подружек, и три девки-однодневки признали вслух, что до зари услаждали своего любовника и дух от того полковника — не ромашка на вспашке, а бражка. Ожидал, прошептали, к площади машину и срывал с ними по очереди малину:

— С такими, — проворковали, — и захудалая вонь — разудалая гармонь! А снял генерал левака — и не тронь: погнал наверняка в огонь!

Добавляли девки, что вначале шагали со спевки, собирали цветы, откопали и гриб, да вдруг сшиб в кусты аромат, дремучий, как туча, испуг, сапог и мат:

— Но просвистал нахал между ног, как под одеждой ветерок: не сыскать и с овчаркой. А жалко! За ним — должок, а не дым из корыта!

Поправляли за прядью прядь — уточняли:

— Вранье! Наш дядя не имел ни подарка, ни корыта!

— А мое? Напрострел изрыто!

Объясняли детали:

— Кабы ромашил ваш маршал с дояркой немытой, по коровьему маршу от бабы накрыли бы простофилю, как солдата в самоволке. А так — что ему, помойному волку? Наши ароматы — нештяк: греют, как лучшие, но — не летучие. Номер — дохлый. Помер пахучий без расплаты, и не в вонючей куче, а в сохлой. Или, скорее, убили в автомобиле!

7.

Балуй — не балуй, а выдаст — поцелуй!

Случилось, что на вокзале, где торговали распивочно и на вынос, ошибочно, не любя, поцеловал отъезжающего женатый дед, амбал, живучий и в беде, как земная твердь, а не фифка, тощий и бородатый, как заливная щучья гривка.

Лохматый старикан утверждал, что стакан — мера, и называл себя провожающим офицера на морскую помывку.

Вспоминал, что отправлял, тоскуя, как смерть, а полагал — к теще на блины да на побывку.

Сели на рельсе, пели от хмеля песни, как умельцы.

Кутили без бормотухи — пили наливку и мус от преданной дедовой жены — старухи:

— Губы полководца на вкус были кислы: не квас, а плешь или мослы канатоходца, что допрежь для смеха едали с голодухи. А доехал едва ли, раз куски поврозь и в мыле сквозь зубы валились, что волоски с башки, известь со стены или с облезлого козла шерсть. И икал, небось, как самосвал на подъем. А честь? Не при нем! Для резвости — не гож. Молодежь пошла: и мерзости не пригубили, и на трезвого не похож!

Упрашивал его дед остаться. И не на танцы, а на обед:

— Для того, чтобы по-нашему, особо, лапти доплести. Да куда там ребятам до мастерства! Не в кости! Ему в пути ни к чему вдругорядь ни дрова колоть, ни полоть у межи, ни рубежи охранять. Хоть власти не пусти, хоть трава не расти. Хоть морошка. А на подножке вагона он да скажи: «Умирать — не лапти ковырять: Лягте на лавке и лапки — задрать!».

8.

К общему удивлению, и от полковника получали вести: с почтою, оживлением и даже приветом от любовника чужой невесте.

Читали и над конвертом вздыхали, как над паршой:

— Накропал неровно, словно крале: с камуфляжем и большой душой!

Сначала писал, что проезжал город. Намекал, бродяга, на голод, а бумага источала пары икры.

Гадали:

— Не облизали ли осетры?

Потом оповещал, что пристал в другой и здоров, отыскал и кров со столом, и дворец с королевой.

А писал, удалец, как левой ногой иностранец.

Предполагали:

— Не больной ли дрожал палец?

И вдруг — телеграмма с полустанка:

«Аврал! Драма — не пьянка. Хрясь — и нить оборвалась. Фюить! Алкаш подкачал. Без кошелька. Хоронить монеты нету. Пока. Недосуг. Ваш друг.»

Наследники — вскачь, за передники и — в плач. Заказали портрет и букет. Собрали от тоски на венки и ленты. Послали аккредитив. Ждали момента.

Но узнали по радио: жив. Ссадина! И — обругали:

— Рвач! Гадина!

Проверяли в зыбкой надежде:

— Ошибка? Едва ли.

— Прежде или теперь?

Из-за неточной почты не желали потерь.

И вот следом — письмо:

«Пообедал. Любим. От забот отдыхаю. Весной — красным-красно. Люди — перегной и дым. Но одна — нежна. Хата — с краю. Опять нужна доплата. Ерунда. Будем помирать — тогда и горевать».

Подсчитали сроки строже — и не рады: телеграмму и драму отправляли позже. От мороки зашептали по углам:

— Правды — ни там, ни там.

— По миру нам, бедноте, без пути пройти присудят в награду за килограмм усилий.

— Померли те люди, что правду любили!

Затем — еще одно письмо:

«Всем, всем, всем. Люблю горячо. Загораю у огня. Ай-лю-лю бедламу. Разъясняю телеграмму. С краю немножко — оплошка. Хоронить не меня, а монету. А нету — кошелька. А нить — от трусов. Коротка была. Хвала, здоров.»

Закричали:

— Здрасьте! Вот-те раз! А вздыхали о живоглоте!

— Без морали дикобраз!

И от счастья отозвали заказ на букет, портрет и раму.

И вдруг — телеграмма:

«Проклятый головорез исчез без оплаты услуг. Обратиться в больницу. Друг.»

А за ней — иная, переводная, доплатная, из-за границы, но страшней:

«Погиб героем, без боя, в походе, от своего. Ушиб или в роде того. Без валюты — круто».

А прямо за той, ужасной, очередная:

«Одна телеграмма вручена не туда».

А какая, не ясно.

Беда!

А куда она адресована? Кому уготована? И почему возвращена?

Из пыли стена!

— Ну и ну! Происки! — завыли на луну — все.

И засудачили о незадаче, о себе и о судьбе покойника.

И — ну крутиться, как спицы в колесе!

И — ну на поиски полковника!

II. ЖИВОЙ, ДА НЕ СВОЙ

1.

Искать труп — не суп хлебать: невпроворот кладь.

Мертвый предмет мордой привет не передает — гордый!

А вот живое хватать — что мочало мять: на такое никто — не твердый!

И оттого сначала предположили, что пропавший — удал и в силе, здоров, но удрал подальше от врагов.

И опросили — его друзей.

Но получили от них — рой дурных вестей.

Один пробурчал, что кретин не умрет без прикола.

Другой протрубил, что тот дебил полон идей и если пропадет, то из мести уведет за собой города и села.

Третий заметил, что сущий урод — всегда веселый, но идущий по следам мед не пьет, а везет по усам.

Четвертый изрек, что мертвый он будет опасней живого, но срок не истек и люди должны не пугать власть басней о нем, а любого, кто в пальто под стать и в масть лицом, сажать без вины в дурдом.

— Но у подлеца, — предупредил он, — ни рыла не видать, ни лица!

И больше, кроме: «И в дурдоме не трожь его!» — не узнали от приятелей ничего хорошего.

Затосковали искатели горше страшного, издали смех невпопад и стали опрашивать всех подряд.

Тайком, в темноте, обошли врагов.

Те прямиком сказали, что охломон — жив:

— А сбежал генерал от долгов и чужих жен. Из-под земли бы достали, но — вооружен. Нищий — очень, а тыщами ворочает. Вам — едва ли найти. Нам — не по пути!

Втихую, как в плохую кастрюлю, заглянули к Трупу на работу.

Там затянули скупо, не в охоту:

— Чубатый — беда бюрократа. Ходит сюда вроде по субботам, за зарплатой. А сейчас — среда: рано. Вначале и увольняли, да профсоюз твердолобый спас хулигана. А чтобы хам сам с нас груз снял, шанс — мал!

По секрету нашептали, что бездельник пустил в распыл смету на ракету без винта, но не внедрил ни гайки, ни болта. Изобретал зато и без денег, но хуже не слыхали: то металл для пайки аномалий, то веник для водородных деталей, то посуду для голодных, то чудо-мужа для бесплодных гениталий:

— Отшельник, а пропал — от прыти! Ждите событий!

Побывали и у полковничьей крали.

Состояла веселой горничной при генерале и изображала игрунью: встречала с голой грудью без размеров, а под одеялом скрывала от мух двух младших офицеров, уплетавших глазунью.

Но кавалеров называла сволочью и пробой материала:

— Нахватала чудил в суете, а оба — не те!

И с горечью кивала соском на подоконник:

— А полковник — изменил. Прокатил с ветерком без коляски. Погубил свою мамзелю. С неделю даю без ласки!

Рассуждала — давала совет:

— Ловкий шулер — для страховки умер. Кидала! В кювет! От своего и подлог — вдвойне: лег на дно, а по губе — мне! Возьмите его за китель, нет, за хребет, а заодно скажите: жду. Себе на беду. Хмурая, как купюра. Дура я дура!

После крали гости посещали многих: обивали пороги у знакомых и свойственников, у законных родственников и пугливых свидетелей, у говорливых радетелей беглецам и очевидцев интриг, которые в разговоры не вступали, а представляли в лицах: «Вам — фиг!»

И вскоре осознали, что заплывали из моря в лужу: что живой Труп, как гнилой дуб, никому не нужен, что ему и враг, и подхалим — что пятна чужой плоти и кожи, а им в охоте на бродяг бесплатно — никто не поможет.

И тогда передали в эфире и шире, что потеряли без следа чубатого молодца, творца и любимца женщин, и не проходимца из деревенщин, а бойца, проповедника и богатого наследника — не меньше.

И обещан, мол, за находку и стол с хлебосолием, и сад орхидей, и, более того, вклад на разработку его идей.

Призыв — не допрос: красив и богат!

И принес результат: Трупом назвались лучшие люди, видные и не пьющие.

Однако зависть — орудие, присущее глупым зевакам — исказила правосудие до обидного брака.

2.

Голодный ученый принародно, для всего света, провозгласил, что Труп — это он, что не туп и наделен даром, а для старых и облеченных его любовью изобрел эликсир здоровья.

А на раздольный хлебосольный стол и бровью не повел.

Но при вручении направления на работу заглотнул орхидеи и вместо известной идеи изрыгнул на стол рвоту.

Получилось, что едва неуклюжий нахал прибрал к рукам права на особое пособие, тут же доказал, что сам — обреченный на хилость ублюдок, а изобретенный настой — пустой предрассудок.

Ради морали невежде в награде отказали:

— Прежде, — втолковали, — лечи свой желудок, а диплом во врачи и ключи от хором получи потом!

3.

Молодой политик признал на демонстрации, что — не юнец, а Труп, отец и пуп нации. И не меньше.

Заверял вдогонку, что — не больной паралитик, а любимец женщин.

И каждую мать своего ребенка призывал, как отважную женку, голосовать за него, а не его противника — циника и подонка.

Обещал за успех гостинец для всех: материал на пеленки и сад.

Но сыграл — невпопад.

Бывшие крали Трупа собрали группу избирателей, поймали говорившего как предателя и клопа и — разодрали на нем одежду до пупа и ниже, а между тем кричали:

— И стати оторвем, и совсем забьем!

— Хватит брюхатить! Кот бесстыжий!

Но раздев пылко, отступали с ухмылкой:

— Не тот!

— Не на дев женилка!

— Не любимец, а проходимец!

— Не кот, а пес!

И хохотали — до слез.

А прогнали — не отдали ни трусов, ни голосов.

4.

Ветеран без мундира доложил не тая:

— Полковник — я. И громила, и любовник, и задира. Сила — моя. А угодил в тыл — от ран, из-за командира.

Предупредил, что суров и зол, раскрыл вещмешок, предъявил наган и попросил кров и стол.

За столом заговорил о привале, схватил котелок и уполовник, но зацепил крючком шиповник в бокале, уронил горшок с борщом на сапоги и обварил кипятком мысок ноги.

Подбежали к нему со сноровкой, сняли сапог, бахрому, носок — и прочитали татуировку:

«Бьют — беги, командиру — клистир, миру — мир».

На ожог наложили компресс и жгут, но интерес к верзиле сменили на слова для простофили:

— Приютили артиста — оголили пацифиста. Катись ты!

И от свиста из нагана ветерана засеменили два таракана.

Подшутили и над ними, игрулями с шальными пулями:

— Кино!

— Аврал!

— Давно не стрелял!

5.

И таких самозванцев развелось, как городских собак и голодранцев, которым натощак обещали кость.

И от тоски двойники желали и медали, и коня, и с конем — прыть. И с задором верещали:

— Живьем меня не зарыть! И огнем не спалить!

И воочию развивали волчью сыть.

Чаще других выступали тишайшие с виду, но неряшливые и мычавшие, что сохраняли в груди незряшную обиду.

Среди них бывали и непризнанные таланты, и замызганные коммерсанты, и отважные лейтенанты, и продажные депутаты: осознавали, что небогаты, не попадали в золотую струю и — излагали по чутью чужую повесть, кивали на державу и претендовали на доплаты, но не по праву и не за совесть, а на халяву.

С воем присвоить на славу имя, без забот пристроить рыло в газету — вот что руководило ими: на то и это!

Ходила и другая разгадка самозванства: не простая, но бередила пространство — с постоянством.

Словно сам Труп любовно собрал своих в клуб: образовал по углам артели для беспорядка и драм.

И цели — приспели: не от того, что ропщет или псих, а якобы возмечтал, чтобы воспели его особу как всеобщий и одинаковый идеал!

Или впал в неуместную диверсию за лестную пенсию!

И урок, получалось, жесток: искать живого — опять подбивать любого не на жалость, а на агрессию!

Так ли, сяк ли, а родные и иные искатели не обмякли и не взвыли сгоряча на боль от неприятеля, а соорудили сообща совет и решили:

— Чтобы иссякли в силе пробы на роль живого беглеца, нет другого пути, как найти и принести на свет потайного мертвеца.

Приложили печать и постановили: искать до конца!

6.

И вдруг — эпизод: навстречу идет.

Тот!

Берет за плечи, как коня за круп, и на испуг:

— Я — Труп!

Ему:

— Ерунда. Докажите.

А он:

— Ни к чему. Умерщвлен.

— А почему говорите?

— Я — вода в сите. Вытекаю.

— А поймаем? Чревато!

— Моя хата — с краю.

— Где? Покажите.

Отвел носок и изрек вбок урок:

— Везде и нигде. Не ищите у дыр пол, у начал запал, а у пчел — пуп. Познал мир — нашел труп, нашел труп — исчерпал мир. Тайна — случайна и не нужна, а разгадка важна для порядка, но секрет — рассвет, а расчет — убьет.

Помолчали.

Покивали:

— Плетет!

— Не тот!

Невзначай пробормотали:

— Каково? Чай, за воротник заливали?

Не сказал.

На груди у него сверкали медали.

— У менял достал? Али украл? Почитай, генерал!

И на это ответа не дал: изображал, что — крут.

И тотчас — прогнали:

— Ну иди, плут. Ступай на авось. Развелось вас тут!

А исчез — разобрали по косточкам:

— Загадки его — для разрядки: ничего не дают. Головорез с тросточкой! Услыхал про вклад и рад. Из прилипал. Раскатал губу на сад, как ворона на дубу — на сыр. Ни поклона, ни закона. Напал и на мир! Зверь на пути граждан! Кочет! И глазищи — разбойника!

И снова признали, что живого теперь не найти:

— Каждый гад захочет наград! Ложь — экономика!

— Ну что ж, поищем — покойника!

III. ПРИЧИНЫ МЕРТВЕЧИНЫ

1.

В начале охоты за мертвым созвали планерку и от корки до корки разобрали типичное устройство неотступной смерти и хищные свойства трупной круговерти.

Обсуждали за бутылкой вина, и потому — до дна.

А ко всему — и пылко, и дотошно.

Да и суматошно.

И сразу, без подсказок, по первому слову, взяли за верную основу, что смерть по красоте — невеста в фате, но смурнее на личину. Имеет и место, и причину, но — не твердь, а реет, как жердь, над теми, кто живы. То в темя огреет, то игриво засеет семя, то раздобреет и перемелет жилы.

Пугливым о ней и читать неприятно, как сметливым — плевать без затей, а брезгливым — утирать неопрятных плаксивых детей.

Но она — не жена: при обмане — не прогнать.

И не мать: обратно не станет пускать.

Своя не известна очно, но точно — интересна: как тайна бытия, необычайно прелестна.

Чужая — неприглядна и заурядно легковесна: докучает — досадно, а не угрожает — и ладно.

Свою смерть не узреть и в бою — не почесть и награда.

А чужую встреть не вслепую: и не хочешь, а надо.

Потому что свой труп — вечный невидимка, хоть и спешит на вид, как встречный.

А чужой лежит послушно, как дуб засечный, и плоть не замельтешит в ужимках — не дымка.

А не плачет и в дым не утек — значит, за ним должок!

И оттого под стать свое с него взять!

Но чтобы искать мертвечину честно, хорошо бы знать ее причину и место.

О том и рассуждали вначале — как долотом проем расширяли.

2.

Различимо, сказали, что причина всего — место: его и в идеале — мало.

Одному бы хватало, но людей — что кудрей в овчарне, теста — в пекарне, на псарне — блох и грубых затей — у детей и выпивох.

И далее — развивали скрижали идей детальнее.

Вот двое метят в одну точку — укорот к страшному бою.

А третий накроет, и ко дну идет — живое.

Или зацепят мамашину дочку не двое в силе, а туча женихов. И — не согласны. Несчастный случай — готов.

А взгреет начальник подчиненного — и хмуро тлеет не чайник, а пожарище. И ждет самодура не компот, а уединенное кладбище! Куда яснее? Без продвижения по службе и повышения зарплаты — и мщение не по дружбе, и беда от утраты.

Однако если шеф — сущий лев в кресле, то в гнетущей обиде провидит угрозы, и негожий служака должен скрыть прыть и молить о пощаде, а иначе может лить слезы и в плаче копить сдачу на розы в ограде.

И в целом везде, где крайние интересы и бескормица, где за скромным делом — достойная концессия, заранее готовятся заупокойная месса и похоронная процессия.

Обычно один делец обещает другому шалопаю приличный доход, магазин, красавицу и хоромы к паю. Ан вышла промашка — и не ромашка в венец, а дышло в рот и клин в торец: подлец, наоборот, разоряет и не кается подобающе, а насмехается над грустью товарища. Но тут-то и прикусят плута, будто гуся: не струсят и пустят в распыл, чтоб жадный жлоб ощутил озноб и не шутил сурово! Да и другим злым темнилам чтоб неповадно было опять нарушать слово!

Отсюда и совет пропет для шебутного люда:

— Хочешь дольше жить, не обещай невзначай больше и что есть мочи смиряй прыть! А кто месть точит, дай прикурить!

3.

Планерка — не война за честь, каравай или корку. Она — к толку. А есть, говорят, шестерка — дай по затылку и посылай в наряд за бутылкой. И — продолжай разборку.

Работу искатели знали: внимательно обмозговали детали и кого-то — послали.

А получили свое питье — и обсуждение продолжали.

Разобрали как причину исчезновения — кончину от нападения:

— Неплохие губители — и лихие грабители. У них — не труд, а блажь, но скупых сотрут — в фарш. Не отдашь лишнего, возьмут последнее из нижнего. А не снимешь, войдут усерднее в раж (с ними нельзя так — разят за пустяк, а превратят — в гуляш) — и как по усам ни вмажь, не побегут в кусты: если ты — не кряж со стажем, сам на месте ляжешь, как на пляже. А поймут, что засутяжишь и сочтут свидетелем — ввернут в трубу и губу прижмут вентилем. Из-за живого под суд не пойдут: за слово разнесут в щепки, сомнут в жмых — и слепков твоих не будет! Крепкие люди!

Но и грабитель — житель не застрахованный: насел на промысел — без скромности, и на удел — рискованный.

На страже закона — машины и экипажи, дубины и патроны. А приползешь с повинной и без боязни орудий, за ложь к картинной казни присудят. Да и жертва ограбления от огорчения и забот прибьет этажеркой и — кумекай, на какой покой заметет с такой меркой!

4.

— А законопослушные лица даже от тщедушных едва ли могут защититься! — в стоне от распорки добавляли тихони планерки. — Без стражи в дорогу снарядиться — что в манто и с поклажей топиться!

И тревожно, как затыкали у яхты течь, напоминали факты придорожных встреч:

— У чужака на слово готово два, а скажи у межи три — нос от кулака утри. На вопрос у хамья — дубина, а голова твоя — не резина. А припасешь нож, и без силы — на вилы. А без сабли на грабли — скулёж! А найдешь трубу — попадешь под стрельбу. Бронежилет на пистолет — гож, а подожгут — не зальешь. А унесешь ноги с дороги направо, к дому — пришлют отраву и допекут по-другому. А сиганешь налево, за посевы, и тут — не защита, не приют, не мамаша — ваша карта со старта бита тузом: на езду верхом — узда с винтом! А не доймут свинцом, кирпичом или гаечным ключом, празднично сожгут голого в печи — и не кричи, что не топят в мадере: в глотку зальют не водку, а олово, а голову к жопе припрут двери. Или в лесу сожрут, как колбасу, дикие звери. Или домашние, но безликие и оголодавшие без гостинца кошки. Им одним не прокормиться у чужбины от малины да морошки. Не птицы! И ввысь — не устремиться! А на пашне удобней в гладь укатать оглоблей! А на нови злобней — лопатой: размахнись и с хрипатой песней, если не страшно от крови, тресни!

5.

Тихоням возражали в запале — как от погони без штиблет отступали:

— Нет для удобства лучше орудий, чем неистовые в буче люди!

— У изувера, — объясняли, — манеры плохие!

И примеры затем давали — такие:

— Хулиганы при встрече кистенем изувечат и ремнем задушат. А встанут в ряд, пряжкой череп раскроят — и черви бедняжку не подъедят: есть и ком со лбом, и туша, а не влезть и в уши!

— Депутаты — завзятые холуи, а хранят свои козыри: прожужжат мозги до одури — и ни зари, ни зги не зри! Убедят, что впереди — враги, а позади — глиста, что днем — закат, а суета — темнота и что сам во всем виноват и интрига — нечиста, посулят из-под ноги фигу, объяснят, что срам — неспроста, и — беги от брюзги, мигом прыгай с моста! А узрят тело, нагородят, что — перегиб, но погиб — за дело!

— Хороши и торговки! Из чего беляши у плутовки? Из того, от кого и обновки! Заведет ловкая девка в огород упитанного горожанина, а за спевкой у сарая и любовь, рассчитанная заранее: ночь напролет разгоняет в нем нежную кровь, за сном освежует втихую, как невежду-крестьянина, а днем несет прочь и продает израненного, как свежую баранину. Прибежал на сеновал от резвости — пропал без вести!

— Кончина неизбежна и на улице, и на работе. Дисциплина не в почете, трудятся небрежно, ни шатко, ни валко, и вот: то кадка упадет, то балка, то зальет кипятком, то свернет клубком и зажмет в тиски, то отравой рот забьет, то кучерявый клок с головой отдерет, то взорвет станок, а то и завод разнесет в куски — и нечего нести от увечного до гробовой доски: носки да мазки!

— И совсем не объять рать мертвецов на войне: врагов-подлецов и убивают без проблем, и считают без долгов — вдвойне. А орудий в заварухе — от края до края — что сыпи на спине! И люди там — что мухи на стене: выпив водки, не стой при посуде, ужиная до упада, а лупи прямой наводкой сплошь по головам гада — доживешь до парада, будет на цепи заслуженная награда! Да и вошь твоя, натруженная у старья, будет рада!

6.

Перечисление умерщвлений закончили озабоченно — в похмельной икоте на семейной ноте:

— Прячутся от гибели в домашние очаги, но там-то их и видели всегдашние враги! Качеством семья — однообразная, а у двоих талантов колея — разная: заартачатся и — расплачутся.

Расплата за вчерашнюю измену — без нежности: ухватом и об стену. По резвости — и кручина, а из ревности любимые руки придушат и невинного семьянина.

От скуки плюют родимые на уют, бьют баклуши, пьют и от винного пара упруго бьют супруга и режут друг друга, как свежую грушу — для отвара.

Детки изводят предков за средства — объедков вроде мало и прочего наследства.

А не перепало за счастливое детство ласки и калача от малолеток — гневливые предки без опаски, сгоряча, в клочья раскурочат деток.

Братья и сестры одного хотят остро — того, что, как имя и платье, не делится. Из-за чего и разлад между ними — снежной метелицей.

Тещи и тести — проще и хлеще: резво лезут не в свое дело, в одежду и белье для тела. И вещи у них — в кучу, и вести — в тучу, и учат молодых здраво, пока не получат от них мышьяка в приправу.

А бывает, ночь нашептала супругам любовную забаву, а вьюга — кровную расправу. Толочь плоть пристало до зари, но если родичи — вместе, то полночью — хоть умри! Сначала — не заходи, как в сарай, без стука и не смотри, как злюка, за трахом. Потом не досади тайком сапом и не мешай храпом под страхом нахрапа с кляпом. А невмочь терпеть третьего — впереди безмерная разлука: прочь, прощай! Верная смерть, встреть его и без звука укрощай!

7.

Оттого-то и в родстве с Трупом до удобного случая не спешили признаваться: во вдовстве — дремучие счеты, а в могиле — загробные пертурбации.

Завершили планерку глупыми овациями:

— Конец разборки — мертвец на закорки!

— Смерть — солнце: не рассмотреть и в оконце!

И заключили, что смерть — такова: невеста и вдова, круговерть и личина, а место и причина мертвечины — никогда не ясны, как беда, сны и дожди весны, и потому — не жди наводки по чужим молодкам, да и по сводкам никому не найти пути: охота за неживым — не работа для разметки, а задача наудачу — без разведки!

IV. ОТРЯДАМИ — ЗА ПАДАЛЬЮ

1.

За мертвым Тpупом снарядили группу с крупным эскоpтом.

Предположили, что, по всему, благодать ему — в почве, и срочно — в мыле спИны — стали проверять глубины.

Без оплаты труда, но и без бунта лопатами рыхлили чернозем, кольем долбили горы льда и просторы грунта, разрозненными бульдозерами прочищали магистрали.

Прочесали долины, равнины, теснины и ложбины.

И аврал дал охват, а результат не отстал от затрат.

Из-под засеянной земли, растерянно ахая, извлекли пахаря. У дороги набрели на ноги неистового автомобилиста. Бывшего вора откопали в подвале у конокрада, а остывшего ревизора вытащили из-под забора убыточного склада.

И многих убогих мертвяков достали из тайников.

Но ликовали — едва ли: бренные останки военного в отставке — пропали.

Утешением пособникам садовников стали приращения.

Пока приглашали полковника наружу, сдали в арсеналы немало оружия, а в музеи, для запасника — любезные взгляду клады: гинеи и камеи, алмазы и топазы, пещерные эскизы и древние фризы. Отрыли от бездны нечаемые полезные ископаемые. Просверлили забитые трубопроводы. Возвратили из утиля производству в руки забытые отходы. Открыли для науки сходство свежих изобретений и корпений прежних подмастерий.

Если бы вместе падаль из недр отряды не добывали, едва ли узнали, сколь щедр на соль и награды земной покров: взяли недурной улов!

Одного не поймали — того, кого искали.

2.

Тогда допустили, что неживой — в другой могиле, под зеленой водой, и тонны труда положили — туда.

Собрали на причале уйму народу и буйно ныряли в воду — вслепую и в любую погоду.

Заодно ковыряли дно шестами, баграми и батисферами.

С сетями-шлейфами шельфами проплывали и шхерами.

Отважно дренажили глубину, скребли на мели низину, обнимали пучину и фильтровали тину.

И снова прополка — не без большого толка.

Растерзали плотную болотную вязь, отодрали от природы негодную грязь, расчистили подходы к пристани и на трале подняли дыбом — глыбы рыбы.

Распахали и исчерпали водную гладь так, что дважды стали загонять косяк туда, куда не рисковали и однажды плевать.

Не пропускали и стОящие сокровища: от старинных кораблей, литых якорей и золотых цепей до неоприходованных винных бочек и, увы, обглоданных невинных дочек. А по словам молвы и гадалок, прибрали к рукам и всякую накипь: от чертей до русалок.

Затраты на иле окупили стократно.

Материала со дна хватало и для научных работников — судя по груде откликов.

Одна тоска — не перепало главного: в куче утопленников — ни куска от желанного.

3.

Из ложбин и глубин снова — для верности — призвали к поверхности: адресовали запросы с намеком о повинной повсюду, откуда тянуло жестоким уловом — мертвечиной.

Косо взирали не бедствия от производства, загулы бедовой жены, суету и уродство медицины, да и последствия войны за версту с половиной отдавали кончиной.

Вначале прислали ответ с завода:

«Привет! Мрет в труде от забот много необученного сброда, измученного алкоголем. Всех — не перечесть. Ротозеям везде дорога. Холим и лелеем без помех. Рабочий класс — точен: стаж и честь. Неосторожный, но прыткий! Возможно, и ваш есть в убытке. Но — не у нас. Технику безопасности днем блюдём, а вечером — усиленная. И нечего скептику для ясности гладь копать. А застряла в паркете отпиленная рука — никакая мамаша пока не доказала, что загребало — ваше. Желаем следствию с этим происшествием разобраться. Ну дела, братцы! Мура! Пора на обед. Привет!»

Из комендатуры доносили в хмуром стиле:

«Ваш — не наш. Похожий ненадежный был, да угодил в тыл. Он у нас зачах и сейчас в бегах. Снаряжен: противогаз, миноискатель, пара гранат. Высылайте с тарой назад».

Отвечал военком и на повторный запрос (в нем намекали о трибунале за вздорный донос), и во втором штабном пакете материал представал в другом свете:

«Из комендатуры. Несмотря на процедуры, прилюдно опознать богатыря трудно. Рать — большая. Высылаем на терминал тех, кто искорежен. В цинке — половинки: сто — в кусках, но в волосах — кант (паковал — сержант). Успех непреложен, стяг набряк, враг — в тисках и жарит — не горячо. Твари! Днем — не добьем, а ночью — точно. А коли герой не подойдет, соберем на поле еще. Народ — боевой: не лом — не пропадет! Вперед!»

Но и из полного военного ответа приметы незабвенного искомого едва ли вытекали.

Тогда без лишнего труда посчитали, что на войне потеряли не полковника, и написали бывшей жене покойника.

Письмо от нее само говорило, что исходило не из штаба, а мило голосила свое — баба:

«Как ушел родимый на большую дорогу, мрак, вестимо, тяжел. Тоскую понемногу. Видала в кустах прах. Инициала не разобрала. Страх! Упала моя вечерняя заря! Не стало соловья. Под одеялом — черви и я. Зря не иду замуж. Куда уж! На беду? Опасно! Так — согласна, а в брак — никак. Убьют дорогого снова, пойду на дорогу и тут — сама найду ногу. Сойду с ума: чья? Не моя? Тяжко. Так что не ищите гада, не надо мне новых приключений. Во сне не сплю — в корыте тлю топлю. И прощений бестолковых не просите. Не люблю.»

4.

Затем обратили усилия на больницы.

Звонили с поклоном по всем телефонам — вереницей.

Рассудили, что и там может случиться и негожее, как неухоженная кошка, и неуклюжий срам, и оплошка.

Обнаружат с порога изжогу, а не уследят и дадут яд. Поднесут к губам ложку, а поймут, что — худ, без морок нальют пузырек. То укол в живого производит околелого, а от мази у больного вылазят кишки, то положат на стол целого, а уберут на колоде куски.

Врач лечит да в могилу мечет: и не горяч, а не глядя покалечит, и не кастетом, и не локтем, а надсадит стилетом, как кречет ногтем и — изувечит.

Из больниц отвечали — по-разному.

То снимали вину с лиц — по-безобразному:

— К чему, — рычали, — помяну мать, ему помирать, такому грязному, ни с того, ни с сего, от глаукомы? Взят из палат для исхода полгода назад!

То излучали печали:

— А вино под рукой? Без дураков. Давно окоченел ваш лихой в кровати. Таков наш удел. Забирайте.

На зов прибежали — в сердце гвоздь и перца гроздь.

А он, родимый — зримый поклон и улыбка. И плачет — рекой! Значит — ошибка: живой!

Но проверили по документу — растерянно попеняли:

— Не тот. Не из лихих.

А узнали, что этот своих ждет с год (отправляли на перевод и потеряли) — передали о том родным.

Те в простоте бегом — за ним! К живому и немытому примчались с корытом и рукомойником!

Ан повстречаться домочадцам довелось — с покойником.

Не успели. И в теле не поглядели: от него всего и осталась малость — не кость и не мразь, а горсть и грязь.

— Пустяк! — утешали врачи-молодцы, как ключи к морали подбирали мудрецы. — Правда — что дышло для конокрада: нужна для поворота. Зато бравада — она что сдоба для живоглота: чтобы не вышла хвороба или икота. Мы — не отроки, а умы постарше. А ваши обмороки на месте от наших известий — не беда, а ерунда: смех навзрыд. Кому жить невмочь, тому, ведь, не помочь. Всех победит ночь.

И за литром спирта циклами хихикали в пуп, галстук и к халату в пройму:

— Ребята! А Труп — хитрый: остался не пойман!

5.

Где еще мертвеца искать?

Везде — горячо, а на ловца не спешит вылезать.

Осторожный! Или укрыт надежно!

А может, загадали, тело согрела кровать?

— Кровать, — подсказали, — для мертвеца — что стать для юнца и печать для дельца!

Не стали ждать и побежали проверять.

Призвали к морали в затеях и посмотрели в постелях.

Там, рассудили, уют для гнили, а мрут что ни час, как мухи: у старухи — ишиас, у молодухи — рак, и всяк люд худ, коли пьет по ночам от боли и забот денатурат и касторку — то инфаркт, то закупорка вен, то лежа угорят, то рот прижмет подушка, и не поможет ни рентген, ни корвалол, ни укол в зад, ни крапива, ни кружка пива.

Вначале прочесали старух.

Но — ни в какую: впустую выпускали в окно пух.

Застали двух или трех с мертвецом в покрывале:

— Ох! — вздыхали бабки при том. — Какие шутки? Спим с ним в тряпке вторые сутки!

Оберегали своего, но — не того, кого искали.

Потом навещали молодух.

Попадали — на шлюх.

Одна сказала, что не жена, а мертвец в кровати — не приятель, а поп. Другая, рыдая, простонала, что усоп под одеялом нечестный подлец из разбойников. Третья зазывала от дверей к покойнику: «Скорей! Известный головорез, пугая плетью, залез!» А четвертую клушу с мертвой тушей в простыне из плюша на спине поймали под окном: в чужом душе.

Остальные показали на койке кой-какие иные обильные детали для могильной помойки.

Но нужного — не обнаружили.

6.

В печальном отчаянии кредиторы полковника посулили населению горы изобилия и премию за покойника.

И вдруг быстро и без потуг преуспели.

Хотя вскоре не шутя пожалели об этом нечистом деле.

Известия о месте лежки мертвеца полетели по стежкам-дорожкам в несметном задоре без конца.

Из-за каждого угла и куста присылали и тела, и петиции, и новейшие счета на дальнейшие экспедиции.

Отряд отважных ловцов рос без помех и преград.

И всерьез подозревали всех мертвецов подряд.

Доставали их даже из сажи, мимоз и экскрементов.

Не забывали и своих конкурентов: в доказательство их обманов обещали ручательство ветеранов и воз документов.

Передавали и подробности о беглеце: о морали, злобности и лице.

Уверяли, что пропал и генерал, и адмирал, и рядовой, и ездовой, что влип гражданский и хулиганский тип, что погиб с чахоткой и чесоткой, сожрал отравленный гриб, упал с перерезанной глоткой, придавленный лодкой, растерзанный плеткой, обезглавленный сковородкой, прибитый одежной щеткой, залитый таежной водкой.

Чтобы их находку взяли для пробы, украдкой предлагали подарки и взятки, наливали для сыскных чарки, танцевали вприсядку с ищейками, накрывали на столы блины с икрой, пихали из-под полы штаны с модными наклейками, подавали быстроходные машины и рисовали антикварные картины, завлекали на товарные склады и игрой в рулетку, а для услады угощали не конфеткой, а девицей: едва ли из-за границы, но убеждали, что сгодится — не королевка, не гейша, но милейшая и для отпада — девка что надо!

Желая отличиться, даже убийцы образовали из-за пая свой клуб. Вставали стеной и в раже кричали:

— Труп — мой!

Объясняли:

— Сидим из-за помойной шалавы — срам! Хотим достойной славы! И по другим статьям!

7.

Страсть уголовника — отважная, и не малость — не долька. Но у покойника оказалось не только много тел, но и каждая его часть разбежалась, как колчан стрел, орда и дорога из ничего в никуда. Останки выскочили, как метан из-под земли и рубли из банка: тысячами голов и шей, костей и кистей, ушей и почек — улов без одиночек! Не герой из-под кустов, а рой кусков! И как разобрать такой кавардак?

Но отовсюду — предлагали и утверждали, что на материале — печать причуды вояк.

А когда откопали половой член и зашептали, что ерунда — от самого, сотни женщин, не меньше, завизжали:

— Его!

А сводни залепетали, что с ним бы не пропали.

И уличали повесу по изгибу вен, либо по длине, толщине и весу.

Отмечали, что и крен наружный — под нужным углом:

— Не хрен, а лом!

Подгоняли бедствие под неприличный синдром и явно толкали следствие в бесславный публичный дом.

А едва показали образец на экране и подверстали в газетах, нашли других, и не два, а кучку. И заранее бормотали о других предметах, как кобели узнавали вдали сучку. Объясняли и район, и наклон: куда и как удалец-мастак направлял штучку.

Наконец под светом прочитали татуировку с приветом подруге за сноровку, услуги и счастье. И — напоминали, что ждали от суда наследства, которое матерый генерал оставлял за соседство и накал страсти.

8.

Но сторонники проказ даже на показ интимных трасс получали рутинный отказ.

Озорник со стажем проник в сердца масс, но его поклонники не доказали, что детали — от того беглеца, а всевозможные покойники — не подложные: от начала и лица до кала и конца.

Да и методы собирателей напугали искателей.

И поэтому для тихого выхода из положения премию населению отозвали, наводки и находки признали нечуткими шутками и жуткими утками, а грузы посчитали обузой, собрали в ряд, упаковали в тюки и отослали назад: отправляли и конгломерат лишних костей, и склад бывших людей, и шутки для услад лебедей.

В итоге объявили, что безногий пуп — не полковник, а Труп — не покойник, но враги простили ему долги, и потому бред из-за гнили — чрезмерен, а след того, кого травили, утерян.

— Обормоту, — пошутили, — ни к чему простофили!

И охоту на него — прекратили.

V. ОВЛАДЕЛИ В ПОСТЕЛИ

1.

И вдруг вспомнили о квартире, откуда давно не выходил никто: на запоре — и окно, и двери, на стук — ни ответа, а в коридоре — без потери — гири и пальто.

Удивленные пересуды — у перил, на лестнице:

— Что это? Сонные? С полмесяца!

— Газет не тащат, а ящик — забит.

— Не звери, а в клозет не спешит. Стыд!

— Пиявки в банке!

Для справки растерянно проверили доходы в банке.

И узнали: переводы поступали, как вначале.

Встревоженные захохотали:

— Живи по любви и всласть — урви и не вылазь!

Но осторожные сказали:

— Не снимали на расходы ни гроша. Связь не хороша!

И пока обсуждали в красках приметы мертвяка и ждали развязки наверняка, пересказали случай другой — и занимательный, и дремучий — с бородой: о почке одной дочки.

2.

О ПОЧКЕ ДОЧКИ.

«Дочка с матерью жила. Мать от почки умерла. Дочка мать приберегла и в кладовку заперла. Людям стало ловко врать: мать устала, любит спать. Ну и — прочь гонять гостей: нет ума от новостей. А сама — считать втихую: переводы на живую от невзгоды мне как раз и вдвойне в мошне запас. И с тех пор не горевала. От своих беду скрывала. На двоих еду скупала. На виду у всех гуляла. На укор кричала: „Вздор!“ — и плела двойной забор. Стала деньги получать и на серьги, и на кладь. От стола с лихвой вкушала, да и жажду знала мало. Спелым телом расцвела. Что хотела — то могла.

Но однажды заскучала, помрачнела и упала не на печь, а на косяк, и ни лечь, ни встать — никак. А присела и — слегла, побледнела добела, а затем и посинела и совсем занемогла: свеч не жгла и спать не смела, есть не ела, петь не пела и не млела под гармонь — одолела ее вонь.

Что старьё и прах а кладовке, то — гнильё на страх плутовке!

С перепугу из-за смрада и недуга от засады ком волос она сжевала, нос зажала одеялом и признала: дом — тюрьма, виновата в том — сама, воровата — от каприза, а расплата — тело сизо. Угадала, что жадна, а за дело — и цена.

День и ночь она хрипела: „Деньги — прочь! Рожна хотела!“ От тепла и мук взопрела, отекла и вдруг — истлела.

Так, как мрак, приспела кара и угаром от кошмара низвела в пустую дымку молодую лихоимку.

Снизу вверх при всех смотрела экспертиза тело дочки, что, как жердь, дотла сгорело, а узрела — смерть от почки!»

3.

В байке без утайки признали и скотство, и сходство.

Но случай могуч, как сказка для детей, а лучшая развязка — ключ от дверей.

Искали его в металле, в куче, но с непривычки не подобрали и отмычки.

Озадаченные, снова встали в коридоре и со слова «мать» начали выяснять, кого обвинять в запоре.

И вдруг кто-то сказал, как утюг растерзал нарыв:

— Забота — моя, а я — прозорлив.

Дал сигнал не мешать с околесицей, заглянул в замочную скважину и упал на стул под лестницей:

— Точно видно: дуралей — с напомаженной киской. Перегнул на кровать. Обидно ей, низко. Не рада уступать.

В ответ — вопрос:

— А фекалий — нет?

На вопрос — ответ:

— Нос — крючком: не при моем рыле встревать. Надо вскрывать!

Собрали за домом двух понятых, пригласили здорового участкового с ломом, встали по парам паровозом — чух! пых! — разогнали машину, наддали жару и — прыг! — ударом взломали древесину!

И вмиг упали в беспорядке, как посуда с воза.

Пахнуло оттуда не разгулом, а сладким навозом.

Пролежал он там, углядели, не дни, а недели.

И вылетели вон, как влетели: в мыле — на теле, трусцой — по углам, и косой шквал ругни — в щели.

Только участковый, не знакомый с волнением жил, стал в стойку дога для исполнения правил и долга: поддержал ранг, сохранил такт, зажал нос, взбил начес, достал бланк и бойко составил акт.

4.

Акт явил и факт, и пыл:

«Труп на дому замечен один. На чуб нанесен бриолин. В постели — с неделю. Не вечен. По всему видно, гражданин без панталон. Не обеспечен. Обидно, что лица у мертвеца нет, а скелет от зоба до утробы обнажен. Но должно быть, он.

Документов и позументов полковника у покойника не обнаружено. Где они утеряны, нам невдомек. Одни уверены, что в заслуженном труде. Но дам осторожный и простой намек: возможно, рядовой. Или в суете подлог.

У ног, на плите — яснее. Тлеет огонек. Жалобно и с угаром. Стало быть, для ужина. Недаром сорочка с оторочкой отутюжена.

Какого дня и съеден ли, для меня непонятно. Судя по людям, обстановке и подготовке, нет сведений, клиент ограблен, ослаблен или был беден. Чертил на плече — смесь чернил. Занятно! А вообще здесь — отвратно.

Под потолком — корзины, но не с молоком. Не для нянек. Тянет коньяком. Не яд. Нужно, говорят, отпить, но я — на службе. Струя — не моя.

В углу, на полу, спе´реду — упаковка из дерева. Стало быть, гроб. Из осины. Без шпица. А в упор к стене — топор. Ловко! Провалиться мне чтоб, если сам не стесал на месте, стерва!

Извините, дурак, что так написал. Гам, накал событий. Нервы — нити.

Посреди комнаты — памятник надмогильный. Вона ты, срамотник, да двужильный — поди, один приволок!

Здесь и венок. Цветок — не обильный. Определяю: по краю весь поутёк.

Постановляю итог: картина ясная, гладь, эпилог, никакого чуда, не вру, ужасная скотина и неряха, убрать отсюда подобру-поздорову махом!»

5.

Однако уносить вояку было некому.

Ни друзьям, ни лекарю. Ни целиком, ни крохами.

Соседи прыть сдержали. Стояли по углам и охали:

— Медали тайком украли.

— Рыло — медведи сожрали.

— Нищета!

— От винта!

— А борода — на зависть.

— Бедненький.

Но куда подевались наследники?

И не сказались!

6.

Следствие копало не глубоко: искало мало и недалеко.

Силу применяло без огня — на происшествие хватило и дня: материал, указало, раздут, а криминал — крут.

Тут как тут и в других квартирах взяли останки Трупа.

И тоже — он, но — богаче: в банке, похоже, миллион, не иначе.

Глупо? Едва ли и в сатирах о таких читали?

Но не на тех напали!

Инспектор по этому делу сначала был изумлен: вектор тайных сил мотало к раздетому телу со всех сторон. Необычайно совпадало и имя, и остальное: не смех, а вредный уклон! Двое, трое — негоже, а кто же — неделимый он?

Но бедный чинодрал не ждал подсказки от министра и воспрял без натаски и быстро.

Сдержал страх, признал, что материал — швах (а может статься, множат провокации!) и в сердцах приказал:

— Ну и прах с ними! И кал!

И впопыхах написал:

«Обыск — утвердить, розыск — прекратить, происшествие — не плодить, нить следствия — не длить, полковника быть — не могло, а покойника схоронить — сейчас. Раз мурло нашли, не жалеть на него земли!»

И тут же снял накал: натружено встал, взял плеть и отхлестал полированную медь в кабинете.

Махал, как раздирал сети.

Поддавал наоттяжку, поднимал ляжку и разбивал разом чашку и фляжку.

А наливал вино в бокал — заодно порвал и подтяжку.

И за экстазом потерял и коварную пряжку, и бумажку с приказом.

И стал найденный мертвяк — как незаконный сорняк: из опасных элементов, но — без ясных документов.

VI. КРУЧИНЫ СКОТИНЫ

1.

Биография Трупа известна с его слов, оттого и круто запутана при старте и на поворотах.

Так неуместна география островов, вычерченных с позолотой на карте вычерпанного болота.

Но детали — пустяк, а не печать на фото: их надо отличать от законных устоев и больших расчетов.

Иначе — не пересказать эскапады, взгляды и заботы утраченного героя исступленной охоты.

2.

Кто о чем, а угрюмый Труп с детства думал о том, что с ним будет потом: люди уйдут без наследства, как дым в раструб, или, как солнечный зайчик, с огнем оживут.

Днем беспомощный мальчик бередил пыл на воле, а ночами жил мечтами о лучшей доле: устало пучил глазки и читал до дыр сказки.

Сначала узнал, что мир — бесконечен, а люди мрут — от простуд. Загадал, что и сам будет вечен, а уют дают за труд: по утрам убегал для зарядки в спортзал и, как смелый герой, без оглядки закалял тело игрой в прятки.

Но вот страницы книжки стали лосниться, а переплет расклевали птицы. И от печали мальчишка обхватил рукой темя: старье — гниет, а свое берет — время. Глухо запукал от звука часов и поразил клюквой железный засов.

И бил со всех сил, пока не натрудил плечи.

А у замка — ни прорех, ни трещин, ни течи.

Отступил и извлек полезный урок чисел: вещи крепче — из металла, а срок зависел — от материала.

Отсюда заключил: для продолжения века надо перевернуть суть человека. Груда костей — не преграда для движения, толчка и удара. Но можно втихую натянуть на кожу стальную рогожу! И скорей, пока не старый!

И стал с натугой гнуть кольчугу.

Теперь смотрел на дверь без скуки. Ждал чар от науки. Верил, что передел начал — безмерен, и искал под основы другую природу: живую воду, целебный отвар, волшебный эликсир, палочку-выручалочку для людского племени и машину времени, доставляющую желающих на чужбину — в вечный эфир и бесконечный мир.

Но протекали, как воды, годы и шептали: «Едва ли».

3.

И вдруг умер старый дед.

Напоследок предок обеззубел, но образумил:

— Эксперимент — безумен. Бубен — ударный инструмент, а загублен. Надежд, внук, недаром нет.

И изрек впрок завет:

— Думы за горами — сеть, смерть за плечами — твердь. От мозгов — невроз, от дураков — навоз. Живешь — арбу прешь, помрешь — на горбу уснешь. От нош — воз, от гроз — газ, от нас — вошь. Приговор — не орлий вздор: кабы прежде навсегда не мёрли, нас бы туда невежды не допёрли. Вечно, без конца, будет жить нечеловечья прыть: люди без лица.

Ребяческие угадайки исчезли немедля, как муть, а старческие байки пролезли — в суть. Дед обозначил след лукавее — точно морочил тоской: начал за здравие, кончил — за упокой. И выходило на вид веселее мыла, что скользило и потело на столе: живее человека тело старика — по земле бежит с полвека, а в земле пролежит — векА.

Три дня и три ночи не смыкал глаз внук:

— Смотри, не смотри вокруг, а шанс для меня очень мал. Час рос, а стал — грош, а от слез — невтерпеж. Умирать — не хочу, а врачу — не сказать. Вопрос — не пустяк: как выживать?

В кровать мальчишка лег не спать, не в игрушки играть, не книжки читать, а рвать: платок — на полосы, на макушке — волосы. Не смели и поднять с постели.

А за окном — канительный, смертельный дурдом.

Свинья и кочет три дня и три ночи, от зари до зари, плачем исходили — жмых рыли. На поминки приговорили их за прелести к подаче на стол для разминки челюстей, и столб стоял от пыли, как вал в шторм и кол на могиле.

Чахлый мальчик сжал пальчик меж губ и огорченно пробормотал, как пнул дряхлый дуб:

— Обреченная скотина — не животина. Ей милей кручина.

Перекочевал на стул и — уснул.

Отнесли пониже, на пол, а он сквозь сон ляпнул:

— Час от часу — к концу ближе. Брось у земли! Не к лицу почести. Задержать время — не для нас бремя. Не переключишь вспять — лучше спать и не видать.

Но очнулся — крутанулся, как вертел:

— К врачу — не хочу. Пульса — не мерьте!

И с тех пор укротить смех, задор и прыть не могли и по смерти.

4.

Пока был юн, разносил пыл и флирт, как вьюн, дотошный и настырный. Говорил, что ловил за бока жистуху. Нарочно нюхал спирт нашатырный — для бодрости. Будто мало перепадало бунта молодости.

Способностей проявил — горы, но — не пустил в разборы: когда учился числам, сообщил, что рассчитал начало всех начал, но успех затаил, как ротозей — провал.

Уроки пропускал и чертил закорючки, но для мороки задавал взбучки: друзей подводил — с яслей, начальства часто не замечал, а учителей честил кислыми и нечистыми не руку. Не подарок был!

Недаром и сто правил ни во что не ставил.

Истину представил верой, веру — мистикой, мистику — химерой, химеру — эквилибристикой, эквилибристику — манерой, а манеру — рвотной рутиной, болотной тиной, потной серой стервой и чрезмерной спермой. Ну а меру сравнил с авторучкой без чернил и икотой без счета.

В конце учебы учинил при народе что-то в роде погрома и со злобой на лице соскочил в обрыв, не получив диплома.

Потом говорили тайком, что он не воплотил усилий, но был рожден для науки и от скуки сочинил закон и даже открыл частицу, которая бродяжит, как скорая колесница, от живого к мертвому и от мертвого к живому, но сурово закрыл ее, чтоб не попала, как жало, в лоб к другому:

— Свое, — объяснил, — открыл не чужому! От спертого к незатертому путь протянуть — не любому!

5.

Женщин он не любил:

— Поклон, — твердил, — грязный пережиток!

Но наплодил детей не меньше, чем море — улиток, за что и был назван горем мужей и кормом паразиток.

Но всем отвечал без печали:

— На то и подбивали!

Вел себя с ними вздорно, грубя, как с рядовыми — командир, под началом которого — не подол, а мир.

На укоры величаво отпускал тираду: у живых, мол, одна дорога, зато ног — много, и надо их умножать вовек, как волна — вал, а кто не смог, тот — идиот или не человек, а металл. Если, поучал, не рожать, не воскреснет и рать.

Намекал, что на века зачал зверька, который хоть и мал, да и плоть легка, зато — не хворый и удал, а шире в мире никто не видал.

6.

Когда призвали его от труда в ряды, нагородил ахинеи:

— Мы — ломы: богатыри из стали. Ах, умеем! Для того и сады, и песни, и свет. Если на любовь сил нет, тресни, но умри в строю без бодяги, отвори свою кровь на стяги!

Но передавали также, что нахал дрожал и, если не сбежал от присяги, то из-за стражи и тюряги.

Не раз сообщали, что на месте убит, что укрощали экстаз и нож, и динамит.

Но всегда добавляли, что беда — галиматья, и ложь раздували врали, а герой — с нами, как знамя на древке, оттого и злой, как улей, хотя и звали его девки лапулей.

Объясняли, что пошлют его за кордон, на раздрай, флаги рвать — глядь: на бедняге рать! — не подождут и — давай оплакивать! А он — тут как тут, и ничего — без боли: «Врешь, не возьмешь!» — и сплошь мат, не разберешь, то ли у него редут от засады, то ли скат, то ли снаряды не берут оттого, что — свят.

Но шептали еще за плечо, что рассказ — едва ли хорош, и раз он спасен и живой, то — не дурной, как молодежь, шагать строем ради дяди трижды на день, а выждал срок, устроил дебош и под шумок закосил за гать в рожь и — моментом — в тыл: документы сменил и — не найдешь. А кто известен как он, попал под трибунал и осужден ни за что как дезертир, который не за честью побежал, а под заборы и — по борозде — в сортир, подальше от рыл, где и сидел не у дел тишайше, как тончайший тюль, а не сруль, пока не накрыл его патруль.

Был он награжден или дрожал за бока, не избегал пуль или удрал без штанов в ров, никто про то не знал наверняка. Но с его слов — и арсенал оберегал, и воевал сгоряча, и выживал, и не давал стрекача.

Что его подменили, что не однажды спросили: «Ты ли?» — говорили часто, и дважды — домочадцы, но ничего не подтвердили ни в части, ни у начальства.

А сам герой хранил и пыл, и прядь, и любил повторять:

— Сетям с горой не воевать: не обойми и не сними. Семи смертям не бывать, а одной не миновать — и не уйми!

Однако замечали, что вояка — не обормот и едва ли обесславил родственное имя — наоборот, везде, где на постылых могилах — камень, вне правил своими руками ставил собственные инициалы, с низкой припиской по краю: «Так поступают генералы!»

— Вот, — заключали, — обиход: бывалый мастак на подлоги, но и род — блюдёт!

И в итоге война для него — позади и без печали: ждали — покойника, а встречали — полковника, и на груди его, как бигуди, бренчали ордена и медали.

7.

Работал отставник без заботы о карьере и в дневник строчил: «Какая зарплата, такая затрата: по мере сил».

Зато, подтверждая слухи, по ночам, устав от заварухи, но не залегая в кровать, намечал не то пустяк, не то устав, не то требник, не то учебник о том, как потом из мухи изъять особу, из свинца изваять амебу, из старухи сверстать зазнобу, из яйца — утробу, из сивухи — сдобу, из хворобы поднять молодца, а из гроба — мертвеца, и чтобы из разрухи встала страна, а из шлюхи сделать слона.

— Смело и немало для скромника, — обсуждали полковника, — но едва ли основа для очередного питомника!

А люди, которые не объясняли следствий причиной, считали его виновником бедствий, колдуном и дурачиной:

— Будет, — причитали, — скоро от него для всех дом ходуном и вверх дном!

Те же, кто читал его свежий учебник, восклицали, что на то оригинал и волшебник. И периодически предрекали, что когда от космических гроз мир сгинет без следа в пучине звезд, этот факир раскинет мозг, найдет метод, разинет рот, уймет народ и сразу спасет разум от невзгод.

Но растерянное большинство не верило в волшебство.

А рассерженное меньшинство клеветало на отверженного оригинала, кричало, что он доведен до точки, и потому считало за благодать дать ему ссуду и фонарь и прописать зануду, как встарь, в бочке, отчего нахал забудет о дерзкой мерзости, а люди будут, как сказал художник, плевать на его алтарь и в детской резвости колебать его треножник.

Однако Труп критику не любил.

И был груб: заводил драку и не плакал, а бил.

— Нытику, — грозил, — свет не мил, а дам по рогам — и привет: твой след простыл, а мой — нет!

Предупреждал, что навечно проник в быстротечный миг, да и мрак сплошной постиг до краев, но, как рак клешней, готов поражать наповал рать врагов:

— Простофили, — пугал, — с возу, кобыле — дозу!

И подозревали, что исполнял угрозу.

Но признавали, что не искал беды, а ждал чуда и повсюду — для того и проверял зады — оставлял следы.

Передавали, что руки его марали тюки бумаги, пятки топтали грядки и овраги, и отпечатки устилали даже пляжи и магистрали.

И везде, уточняли, в любой среде, рисовал отставной маньяк свой чудной знак: в круге — дуги и пунктиры вплотную, как забор, и эти сети и дыры образуют узор. А на нем, как вязал узлом излом, писал, тая пыл в спесь: «Я был здесь». И добавлял в упор: «Сеть стереть не сметь!»

Объяснял, что это — не вздор для мороки, а что планета, ведь, попадет в глубокий переплет, но спасется понемногу лазаньем из колодца по указанной схеме.

И рычал затем сильней, чем марал в гареме:

— Живей дорогу моей теореме!

8.

А еще носил под плащом овальную крупицу.

И твердил, что открыл не тротил, а фундаментальную частицу.

Но не спешил выставлять ее напоказ:

— У нее, — бубнил, — стать не для глаз!

А получил золочёный билет на ученый совет, для проверки, в ответ нагрубил не по мерке:

— Вы — без головы! Клерки!

Ценил не авторитет, а приоритет на раритет:

— Наука, — учил, — не суд: зевая, сопрут. Круговая порука — и тут!

Но приоткрыл секрет:

— Летит — без края, на вид — пустая, идея — срок, отскок — любой, быстрее — нет, а след — мой.

И для острастки распространял сказки.

Будто что ни утро швырял частицу в прохожих: убил наповал, сломал ключицу, помял кожу.

А один гражданин исхитрился уклониться и заорал:

— Мразь бестолковая! Тело — не стена дубовая!

И она тогда улетела, и зажглась новая звезда.

А планета обалдело загудела и подалась не туда.

Но он, как патриот света, разорвал рот криком:

— Слазь вон, мигом!

Неделю — рыком и рыгом — ругал звезду за езду — не сходил с места: еле уговорил, как невесту.

Потом бил в грудь кулаком:

— Не будь я чудаком! Вот вся суть! Умчусь на ней за границу дней, когда сожрет вас ил, газ и ртуть. И грусть удалится, и обида, и жуть. Рванет коллапс — и атас: от Земли не сохранится и тли. Нишкни! А мне — и во сне: ни-ни!

9.

Пока легковеры с испугом ждали от земляка передряги, корпел он над цугом, лишенным тяги.

Притом считал решенным вначале, что с телом без меры подъем протекал без грыжи, а дальние дали мелькали ближе.

Когда же расчет стал глаже, дал сигнал, что подведет итоги и изобретет универсальные скорые ноги, которые пойдут вперед астрально и без дороги. Там и тут найдут путь, обогнут хлам и муть, пробегут и вброд, и в поворот, и вкось, и насквозь, и встык, и напрямик. Проскочат и туда, куда никогда не захочет прочий.

— Электричество — бремя, — тормошил он зевак, как шилом крошил собак. — Быстротечно! А они одни избороздят подряд и количество, и время. Сложением неземных сил для них движение — вечно. А любая колея — родная и своя.

Произносил речь, как об темя точил меч:

— Я введу племя героических людей в череду космических идей! Не приемлю гать в глуши! Умирать не спеши и не землю паши!

Но позже того узнали от него пытливые лица, что вечные ноги уложат в дали одну фундаментальную частицу.

— Ну и ну! — зарыдали с переливами. — А прохожим по млечной дороге, что же, не прокатиться? Или изнежен нормальный народ и неизбежен летальный исход?

— Отпетые образины! — отвечал оригинал словами нехорошими.

— Ноги с вами — ракета с галошами. Сгорит резина, как метеорит, скользя в атмосфере. В пучину нельзя без потери!

Подступали к нему и специалисты. Держали за дегенерата и кандидата в артисты, но мечтали приобрести материал как архивисты и дознавались:

— А свойства терминала? А чисто ли в дыму поддувало?

Отослал ловчил пастИ зависть.

Но пожалел, что без дел зажрались, и обронил, что устройство состояло из шести сил: ловитель ловил, делитель делил, губитель губил, творитель творил, носитель носил, водитель — водил.

— По-причудному загадочно, — отскочили инженеры.

— Умному достаточно, — получили вслед. — В почине — бред веры, полынья — без травы, я — сед, а вы — серы.

10.

Был Труп — жизнелюб. И жил, не жалея жил на затеи.

Но вдруг — захандрил: возомнил, что всех главнее, но от потуг не воплотил — ни идеи.

А манил успех иначе — снова без улова и удачи.

Заводил торговлю — забыл, что не картежник, подменил чеки и чуть не угодил по здоровью в калеки.

Норовил в проповедники — не скрыл, что сам безбожник, и процедил спьяну, что суть учебы беднякам в передниках — не по карману.

Выставил кандидатуру в правители — чтобы жители быстрее сменили бестолковую натуру — но любители изобилий провалили новую фигуру. И еще укорили, что смещен — нахал: на носу, мол, идеал, а колбасу на стол не обещал.

— Тут живут от голода не молодо, мрут от слабости не по старости, — уяснил он со стоном унылым тоном. — Перед смертью не надышишься сполна: берег с твердью свергнет хищница-волна. Значит, задача ясна: дыши в смерть, и она разворошит круговерть.

Добавил, что годы берут свое, но тут, без вечных правил и свободы — не житье:

— Верьте, не верьте, угрюмые тучи, но думаю о смерти беспечно, на досуге, как о лучшей подруге.

Прогундосил, что ощутил в жизни осень, забросил вычисления начал, потерял фундаментальную частицу и совсем прекратил изобретения, а отчизне дал отвальную — для примирения.

Затем сообщил мирам и морям, что поступил в больницу — и не на лечение, а на съедение к докторам, и с той поры загрустил в непростой кручине и посвятил остаток дней и сил заботе о кончине.

И в бегах от хандры служил ей в поте пяток и лица, как монах на помине — до конца.

VII. СМОТРИНЫ КОНЧИНЫ

1.

Сначала Труп проверял больницы: стоит ли там лечиться.

Сам изучал персонал, покои, залы для операций.

Понуро глотал суп, жевал таблетки, опорожнял пипетки, чихал от ингаляций.

Хмуро наблюдал процедуры акупунктуры и ампутаций.

И везде, где посещал палаты, внимал беде: рычал на ароматы карбола, визжал от укола, ругал безнадежных больных за их ложные мучения, возражал против платы за лечение и от чужих увечий ощущал — кровотечение.

Потом, бросив речи и отсрочив изучение, послал с письмом министру здравоохранения свой неистовый личный протест: в нем описал нечеловечий надлом из-за мест в душевой и нарисовал неприличный жест.

Затем прибежал на съезд врачей, обещал, что рвачей не съест, но здесь — смесь проблем, встал во весь рост и, плюя на помост, зачитал манифест:

— Лучше бы я рожал, чем дрожал, как сучий хвост! Я — гражданин и вправе оставить след. А в больнице отрежут под бредни сестрицы последний свежий член — и от меня сохранится один тлен! Лучше умереть в деле от удара по роже, чем совсем замучить смерть, лежа на постели без бара! Для человека жизнь — потеха, калека — помеха. Не держись за ложь — вЕка не проживешь. У одного — ничего, у масс — шанс: прыть без опоры на гарем — дремучий стыд всем. Лучше быть гнилым мертвецом, который освободит людей от печальных забот, чем больным подлецом, который, не глядя вперед, отвлечет народ от глобальных идей и рассад ради прощальных укоров и уколов в зад!

Но после острых тирад озорник остыл и сник.

Объявил, что — старожил, а не урод под колпаком, и умрет без хлопот и целиком.

На том и прекратил зычный крик: осудил больничный торг и засеменил напрямик в морг.

2.

Но и морги пришлись ему не по нраву.

Глазами сверкал, как рысь.

— Оргии! — кричал. — И не стыдно никому? Обидно с вами за державу! Остерегись!

У входа он издавал стон и шептал, что природа зовет отсюда вон. Утирал пот, зажимал нос, краснел до корней волос, озирал груду тел и добавлял, что дурнЕй не знал хлопот и дел.

— Народ, — рассуждал, — не гад, а сброд дает смрад. Формалин — не клин, а дерет всерьез. Ксилол — не кал, а довел до слез!

Пробегал по углам и ворчал на завал:

— А еще расчленёнка: тут — плечо, печенка и аппендиксы, там выкидыши и пенисы! И не плоть, а муть, но ждут, как выигрыша, когда их, смурных, пришьют хоть куда-нибудь!

Критиковал с издевкой и зал, и обстановку:

— Чтобы услужить посетителям, и ножи подобрали из стали, и ванны — каменные лиманы, и простыни — вафельные, и убрали служителей в робы, а камеры — пестрым кафелем. И медсестрами компосту потрафили!

Атаковал каталку, выгружал гнилье на свалку, обтирал карету мочалкой, залезал в нее сам, толкал палкой, мчал по костям и при этом поучал:

— Срам! Персонал с запросами — кровать с колесами! Злодейское разгильдяйство! Передать бы коням и поднять сельское хозяйство!

Наблюдал в окно за экспертизой и удивлялся, что мясо — сизо и черно, а в нем принародно ищут, словно оно годно на прием в пищу. Изображал голодный оскал и скрежетал:

— Тертый мертвый — сыт, но живого и крова лишит, и порешит. Поступили на склад гнили как скот, а получили уход, как отряд господ!

Замечал, что вентиляция, подобно вьюге, тянет вонь от операции по округе, и подробно разъяснял, что мир — сыр, но со смогом станет не баней, а моргом.

А однажды схватил гармонь и, ёрничая, как горничная, на месте и без чернил сочинил песню о продажной подруге.

О том, как она презирала испуги и за бокал вина тайком изменяла бандюге, но матерый головорез не спал на досуге и сломал о приживалу обрез и флюгер, и она потом отдыхала от ссоры в морге и принимала половые услуги от ворюги, который пролез в гидротрубы, чтобы выдрать у зазнобы золотые зубы, и оргий не хотел, но закусил, пострел, губы, проявил пыл и был в восторге от голубы.

— Спел, — пошутил, — без печали для тел, чтоб не скучали.

— Талант! — подхватил озноб лаборант. — Оставайтесь с нами на запись с мертвяками.

Но полковник вспылил, как уголовник:

— Ваши жмурики багровы и без сурика. И не пляшут, ханурики, и не здоровы. Им и жим от земли, и поклон — натуга, им и шансон — фуга. Нашли друга!

Наконец подсчитал, как купец капитал, катафалки и каталки для перевозки, морозильники и холодильники для заморозки, ванны для погрузки и багры для утруски окаянных тел, топоры и скобы для заплечных дел и — проревел, как в оба глядел:

— Оборот дает расход! И странно, что народ живет в каморках, а беспечные дяди ради этой гнили океаны монеты совсем угробили. Уборка расхожей пыли дороже, чем вечные мОбили! Взамен арен и дворцов для мертвецов давно бы защитили живых от неземных микробов. Куда там! Горячо! А еще и зарплата лаборантам и практикантам! Благодать! Надо запускать сателлиты и сажать розы, а тут переймут от гадов дерматиты и туберкулезы!

— Ну и ну! — заметили ему свидетели протеста. — Побереги спесь: не лезь в тесто! Здесь, на груде костей, не место для торга!

— Ноги моей впредь не будет у морга! — он швырнул на стол стул, срыгнул в грязное капище и пошел вон — смотреть разные кладбища.

3.

Но и захоронения проверял — без одобрения.

Цены, ритуал и суету осуждал — до пены во рту:

— За ямы на пути плати, как за храмы! За булыжник на могиле сквалыжник дерет, как за форт! Были бы умней, стены из камней возводили, а землю пустили под севооборот. Дешевле насовсем во вселенную улететь, чем пригреть презренную смерть!

Рассчитал всемирную площадь земель, отведенную под кладбища, и закричал, как на сонное пастбище:

— От сель и до сель — мощи. Завал! Не жирно ли для пристанища костей? Собери и склей — страна! А кому отдана? Героическим народам? И не смей! Органическим отходам! Упыри тут на дому: из живых монету сосут, а их за это берегут! Мало у человечества забот — стало отечеством нечистот! Цивилизацию спасать пора, а не играть в демонстрацию добра! Страна упырей скорей собьет нас с ног и упрет в падь, в песок, чем война систем, недород, смог, газ и рок!

Огласил урок и подбил итог:

— На краю дорог зарок даю: восстаю!

И как объявил, так и поступил.

И вершил свой шальной суд не за пуд соли, а за мозоли: крушил надгробья, честил кладбищенских воротил нищенским отродьем, тащил из могил мертвяка за мертвяком и лупил кулаком по вихрам, а багром по буграм, пока не угодил — к докторам.

А там вдруг проскулил, что свой круг очертил и остыл, попросил срок на упокой, совершил побег домой и слег, как снег зимой.

4.

Стал собирать капитал: братве — на ритуал, себе — на пьедестал.

Продавал кладь, вышивал по канве сериал о борьбе за популяцию, организовал с домочадцами спекуляцию.

Без лишних проб древесины сколотил приличный гроб из осины, смягчил настил, положил внутрь утварь, сладости и подушку и заложил за ненадобностью раскладушку.

ПотОм с пОтом возвестил народу:

— Лбы! Смотри! Гуртом и оптом продал бы свои кости на трости, черепушку на кружку, глаза на образа, кожу на рожу, челюсти на прелести, член на хрен. Ходовые почки и мозговые оболочки, селезенку и печенку отдам в розницу, но за тысчонку в твердой чеканке. За переносицу и надкостницу просится с вас мадам с гордой осанкой. Можно и девчонку без юбчонки, но не стерву, не зараз разъезжих: за останки — непреложно первый класс и свежих. За сердце, товар ходкий, незавалящий, навар — ящик водки с перцем хрустящим.

Прокричал — натощак и наугад, но попал — не впросак, а в завал бумаг: заинтересовал деляг и подписал контракт и на подряд, и на фрахт.

Оказалось, что и жалость к телесам заслужил, и цена годна для воротил, и сам — сполна получил.

Для поминок купил не только самогонку, но и сходил на рынок и прихватил настойку из слив, говяжью тушёнку, горку мандаринов и даже горстку заморских олив.

Был весел заново, как у дамбы — река, а зять — от приданого, но провиант загрузил в пять корзин и подвесил на бант под потолком, дабы не слизать, пока жив и игрив, языком.

Завел сиделку — за стол, соседство, тарелку жиру и квартиру в наследство.

За посул приживала сажала его на стул, сдувала без следа пылинки, чесала, как господину, щетинкой спину, поправляла одеяло, когда из-под него вылезала, вякала на всякого третьего у дороги, обмывала благодетелю ноги, подтирала травой попку, затевала с иглой штопку, охлаждала веером компот и насчитала около двадцати забот, а лелеяла своего сокола, как деверя: с душой и почти за свой счет.

5.

Приложил он и усердие, чтобы без препон сохранить от своей особы наследие.

Раскрутил нить пути и по ней завещал идти: разносить прыть, копить пыл, ярить оскал и не косить в тыл.

Подрядил писателей на итоги и злопыхателей — на некрологи: попросил изложить в воспоминаниях искание дорог и терпение, отразить колебания и рвение, проследить оттиски ног и осветить — проблески гения.

Написанное — проэкзаменовал, присланное — сжег как хлам, материал переписал сам, убрал в котомку и закопал — сказал, что — потомку.

Тайком образовал кружки для освоения своего учения.

При том за взятые контрамарки раздавал дорогие горшки и другие богатые подарки.

Наблюдал, как шакал из засады, за тем, как читали его доклады, рисовали чертежи его схем и бюстов, создавали с чувством его муляжи и подражания в металле его прилежанию, переживаниям и искусствам.

Навещал и огороды, но не защищал ничьи всходы и не отгонял ворьё и вороньё, а искал угол зрения на свое изображение и надевал на пУгал свои бесценные подношения: военные мишени, скорострельное ружье, нательное белье и прочее рабочее тряпье.

Там же, у стражи, запричитал в самозабвенном настрое, стоя по колено в дерьме и гное:

— Мое будет долго пугать с толком и кормить, как на блюде кашей. Наша сыть — и на дне, и по смерти — наша! Ее в старье не вмять и не врыть! Верьте мне, люди, мать вашу крыть!

Вдобавок к вещам лукавый даритель завещал:

— Вам, раззявам, и в ските не забыть мое имя и дело. А тело — не сгноить своими руками. И потому созовите на кутерьму и враньё сборище и помяните — стояще. Разгоните грусть! А сохраните память — заберите и сокровища. Пусть мой труп, как живой, служит народу. Берегите, как свой ужин, в любую погоду. Тем, кто не глуп и в строю, всем за то дарую мою породу — без исхода свободу! А сожгут в чаду тело — и тут пойду в дело: раскидайте прах в песочных часах и гоняйте в веках — для точных понятий о временах порочных занятий!

Наобещал забияка — вал, однако слукавил: ни письменных правил по распоряжению имуществом не оставил, ни численных расчетов об участи оборотов к рассмотрению не представил.

И с той поры ни слова толково не добавил. Будто намекал круто: от бытовой мишуры кули с барахлом раздуты и скандал — мелкий.

А у него — понимай! — другой запал: для большой горелки!

Оттого и пошли потом враздрай подделки!

6.

Труп исчез, как дуб залез в огромный лес.

Рожден в чистом поле — совсем изможден в темном лесе.

И шумен в частоколе, как бубен — тем и интересен.

Но водить круговерть в лесу — носить прыть на весу, а смерть — на носу.

А залез вчуже — задача похуже: лес по неуклюжим не плачет, не тужит.

Так и получилось: чудак пропал — чаще на милость.

Угадал подходящий срок и — в прогал утек.

Одно — не сходилось: окно за ним не закрылось.

А заиграл шаловливый ветерок, и оттуда, как дым, побежал говорливый шумок.

А в пересудах и падь — что гладь, и лесок — что дубок, и дубище — что лесище, и ни за что не понять, кто кого и для чего ищет.

И неспроста поползла из-за угла путаница, как глиста или гусеница.

То ли, говорили, убит из-за доли, то ли — от усилий угар, то ли — сам устал, то ли — стал стар.

То ли по кустам лежит, то ли по долгам бежит, то ли он — запечный таракан, то ли — вечный истукан.

То ли он — не он, а шпион, разбойник, позорник или озорник и мясник.

То ли он — умный дворник без штанов: с уймой паспортов и на тюрьму — готов.

По тому документу — полковник из агентов, при спеси и награде: пенсии ради.

А по тому — шорник: засел в кожу — наел рожу.

По тому — медник: надел передник, а у дел — посредник.

А по тому — евгеник: резанул фурункул, а надул — гомункул.

По тому — священник: грош — в кружку, брошь — под подушку.

А то — никто: нахал — брал веник, махал не глядя, подметал уголок, очищал городок ради денег и доплат — и не наследник, а богат.

А то — солдат: взят в строй и не рад, что живой.

Уследить за живыми не сложно: можно затвердить имя молодца и кличку подлеца.

Но уличить мертвеца — перемудрить: птичку на нить ловить и доить.

Гнильца — без лица: ни имени, ни вымени.

А призови покойника на поклоны — и без любви поклонников миллионы.

Труп — куб: что ни сторона — одна, зато черчение одной — приключение другой.

И потому, по всему, заключили в стиле кадрили, круп — обреченная скотина, а труп — отвлеченная картина!

VIII. БЕДНЯЖКА И БУМАЖКА

1.

Справка о кончине — отставка из жильцов и первый верный документ для мертвецов. В ней без затей говорится о причине перехода границы человечьего рода и отмечен момент встречи у брода.

С этой бумагой, приметной без ложного глянца, можно призвать к ответу и живого самозванца.

А без нее и гнилого беднягу не смей, лиходей, не твое, зарывать: ни в глину под гладь, ни под перину в кровать.

Без бумажки ты — не труп, а букашкин суп!

А с ней и совсем живой — не живей, чем гной: от суеты — промашка, но чтобы воспрять, хорошо бы на бумажку достать бумажку, а клерки, недомерки со лбами глазастыми, на взятки натасканы, зубами лязгают. И не ласково!

Наскоро покушались на свидетельство о смерти Трупа люди разные: и за порядки волновались, и по причуде глупой, и подкупались на соблазны. Такое радетельство за итоги мило для покоя, как корыто с мылом в ноги — от запоя, но породило и волокиту, и зависть, а подлоги — разворошило вдвое: на тело в квартире сбежались, как на дело, и папаша, и мамаша, и прочие родичи, охочие до прозвища наследников. Гири, пальто без манто и огарки ужина не показались привередникам заслуженным подарком, но одни признались, бледнея, что они обознались, и ретировались, а иные, не родные, да беднее бедного, остались до победного.

А каково было соседям убогого? Не медведи у своего логова! И рыло — не в ските! Ни смраду не рады, ни падали, ни волоките!

2.

Клерки застучали зубами при первом сигнале о драме.

И зарычали нервно, как тигры на примерке к крупу жертвы.

А заиграли в игры: паспорт Трупа взяли, а справки о смерти не дали. Заверещали зато — что пастырь на шалунишку:

— Поверьте, тут — не пиявки, не отсосут лишку!

Потом пожевали ртом, подняли тон и указали на закон:

— Вручали покойнику талон. А он против правил и толику не отоварил. Не успел. Опять прочерк. Коли цел, верните, что ли, кусочек.

Просители им возражали:

— Искать в покойнике — что дым полоскать: в сите ли, в уполовнике…

Но визитеру не унять контору — хору не умять гору.

От начальства домочадцы убежали в одночасье. Надев на зев противогазы и презрев метастазы от заразы, смело обыскали дОма и тело, и хоромы.

И опять в приемную — играть втемную:

— Привет! Нет бумажки ни в тельняшке, ни на кухне. А бедняжка — тухнет и пухнет.

Контора — не лаской, так скорой встряской:

— Не шастать! Вам — услуги, а нам — гам? Хапуги!

От неистового лязга пришельцы искусали заусенцы и испытали приступ маразма: снова не угадали игры, пожелали в тартарары и удрали бестолково — без поклона.

А на улице стали сутулиться, как попрошайки, и собрали в банной шайке талоны со всего своего района.

С жаром передали ярым казнокрадам.

Но в ответ услыхали с бранной прохладой:

— Привет! А с него, с гада?

Зарыдали просители — пронзительно.

А мучители — прочитали морали:

— С чего печали? В зобу пусто — раскатали губу на капусту? По справке о смерти в лавке — льготки: и тапки по мерке, и колготки, и шляпки, и кальсоны, и булавки, и к тряпкам для добавки — закусоны, патиссоны да заправки, да и вино — уценено. Упорство — средство, но от кончины — за помины, а от обжорства — за наследство?

Изобличали начальники печальных гостей, будто пиявки терзали бока до костей, будто заливали с бухты бассейн: до потолка из баллона, от галлона до галлона. И справки не дали — пока не найдут талона! Проскрежетали зубами:

— С вами — шут, а тут — заперто! — и прогнали без паспорта.

Конец — хуже экскремента: мертвец тужит без документа!

3.

И тогда пришел к мертвецу папаша:

— Ваша беда по лицу — наша!

И — под стол: искать кладь для чемодана.

Еле успели опознать ветерана!

Его история — лаборатория обмана.

Начинал хитрец с того, что прибежал как отец к конторе и описал горе: в пожар попал его законный сынок, да не утёк, а испытал угар и удар ломом, опоздал к оконным проемам, запылал комом и сгорел, пострел, с домом дотла — осталась малость, зола, да развал смели до земли, нанесли песок и в короткий срок и ларек возвели, и шмотки завезли впрок.

Старожил хлопотал не о лавке: просил о справке.

Из улик старик собрал горсть пепла и кость из пекла.

Решил заручиться и явкой очевидцев: один свидетель заметил огонь и уловил вонь, а другой подтвердил, что такой сын был.

Но в конторе не зарыдали от горя, страха и печали: праха на пробу не взяли, родителю приказали, чтобы кончал скандал и убрал мерзости, а свидетелям ответили, что помогали заявителю в нетрезвости. Несчастье растолковали на бланке с печатью: «По пьянке пропал без вести».

Старик не вник и в плаче рявкал:

— Козявки!

Пока чинодрал не надоумил:

— Без справки, значит, наверняка не умер!

И с тех пор ветеран по фамилии Труп ковырял успех, как монтер — шуруп, изображал, что во флотилии — капитан, бланк применял, как танк и таран, и в изобилии набивал карман.

Осторожными усилиями искал гражданина, похожего на сына по фамилии. Когда узнавал, что мертвец не завещал и горсть на род, хитрец приставлял кость и заверял народ:

— Ерунда! Не тот! А мой — живой!

Когда же выпадало покойному к достойному финалу немало поклажи, деляга совал бумагу:

— Мой! Без вести от нетрезвости! Помотало беднягу! И забирал что мог впрок как свое, а гнилье сбывал с рук — кивал на недосуг и бросал на подруг.

Нахал чередовал прием: выступал то хворым отцом, страдавшим без советчика, то истцом, потерявшим ответчика, то кредитором издалека, разыскавшим должника, то принимал пособие для помина и надгробия, а то снова менял версию и получал на живого сына пенсию.

Однако слух о затеях лиходея бежал быстрее мух, и когда папаша сказал, что беда — наша, а вояка в постели — сынок, мальчик, то наполучал в бок и в нос горячих, а в итоге еле унес ноги.

4.

Потом пришла мамаша и ничком, из-за угла — на чашу:

— Стильная! Фамильная! Старо, а серебро! Наша!

А чаша — не мертвецкая, а соседская!

Ошибка — малость, а рыбка — попалась!

Ее история — лаборатория папашки, но враньё — без бумажки.

Однажды мамаша приползла из роддома одна:

— Каждому, — изрекла, — сполна знакомо наше лихо, мальца со зла не сберегла врачиха, от резвого огольца отрезала, змея, смотрите, я принесла, с кожей пуп, и родитель у него — тоже того: Труп.

Затем ловчила объяснила всем, отчего на малявку не получила справку:

— В больнице — проходимцы: за рожденных, но не сбереженных ребят не хотят в тюрягу и хранят от гостей причины смертей, а от писанины — бумагу. В статистике без детей — чистенько! Я лежала и дрожала, а они твердят: «Не рожала! Верни на склад одеяло!». Я, скорбя: «А бледность моя? А сынок?» — , а они: «С тебя за бездетность налог!».

Отрыдав в рукав, засеменила темнила на кладбище и попросила там земли для могилы.

Но заслужила не товарищей по делам, а угрожающие посылы:

— Засекли, что брюхо носила. Потаскуха! А затаила кормильца — убийца! Где о беде справка? Не получила? Мерзавка!

Пройдоха прекратила охать и отступила, а ночью проломила забор, схоронила кого-то меж кочек и куп, навалила бугор и начертила, как по нотам: «Сыночек. Труп.»

Засада проследила игру, и бригада отрыла длинный — решила, козлиный — пуп, но ловчила в суд не пожелала, угомонила любопытных словом да водкой, ненасытных одарила за труд одеялом, а находку снова закопала.

И вскоре заварила мамаша из горя кашу.

Била на то, что никто не знал, когда рожала. И разила наповал — всегда голосила одно:

— Давно!

Где ни объявись сирота-покойник и денег рой, заводила в повойник вой:

— Катись, суета, от печали вон! Он — мой! Видали, надысь, пузо было с грузом? Милый! Родной!

Входила в родство с пупком да с матерком, а уходила от него — тишком, да с мешком, да со смешком.

Сначала считали — рожала двойню, потом — тройню, потом подсчет кончали многоголосым вопросом о чине:

— Не дали еще медали матери-героине?

А иной раз приятели впопыхах прибегали к ней:

— Живей! Не твой протеже в долгах погряз и уже труп?

Но мамаша на вести без чести машет:

— Отлуп! Мой козел нашел пристанище на кладбище. Спит услада. И другой на вид — надо, бригада подтвердит.

Случалось, сыщик вскопает холмик и от колик — в окрик:

— Злая бабища! Шалость — не на стольник, а на тыщи!

Она тогда провожает крикуна для суда в роддом, раскрывает тетрадь.

«Прием» и вопрошает о своей вине:

— Закон — на моей стороне!

Он — глядь в тетрадь, а там — срам:

«Лежала. Дрожала. Потеряла одеяло. Не рожала».

И ни дать, ни взять, а вам — по губам за сало, чтоб на зоб не отвисало!

Насобирала немало сынов и трюков мастерица на улов трупов. Не забывала исхитриться и плутовала тонко: лисицей шныряла на огородах — и не обидели, в ров мозгов не выбили, да и справки на ребенка у мерзавки не увидели — ни о родах, ни о гибели.

А к полковнику примчалась в спешке и оплошала: упала не к покойнику, а не мешкая — на чужое добро, и досталась ей от людей не жалость, а насмешка за серебро, и вдвое — под ребро.

5.

Забега´л в квартиру с покойным и известный миру ловкач — предлагал достойный первач.

Угощал честно, а обещал особый деликатес — но чтобы генерал исчез: под бревна, в отвал, но словно бы не умирал.

— Без бумажки, — растолковал, — с ним оттяжка всего, а без него с ней живым веселей.

Плана пьяным не излагал ни за что, но его узнал кое-кто.

Один врач верховодил судьбой, а лечил — нарыв и геморрой, Но на чистом бланке от министра хохмач для разрядки чертил: «Жив» — и без догадки выводил останки в прорыв.

Ловкач приходил к нему как больной и незаметно выносил из кабинета бумаги, а на дому игрой чернил вершил передряги: без пылкой суеты, за бутылкой анисовой, вписывал в листы имена трупаков, а затем, с утра, всем находил и пыл, и договорА — и сполна морочил простаков.

При этом учитывал, что клиентам вера в форму — без меры и нормы, а общипанные кости, пуп и экскременты сгниют и не пройдут суд как документы. Труп на погосте отпоют, а по справке он — на поправке, угодил в тыл, занесен в студенты, вступил в брак, расплодил вояк, получил пенсион как многодетный фронтовик, проник на ставку в секретный павильон, заключил сделки на поставку белки, исколесил мир и прикупил для ребяток с десяток квартир.

— Пока у мертвяка в червяках задница, он — вон, размножается! — изрек без сурдин один паренек.

И потому первачу воздали должное, а самому ловкачу обещали надежное: снесут дохляка в лес — тут наверняка возьмут деликатес!

Но едва ли понимали, как выполнять так обещанное:

— Кровать с изувеченным, — признали, — не женщина: не поднять, не подмять, не унять и не венчана!

6.

Бедняжка — мертвец: без бумажки и конец — не венец.

Покушалось соседство на его наследство, но просчиталось: осталась всего — малость. Для отправки генерала в отставку пожелало справку — а и справка не получалась.

Узнавали о пристанище на кладбище — и там отказали:

— Нам — останки бродяги? Ком с дерьмом? Без бумаги и по пьянке едва ли возьмем!

И разбрелись соседи тихо по углам, как рысь — от медведя, а лихо —

по горам.

IX. БУКСИРЫ ИЗ КВАРТИРЫ

1.

Тело не терпело бумажной отсрочки и уныло доходило до точки. А однажды ночью услышали из квартиры писк на полмира: то ли мыши раздирали в клочья лысый мениск, то ли крысы рвали мозоли — вдрызг.

Соседи — не медведи в спячке: не спали из-за драчки до утра. А встали — осознали: не игра.

И созвали в прихожей сбор на разбор ссор и поддержали разговор, похожий на раздор: за укором — спор, за спором — вздор.

— Злой бузотер, — прокричали, — плох! Слышны баталии блох! А от войны из квартиры — ни ногой. Заглох мотор у задиры! Нужны — буксиры!

И орали наперебой, пока не издали вой:

— Долой мертвяка любой ценой!

А закончили сбор — убрали труп в коридор.

Привязали раскуроченного за чуб над лестницей:

— Скажем, там и повесился. Из-за кражи и дам.

— Доневестился!

2.

Минуты в коридоре мертвели от смуты, а часы ползли еле-еле, как корабли в открытом море, и сиротели без событий на просторе, как трусы, забытые под корытом на заборе.

Прохожие избегали негожего и только стойко вздыхали:

— Видали? Едва ли ему ловко тут.

— А почему к конторе не унесут страшилу?

Но путевку не обещали — на на море, ни в могилу.

Нашлись и такие, что запищали:

— Брысь в ящик!

Другие висельника приласкали:

— Кисонька! Настоящий!

Но чаще причитали:

— От духа — невмоготуха! Выносите, братцы!

Но ни один житель не поступил, как гражданин порядка.

Отвечали вкратце:

— Некрофил — не я.

— Площадка — не моя.

Самые слабые устали от висячего прикрываться и со щенячьими плачами начали выселяться: достали пакеты и заказали на вокзале билеты.

Но самые упрямые не сдали, канюча, вонючих позиций, обругали прочих за стоны в платочек: «Мокрицы!» — и стали набирать, опять и опять, телефоны больницы.

3.

И вот — поворот: из больницы — двое.

Один — удивительно примирительный господин:

— Чуда не случится. Не стоит лечиться на покое. Оттуда не возвратится. А возиться с трупаком — что с полком постояльцев: докука. И не отмоешь добела пальцев: не дошла наука.

Другой — поразительно подозрительный:

— Ну и штука! Бесстыжий подлог! Не слепой — вижу: сам труп за чуб не мог повеситься — хлюпик. А кто помог волосам, за то — преступник. На лестницу вздернули за покорную прядь не здорового! Вызывать участкового!

С тем и укатили в особом автомобиле оба.

И совсем загрустили плаксы — почернели без ваксы на теле и заторопили отъезд:

— Худо, но мест много, а отсюда одна видна дорога!

4.

Но самые упрямые сохранили между сборов надежду и норов, изобразили от идеи восторг и позвонили — в морг:

— Лиходеи наградили нас карой: плоть забыли. Заберите сейчас хоть на старой кобыле, увезите хоть в корыте!

Но их огорчили:

— У нас от таких — чирей.

И объяснили, что подвалы забили под завязку и закрыли для учебы персонала, а фургоны с особой окраской день и ночь — на перегонах, там или тут:

— Нам — ни к чему и невмочь. А кому не лень, мрут!

И без робости сообщили подробности:

— Мрут — в забаву, а соберут ораву — подорвут державу. Без спроса пьют отраву и суют коноплю в папиросы, головы — в петлю, ноги — под колеса. От изжоги — недотроги, а наживут геморрой и голые прут из окон, с крыш и карнизов. И каждый мнит, что отважный на вид герой и улетит, как сокол и стриж, не книзу. А иногда голосит о достижении и норовит — на провода с током: на высоком напряжении. А у нас на вас работников — не рать: подбирать — не выдавать сальто. Мало стало охотников соскребать лопатой ошметки с асфальта и базальта. Ребята поддаты ужасно и без водки не согласны. Зуд и чесотка — доведут. А зальют глотку — и, веселясь, идут в грязь. Пьют много, но больше и дольше — не могут. Полны — туго, как штаны — от испуга.

От такого веселья соседи сели и заревели, как при езде на мопеде, захрипели о беде, как коровы — на медведя, и зашипели, как леди — не глядя — о пледе на бляди.

Так сурово не стервенели и от ночного писка и труда втихаря, когда упорная крыска забралась натощак в башмак коридорного чубаря, нажралась от пятки, а прочь — никак, и слюна — в кляп: кап-кап-кап. Ребятки ее — за хвост, а она — за свое: шасть в нос! И ночь лилась всласть, как бенефис лауреатки и богатыря: и страсть, и стриптиз, и прятки, и заря.

5.

И вдруг Труп пропал.

То ли друг прибрал, то ли шакал сожрал, то ли сам от неволи волосам устал и от боли встал и удрал.

Радости было — не для мерила: достали сладости, шали и самопал — собрали пир, карнавал и тир, распивали шипучку, гуляли, как в получку, стреляли — в тучку.

Под вольную шалость забывали смутьяна — отмечали конец печали.

Но оказалось — рано.

Ураганом прозвучали вести: мертвец — на месте.

Хуже не желали бед.

Тут же узнали и секрет: сердобольная путана дала приют крамольному буяну, презрела людской суд, развела городской блуд, раздела тело догола, провертела как хотела и могла, оторвала золотой зуб и принесла неопрятный труп на позор обратно в коридор.

Остолбенели соседи, как в колоннаде из меди, оцепенели, как на расстреле и параде при команде «цыть!»

Потом просипели с пеной у рта:

— Дурдом — отменный! Сволота!

И осмелели:

— Надо гада выносить!

6.

Хотя горе-генерал пугал не шутя, решили, не споря, совершить дело как надо, от уклада, и проводить тело усопшего вон в стиле хорошего обряда похорон.

С почтением уложили непризнанного гения в собственный гроб, по-родственному подсурьмили лоб, прикрыли раздрызганную грудь манишкой, за ризами не забыли обуть героя в тапки, обили крышку гроба атласной тряпкой и, глядя строем в оба, ради нормы учинили опасные маневры.

Оказалось, что на лестнице — узко для спуска.

В поте лица крутили мертвеца и так, и сяк, а при повороте твердили в косяк:

— Малость не поместится никак!

И от труда угодили впросак.

Тогда подступили с мерилом, прочертили ориентиры пунктиром от земли по перилам и понесли командира по квартирам: звонили в двери, просили о пути по вере, спешили с домовиной в прихожую, к гостиной, да и к отхожим местам — там, чтобы соблюсти для гроба ход ногами вперед, семенили кругами наугад, а затем, совсем вприсядку от усилий, выходили по порядку назад на площадку.

Водили груз с риском: не на всякий вкус угодили костями и больно прибили недовольных гостями с огрызком вояки, но усмирили добровольно — без драки.

Допустили и потери: из-за тесного прохода раздавили киску артистки и неизвестного зверя-урода в миске для приплода, а при атаке по наводке проломили вдове две перегородки, обмочили у собаки подстилку, истребили на сковородке сосиски и запили очистки бутылкой виски, а бутылку водки захватили в плен у красотки в обмен на ее же колготки, но лежа в ее же постели, да на ее же пригожем теле, не уронили гробовой находки, а с неуклюжим мужем на страже даже закусили от дармовой селедки и сохранили с похоронной колонной салонный строй сонной походки.

И вдруг — остановка: дверь — на запоре.

В восемь глоток просят отомкнуть:

— Друг, поверь, горе, неловко, путь короток, но не пустяк, выносим, но никак не повернуть.

В ответ — рычание:

— Нет! Чтоб в квартире нечаянный гроб? Гирей в лоб! А потом помрем фифти-фифти! А стояком — в лифте?

На том и застыли с мертвецом наизготовку.

Предположили, что за дверью — воровка с подмастерьем, разоблачили маскировку жулья и обсудили планировку жилья.

Объявили, что архитекторы нагородили крупные навесы, а трупные интересы и векторы упустили: забыли про люд, что мрут, а прах к могиле в гробах несут, и не заложили в ходовые чертежи и нагрузки гробовые виражи на спуске — всего ничего, а оттого и сдуру!

Решили впредь пересмотреть архитектуру и написать в газету, как спускать эту кладь, а пока, чтоб так, за дурака, не стоять при полковнике, гроб накренили и, навзрыд клеймя стыд, стоймя притулили в подъемнике, а чтоб мертвец не падал, хлястиком прикрутили к ящику грудь и наконец робко надавили кнопку:

— В путь!

Были рады: сбыли жуть! Но поспешили чуть-чуть…

Лифт издал стук и вдруг застрял (штифт, уследили, отстал), и генерал без погон покачал задом, попугал взглядом, странным и угрюмым, отдал поклон чести и с шумом упал вместе с деревянным костюмом.

Тут-то, будто от возни блох, настал переполох!

С криком: «Бомба! Рок!» — одни угодили в обморок, другие, тугие кожей, припустили с гиком: «Ожил!». Лихие завопили: «Пни в рожу!» — и с рыком вскочили на бой, а простофили от ругни родни завыли на огни: «Упокой!».

Разворошили рой — час приводили экстаз в строй.

Для пробы повторили падение гроба и — озарение:

— Не прикрепили голову, а у тяжелого — тяготение!

Остыли и предложили спускать кладь на веревках:

— Детину — в домовину, и обоих — в любое окно!

Возразили взахлеб одно:

— Гроб — не аэростат на тренировке. А улетят? Издевка!

Возник тупик: ни конца, ни остановки.

И тогда рассудили, что и обряд — свят, но и беда — не позор, отделили мертвеца от упаковки из дров и, поборов страх, спустили во двор на руках.

Сохранили и обиход: чтоб вперед проходили ноги.

А уложили труп в гроб — у дороги.

Накрыли крышкой пуп с манишкой и объявили итоги:

— Прости, брат, за вред, но назад пути — нет!

А сами — не по словам: ногами — кругом и бегом — по домам.

С шепотком:

— Срам!

X. ПО ДОРОГАМ — К МОРГАМ

1.

Чтоб гроб простоял у дороги час!

А оскал воров? А колдобины? И особенно — дети?

И безногий бы удрал с этих трасс!

И потому через час с половиной сидел Труп без домовины, спиной — в стенной уступ, не у дел, никому не люб, ощерясь, как живой, но без сил, и словно скромно просил у проезжей тачки о подачке, но без надежды на успех, в глазах — колеса, вопросы, тросы, а на зубах — смех.

Один прохожий подошел:

— Гражданин, а без одёжи! А впереди — гол!

Другой монету ногой швырнул:

— На это сходи пи-пи и купи стул.

Третий заметил:

— Нищий? К чему игра? Ему подавай тыщи на каравай да на осетра. Или корешки подсадили тут на поклоны, а гребут в горшки вершки — миллионы.

Его попутчик обобщил посыл:

— А лучше всего — примостят в ряд по перекресткам мертвяков: и просто, и улов — один господин без больших забот соберет с них затем быстрей, чем с людей.

А соседи глядят из-за кустов и дрожат, как леди в борделе без трусов на теле:

— Срам! Раздели до пят беднягу!

— Нам — намек: на срок в тюрягу.

Скок-поскок — и собрали в подвале совет. Дали обет и кто что мог, чтобы доходягу уволок — но кто бы?

Проголосовали у обочины — сказали, чем озабочены:

— Генерал совсем устал — отвезите на вокзал.

Водитель понюхал — строго прошептал в ухо:

— Дорога — не вакса. За такую кутерьму — в тюрьму. Рискую — я. Такса — моя.

Показали ему то, что собрали в подвале.

Он посчитал и взял:

— Кон — внесен, извоз — не вопрос, генерал — не кал.

Пулей метнули товар на сидение — в стекло пяткой:

— Стар, — подмигнули, — гадко! — а вздохнули, будто утром светло стало, а под одеялом — гладко.

С треском и глухо в кресло упала и старуха:

— Тут и ежу — бредни и жуть, а провожу в последний путь. А кто глуп и вор, на то не всяк суд мудёр.

Так и покинул Труп свое жилье: сгинул в машину, и вместо оркестра — враньё.

2.

В дороге старуха брила ноги, сухо кашляла (объяснила, от вчерашнего), цедила помидор и бубнила непрерывный заунывный вздор.

И вдруг — обронила на испуг:

— Известно миру, что генерал завещал мне квартиру. Честно водила в дерьме к сортиру. Приучила к клистиру: на дому ему ставила. Приставал, шакал, и не по правилам. Насилу простила. Намедни, фу ты, ну ты, до последней минуты сидела у тела, кричи, не кричи, и везде посмотрела у задиры, но не узрела, где ключи от квартиры!

— В распыл, — шофер подскочил, — без документов?

— Сделка! — спела сиделка. — Вор не платил алиментов!

Водитель врезал по тормозам:

— На что — не трезвый, а себе — не вредитель. И тебе — не трамвай. Вылезай, мадам, а то в закут сдам!

Но тут — постовой, сапоги не с ноги, а с подковкой:

— Остановка не у места. На протокол! Что везете?

— Позвольте! — шофер — в спор. — Вёл не по охоте!

— Я — его невеста, — перебила попутчица, — и вина — одна, моя, а милый — того: учится.

— Улица — не класс, водила! — уколол постовой. — И прокол — твой. Что у вас под пальто? Живой?

Старуха — назойливая муха — измозолила ему ухо:

— Кирнул злой водицы и от осадка — под стул, потому и не добудиться: заснул. Хотите понюхать папаньку?

Хранитель порядка вдохнул и — прочь:

— Родная дочь? Водитель, сходите вместе с тестем в баньку. Желаю смачную брачную ночь!

Машина заныла миной и припустила кобылой.

— От тюрьмы отмыла, — буркнул шофер. — Ну переделка!

— Мы с придурком — соседи, — уточнила сиделка.

— Хороший набор! Проедем бугор — брошу под забор!

— Ась? — сиделка мелко затряслась. — Водитель, вы — без головы. Чего приключится — засужу: скажу, что вы — его убийца. Не спешите к гаражу — некрасиво! Везите в больницу живо! Папка в тряпку скрючился, мучается, генерал, — попутчица игриво скосила глаз, и шофер заикал, нажал на газ и торопливо погнал на бугор.

И до больницы обронил в окно одно слово:

— Хреново!

И колесил напролом, а рулем крутил сурово, будто на арене бродил из-за денег по спицам и вводил кому-то шило в поясницу.

Поездка с невестой грозила продлиться.

3.

У больницы дежурный сунул нос в машину, пронес наполовину, проворно отдернул и сплюнул в урну:

— Лечиться? Твой? А увез — был живой? Не дурно!

Попутчица, растопырив оскал пошире, моргнула:

— Старожил упал со стула, а в кровати — охлаждение.

— Не получится. Давайте — в отделение.

— Приятель, заплатим, — поддержал разговор шофер.

— Кончайте на переправе торг, соблюдайте такт, составим акт, доставим в морг, — дежурный изобразил бурный фонтан сил, но открыл карман, впустил подачку и изменил подначку — на машину закричал: «Открывайте, приятель, тачку!» — мертвеца за штанину взял и потащил в холодильный зал.

Сиделка в спешке за ним — белка за орешком своим.

Но тут — не горе, а морозильный подвал — на запоре.

Двое, что стерегут покои, выдают устную справку:

— Ключи улетели на неделю в переплавку.

— А куда грустного? — кричит старуха. — Закавыка!

— А туда, копуха, и поди-ка…

А между собой — наперебой:

— Мальчики с юга привезли кули и ящики с товаром. Продукты — нежные: фрукты. Услуга — не задаром. Коньяка на распитие — крынка. Не утекли б до открытия рынка.

Учли расклад и поволокли мертвяка назад.

И еле успели: зарычал мотор, и чуть не удрал шофер.

Хитер! Но сумели вернуть во двор: догнали, обняли, сняли башмак с педали и — в навал, за разбор — показали кулак, обещали в пятак, сжали бедро, примяли ребро, сказали «забудь», взяли за грудь и на спор — об забор!

А наломали бока — отдали трупака с подругой и пожелали со злой натугой подлечиться, но — в другой больнице.

Утешили, как фельдшеры, без стыда:

— Плюха — не беда.

Старуха, когда отъехали от лекарей, провозгласила:

— Эка ли? Сила — не в охране ли? И морду всмятку раскровянили, и взятку гордо прикарманили!

4.

В другой больнице — тоже оборона:

— И прихорашивай, не годится. Похоже, гнилой, да не из нашего района. Готово нарушение. И не ясно, где и с какого момента помер, и в езде без документа — преступление. Опасный номер! Рвы крутые! Где понятые?

Разжали губы и пересчитали детали:

— Откуда зазоры? Вы ковыряли золотые зубы? Воры?

Оттуда сам шофер выручал тело, как белка — орешки.

Сиделка там смело отбивала напор персонала, в спешке потеряла челюсть, а по машине расселись — проворчала:

— На мертвечине спелись!

Накал у гонки крепчал, как прелесть у чемпионки.

На переходе старуха открыла дверцу, вроде подышать, вроде у нее напасть: шило вступило в сердце — и шасть!

Но шофер за ухо ее на краю — хвать:

— А гнилье мне? Позор, мать, вдвойне! Набью пасть!

И — хрясть!

5.

В клинике по месту жительства покойного заседали.

— Ждите, — приказали, — водитель, как невесту, достойного окончания собрания в зале. Циники разругали правительство в дым. Мало им дали на врачевание материала!

— Поглядим! — шофер сиганул в коридор, толкнул дверь и скакнул, как зверь, на стул: — 0 чем разговор? О своем? Хлыщи! Не спасли хрящи старика — тащи за мослы дохляка!

Суровое собрание забурлило:

— Новое задание? Мило!

А оратор сказал:

— В зал попал провокатор, но дело — ясное: тело — несчастное, а мы — умы в белых халатах, живем на зарплатах, и живьем бедных довели до мели. Баста! Прижаты к стенке. Голодные, как мыши. Каста врачей — выше мелочей: свободные расценки на прием мертвого тела! Облом — черствому беспределу!

Призывы повторили красивым хором, а затвердили — с ретивым напором схватили шофера за ворот и в стиле победителей, к хвалебному восторгу зрителей, с позором проводили в город.

Отпустили — научили:

— Пилите, водитель, к судебному моргу. Не дрожите впустую. Там не судят, не бастуют, там давно не протестуют, там не люди, там дерьмо, там ярмо — и не ярмо, там одно, и не одно, и равно, и не равно, а чему — никому там оно не дано!

6.

Шины машины избороздили простор, а старуха и шофер тормозили разговор — глухо копили задор.

Комом пыли подкатили к судебному моргу и знакомым обиняком подрулили к торгу: лечебному усердию и врачебному милосердию посулили и ком с мертвецом, и с добром торбу.

Но не угодили — ни торгом, ни горлом, ни горбом.

— Перед концом били никак? — спросил здоровяк с кровавым тесаком. — Не вы ли? С перец синяк — у дохляка под пупком. Отравой поили, пока не остыл? Волочили на отсыл за штанину, замочили и — в машину? Двое? На чужое добро — по наклонной? Старо, как тракт конный!

Сиделка подлила беседе в горнило мелких слёз:

— Сами мученики! Едем-едем, а с везеньем — отсос!

— Составим акт, наденем наручники. Сиделки губят, как девки любят: обняв, голубят, а рукав — не к шубе.

— Нашли вдали, в лесу, на весу, на осине, уж синий, в отрубе!

— Хуже — вам. Чащу не обслуживаем. Пропащих не нужно нам. Узрели, мамаша, опушку? А сарай? Доставляй, водитель, без канители вашу игрушку к нему. Лесные — там приписные. Мчите, пока не сели в тюрьму на преступном трупном извозе. Там вам и мертвяка заморозят. А к ужину — и дюжину!

Но шофер — снова в бестолковый спор:

— А умер бы на дороге? А у вас сейчас на пороге?

Здоровяк на уступку не идет:

— Остряк! А флюгер в рот? А ступку? А шиш? В обход закона шалишь, плохиш? Вперед, кидала! Но сначала — так: о беде сообщишь в больницу района, где жил трупак. Они одни и возьмут его под крышу, и на рассыл отпишут. А случится, найдут, что почил не сам, привезут к нам: и бедолагу, и на него — бумагу!

Шофер попёр без учтивости в вопросе:

— И там его не берут, и тут! А подбросим?

— Милости просим. Смотри-ка: мал кусок, да улика!

Здоровяк встал на мысок, достал с полки аппарат и — рад щелкать так и сяк: заснял в кино и рот, и висок, и зад гнилого, а заодно и живого рулевого.

Шофер — за руль, как куль — в забор:

— Не играй, слон! В сарай так в сарай, в район так в район! — прикрыл тыл от тумаков, получил своих ездоков, затих — и был таков.

7.

Но до опушки не стал стелиться — сказал старушке, что не шакал и боится примет, кукушки и сосен, и нет горючего до больницы:

— Сбросим чучело в хоромы власти, к большому дому, ей к позору, и живей, без дрёмы, от напасти — дёру!

Но сиделка запела умело, как свиристелка:

— Здрасьте! А я? Ничья соломенная вдова? Согревала без одеяла, как сова, взглядом и, как печь доменная, когда прилечь случалось рядом. А награда за жалость? Ерунда? Лоб на грудь? Милый, чтоб твоя изменила? Ни буя! Будь спок — или шило в бок!

— Я себе не вредитель, — изрек водитель. — И тебе — не труповозитель. И не смотритель при нем. Соблюдем закон. Отвезем в известный дом, где он как житель знаком. Из местной больницы к беде примчится костолом с экипажем. Голуба, скажем, дядя, чай, дал дуба, забирай в подвал что туда положено, а не то засадим куда не хожено!

Попутчица стала ревниво кукситься, как сало у ленивой ключницы:

— Взял на лапу за вокзал, хапнул знатно и папу — обратно? Нахал двукратный! Наперед скажу: засужу!

Настал черёд дележу:

— Пополам.

— Гроши. Колесо почеши.

— Всё отдам!

— А ключи — что?

— Пихнём в окно.

— Настучит кто?

— Не днём! Темно!

Согласовали детали и — за дело: примчали тело домой, подняли, будто над бухтой парус, на свой ярус и показали оговорённый приём — наклонной головой в оконный проём.

Желали — тайком, но звонким стеклом перепугали сонный дом с тонким чутьём и, когда сбежали вниз, у машины их поджидали для суда: мужчины из злых держали карниз, а женщины рыдали об обещанном и причитали:

— А заём взяли! — и мяли шали.

— Забьём кольём! — пророкотали мужчины хором и заскрежетали забором.

— Держите товарку, ребята, — гаркнул от машины водитель. — Берите свое — у нее деньжата! — швырнул посул и вдруг юркнул за дверцу, сердцем на рулевой круг, как сторожевой пес — в конурку, на посуду, газанул, пуганул, отвернул и увез ссуду на увоз дяди — ради азарта и бокса от подарка не отрекся.

— Обманул и — в загул! — гукнула бедная сиделка, бледная, как побелка, пукнула, рухнула на пухлого хлыща и ухала свое, трепеща, пока не обмяли в запале бока ее фигуры, ища у плаща купюры.

И кавардак, и скандал, и страх, и смех!

Так постылый Труп на глазах у всех упал в свою серую квартиру: как печаль — в полынью, мыло, для жиру — в суп, а медаль — в шкатулку, и так, без сил, как и был, завершил первую вдаль прогулку.

8.

Ночевали соседи в подвале: до рассвета искали совета, отпускали тирады о победе генерала и трепетали, будто армада мощной державы прочно прижала в бухту их корабли, а самих завязала в кули, обваляла в пыли и до конца стирала с лица земли.

А утром мудро рассудили:

— Чужой покойник — живой разбойник: на вид — худой, а грозит — бедой.

И тогда же установили: не родной — вражий! Подменили! На пересыле! Или в дороге. Или в больнице. Или могло случиться — на то и зло! — что угодно. А в итоге — не повезло, как в кино, принародно.

Одно утешало их, а потом и других тоже: генерал поутих немало и лицом стал моложе.

Кое-кого напугал пёсьими блохами на шёрстке — но оттого и подбросили его снова, и не тётке к дому, под подмётки, а толково, со вздохами, постовому на перекрёстке.

XI. ПОД НЕУМЕСТНЫМ АРЕСТОМ

1.

Едва рассвело и распрямила крыло горихвостка, на перекрёстке уныло завыла собака, и два постовых прибежали на зов от постов и замахали руками:

— Драка?

И сами разобрали:

— Живой?

— Мертвец!

И вой затих наконец.

В стремительном стиле хранители порядка вприсядку изучили нарушителя и засучили рукава:

— Голова цела.

— Блохи.

Открыли веки и — закрыли:

— Дела плохи.

Установили жестокие кровоподтеки:

— Били зеки.

Рьяно замелькали по карманам руки:

— Из-за нагана. Отобрали, суки.

Припомнили укромные детали:

— На вокзале наши потеряли пушку. Подозревали папашу одного и его старушку, а по ошибке, из-за улыбки на рыле, отпустили. Потом искали хмыря почём зря.

— Кого? Этого?

— Похоже, а нет на рожу примет его.

Исчерпали слова и встали. Сняли пух с погонов. Вдруг закричали:

— Друг, находка — четко у шва двух районов!

— Стой! Голова — на твой край. Забирай!

— Здрасьте! А ногами — на твоей части.

— Не пинай сапогами. Хватай быстрей!

— И ладонь — на твоей.

— А вонь — на чьей?

И заспорили об останках ускоренно, как старики — об истории, мужики — о пьянках, а рыбаки у реки — о приманках: обругали и родное, уставное, и вдвое — чужое, потом признали, что кругом — мишени и трупы, достали лупы, встали на колени в позе ищейки без хвоста при угрозе дубинки и хлыста, обыскали тени под скамейкой у куста, ложбинки у моста и другие такие места с лазейкой, обсчитали с линейкой окрестности, прочитали с листа и азартно разодрали карту местности, рассказали о риске и развале в работе, со слюной прошептали о близкой выходной субботе, прорычали об увечиях по трассам и авралах в подвалах, где человечье мясо, неопознанное, навалом, а служивый люд в труде — грозный, но не двужильный — на плоть не найдут никак, хоть жуй рукав, морозильный шкаф, простонали:

— Не прав!

— Вам — почечуй, граф!

— Сам жираф!

И — замолчали. Устали от бурного стона.

Встали, перевели дух, отогнали мух и пронаблюдали, как клевали в пыли пух пурпурного тона петух и ворона.

И вдруг — заметили дежурного из третьего района.

И пришли к одной шальной идее:

— Друг, с земли — в коляску, быстрее!

И учли подсказку без вопроса: в охотку схватили находку, косо, но уложили на колеса, вприпляску отвезли к чужому участку и сгрузили у жилого дома местного постового, честного и простого.

— Подарили, — съязвили, — живому простофиле-соседу гнилого непоседу.

Победу над тяжелым смрадом усладили веселым парадом: мысы — врозь, носы — ввысь, кисть в висок наискосок — честь. И пошутили — всласть:

— Удалось, кажись, разгрызть кусок.

— Есть!

— Совершили марш-бросок.

— Есть!

— Заслужили посошок.

— Есть!

Отпили из бутыли (нашлась!) и укатили, смеясь:

— Почисть матчасть и держись, власть!

2.

Третий постовой шагал по мостовой в берете и с топотом, но отстал с опытом — взглядом пронзал пылко и смело, а поступал неумело: увидал тело, а рядом бутылку и самосвал — признал водителя за нарушителя строя и разбойника, а покойника — за грабителя и алкоголика, рапортовал о побоях с перепоя (в сводку передал, что негожий вину не признал, а к вину, похоже, добавлял водку), обоих арестовал и убрал за одну решетку.

А за решеткой, известно, с чесоткой каморки, а вдвоем с врагом — и тесно, и разборки от корки до корки, и порки.

Для драного покойника слава и беда пьяного невольника — ерунда, а водителю попасть к блюстителю в управу — что в пасть к волкодаву: узнает родная работа — рассчитают без почета.

Потому и не усидел шофер на месте: посмотрел в упор — пострел вроде одурел, но цел и годен для мести — и к своему обидчику — шмыг, как к прыщику — остриё иголки:

— Мразь, слазь с полки!

И каверзно хрясть под суставы! И — матерной приправы!

А для внимательной камерной оравы — забавы.

А мертвец с нар упал: и не жилец, а товар — не запал, а пар.

И орава — гнусаво:

— Молодцом! Колесом не переехал — кулаком заехал. Потеха! Дебил: не задавил — добил!

Водитель — глядь: а любитель полежать у обочин дышать не очень хочет.

Серьезно!

И мать поминать — поздно.

А смыться — что родиться: без ходу не пробиться на свободу — не птица.

Но шофер — в напор: труп — за чуб, в охапку и — в кадку, где в воде — суп горячий.

Братва орёт:

— Ботва растёт!

— А тот и не плачет!

— Пьет, не иначе!

— Вот задача: овца — в загон, мертвеца — в бидон!

Тут как тут уборщица — так и морщится в глазок:

— Как суп?

— Как суд.

— Сырок?

— Как срок.

— Мой труд, сынок, суров.

— Как твой плов.

— Ребятки, а кусок топорщится из кадки — не лапка?

— Забери харчи, поди ты, бабка — сыты!

В двери ключи прозвенели и охранники проревели:

— Без паники!

Орава коряво с постелей — в стойку, бабка тряпку — на кадку, кадку — в охапку, надавила с тыла и гладко, бойко покатила на помойку.

У всех — смех, а один карманник:

— Гражданин начальник, сперла пай! Бабка, лапку — за горло кусай!

Но холодный затвор — щёлк, и голодный, как волк, вор смолк: живой, да не едал, а гнилой — и удал, и удрал! Пристал к народу покойник — сбежал на свободу помойник!

3.

Испытал Труп незаконную судьбу: сам попал в суп, суп — в зловонную трубу с отходами, там мертвец познал борьбу со сточными водами и набрал вес, но точными переходами беглец прорвал кал с корнеплодами, бродами пролез в канал, миновал лес с огородами и с быстрым потоком наскоком впал в чистую, не унавоженную реку, да так, что дал ходу не ко дну, как положено человеку, а в волну, как положено пароходу и дерьму.

И потому понять прилипшую к нему благодать, разлившую идей рать, никому из людей не под стать, а описать — сложно, увы, и в песне поэтам, но — можно, если вы — с приветом!

4.

С ПРИВЕТОМ — К ПОЭТАМ

Кто здоров и не готов в рулет к супу, ни за что не пошлет привет трупу.

А кто живет и ждет, что пойдет на обед червякам, тем и прекрасен, что умрет в мясе и не сочтет за бред привет всем мертвякам.

Кто не глотнул безысходного рока и не тонул одиноко, тот не поймет, во что повернет разгул водного потока.

А нырнул в пучину, зачерпнул тину, шагнул на стремнину и — плыви себе, плыви в долину воды к судьбе, гонимой мимо любви и вражды, плыви над холодным и густым дном негодным и пустым бревном, будь простым гадом, забудь путь взгляда и не смотри, не надо, вокруг на картины природы, машины, заводы, хороводы подруг, не узри вдруг, как фонари на берегу одни до зари берегут огни, косари по росе на лугу косят, а дворы без кола орла с горы о красе просят, тут затвори в одну страну весну и осень и не слушай во все уши, как звонари для детворы в колокола бьют, топоры на восемь просек боры разносят, перепела от игры в войну ко сну зовут, хоры из-под лип поют многоголосьем, глухари на току под всхлип токуют, а снегири на суку растакую тоску под скрип тоскуют, и прости, что угри, хмыри, до крови тебя по пути кусают, не зови вслепую на подмогу, вздымая себя понемногу на дыбу, рискуя навести на мясную глыбу другую лихую рыбу, — сытая стая быстро стает — лови напропалую чтО дают, на то и дерут, и пристают, а чисто промытые до костей шалопаи тут без частей и не живут, а плывут и плывут и плывут и плывут.

Если ты — труп, не будь глуп: песня — спета, суть — без света, растут — дикари, цветы — без цвета, смотри не в лупу, а в себя — тут ответ, а для живых — секрет.

Плывут пароходы — привет Трупу, а для тебя их нет.

Ревут вездеходы — привет Трупу, а для тебя их нет.

Идут народы — привет Трупу, а для тебя их нет.

По реке налегке и послушно, как на параде, плыл, но не ради туша и куша муть месил, а потому что уловил сложный путь, возможный без сил, и в аллеях своих живее живых зажил.

Получил от них в тыл вдвое — и живьем, и потом, но не затаил в покое худое, а покружил винтом и, как гордый стерх, бодрой хордой взмыл вверх: крутая волна подняла молчуна, занесла, играя, с угла на причал, и пламенный генерал воспрял над гомоном и попал на каменный фалл, что с гонором торчал над городом.

Там и подвесило твое окрыленное зеленое месиво, чтобы сам свое показал весело, а меж приветов собрал и пробы поэтов:

— Ты проплывал низом, а высотЫ набрал над карнизом!

— Труп — тише ниши, а чуб — выше крыши!

— Из покрова — в пену и снова — к плену!

— Символический жест — фаллический арест!

XII. ПОПАЛ НА ФАЛЛ

1.

Живой отродясь на вершину метит: путь наверх — суть для всех. В низах — грязь, пучина, сети, а в небесах — покой и власть над толпой. Но подъем над кучей — редкий случай, и притом достается дорогой ценой, а для верткого мертвого уродца меткий подскок — пустяк: ему и невдомек, почему и как был без сил и сник, а вскочил — на пик.

Живым и остальным — не ложь, а урок: не стремись ввысь, и попадешь в срок!

Однако люди подобны груде шлака — на вид немало, а лежит глупо: злобны у пьедестала, закопались в утробную зависть и не способны на учебу у трупа.

И потому не догадались, что к чему — кто и как обмяк на маяк.

2.

У подножия маяка прохожие сновали слегка дико: помощи не предлагали, а обсуждали, как овощи на базаре, до крика личину твари у пика и причину прыжка-взбрыка.

Разные предлагали версии, от соблазна и бзика до печали и диверсии, и в том большом числе, как в петле, повисали и такие, непростые:

— бывалый скалолаз с крюком прополз напоказ по фаллу, как по лезвию ножа, резвым трюком, но исчерпал запас поз, оборвал фал и застрял с тюком;

— бездарный пожарный, дрожа над вспенёнными волнами, с полными штанами, без ракурса на рыле вскарабкался намылить пламя на макушке маяка, но увяз в штиль, растряс шпиль, фитиль погас от толчка, и коварный угарный газ утёк, обволок и допёк смельчака;

— две подружки с лестницей, к голове голова в панаме, утверждали права — бежали, визжали, водружали знамя, но одна вестница застряла, как луна в экране, а другая беглянка-небесница задрожала на грани провала и со стремянкой и стягом, ругаясь, как бродяга, упала, стало быть, с жалобой, месяцем в воду под палубу к пароходу;.

— пьяный пил в бурьяне, а после дряни разъярил в бане кости, натянул рванье и в драной паре, при баяне, в брани и кошмаре покатил на воздушном шаре в гости на разгул, но сиганул на остриё и уснул;

— поганый диверсант, двурушный симулянт, тащил на пик тротил, но ощутил тик от паха, уронил свое сырье от маха и застыл от страха;

— ученый дядя ради опыта с хохотом взлетел без мотора, а к спуску себя не науськал;

— пострел, влюбленный в красавицу, скорбя от позора, захотел прославиться и сделать родственницей прелестницу, но опростоволосился и неумело повесился;

— упорный дозорный на военных сборах исподтишка смотрел с вершка на артобстрел, считал пленных, вдыхал порох, засекал у сортиров ценных дезертиров и намечал привал для канониров, но осоловел в дыму, проспал тьму, а к тому и снаряд попал ему в зад;

— художник с подзорной трубой искал иллюзорный пейзаж, поймал и впал в мираж;

— чертежник поднял на фалл теодолит и измерял вид и антураж, чтоб стройтрест продолжал окрест монтаж трущоб, но ослаб и уронил инструмент в ил, а остолоп-прораб услыхал, что потерял высотника у баб, посчитал поклёп за документ в главснаб и, не сняв работника, умотал для забав в свой штаб, а чертежник озяб;

— злой, но честный безбожник без тетрадок, мерзким метким глазом обозревал небесный порядок, наблюдал мёрзлые звёздные газы, со вздохом определял, что разом меркли фазы, и проверял по крохам, нет ли над крышей всевышней заразы, да нет ли смерти краше в нашу эпоху, но бог стал строг к подвоху, отказал переполоху и распял пройдоху.

Сто догадок возникало у стоячего фалла, от неполадок — до горячего скандала, но никто не узнавал висячего и не кричал на прочих: «Взять его!»

Наоборот, народ понимал: нанять рабочих при спуске бесхозного тела среди бела дня — что в дожди на стоге искать огня, в капусте — коня, у камелька — грозного луня, в берлоге — подмоги у навозного жука, дабы медведя унять, а в сундуках мужика — его бабы мать.

И оттого, мило посудачив про незадачу, и соседи, и дальние шли мимо вознесённого — и печальные из-за помехи, и в смехе из-за потехи, и будто ничего незаконного не нашли в том, что одного человека целиком от земли оторвало.

А в запале и кричали:

— Эка шалопута помело занесло!

И призывали:

— На небесах в глазах резь — слезь, мурло!

3.

А один поэт и гражданин угадал наконец, что на фалл воздет мертвец, и запричитал:

— Он — не волчья сыть, а в корчах останки! И вознесен по оплошке, а не для приманки! А не смог при народе в роде торговки в лавке ловко забелить бородавки и до застежки оголить ножки — итог вот: боль — без содрогания, крошки — внимания, ноль — сострадания. Кто не живет одиноко в толпе, по тропе проходящей мимо, ни за что не поймет жестоко ранимых! А когда народ к смердящему от трамвая помчится, подгоняя вперед толки, беда случится! Волчицы и волки!

Пыл поэта бодрил метром, но проскочил незаметным, был отнесен к воде ветром, и за это он сочинил стихотворение, где все слова зарифмованы для пения, а в красе обрисованы права гения.

4.

МАЯТНИК — ПАМЯТНИК — МАЯТНИК

На памятник мертвец залез вперед ногами,

Как маятник, зовет народ кивками лба,

Покорный — головой, проворный — над волнами,

Вот мой венец и срез столба.

Нет, весь он не умрет. Здесь взлет на свет — причуда,

Но в хроники войдет, и звон не скуп в стихах,

И славой бравый труп — живой собрат, покуда

Хранят покойники свой прах.

И слух о нем огнем прожжет наш род великий,

Дух трупа обоймет любой земной язык:

И гордый мой, и ваш, и цифровой, и дикий

Злой вой, и глупой морды крик.

Укором будет он и людям, и машинам —

Взял встречный вал и стал мотором вечных сфер,

Отжив, попал в заплыв, но вознесен к вершинам —

Бесстрашный падшим дал пример.

Одну судьбу — волну, жильцы, в творцы возьмите,

Маячьте вновь и вновь на мачте без конца,

Мольбу, любовь, борьбу на сите отцедите

И берегите мертвеца.

5.

Стихи не отжали ни слезы — сдержали печали и верхи, и низы, но крик и рык поэта быстрее идеи и света, и не успела ночь на город сесть, как весть о том, что тело, точь-в-точь ворон на суку и сибарит на подушке, лежит на макушке и спит на боку, облетела, как курица крылом, улицы и переулки, а потом и закоулки.

И разыгралась полька без музыки, развязалась, как на неровном пузике подгузники: только и разговоров от заборов до заборов — что о верховном узнике. Жалость сменялась тряской, тряска — бравадой да пляской, надо, казалось, снять его, но работы, признавалось, опасные, высоты — ужасные, и опять повторялось, что у него и вид — будто что болит, но на то шустро шепталось, что сибарит — бандит, и не из хворых, и с ним — порох, а разбомбит — и дым сразит, и шорох.

В споре немало зубоскальства, но вскоре и начальство узнало, что нарастало нахальство, и разослало по каналам связи вопрос: «Кто такой проказит и над толпой прирос?».

И с силой заголосило в усилители:

— Сообщите ли, свой это? Изгой? С другой планеты?

Жители, ухватив призыв, побежали к причалу с маяком:

— Знаком, — дали слово, — знаком! — и уже поначалу, на вираже дороги, снова отличали на пьедестале многих.

Он, утверждали, и чемпион, и важный политик, и отважный скалолаз, и беглый паралитик, и смелый свистопляс, и учитель веры, и строитель сферы, и первый покоритель, и нервный кладоискатель, и внимательный родитель, и матерный ругатель, и певец-визгун, и творец-мозгун, и уголовник в розыске, и полковник на обыске, и голая девица, случайно одетая, и огромная волчица, нечаянно воздетая, и рекламный плясун, и срамный таскун, и разметчик земли под участки, и призывник, увековеченный начальством, и богатей, погулявший без затей, и худрук, провонявший, как жук-скарабей, и кухонная жеманница, и занюханный пьяница, и зачуханный работяга, и вражий разведчик, и стражник, и кузнечик огромного, неподъемного роста, и дворняга без уха, и просто муха.

А посчитали, что узнали верхолаза на фалле, — и сразу достали и собрали в кольца веревку, отыскали добровольца, встали наизготовку, издали крик быка и погнали смельчака выше крыши, на пик маяка.

И понукали долго-долго — и для искусства, и из чувства долга, и чтоб доказал охотник: на столб наползал не нахал, а высотник!

6.

Но вот доброхот завершил небесный поход и спустил на земной настил жителя высот.

Зрители гурьбой — в тесный хоровод:

— Победа!

И разыгрались — на зависть домоседам!

И расплясались — на радость непоседам!

Но вдруг — сбой, и вокруг — вой:

— Герой-молодец — мертвец, да сырой!

Замялись, потолкались и — испугались.

А испугались и — разбежались.

А постовой — вслед:

— Свидетели!

А в ответ:

— Не заметили!

Постовой — назад, в свой участок, на доклад к начальству.

А с пика дико, навзрыд, кричит доброволец:

— Снимите меня! Я — не горец!

А старуха-инвалид сухо скрипит:

— Тихо, баламут! Небожитель спит.

— Лихо лез, наотвес, — рычит спаситель, — а не пойму, за какую такую цену, за химеру?

— Тряпка! — шипит бабка. — Ему на замену! За веру!

Упрекнула, пнула молодецки маяк (так из-под стула выбивают, зевая, клубок) и прикорнула у мертвецких ног.

А другая — наискосок, да и сказанула урок:

— Печаль — святая, а мораль на то — простая: кто петуха с насеста искусно снимает, впопыхах забывает — место пусто не бывает! Верхолазом назвался — сразу поднялся и без галса, а вниз не проторятся пути — назовись горлицей и слети!

XIII. СЛЕЗ С НЕБЕС

1.

Пока верхолаз маяка изображал экстаз дурака и надрывал пуп в танце на макушке, на причал прибывали голодранцы и старушки: обступали труп, возлагали за букетом букет цветы, передавали за приветом привет и поверяли мечты, оставляли дары, зажигали костры, а от костров — свечи, гнали прочь комаров, провожали в ночь вечер — запевали в вопле куплет за куплетом и залегали подле валет за валетом.

И притом рассуждали о своем идеале так:

— Кто на вид — мертвяк, но на взлет — герой, кто молчит и на улице, но зовет за собой, кто слез с небес, ни на что не хмурится и такой родной — тот именуется: святой!

И добавляли:

— Святой собой — гранит, а парит — птицей и не боится ни стали, ни воды, ни другой беды.

Одного не понимали сразу: радость ли от него, горе ли, сладость ли, зараза…

И оттого образовали круг и вдруг заспорили, как отец и мать у колыбели сына: к каким святым причислять допустимо не гражданина, а херувима.

Надели на него венец и сидели с ним, как во сне, во тьме ночной — радели под дым свечной о взглядах на разряды, что у святых в правиле есть.

И разглядели их — шесть.

И аккуратно, по-девичьи, составили краткий перечень.

2.

ПЕРЕЧЕНЬ ПО-ДЕВИЧЬИ.

Первый разряд — безмерный клад — канва основ: отцы отцов, творцы обители, живых прародители. Молва весть несет: весь род от них идет.

Второй разряд — пророки, что наперебой и наугад твердят сроки: когда придет тот, кого никто не ждет, принесет своим награды, а остальным — беда от него за то, что не рады. Пророки горячи в своих повадках, как олово, очень раскаленное, но падкие на догадки бормочут о них неопределенное:

— Свой пророк на печи промок, а чужой — на свою голову пророчит, как струю в полынью торочит, а швею — порочит. Нет пророка без порока, меж слепых и кривой отгадчик, мертвый на ответ тих, не шалун, а живой — тертый калачик: не врун, так молчун!

Третий разряд — отряд посланцев того, кто пришел, что предрек пророк, гол и сед, для смерти, наград и бед, а утек — без побед. Но меж голодранцев от него — след, а посланцы — не иначе, как назначены и обучены тот случай вбивать в народ, как сваю, — и вот рать собирают, разъясняют…

Следующий счет — сведущие проповедники: собеседники, которых на то никто не избирает, но они сами и одни натужными голосами, которых никто не разбирает, как у певцов на неуклюжих танцах, скоро толкуют любую запятую меж слов посланцев.

В пятом разряде святы мученики и страдальцы, ради вожделённых устоев богатые утратами и драмами, со скрюченными пальцами и шрамами от побоев, нанесённых хамами: не пощадили их из милости, ей же ей, учили, а не убедили в силе и справедливости своих учителей.

И еще одна видна когорта — несчётного сорта: ради идей не глядя за плечо бегущие от людей — имущие бессеребренники, дающие любя от себя, подвижники, идущие, как лыжники, прямо, трезвенники, не пьющие ни грамма, отшельники, бледные, как бедные мельники, скитальцы, неприкаянные, как ошпаренные пальцы, затворники, отчаянные, как дворники на страже, молчальники, даже с начальниками, да и прочие, не охочие до скотских плотских человечьих затей и увечных брюхом и духом гостей.

3.

Близко к списку обсудив мотив появления на макушке небожителя, признали голодранцы и старушки в посланце прародителя.

И дали заключение для морали:

— Остальные святые говорят, и невпопад. А отцы отцов — молодцы и без слов! Молчальники от людей в шалаш бегут, а наш отчаянный чудодей — тут!

Но предупредили о стиле:

— Отец для всех — не истец вех. Ему не след — разряды, не под стать — чин. И потому надо дать обет и почитать — без причин.

И оттого нарисовали его в овале и назвали и прародителем, и пророком, и святителем, и его соратником, и истоком, и пахарем, и привратником веры, и страдальцем, и скитальцем, и знахарем-целителем от скверны и химеры, а назвали и — до рассвета основали структуры, проголосовали за суровые процедуры, раздали членские билеты и набросали для секты образцовые вселенские проекты.

Избегая смрада от носителя услады, упаковали прародителя в стеклянную коробку, стесали на сваях деревянную трибуну над ней, даровали своему учителю мавзолей, протоптали к нему тропку и в ожидании кануна епифании без лени встали на колени.

К утру поклонники покойника парализовали магистрали и подобру, без помпы и затей, умело собрали у тела толпы людей.

4.

Не день и не два завлекали народ вперед под сень новой веры — качали права, как в столовой пенсионеры: за безраздельную поддержку основ нацепляли самодельные медали, за насмешку поступали по-другому — отдавали еретиков постовому, чем мастерски укрепляли дружбу, и создавали тем — пастырскую службу!

Способности выжимали из идеала, как подробности — из телесериала.

Первой задачей и верной удачей учения стало жертвоприношение: получение капитала с населения.

Одной рукой старушки намечали скрижали анахорета, другой — подставляли кружки под монеты. Объясняли:

— Это — на оформление пульта по отправлению культа.

Брали с людей и за подход к площади, и за вход в мавзолей (пропускали и без очереди, в стороне, но взимали вдвойне), и за лицезрение, и за восхваление, и за моление о сущем, и за светопредставление в грядущем, а на стене мрачного прозрачного храма написали прямо: «Сбор — на собор, лечебную палату и потребную зарплату лучшим друзьям — носителям идей прародителя!».

И устно добавляли грустно:

— А худшим — срам и репей в дых. Бей их!

5.

Другим угодным вероучению делом стало принародное исцеление святым телом.

У фалла потакали почестям, старухам и стонам, но с творческим нюхом внимали и пророческим слухам и определенно подтверждали, что при встрече умерщвлённый не калечит, а лечит — законам вопреки — зловонным духом и наклоном руки.

И отовсюду на причал доставляли материал для большого чуда — и больных жильцов, и родных мертвецов клали гуртом у святого трупа, давали за трудодни и вопрошали:

— Осени!

А потом заверяли, что они, бездыханные, скакали, как ступа при замесе, кричали, окаянные, что прибавляли в весе, что безысходному мир интересен, как пир голодному, но в конце всегда усмиряли прыть и признавали, что в мертвеце — ни труда, ни печали, и жить — не надо, а гнить — отрада, что у отца отцов и гнильца — кров.

Потому, старательно рассуждали толкователи, и остальные принесенные к нему — больные и увечные — не выживали, а — просветленные — умирали: навечно отбывали из юдоли неволи и боли в бесконечные дали и совсем обретали у чужого и потерянного мертвеца и свой покой, и застолье не хуже, чем ужин у родного и проверенного отца.

6.

В доказательство волшебных целебных дел святого приближенные его давали слово, что от своего сиятельства вознесенный и сам молодел не по дням, а по часам.

Противники анахорета отвечали на это, как циники, без прикрас, что он — подменен, и не раз.

Но тщедушные наветы на живых едва ли вызывали у них благодушные ответы. Наоборот, постовой брал клеветников за края воротников и, не тая их нечистот, под боевой шквал аплодисментов изымал чужих агентов из очереди на мостовой и отправлял с площади домой.

Зато удивительно, что под личиной святого покойника мало кто узнавал шального генерала и полковника.

Причиной такой поразительной слепоты служила и новая сила его красоты, и волшебство руки, и торжество суеты, и бедовая пучина реки.

Известный нелестной телесной охотой Труп, по мнению местных групп населения, бывал туп и груб, но чудесным взлетом на пик сменил лик, угодил на пьедестал и стал люб и мил, как идеал.

Даже продажные крали признавали, что чистота идеи — не дым, а закон: иным она и с расстояния стократ сильнее вина и состояния.

— И неспроста, — указали крали, — он взят верующими к своим для любования, а следующими за ним пришли удрученные ученые — короли познания!

XIV. МУКИ В НАУКЕ

1.

За считанные дни широко рассыпанные огни веры легко запалили горы гнили, пустили кровь в разговоры и ослепили серые просторы быта вновь открытым задором.

Тело с небес навертело в клубок столько чудес, что не только растормошило общественную скуку, но и, как шило в бок, засело в естественную науку.

Сутки за сутками напролет чуткий на прибаутки ученый персонал удрученно вытирал пот, с жуткими подробностями обсуждал новости, мял матерый переплет, в который попал, и вздыхал: ни выхода не прозревал из провала, ни рыхлого входа в начало брода.

Не зря в отчете секретаря академии наук отзвенело:

— Отныне засвербело такое передовое дело, как тупик в степи, пик на вершине и вообще — дыня на бахче в пустыне!

А в прениях прозвучало, что омоложение святого опровергало основы тления, полет на фалл обещал переворот тяготения, а заплыв на прорыв каналов обновлял сопротивление материалов — мертвец сдирал покровы с любого учения и примерял одежду гения!

Наконец, чтобы не возникало трения и пробы сил между профессорами и отраслями знания, синклит академии объявил начинание и пригласил Труп на совместное заседание, но предупредил, что без него грозит оскудение и честное собрание посрамит того, кто глуп, зато премия и у невежды породит надежды.

2.

Ученые люди — не копченые угри на блюде: без пощады изнывали, но едва осознали внутри права и награды, быстро воспряли от печали, обменяли сети на прицел, призвали министра внутренних дел, погасили фонари и при свете утренней зари подогнали к площади автомобили из свинца, отбили своего мертвеца у очереди за чудом, забрали его под расписку на поруки, упаковали в тюке и со свистом и гудом домчали до дворца науки.

Конечно, увечные рыдали в ноги и рвали от тоски бинты, а беспечные студенты из подмоги рычали: «Кранты!» — и кромсали венки и ленты, но руководитель стремительной операции на эти демонстрации резонно заметил одной сонной старушке:

— На макушке у вас — другой верхолаз!

И действительно, фалл занимал безумный спаситель прародителя и, судя по шумной простуде, пленный не угас: возможно, глотал в непогоду сырую дождевую воду, а в жару осторожно поедал мошкару и неприкосновенный запас.

— Вой, — подсказал руководитель, — пока живой! А вы, из братвы, подождите слегка, снимите мертвяка — и будет у вас при чуде и квас, и другой святой!

3.

У науки были свои муки и заботы: не хватало крупной струи денежной пыли и трупного материала в руки для бережной работы; давно, но без исхода искали первооткрывателя целительных элементов, а заодно и испытателя-анти-пода для сомнительных экспериментов; и кроме всего того, заедали интриги. — ловкие деляги и барыги уезжали в престижные командировки, а пристыженные бедняги пребывали в дреме от издевки — неистовые карьеристы процветали от блата, а скромные кандидаты на должности прозябали в темном подвале и кивали на сложности.

Но вот — переворот: совместно и честно пожелали, чтоб Труп пресек раскол, разгреб материал, дал сок для работы, увлек всех и возвел в куб расчеты на успех.

До него и рты от маеты искривляли, как от негодной клюквы, а от него воспряли, как голодные — от брюквы.

И с веселых губ поименовали его в начале протокола с заглавной буквы: в перигее, написали, славный Труп умнее куклы… Будто намекали: а в апогее — ух ты!

Так мертвяк в борьбе за стул и идиллию вернул себе фамилию!

4.

Усадили его особо, у знамени, на место и в мантилье своего президента, а чтоб не падал тестом, рядом замерли, как дрова, два студента.

Для пробы допустили, что мертвец — не святой на экзамене, а мудрец, и предложили от стечения сил догадаться, что бы он, живой, открыл для изучения и интерпретации.

И тотчас наплодили рой запретных вариаций.

Открыли и закон бессмертной пыли, и класс незаметных масс, и теоремы, и апории, и леммы о гнили в теории.

Раскрутили колесо счастья и залучили из него в одночасье всё, чего не разрешили у начальства.

В строгом выражении глаз мудреца находили одобрение до конца и отказ от всего, много и ничего. Догадки выводили вприглядку по его посадке, а крупные идеи, вероятно, глазея ротозеями на трупные пятна. Будто он сидел у дел не как бутон для обозрения, а имел на всё свое мнение.

Оттого и получилось, что скорые решения академии о чудесах, которые немыслимы и во времени, и на местах, записаны истинами на его милость и размах.

Объясняя поворот в умах, в протокол внесли анекдот: мол, у края земли чужой беременный падишах поборол свой страх перед потерей чина, заблаговременно завещанного, променял державу на идеал и приобрел кровать, чтобы для пробы рожать на славу мужчинам без женщины. Не глуп, мол, и Труп: ушел из мира нашего для того, чтобы стать его командиром, за старшего, и теперь, верь-не-верь, особыми лучами — из-за края — управляет нами.

Мы, взвились в протоколе, умы, а не известь в поле, но сами удивились, как мертвяк, восседая на президентском месте с повадками попугая на деревенском насесте, без сил на роды продлил годы и порешил с загадками природы.

Прочитав такое, казначей-богатей всплакнул в рукав, соскользнул, воя, под стул, отворил шкаф и без наружного шума и ропота отпустил сумму, нужную для опыта.

А секретарь наложил печать и взвопил:

— Жарь качать!

Персонал вмиг постиг намек, издал чих, вскочил и, как встарь живых, стал бросать мудреца от ног под потолок — и бросал, пока не занемог, а намял бока — не уронил лица, но унял пыл и прикрыл тыл: с расчетом объявил мертвеца не поленом под телегой и не хреном с тленом, а полезным коллегой и почетным членом.

Затем, за банкетом, утвердил смету теорем и наутро шустро, но по документам приступил к экспериментам.

5.

Математики — едва ли романтики, а рассказали, что всласть заседали с мертвецом и притом меж началом всего и концом нашлась у него одна чудотворная величина, которая легче певчей речи и мочала, а по важности превосходила силы интеграла и тяжести.

В ней, объяснили, разница всей кадрили идей.

В эту одинокую величину многие строгие науки врезаются сходу, как щуки летом собираются ко дну в глубокую воду — для приплоду.

Она — простая, видна в стекло, но скрывается в шифры, считает без цифры и сполна растворяет число, как волна поглощает весло.

Означает она без знака, уравнения решает без сравнения, мгновения измеряет двояко, а чертежи уничтожает, стирая рубежи: разделяет — без межи.

Отсюда, заключили, и чудо: из пыли дорог возникает вещество, руда, и составляет порог из ничего в никуда!

Такой передовой ход без ног на скользком пути без шагов мог, рассудили, изобрести без мозгов только урод из богов, но он ли, спросили, это?

Уловили, что зажжен проблеск света, и учинили пристальный поиск ответа.

Для эксперимента предложили Трупу мысленный путь — посадили на стул в стиле докладчика, подцепили к щупам и пригласили — шагнуть.

А он, по датчикам, не шагнул ничуть!

Возобновили синклит и установили мертвячий закон: может, но не спешит вон, значит, собой негожий, зрит сон или, похоже, убежден, что покой без движения сладок и напряжение дороже облегчения на порядок, а решение загадок — поспешный, кромешный и безутешный упадок!

6.

Поведение и догадки о мыслях Трупа группа наблюдения рассчитала в числах и обрисовала в картине на счетной машине.

Рисунок и без форсунок распылял отчетный материал.

Кривая побежала из точки, создавая валы и кочки, завязала помалу узлы, образовала торы, а они — по спирали — сеть, поры которой набухали и продолжали густеть, пока не возник шквал мазни и чертеж не стал похож на одно безразмерное пятно, а оно не сжалось в малость — первую точку-одиночку, но и эта вершина ответа не отстоялась в бронь, а испустила с тыла вонь, заметалась, распищалась, и машина — сломалась.

Огорченные ученые оцепенели: невзгода! — и, еле успели найти пути ухода от сероводорода!

А сели у Трупа — спели, как у знахаря, глупо ахая:

— Сизенький, впрысни-ка жизни-ка в коллизии!

Но собрали отвагу и написали бумагу для ревизии:

«Результат затрат — низенький. Нам — не по зубам. Жиденько. В зале ощущали тягу. Тут — скользко. Только физики доведут сильную линию мертвеца до конца. Все мы немы без радости от проблемы времени и тяжести и от премии откажемся. На свете — ветер, а в академии — оскудение: путеводитель к безветрию. Спасите геометрию!»

Математики — не романтики: обосновали, потея, причину неудачи деньгами и отторговали у казначея новую, толковую, машину, а в придачу и счета с долгами сдали, и смету оправдали умело, по всем признакам (не чета, сказали, шизикам) — с тем и переслали тело, как эстафету на магистрали, физикам.

7.

Физики — не лирики, да и математика им — дым: таким не важна семантика отвлеченных трасс и величин — им нужна прагматика уличенных масс и причин.

Ученых этого племени необычайно манит тайна света и магнит времени, загадка начала одного и конца всего.

Оттого и посадка мертвеца означала для них не напряжение и постоянство чужих ног и рук, а движение и срок пространства вокруг.

Модная идея гласит, что скорее всего пустота свободно родит из дыр, как красота под щит таит мир, и потому не зарыли Труп в утиле или в дыму, а, как тулуп в мерзлоту, поместили в пустоту. Предположили, что не всякого впустили в вакуум, а инакого, и объявили:

— Если покойник в отстойник родит, он — раскрыт!

Со всех сторон его обступили и на месте застыли.

И вскоре, не споря, завопили — успех и торжество!

Но пророс вопрос: для кого?

Родилась из его волос — муха!

Не всяк динамит так разит в ухо!

— Вылазь, крокодил! — попросил синклит втихомолку и — хрясь! — отбил защелку.

А толку?

Рухнули на муху брюхами, ловили, давили, месили, изныли от усилий, но — упустили. Беда!

И тогда постановили, что открыли новую частицу, готовую явиться из-за границы мечты, из пустоты, и, уточнили, не такую-сякую-лядащую, а живую и летящую в усердии с выделением небывалой энергии.

— Впредь, — устало заключили наблюдение, — не проклятые атомы и газ смогут согреть город, село, дорогу и лабаз, а шорох мертвецов пошлет в полет из пустоты тепло для дворцов и бедноты!

На этой бодрой ноте гордо сообщили о работе в газеты, попросили о заботе и в изобилии получили билеты в аэропорты, на банкеты, курорты и советы энергетиков.

А к Трупу подключили группу теоретиков.

8.

Теоретики, издавая стон, узрели в теле кольцо времен и прошипели, что в энергетике — трюки, а налицо — круговая модель вселенной: цель современной науки.

Мертвец, углядели, пережил конец сил, но возродил разгул, шагнул опять в стремя и навсегда обернул время вспять — айда скакать без границы, как элементарная, нуклеарная, частица и пожарная колесница! А обратный ход часов преодолевал сложность основ и идей бесконечности и означал для людей возможность вечности!

— Отрадный поворот! — сказал руководитель работ. — Прочь, дрожь и провал в ночь! Положь, народ, хоть невтерпеж, год на ускоритель и плоть на полет умножь!

Затем унял шепот и предсказал опыт:

— Чтобы насовсем прилюдно возвратиться, нужна абсолютно стабильная частица — особа мобильная, как птица, но чтобы видна была со сторон и цела, как фон.

— Ну он! — заголосили. — Он! — и в момент — за эксперимент: поместили в синхрофазотрон любимца, нажали на педали и без репетиций запустили крутиться.

С волнением ждали бесценной — нетленной — крупицы.

Сначала верчение развязало на нем шнурки.

Потом — разодрало башмаки.

Затем изорвало в пух носки и в течение двух часов раздевало — до трусов.

Предстояло совсем оголиться, и нетерпение нарастало бегом, а любимца мотало и мотало, кругом и кругом.

И вдруг — симфония дуг, молния и гром!

От накала терминала сломало синхрофазотрон.

И раскурочены позолоченные детали — на миллион!

Ученые — как отсеченные — в стон!

А он — ничего!

Колдовство? Антивещество? Тахион издалека?

Еле достали из обломков, а на теле — ни синяка!

Сели и усмотрели для потомков закон вечности:

— Получается, тот живет до бесконечности и не ломается, кто — ни то и ни сё и не замечает края и разницы, ни с кем не знается и ничем не возмущается, никого не просит и всё переносит, не меняет лика и раздевается без крика, при перекосе не слетает с трассы и не имеет точной массы, кто не очень скорый, зато — прочный, как порочная затея, которую опорочить не смеют.

— Короче говоря, — заключил руководитель, — ускоритель без сил, а прародитель пережил! Каков посыл, таков и пыл! И не зря время — бремя связи: проказит и казнит быстротечно. А вечно хранится — бессвязная частица: безобразный индивид без дела и тело в покое. На вид оно — простое пятно, а говорит без слов, на зов не мчится, под ярмо не стремится, от удара не хиреет, без пожара согреет — само не в себе и ни в чем, но во всем — как в трубе: внутри — везде, снаружи — нигде, и смотри, не смотри — лужа, а сотри — хуже! Мертвец беспечен, как юнец, потому и вечен: кому года — не года, тот живет всегда!

На том и прервали опыт — под гром аплодисментов и топот студентов. И любимцу помешали разбиться от разгильдяйства, и хозяйства не промотали: позолоченные и прочие детали под сурдинку списали, на починку шва синхрофазотрона отстояли у казначея два миллиона, а фантастический Труп взяли за чуб и, лелея, по дружбе передали космической службе.

9.

Но звездочеты не оценили утиля:

— Мертвец — не ранен? Инопланетянин! Для работы запустили! Это — конец! Стоическое постоянство тела — примета космического пространства. Надоело! От ихней пыли — и не вздрыхни!

Поступили предложения:

— Частица — есть, движения — не счесть. Пульнём в бесконечность: притяжение кругом — без границы, а за углом — вечность. Из колодца не вернется!

— К утру — в огнеупорную ракету и — на любую планету! В глухую черную дыру! Подождем за чаем и смету оправдаем вдвое и — закроем план выпуска. А завоет хулиган, что везем в тюрьму, ему — выкуси-ка!

Но эти предложения встретили возражения:

— У нас дряни — что мидий в океане. А субсидий на цикл работ — кот насикал в компот. А ушлем сейчас гада — потом ничего не найдем на показ. Надо оставлять его тут, и подольше — дадут в пять раз больше.

— Ничтожества! Он нас спас, а от вас — грусть и спесь. Пусть весь размножится здесь. Притом спасем для населения закон сохранения.

— Негоже! Кости к калачу — не своя сыть. Запустим без грусти. Но поверьте, я тоже хочу жить после смерти и, может быть, в дым, а полечу с ним!

— Без очереди?

— Не на площади!

Спор стал остер. Известно повсеместно: от дам — гам, от дум — шум, от фраз — газ, а то и ни за что — в глаз, но зал объял и лязг, и шквал дрязг!

При этом и не заметили, как один подлец умело отжал вентили, всадил запал, и ракета улетела, а хлопотный мертвец — пропал. Когда же узрели — ошалели:

— Опытный образец без экипажа — на форсаже!

— Просмотрели! — пропели математики. — Романтики! При засыле упустили! Без цели — в щели и долы!

Скопом прильнули к телескопам, как к улью пчёлы.

Еще бы! Пробы — не рядовые: впервые на орбите — трупоноситель! Трепещите, живые!

Еле углядели светило за помарками в окуляре — яркая точка мельтешила в кошмаре: отрастила манерную ленту, очертила верную эвольвенту, изобразила самолетную бочку, болотную кочку, одёжную щетку, надежную клетку, подводную лодку, модную кушетку, быстроходную колодку, негодную табуретку, голодную селедку, свободную сетку, расплескалась, протекая, в море масла и вскоре — какая жалость! — сжалась и погасла.

— Не вернется запросто, — сдержал вал эмоций старший технолог запуска. — Но — ничего: материал у него веселее пляшет, а идеи про запас — наши.

— Накось-ка! — встрял биолог. — Конец другой у истории: нагой мертвец — у нас в лаборатории!

Пулей рванули в зал к соседу.

В самом деле: от форсажа уцелел и даже помолодел! Прямо из щели и в графике — дал победу космонавтике!

Парадокс? Или он подменен? Или пылью времен занесен в кокс пространства и пережжен для постоянства?

Фон — замутнён, но астрофизики не верили в призраки, да и на бокс конкурентов не позвали — сказали, что налетали на медали и ордена сполна, от неумеренных экспериментов не пострадали, а на свете — не без уродов.

С тем и дали взять совсем утерянного — без документов, но за печать на смете расходов.

10.

Биологи — не графологи: служит им химия — не линия, но сдружены с оружием не хуже, чем космологи, хоть и не ракеты запускали к другим планетам, а получали стилеты из стали и с рассвета до рассвета плоть кромсали.

А бороздить ножом мясо — не гужом бродить по трассам, даже космическим, это — гаже физически: нить к звездам — безнавозна, а наточат клинки и всадят — щенки закровоточат и очень нагадят.

Не всяк может ради идей исполосовать собак рать и по тарелкам расфасовать. А что же сказать о разделке людей? Кожа — не шкура лемура — гладь! А рожа — вот-вот начнет мигать. А если тело с безлесья высот слетело? Как так освежевать — не понятно: а ну как оно — не бревно? Ну как ему — неприятно? Ну как загадочный анахорет — припадочный и врежет в промежность пыром?

И — привет: разлука с миром.

Вопрос — стар, как мат: от роз — аромат, от угроз — страх, а удар в пах — и кошмар, и грёз крах.

А славный воин — не щепка — щит: неладно скроен, да крепко сшит! Тут и умельцы с топорами сами убегут от остова пленного пришельца и нетленного святого!

Однако наука — не безрука, а слизь для шпака — работа, и нашлись всё же доброхоты: робко, но со сноровкой взяли на анализ у подопытной особы крохотные пробы кожи и утробы!

11.

Вначале изучали ткани в чане для дряни.

Капали из пипетки на клетки и писали заметки.

Но в глазах замельтешило непонятными пятнами, в глотках запершило, а в мозгах, заорали, ощущали шило.

Признали, что в ошмётках — сила, что она рождена — к худу, и — обменяли посуду.

Упаковали детали рвани в стакане без щели.

Смотрели — с содроганием, дыханием — грели.

Но грани стекла от тепла запотели, и не узрели наблюдатели ни следа от неприятеля — ни итога проб.

И тогда положили кусок утиля под микроскоп.

И — испустили трели, как под ногтём — клоп:

— Не одинок старикашка, на нем букашки, много ног!

И запели убого эхом:

— Хранится — кусок, а разделиться — смог!

Сразу углядели разницу между неделимой частицей и бывшим, но остывшим человеком:

— Зримо разлагается на заразу под светом!

Удар кастетом по невеждам и авторитетам!

Стар дохляк, но притворяется нежным, чтобы плодить прыть и особу свою в семью вживить!

Овин для мужчин — показателен, но как быть испытателям? Как внедрить почин первооткрывателя?

Мертвого лечить — не черствого мягчить: букашки, видать, с секретом — промашки б не дать при этом!

Да и тяжкая у судьбы чересполосица — не хочется опростоволоситься. А коли власть над смрадом гнилых взять, надо не в гробы их класть, а на волю вынимать! И понимать, что воскресение покойного населения — достойный фронт работ для академии и оплот для державы!

Не избежать и премии! И славы!

12.

— Программа — замечательна! — взвыли испытатели и прямо в лаборатории, у бадьи с утилем из зайчаток, не сняв перчаток, среди щеняток под блюдцами стремглав обсудили теорию эволюции.

Гениальные идеи заносили в протокол, лелея ореол отваги и не жалея копировальной бумаги:

— Пик живого — поголовные любовные сношения для размножения снова и снова. А дохляк — не мастак: сник, обмяк и не стояк ни так, ни сяк — лежак, а не рефлекс.

— На нем, как на почве, прочие растут. Днем и ночью тут — секс.

— Скотство заразного. Соитие паразитов. А развитие — воспроизводство разума, а не термитов.

— Сам потух и стих, но — не термит, а горит его дух в них, как металл в переплавке. А нам тотчас не говорит всего. Не умнее ли нас его козявки? Завещал идею рациональную — не анальную. Кто разгадал? Никто.

— Букашки с программой — рубашки без лица. Малявки-невесты без мамы и отца — тесто на дрожжах мертвеца. Зачах, а от него — спасительная нить эволюции. Надо не иронизировать, а стремительно расчленить сирого и проанализировать его взгляды и конституцию.

— Не надо. Разница — непреодолима. Кто одинок и ни с кем не знается, не размножается. Зато сам — вселенная, срок которой и мера не постижимы совсем, как у точки. Не бренная, там, химера из сора, а неделимый дух — одиночка в оболочке из мух. Не нам, скоротечным, братцы, с вечным тягаться!

— Но если он в плесени такой, то кой-какой полезный ген отрежем на обмен людям, а продадим — и урон возместим, и чуму болезни победим. Старый будет молодым, тухлый — свежим, пухлый — худым, поджарый…

— Поджарый — прежним: ему — не дадим!

Протокол явил истории и пыл, и раскол аудитории!

Потом в нем — фраза и обрыв — конец рассказа:

«Призыв к любви от визави мертвец услышал и ползком по сукну осторожно пролез наперерез к окну мимо хранимых в нише тел и исчез — возможно, улетел».

Момент — не светел, фрагмент — рудимент легенд и фермент книги. Никто не заметил интриги, зато позже для морали и от скуки повторяли:

— Похоже, одна кандидатка науки украдкой обвязала останки веревкой, ловко, помалу, из-за окна смотала на санки и умчала. Им научный рефлекс — докучный дым, а секс со святыми мощами — на вымя пламя!

Факты — без такта, но выходило, что для кого-то работа с вечным — по силам, а для кого-то — человечья встреча с милым!

XV. ЛЮБОВЬ И МОРКОВЬ

1.

Привадить взгляды мужчины надо на пряди, кудри, наряды. Можно и осторожно припудрить морщины и плечи.

Для слуха интересней песни и речи в ухо.

Для кожи дороже ласки — от пляски до встряски.

Нюху аромат желанней, чем стихи — и старуху молодят крем и духи, а запах полей для азартных ноздрей жеманней импозантных, но затхлых кудрей.

Ну а кто на вкус сладок, как настой ягод в росе, на все сто — успех: и простой трус падок на тех.

Но какое искусство пленит мертвечину: мужчину без чувства, на вид изгоя, гранит на ощупь — святые и холостые мощи?

Расскажет и вековая хроника, что даже роковая любовь не будоражит кровь покойника.

И всё же, похоже, мастерицы окаянного распутства умело находят в природе бездыханного тела шестое чувство, какое не снится, как пять, живому: потакать безотказно половому соблазну.

Останки взыскуют, не чуя приманки!

И допускают, не лаская и не тоскуя всуе!

Но где у них тот орган, чуждый восторгам живых, что везет без напасти до высот страсти?

В езде нужно машину или круп, который скачет, как свора собачья, но суровый труп — не фартовый мужчина, а половой акт — не пищевой тракт и не почтовый, и везде так, а не иначе — по борозде и задача!

Разве с телом не любая часть умирает?

Или страсть оживает не в отдельной язве, а в беспредельном целом совокупного трупного чувства — не доступное шустрым, понятное безвозвратным искусство?

Или любовь сама — и кровь, и тело, и слово, и дело, и людская тюрьма, и полая вселенная, которая надменно впускает не любого, а того, кого захочет — живого и не очень?

Или прыть мертвеца-сорванца — идиллия и маска? Безобразная сказка преступной пробы, рассказанная, чтобы скрыть насилие над трупной особой?

У людей безответное соитие — запретное событие: судей власть грозит вчинить тюремный срок за такую страсть.

А втихую сломить недотрогу сложно и носорогу: вид — смиренный, а завопит — истошно, а ненарочно и клинок вонзит в бок.

А покойника любить можно спокойненько: лежа не побежит, не доложит, не возразит натужно, не нужно разрешения и не лукав: не затаит мщения за ущемление прав.

Заключение — простое, оно — не густо, но не глупо: для развлечения шестое чувство заведено у трупа.

2.

Школьница полюбила Труп с первого взгляда, без затей, так, как надо: изо всей силы, без остатка, до бессонницы, до нервного припадка. Решила, что люб, и наточила зуб!

Когда он слезал с фалла, перепугала квартал: визжала, скакала за подмогой и рыдала дорОгой: «Беда, беда!» — и стон стоял, как лебеда.

Спущенного забросала егоза цветами — недостатков не замечала: руками защищала глаза от осадков и выпрямляла у скрюченного ноги — не святым считала, а своим и убогим.

Помогала пеленать его и заворачивала в прозрачное покрывало, как мать в одеяло — своего невзрачного первенца, как орлица — незадачливого птенца: нежно и с надеждой, что согреется, проспится и оперится.

Неуклюже, локтями и ногтями, отбивала мертвеца от скандалов и стужи, от досужих нахалов и старух, опахалом из кружев отгоняла мух, вливала в бездыханную глотку целительную иностранную водку, и хоть не помогало, снова и снова оживляла сомнительную плоть: и зельем, и словом, и минутным весельем, и девчачьим беспутным плачем.

Когда же ученые повезли тихоню в поклаже на пытки, сиганула в погоню, как стрельнула в собак из дула зенитки. Ноги недотроги, как отсеченные, едва ли до земли доставали: так мелькали.

У дворца наук школьница до последнего момента, как невольница — мук, ожидала конца болезненного эксперимента и при этом немало досаждала студентам и ассистентам: давала советы, хватала за плечи, бросала предметы, держала бредовые любовные речи, дрожала усталым телом, словно рожала, отбивала руки увесистым кастетом, скрежетала антикварным кинжалом, неровным фальцетом пела сонеты о разлуке с месяцем, регулярно завывала и коварно угрожала повеситься.

Вдруг узнала прелестница об отлёте подопытного!

Спала с лица, обежала круг, пропищала с крыльца:

— Врёте, пустомели! Не упустили, простофили, а сонным сгноили безропотного!

Помахала портретом, припасенным заранее, и упала — потеряла сознание.

Еле успели — подхватили и порадели.

Посмотрели со светом на фото, и кто-то признал птичий овал лица и воротник модного инородного певца.

Со смехом пропели:

— Потеха! Девичий идеал — двойник мертвеца!

Под улыбку пожурили девчонку за ошибку в стиле, проводили в сторонку и — отпустили.

Первая любовь Трупа прошла глупо, как неверная стрела, что легла без проку: не в бровь, а сбоку!

3.

Кандидатка науки умирала от скуки, недостатка внимания, нехватки уважения и избытка унижения. Коротала дни и годы, как улитка в тени природы. Знания постигала в точности, но изнывала помалу без прочности — рыдала и рыдала в одиночестве, и жалость проливалась меж икрами — литрами.

А причина обветшалой кручины — мужчины.

И студенты, и ассистенты, и ученые доктора, и утонченные профессора презирали задатки и отягчали печали кандидатки — избегали вселенской страсти по ее женской части: не догоняли ее без оглядки, не распевали у нее под окном, не таскали ее на руках — ни днем, ни впотьмах.

И сутки протекали — в жутких тонах.

И вдруг — несут в лабораторию на опыты мертвеца.

Тут вокруг — теории и хлопоты у образца.

А она стояла рядом, у окна, отделяла от собак сало, увидала и — в испуг! Резала, как нетрезвая, кое-как, на зигзаг зигзаг, а взглядом гадала:

— Друг? Враг?

Оскал был мил. От края до края. И не лаял, не хамил, не хаял, не стращал, не воротил брезгливо морды и за рёбра не кусал — красивый, гордый, молчаливый, добрый, как и надо у самого идеала — услада!

И признала, что хочется и впредь иметь его рядом.

И пропало одиночество.

И стала жить рада.

И заиграла прыть и кровь.

И поняла: пришла любовь.

И зажгла — до зла!

Привлекла кандидатка догадку, напрягла силы, крякнула и — утащила своего любимца украдкой из зверинца, как оракула из храма.

Приволокла его домой, уложила в кроватку, нарекла: «Мой» — и застыла, как мама.

И заморосило из глаз, и мерно полило ручьем — нервы у всякого, даже у пролаз, не замажешь суриком.

И плакала, плакала, плакала — и днём, и в сумерки.

Залучила — дуриком, пригласила — в водоём!

Но — на верный экстаз: в первый раз — вдвоём!

4.

Счастье — ветка: цветёт редко и ждёт ненастья, а вот ненастье — и едко, и клетка для счастья.

В полночь к кандидатке позвонила соседка:

— Здрасьте-здрасьте!

И без оглядки предложила помощь:

— Уловила за стеной вой. Жалко! Цела?

Но у дверей нахалка грудей не теребила — вошла:

— Мило! Картина! Перина, а на ней — мужчина!

Кандидатка возразила гладко:

— Не дышит. Хворый. И к ходьбе — не скорый.

Соседка метко отразила:

— Тише! Услышат и — в тюрьму. Ну и ну! Возьму к себе — подниму. Приму вину.

И — хлоп кандидатку в лоб, шлёп — по подбородку, схватила в охапку находку и — наутёк:

— За мертвеца ответ — строг, суд — жесток: до конца лет дают срок. Всяк сурок — шмяк в силок! И мыкай!

И — поволокла мешок с уликой.

На прощание изрекла от угла назидание:

— Счастье — огурец о двух концах: отчасти — свежий, как нежный юнец, а смежный конец — сух и зачах.

5.

Соседка — не собака и даже не корова: редко, однако, скажет слово. А доброе слово от живого — сдобные крошки: и неоплатно, и кошке приятно. Собаке за драки — не кровать, а плеть, а соседку за беседку — не сметь драть, а жалеть, и не пороть за обиду, а прощать — хоть для виду. Стена — ерунда, коли беда поневоле одна.

Соседка у кандидатки была хороша собой, как коньячная конфетка, прозрачная накидка, маргаритка у рва в бурьяне, сладкий зверобой, пастила, черемша, прибой, синева в тумане и острова в океане.

Мужчин она любила без числа и кручин — не для добра и ремесла, и не за чин, а без причин — милых и постылых, с утра допоздна и с ночи до рассвета, очень и не очень, насилу и без силы, от зимы до лета и от лета до зимы, с марафетом и без сурьмы — на севере с клевером, на юге в круге, на западе в заводи, на востоке в осоке — любила с пыла и в браке, и в буераке, и в бараке, и в маке, и в ароматной мятной мороке, и в томатном соке.

И доцвела маргаритка от мужского избытка до простого помела. И самцы-шмели цветком весенним, подлецы, мели и полы, и углы, и дом, и сени, и двор, и забор, и проезжую дорогу, и бугор за селом, и бурелом за бугром, и медвежью берлогу, и бродяжьи, на слом, постройки без койки, а потом, и не редко, даже и помойки.

И сказала однажды конфетка, устало шурша фантиком:

— Мужчины, дурачины и трусы, едят меня без огня и вкуса. А где душа и романтика? Где кандидат на смелость? А слад сердец? Слова наугад! Натерпелась. Везде — скороспелость. Конец!

И опустилась синева тумана покровом на милость другого дурмана, но не мужского засова в натуге, а покусилась — на услуги подруги.

И погрузилась — в вихрастые страсти вьюги.

И кружилась, кружилась — полгода, но истомилась в круге без исхода — испросилась ввода.

Поцелуями не напилась и однажды, а скопилась — большая жажда!

И вихри затихли — распростилась за постылость:

— Похоже, а не в охотку. Струями насыщают не кожу, а глотку!

И не ради слова, а дуря в досаде из-за полового изъяна, полюбила соседка без труда, как звезда экрана, несмотря на противность — журя хоря, хмыря, за рыло — всякую мягкую живность: малолетка-барана из стада, предка-гамадрила из зоосада, осла из села, козла на даче у соседа и в придачу — с тылу — муравьеда.

Ласкала, как киса, и непоседа-лиса из лога, и насилу, понемногу, из-за оскала, бульдога, а раз довелося напоказ и лося — чуть не откинула от милого копыта, не отбросила колёса — жуть была зла и сердита! И не скройся!

От такого большого лиха и стыка трусиха иногда отдыхала: протекала череда от велика до мала.

Любя, запускала в себя из стакана и таракана, и мотыля, и настойчивого шмеля, и кольчатого шелкопряда, и цикаду-кобеля для припева, и весеннего жука, и червяка, и паука для плетения плевы, и махаона для вентиляции лона, а в прострации шало принимала на ура вдвоем с клопом комара-гнуса — для взаимного интимного покуса.

Но изныла и от мелкоты:

— Деревенщина! Им бы — в кусты, а не в женщину!

Приручила и две рыбы, но в голове мутило, пока, скребя без сачка и грузила, из себя ловила.

— Плавники, — заскулила, — шутники. А толку? От иголки — колко, а не сладко. У бабы не игла в цене! Дала бы вприсядку и волку. Да мне бы на потребу естеству теленка, жеребенка, медвежонка. Ну хотя бы дитя кабана. А живу — одна.

Наскучили шалунье дремучие игры, как обезьяне-плясунье тигры. Зверьё мелькнуло в неё светом в тумане, а столкнуло — пируэтом в болото, к нечистотам и дряни. И от живого зверинца потянуло к гостинцам другого рода и звания: к предметам без дыхания.

Ловко привернула для ровного любовного хода ножку стула, ложку, шишку, морковку, кочерыжку, сигару, стеклотару, дуло автомата, сопелку, стрелку реостата. Приторочила от скуки и прочие штуки. Теребила их, как родных, и твердила, как считалку:

— Было б мыло. И походило б на палку.

Но и от них получила не розы и грёзы аскезы, а занозы и порезы, и из-за колотого зачастила на смотрины под колоколом полога у мужчины-гинеколога.

Схватила штуки в руки и сложила за балку на свалку:

— Человечье, — рассудила, — калечит натуру духа — в ухо щебечут: «Потаскуха!» — а в итоге при встрече ноги на плечи и — за дело. Надоело! Нечеловечье увечит фактуру тела — не шутя и равнодушно, хотя и послушно. А в одиночку езду доведу до точки!

И объявила конец секса: ни мужиков, ни подруг, ни синяков, ни мыла. Остановка! Ни куличей, ни кекса — чем не голодовка?

И вдруг — мертвец, совсем ничей!

Обновка!

6.

С Трупом маргаритка расцвела, как с мастером.

Словно скала, разрисованная фломастером.

Не приставал, как шакал. Потным животным крупом не приминал. Улиткой не вползал. Не кусал мухой. Не звал потаскухой. Не раздирал ничего ни шишкой, ни кочерыжкой. И ко всему, разглядела, околеванец — тихоня, соня, красавец!

Вела его холодный палец по своему телу свободно, куда хотела: вертела туда-сюда, от уха до пятки.

Играла в прятки — скрывала под одеялом недостатки:

— Прыщи, мертвуха, не ищи!

И не искал на коже ни прыщей, ни клещей, ни пятен — похоже, не нахал: осторожен, надежен, деликатен!

Ласкал не смело, но умело — сама, юла, радела.

Не робела — млела.

Была без ума, когда обняла: ото льда его тела вскипела — торжество без предела.

У океана звезде — везде ванна: и в волне, и на дне — вполне нирвана.

Но один предел цел был и гасил пыл.

Он в нее — не заходил.

Неприятно!

Не господин, не зверье, не махаон, не гадина — понятно. Ну ладно, отрадно, что щадил от бедствий: без ввода — ни ссадины, ни последствий, ни приплода. Но охота пуще заботы — сущая рвота без исхода.

Рыдала искренне. Терзала неистово трупное — изгрызала неуступное. Трепетала от накала и искала, как истину, пустяк: фистулу, стержень, стояк. Рыскала под одеялом, от вина и атак не свежим, как волна между скал по пути на стрежень.

А он — допускал. Не верещал: «Вон!» и «Отпусти!». Молчал — помогал найти.

Взвизгнула козой — брызнула слезой: капризная игрушка — под подушкой! От подручной овощной любви в одиночку в ночной сорочке — морковка. Завяла, в крови и слякоти — неловко! Но в морозилке, в корзинке, другая! Дрожащей рукой достала и, называя нежным, привязала веревкой к мякоти надлежащим стержнем.

И не стало предела. Встала, села, встала, села, встала, села. Потеряла пострела — пересела, Повертела — наверстала. Села, встала, села, встала, села, встала. Сто и сто и сто раз! Постонала и достала что хотела: нарастало, улетало, прилетало, зависало и — приспело. Экстаз!

Упала на Труп устало, словно душ ледяной принимала.

Запела неровно:

— Муж мой родной! Люб! Кровно!

Отпустила — загрустила:

— Как? Мой милый — ничей? Казенный? И отнять могут? Мрак! В дорогу!

И быстрей, быстрей — прикрыла кровать от зевак и — заспешила оформлять законный брак.

XVI. НЕУДАЧНЫЙ НОВОБРАЧНЫЙ

1.

Клерки и юристы не облизали конфетку.

Нервно сказали разное:

— Нечисто.

— До первой проверки на просветку.

Лица вытирали от пота:

— Работа — грязная.

— Чтоб на вони жениться? Едва ли. В гроб, но не в койку. Даже в законе об этом — пусто.

Она же стойко напирала на идеалы:

— А чувства? Проверяла — задеты. Весна — не сон. И он — не соблазнитель: ему по плечу — семью.

— Плоти нелюдимых хотите? На скамью подсудимых?

— Не хочу. И ко всему не найдете статью.

Листали огромный брачный кодекс. Кивали на мрачный уголовный розыск. Кричали петухами, стучали кулаками, сучили каблуками. В содружестве вступили в спор о супружество и гнили:

— Вздор! Трупы — вещи, а не мужчины.

— Пустяк для причины. Мне лучше знать, глупый. И стать — в цене, и дерёт похлеще вас. Сущий класс!

— А как тогда насчет детей? Плодоносит?

— Не пёсик на пляжу! И не спросит, чей, когда рожу, доносив. Совсем не ревнив. И чем мертвец — не отец?

— А разложится кожица до скелета? И брось на авось?

— Погожу до конца лета. Сгниет — на развод. А, может, кость у мертвеца даже кожи глаже. Ласкать — не строгать. Не люди — судьи: кровать!

— Будешь сдирать шкуру и ублажать натуру? Держись, мамаша, отпета!

— За это не осудишь: наша, личная жизнь. Не лезь!

— Неприличная. Оставь спесь. Представь явь: с тебя любя сдерут на плечи грудь.

— Забудь и во сне, плут. Отвечу — покалечу. А мне он не возразит. У него — щит: ничего не заболит. Защищен и к врачу не побежит. И не внове мне любови ни с костью, ни с тростью: покрутила и мило впустила! Хочу — верчу, хочу — волочу без страха. Способы траха для особей в браке не описаны в законе: бесчисленны, как раки в затоне, сайгаки в загоне, кони в поле, собаки на воле и драки в зоне.

— Союз без препон опасен. Шлюз в разгильдяйство.

— Живем совместно и честно вдвоем ведем хозяйство, бережем капитал.

— А он? Обещание дал на брак? Пассия — но закон.

— Молчание — знак согласия.

— А подписать, однако?

— Не замать! Он — не писака, не критик: обречен на кровать — паралитик! Замолчали.

Стали мычать о своём.

Ждали: донимали не мытьём, так катаньем — рисовали на ватмане озорной мужской прибор с серпом наперерез.

И опять, как в начале, крючкотвор полез в закрома.

И снова листали и так, и сяк тома предписаний.

И вздыхали: ни слова — о работе плоти, ни слова — против таких бракосочетаний, о каких не слыхали и сами — с мертвецами.

Пошуршали усами, порассуждали о сраме и разгуле, покричали, постучали, в гаме устали, пораскидали мозгами, прошептали под часами о другом визите и — махнули руками:

— Бегом! Везите!

2.

Простота ритуала напоминала, что высота идеала без винта поднимала и без болта держала, а у кота и без хвоста — до ушей запала на мышей из подвала.

В конторе суженная представляла жениха в кресле для больных («умница с горя в стрессе затих»), оберегала, как курица заслуженного петуха — от своих запасных, и без труда сказала «да» за двоих.

Кольцо на мизинец неуклюжего супруга юла надела умело и туго, а любимец на лицо был мил и не возразил.

Свадьба Трупа прошла не скупо, но скромно — надомно и экономно: молодых ждала не усадьба для пира, а от угла до угла квартира, и не плоды на попойке, а зады на койке — теста невеста не пекла, сала для стола не доставала, а на горячее подала промежности и телячьи нежности под одеялом.

Гостей — не звала: новостей — не желала.

Свидетелей брака — не заметили.

Однако в сведущих газетах написали о нем с огнем и удачным портретом новобрачных, беседующих в зале в положении стоя, — напускали тень на плетень и намекали: герои!

Продолжение — простое.

На следующий день мертвецы-молодцы разогнали лень и осознали свои права: заявки на размножение подавали едва умирали. Документы на укрупнение семьи повсеместно оформляли клиенты-невесты.

Не избежали и давки, и драки из-за справки, и скандала, но и торжествовали — немало.

А зеваки поздравляли — горячо:

— Браво, — кричали, — молодуха! Трах — не злодейство!

— И еще меньшинство отстояло право на естество и семейство!

— Тело без духа очленело! Ах, уело!

3.

Брачная ночь — вино натощак: и игристо, как монисто, и невмочь, как мрачное убийство — для гуляк.

Но если супруга — мастерица, оно превратится в песни, кино и гостинцы для друга и любимца.

Превозмочь в трупе природу — не воду в ступе толочь!

Разве мог новобрачный перед смертью и мечтать о любовной круговерти, а не ворчать о подхваченной гнойной язве между ног и не скрежетать зубовно из-за потери надежды на удачный итог?

Печать воздержания на покойных членах — наказание для тленных, не достойных утех страсти.

К счастью, не для всех.

Кончина — причина молчания, а не безбрачия: утраченное слово — дым, лишай — пустяк, значит, вступай в брак и — снова любим!

Так поведал бы Труп соседу суть про победу, будь не скуп на беседу. А налег бы на свой слог, смог бы раздуть и такой эпилог:

— Два весла гребли от земли без сна. Лодка гнили резва — ходко несла. Зелье веселья испили сполна. Мгла с утра — гора похмелья и зла.

4.

Спозаранку молодая жена одна убежала из дома в парилку: истома была тяжела — удалая рука не держала вилку.

Беглянка наверняка не ожидала сюрприза от супруга: поцеловала в рот, постучала по темени и скулам, повернула на живот для досуга и одеяло натянула книзу туго.

Но дохляк — не хряк и не марал: он времени на сон не терял и не чесал пупок о шлафрок, а за услугу и заботу взял девизом вызов и преподал урок.

На охоту за ним вышла без испуга лучшая подруга жены: седая, как дым, и худая, как дышло, не снимавшая полинявшие штаны смуглянка — измученная от вины лесбиянка. Хулиганка резво пролезла в форточку, на корточках подползла к любовному ложу и не по-доброму изрекла:

— Положим, я — зла. Но не подлянку привезла. А слава твоя на стороне покоя не дает мне. Акванавт, космонавт, пришелец из вечности. Налево и направо народ до бесконечности поет такое о тебе, что я — не в себе. Умелец, я — не королева, но — твоя. Ты меня попробуй, не кляня. Красоты до гроба не забуду. Дорогой, успокой паскуду!

И так уговаривала, как приманивала зарево, мак заваривала, настаивала с маревом и варевом отоваривала.

И одаривала — не скупо: и словом, и ароматом, и щупом, и зовом, и снова прихватом, шлепком и щипком, и снова матом — для экстаза, как с солдатом, — и врозь, и сразу.

У Трупа на проказы пролазы не нашлось ни упрека, ни намека, ни смелости, ни газу: одеяло летало, как по заказу, и над животом, и над тазом. Бедняга был без сил и сменил присягу верности на пыл.

5.

Злая измена нередко гнездится, не взирая на лица. Предатели и шпионы непременно готовы нарушить и слово, и законы. Чтобы разрушить устои, разведка внедрит внимательные глаза и уши и во дворцы к наследным правителям, и в трущобы к бедным жителям, простое снабдит двурушным, игрушки — взрывателем, тормоза — ускорителем.

Мертвецы — наиверные и примерные патриоты.

Зато семья таит и красоты, и нечистоты, и тот, кто в нее войдет, — динамит: и свое взорвет, и счеты сведет, и наследит, не глядя, и, как свинья, нагадит. В тихом омуте — рачьи норы, в диком топоте — мрачный норов, в брачном опыте — вихри ссоры.

Свободный мертвец — не изменник, семейный — негодный подлец: коварны не гены наследства, а стены соседства.

По данным прокуратуры, из пены фактуры можно непреложно изъять пять, и не меньше, причин для измены мужчин, женщин и агентуры:

— эгоист, как артист, благонамерен и игрив на любой мотив и вой, но верен — на свой;

— тому, кто влюблен, приказ — ничто, указ — не ценность, и не верность ему — закон, а ревность: страстью стреножен — в напасти не надежен;

— трус — не щит, а гнус: под страхом ножа и шантажа дрожит шкура и прахом горит агентура;

— книгочеи для идеи освежуют и свинью, и семью, и чужую банду, и свою команду;

— падкий до наживы, как лживый педераст, на взятки горазд: и своих предаст, и чужих, а если — честный, то, скорбя от нехватки десятки, продаст и себя без остатка.

Факты — упрямы и по живому режут, как терракты — аэродромы, храмы и манежи.

А по мертвому и гнойному?

Гордому и покойному чужды и финансовые нужды, и идеи, и испуги, и романсы для подруги, и затеи эгоиста — чист в тон, отрешен и не сноровист он!

Однако забияки — во всяком бараке.

Неподсуден — насовсем, в разведке будет нем, на коже — ни дрожи, сил — не затаил, а соседке — удружил!

Отчего же изменил?

Какая такая у мертвечины шестая причина?

По загадке — и отгадки.

Либо у него в гуще всего — особые трупные мотивы, не доступные узколобым живущим — красивые и крупные кущи.

Либо мертвец — не глыба, а хитрец и нахал: внятно клятву ни в момент не давал и документ — не подписал: не агент и — привет!

Так-то: ни люди не осудят, ни факты.

А без ручательства нет и предательства!

И упрек для него — ложь, а не урок: не зубастая вошь, а несчастный — ни в кого! — плевок.

6.

Вернулась новобрачная домой — не улыбнулась от удачной парной, а согнулась: за бедой и — сутулость.

Что за вид! Поза — стыд, пожитки — в беспорядке, недостатки — в избытке. Занавеска мерзко дрожит. Ножка стула сиганула на софу. Одеяло, как окрошку, разметало на шкафу. А морковка, ах, плутовка, бах и — наверху: влюбилась в сырость и прилепилась к потолку!

Молодая осмотрела, приседая, тело и — остолбенела.

Провожал хребтом — повстречал животом.

Не очнулся, мертвуся, а перевернулся!

И поджал, нахал, колено — ну и сцена!

Рассвирепела, засипела и взревела, как сирена:

— Ну и дела! Измена! Да я — тебя…

Но взяла себя в руки, и до драки не дошло: врезала по первое число неверному в браке, не побрезговала ничуть и за муки плюнула в любезного, как в бочку, засунула ноги неподсудного в брюки, грудь — в сорочку и кое-как в пиджак, одеяло постлала на кровать, нахала затолкала под комод и в итоге побежала подавать на развод.

7.

Поход на развод оказался длинным: юла плыла под ливнем переменным галсом и юзом — вдовела и очень спешила покончить с паршивым и бренным грузом — омертвелым семейным союзом.

— Из бассейна скакали по лужам? — сказали бюрократы при встрече с усмешкой. — На канале в сеть попали? Водица струится в течи на покатые плечи? Но почему со спешкой? Неохота на работу? Бойко заболеть и — млеть к своему в койку? От ненастья продлить нить сладострастья?

Молодица — им:

— Хочу разводиться. В дым!

Стали веселиться:

— А к врачу?

— Сдали мочу?

Встали. Прижали. Потрогали понемногу и — обняли:

— Почём внаём шали и ситцы?

Дали ей вцепиться, но рисковали, играя, от затей намочиться и с резвостью отбежали, вытирая лица.

Затем, как фен, осушил всем пыл обмен любезностями:

— Дурдом! Растакая маета!

— Мокрица!

— Клевета! Судиться!

Стали торопиться в деталях объясниться:

— Не разведем. Сбережем здоровую семью — не корову и свинью. Терпение украшает и повышает народонаселение.

— Продажная бумажная сыть! На кой ляд к вам, супостатам, ходить вброд взад-вперед? Свой срам бередить?

— Не фея! Нога — не лопата за сараем, не кочерга за плетнём — подождём: не заржавеет, не растает под дождём. А мы — не черви и угри: до зимы не уползём. Приходите, посетитель, к нам на приём через три месяца вдвоём, в любую погоду, и отвесится вам вчистую: и свободу даём, и в добавку — подмахнём справку.

— Судьи ссучены! — устало закричала молодожёнка. — Вздрючены, как скутеры в излучине на гонках! — и застучала грудью о компьютеры. — Возня! А у меня — напряжёнка!

— Ах, — сказали, — на губах пена. Отчего? Падучая?

— Ползучая — от него — измена!

Замолчали — изумленно. Прошептали — наклонно:

— От чучела! Видали?

— Едва ли.

Полистали закон. Почитали и — захохотали. Смешон?

Проворчали, что рассказы о разрыве — сердцу дорогие, но — не в перерыве, и — убежали в дверцу.

Но сразу пристали, и с наказом, другие:

— Наша задача, мамаша, вашу семью за семью печатями и печалями сохранять, и не иначе. Намотали нить?

Она, плача, — о сокровенном, об утрате:

— Вина видна. Его трахали. Морковь в томате с хреном втемяшили. Педераст! Горазд на любовь в таз.

— Ничего. Страхами вашими не пугайте нас. Отлюбится, как ничья собака, и с улицы — в норку. Ссутулится до головы, а вы ему — порку.

— Я — узница брака. Не пойму, почему безобразие.

— А муж? А детишки от него? Оказия!

— Ну уж слишком! Ни одного. Страсть — не в масть. Не тот сорт. Он — ужасен.

— Тем паче. Значит, аборт. И без проблем. Но пассия — закон отчаяния. А он согласен на развод или как?

— Молчание — согласия знак.

— И не придет?

— Для чего?

— Для совместной подачи заявления ввиду известной неудачи совокупления.

— Нет его. Скелет — от него. Умер в чаду раз врата. Макака! Труперда!

— Без мата! А когда?

— До брака.

Зажужжали, как зуммер в накале.

Прервали увещание — организовали совещание.

И разбирали нити событий с такой суетой, будто в сите с водой ковыряли кому-то гной под задней, складнем, ногой тупой иглой — будто в корыте пиявку гоняли метлой.

Потом шепнули:

— Мамуля, умерьте пыл и спешите домой. Принесите справку о смерти: «Почил живьём семейно». Поверьте, с врачом подмахнём келейно. За жалость.

Намеревалась уйти, но по пути задержалась:

— Мертвый бессмертен и впредь не может умереть.

Кивнули мамуле:

— И что же? Не гордый! Прыть ему не возвратить. Почить — не жить: почему не повторить? И не надо даты. Мы не бюрократы. Берем за труды без труперды. И за награду по причине кончины без кутерьмы разведём. Бегом! Ждём!

И побежала неудачная новобрачная под дождём обратно.

Скакала по лужам азартно, промокала и утопала хуже малой шавки и повторяла многократно, у каждой канавки, важные детали справки:

— Живьём подлеца и без даты.

Но — опоздала: забрали мертвеца в солдаты.

8.

Армейского наряда супруга не застала и семейственного друга по одеялу потеряла заочно, но прохожие рассказали, что видали сами и, похоже, точно:

— Вначале кричали ртом, потом стучали кулаками, потом сапогами и прикладами, потом задами и снарядами взломали двери, силою взяли твоего милого с его покрывалом, пробурчали, что не звери, а надо, передали объяснительную, что «призвали на действительную», и — умотали от взгляда.

От потери тела и одеяла молодая зарыдала до упада.

А встала — седая: побелела прядка волос.

Едва живая полетела к бюрократам — спела вопрос:

— Вдова я солдата или солдатка?

Встречали всерьёз, а услыхали — захохотали до слёз.

Затем разгоняли печали: поздравляли, целовали.

И отвечали совсем юридически:

— Пропадёт и не придёт год — развод автоматически.

Умирали от смеха над такой семьёй:

— И жене твой — не помеха, и стране — рядовой!

Искали повода для встречи: обнимали за плечи, мяли бока и не отпускали без довода и — пикника.

И вечером в столовой у новой доверчивой крали организовали крючкотворы сборы — проводы призывника.

Пили за бойца, скорбели о теле мертвеца, били бутыли убойно, пели нестройно:

— Супругу — командировку, супругу — наизготовку!

Грассировали, режиссировали, бисировали под балалайку, вальсировали.

А красивую хозяйку — массировали, массировали, массировали и — изнасиловали.

9.

БАЙКА ПОД БАЛАЛАЙКУ

Любовь со смертью вместе кружат —

Пьют кровь у жертвы на ходу.

Одна жена избила мужа

И так повесила в саду.

«Тут, милый, весело!» — пропела

И зажила как никогда.

Но вот назад пришла и — к телу:

«С тобой — разлад, одной — беда!»

Сняла и — в крик: «Встань, дрянь! Сник было,

Под грушей слушая щегла?»

И жердь взяла, и мужа била,

Пока слегка не прилегла,

На тело харкнув жаркой кровью.

Умело дружат смерть с любовью!

XVII. РЯДОВОЙ НА СТРОЕВОЙ

1.

Война без трупа скупа, как черпак без супа, тропа без уступа и старшина — без пупа.

Славный боевой путь уготован тому, кто ничуть не живой, зато равный по уму, обмундирован с головой и при крике «аврал» встал в строй, как великий герой, исправный собой.

Если ты — прах, не уместен страх, и нечего терять от суеты в любой сече, если заранее изранен и изувечен смертельно, зачах неподдельно или в срок залег в кровать и усоп постельно.

Покойник — такой призывник, какой не сник в лихой миг на бойне и без троп зовет следом за собой: вперед, на штык, в окоп, в сугроб, в сарай, к победам, в неравный, но главный бой, в бедлам к врагам, давай, не отставай, занимай посты, задавай перцу, под песни о чести, доблести и мести без робости мости на пути мосты гордости, шпыняй в сердце, бей скорей по морде и в печень, не забывай поминать при аккорде мать и стрелять картечью, и не разевай рот на тех, кто мрёт, — за то и успех придёт, и орден обеспечен.

Труп на войне бесстрашен, как щуп, и послушен ранжирам, и тем вдвойне люб всем командирам. Не двурушен, служит не нашим и вашим, а приказам и диспозициям. Чуждый сарказмам и амбициям, не спесив и не прихотлив к амуниции. Не соплив в неудачах, не судачит, не тужит на пожарище, дружен с товарищами, последнее отдаст при разделе довольствия, не продаст для отменного удовольствия ни военного секрета, ни продовольствия. И в деле — не балласт, а в атаке усерднее тыловой собаки и крысы. Не бежит ни от свежей ракеты, ни от пули, ни от заезжей прифронтовой игрули — актрисы. От ружей и пистолетов прикроет собою, как щит, и не хуже бронежилетов. Пот у него не льёт, а обиход и мастерство — блюдёт. Не рвёт кому-то стропы у парашюта ради шуток и за старинную обиду. Не подает виду, глядя на минные тропы, шхеры и гниду. Не краснеет от мата офицера и не крадет из ранца у солдата-новобранца. Не уползет, синея, в сортир, если треснет взрыв, не дезертир и в плену не болтлив, не запоёт: «Прости несчастного!»

И почти яснее ясного: без бледного мертвеца войну не довести до победного конца!

2.

Взяли его без признаков жизни, но никого не смущали детали: и не таких сяких призраков и слизней брали.

Не секрет для военной прокуратуры, что не клеврет зловредной агентуры, а свой брат, призывник-озорник порой не прочь подорвать боевой заряд, мощь и стать родной комендатуры.

Вместо честной солдатской дружбы и службы отчизне кой-какие лихие и неумытые физии погрязли в неприкрытой штатской коллизии: в маразме, оргазме, пофигизме и онанизме. Не стоят в ряд, а юлят невпопад — норовят от призыва отлынуть: спешат забиться под халат к девице, упиться браги и красиво забыться, смыться за границу, на чужбину и пуститься в передряги, опуститься до бродяги, оступиться на коряге, утопиться в овраге и — сгинуть.

Один повестку получит на подносе, а в отместку сожжёт в куче нечистот, да заревёт, что почтальон — не чин, а хам, а сам — достойный гражданин, а не в поносе убойный скот.

Другой канючит, что он — урод, глуп, как идиот, и на допросе ни в зуб ногой, болезный и бесполезный для строя. Дрожит от горячки, гундосит от гонореи и смердит от геморроя, а поверят — убогий уносит ноги от накачки быстрее зверя.

Третий кретин при ответе изобразит увёртки, нервический стон и сплин.

Четвертый — в спячке: на вид — гранит, а храпит, как конь, — летаргический сон и — не тронь.

У пятого и стыд забыт: вонь первостатейна от муската и портвейна, да и рожей — похожий на дохляка, а не на призывника. Лежит, как не жив, и на груди — записка солдатам и близким: «Не буди к войне хрящи: мне, ребята, призыв — не в жилу, не взыщи — тащи в могилу».

Просится сразу в морг, а глазом на переносицу — морг-морг — косится тайком в немом вопросе: уносят или бросят?

Дело о Трупе решали вкупе с другими такими корешами.

Взяли тело на носилки и сказали:

— Послужит и без бутылки. Видали и похуже обмылки!

— По зубам и — за вымя поднимем в строй. Там — не в постели у крали и не в могильнике: очнётся герой, как миленький.

— Похмелье для полководца — ерунда. Не беда, что опухнет. А не очнется, гад, — в наряд на кухню!

3.

Потолковали с чувством — исполняли шустро и по закону: ночью, под утро, заслали нетленного реликта и прочих самолетом, по ротам, в зону военного конфликта.

Посадка по склону прошла гладко.

На перевале, у колеи, в палатках ждали свои.

Чтобы дохляги не удрали, тела подвергали стрижке, обмывали, одевали в робы, равняли под стяги и представляли к присяге — держали под мышки и читали по книжке.

Вызывали с ухмылкой:

— Согласны? Кивни!

Давали по затылку, и они ясно кивали: согласны.

И сразу, по приказу, включали мотор, погружали набор на самосвал и отправляли за перевал на учения пехоты: изображать рать и штурмовать уступ и высоты.

Проезжали в горы без приключения и скоро.

Но вдруг — испуг: кто-то из обмытых стрельнул и закричал, а кто-то, как убитый, упал под самосвал.

И гул встал над местом — что оркестр в сто труб.

Командир — под кузов для грузов: глядь — Труп!

Скандал!

Расстегнул мундир мертвеца, развернул портянки:

— У бойца — гладь: ни ранки.

Стрелок признал обман сразу:

— Не умирал. Был пьян. Палил себе в бок. Промазал!

Командир полка стрелка скрутил:

— Симуляге — срок на губе и — в тир, в тыл.

Отпил из фляги, поскоблил за ухом:

— Потери нам ни к чему. Останки — в строй! Уверен, такой, с духом, вот-вот сам оживет. А пока к нему — денщика и на танке — в овраг, в мой барак. Мухой! И так, чтоб ни враг, ни свой долболоб не разнюхал!

И понеслась мертвецкая служба всласть, как молодецкая дружба — в страсть.

4.

До обеда новобранец отведал армейского братства и житейского богатства.

Прежде всего поставили его в табеле на вещевое довольствие: набили ранец не пылью, а одеждой и продовольствием. И не для проформы, а втрое от нормы!

Табаком заложили карманы.

Одарили мешком со щавелем и бинтом для раны.

Поздравили с прошлогодним днём рождения и снабдили походным снаряжением, а при нём — и ратным, без утери, в десятикратном размере.

Волочили к нему одному десятками винтовки — образчики трофеев, ящики с патронами, кадки с сельдереем и упаковки с макаронами.

Когда отгружали, на складе сказали, что всегда взирали вдаль и ради доброго не жаль ни медали, ни сдобного.

Новичок не отвечал ничего — за клочок не огорчал никого, зато от щедрости раздал что взял по бедности.

Начдиву для добра — самосвал серебра и плоскую заморскую диву без ребра.

Полковому командиру для престижа — квартиру к аэродрому поближе.

Ротному — комплект вооружения из ставки для отражения внезапного азартного нападения, а к самолетному движку — для заправки — огнемётного коньяку.

Взводному — пакет на предъявителя с разрешением на возвращение к родителям и продажу вражьего снаряжения честным местным жителям.

Остальным офицерам — личное оружие, приличное и не хуже утраченного, легко оплаченное по ценам, высоко означенным.

Квартирьерам — иностранную валюту в золотой чеканке для оплаты иностранке уюта по мерам: за постой — солдатам и за ванную — офицерам.

Прочим величинам — кто что хочет, по чину и сноровке: старшине — портмоне, винтовки, сигареты и ракеты; отделенному — сапоги на обе ноги две пары, пилотку к голове, водку к хворобе и товары на билеты из ларька; несравненному ветерану родного полка, деду и соседу новичка по нарам — гимнастёрку, махорку, галеты из сухого пайка, патроны к нагану, кальсоны и хомяка; салагам — бумагу с дыркой для подтирки, бирки, подвязки для трусов, барабаны для пляски, разбитый засов, дырявое корыто и ржавые салазки.

И много еще добра отринул с утра новобранец, как кинул через плечо с порога ранец.

Откуда богатство, не ныл, ощерясь на мякину, никто.

Наоборот, каждый важно рассудил: для рыл не груду утиля, а братство дарил — вот что!

А солдат богат — не вопрос: унес рукой — какой спрос?

Приходили потом, тайком, дяди из контрразведки — шерстили на складе документы, угодили в экскременты, но установили, что отметки в порядке, вскочили на запятки и припустили без оглядки.

Так Труп от благ снабдил и уступ, и тыл.

5.

Солдат спит — служба идет натужно, а бдит мертвец — она и стоит, как стена, и бежит, как гонец.

И не жилец, а хват и щит, и не зрит вперед, а орудьям дает поворот!

Людям без него и минута — будто впустую пронеслась — такую заберёт власть!

Мастерство и стать бессонный Труп доказал: заступал на пост охранять от диверсионных групп арсенал и — ничего, не подкачал!

Привязали к столбу (рост — немал), и стоял при арсенале, как нормальный дневальный: на судьбу не пенял — генерал проверял окольно и довольно кивал.

Держал покойный в руке дальнобойный карабин — с веревкой на курке.

А один диверсант и мародер ловко, как курсант, проползал по листьям к складу — едва не обчистил вор бригаду! Но у покойника бдительность — не слова из сонника, а действительность!

Постовой в кустах позорно спал, а мертвец — не промах! — проворно страховал.

Постовой почесал головой ляжку — веревка внатяжку — дернул за конец, мертвец нажал на курок, и выстрел прозвучал, как сигнал на бега и нырок. А наряд упал на врага, как навесной снаряд: быстро взял за рога и дал под зад.

Результат — без утрат: вора для разбора — под выносной трибунал, постовому за ляжку — благодарность по полку и фляжку коньяку, а лихому стрелку за салют — запасной магазин в карабин и жгут к курку.

Каждому досталось: и вражьему, и отважному, и наказанному, и привязанному.

6.

Как своего брата, подругу и невесту, полюбили солдаты новобранца. И услугу получили от него, и самого залучили вместо ранца.

Вот во взвод нагрянул вдруг атаманом в мыле потный ротный. Пробасил о недостаче и заспешил — по наводке, на стук, не иначе — с проверкой заначек.

Душил глотки пилоткой, как тараном давил тараканов. Перепотрошил карманы, стаканы, этажерки, рюкзаки, котелки, матрацы и носки. Не пощадил и настил: перестелил! Честил людей за припасы как блядей, пидарасов, недомерков, смутьянов и наркоманов. Грозил за находку водки, таблетки, анаши, да и за пипетку — отправкой на гауптвахту и в разведку.

Не пропустил ни души, а получил — пшик!

От наказаний и преступлений взвод спас покойник, который, как хворый школьник в окне, на класс последний — вне подозрений.

В задний проход любовно, словно вдове в комод, спрятал он запас солдата: две бутылки с горилкой, батон, трофейную вилку, кофейную чашку, литую шашку, гранату, пистолет, стилет, заточку, золотую цепочку, головку от плеера, оболочку от веера, порошок от язвы кишок, упаковку соломки от ломки, одноразовую иглу, кручёную резинку для члена и запрещённую листовку с картинкой в углу — для плена.

К тому же под мышки спасителя положили смесители, мормышки, пружины и две сберкнижки на предъявителя. Снаружи, на груди, прикрутили бигуди. Спереди, под трусами, белые, как лебеди, провисали спелые кокосы. К голове привязали медали — заплетали в косы. Под пилотку собрали вплотную сало, мочало и наградную колодку генерала. Из носа торчали пули. В уши воткнули груши, в рот — сигары, а в живот, как в катакомбы, зашили фары автомобиля, пулемет и бомбы.

Десантный халат надежно, как картежник — тыл, прикрыл экстравагантный склад.

Ротный посмотрел на кровать и рассвирепел:

— Скотный загон! Встать на шмон, пока цел!

Взводный приспел и у мертвеца слегка присел:

— Он — голодный.

Ротный озверел:

— Поднять подлеца, суки!

Взводный:

— Он — холодный!

Сложил по швам руки и объяснил:

— Героический дефект — летаргический сон на боку. Вам на личные сбережения купил и подарил комплект отличного вооружения, книгу, портупею и ящик коньяку. Сложил, и уже тащат. Мигом. Протеже комбрига.

Ротный, тупея, осадил пыл и неохотно отступил.

Показал оскал и помахал рукой строю:

— Рад — всем. Покой — герою!

И укатил ни с чем.

Не совсем ни с чем, но не с тем, прикатил за чем!

7.

Когда не без труда освобождали Труп от груза, не катали его юзом, как клубок, а держали за чуб и лобок.

И рассуждали о материале:

— У него — не пусто, а густо.

Шевелюра у покойного была большая: волос лез назойливым аллюром, как колос рекордного аккордного урожая. Фигура заросла от мосла до макушки — ветвистый лес без чистой опушки! Веселые таежные недра — кедры!

— И голый, возможно, щедрый в раскройке! — оценил косматые горки лысеватый, но зоркий сосед Трупа по койке.

— Старик, — возразил на то лохматый призывник. — Глупый бред! Что с него сносного? С голого — голову?

— Не вник по злобе? — укорил дед. — Распыл в уме?

— Нет. Кожа корёжится, рожа скукожится. Ни мне, ни тебе — ни бе, ни ме!

— Вмиг! — сосед испустил крик, ножницы навострил и остриг завитушки себе для подушки и на парик.

— Прикрепил к своей холке на нить, прицепил к ней заколку и объяснил:

— Ходить в самоволку.

Локон на палочку накрутил, кокон в наволочку набил:

— На ночку смягчил точку.

Лохматый сострил — уступил:

— Ребята, богатый! А на воротник?

И снова старик и стриг неживого, и брил, и твердил слово в слово:

— Пушок — под корешок, волосок — в мешок, от голого — в голову, от дряхлого — мягкого, старик — на парик, из трупа — купа, из гнилушки — подушки!

8.

Доброта Трупа нарастала валом и без шурупа держала за живое и фронтовое, и тыловое хозяйство. Маета разгильдяйства преобразилась в ретивость. Посольства за хлебосольством мертвеца прибывали без конца.

Изымали у него здоровые зубы и совали под неровные губы себе — украшали фотоснимки для отсылки семье.

Нарезали с его руки белые лоскутки кожи: пришивали на обгорелые рожи и брали на пробы для химических и косметических операций — чтобы казаться моложе.

Вырывали мясо для служебного скота и пленного кота, а также на колбасы с кровью и лечебной спаржей для неприкосновенного запаса в условиях окружения до опустошения живота.

Успешно заменяли окостеневшим бойцом колоду на кухне — обновляли негодную рухлядь: запотевшим над добром топором махали вполсилы и ровно разбивали над мертвецом и брёвна, и туши, и уши, и жилы.

Позволяли санчасти изучать анатомию и внедрять в хирургии экономию: без страсти рвать дорогие останки, под печать распределять в банки для пересадки, вживлять раненым и правильно нашивать заплатки.

Кромсали и восхваляли новобранца, как на танцах:

По красоте и честь телу!

Но забывали, что и доброте есть пределы.

И когда назвали покойного лагерной чушкой без достойного пристанища и обстреляли в подвале лазерной пушкой, земляки сказали: «Беда!» — и не дали в обиду товарища. Старики подмигнули, и удручённые для виду санитары пулей вернули облучённого на нары.

Им вслед бойцы-молодцы затянули, как дым, куплет:

— Вам нужна чушка, а нам нежна — подружка.

Но карму не разъяснили и командарму, а санитаров проводили без литавров.

Потом закрыли замком казарму, с напором отбили кадрили и — хором пустили Труп на слюб.

Полюбили тело — за дело, а не за зуб!

Вместе и под песню — солдатскую, залихватскую.

9.

СОЛДАТСКАЯ ЗАЛИХВАТСКАЯ

Без женщин, блин, солдату скверно. Как кратер создан для лавин, важнейший орган у мужчин милейших хочет очень нервно.

Без них не смей своих затей сочить в ночи на покрывало, не стой стрелой под одеялом, кальсон казённых не залей, тащи прыщи, ищи, как серна, куда нежнейший сон избыть: туда — не смыть, сюда — не скрыть.

И в бочку сперму слить — неверно: украдкой с кадкой переспать — не меньше может быть измена, а дольше ждать — цистерна больше, но лежа с ней трудней ласкать.

Любить ребят, а не девчат — на прыть манить в кровать волчат. Тут не цветы — в гарем, а мат, и суд построже, чем дисбат: не рад любви — удар по роже, а хвать за ножик — ты в крови, а стар и гад — за автомат, а друг моложе — вдруг заложит.

А если пары вместе — к ладу, то надо нары расширять, постель забрать в перегородки — отель «Бордель», мать-перемать!

И ради прав — устав менять: в бараке надевать колготки, помадить губки, в юбке спать, красивых в драке разыграть и драть задир ленивых бляхой, а командир послужит свахой. С советом нужен — старшина: «Вот этот — он, вон тот — она».

Но стлать кровать — не слать молитву.

Устроят трое в койке битву, нестойкий в бой пойдёт с другой — и месть за дверь: не счесть потерь. С чужой женой в засаде ляжет, и верь-не-верь, а свой накажет: пальнёт не в тире — не промажет, а вражий, глядя, скажет: «Бляди».

Не взвод, а сброд без дисциплины — печальней в мире нет картины. А на войне — на ней вдвойне: отчаянье!

По чьей вине?

Ответ — секрет: натура — дура, боец — самец, экстаз — фугас, бабец для ласк — не клиентура, комендатура — не указ.

Во вред — запрет на процедуру. Но раз сосед не даст, продаст, а в таз оргазм — что в амбразуру, макет побед — не педераст и не сосуд, на блуд не скорый, а тот ларец, что и не глуп, и не жилец, не скот матёрый, и не предмет, а хмурый труп.

На стон и пот зови, пружина! Мертвец — ловец, но — не сердец. Сквозь сон трясёт скелет дружина — авось найдет любви конец!

10.

Даже обед уступил Труп: и аппетитный суп с наваром, и пару говяжьих котлет, да и компот не влил в рот.

— Кормилец! Без сил, а сытный гостинец подарил, — похвалил старшина. — Каждый, у кого голодна рожа, не однажды сможет получить за него харчи. Поглядим за ним в работе — на смотре в роте.

И едва встал у рва для облегчения, как прозвучал сигнал на учения.

Но и тут мертвец не подкачал — даже без оправки: и лажи избегал, и ничем не вызывал огорчения у ставки.

Редут штурмовал совсем как боец, на плечах салаги — отягчал хилых и духовно закалял трусливых. Пули принимал не без отваги, как глотал пилюли, и страх навевал на условного противника, даже на циника со стажем, одним своим ражем рубаки. Заменял и поноску собаке, и для упора стрелкУ подставки, и доску для шофера, который застревал на боку в канавке. Всегда бесстрашный и, как бронь, готовый на удар, без труда и растерянности принимал рукопашный и штыковой бой, огонь, пожар и газы — и по отдельности, и сразу.

А на привале был мил и служил подушкой. А для маленьких сосунков и маменькиных сынков — игрушкой!

11.

Проверил он и действие новейшего оружия.

Зверем дрожал полигон. Кружево огня весело утюжило тени дня, в месиво превращало вал металла. Мишени жевало, как пельмени.

А пострел — устоял!

И показал пробел: сделать тело врага трупом оружие может без фальши, а дальше — негоже и тупо, как кочерга или хуже. Не лупа. А если вместе на поле чести лежат целые смертники без эмоций, то побежит пехотка без техники, и неумелый солдат, паразит, споткнется.

Недоработка! Поле из репейников!

— Доколе из веников, — в адрес оружейников разругались инструкторы, — в клопа стрелять и кашу, мать вашу?

Конструкторы похватались за черепа:

— Не достарались! О детали не догадались: в жертвеннике пленники — толпа!

И зажались, изменники, как девственники от баб, как стадо гадов и жаб.

И достались им дни — лихие: одни стрелялись на зависть другим, а другие за убытки нарвались — на пытки.

А дорогого мертвеца, раскрывшего измену и постигшего детали и цену преступления, как отца родного, не лишнего для управления, хоть на плоть слаб, призвали для изучения — в штаб!

12.

Штабные, смурные, шныряли у карты. Издавали сап. Примеряли медали. Подавляли храп. Без азарта искали фарта: в мучении затевали наступление.

— Куда? — спросил танкист о направлении — Сюда?

— Не в тыл, — съязвил тыловик и сник.

— Не сплетник, но речист, — похвалил советник.

Программист тоскливо прогундосил:

— Спросим о вопросе машину, по давешней программе, — и суетливо придавил клавиши компьютера.

На экране вспыхнула рыхлая картина в тумане.

И вдруг на диаграмме муторно всплыл круг из чернил, а в нём по борозде заюлил — шиш!

— С огнём шалишь! — взвопил неряшливый, как баба, начштаба. — Спрашиваю, где начнём? Где?

Утопили в мыле шеи и всадили дули в ущелье — ткнули истерически, наобум.

Не угодили:

— В прогал? Уснули на стульях? Космический шум!

Жалкий без вины Труп стоял впривалку у стены.

Но тут показал весь стратегический ум: упал на карту, на уступ за рекой, словно взял редут и приказал рукой:

— Здесь! Поголовно — к старту! В бой!

Подступились — гроза, сомнение и примесь удивления.

Сгрудились — глаза дико навыкате:

— Гляди-ка ты!

Внезапно прослезились:

— Укорот снаружи! И не обнаружат, и бьёт в точку!

Навострились, как на кашу в ужин:

— Поэтапно разметим. Окружим и — в сети вашу дочку!

Встали, как один — салютовали мертвецу-молодцу:

— Попробуем! В жилу!

Обещали:

— Победим — дадим чин, медали и особую могилу.

И описали — умело:

«Теория военного дела, несомненно, претерпела агонию страждущего конца, но апория мертвеца ввертела в историю гармонию падающего тела».

XVIII. БОЕВОЙ ГЕРОЙ

1.

Перед боем от потери покоя бойцы-молодцы запоем сочиняли многолистные письма и отправляли телеграммы.

Пугали страхом краха и нагнетали печали и драмы.

Призывали, чтобы зазнобы не молчали, а отвечали, а товарки — паковали подарки.

От лица мертвеца, словно безусловно живого, написали отчаянное прощальное слово:

«Страдаю за вас жестоко. Защищаю от зараз небесный покой. Ни милки, ни бутылки, ни копилки — одиноко. Опоры — никакой. Сплошная суета. А скоро — в честный бой. Неизвестный сирота.»

Перечитали — восторженно.

С жаром размножили и адресовали куда могли: в города и села, старым и молодым, веселым и больным от земли до земли — и скучающим товарищам, и сердобольным вдовам, и нездоровым дедушкам, и вольным девушкам.

Идею изрекли с жаждой складчины:

— Уцелеем от пекла в груде пепла и не будем околпачены — получим кучу всячины.

И каждый признал: у бездны покойный, как и прежде, любезно вселял надежды на достойный финал!

2.

И грянул бой — кровавый, под зарёй — багряной.

Штурмовали уступ.

Неувядаемая, но ожидаемая слава без земли и могилы покрыла собой Труп.

В начале дела командиры с барабанным боем обнесли тело задиры перед строем.

Обманным околеванцем предостерегли новобранцев:

— Так кончит засеря-трус! Сопляк — наутёк, но — не убёг. Нам флаг — бог! Короче, усекли намёк?

Драным смутьяном вызывали у салаг вкус к ранам:

— И вам в срок, баранам, к потрохам рваным!

Иначе дали урок ветеранам:

— Он на перевале сражён за честь! Задача — месть!

Потом тайком переодели покойного в неприятельское знамя, выставили форменного перед врагами как пойманного в перьях на ели лазутчика и неистово прохрипели в динамики издевательское:

— C вами, маменькины голубчики, будет так же, как — ему! Наляжем на груди — перебьем по одному!

И — матерком, многоэтажно, не по-тихому, по-ихнему!

3.

Пропаганда Трупа вздымала на попа и задевала по престижам, идеалам, крупам, гландам и пониже пупа.

Пока возили смельчака в автомобиле, как на поклон — урну с прахом, он не раз успел под обстрел к иностранным воякам. Тем самым хитроумно и без страха от кочки до кочки выявлял на показ всем атакам огневые и болевые точки, арсенал и наличные силы врага.

И при том доказал, что у них под ружьём — рахитичные мазилы и мелюзга: дуга перелёта их шальных ракет подбодрила нашу пехоту, а недолёты на мили насмешили до слез генералитет и обоз!

Зато наши самолёты и миномёты замесили в кашу плато у мостов и по наводке Трупа разворошили в ошмётки остов уступа!

4.

Отважно рискуя шеей у крапивника, непоседа дважды, и не впустую, разведал траншею противника.

Челюсть и львиная доля его тела осиротела, когда смельчак искал проход для атак через минное поле.

Ничего не знал о боли: шнырял туда-сюда, рвал провода и вперед выступал, как трал на воле.

Направляли его сзади по радио, лежа в колодце, и рыдали, глядя на своего первопроходца.

Мясом без жил проложил дружине трассу в чужие дали!

Кожей и костями заслужил розы и слезы горстями!

Едва ли ждали от него и того, а он в раже и затронул, и круто запутал вражью оборону.

Шестами внезапно поднимали его персону с разных сторон и старательно отвлекали неприятеля вбок: вызывали залпы то на запад, то на восток.

И грязные рубаки в хаки застряли в нашей загадке!

Бьют в беспорядке тут и ждут у плато атаки слева, а наши танки бравы — справа.

От гнева перепашут огнём холм, на котором останки — у вершины, а наши машины — с задором в лощины!

Ложная мишень — на свет, возможный ответ — в тень.

На пень — бюст, под куст — кистень!

И у хилости не избыть прыть хитрости!

5.

От разведки, разметки усилий и проб щупом припустили наконец бурным штурмом в лоб уступа!

И вмиг повсюду — крик люда — волна:

— Ни шагу без Трупа!

Мертвец постиг отвагу сполна и не сник от света.

Спасал бойца от свинца снаружи не хуже бронежилета.

На бегу щитом укрывал шустрых, а лежал пластом — и вал представлял врагу, и бруствер.

В руках здоровенного детины выступал и дубиной, и кастетом — ударял собой не за страх: головой — в голову, скелетом — в спину, ногой — в пах.

Пугал гада и отсутствующим взглядом — разгонял присутствующих без пощады.

И так бывал удал при посыле, что молодецкий опыт атак развили — снабдили павших, и наших, и не наших, датчиками и укладчиками, тросами и колёсами и — под мерзкий хохот пустили торосами, цепью: на обмундированных — в изжёванных отрепьях!

Мертвецкий топот произвел вороний трепет и привел частокол обороны в детский лепет.

Впереди с дырой в груди, пробитой, как сито, насквозь, нёс боевой стяг знаменитый от передряг до атак и прямой, как гвоздь, смельчак.

И глупый враг — обмяк, поджал, пёс, хвост, сдал флаг и побежал врозь и в рост.

— Смотрю на марш из лупы: в строю, изволь-ка, только трупы, — сказал дискантом наш генерал адъютанту. — Готово новое бедовое слово в военном деле! В тленном теле дух — дым: глух до беды и непобедим! Завершу операцию, откушу премию малышу и для баб, напишу диссертацию и бегом — в академию, а потом — в генштаб. Береги сапоги с рантом! По талантам — и аксельбанты!

6.

Ликовали над инородцем и рядовые, и полководцы!

Враг разбит — всяк бузит — стяг в зенит!

Впереди на груди сверкали боевые ордена и медали.

На привале плясали, как придётся, от вина и ласки.

Уродцев погружали на носилки и в коляски.

Раздавали посылки: и от родной, и от шальной милки.

Больше всех и дольше, гостинец за гостинцем, получал из-за скал, но на смех пехотинцам не домчал до рта местный любимец — неизвестный сирота.

Был совсем без сил, а всем угодил: и защитил народ в запарке, и разделил на взвод подарки!

7.

Затем без проблем продолжали суету дня и считали потери вражьего зверя от стали, пули и огня.

При подсчете в пехоте отважного сироту завернули в чужой мундир, и каждый полевой командир не однажды принес его особу на регистрацию.

Такую операцию провернули для того, чтобы смутить смерть, сногсшибательной статистикой нос утереть мистикам и втихую досадить самому неприятелю, а своему отряду получить сыть и медали в награду.

Носилки с телом смело продавали за бутылки соседу — без борьбы и пальбы умножали победу!

Предлагали это и противнику: за монету и в обмен на плен и клинику. И брали у него — всего, а своего — не отдавали: прах был дорог, а пыл бурлил, и порох в сердцах не остыл.

При том шутили о своём за бутылью:

— Бил Труп в зуб, был лютый, послужил и валютой!

8.

Эпопея бойца-мертвеца, героическая по любой мерке, оборвалась трагически на очередной поверке.

Потея, выкликали сорванца для вручения медали.

С огорчением повторяли:

— Вылазь быстрее!

Но — ни ответа, ни пистолета, ни — портупеи.

Собрали от него из опилок всего по отдельности: затылок, ноготь, лодыжку, локоть, подмышку, сбрую, записную книжку и долото — и то без уверенности, что — то.

Постояли и обмозговали детали.

Обещали салют, взяли жгут и упаковали.

Попеняли под сурдинку на судьбу и запаяли в цинковом гробу половину находки.

Другую образцово закопали под осину: и слово сказали, и стреляли без наводки в вершину.

Остальную труху поваляли в пуху и рассовали без драм по разным однообразным гробам.

Во избежание глупой ошибки из-за зыбкой личности Трупа в отчете без околичностей указали, что нахал не воевал в пехоте, и заранее признали его одного не павшим, а сбежавшим от наказания, загулявшим в беглости, без вести пропавшим, предателем, дезертиром, неприятелем, кассиром из обоза, укравшим поклажу, и даже навозом со стажем.

И потому рапортовали, что чуму в арсенале не держали, а искореняли, беды приписали судьбе непоседы, а победы в борьбе засчитали себе.

По каждому моменту нашли по важному документу.

В похоронках, однако, на всякий случай тонко и по-свойски намекали, что взяли не наш уступ земли, а лучший вояка в драке с норовом — ваш геройский Труп, которого — не спасли.

Пожелали замаскировать дело, но с листа скрывали неумело: мечтали убрать срам в хлам, а сами разослали с гробами по ста адресам.

И хотя не знали, кому отправлять своих срамных, отгружали, шутя над кормильцем, однофамильцам: по одному на пять живых.

9.

В походной типографии ради взводной справедливости и из милости издали труды и биографию бедняги.

Но бумаги замуровали на складе у яра среди прочего товара, испорченного в передряге.

Подписали и наградные, и накладные листы, но убрали — в кусты.

А оправдались быстро — ссылались на зависть министра: военные приключения мертвеца вызывали непременное сердцебиение у гордеца.

Позже, когда в зале суда оглашались воспоминания бойца-мертвеца, оправдания сжались в ссылки на бутылки и клистир — не может без нагоняя пьяница-командир:

— Страховались, — признались подсудимые. — Ну и что с того? Везде бывает, родимые. Конец не нравится? А кто его знает, где мертвец объявится?

Горе-вояки прибавили, что на случай сомнения при разборе драки и для покоя оставили героя в табеле, а ко всему и доставили ему лучшего угощения, вставили зуб, заправили постель и отправили Труп в увольнение — на обучение, для повышения и в гости.

Но слукавили: пробуравили, как сито, пещеру и в щель вставили — для примеру — чьи-то кости:

— На любой вопрос, живой он или нет, ответ прост и у вас припасён. А с нас взятки — гладки. Похожих могил — десятки. А еще в счёт — тыл. А может, он у нас и не служил?

10.

А одна жена получила гроб и открыла.

Посмотрела на тело и — села:

— Лоб — в поту, как дуб в цвету, уши — из нежного мыла, не из кожи, и оскал — непохожий.

Труп лежал лучше прежнего, постылого, и моложе немилого.

Прибежали соседи и в беседе подсказали:

— И другие получали дорогие останки, но едва ли по осанке такие, как ждали.

Был суровый Труп дюж и гражданке — люб и мил: зажил бы, как новый муж, и без наживы не затужил!

Да не те приложил известия: помер!

И в красоте не удружил, бестия, а отмочил номер!

XXIX. ИЗ ДРАКИ — К КЛОАКЕ

1.

Бывший боец в тылу — лишний юнец на балу: сидя без опаски в углу, видит пляски и кутерьму, но строят глазки не ему, словно любовные вязки герою — ни к чему.

В обиде на посторонний тон быта рассуждает он, как в обороне, сердито.

На фоне войны, где со спины сдирают стружку, кажется ему, что мирные люди везде играют в игрушку. И разница, замечает, как на блюде: там — у орудий на мушке — ползут настырные по костям к краю опушки, а тут — куражатся по ресторанам, дразнятся, опустошая кружки, и в пьяном зуде катают не пушки, а жирные груди подружки!

Фронтовик отвык смотреть на пляжную лень и пёсьи ворсинки в стакане сока после того, как каждый день у него — смерть и морока на грани заскока, на волосинке от шока:

— Забыть, — плачет под сурдину, — что ты наполовину покойник, значит не жить. Шуты на бойне! Им бы сыть заполучить и нимбы! И ходить под наркозом, а на угрозы иноземной заразы — и глазом не косить. А со страной зато — лишь бы что! Им бы, презренным, утаить и отвагу, и кручину, и ни шагу не ступить, чтобы остановить лавину, а набить утробы и — в малину!

Ветеран боёв — суров и ничуть ни гурман, а потому и не простак: суть жизни, по нему, не в тризне натощак, а в голодовке на пиру — в обновке не ко двору гуляк. Получил в круговерти печать, что вступил со смертью в брак — не растрать пыл на пустяк!

Нет сомнения, что такие рассуждения солдата — достойный ответ на любые ухищрения разврата.

Фронтовик — передовик в отказе от бытовой грязи.

Но он — не покойный, а живой человек и на век обречен проказить: пройдет срок, и былой настрой на голодный паёк найдёт поворот и улизнёт наутёк.

А вот холодный Труп, наоборот, ни от кого и ничего не ждет. Он — не глуп и не умен, но покой для него — сухой закон, и настрой бывшего бойца — оплот для остывшего мертвеца.

Однако события в развитии поразительнее своего посыла: клоака тыла и его поглотила!

2.

Сначала жена тайком порыдала: сор не выметала.

Потом побежала во двор сказать о возвращении мужа:

— Война, перемать, зажала в ущелье — не сдюжил!

Собрала толпу на тропу — повела в квартиру.

Вой подняла — наперерез всему миру!

А герой исчез: мундир цел, а командир — улетел!

Ну, дела! Не по ранжиру!

— Не пойму, — изрекла вдова, — голова была в поту…

— Ту-ту! Дал дёру! — пристал к разговору дворник. — На бал солдат: на разврат! Позорник!

— Жене — агрессия! И до чего зла! — признали глухо.

— А мне пенсия за него нужна, — понесла молодуха.

— Пенсия нужна? — в толпе замигали глазами. — А рожна не видали?

— Видали, — отвечали сами, — на тропе да с ногами!

И захохотали — без печали.

3.

Пошла жена, белым бела, как дым у окна, заявлять о пригожей пропаже, похожей на кражу.

Брела в контору не скоро — бед ждала от разговора!

А там — глядь: гам вразнос, галерея слёз, бред вперехлёст и за печать на справке — в давке очередь!

Обмерла:

— Хвост длиннее ночи ведь!

И от живых — чередой навстык — такой крик:

— МОчи нет! Серенады пел и посмел удрать!

— Надо их, мать, на отстрел сдать!

— Ждала козла, а толку? Заглянула в пасть волку: шлёп в гроб и — шасть на разгулы, в самоволку!

— А чей отпрыск, кровь чья? Свекровь — змея!

— Враг — не дурак неуклюжий. На войне как на войне: по всей стране обыск нужен!

Судили — рядили, устало давили бока, пока вдова не сказала слова:

— Глупо верещать из-за обуз! В военкомате имя Трупа оскорбили — давайте сообща снимем с фамилии груз!

Застыли. Подхватили. Обговорили и — учредили поголовный союз терпения для спасения кровных уз.

Сочинили и свой неотступный кодекс.

И открыли — большой трупный розыск!

4.

Возвращение Трупа с уступа породило глухое раздражение. Население тыла полюбило своего героя, но допустило его размножение.

Повсюду кричали упрямо:

— Мой оттуда и тот самый!

— Твой — идиот без медали!

— Моего награждали, а твоего не видали!

Главной причиной скандала из-за молодца стала неясная личина славного мертвеца.

Оттого — и мешанина без конца, и спутница ужасного момента — путаница в документах.

Кроме того, пока ждали смельчака вкупе, возросла в объеме и нужда в Трупе.

Дела стояли без управы, печали — без забавы, а вражда расцвела со зла — кроваво. В доме мечтали — о кормильце, в другом — о любимце, за углом — об озорнике, у кабака — о напарнике, в ларьке — о должнике, у станка — об ударнике.

Разлука с телом пролетела не в бровь, а задела по нерву и веру, и науку, и любовь.

Жалость к павшим превращалась в происшествие, а следствие по особам, сбежавшим из гроба, заводили часто, как автомобили у начальства.

5.

Сектанты искали — святого.

Уверяли, что без крова таланты ему — ни к чему.

Умоляли, чтобы жители не держали злобы на учителя.

Взывали к чужим, чтобы отдали им отца отцов, и предупреждали ради морали, чтобы не срезали прядей с мертвеца мертвецов.

Обещали, что за целого прародителя народ обретёт переход в закоренелые небожители.

Но в споре из-за престола не избежали раскола.

Многие, даже убогие ревнители веры, в задоре и раже предлагали сомнительные химеры.

Подозрительные типы и группы не раз выставляли напоказ для печали под всхлипы и всхлюпы разные заразные трупы.

6.

Задрожали в скандале руки и у науки.

В академии сообщили, что недополучили премии, а студенты провалили эксперименты на гнили.

Математики из института семантики завопили без экивоков, что пропуски уроков и смута поглотили поиски абсолюта.

Физики установили, что образцовая трасса у космонавтики — низенького класса и без мертвеца до конца не вытанцовывается.

А биологи заключили, что Труп люб не эскизом, не голубем над бризом и не фризом в прикрасах, а как огрызок мяса на ножах — в узлах кровавый ком, а не плюгавый мертвяк в бегах порожняком.

Сообща огорчённые ученые прокричали, трепеща, что мал в арсенале совокупный трупный материал, вместе назвали штучную норму и — поймали для научного прокорму, как невесте — женихов, прорву мертвяков.

7.

На шалый улов объявилось и немало вдов.

Стенали о потере и слезой, как грозой, вышибали двери.

Напирали на милость и не шутя напоминали редкостные детали о вояке, хотя некоторые — не состояли и в браке.

Зато напоказ по сто раз покупали гортензии и с песнями предъявляли претензии на пенсии.

Утверждали, что им, родным, без мужа-мертвеца хуже, чем без конца — палец, и повторяли, что всем нужен покойник-постоялец, а не разбойник-скиталец.

Но кричали всему миру, что дружок — забияка и с жиру утёк, однако в блуде урок ему будет жесток.

А урывали кусок мяса — наоборот, заверяли со рвотой, что — вот он, милок, сохранён, не убёг, и вымогали с приплясом за него с кого — должок, а с кого и залог.

И всюду процветали причуды и подлог!

8.

Прославляя уступ, искала Труп и удалая военная прокуратура.

Незабвенная натура бойца подгоняла истца-генерала до исступлённого аллюра.

Помогала ему — ясно, почему — комендатура: заявляла громогласно, что солдат и без суда завсегда виноват, а забубённый, беглый и облезлый — стократ.

Пугала — развалом:

— Ежели убитый был таков, поди-ты, останови-ка свежих призывников и собери-ка: не ежевика!

Прокуратура без проблем перекопала чем попало дороги в тыл и подвалы у соседства и в итоге строгих мер многих понурых достала из бегства.

— Пример — в наследство! — завершил некрологи офицер из министерства.

9.

Прочих, охочих до поимки на авось, нашлось не меньше.

Публиковали снимки искомых в газетах, ковыряли ломами под настилами у богатейших, вилами шныряли на сеновале, руками — в апартаментах у незнакомых женщин.

И тоже не раз заявляли о похожей находке.

Поднимали негодную поклажу даже в подводной лодке.

Но узнавали на глаз, а искали — по ложной наводке.

Вначале сполна изобличали в мертвеце дезертира, а в конце срывали с мундира ордена и медали. Коллекционеры ликовали, но кавалеры — едва ли.

Ненадлежащие меры — укол в зуб тупым пестом.

А настоящий Труп пошел другим путем.

ХХ. БЕЗ ЧУВСТВА — В ИСКУССТВО

1.

Для задиры покой — что котел с дымом для живой утки.

Шел мимо квартиры с гробом баловной художник, любитель стёбы — заложник шаловливой шутки.

Брёл — не с той ноги, но красиво плёл круги.

Глядь — обитель нараспашку: кровать из поздних и китель нарастяжку.

И козни — в непорожних исподних.

Нахал не стал ждать от других побудки на полдник и по-свойски быстро, как в будке сапожник, снял с геройского бедняжки сапоги, фуражку, тельняшку и брюки (у артиста нет потерь — одни находки и трюки!), не дыша взвалил голыша на хребет (а шмотки — ни-ни! — не тронул) и — отступил в дверь:

— Привет воронам!

Притащил домой — взгромоздил на стол.

Пошутил:

— Тыл — не бой. И без увечий ореол обеспечен.

Заключил посыл в раму — изложил программу:

— Идём вдвоём в клуб — приведём молодняк в чувство.

Так Труп вошел в искусство.

2

Купцам — казну, дворцам — белизну, творцам — новизну.

Но трудно извлечь небывалое из живого, когда и великое, и малое вдоль и поперек изучено.

Природа на года — одна: у судна — течь и излучина, слово — ерунда, боль — дикая, зверёк — измученный, кода — сильна, а погода — нудный пустяк из рутины, и так видна, без картины.

У человека — голова на шее, а не мышь, не трава и не аптека, а изобразишь мыло в портупее вместо людского портрета в неглиже — и это, если честно, не затея, а где-то было уже.

Снова и снова творят из живого живое, нагородят в ряд, наплодят и вдвое, и втрое, но норовят — вперёд, а взгляд невпопад повернёт рессоры назад, и коридоры утомят.

Повтор — измор: сор — в простор.

Множество — не художество: пророчество — одиночество.

Жилец умрёт многооко — мертвец, наоборот, оживёт одиноко.

Новый ярый слог — оригинал, но устарел и слёг, а старый идеал — не здоровый, но встал!

И потому Труп возродил пыл, посетил клуб, оживил чувства и осветил тьму — обновил искусство.

3.

На картине художник нарисовал танец: он и белки.

Из гордыни оригинал подразумевал нетленку, а не глянец на подделке.

Сложную сценку трактовал так.

Нанесен — тын, в тыне их — много, а он — один и — дорога. Не пустяк!

У них — ножик, ежик, вожжи и веснушки, а у него — и в помине ничего: мелкий дождик на опушке.

У них — образцовые лица: овал без клочков. И зрачков наковырял — гроздья: на тарелке — салат в ресницах.

А у него — понтовые вещи: гвозди и одна пустая до дна глазница.

Они — лежат вповалку в овине, а он — трепещет, как галка на осине.

Они — огни и стая, а он — сон и тает.

Таков, полагал, и остов начал: суров — к одним, другим — неуловим.

Оттого и начинал — натюрморт, а завершал его — аборт: образец — сочный, а конец — досрочный.

Нарисовав и потрактовав, художник поднял картину на шкаф и заплясал без опаски, но порвал о треножник штанину и упал в тряске — разрыв связки.

Втихомолку подытожил, взяв иголку для шитья:

— Похоже, галиматья: материал пострадал, а жив — я!

4

Пошли стороной, бочком, в клуб: хромой художник и — за плечом — треножник, картина и Труп.

У петли дорог — трясина, а не сервис. Сверху — не побелка, а дождик, и не мелкий, а с перец. Ног от земли не оторвать — ни в горелки поиграть для смеху, ни в теннис.

Залегли не в кровать на дому, а под навесом.

Кому не к спеху, подбрели с интересом.

Веселый творец и нахал, жуя, повторял:

— Я — художник, а не какаду. Иду на вернисаж. Голый — не мертвец, а типаж. На холсте — персона и белки. А треножник — для наклона гляделки.

Но вскоре оригинал устал, намок, продрог и перепутал монолог.

В укоре сказал, плюя кому-то на одежду между ног:

— Голый — художник, я — мертвец, треножник — веселый, а на холсте — песец, а не в хвосте ездец.

И объяснял свое, пока не впал в забытье.

А неосторожные прохожие валили и валили.

И остряка — хвалили и хулили.

Ценители изящного — нарочно упоительно:

— Спасём репертуар и неудачника от гнили!

Любители порядка — истошно и решительно:

— Без остатка уберём тротуар от пыли!

Потом уловили, что в голове — смог, остановили две машины и погрузили туда кто что и куда мог.

И покатили по канве дорог: художник — в морг, а картина, треножник и Труп — в клуб.

На вернисаже поклажу разъяснили:

— Основоположник нового — без чувства, но покажет у вас класс глаже здорового искусства!

5

В зале замирали раззявисто.

Гадали на глаз о стиле и предвкушали экстаз.

Освободили возвышение для завершения замысла.

Запросто взгромоздили тело на треногу, строго окрутили холстом в роде занавеса, усадили на ногу и отпустили напоказ.

И тотчас за окном прогремело, сверкнуло и стрельнуло, как из дула.

В природе — мозаика, в народе — паника.

С порога пахнуло спелой негой, зрителей качнуло к носителю откровения, тренога от давления заскрипела телегой и с пением реприз шагнула по ступеням вниз.

Картина затрепетала над залом, словно холстину любовно грыз отряд бельчат и мелких крыс, и настала в овале тына драма без рамы: белки побежали из овина к тарелке в ресницах, гвозди запорхали в гроздьях, глазница заиграла в зарницах, на лицах запылали веснушки, ёжик натянул вожжи на ножик и сиганул по жёлобу в яму на опушке, а голое тело полетело на головы — прямо на макушки.

Гул перемахнул в разгул, а блеск — в треск.

Густую людскую волну повело к окну, стекло от удара потекло в дом, задул ярый ветер с дождем, карниз провис, гардину увлекло на середину зала, а искру от сигары понесло, как на ракете, и быстро развезло до пожара с угаром.

Писк, визг и суматоха!

— Люди, — прорычало из гама. — Без вина будет плохо!

А одна дама узнала за патетикой драму с эстетикой:

— Гамма, — пропищала, — бред! А всхлип — эпоха!

Искусствовед без пиджака поддержал:

— Для начала — кроха. Но клип — на века! И натура, и свет, и скульптура, и балет. И накал — без натяжки. Мазок — жесток, музыка — природная, инсценировка — театральная, массовка — народная, вольтижировка — сакральная: с грехом верхом на деревяшке. Слов нет — жест нов, а присест — от неваляшки!

— Ересь! Балясы! Чтоб я утоп в залог! — влез в диалог, плюя наперерез через порог, поп без рясы. — Лоботрясы!

И споры разгорелись — скорым переплясом.

6.

Пока одни в мыле тушили огни, сушили в подвале экспонаты, искали заплаты на холсты и сдирали с потолка дорогие цветы, другие не валяли дурака, а лежали плашмя и, дымя до одурения, подробно обсуждали представление:

— Способный творец перерос живое.

— Разрушитель вялого — строитель небывалого.

— Большой наглец и глуп. Не верьте в такое.

— Апофеоз смерти: труп без прикрас и — ходуном.

— Каждый из нас, подобно свече, угас беззлобным влажным сном.

— Верхом на луче вечного духа — мертвец!

— Надлом! Показуха беспечного поэта. Это — конец.

Подобрали детали экспонатов и растолковали:

— Из проклятого огня и разбито, а не раскрыто!

— Стерня сжатого жита!

Порядок восстановили не скоро: неполадок насчитали горы и о стиле не прекращали споры.

Рассуждали до пота на теле, а смотрели — в потолок.

И не углядели, как героя кто-то уволок. Под шумок!

А узнали — повскакали:

— Однако у истории — моменты!

— Эксперименты!

И стоя устроили аплодисменты.

А клака скандала впала в раж:

— Художник — основоположник! Персонаж — наш!

Но виновника торжества поклонники не отыскали.

Предполагали, что взяли покойника светящиеся от озорства учащиеся элементы.

Но полковника украли не из баловства, и не студенты, а адепты мастерства — для ангажемента.

Обещали по роли: позументы, медали и ленты.

И — гастроли.

7.

Случай на вернисаже произвел переворот в культуре.

Даже в пропаже дремучий народ нашел ореол, присущий идущей вперед натуре.

Мода на трупное искусство растеклась, как грязь от капели в непогоду.

И печатно, и устно многократно и неотступно — без конца пели ему одному оду.

Песни якобы мертвеца стали известней морали отца.

На концертах музыканты молчали одинаково мертвенно, а фанаты лежали — жертвенно.

Труповидные типы заселяли бесстыдные видеоклипы и обильно насыщали фильмы.

На экране скелеты-инопланетяне проникали в секреты сознания, обнимали нежные создания, поднимали мятежные полки, занимали безбрежные уголки, изобретали ракеты к вечности и при этом прилежно управляли человечеством.

На цирковой арене молодцы-мертвецы без показной лени потешали народ играми с тиграми, дрыгали под куполом бледными костями, прыгали по трупному, вперед ногами, с медными обручами, двигали семью зубами пароход и на зависть зверью ловко поддавались дрессировке: шмыгали на чайник, рыгали на запах и стояли на крайних и задних лапах.

На театральной сцене выставляли задник из стали, на котором печальный герой с укором представал как начальник, а живой артист в пене означал застой, провал и вызывал повальный свист — до мигрени.

8.

Особый случай попал на пробу тучным снобам в бурном литературном мире.

Скандал из-за стиля побежал и напрямик, и шире.

А возник — в разгар спора: с чего бы матёрым издателям навар взять, чтобы и тон не подвёл, и — не отощать.

В укор лире и наперекор писателям избрали уклон в пол и кровать: приказали выпускать не речистые кусты стихов с ужимками, а чистые листы без слов с картинками. Рисовали, как на одеяле, цветисто: завлекали онанистов.

И — не рассчитали.

Передовым и ходовым товаром стали военные мемуары Трупа, в которых он без пощады к морали описал незабвенные сражения и эскапады и скупо, без бравады, изложил молодым возражения и взгляды на порох, стон, дым, арсенал, парады, награды, засады, развал, тыл и идеал.

Написаны они были круто и в рифму, сродни логарифму и пыли в круговерти, и будто — по смерти. Напичканы — позорным компроматом и бессмысленным отборным матом. Ходили — бесчисленно — по чужим рукам, но ни живым, ни мертвякам не грозили плагиатом.

Потому-то журналы и издательства схватили, будто шакалы, и опубликовали тексты без ручательства близких автора и не без вмешательства редактора.

И — оплошали!

Длинной минной лавиной полетели на издателей протесты от клиентуры и иски из комендатуры.

В изданном материале читатели усмотрели и нарушение признанной процедуры, и извращение жизненной фактуры, и возвышение низменной натуры.

И цели ловчил вслух изобличили, и углядели пух на рыле!

Эксцесс породил процесс.

Суд изучил варианты, оценил труд и таланты, осудил криминал, объявил, что никто не прав, и сполна взыскал с диверсантов от литературы восполнение затрат и штраф.

Зато при сличении цитат в сочинениях мемуариста одна совпала — с неистовым запалом:

«Езда молодца войдёт в мертвеца, и тот оживёт навсегда без лица, а молодец умрёт наконец».

Её-то и объявили подлинной до йоты и проданной справедливо. А объяснили накал усилий красиво:

— В ней беспечный пигмей предрёк вечный движок, дал намёк на конструкцию идеала и набросал инструкцию для персонала.

Комендатура возликовала: честь мундира — отстояла.

Не отстало и министерство: разыграло месть командира и понуро приказало движок засекретить на срок в шесть столетий.

Однако воякам не пристало совершенство, и такое зверство цензуры — опоздало.

Литература ни в коей мере не спасовала перед хмурым навалом в обнимку с негодным скепсисом и признала анонимку народным эпосом.

Писатели — не простофили: уловили сигнал, и каждый старательно написал сериал о Трупе вкупе с сермяжной жаждой жизни. Посвятили — отчизне.

Мода крепчала и судом, и трудом народа.

Сначала повалили, как кули, опусы, потом пошли — конкурсы.

ХХI. С УРОДИНАМИ — НА ПОДИУМЕ

1.

Слава родит зависть, а бравый вид — шутовство.

Величавое тело Трупа имело и мастерство.

Оттого и появлялись повсюду, как гнойники, его двойники: шутники оголтело покушались на чудо, глупо выдавались за того, под кого наряжались, под литавры собирались в рать и не гнушались предъявлять претензии на чужие лавры и гортензии.

За ними скрывались мошенники, которые, как воры с шальными нервами, устали вязать веники и к наживе устремлялись открыто: в запале старались первыми взять и урвать от проказ то, за что не раз бывали биты.

Однако не всякая атака — драка без брака.

Ослепительный герой решительно защитил от ловчил свой лик и пролил гной на чужой шик.

Художник — не паладин и не правитель: беззащитен один, без друзей, как сапожник злее — без клея и гвоздей.

Но едва покровитель нашел его на вернисаже и даже приобрел права на ореол для ангажемента и продажи, с того момента властитель изумительного тела повел дело умело.

Хозяин не спорил из-за историй, а устроил — экзамен.

Сберечь новатора должен был не меч и не фокус, а конкурс: проба сил и кожи особы для плагиаторов — строже сеч для гладиаторов.

2.

Труп года избирали в жюри, которое созвали из живых, чтобы в оба отличали одних от других.

У кандидатов измеряли чуб, горло, плечо, бедра, грудь и еще что-нибудь.

Непредвзято подмечали изъяны и пропуски: раны до мяса, гримасы печали, оттиски и окиси на корпусе.

Конечно, мздоимцы нарушали безупречные порядки и за взятки исключали недостатки из описи, но лихоимцы забывали, что горбатого зубило при ударе не одарит, а могила в канаве не расправит.

В первом туре верные процедуре забраковали одного щербатого и тех, у кого, признали, крупные трупные пятна, пресная и неопрятная рожа, треснула до прорех кожа, кости запросились в гости, ввалились глазницы, живот распух и стиль — не сух: сырость, гниль сочится, струится смрад черни, закопошились и набились в рот и в зад черви.

Обмерянный и проверенный материал поступал в финал.

3.

Зал обмирал заранее от восторга и ожидания торга.

В начале соревнования раздавали задания: стоять при народе без упора, изображать благодать, кивать в ходе разговора, плясать от толчка без упада, не прикрывать взгляда и держать жучка на ресницах, сложиться в позы угрозы, рачка и червячка, лосниться без массажа ровным макияжем и при этом — светиться духовным светом.

Победителя обещали внести в анналы и отдать в печать: на обложки в журналы.

Поощрительные медали, брошки, заклёпки и фиговые листы намечали упаковать в фибровые коробки и поднести остальным призовым конкурсантам сообразно миазмам и талантам.

Едва ли ждали на эстраде позора, но узнали — скоро.

Ради гнусных дел владельцы тусклых тел искусно и рьяно шельмовали: умельцы обмана подпирали палками обмылки своих недобитков, держали затылки лямками и таскали их за пряди на нитках. Управляли и без шлеи, по радио: вставляли приёмники наёмникам в щели и дыры и пунктиром передавали ориентиры.

Но командиры дурной карусели не преуспели.

Паршивый мясной фарш и стоял, и кивал, и плясал, но заиграл похоронный марш, и бал фальшивых граций стал ломаться наповал.

Уносили дохляков со сцены, как пронзённых быков с арены, и унесённых не благодарили, а грузили на самосвалы и увозили под покрывалом без следа куда попало.

Зрители представления на поразительное превращение утиля вопили с отвращением:

— Хоровод из нечистот с пародиями!

— Сброд на подиуме предстаёт уродинами!

4.

Но вот после всего на сцене — фронтовой герой: кости — струной.

И народ за него — горой: губы — в пене, зубы — в стуке, руки — в тряске, ноги — в пляске без дороги.

Славный Труп — не другие создания: выполнял любые задания — и оскал показал явный, и пуп забавный, и танцы, и духовно сверкал без глянца, и кивал — плавно, а стоял ровно — и подавно.

Его хозяин завершал экзамен речисто — рассказом о проказах своего артиста.

Эпитафия о жмурике публике — потрафила.

Наконец мертвец доказал публично, что гармоничная личность и штучный эталон: он — и научный работник, и охотник до сердец, и обаял, и воевал, и расширял закон и географию, и имел, пострел, биографию!

— Невозможное возможно непреложно! — из кожи вылезали в ложе.

— Околеванец — чисто иностранец! — ликовали шестерки с галерки.

— Кавалер — в идеале! — повторял партер.

И от свиста, как в камышах, зал стоял на ушах.

Шквал оваций не знал вариаций.

Итоги конкурса вырастали в восторги без фокуса.

Разобрали детали и хмыри из жюри: наплевали на устав и, не отдав взятки, позорно убежали без оглядки.

— Тут вам, ребятки, суд, а не блядки! — зазорным посылом в тыл беглецам с миром прекратил нечистый экзамен речистый хозяин.

Зло и шутовство переросло в торжество.

Под фанфары качали победителя на руках.

Одобрительно, как пажить для отары, изучали пах.

Сдирали, на память, в давке аксессуары и бородавки.

Брали отпечатки: пальцев — для усадки неровных пяльцев, ног — для прокладки удобных дорог.

Вручали в фибровой коробке медали, брошки и заклёпки.

А фигового листа — не стали: победные места, сказали, не вредные.

А отсняли на обложки и экран ухмылку и стать мертвячью — погнали в ресторан клячу: за бутылкой отмечать удачу.

5.

В ресторане кучно окружили лучший стол, накрытый заранее, и с аппетитом приступили к ликованию.

— Мы, — провозгласили, — атолл художников, а не бандиты из тюрьмы, не простофили из сапожников! Сочинили идиллию — прикатили к изобилию!

Стоя в рост, проговорили за героя тост.

Отпили, закусили, пошутили и повторили сказ.

И так — не раз.

Воспетый мертвяк, одетый во фрак, произвёл смертельное впечатление на питейное заведение: орёл, а не пил, здоровяк, а не ел, был бел и мил, а не шалил.

Но за осмотром не порадели о мертвом теле.

Быстро, как от искры, покраснели щеки, осоловели глазки и приспели широкие пляски.

Даже владелец победителя улетел от него, как младенец — от стражи своего родителя.

Один Труп сидел не у дел при разгуле и смотрел на суп из криля, кур из гриля и пиджаки на стульях.

Посторонние весельчаки разъяснили с иронией:

— Господин — хмур, но — не в агонии. Наоборот, караулит из-под руки: блюдёт кошельки!

6.

Однако его фрака не проглядели дамы и мамзели.

Ни с того, ни с сего насели упрямо, как озверели: глазели, галдели, летели к нему в вальсе, цепенели в реверансе, пели романсы о шансе и контрдансе, рдели и млели, как на дому, словно жалели о любовной трели в ответ и — почему бы и нет? — о постели. Без лени и морали сжимали пальцы, звали на танцы, вздыхали, приседали к нему на колени и шептали — об измене.

А холодный, как ртуть, Труп — ни слова с губ, как негодный на суть.

Но дамы не охладевали ничуть.

Снова наступали упрямо и затевали — драмы.

Те, что не без навыка и на руку легки, в суете очищали кошельки.

Те, что промышляли мелко, хлестали из дорогой бутылки и с ухмылкой ковыряли вилкой в чужой тарелке.

Те, что пеняли на неверность своего супруга, проверяли его на нервность и вкупе возбуждали ревность — изображали в Трупе друга.

Те, что считали, что к ним приставали слишком, давали молодым шалунишкам знак, кто — враг: братишка-фрак.

Крали играли, а разогнали пустяк до скандала и драк.

Сначала ухажеры позвали мертвеца в коридоры.

От молчания соперника холерики задрожали в истерике, с отчаяния взяли наглеца за грудки, послали в закутки, наддали в локотки и показали, как сверкали кулаки и мелькали башмаки.

Потом, жуя, защищали брак мужья.

Гуртом затолкали дерзкого в приёмную — на тёмную, в курилку — на парилку, в уборную — на позорную и мерзкую давилку и душилку, в толчок — на бочок и — добивали в пятачок наверняка, пока не искромсали в щепки и осколки зеркалА, банкетки, стенки и полки.

Куя дела до конца и рванья, ловца бабья расстреляли из ружья.

Спасла орла в сшибках только ошибка: головомойка впотьмах извела в прах не самого озорника, а его двойника!

Затем люди искусства догадались, что в карманах — совсем пусто.

Но — не разбежались.

И не бранили хулиганов, не винили зависть.

Не палили из орудий и не молили о чуде.

Наоборот, не без таланта уговорили официанта, чтобы тот подождал от конкурсанта особой расплаты за утраты, угомонили скандальный накал и строем потащили героя в игральный зал.

7.

Еле успели в казино до закрытия.

Напели неглупо, что давно имели наитие и излишки, и обменяли медали Трупа на фишки.

Усадили дорогого мертвяка, как больного старика, в лучшее кресло и, держа, как колючего ежа, за чресла и бока, объявили, что залучили не фуфло, а большого игрока.

Сообщили без прикрас и усилий, для заметки, но тотчас всё в зале потекло, как от толчка — колесо рулетки.

Зрители побросали в пылу объедки, поразбивали статуэтки, прибежали к игровому столу и встали по-боевому, строем, бедро в бедро, а устроители заморгали хитрО и закивали — на зеро.

Но художники не слукавили, как картежники, и поставили за героя чисто и правильно.

Фортуна раскрутилась быстро, как дюна, и округлилась лучисто, как лагуна.

И невозможное для мертвеца случилось: на милость неосторожного ловца признания свалилось состояние!

Зрители заскулили туш, художники схватили куш и запросили об автомобиле.

Но устроители не отпустили их наружу из-под спуда: объяснили, что у живых на ветру бывает и хуже — моровая простуда! — и предложили, не скрывая зуда, покорную повторную игру без чуда.

Притом окружили мотов кольцом мордоворотов.

Конкурсанты и тут доказали таланты.

Под оскал печали пробормотали, что фокусы — не конкурсы, поцеловали Труп в зуб, обещали, что не плут и не глуп нисколько и при утрате заплатит за всё, помахали на колесо, дали добро на зеро и — только их и видали в зале: удрали на свет без своих монет и чужих медалей.

Случай — лучше жажды: не замучит дважды.

Во второй раз дурной шар попал в паз на другое число, и навар от героя унесло.

Проиграв кон и капитал, он вдруг потерял форс, а торс без слуг сполз.

Народ захохотал в рукав и побежал прочь.

А ночь шустро шагнула вперед — в утро.

Пострадавшего подняли, перетащили к крилю с грилем, усадили и предъявили от старшего счет.

И только тут — остро, в момент — осознали, что клиент — нисколько не крут, а просто — не живет.

Стояли и вспоминали, как едоки не раз повторяли заказ и убеждали официантов, что орел из конкурсантов, который от тоски не шел в скорый пляс, — козел из коммерсантов и едва ли гол, как сокОл и свинопас.

И впали мальчики-подавальщики — в экстаз.

Обыскали фрак — так и сяк — не дыша.

Но на теле — ни медали, ни гроша.

Осмотрели столики и ошалели от чуда: повсюду по одному, как алкоголики, сидели не живые, а покойники.

— Ну и ну, — проскрипели ломовые половые, — так ему растак! На кону — не пустяк! Не дармовые стольники!

И себе в ответ пропели о судьбе куплет:

— Ресторан — забит, а план — горит!

— На вид — мертвец, а разорит — хитрец!

8.

Но один живой посетитель не уходил.

Гражданин объяснил, что он — любитель услуг чудил, следил за игрой, как кролик — за стрелком, был увлечен — до колик с матерком, поблагодарил кивком и вдруг — заплатил за столик с игроком.

Предупредил, что с ним — не знаком, что и с живым не пил чарок, но попросил молодца — в подарок.

Сложил мертвеца в вопрос, взвалил на плечи, погасил свечи и — понёс.

У дверей добродей дал подобающий совет:

— Ответ «нет мест» — раздражающий жест. А посадите в зал при открытии покойных — и людям будет спокойно и ясно, что занято — ужасно и намертво!

XXII. РАБОТЯГА — В ПЕРЕДРЯГАХ

1.

Из богемного юродства групп ловчил Труп угодил в системное производство.

Первым без чувства обогатил искусство: разворошил схемы занудства, пробудил и нервы, и взгляд, — но скотство и распутство и уму вредят, и потому из гарема поступил в пролетариат, прямо от ресторанных щедрот — автомобилем — на завод.

Подкатили на проходную, свалили смутьяна на турникет, пошутили: «Привет полену!» — и запустили в ночную смену: погрузили в халат, приучили к пинку и сноровисто прислонили к станку.

Зарплат новичку не объяснили ни чистых, ни прочих — определили в штат разнорабочих.

2.

На перекличке новый проныра затычкой прикрыл дыры: толково заменил прогульщика. И не одного: и за латунщика сошел издалека, и за его подручника-ученика.

Мастер-гамадрил был зол — до страсти:

— А где латун, в езде толкун?

Бригада — щит, и легка на слова:

— Он — вон: торчит из-под станка голова!

Мастер:

— А его, гада, ломастер-шалопут?

Бригада — рада за сосунка в прятках:

— И от него тут — части: из-под станка — пятка!

Мастер:

— Здрасьте! Вдвоём — под станком? Сладко!

Бригада:

— Разъём — крокодилий! Перенасадка — темняком, как в могиле!

Мастер сгрёб лоб в догадках:

— Чтоб без наряда до пятницы перенасадили! Пьяницы!

Бригада:

— Не мордасти с племянницей — оклемаются и управятся!

Потом с дохляком плутовал и стар, и мал.

Когда мастер растолковал навар и счастье труда и без заботы прошагал на оргвопрос за порог, с работы удрал на грог ловкий паренек — для страховки пацан перенес мертвеца под свой станок.

За ним уковылял от грядущих трудозатрат хромой старикан-грузчик — халат с вездесущим покойником ветеран привязал к своим поддонникам.

Затем устал до бесчувствия кладовщик, и в его отсутствие мертвый озорник поковырял отверткой, проник на склад и всем подряд выдавал за него дармовой спирт: нацарапали холодной рукой и каракули в накладной.

Следующим пропал библиотекарь: зачихал, стал ревнив и побежал на флирт с заведующей аптекой. Неживой терпелив к пыли: тихо, без чиха, вручал приятелям и детектив, и модный журнал с водевилем. Читатели свободно, как товар, перерыли развал книг и что получили с кондачка, то вмиг заносили в формуляр новичка.

Помогал смердящий товарищам подобающе: в работягах не скучал, в передрягах — не кричал.

Бывал иногда и стоящим, и лежащим, но всегда работящим и никогда неженкой — стоял и одёжной вешалкой, и надёжной сушилкой, и фигурой с ведром и склянкой у стремянки штукатура, и сигнальщиком с флажком при ящике на дороге, простирал ноги и заменял носилки, а потом принимал наклон и лбом, как пестом, растирал бетон.

— И у придир незаменим! — сказал бригадир остальным.

3.

В разгар трудового позыва от шального разрыва проводки у угла солярия произошла авария.

Мощный пожар сожрал перегородки и под общий смех запылал весь цех.

И здесь молчальник выручал пролетария.

Но не кричал, гребя к окну, а взял на себя вину.

Начальник промычал из-за прорех, но увидал, что Труп — инертный, и признал: грех подлости — на совести жертвы:

— Несчастный — гад ползучий, глуп и не обучен, но виноват не аврал, а ужасный случай!

Не забыли и сноровку: в два момента потушили в мыле огонь, пригласили агента и предъявили права на страховку.

Получили согласие и под гармонь завершили катавасию.

Заглотнули пилюли, отдохнули и смекнули за пищей, что от добра добра не ищут, благодать — не от ликбеза и пора ковать железо.

Быстро раздули искру, перевернули канистру с бензином и разлили по настам миску с машинным маслом.

Опасный инцидент изобразили в прекрасном стиле: цех погасили без огрех, реагент охладили из ведра и из костра выходили здоровыми, не горя, но с новыми потерями старья и сырья.

Агент, когда проверили мертвеца и измерили убытки, не стал сгонять с лица горесть:

— Опять беда? Прыткие рыбки! Материал — на повесть!

Но полис подписал не на совесть, а на глаз.

Обещал для сведения, что — в последний раз.

Боролись в горниле, как на войне, но и получили — вдвойне!

4.

Старания покойного при запале ждали достойного испытания.

Срочно собрали совещание толкового народа.

Обсуждали отладку сверхурочно нового мотора для вездехода.

Инженеры объясняли скорые меры свойствами тела:

— Горело и уцелело! Спокойствие — ах ты!

— Проверим не зверя, не собаку, а человека!

— Глаза не боятся ни мрака, ни иллюминаций! Эка!

— Его бы для пробы — в шахты!

— Движок уши не оглушит — у него тормоза на шок! Автомат — не продает и аптека!

— А пойдет дремучий аромат, нос проймет до кишок на износ, а у него — ничего, ни одышки.

— А в рот попадет порошок — не вспучит до отрыжки.

— А рванет — не стреканет, не заорет, что калека.

И хором повторили в стиле мотора:

— Эка!

Главный спешил на посыл и был скуп на слова:

— Славный труп. И при месте. Но если иначе — никак, на дрова так на дрова!

Подтвердили задачу звонко, как прокатили на веломобиле девчонку:

— Такому и ускорители по фигу!

И приговорили спасителя к трудовому подвигу.

5.

Мотор рванул сразу. То ли не дотянул фазу, то ли — перебор по газу.

Главный от смеха и боли икнул и прилег на стол:

— Забавный прокол! И в срок!

А начальник цеха печально сиганул под стул.

И не обманул, а предрек!

Пожар побежал по крыше — не чета бывшим.

Суета разлилась всласть, и не показушная, а тщедушная.

Пламя не гасили, а ногами разносили! Паника!

Схватили бак с бурдой — решили, что с водой — и слили, но полыхнуло так, что приседали до упада, а начальника сдуло из-под стула, как детали со склада: без наряда.

Пожарники кишели в мыле, как тушки в банке. Нацепили мешки для башки и тушили останки из кишки, но сожалели, что не прихватили пушки: горели не игрушки на карусели, а вершки на теле, хрустели не сушки, а умные станки и чугунные чушки.

Когда беда отступила на шаг, комиссия установила, что в очаг попал чудак и не выберется никак: вал до макушки обуял и отвал из горнила — миссия не по плечу.

Страховой агент завопил:

— Не иначе, дебил! Таковой эксперимент не оплачУ!

Задача Трупа поневоле обновилась: пролезть в пламя и сырость телесами, в роли щупа, принести весть о пути и спасти на месте, если есть, кого спасти.

Для того насадили мертвяка в стиле шашлыка на несгораемую корягу, снабдили уловителями и датчиками, носителями и ухватчиками и ткнули беднягу, как в улей, в нежелаемую передрягу.

Первопроходчик горнил подтвердил засыл: не пощадил молодчик ни жил, ни почек.

Пёр на бугор, как танк на окоп: в лоб. Плыл, как крокодил под сугроб на юг: и не грёб, и не утоп от мук. Давил фланг, как утюг, без рук. Тащил шлейф, как водопроводчик — шланг, а налетчик на банк — сейф.

И не точил штык, а проник в недра!

Рыло закоптил, но выходило — мил: под негра.

Взрывы получал щедро, но лениво: куски терял, но виски не подставлял под тиски.

Канонад не слушал и не зажимал плаксиво уши, да и смрад допускал до ноздри — без преград.

От удара обухом не дребезжал, как гитара, а взлетал до потолка, как глухари — от промаха стрелка.

Точно усладу, принимал на гортань яды, кал и прочую дрянь.

Спокойно и без овчинки лег в пробоину трансформатора и пропускал ток — до починки генератора.

Но вот зажал ухватчиком живот самого неудачника и тем же путем в борьбе с мятежным огнем на себе приволок его, наконец, под порог цеха.

Пляс и потеха! Мертвец спас человека! Эка!

Станцевали, но благодарности придержали: не по чину!

Посчитали наладчика за скотину и машину!

Сняли с датчиков показания, описали данности и странности обжигания при накале и отослали историю возгорания в лабораторию для анализа катализа и картин бедствия и в следствие — для опознания причин происшествия.

А спасенный дорогой ценой работяга и шага прилюдно не ступил: как сонный, ногой посучил и беспробудно почил.

— Клиент плох, — разоблачил агент. — Не дебил, а сдох из-за пройдох!

6.

Момент для администрации — тревожный и неловкий: за эксперимент возможны санкции треста — вместо страховки. А за преступную халатность — до уголовки! Неприятность…

Но снова, как со старта, разыграли трупную карту.

Ссученного убрали в кучу помоев и протекторов, а инспектору показали другого молодчика — из героев: замученного от атак, но так и не изученного первопроходчика.

Откопали из архива и фото завода: персонал стоял у входа красиво, как экипаж на причале у парохода.

Ни в первом, ни в сотом инспектор не признал жертву, но, как лектор, поиграл на нервах — вызывал раж и обиду:

— Карнавал сброда! Глуп с виду.

Пристал косо с вопросом:

— А труп кто такой? Свой ли?

На то и подбивали!

Успокоили:

— Едва ли! Не из наших. Чужой. Без документов. Диверсант или экскурсант из студентов. Или пострел из забежавших в лаз на свет. А у нас пострадавших — нет.

— А вахтер куда смотрел?

— На получку!

— А волонтёр когда приспел?

— А в отлучку!

Разговор — малость, а оказалось, и ерунда — впору: досталась вахтеру для позору взбучка, настиг и втык, а конфликт — вмиг сник.

Инспектору дали взятку в двойном номинале, к остатку мотора прислали от директора инженеров для разбора на нем примеров, спасенному, но не сохраненному работяге, рявкнув, записали неявку на смену, протекторы и незаконные бумаги сожгли, валы золы размели в овраге и разровняли поленом до земли, а конкурсанту и экскурсанту верно обещали перемену соразмерно таланту.

7.

И снова поскакали в народе слухи, что сохраненный мертвец — подмененный.

Но на заводе основа коллектива — не старухи: ретиво организовали собрание, показали в зале образец для опознания, не опознали ни на ощупь, ни на взгляд и записали мощи в штат.

И смотрели не в щели, а в лупу: не подозрительно, а пронзительно. И разглядели не малость, а офицера: карьера Трупа развивалась — стремительно.

Оказалось, непроницаемая манера удальца при поведении — желаемая в управлении.

Следили за людьми издалека — и поди, пойми, отличи валенка-мертвяка от подлеца-начальника. Экипировку носил ту же, да и мерки повторил не хуже. И ключи нацепил, и черные очки. Маскировка! Непокорные дурачки отважно подходили для проверки, норовили сыграть в проворные толчки, да неловко: угодили однажды на живого и получили, простофили, мать-перемать, а кроме подзаборного слова в проработку, за игры, как на ипподроме, — по выговору на профкоме.

Руководил Труп кротко и был не груб: и впереди не тормозил, и позади не торопил, и ударника не осадил, и охальника не побил. Изобразил и охранника, и мэтра без сил. Не любил затей с прибаутками и служил без возни — сутками. Не теребил на теле ключей от склада, зато от ветра они звенели когда надо, и не смели — никто! — ни покуситься ни на что, ни украсть, ни отлучиться от труда, ни остановиться, ни упасть.

Отныне власть избегала гордыни, скрывала лица под козырьком и управляла персоналом тайком: неотличимые командиры — недостижимые кумиры!

8.

Дни полетели тугие. Одни робели, как дети под плетью. Другие — корпели. Третьи со зла еле скрипели. Вместе пели, как сидели на чайнике, но не песни, а печальненько, под стон:

— Он? Не он?

Мнительность расцвела — производительность росла.

Начальники поднаторели в неглупом обмане. Вертели Трупом, как в кармане: сажали и председателем на собраниях, и надзирателем при увещаниях, и оператором при механизмах, и организатором при катаклизмах.

Повторяли, что новичок — недалек, не из книгочеев, но прочнее стали. Добавляли, что не падок на перерывы и перекуры, но строг на срок, порядок и процедуры. Замечали, что ни пива в рот, ни денег в руки — не берет. И — не изменник, и скуки — не поймет.

Перечисляли немалые капиталы на счет любимца.

Объясняли, что давали за нрав, а не для проходимца:

— Тот оборот пойдет от щедрот на народ, на завод и на уход от невзгод. Злодеи блеют, что не имеет прав на чек. Мол, не живет. Но вас он превзошел наверняка. Не лоботряс. Не жует, как козел, у станка. И не калека. Человек! И рожден от человека! И не гол, а одет. И не плетет бред. А будете от лени слепыми чудиками в тюбике, не приголубите — вон! Заменим такими, как он! Расход на персонал упадет, доход — подрастет. Вам — по губам, а капитал — нам!

И сдержали угрозу, как изъяли занозу: для забойных работ на металле стали набирать покойных рать.

Вот превосходство и пыл лихого мертвеца: развил производство до конца живого! До конца!

Но сам, понапрасну от драм не мучась, заслужил иную, золотую и прекрасную участь.

Дельца!

XXIII. НЕ ЖИЛЕЦ, А ДЕЛЕЦ

1.

Штурмовал суровый Труп новый уступ: из чумазых работяг отмахал шаг сразу в клуб гораздых деляг — показал заплечным не кукольную прыть и не кузнечью, а человечью!

Послали заводоуправители нежителя руководителем водителя — экспедитором. Сопровождал — ценный груз: угольную нить, коленвал, калий, гранит и длинномерный обрезной брус. Чтобы не платить другому, написали в накладной неживому, что при материале — живой и глядит в оба: материально ответственная особа.

Посланец восседал натурально: в кабине. При движении излучал естественный глянец и сохранял форс — торс держал на резине. При торможении приветственно кивал постовому, как гражданин — живому.

Но один постовой встал машине поперек: издал свист, отогнал дальнобойщика на обочину, взял под козырек, озабоченно прочитал путевой лист и сказал по рации, что откопал криминал на угонщика и дал урок извозчикам. Обещал докопаться до причин, а заодно добавлял, что давно не получал чин.

Напрасно шофер вступал в спор и объяснял, что безгласный обмяк, но — не вор-рецидивист, а классный специалист в штате и мертвяк при зарплате.

Инспектор о таком чуде не слыхал и тайком, не на людях, разодрал протектор и сказал пословицу:

— Процедура — не фура: на околице не проколется.

Потом взял рукоять движения и стал ждать подкрепления.

Спас происшествие от следствия один важный господин.

Проезжал мимо. Встал без спроса. Чихал напоказ от дыма. Вальяжно плевал под колеса. Наблюдал за допросом. Без выкрутас внял предложению помочь, взял мертвеца на сидение и вдруг — трюк: дал газ и прочь — вперед. А постовой снял наблюдение и прозевал отход — спал с лица и замотал головой, как в дрёме: проморгал у экипажа даже номер.

Задал разбойник задачку жлобу!

А покойник поменял не тачку — судьбу.

Дорожный похититель был не мелким хватом, а метким бюрократом. Ценил всевозможный комфорт без нечистот, дряни и писка. Говорил, что любитель крупной сделки на грани сил и риска. Благоволил к наличным деньгам. По трупным делам — не рыскал. Проходил в сыске свидетелем по проказам, но с поличным — не заметили ни разу.

Пока вез находку, босс всерьез переворошил вопрос. Слегка, но в охотку припомнил свой огромный стаж: и раж, и блажь, и покой, и подкуп. Заключил, что жил — не мало и не глупо, но не хватало — Трупа. Прикатил в гараж и — включил мертвечину в разработку.

Господина до невозможности истомил закон: по должности он не имел права на половину дел, к которым прикипел. А теперь он выходил на просторы державы, как зверь из канавы: для расправы. Бюрократ был зол на всех подряд из-за упущенного и был рад, что для утех нашел подручного.

2.

Благодаря старанию высокого покровителя Труп стремительно сменил одеяние и наточил зуб на благосостояние. Не дуря, проявил пыл, наскоком захватил нивы капитала, и заря наживы предстала перед ним, как серый дым причала перед седым капитаном, опухшим без суши от протяжной жажды, качки и спячки в обнимку с худым ботинком.

Сначала, заранее дорожа моментом, уделил внимание метражам и документам.

Обновил паспорт взамен утерянного и уверенным нахалом без очереди, как нуждающийся, а не с жиру, отхватил квартиру.

Совершил прекрасный обмен жилплощади, запугав поселение своим качающимся ночным привидением. За утрату кошмара получил в рукав и доплату с наваром.

Вступил в фиктивный брак с противной старой девой, с лихого — из-за собак — детства ярой до чужого наследства, и притом отследил у коварной шикарный левый дом.

Длинным анонимным письмом пригрозил супруге карой и мерой за подлог, осудил серый торг добром и без натуги для жил неудачную новобрачную отселил. Повис в петле, бедняга, а на столе — сюрприз, бумага: «Жена — убийца или должна отселиться». Вошли очевидцы, привлекли народ, помогли согласиться на развод, прослезиться меж коленок и даже — откупиться от жулья продажей земли и жилья за бесценок.

Равноценным обменом на съезд мертвец в один присест соединил две кельи во дворец и зажил наперекор молве не как вор и подлец, в осиннике, а как господин, без бацилл, в отдельном холодильнике.

Затем непоседа сообщил суду, что предок по паспорту не пережил беду и почил под пилястром от разгильдяйства в коллективном хозяйстве. С тем и предъявил прошение о выделении кооперативным начальством участка и имущества наследника — и возместил пробел могуществом посредника: и строения заимел, и надел.

Получил ссуду в банке, но не для причуды и пьянки, а на обработку в охотку полей и для откорма подзаборных свиней.

Рассудил, что пока поля — под паром, животные — не голодные, а земля наверняка даром — нелегка, и вложил средства в рост наследства: купил мост для соседства, контору для разговора, завод с товаром для забот и навара, приличный ресторан для смычки, а также многоэтажный публичный дом за углом кабака для ванн и клубнички.

Подпись мертвеца как юридического лица заверили у нотариуса, и озорной отпрыск героического предка, живой, как объедки хариуса, размеренно, с превосходством мерина над производителем, уверенным победителем оттеснил неумелых воротил, вступил в руководство и запустил дело в производство.

3.

На презентации новой организации мертвец предстал как отец генерации. Собрал на бал и гуляк, и смак нации: тут и торговый люд, и бедовый, и — для рекламы — богема, и дамы для гарема.

Гостей привлекал и стол, накрытый по-царски, и знаменитый оркестр, который играл под пляски, и известный чудодей в маске, и футболист, скорый на гол, и отчаянный нахал-журналист из хроники, и осторожный эксперт по таможне, и угрюмый банкир — тайный командир экономики.

Под каждой тарелкой лежал бумажный конверт для беспроигрышной лотереи — затея с суммой, не мелкой и для розничной галантереи.

Сюрприз разгадал тамада из поэтов:

— Это — приз, в роде букетов. Всегда в моде, как манто и стыд при народе. Хозяин благодарит тех, кто из развалин творит успех.

Герой бала при благовидном предлоге деловой усталости не передвигал ноги, а лениво проезжал по залу в инвалидной коляске и молчаливо одобрял и шалости с тычками, и ласки. За темными очками, подозревали, скрывал и накал терзания, и томные печали, и едкие нервозные замечания, и редкие, но потому и грандиозные начинания. Гуляки и всякая накипь подступала к нему с вопросом, однако заботливые вояки не подпускали к боссу словоохотливой клоаки.

Кого надо, и так приглашали за анфиладу: в его укромный апартамент. Здесь, в полуподвале, без зевак, наступал удобный момент: сонный генерал оставлял спесь, убирали тарелки и не играли в прятки, а заключали сделки и распределяли взятки.

Молчун и тут не ронял ни слова, но шустрые ребятки искусно и толково объясняли, что не лгун и не игрун в эксперимент, и что труд — крут, а дивиденд — найдут. Ненароком, по пьянке, называли и счет в банке. Убеждали и от щедрот, и по бедности, и экивоком на вредности, и намеком на подлянки. Грубиянов осаждали колышком — хулиганов щекотали перышком.

С ловкостью управляли и подписью: брали у патрона руку и с наклоном проставляли закорюку. Предупреждали партнеров, что пальцы — не яйца и не грабли и от переговоров — ослабли.

Без большой крамолы за душой до утра подписали и протоколы, и договора.

Неуступчивых субчиков позорно выносили черным ходом.

Шутили, что из крупных усилий доходили до трупных идиллий с приплодом.

Убирали уверенно, как на конвейере, и лихо, как кололи дрова, но тихо, как набивали патронташ.

Не смущали и слова бюрократа:

— Ребята! Не того ли подмяли, кто — отец ваш?

На то отвечали, икая на морали:

— Его, не его — какая разница? Мертвец — не чин: в склоке не дразнится, на потоке — неотличим.

4.

И завертелась деловая карусель, как хотелось, кругами, раздавая от своего каравая кусками и смелость, и размах, и торжество, и хмель, и страх.

Экономика без покойника натерпелась, а с ним — загорелась, и дым рос невпроворот, без планки и днища, как счет в банке — от слез нищих.

Кабы знали экономисты, что почем и кто на чем у торгов, едва ли бренчали, как бабы монистом, золотишком, и не поучали бы слишком простаков, не завлекали калачами знатоков, а подпирали остов начинаний кирпичами знаний и плечами дохляков!

Но виновники печали только развал затевали умело, да в перестройках разрушали дело, а секрет трупной экономики состоял в стремительных передвижениях тела. Как живительный свет над мутной водой, оно взлетало над суетой и прорубило во мраке напряжения окно к неприступным достижениям.

Совокупный накал атаки напоминал шило в драке, но не одно, а заодно с зубилом, да в спайке с нагайкой, да при свинчатке. Словно покойники поголовно разжигали горнило схватки и в запале стали падки и на гладкие нолики в миллионах зеленых, и на стольники, и на двадцатки, и на остатки от заплатки на десятке.

5.

Продавец отдавал товар в тряске. Дрожал, как обитатель луж: покупатель-богатей обещал куш. Деньги купец-ротозей брал без опаски, как если б соболей да серьги срывал со своей ясноглазки казначей-муж.

А мертвец, сидя в кресле-коляске, представлял покупателя в виде урода. По бокам скромно, как колонны у входа, стоял персонал для внимательного ухода.

Пока продавец считал навар, приятели инвалида грузили обильный товар.

Счет исключал доход: вместо банкнот купец получал чистую бумагу, для вида обложенную купюрой, или фальшивку.

Честный бедняга раскрывал обман и рычал неистово и хмуро, как неосторожный генерал, что потерял нашивку:

— Постой! — доставал из-под пальто наган. — Сочтем, что взял. За тобой — номинал!

— К чему скандал? — отвечал мордоворот за рулем. — Вот капитан, в коляске. Сам. Не хулиган. К нему — и вопрос, и сказки. Ляскай!

И давал по газам рукой.

А какой вопрос с неживого?

А такой: никакого!

А бывало, оставлял мертвец на бланке расписку: и немало, и без риска. Продавец трепетал над ней, не дыша, но не снимал в банке ни пая, ни гроша: злодей — не живая душа!

А контролер объяснял:

— Вздор! Счет — его, но — для наследников. А сам, бедненький, ничего вам не подмахнет. Не живет!

6.

А еще случалось, что торговалось горячо, и кладь погрузили в фуры, а забыли — малость: пересчитать купюры.

Судили-рядили, и вдруг под шумок — стук.

Причина — из автомобиля дымок. Машина снималась с тормозов и — наутек.

Продавец и покупатели голосили, как приятели:

— По коням!

И на зов — в погоню!

Ловили, а кузов — без грузов.

И улов — мертвец у баранки.

Приезжала служба и — без затей:

— Ваши останки?

Пострадавшие — дружно:

— Кидала — ничей! Амбал из бичей!

Продавец угрюмо возвращал сумму, а поклажу переоформлял в кражу.

А чихал на пропажу и не впадал в детство, не поднимал шума и зачехлял боевые средства — получал чаевые: за накал экзамена и на бегство от хозяина.

7.

На склад деловой Труп поступал в бушлате, как живой сторож на зарплате.

Стоял заморыш, как дуб и вождь: и в град, и в шквал, и в дождь.

Принимал ящики без объятий — не тискал, как киску и артистку, а доверял печати.

Чужой рукой писал расписку — помогали мальчики: разминали пальчики.

А потом выдавал номер: разделывал под орех, без экономий, товар и на развале зажигал пожар. Не сам, но за всех — и там, и сям!

На погром приезжал ошалелый хозяин и трепетал у развалин: склад разъят — вверх дном и пуст, а кладовщик сник — упал без чувств и, кроме того, помер. И невдомек: то ли украл для кого и поджег, но опоздал и не утек, то ли без воли попал под грабеж, а от него и под нож.

Конец бывал и другой: мертвец исчезал, как живой. Даром, но — с товаром!

8.

Служил покойник и на перевозке.

На вид — не броский, как обноски, и без сил, а вынослив был, как поддонник, отходчив, как подъемник, и настойчив, как пресс. И габарит имел подходящий для дел, и вес.

Поступал на терминал в упаковке и ловко подменял грузы: влезал в кургузый ящик и выступал по накладным то свежим продуктом, то нежным сухофруктом, то листовым железом и другим металлом и стройматериалом, а то и немарким подарком друзьям-проказникам — к выходным и праздникам: пальто, манто или чайником.

Умело выдавал тело за материал то отправитель — сущий любитель сюрпризов, то грузчик, когда бросал вызов и крал или когда допускал крен и разрывал пакет по ошибке — рассыпал вещество, но без труда заметал след рассыпки: взамен того клал своего.

9.

Ради праздности наповал убитого не отвергал мертвец и обязанности экспедитора.

Сопровождал молодец товар, сурово глядя вокруг, нагишом и с ножом в теле. Вызывал и жар, и испуг у любого грабителя и вора, который стремительнее зайца удирал без прока и цели, как от трамвая и тока, не желая мараться в мокром деле.

А если груз при этом исчезал, раздетый не рыдал, как трус и карапуз, и не искал мести, как бутуз. Рвал волосы на себе — получатель: стенал дурным голосом о судьбе, кричал «мама!», ворчал, что с ним драма и упрямо, как правдоискатель, посылал телеграммы партнеру — призывал к разговору.

Но тот, получив предоплату, не внимал вздору и писал адресату:

«Приятель! Обратись к вору. Он надысь жмот и суетлив. А закон — справедлив. Вот!»

И повышал мертвецу зарплату.

За что поощрял? А за то: урод, а не пьет, в загул — не сбежал, добро — вернул, доход — прибавлял.

Старо, как перо в бюро, а подлецу — к лицу!

10.

А однажды куролесил Труп экспедитором в рейсе не менее хитром.

В дороге поклажа пропала, но не ноги отыскала, не щуп и не поддувало.

Водитель объяснял преступление с терпением и без гнева, как повторял слова припева:

— Отъезжал мой хранитель живой. Читал в накладной. Но едва разбросал барахло налево — пострадал головой. Из-за натуги не повезло ворюге на услуги!

Криминал — не на улице, а на мертвеце, как курица — на яйце!

Покойник, как подоконник, ни на что не в обиде. Кто поверит, что работу принимал в своем виде? Что двери фургона открывал и поддоны разгружал не живьем? Что не дышал, а при том заботу проявлял об одном: о дорогом спутнике — злом преступнике?

Тут и суд присяжных скажет:

— Экспедитор — виноватый и убитый, а шофер — вороватый, но — не вор.

Владелец похищенного, плача, рассуждал иначе.

Скрежетал зубовно, словно нищий иждивенец жевал перец. С горя пенял на неосторожность при ведении дел и в отборе тел. Жалел, что не проверял персонал на надежность и без сомнения в задаче назначил мертвеца на должность гонца.

Сначала признавал, что брал его в охрану живым, и обманут рекомендательным письмом, чего от кое-кого не ожидал.

Но потом заверял устало, что пораскидал своим проницательным умом и вспомнил, что составлял контракт со скромным покойником, а предателем и разбойником стал не хранитель груза, который соблюдал такт, а водитель фургона, который скорым юзом удрал от закона.

Так или сяк, а не подкачал мертвяк. Факт — без врак!

11.

Блистал Труп и на таможне.

Преодолевал контроль — всевозможно.

Выставлял пуп и восседал, как живой король, без заботы — выручал кого-то и законно переправлял с собой за границу разрешенные квоты: драгоценный металл, отменные ситцы и прочее — и никто его за то баловство не раскурочивал.

А то выполнял скрытую команду и отвечал за контрабанду, набитую по карманам и чемоданам. А находили, как иголку и борова в стоге, вопили, но в итоге — что толку, что уличили матерого волка из гнили?

А было, изучили и кулак, и рот — постановили вприглядку: мертвяк, чудила, дает взятку — руками и зубами, и без риска, с запиской: не взыщите, мол, что не житель, но не гол — держите, сами берите. И брали — как медали срывали на генерале. И — пропускали. Или не пропускали, но виноватых в переплатах не искали.

Случалось, Труп, как и на внутренних перевозках, забывал вялость и подменял грузы: просто, как живьем плевал в муторный суп и снимал с дам рейтузы.

И мусорный хлам изображал в приграничном овраге у пустыря — притом неприлично напичканный серебром и колотым золотом: поджидал золотаря.

И представлял, по бумаге, секретный биологический объект: экстатический реагент на заветный эксперимент. Кто на границе решится покуситься рукой на такой страшный смердящий ящик? Никто и ни за что: а вдруг из-под рук — ящер? И — ящур!

Но и таможенник — не мальчик неумелый. Бывало, осторожно завладев телом, зев костям не раскрывал и сам тайком подменял груз — вступал с мертвецом в шалый союз. А порой и вымогал у хозяина Трупа за развалину взятку:

— Скажу, ханурик, жмурик твой — засужу на десятку!

И ежу понятно: поступал не глупо, а неприятно!

Но и мертвец бывал не прост. Покупал, хитрец, мост не зря: для труда, а не дуря. Промышлял иногда — ложной таможней: простирал ноги на дороге к границе и выдавал себя за юстицию. Как и положено, выставлял столбы и полосатую будку. И даже, трубя, играл, нахал, проклятую побудку для ребят на страже — будто понимал: лбы не бдят — не уследят поклажи!

День и ночь, как пень, коротал на переправе: собирал пошлину. Прочь не слезал и на обочину — процветал на халяве. А кто подъезжал, но зажимал оброк лихой ораве, получал за то укорот в лесной канаве: жмот — не ездок, не вправе!

(Дудел, конечно, не сам пострел, а его зам из потешных ребят, но того не узрел промысловый отряд. Труп же не пропел и слова, но и свои холуи принимали — за живого, а при провале бравой заставы тут же кивали на него и затевали прятки: он, мол, и плут, и патрон, и других подвел, а с них взятки — гладки).

12.

Умножал Труп добычу и в пути, и под кровлей.

А оказалось, что в чести и за шалость люб (крали дышали, хныча неровно) — организовал клуб с любовной торговлей.

Принимал в ресторане (в суете расставлял сети), а развлекал на диване, в массажном кабинете. Важно, без натуги предоставлял услуги: и те, и эти.

Ублажал и на дому, без забот, но с оплатой вперед.

А возникал скандал с проклятьями — никому не уступал.

— Мослатый урод! — кричала девица глупо. — Дохлятину прислал! Хищник отпетый! И насладиться не перепало!

На это носильщик злачного Трупа отвечал:

— Не толчите в ссоре, как в сите, кала. В договоре не обозначено, что желала живого. Уплачено — берите такого.

А еще затевал мертвец пари — горячо, но без потери: через подставного давал слово, что жилец — по любой мере.

От зари до зари принимал подставной ставки — завлекал не без затравки.

То утверждал, что герой хоть жалок и не амбал, плоть его — что долото, оттого и бросит красиво, без перерыва, и восемь палок, и сто.

То уверял, что чувства — маета, и не спустит от ста.

То обещал, что удержит членом, как поленом, гирю.

То продолжал счет и небрежно добавлял: четыре!

И вот наступал момент истины.

Подставной оснащал стержень удальца изнутри и звал:

— Смотри! Эксперимент — неистовый!

Девицы работали на теле мертвеца, как на посевной: за двоих, до пота и плача. Но добиться своих целей лихачки не умели, и герой скачки набирал балл и выполнял задачу.

Побеждал — с обманом, но и генерал — с изъяном!

Клубных клиентов услаждали и без трудных экспериментов.

Выдавали покойника и кралям, утехам которых не слишком мешали морали, и смущенным неумехам, шепотом позорников просившим для опыта за шторой манекен без рефлекса, и искушенным в деталях шалунишкам — поборникам группового секса.

Выставляли героя и у стен — для стриптиза.

Отпускали и для кое-какого другого каприза.

Например, нахал-муж убегал к подруге, а в кровать к супруге клал замену. Если опомнится гиена или — бессонница, кавалер — на месте: и дюж (размер не мал), и попугать — удал. Не поймет красавица, что к чему, зато заснет спокойно. А смекнет, что не тот, останется довольна: кутерьма никому не нужна — сама не одна!

XXIV. ЛУКАВЫЕ РАСПРАВЫ

1.

Замечен был Труп и в лихих налетах.

Из-за них, за пыл, изувечен был, как зуб кашалота.

Но кому не считать убыль, тому и в разбойники поступать — благодать и удаль охоты!

Если бы покойники переживали за то, в чем участвуют поневоле, то испытали на месте и восторги власти, и страсти оргий, и счастье, и печали, и сто истом, и двести меланхолий. Но чувство — всегда помеха для замаха, когда искусство успеха — не детская потеха, не загадка в школе, а молодецкая схватка без страха боли.

Отчего бездыханное тело не ранимо?

Оттого и незаменимо для коварного дела!

2.

Вот лежит поперек дороги кое-что: не то кулек, не то сибарит, не то идиот.

Машина задрожит, но бугор не пройдет.

Шофер выходит размять ноги: в чем, мать, причина?

Глядь: вроде мертвечина!

Пока поворчит о том, о сем, поскребет спину, подручные мертвяка тишком и кучно — в кабину.

Шофер назад — бегом, а мотор вперед — колесом, и у ребят за рулем фора, а в чем у острот умора, обормот не скоро поймет. Проползет марафон и — в куст: фургон найдет, а он — пуст. И без чувств — на капот.

А снова, на совет, к мертвяку — такого и нет: ку-ку!

3.

Другой маршрут — другой поворот, но опять — крут.

Глядь: лежит! И на вид — не живой. Тот!

Водитель сойдет, дверь запрет и — быстрей освобождать проход — теперь не ротозей, а носитель: берет кулек и несет вбок.

Но тут — другие: живые!

Суют кулак:

— Трус! Кровопийца!

Бьют наотмашь:

— Отдашь груз, и дохляк — наш. Брось в кусты! А не отдашь, убийца — ты! Свидетели — заметили. Стой столбом — постовой, небось, за углом.

Несчастный у двери — на колени:

— Не поверят, что непричастный. Обвинят в измене.

Ответят — завяжут в сети:

— Вариант — возможный. Но — ничего, не сложный. Его возьмешь за нашего, с наганом в руке. Поклажу — в кусты, а ты — налегке, но с хулиганом на страже. Не кража, а грабеж: за пострадавшего сойдешь.

И водитель уступал, грабитель побеждал, а криминал на магистрали объясняли так:

— Ложь в работе — не нож, а пустяк против драк.

— Наш мертвяк — не шваль: жаль. Но не отдашь — не возьмешь, а не возьмешь — не проживешь!

4.

Труп вершил дела с размахом. Продавал — ощерясь, а покупал — прелесть. Бил — в зуб, а выбивал — челюсть. Раздевал — догола и отпускал — с крахом. Выдавал пыл — из-за угла и наживал капитал — страхом.

Оттого и наплодил в тени экспериментов хищников, завистников и конкурентов.

Стриг барыг кнутом, за баловство свалил в овин, на клевере, а они из-под вил гуртом заблеяли!

Один ныл, что получил с него меньше, чем оплатил.

Другой — что неживой псих отбил у них гарем ценнейших женщин.

Третий заметил, что проглотил мертвую наживку и за чистую монету раздобыл второсортную фальшивку.

Четвертый подхватил тернистую эстафету и заявил, что останки человека — плут, для того и нужен, а в банке по его чекам не выдают и на ужин.

Пятый заключил, что проклятый не спятил, а — хуже.

А вместе — взывали к морали и чести, причитали о судьбе, поливали мертвеца грязью, рвали на себе за прядью прядь, собирали оравы, кричали, что пора молодца унять, и отвечали «ура» и «браво».

И стали лукаво тренировать рать для расправы.

5.

А Труп стоял на своем, как дуб на мосту: не твердо, но гордо. Корешки не распускал, но и вершки не опускал. Проем занимал, но суету презирал, рывки отметал, а на клевету отпускал плевки, как со скал выделял в водоем кал.

Однако в печати помещал разоблачения.

Писал с осуждением, что партнеры — клоака и воры.

Публиковал без изъятий акты итогов и факты подлогов.

И направлял свои статьи не анонимно, как внучатый племяш — чужой и безучастной мамке, а за интимной подписью, как «ваш дорогой покойный» и — в черной рамке.

Враги поступали взаимно, хотя и с оторопью вначале.

Тишь нагих крыш оглашали крики:

— Урод! Задрал, как овечек шакал. На пики!

И тот, и эти не шутя изображали зуд и призывали суд, как сквалыжники, а сподвижники предлагали калечить и собирали, как дети, булыжники.

Но в суде дрожь признали за ложь и отвечали, что нигде не пройдет номер: одним замечали, что ответчик — мертвец, а другим — что истец помер.

И тогда сказали обиженные, как в беде униженные:

— Милый, мы — круты, а ты — не хилый?

Уняли печать, без суда замяли шумы и дали команду искать правду и побеждать — силой.

6.

От слежки Труп не уходил.

В спешке решили: глуп или дебил.

Проследили: урод нередко совершал сделки в конторе, как белки мастерили приплод в клетке.

Заключили: шакал устал на просторе.

И без разведки, нахрапом, приступили к плану захвата.

Сначала предупредили о силе запиской:

«За охрану пути к карману плати от капитала по ставке низкой. Для справки: без риска».

Но нахал отказал. Отвечал письмом: за бузу угрожал огнем, а внизу приписал нагло: «Вы без головы. Лягвы!»

Получив ответ, рассудили, что дядя — глумлив и строг, пригласили его на обед и — захватили с автомобилем в засаде у стыка дорог.

Наподдали ему прилежно промеж ног и пытали на сеновале — дико. А сбили кутерьму — запросили выкуп.

Но опоздали — на малость. Хитрец приберег подвох: считали, что — жилец, а оказалось — сдох.

Позже разузнали: этот — не тот, а тот, похоже, еще живет, и капитал на счет идет.

Тогда прошептали, что метод избрали не гибко, что от усилий — ошибка, и погнали банду в атаку. Окружили его команду и без труда прошили забияку очередями.

Но пострадали от того — сами.

При перестрелке покойный дебил служил броневой стенкой, потом ползком, на веревке, ловко отвлекал нападавших и остужал разбойный запал, а прибежал по крику постовой, неживой изображал собой улику — по пуле в ране стрелявших отыскали в соседнем ресторане и вздули осязательно и красиво, как в спортзале — на переднем плане в показательном финале.

От такого разбора группа недобитых зарычала ретиво, как свора у корыта, и последнее слово сказала в удалых позах: от взрыва контора Трупа взлетела на воздух.

Но снова — неудача: тЕла не нашли ни под обломками, ни вдали.

— Не иначе, — изрекли с громкими охами, — на крупицы разнесли. Плохо ли? Крохами!

И опять одного не учли убийцы: охранники заранее, без паники, перевезли своего любимца, и вскоре израненный герой обозначил стать в другой конторе и, как волчица стрелкам и собаке, сам начал — с лихвой, по-собачьи — мстить: горе за горе, факел за факел, прыть за прыть!

7.

Сначала одичалый Труп поджег свою новую контору.

Дал намек прокурору на готовую скамью для приговоров: зажал под зуб письмецо — подлецов указал в лицо.

Рядом собрал арсенал гадов: от зарядов до снарядов.

И не бежал вприпрыжку, а намотал вещдоков — на вышку!

Потом мертвецом, с ножом под мышкой, одиноко проникал в логово к неприятелям, а из кармана убогого нахала торчала драная бумажка с угрозой — карательной:

«Стервоза и дрянь! Отстань! Встань в свою позу: на краю какашки. Букашки! Прибью без наркоза и промашки!»

Торчала из нахала и другая — смешная:

«Пригожий рыцарь, и с тобой

Случится то же, что со мной!»

Затем его ребята без ухвата цепляли кого попало и пытали чем могли: утюгом без одеяла, клочком земли в рот, концом стали в живот. Поступали и строже: сдирали кожу с мяса и обливали дрожащих и безгласных горящим маслом.

На пытках Труп доказал, что суров для прытких: восседал молча, в черных очках, и оскал сохранял волчий, а в руках, наперевес, под пуп, держал обрез — оберегал проворных повес. Пугал на зависть спецназу: так, что зуб на зуб у вояк не попадал. Признавались, что боялись: вот-вот оживет. Доигрались!

И — не ошибались!

То там, то тут назначал дельцам суд, учинял разборки негодным — что корки бросал голодным.

Согревал врагов огоньком, как заливал кипятком таз.

Воевал без дураков, напоказ, и показал — класс.

Задирал — петух, брал — силой, распылял — в дым: дух щемило!

Но и им было не обидно — слух про богатыря не зря возник: видный генерал! фронтовик!

Унимал наглецов и воров с честью, но устал и он.

Бравада — правда, но не вся: местью месть, а закон есть закон — не снося головы, но форся, увы, нарушал…

Но вот — приласкал шалый сброд и — перестал.

Хватало повсеместно и честных забот и охот.

Доход есть доход, а идеал есть идеал!

А жирный идеал — на мирный доход звал…

XXV. ДИРЕКТОР ПРОЕКТА

1.

Жизненный путь Трупа, как лупа — луч, наращивал число куч мертвечины.

Суть коллизии — в ревизии личины ушедших к пращурам.

Живым не повезло на нутро и мир, а у смердящего, наоборот, и ремесло, и добро, и пир. Да и уход за ним не тот: умершим — и такт, и почет. Факт!

Как тут не расплодиться самоубийцам? Не сочтут капут за труд и — перейдут от обижаемых к уважаемым лицам!

А владельцы мертвяков — умельцы. Если не телятся, не ждут, зевая, как оно бывает у коров, обзаведутся на месте дорогими телами и займутся с ними делами: провернут продажу, как веретено — пряжу, и соберут за дохляков не куцый улов.

Потому и Труп показал кой-кому зуб и сменил ареал, пыл и процедуру: зачехлил обрез, уловил конъюнктуру и полез на кровлю торговли — на вершину мертвечины — закрутил крупную трупную авантюру.

2.

Для решения задачи назначили его директором проекта по размещению биообъектов.

Прежде всего, чтобы разобраться, собрали для него информацию о предгробных хворобах и печалях. И узнали, что спрос на свежие останки рос, как в лесу — поганки и как на колбасу — к пьянке.

Прослышав о похождениях героя, лишних мертвецов применяли в науке и производстве, для наслаждения и в судоходстве, как спортсменов и джентльменов, докторов, мастеров и воров, а порою от скуки и как домашних шалунишек, старших и младших братишек, мартышек и мишек.

Но из-за совокупного разгильдяйства и работа, и шалость лишались заботы. А от глупого провала в трупном хозяйстве недостача образовалась — многолюдная.

И задача предстояла — трудная.

3.

Осознав вредный нрав ситуации и кредо организации, худо ли, бедно ли, оборудовали ставку для мертвеца, собрали заказы и сразу обосновали отправку сырца.

Миллионы неудовлетворенных взывали о биоматериале. Искали для счастья нерозданные разрозненные части. Осаждали коридоры, отбивали поклоны, высыпали горы монет, забывали покой и в беспорядке теряли нить морали.

В заявке о материале называли и предмет, какой хотели получить по разнарядке, и цели доставки и пересадки.

В ставке из записок образовали такой список:

— глазные яблоки цвета радуги — плыть в выходные на ялике и следить за рассветом у падоги;

— бедренные кости — медленно ходить в гости;

— почки — без перерыва пить пиво из бочки;

— парные челюсти — молотить кулинарные прелести;

— свежую печень — пить целый вечер в охотку холодную нежную белую с перцем водку;

— прочное сердце — точно жить по инерции бессрочно;

— кожу — прикрыть негодную рожу;

— кровь — влить с раствором в жилы, пробудить силы и измором творить свободную любовь;

— член — одиноким девицам: засадить в плен и без мороки насладиться.

Спрос изучали всерьез, с напряжением, как безродные чернавки на лавке — международное положение.

Затем без проблем рассортировали печали по больным, придали движение накладным, и загуляла веская кладь по дорогам, подобно водным гущам, текущим по каналам и порогам.

Мертвецкая рать едва успевала пороть и зашивать мерзкие прорехи. Напевала в цехе для потехи:

— Пластовать скальпелем плоть — не дрова колоть, не грецкие орехи! Чтобы рос по каплям в банке счет, останки утробы — на воз и вперед!

И скоро стало ясно: продажа утробного сора и мяса давала баснословные доходы и даже допускала нескромные расходы — от карнавала до моды.

Но невиданный оборот дел возымел неожиданный поворот.

4.

Удачливый делец затронул нерв конкуренции, и нерастраченный резерв коммерции разогнал вал инерции и прорвал, наконец, невзрачную оборону, возведенную против плоти и новой торговой интервенции.

На уступы мертвячьего самостроя роем полезли и другие трупы: немедля возводили дорогие лаборатории и терминалы, громоздили останки в сараи и подвалы и, раздирая, перевозили по магистрали в народ — и аудиторию для гнили находили, и умножали в банке счет.

Новшества растормошили общество.

Повсюду, как о переливах чуда, заговорили о перспективах нового торгового блюда.

Не забыли и о пугливых пересудах.

Речистые журналисты объявили, что покойники смастерили взлет экономики, как работники электроники включили небосвод в розетку, чем и облегчили всем просветку, или как плотники сколотили табуретку.

Но сердитые консерваторы предупредили новаторов, что итоги кадрили — сбитые ноги, а мертвецы из-за скрюченности отягчили дороги, и автомобили от скученности ходили напролом и юзом, а непреклонных постовых молодцы за рулем давили пузом и покойных, как дорогих, грузили в кузов, а других не возили грузов.

Сообщили также, что из-за трудностей многолюдности рынок заполонили тела без внутренностей и даже без ботинок, что крупные перекупщики воротили носы от колбасы и тартинок, но уловили текущие из-за угла перемены, перехватили трупные дела, из гнили нарубили фарш, взвинтили цены и породили ажиотаж.

Установили, что и живые угодили в тугие сети к разврату и за оплату в твердой монете отдавали свое гордое тело, как хворое старье, которое в подвале истлело.

В дополнение к компромату отыскали в газете объявление и с омерзением оглашали цитату:

«Продаю свой скелет. В работе лучше не найдете. На щепки, как бадью, не разнесете. Крепкий, как огурчик, а не омлет. И на постой горазд: много лет стоял с ранья в очередях, в строю, в морях на вахте, да и в шахте рогом подпирал пласт. Я — гимнаст, а не шкет. Рост — не мал. Выгибал мост и получал от хулиганов, но изъянов — нет. Кости — целы: — из трещин не хлещет, гвозди не забивал. Если без дураков, готов как страждущий на умеренный доход от номинала. Дело чести и удачи. Иначе, уверен, сгниет на кладбище под грусть персонала. Но пусть мою особу сначала пропишут под крышей в столице, хотя бы на краю, без бабы и лоска, но с добром, чтобы потом не возиться с автомобилем и перевозкой».

— Вот, — рассудили консерваторы на публику, — страх: от новаторов — переворот в умах. Нейдет физкультурнику — продает жмурику!

5.

Новаторы возразили консерваторам в стиле агитаторов.

Объявили в ответ, что переворот в умах — дым без огня, а слепым и свет дня — глуп, и под овацию объяснили, что Труп в ситуацию не страх несет, а наоборот:

— из-под разгула напряженной спекуляции биоматериалом, как стеснительная жена из-под одеяла, встала и мелькнула в комбинации поразительная, небывалая в экономике величина обнаженной новации;

— эта операция на покойнике стянула к его скелету свободные финансы;

— голодная до того нация вздохнула, всплакнула, но не струхнула, а стряхнула прострацию и затянула романсы;

— непрошеную инфляцию сдуло по-хорошему, как от свиста атак флаг, и несметный бюджетный дефицит оголил холмистый тыл, был облапошен, срыт и сброшен в буерак.

Доложили, что даже иждивенцы из интеллигенции забыли об эпатаже, без усилий отхватили дотацию и основали организацию — центр для экспериментов по трансплантации и утилизации — и оттуда на пересуды из-за угла закричали:

— Хвала мертвецу — отцу новой, образцовой морали!

А вдобавок к тому даже от худощавых граждан поступали предложения о предоставлении ему льгот, облегчении забот и снижении налогообложения.

6.

И все-таки, несмотря на отклики, противники перемен заюлили от возмущения хуже угря, пойманного на ужин для угощения.

Клеймили, как тлен из клиники, и самого покойника, и его нововведения.

Говорили, что не спешили к простофилям в плен и к циникам на съедение.

Вопили что мертвец — подлец, и оголтело ручались за отчаянность своего поведения.

И наконец, в доказательство ручательства, снарядили на обвинение делегацию и возбудили дело о разрешении на утилизацию.

7.

Дело началось с ошибки и повелось в беспорядке.

Нетрезвые работники отрезали у тела кость — не для зыбкой экзотики, а для пересадки.

От боли подопытный открыл глаз, проявил хлопотный пыл, изобразил экстаз и без улыбки спросил:

— Истребили, что ли? Почему?

Ему объяснили, что отрыли из пыли на помойке и решили по всему, что физически он — материал: недаром погребен.

А оказалось, стойкий, с кошмаром, летаргический сон.

— Эка жалость, — пошутили, — никто не ожидал, кроме ворОн. Но ничего: случалось. Донор не помер, а калека! Что с того? Был бы гонорар у человека сохранен!

И пригрозили без лабуды:

— А ты бы на верзил бы из-за ерунды не кричал!

Но тот взял не в рот воды, а трость и — понеслось:

— Аврал! Ого-го! Жульё!

Надавал тысчонку палок и устало захромал с одной ногой вдогонку за вто-рой.

Но опоздал: его старьё со стажем гнили заживо прикрутили не родному, а другому больному.

8.

Однако обрезанный забияка никому не даровал прощения, а ко всему и размотал вал мщения.

— Я, — сказал растерзанный, — спал и во сне разрешения на отсечение не давал. Нога — моя, и мне дорога. И не прыщами, а так — как память!

И стал своего счастливого преемника шантажировать, как лживого изменника, будто шустро вырывал естество из-под передника у жирного наследника.

Возникал невзначай на его пути и угрожал:

— Отдай, гад, назад или плати стократ!

Отыскал и товарищей по несчастью — каждый из друзей мечтал о встрече со своей бывшей частью.

Разогнал маловажный скандал до скандалища.

Собирал измученных людей на крыше и изрекал отважные речи о человечьих увечьях, полученных без ристалища.

Выползал на дорогу, а впереди выставлял треногу с плакатом: «Найди ногу!». И добавлял — матом.

К живым товарищам пристали, как к молодым старшие, и мертвые, но не повернутые с кладбища, а загулявшие по людским пастбищам и за трудозатраты не получавшие платы.

Протестовали трупы не сами, а устами группы живых — за них выступали близкие: изобличали, как бросали взрывчатку, нехватку прав и морали, нрав измены и низкие цены.

Новаторам от гнили ораторы предлагали:

— Коли покойники зажили на воле во второй раз и работают без гримас по субботам, то заслужили как работники двойной приказ: и на оклад, и на пенсию. И отдай взад пай за плоть, хоть тресни!

А напоследок грубо отшивали, как вонь с соседок-голубок сдували:

— И не тронь на них ни куска, ни волоса! Они — орава без родни, но не потрава для живых! Не засупонь их за ржавый грош, пока не вернешь право голоса! За разрушения тела без разрешения хозяина наказание — приспело! Без слова от мертвеца — никакого продавца!

9.

Была там и семья оскопленного, сама не своя.

Ревела, что приняла срам, от драм и зла сошла с ума и ждала законного конца дела отца.

Глухо берегла слово, но не соблюла грустную утайку и довела до людского слуха гнусную байку.

Отрезали у покойного лезвием ерунду, кусок у ног, и передали за недостойную мзду плаксивой крале.

А окрыленная девица, склонная резвиться, всадила, мокрица, шило в чашу, хлопотливо заварила кашу, без седла понесла, без любви родила и сходу захотела от папаши без тела к приплоду наследства на счастливое детство: отец, значит, не живи, а внебрачный юнец — урви!

У загса плакса потекла кляксой, вошла и с угла, под тряску, предала огласке оскопленные ласки и изобрела неровную сказку про неразделенную любовную пляску: то, мол, сам, пьян без вина, а мед по усам, не шел на близость — то она, как скала, океан с высот сочла за низость. Не нашел, сердечный, сил на измену, зато в вечном сне переступил стену: сохранил своей жене на лице паклю, а ей — на конце каплю! И вот — не живет, а у бабы — приплод: дает, родной, счастье хотя бы одной частью!

— Муж — свинья, трухлявый скот! — изрекла семья боль, соль и мораль рассказа. — А вертлявая, как юла, зараза куш гребет: развела скотство и в доказательство отцовства приплела, шваль, лабораторию!

Народ оценил обстоятельства и подхватил посыл, как ораторию:

— Её бы, загрёбу, мать, за злобу отборную — в даль услать просторную!

И объявил предательством и наветом эту историю.

10.

Разоблачили и другие головоломные случаи — и не лучше, чем такие совсем глухие были.

Ущемленные вопили, как больные, а остальные в лупу изучили примеры, осудили аферы и повалили с протестом к Трупу-молодцу, известному дельцу.

Заголосили в истоме у порога, как выпь на приёме у бога:

— Выдь! Выдь! Выдь!

Словно поголовно просили от чумы освободить.

Но его представители из живых поспешили от них отскочить:

— Мы ничего не похитили! Подобрали из гнусного мусора. Едва ли недостойно — пути подмести.

— А спросить у покойных разрешения?

— У дерьма нет ума. Смешно.

— А платить за отсечение?

— У дерьма нет монет. Не заведено.

— Оскорбление! И не одно!

— Дерьмо не мстит — без обид оно.

Поговорили о гнили злобно, словно пробу сил производили или из-за угла в оба ствола палили.

Судили-рядили и добром, и с узлом из колец, и с колом, и наконец наступил перелом.

Гневливая толпа красиво, как крупа к супу, сыпанула к Трупу в гости и после разгула зла снесла его контору, как до пупа отсекла вору кости.

Самого дельца-мертвеца схватили в груде тел и объявили о чуде: герой опять помолодел, пересмотрел свой настрой и будет выступать как глава ристалища — без эмоций бороться за права товарищей.

Торговая карьера офицера, выходило, пронеслась, как бестолковая стрельба со спины крокодила в пасть.

Но так, от атак без войны, началась борьба за власть.

XXVI. ИЗ НЕЧИСТОТ — В ПЕРЕВОРОТ

1.

В тот же загадочный погожий день умер кандидат в депутаты — плутократ, консерватор и карточный шулер: сгнил от бацилл, как корявый дуб или от того дуба негожий пень — грубый разврат довершил мигрень.

Бравый труд с ухваткой лесоруба заступил на его место.

В краткий срок восходил, как кусок теста.

Сначала отряд поддержки не мешкая приступил к подготовке материала для баллотировки.

На каждом углу артистки собирали для выдвижения списки.

Важно перечисляли достижения кандидата и доблести, старательно и непредвзято воздавали ему хвалу, отдавали дань уму, опровергали подлости, читали морали несознательным, но соблюдали грань и призывали, чтобы ради такой особы не глядя кончали с клеветой и отвергали дрянь.

Умножали затраты и со сноровкой издавали плакаты и листовки.

Что ни час сажали героя масс на плечи и строем провожали на выгодные предвыборные встречи.

Изображали волшебство угодного люду гения и голосисто обещали чудо за его всенародное, без свиста, одобрение.

Дабы не будоражить слабых и отсталых элементов и шалых вражьих агентов, кратко излагали биографию претендента.

Без лести намекали на медали и схватку с мафией, но не подбивали к мести зуб за зуб и не смущали кровью и пожарами, сельскими и городскими, да и карами не угрожали ни армейским, ни — какими другими.

О здоровье своего дорогого не сообщали ничего плохого, а слово «Труп» писали как имя.

Наконец передали в эфире драму о командире: обрисовали свет идеала в мире, портрет, мастерство и породу.

Потом доверенное лицо размеренно прочитало за него программу — письмецо от самого к народу.

2.

Программа героя означала начало перестроя.

Она срывала одежды надежды с невежды и ханжи, опьяняла без вина и не содержала ни грамма лжи — не обещала ни довести до бунтов, ни привезти продуктов — и состояла из шести пунктов:

ПРОГРАММА ХРАМА ДЛЯ ХЛАМА

— Оживление — отчизне.

— Отрупление — жизни.

— На потраву — ни волоса без права голоса.

— Работу, отдых и кров — для свободных мертвецов.

— Живых строй без остальных — пустой.

— На глупых утех обман не поддавайтесь! Трупы всех стран, соединяйтесь!

Запись программы, показанная на экране с диарамы, не вполне отражала грани драмы и идеала, но вызывала к спине дрожь и вдохновляла вдвойне и сплошь: одних связывала по рукам, а других — толкала к делам.

Словно свежая струя воздуха наподобие обуха пробежала по головам, а прежняя неровная колея получала надгробие и по ногам уползала к червям.

Шок от новации бил в висок и завершил агитацию в срок.

Дурман пошлого прошлого был разоблачен как зло, старые кошмарные идолы снесло, пыл был привлечен на выборы, накал сил растормошил сон, народ раскрыл карман для расплаты и возвратил то, что упрятал: стал мертвец, наконец, депутатом!

3.

В зал заседания тело вносили под шквал овации.

Для лобзания подходили делегации.

Провозгласили пророчество:

— Общество созрело для трупизации!

Нервозные клерки с бодрыми бородами сами усадили героя в кресло с розами и пионами, и все заёрзали, как от геморроя, на шиле или под знаменами.

Закрутили задами, как на колесе, от жала или под розгами.

Зашевелили бёдрами, как шебуршили зёрнами или сушили крылья рёбрами.

Словно стало в зале морозно и тесно.

Словно попали под брёвна поголовно и повсеместно.

И оттого мандат его утвердили без проверки дыхания — на взгляд и целование.

И сразу пригласили труп к трибуне: предположили втуне, что туп и на проказу клюнет.

4.

Однако новый пророк в атаку не спешил: сохранил пыл сухим, изобразил, что не пленён, и не пошел, как на кол, к ним на поклон.

— Согласно наказу избирателей, — объяснил задержку один из его почитателей, — господин не допустил к организму воротил популизма, сберёг от насмешки харизму и разбил оковы парламентаризма ужасным пофигизмом!

И оттого сами посучили ногами, преломили чью-то шапку и шустро схватили его папку.

Открыли, простофили, а в ней — закон для людей: и бодрых, и тёртых — проект, каких нет, о неживых — гордых ордах мёртвых.

Уважая авторитет застрельщика обновления, без промедления приступили к обсуждению, как помещики - к порке населения края или крестьяне — к уборке урожая.

Но огласили текст и — подскочили с мест:

- М-да!

- Лабуда!

Не без труда угомонили восторги и заранее объявили, что первое чтение — нервный хрящик и наверное потянет на долгий ящик.

Труп в ответ показал, что не глуп и развязал скандал: на вопрос о внесении поправок смолчал и величаво прирос к креслу, как проголосовал «нет» и обещал: «Не воскресну!»

И стал так строг, что зажёг в умах волнение и страх за итог.

— А приятель не дурак, — пробежал шепоток.

— Но спесив, — изрёк председатель вслед, застучал: «Перерыв на обед!» - и утёк.

5.

За обеденным столом вздохнули медленно и свободно:

— Обманули новичка, как дурачка, принародно.

— И поделом! С трупьём нужен лом!

— Или хуже: в челюсть и через плечо кувырком.

— А на его стуле — никого.

— Ничего! Ещё не ужин. Не голодный.

В комнате для перекура погасили свет и осмелели:

— Полноте! Не фигура! Холодный омлет в теле!

И сострили:

— Креатура для кадрили.

И нагрубили:

— В стиле гада — ламбада!

6.

Но вот срок истёк и прозвенел звонок.

И приспел — переполох.

Заполняли места - задрожали:

- Бойкот?

- Подвох!

- Пострел - посмел! Видали?

— Едва ли!

- Повесть не проста.

— Совесть не чиста!

Разодрали пасти и закричали хором, как дети:

— Кворум!

Посчитали народ по головам и признали, что прозевали бедлам: уход с заседания третьей части собрания.

А половина другой трети ждала развязки у стола в буфете.

Причина такой опаски была непонятна, и позвали их, как своих, обратно. Но те в простоте утирали пот и не желали — вперед.

В зале стали угрюмо думать о развале.

Расковыряли вопрос до нечистот:

— Отчего никто не идет?

— Понос?

- Переворот?

— Кто его поймет?

— Ни то и ни то!

— А что?

— Новичок — того: в загуле!

Упомянули коньячок и бок осетрины и — подмигнули.

Изогнули спины, как батареи центрального отопления, но мудро завернули идею генерального наступления:

— Не обеспечено!

— Утро добрее вечера.

И бегом, под гром и гам, сиганули по домам.

7.

С утра зал был полон.

Председатель кулаком пригрозил веселым и взял слово:

- Пора! Готово! Неприятеля возьмем голым!

И для начала сразу — сказал, по наказу, — проголосовал закон.

Результат объявил с оскалом:

— Мало. Не утвержден!

Затем заместитель огласил заключение мандатной службы:

— Учтите, новый депутат — совсем не здоровый, не опрятный и чуждый. Изъят из подвала в среде, где воняло, без сил и в сырости. Честь получил из милости. Говорят, прародитель, но есть подозрение, что и не житель. Без сомнения, слава — корява. Предложение: вывести из состава.

Неровный гул встал под высокий свод, как одинокий утопленник под лёд: чтоб тлен настиг, лоб в плен и — сник! Хлоп! И стоп — вмиг.

Зал протяжно вздохнул, словно у каждого упал стул.

И тут на трибуну, как взял на абордаж шхуну, взбежал депутат:

- Ваш суд — плут. А наш кандидат — крут. Избрал зрячий народ, значит, тот. Нас живьем не возьмут. Сейчас умрем напоказ. Но учтите: за углом внимательно стережет толпа. И от событий не уйдет, и дом снесет, и председателя сомнет, как клопа.

И вдруг от сигнала его руки — волшебство: избранники без паники поползли по креслам, как мертвяки из канала - тесный круг на ползала.

— Мы — не кули и не кладь, а умы, — продолжал оратор, — но ребята смогли упрямо постоять за собрата. Его программу внесли в хартию для своих и оттого образовали партию неживых. Для остальных печали свет - пьедестал больших побед!

Прокричал, как приказал, и — упал, как подписал.

— Яд! — угадал живой депутат у микрофона.

А другой прорычал на председателя:

— Забрать мандат у предателя закона!

Но в ответ — тишина, как в устрице.

И свет из окна — сузился.

Только мухи в запале голодухи жадно влетали с улицы: безоглядно и столько, сколько заблагорассудится.

И с ужасом услыхали в зале крик снаружи:

— С дороги, курицы! В лужи!

И многие испытали тик, задрожали от стужи и стали сутулиться.

8.

Момент назревал невеселый: подступал тяжелый шквал крамолы — окружал, зажимал и вырывал штурвал.

И лишь председательский голос оборвал предательский инцидент, как колос:

— Тут, за углом — не мышь, а толпа. И дом снесут, и сомнут клопа. Запираться, братцы, глупо. Рядом, ить, гроза. Смекайте. Не надо быть рукосуем. Давайте проголосуем. Трупы — «за». Кто против? На что прёте? И воздержаться опасно. А орёте напрасно. Закон утверждён — единогласно!

Затем в суете стали щупать трупы: по возможности живей заверяли в своей благонадежности.

Но — ни с чем: те не показали радости и, ублажённые, не воспряли на законные сладости.

И тогда живые совсем упали духом и впервые зашептали гадости:

- Каратель на пьедестале поразителен, но зол и омерзителен!

Однако председатель без труда унял атаку, повел ухом к краю, заплёл прядь и расцвёл, как дуб в растительном заповеднике:

- Предлагаю, любя строй, избрать Труп правителем. Продолжаю себя в наследнике!

Возник крик:

— Отозвать войска с войны у уступов!

Но вмиг затих:

— Ни куска от живых — полны трупов!

Председатель предостерёг сурово:

— Неприятель и восстание — за стеной, а порог — не новый.

И повлёк за собой:

— Собрание, за мной! Готовы?

Урок припёртого веча разобрали впрок, и теперь проголосовали ясно: без потерь, единогласно.

Взяли мёртвого героя на плечи, собрали народ, призвали к вере без сечи и сказали перед толпою, что переворот — обеспечен.

XXVII. НЕ ЖИТЕЛЬ, А ПРАВИТЕЛЬ

1.

На должности правителя возможности любого жителя растут, как скорости у ракетоносителя.

А таланты тут блеснут, как крем на шее у записного франта.

Быстрее, чем анемоны, расцветут у властителя и способности к науке, и умение биться напролом и притом раздвоиться, и одурение гения, и деловая хватка.

Без обиняков текут в руки и дорогая девица, и миллионы — числом под сто, но не менее десятка.

Бывают, конечно, и кромешные тупики, и дураки, что рьяно тянут на тебя, как из себя - резину. Но на то и велики у живых власть и страсть особы, чтобы на них пасть разинуть.

Мертвяки — не голодранцы без подушки, но вниманием обделены, как на танцах — подружки, крайние у стены.

Стоят они в ряд и кучей и, как огни, горят при этом, но — без света: манят случай, но — без привета.

Однако не таков вояка-покойник, если и в кресле суров, как разбойник: не ждет приглашения в пару, а берет расположение ударом, чтобы наперед знали ходящие, кто на пьедестале и на что способны смердящие.

А угодил, пролаза, из старья на сдобный пир, так сразу, от скамьи, и объявил:

— Я — командир!

И все свои таланты и пыл, подобно осе, раскрутил и десантом насадил!

2.

На вершине личной власти вездесущий Труп отчасти преодолел типичные для живых напасти.

Подобно машине, бегущей впереди других, правил среди них беззлобно и без ненужных правил.

А при радении дружных и могущественных групп и тел преуспел и в ведении царственных, государственных и имущественных дел.

День за днем чередом — корпел.

Воплощал идеал и заполнял — пробел.

Огнём выжигал тень и трудом покорял — лень.

И побеждал — ловко, а кусал — зубасто.

За обстановкой наблюдал глазасто, сидя в лучшем виде на троне между холодильниками.

Указы издавал не часто, но в научном тоне и с издевкой над невеждами и противниками.

Тайные советы принимал сходу и позволял проставлять свою печать при спокойном молчании.

Зато не разрешал сброду ворчать в строю и ответа ни на что не давал — и на законном основании.

От природной скромности своей натуры не показал негодной склонности к лишним хоромам, но затевал для гостей чайные процедуры с необычайно пышным приёмом, при котором дозволял и гам, и бал, но сам изображал непоколебимую сталь и с укором обозревал родимую даль.

В быту проявлял простоту: без оглядки на челядь позировал престижным художникам, не допускал импровизированных собеседников, неподвижно играл с ёжиком и взятки брал через посредников.

По мере потери в вере и для жестокого ввода закона выезжал для встречи с народом и с высокого балкона изрекал прямо перед жителями прекрасные и страстные речи — под фонограмму с усилителями.

В целом признавал факты, но смелым актам предпочитал бескровные бои, а свои застолья и огрехи, как и любовные утехи, скрывал, хотя и не шутя поощрял успехи.

Стремительно, как фараон, намечал пунктир выхода из любых препон, но более тихого властителя мир не знал от седых времен.

3.

В приходе Трупа к управлению заинтересованы были многие.

Организованные группы населения мостили под пятой дороги к блуду и золотой жиле, а в народе говорили, что налоги будут не строгие.

И кое-какие ожидания получили оправдание.

Скромные бюрократы за услуги и утраты при захвате верховной ставки заслужили прибавки к зарплате, а впридачу и дорогие дачи, квартиры и многоместный самолет для поездки по миру за казенный счет: возили в нём с хламьём навалом непревзойдённых шалых девок и заключили немало резонных сделок.

Вышколенные промышленные делегации на участие в борьбе за труповластие без волынки отхватили себе благодарственные дотации, дешевые кредиты, новые рынки сбыта, государственные заказы и образцовые торговые базы.

Военные командиры за незабвенные, в форме дуги, диспозиции обновили сапоги в хроме и другую штабную амуницию, а за истребительные атаки сверх всех обычаев прицепили на мундиры дополнительные знаки отличия. И кроме того, для сохранения в норме своего ремесла и наращения числа готовых трупов бурно приступили к штурму новых уступов.

Интеллигенция за молчание и невзгоды обрела обещание свободы и воздуха, сытные конференции без просыха, элитные пансионаты и лесные дома отдыха, знаменитые палаты из стекла забытой архитектуры и подписные тома дефицитной литературы для ума и культуры.

Простым и остальным гражданам за жалость положения каждому досталось от перемен уважение, а бедным и нищим - и снижение цен на вредную пищу.

Вместе с тем при решении проблем благонравных живых людей державный кудесник не забыл и о воплощении своих идей.

И верховодил без чернил и сил, но похлеще вещих судей.

4.

Правление Трупа началось, как и любое святое восхождение, с раздолья радости и опрятности.

Лишь клика из лиги живых ушла, как мышь, в подполье: тупо и дико, на авось, плела интриги и со зла ждала одних гадостей и неприятностей.

Но общество преобразилось в одночасье, и новое высочество воцарилось как милость и согласье.

Толковые слова породили образцовые дела, разорили дотла пустяковые сомнения и мановением руки превратили в материки острова благонадежности.

Покойные получили достойные права и возможности.

5.

Столь благообразные меры охватили, как пузырь, и вдоль, и вширь, разные сферы.

Архитекторы сменили векторы стиля и мастерили кров для одних мертвецов.

Строители возводили для них обители лучше престольных дворцов.

Крупные отборные соединения подворно сторожили трупные поселения.

Чтобы привилегированные особы не гнили от окисления, образованные инженеры следили за погодой и с применением высшей меры руководили откачкой лишнего кислорода из атмосферы. Для того и растения рубили и, не мудря, без промедления отвозили на тачках в лагеря для истребления.

Натужные усердия и глупые труды по производству не нужной трупам руды, энергии и еды сократили как вящее злое уродство, доводящее кое-кого до корчей, беды и угрожающей порчи окружающей среды.

При наличии охоты, выраженной в завещаниях, усопшие производили работы, но не общие, а приличные: руководили на совещаниях, следили за увещаниями, вершили подписями и описями, служили организаторами при парадах и операторами при автоматах, сторожили на складах и в лавках, входили в штаты при неявках персонала и копили зарплаты для капитала.

На случаи пополнения отряда мертвых от бедствий, аварий и происшествий при пожаре, на заводах и в бригадах отводили лучшие охранные помещения - и не в проходах, а в цехах и при домах культуры: с опрятными плакатами в стихах и комфортом для сохранения бездыханной фигуры.

Для перемены мест неживых открыли парки отменных машин. Внедрили и многократный бесплатный проезд по контрамарке. С поклонами снабдили их и талонами на бензин.

Столовые и рестораны для естественных отправлений и потех неумерших отменили, но пригласили всех в новые — для торжественных поминовений в тризне рано отошедших от жизни. Пищу и воду, что они не приобщили к расходу, в праздничные дни дарили нищему, но порядочному, а не упадочному народу.

Зрелища и прелести прекратили, чтобы все ходили озадаченные и не забыли в изящной красе об утраченных, которых крутили на колесе, дабы нетлеющие в оба глазели на достойных: слабых, но радеющих о деле покойных.

Упразднили и стадион: газон скосили, а скамьи для пробы пустили на изготовку рекордного черного гроба с особой окантовкой. Футбол заменили на кулачные бои и стрельбища, чтобы били не в гол, а в челюсти, и подстрелили ненароком тех, кто по срокам не утех заслужили, а ворон, полыньи или похорон.

Зато повсюду открыли музеи и следили, чтобы сорванцы посетили не трущобы, а дворцы, а ротозеи не спешили в сквер или к зазнобам на шуры-муры, но получили в пример образцы подобающей посуды и умирающей культуры.

Золото, серебро и драгоценности сохранили в неизменности, но по решению бюро изъяли у живых на медали и украшения для остальных. Крупное добро было расколото совокупно зубилом и молотом и по частицам и брошам ввернуто в петлицы усопшим и павшим лицам, пожелавшим сохраниться на виду в трупном ряду.

Грандиозный успех без нервозных помех всех важных начинаний правителя говорил об исполнении обещаний для каждого нежителя. Пыл отважного дарителя превосходил доброту и вселил в суету ветрил рвение сил и терпение могил.

Из пастбища сотворил кладбище и твердой мертвой рукой насадил на живой перегной гордый покой!

Поверить в такой поворот невозможно, как без потери измерить провода в никуда, но не секрет, что вера всегда непреложно, как мера за весом, идет за интересом, и не беда, что несёт бред, а отрада, что не ползёт задом наперед.

Верное обстоятельство, наоборот, умрёт, как старьё, без причины, а необъятная мертвечина оживёт и наберёт размах и без личины: её доказательство — крах и руины.

6.

Выходило, что пора было признаться: трупное правление — не шило в рыло, нора и могила, а крупное достижение цивилизации. Оно не угодило тощему интересу, но послужило кормилом общему прогрессу. А заодно и породило полезные для любезной кончины почины.

Главное, уравнялись в правах мертвое и живое.

Зависть и страх отменялись, а славное, гордое и твердое умножались вдвое.

Жить теперь не соглашались так, словно прыть — зверь без края и никогда не умирает, а смерть привечали любовно и без печали, словно беда — не враг, а родная твердь или пустяк.

Покойники перестали слыть национальным меньшинством и попадали в хроники своим изначальным естеством и непростым для жильцов мастерством мертвецов. Захваченные кончиной обыватели не утрачивали причины для занятия карьерой, но наутро шустро затевали вторую — и удачнее первой. Получали втихую и посты повыше, и оклады не меньше, и наградные листы без фальши, и выходные наряды — новейшие, и не канаву им давали с глухим пустырем, а дом с крышей, и славу воздавали всем блестящую, как брызги, и женщины ласкали их, как дорогих, и чаще, чем раньше, при жизни.

На задворках всласть неслась поговорка:

— Умрешь, как вошь, за грош инспектором, а без дыхания попадешь в директоры и найдешь состояние!

Жильцу, признавали, безответная страсть — тюрьма, а мертвецу — несметная власть ума: нанесешь себе от обид удар — и дорогая сама, рыдая, как метель, прибежит к тебе в постель с розой в дар и — прекратит свое невнимание, снимая пеньюар и выполняя твое завещание под угрозой кар.

7.

Предсмертное завещание — не вздохи под плавный аккомпанемент молчания, но главный документ эпохи трупного правления: закон для усердного и неотступного, без препон, воплощения.

Его применение предвидено, как в лупу, у самого Трупа на диараме - в предвыборной программе.

Особый декрет пролил свет чернил на эксперимент:

«Чтобы живые не желали невозможного и соблюдали тишь непреложного, подлежат официальному исполнению лишь роковые прощальные волеизъявления».

Результат декрета поражал умы, убивал наповал недостойных и, как после зимы лето, согревал кости покойных.

Недовольные собой и судьбой рассуждали:

— Не возьмешь тут живьем — ну и что ж, дадут потом!

И умирали без печали — и получали о чем мечтали.

Однако принимали закон двояко: нашлись и непокорные, которые утверждали, что он — крут и что «ни в жисть» не пойдут на поклон к «дошлым дохлым кривлякам».

И спорили окольно и непристойно:

— За что тем, несвежим собакам, почет? Не много ли воли у покойных над беспокойными? И зачем же напряжение мозгов, коли конец неизбежен у жильцов, а любой мертвец, что блюдет покой, превзойдет по достижениям тех, кто идет вперед и кует успех рукой?

На это представители власти возражали:

— Жители света — части строя, а покой — строй. Едва ли живое перешагнёт род и гнёт невзгод. А полёт кончины — далее любой вершины. Оттого-то люди — болото и не судьи, а смерть — круговерть гор и приговор!

Казалось, что — убедительно.

И подтверждалось — практикой.

Но непокорным представлялось спорным и — тактикой.

А у повелителя открывалась поразительная вялость, и волнение населения — распалялось.

И так, из атак на завещание, разгоралось неподчинение и разрасталось — восстание.

8.

Правление мертвеца зрело томительно, как возбуждение скопца, но пролетело стремительно, как оскопление жеребца.

О времени его говорили несмело или ничего: одни оценили трупные дни в год, другие усмотрели — смутные недели, а третьи, злые, вопили, что переворот угас за час всего и меньше того.

Поклонники покойника при ответе городили идиллии и заметили, что срок — немал, как мощнейший вал, что даёт струю, прёт вброд и в гору и не истёк и по сию пору.

Размеры превозносили, но о силе веры голосили, что — чиста:

— Неспроста получили наказ: не верьте в рассказ о смерти — верьте на глаз! Хорошее прошлое грубо губят плохие живые губы!

И продолжали — без вуали:

— Чуть запылится путь покойных, клеймят их, как жуть из ям помойных. И верят нА слово, что тело к нам из-за границы заслано. А наберёт мёртвое дело оборот — в могилу норовят перед распростёртыми поклониться и кричат, что сила не истлела, а, как чудо-птица, перья переодела и в полёт оттуда стремится. И сулят без потерь успех, и хрипят, что чудодеи из святых и теперь живее всех живых, ибо с нимбом и смеют покуситься на то, что для других — и темница, и пыточная рея, и стена, и плато, и несбыточная затея, и не одна, а сто!

— Так и случилось с бездыханным новатором, — подхватывал агитатор за агитатором: — и милость даровал окаянным, и естество, и право, и апории, а провокаторы и простофили учинили скандал и за пустяк свалили его в канаву истории. А по какой причине? Чтобы под «упокой ныне и присно» на могиле спрыснуть реставрацию, надругаться у гроба над командирами и остаться в трущобах сирыми!

И согласным, и несогласным было ясно: переворот потряс народ.

Но унылый рассказ вяз в вёрсты длиннот.

А иное мнение о мёртвой идее, без сомнения, было вдвое длиннее.

Однако история — не апория, которая ведёт наоборот.

История бремя двояко несёт — огород плетёт, но зовёт — на укорот:

— Время, вперёд!

XXYIII. СВЕРЖЕНИЕ ГЕНИЯ

1.

Отстранение Трупа от правления затевали не глупо.

Собирали в группы население и объясняли понемногу, что они потеряли дорогу к лучших крохам, а отыскали - к колючим чертополохам.

С подвохом шептали, что дни протекали — плохо.

Магистрали изображали беспутицей, а пролом называли - улицей.

И за каждым углом протяжно рыдали, что устали мучаться.

Кричали, что с мертвецами нет проходу и сладу, что лежат они штабелями на складах и автострадах, стоят невпопад в очередях, сидят на площадях, висят на столбах и оградах.

Объявляли, что сроду не вдыхали столь затхлого смрада, что от запаха такого и боль гаже, и даже свет — нездоровый.

И провозглашали в сто глоток, как из-под плёток:

— Подняли гада — за то и награда!

И в наигоршей печали передавали указы самозванцев — а отцов-мертвецов насчитали больше, чем голодранцев — и всякий нахал объявлял, что отторгал по соседству и гарем, и наследство, а всем остальным, выходило, и драки, и постылый вонючий дым тучей.

И денно и нощно продолжали изменную работу — разрыхляли почву перевороту.

И организовали его, но не сами, а руками самого.

Его!

2.

Не прибегали в запале к риску, а откопали — записку:

«Ханжу не корчу — хочу от порчи в землю. Пора на место и палачу, и докторам. Протестам не внемлю. Ухожу в свою могилу волей, а не силой. Сам. Даю раздолье другим — свежим и молодым, а не прежним, гнилым. За прыть и успех хоронить — всех».

И тут же собралась не орава для досужих игр, а рать — брать власть:

— Право мертвеца на выбор уважать — до конца!

И не рвалась доказать, что подпись неподвижного — облыжная, а зарывать других без их позволения — подлость и преступление. Наоборот, не остереглась сказать, что причина невзгод — сомнение, кончина правителя — низвержение, и что народ поймет хотение повелителя без объяснения.

Верные режиму не уступали нажиму — в бумаге распознавали чих и узревали скверные стати клики из лиги живых.

Но лихих подручных Трупа кучно увещевали крики группы измученных:

— Неужели в теле у жильцов не хватит отваги прибрать мертвецов? Неужели упали стяги морали?

Трупные бойцы уступали совокупно и беззлобно, словно жевали остатки халвы:

- Здрасьте, молодцы! Да вы, ребятки, не способны на такое и при своем, живом, строе. И на бегу не ступи без мертвяка: ни гу-гу, ни пи-пи, ни ка-ка!

И под напором толпы утекали с тропы в коридоры.

А им народ вслед:

— Сброд! Привет - своим! Мухоморы!

А вдогонку — кураж и намёк веселей:

— Эй, бездари, погодите! А не был ли наш дорогой правитель живым? Подписал бумажонку, поменял одежонку, взял жёнку в экипаж и — утёк от тонкой работы на звонкий пляж! Или кто-то живой за ним стоял, как страж и вредитель, и тычком управлял, а тишком предавал — кругом раздувал развал? Назовите!

Вопрос понуждал признаться — удалась операция. И не мразь растеклась, не провокация, а всерьез началась реставрация!

И вот - туго подмяли обслугу мертвеца у дворца и — дожали переворот до конца.

Не стали отпираться коридорные — отвечали, как покорные: отдали и власть, и Труп — задрали пуп и показали наудачу:

- Черноват, значит, староват! Мертвяк до жил — так и руководил!

Ожидали, что сброд заплачет? Или сиганет вспять? Но народ рассуждал иначе:

— Зарывать!

И развивал успех — повторял:

— Всех! Всех! Всех!

Прижученные подручные от расстройства — в крик:

— Поверьте! Мы — не в ответе!

Не пожелали, черви, тюрьмы и побежали — кто смог — через сто дорог, но не в карете, а под плети и рык:

— На сало!

— На мыло!

И вмиг устройство жизни и смерти в отчизне стало как было.

3.

Очевидцы едва ли считали, что правление покойника — намеренный брак. Скорее, полагали, что — затея гуляк.

Но летописцы в утерянных хрониках рассуждали — так.

РАССУЖДЕНИЯ О ПРАВЛЕНИИ ГЕНИЯ.

«Свержение Трупа снова и всерьез подогрело вопрос о личности и положении тела.

Из-под покрова пыла и беспорядка население смотрело на гения и вождя, как на светило из косого дождя: до неприличности тупо и бестолково. И не зря общественное небо не просветлело: заря ясности не приспела на потребу неестественной праздности, и решение загадки не созрело, а закоснело в заурядности. В развале всего делегаты от мрази выливали на бывшего солдата и депутата лишние ушаты грязи. Но едва ли в борьбе схем дали себе отчет, кем представал тот, против кого из ничего разыграли в перевороте переворот.

А ведь свет простых начал стал горячо проливаться на предмет их побед еще до реставрации живых — забегал вперед и впредь, но не источал вред, не загонял в сеть!

Во-первых, имя его и суть совпадали, как вера и путь.

Во-вторых, был мил и тих: человек без нервов и печали - навек торжество над своими мощами. Ни неуместного жеста, ни пустого слова, ничего своего и ничего плохого: таково преосвященство — волшебство совершенства! Не скорбя ни о чем, не трубя за успех, ничего для себя и во всем — для всех!

Много ли правителей Земли могли рядиться в такие строгие амуниции — простые нежителей лица?

Но и живьем его не отличали! Оттого и лишали крова: вначале чужие принимали за своего, а потом и дорогие отвергали, как чужого. И клеветали: мол, под маскировкой и со сноровкой ушел и от драм, и от долгов, и от дам, и из рядов.

Однако нашел у мертвецов и любовь, и драку, и, как у людей, смех и страстей накал — и вновь, при всех, устоял!

Не потому ли многие трупы в итоге поступали не глупо: в разгуле представали другими и претендовали на его колдовство и имя?

Как на солнце — протуберанцы, вокруг безликого возникали вдруг самозванцы и, как насосом в протоке, качали из великого соки. Уроды ловко загромождали проходы, словно канатоходцы без подготовки рвали веревки. В беде ковали измену: бесцеремонно крали и арену, и свод, и функции — вот где спрятана пятая колонна контрреволюции!

Едва повелитель края дозволяет сходство, как теряет права: уродство приобретает краситель, марает своих и чужих, и вот — не различает их ни родитель, ни народ.

Коли славный и скверный перед строем — равные лицом, то роли в стане подменяют, а героя — и подавно: главный станет безмерным подлецом, а неверный — первым молодцом — и кончает карьеру офицера — венцом!

В безличии правителя — довод и величие учителя, но для кучки населения — искушение недоучки: повод для преступления».

4.

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССУЖДЕНИЯ О ПРАВЛЕНИИ ГЕНИЯ

«То же — и дела мертвеца.

Неопрятные тела живых из пыли превозносили их, как могли, а перехватили у отца рули и повели от порядка на попятную: в схватку — беспощадную.

Низший клан — обласкан, но ищет — таску.

Если — победа, не кивнут по чести на соседа, а пришьют на свой лацкан.

Но если заедут в роковой капкан бездны, помянут высший суд правителя — нелюбезно.

Не сами ли трепетали телесами от круговерти смерти?

Но вот она повсюду имеет представителя, который не страшнее глазам, чем скоро будешь сам, а сброд жителей совсем столбенеет, встает, как стена у ворот оранжерей и сада, и ревет:

— Нам — не надо!

Им без труда показали, что когда — не в тени, а на пьедестале, живым не в испуг — прах, а они вдруг — в страх!

Им растолковали конец и дали образец: мертвец живет и процветает лучше замученных разгуляем, а они — ни-ни:

— Оборони!

Живые такого сорта слепее мертвых!

В напасти лелеют роковые оковы, как пристанище. Зато в безопасной нише от бессонницы ищут на днище ужасное пожарище.

Не счастье ли скорее сподобиться силы правящего класса? Что было перегноем, стало высшей расой! Но мало живым покоя — им подавай раздрай боя!»

5.

ЗАВЕРШЕНИЕ ПРОДОЛЖЕНИЯ РАССУЖДЕНИЯ О ПРАВЛЕНИИ ГЕНИЯ

«Прекратилось навье самодержавье так же, как началось: не тяжбой с явью, а быстрым риском и вспрыском.

Протекало прекрасно и мало, но ясно показало, что милость — не лось: на вид — вездеход, но на шее — узда, и не бежит, куда довелось, а торчит невпопад, как экспонат из галереи — в заповеднике, пока рука злодея не взведет курок и не пристрелят свояка под шумок метели привередники.

Новизна идеи не умнеет допоздна.

А пляска лося войдет в счет — вот и сказка вся!

Не зря твердят, что революция ползет к вершине по трупам: иначе быстро нельзя - подход не тот, бугристый, а отпад — не вперед, а назад. Но ошибка ее в другом: в том, что живым отдает свой дом, а героев в пустой кручине зароет. Итог - убог: основателям конституции — куцая улыбка, глупым обывателям - в незрячем помине слезы, а лихим предателям-завоевателям — контрибуция и без плача розы.

А носили бы трупы на себе — и не бывать беде: кладь в труде - маета, но борьбе с утилем — не чета.

Боролись за бодрость, доблесть и гордость, а напоролись — на горесть и подлость — вот невзгод повесть!»

6.

Вспрыснули победу над непоседой и его околеванцами, как торжество с кислыми брызгами, артистками, сосисками, писками, визгами и танцами.

Но неуемные кадрили были забыты вскоре, как и жалость, и горе: оказалось, что морги забиты вконец, как приемная во дворце — мертвец на мертвеце!

На престол покойник взошел образцово, а уходил в тыл, как разбойник, без крова!

Словно забрел сам к себе в кабинет, а там — погромный съезд. В борьбе, как бездомный, полез на стол, а тебе — наперерез:

— Привет, козел! Мест — нет!

И — об пол.

Не лезь — и весь ответ.

Невероятно, как взмыленный мертвяк!

Но понятно, как обессиленный дуб.

Именно так Труп у карьеры на склоне снизошел в сферы вони.

XXIX. У МУХИ В ЗАВАРУХЕ

1.

Труп не опишет поэзию морга: дуб дышит на гортензию без восторга - приник близко и без опаски, но велик для писка и ласки.

Только муха, что рыщет в молодецкой польке от ниши до крыши холодильника, расслышит мертвецкую заваруху в мерзкой тиши морозильника.

И снаружи кружит в безмятежности, и в промежности обнаружит нежности, и в стуже не тужит, и в саже, и в загаженной луже бродяжит, и, жужжа, как вожжа у вождя, неуклюже и бесстыже утюжит на лыжах коллажи из кожи, рожи и грыжи.

Приноровить к зуду нить — не задача, а чудо, но иначе не проследить мертвячий путь в пышную груду бывшего люда.

У мухи при тонком слухе — зоркие глазки и звонкие пляски: всюду, где сядет в засаде у края поклажи, в тряске поэта, играя, сдирает с секретов маски.

А Труп даже свой пуп не перескажет: для него и седина в бороде - пелена, и прах — вещество без знака, и страх - даль без краски.

Не лучше озвучит вонючую кучу и живой писака: плоть и гной для нюха - лезвие в ноздрях, а поэзия — выше острастки.

Жаль, что муха не пишет сказки!

2.

Славные дела наворочал Труп в похождениях, но без прописки не очень люб даже близкий. Звала, как наваждение, главная в беде обитель, где ляжет всяк, как правитель.

И вот повезли героя от забот и труда туда, где нагишом при народе хороводят, а багром в воде успокоят, где в ухе - вой тли, в брюхе — гной, а мухи колобродят и зимой.

У входа не дарили ключей, а спросили:

— Чей?

Отступили провожатые, как взятые на гнили с поличным:

— От рода — ничей. Негодник.

— Отлично. Безродник. А документы при нем?

— Сдаем на эксперименты. Еле наскребли на карету. В теле прыть — до земли. Но хоронить — монеты нету.

- Прелестно и честно. Уроды неприглядны - расходы накладны. И это — не в первый раз. Автомобили зачастили без меры. А у нас единицы хранения заполонили темницы до одурения.

Пришельцы не уступали ничуть — знали, умельцы, с кем приезжали и чем припугнуть:

— Гостинец — под зверинец. Вы и не мечтали. Его и во рвы бросали, и видали на пьедестале. Волшебство!

Служители мушиного дома опешили:

- Бешеный! А не кома? Не очухается?

Искусители — умиротворительно:

— Придуши его — не ослушается. Не пэтэушница!

— А причина кончины? Для справки. Не вши?

— От булавки. Или кол — в нос. А укол, напиши, зарос.

— А не возьмем? Рожа — страх!

— Подложим впотьмах. Он, хамелеон, весел — покуролесит раз-другой: дом — ходуном, а вас — на покой.

— Но покойники — не разбойники. Кто стоит за ним?

— Знали кабы — едва ли отдали. Не то синклит, не то бабы, не то аноним. А ты режь его свежего и — в кусты на закопку. Или в топку: печь — не постель, оттель - не убечь!

На том и порешили:

— Дело — серьезное: не прикол!

И тело как неопознанное положили ничком на стол: на подобающее пристанище к поджидающим товарищам.

Рассудили: не беда, что в гнили неразличим. Чин — ерунда, а ничьим — свобода: ключи от входа и дым из печи. Мертвец в крематории — конец истории!

3.

Но скоро гостей - принять, а унять - умора: для костей с задором и кровать — с мотором.

И уголь в груде не спасти от риска: то дым, то искра. А мертвяки - почти люди: им и убыль с руки, и удаль.

Жилец на постое — что на морозе слизь: в покое — мертвец, а заелозит — берегись!

И потому оказалось, что появление Трупа в морге — не заключение в тюрьму, а приключение в дороге. Да и дом с мухами для него — не халупа с духами у отшельника, уважающая усталость и ожидающая своего веника, но — аэродром, подобающий для ястребка и раскрывающий мастерство штурмовика. Отшельник, получалось, ненужная дешевка, а Труп — и дорогой, как золотой зуб, и подельник - не хуже, чем винтовка: что живым — граница, ему — зарница, к тому и ластится, кто с ним резвится.

Затем и попал на кучку, как на вокзал в толкучку: и пуп чесал о пуп другого, и своему давал, и мял чужого.

И морг ему обещал не благочестие, а торг, скандал и происшествие.

4.

У санитаров из-за Трупа сразу пошла драка.

Когда старый вояка заскользил крупом и без приказа упал со стола на холодный настил, то словно взводный сыграл на трубе или генерал проскакал на арбе и позвал к себе в тыл.

Служки поголовно от труда — в мыле, а проявили пыл, как заварили в кружке тротил. Заголосили:

- Мертвяк - негожий.

- Гожий. Но не так положен.

— Ни кладь!

— Зато — твоя.

— Сегодня раздевать должен не я!

— Негодник! А обмывать?

— У меня гепатит и туберкулез.

— А разрезать, зашивать, паковать?

— И дерматит, и бронхит, и невроз.

Разъясняли ситуацию зажатым провожатым:

— Копаться в генерале — купаться в кале! У него одного микробов на губе — что у делегации под кожей. А сношаться с утробой? Себе дороже! Попробуй!

Выставляли напоказ детали:

— Робы у нас — куцые и в заплатках, как инструкция по вивисекции. Перчатки — брак и рвутся, как зайчатки от резекции. А такой и одетый, задетый рукой, косяк инфекции!

Встали в круг над мертвяком, потолковали с матерком, помчали друг друга цугом, с ветерком, затолкали в санузел и — давай мутузить: и стук по пузу, и хай, и жар, и шар в лузу!

И хуком отвечали на хук, и крюком разбивали стекло, пока из-под дохляка вдруг не потекло.

Увидали — зарыдали:

— Зимой, в январе, на морозе, и во дворе полежат, в навозе, валетом, горой и в ряд, а летом?

— Тут — текут. А куда еще? За плечо?

Запричитали, что служители — не атлеты на поправке: не тортом упитаны, а унизительной ставкой, не спортом воспитаны, а давкой. А госбюджет ужат до прострации — ни дотации мертвым, ни обещания смет их хранителям. И у них, у живых, обнищание — поразительно!

Вздыхали, что и со здоровьем — беда, и условия труда в подвале — никуда не годятся: камеры построены на десяток постояльцев, и если покойные ребята — не каменные, тут суд краток, как у сводни — вместе запихнут и полсотни страдальцев. Но сто — ни за что!

Жуть о завале нагнетали без толкового конца. И гнали бы, как метлу на золу, не будь на полу нового мертвеца…

5.

Вдруг один санитар из новичков, тая испуг, взвопил:

— А этот, свинья, каков? Не стар? Не носитель бацилл?

Зажатые провожатые при генерале отвечали:

— Господин — отпетый правитель был.

— И верный страж мертвяков от злодеев.

— И не ворьё, а торгаш — первый класс.

Служители обители от простоты поразевали рты.

И тотчас под припляс восторга родилась у них идея.

Обсуждали ее старательно, как невнимательную вошь от своих отгоняли: суточно!

И назвали затею — нешуточно:

— Даешь приватизацию морга и организацию торга!

Момент признали точным, эксперимент — срочным, проголосовали за частное дело согласно, как приятели, а ужасное тело — дружно подняли из лужи и избрали — председателем.

6.

Если бы Труп презрел немоту как пробел неживых, не песни бы запел под дым труб, а извлек урок из занятий своих и изрек:

— Не удирайте от противного приема из мушиного дома, а прибирайте его к рукам. И вам с того — много, и им — в дорогу к вам.

И был бы прав и суров, как костоправ у глыбы мослов.

Мертвякам среди собратьев в морге — поди, не хуже беспутных оргий: народ там — не обозленный, без проклятий, судилищ и острот. Вчуже, но — в уютном хранилище, да за казенный счет!

Мразь этой обители — примета для горемычных служителей, а дохлякам грязь — безразличный хлам привычнее кителя: словно зашел в клуб неровной походкой (набекрень — голова, впереди — звон труб, позади — стон дам: «люб, люб, люб — нам»), и от щекотки повело, как сверло или лодку, и в подол — плюх! — как на пень дрова!

Оттого и провел Труп среди мух не день и не два.

От него идут и слова:

— Одним — натужный труд, другим от них — уют. Одних несут с эскортом, другие им — поют: «Живые — служат мертвым, а мертвые — живут!»

XXX. И МОРГ, И ТОРГ

1.

В государственном морге — строгие порядки, но в итоге — нечисто: не благодарственные письма, а взятки.

Для контроля над раздольем спекулянта — и прейскурант с грифом, и калькуляции, а негодяи снимают пенки и без дотации.

То скрывают тарифы и завышают расценки, то применяют трюки: номинал в кассу принимают потом, а криминал — сразу, тайком и в руки.

Заводится и пересортица: в квитанции указана услуга по высшему классу, как другу — иностранцу, а обходятся — по низшему и под ругань с румянцем. И того не дадут, за что заплачено, зато наорут, рыдая, что отстегнут из своего запаса, из чужого сарая, что и труд — собачий, и — изойдут в плаче. И живого обдерут, как липку, и с распростёртого мертвого, пеняя на ошибку, приберут и дорогие покровы, и прелести, и вставные челюсти.

А результат у дел — скромный: подвал, полный тел, и мат — перемат — неуемный. Государству — расходы, подлецам — доходы, мертвецам — зажим, мытарства — живым.

Поэтому группа под председательством воспетого Трупа решила задачу иначе.

Учредила частный комбинат и предложила ручательство за ясный успех у всех подряд. Власти посулила налоги, народу — свободу от напасти и горя, покойным — крематорий, а санитарам — достойные итоги с наваром. Отменила прейскуранты и предложила варианты: богатый мертвец получит по цене хоть могилу, хоть дворец на луне, а плоть измученных нищих бесплатно исчезнет в огне. И для живых — полезней: ни пищи для дурных болезней, ни кладбищенских забот, а прах с пепелища пойдет в мешках на огород.

Власть проявила страсть к почину, не робея, освежила рутину, и скоро, быстрее метеора, рисковая затея обрела силу приговора и открыла для мертвого сора просторы льготного коридора. Вожделённая вольтова дуга заискрила, похоронная арба покатила, и новая контора ловко ухватила дела: кочерга ворошила тела, топка жгла заразу дотла, труба дымила, метла мела, завал нежителей перерастал в капитал служителей, а грозный туберкулезный воздух над пепелищем сразу стал чище.

2.

Но что на одного — кафтан, на сто — от него карман.

А недовольные паем кусают больно: не угодил комбинат на всех — и получил в тыл ряд прорех.

Сжигал материал тления бесплатно, а выдавал прах для хранения на дому, понятно, за мзду: кому культурно и подороже — в урнах, кому дешевле, как придорожную землю и руду, хрустя — в горстях. Остатки гостей посылал под посадки — для удобрения полей.

Но праховое дело оказалось аховым.

Похоронные делегации стали возмущаться: тело — огромное, а выдавали для печали — малость, кучку в ручку. Другие кричали по пьянке, что останки — дорогие и обвиняли контору в поборах.

А иные раздували, как ветер, страх, и звали вора к ответу, а народ на расправу — утверждали, что прах — не тот: и по цвету — не светел, и на ощупь — проще, да и по составу — не пепел. Дали, мол, в котёл мощи от тещи, а взяли в подол стружку от кружки, крошку от сушки или от кошки ушко.

Крематорные служки отвергали лживые догадки и позорные упреки в мороке и подрыве порядка. Отвечали кратко:

— Крах основ — обычай зренья, как слепому город — тень. Прах отцов — добыча тленья, а живому дорог — день.

И призывали не ронять стать из-за мелочей, не превращать дым в гам и скорей приступать к своим делам.

Но убеждали мало. Одна волна протестов затихала — на её место прибывала другая и, вероломно отпевая своё, словно лишала топку тяги и толкала житьё — бытьё из поддувала на закопку в овраге.

3.

Вызывало осложнение и неясное положение славного Трупа, героя уступа, главного мертвеца, забавного оригинала и отца перестроя ужасного тления в живое начало.

Контора комбината заверяла, что блистательный Труп невредим, нужен людям, как дым — орудиям, и служит для декора, выставляя помятый пуп, председателем труб.

Но такая отговорка подходила, как небольшая норка — для крокодила: времена пошли не прежние, безмятежные, как у дна корабли, а двойники героя росли неровной горою, словно сорняки из-под земли.

Что ни час несли для поджога новых кандидатов и убеждали служителей морга, как бестолковых депутатов, строго и упрямо:

— Вот! У нас — тот самый!

Будто раскопали невпопад поразительный клад.

— Едва ли генерал, — вяло отвечал усталый комбинат, — необутый и без медали!

Но посетители не искали склок у порога и наступали, как каток на дорогу.

4.

Сначала шли у них на поводу и внимали мольбе, как стрельбе, но — себе на беду.

Жгли своих новичков круглые сутки. Но жуткий завал не иссякал. Крупные кули человечьего материала росли, и подвал стал мал. Не хватало и дров на печи, и санитаров для процедурных пожаров.

И тогда комбинат объявил:

— Люди от труда — без сил, склад — в беспорядке, а урны — в недостатке. Хватит распускать прибаутки, поощрять предрассудки и отдавать назад эту кладь и тару! Монету будем брать не за возврат, а за прием товара! А потом, при серьезной оплате, бескостный прах будем отправлять в космос под охраной — на страх инопланетянам. Завещал нам так сам генерал — мертвяк!

И вмиг приток тел сник и обмелел, словно каждый кусок отважного героя потяжелел и стал огромным роем, плата за покой оказалась дорогой, а жалость сжалась в жадность.

Бедные бледные поклонники бывшего депутата изрекли:

— Не сберегли чудившего живьем — прибережем для земли!

И гурьбой поволокли покойников обратно домой.

5.

Нажива на суетливом мертвеце процветала теперь помалу, но без потерь и от зари до зари, как на юнце — угри.

Желая славы без края для вертухая державы, богатые раззявы застолбили доставку его на стартовую площадку и торопили монетой посадку в ракету.

Спешили оравой в планетарий, где по борозде находили космический колумбарий для укладки своего сожженного, но не распыленного героического утиля.

Платили вполне и за убежище на Сатурне, а не в урне, и за лежбище на Луне, в братской депутатской могиле.

Под чувственные рыки труб следили в ступоре за ходом ракет, а экскурсоводы при искусственном куполе будили спесь под свет помет: «Великий Труп — здесь! Привет!»

А есть ли в звездном дыму такая неземная кладь, никому не давали проверять — едва ли желали серьезно прогадать: попал, шептали, в пути под услугу — плати номинал по кругу!

Взял комбинат и морской подряд: доставлять людской прах на судах по всему земному шару (и не даром): кому — к дому, кому — за океан, а кому — за материк.

А попадет пароход под ураган, кто найдет концы улик?

Мертвецы на дне — что гонцы на Луне.

А от гроз счет за увоз — растет!

6.

Успех комбината раззадорил власть, как море — капитана, а лаз — беглеца. Убрать горе в пасть кармана — благодать без помех и затраты на мертвеца.

Оттого и издали правители в запале, не внемля язвительным протестам, указ без лица:

— никого не класть в землю целиком;

— всех повсеместно сжигать и сгребать в ком;

— за поджог взимать налог от труда;

— страх подавлять и прах рассыпать неизвестно куда.

Дали населению и срок на размышление об идеале и цели: зарывать по старинке обещали с неделю.

Но собрали с новинки суровый оброк, какого не хотели.

Поклонники былого обряда не пожелали отступиться от гробового уклада и, чтобы не попасть в печь с углем, а возлечь без потери, целым покойником, и потом честно воскреснуть из гроба телом, как обещано по вере, навечно, — обозвали власть кровопийцами и стали — самоубийцами.

Осмелели для исхода и неделю напролет ускоряли ход природы!

И строем понесли охочих до земли!

Но выдавали их не за двойников героя, как вначале, а за своих, дорогих и прочих, которых вынимали из петли и посмертно спасали от скорых костров в несметной пыли.

Успевали подсуетиться и бедовые убийцы: под вздохи пьянки добавляли не крохи со стола, а новые останки.

И завал опять нарастал и держал тела, как смола.

И удрать от его гнили и не норовили.

И дела оттого были плохи, как в глаз — стрела.

И указ без опоздания — отменили, усопших с уголовными следами поголовно передали для опознания в здания дотошных лабораторий, а крематорий с комбинатом вместе во избежание историй с компроматом для чести — закрыли.

7.

Когда комбинат разоблачали, как химеру, без труда раскопали аферу.

Оказалось, служители, несмотря на вялость, не хранители утрат и морали, а расхитители, которые потеряли меру.

И зря они не отбывали дни, а с напором обчищали обывателя и своими неуместными поборами покрывали позором и честное имя председателя.

И криминала набежало — немало.

Желающих земного покрова комбинат не сжигал, а тайно зарывал на кладбище или случайном пастбище, или в саду — не без доплат за подпольную гряду.

За окольную мзду сдавал напрокат гроб и соблюдал ритуал, чтоб покойный испытал достойный финал.

Брал и за отвод места, заморозку и подвозку без дорог в тайники, за оркестр, как на площади, и обход очереди, за прием убитых без документов и за венок и ленты под обряды, а потом и за цветники, плиты, песок и ограды. А праведникам обещал и пьедестал к памятникам!

Но где же доставал материал к навару?

Выходило, что похищал с пылу-жару!

Крал что было сил и со свежих могил, и с прежних.

Не сколотил ни одной домовины, не корчевал на древесину дубы, но под покровом ночной купы вынимал готовые гробы из захоронений и выдавал за новые без сомнений.

Сбывал для угрюмых дел и трупы, и костюмы с тел.

Сдавал в магазины, за номинал и как получится, и иное срамное имущество: медали с зарытой груди, бигуди, забытые от печали и истерики на черепе, мокасины на меху, ношенные аксельбанты и брошенные от кручины в труху бриллианты.

На упреки в дикой мороке комбинат отвечал, что великий Труп, не любя поклажу, бредни и лажу, отдал с себя последнее, даже чуб, и завещал гордому мертвому народу не капитал, а свободу без преград и природу без наград:

— Нам, — сказал будто, — мертвякам утлым, хлам — ни к чему. Не едим, не пьем, не куём, не гуляем, и потому добром своим не располагаем. Лежим не в сарае, на складе вещей, а смердим к усладе мышей. И потому совсем не бережем барахла, которое нам припасла скорая на приговоры к плесени похоронная процессия. Зачем там фраки без тихого выхода в свет? А побрякушки от побед у вояки на подушке? А отборные драгоценности в ушке? Чтобы черные мародеры и воры откопали из ревности к особой щедрости? Ты уже — не ты, а кроты настороже. Но мертвячья поклажа — не твоя, а ничья, и значит, вор — не вор, а кража — не кража без вопросов, а сбор отбросов с подносов!

Завещания такого власти не нашли, но слово из-под земли учли и признали отчасти, что товар без хозяина — дар и род экзамена, а несытый народ без увещания прыток до перегибов и, глядя на избыток в ограде, едва ли с желанием сладит, ибо — жаден.

Да и размах утраты вызывал страх. Обнаружили криминал и похуже: комбинаты ритуальных услуг образовали скандальный круг перехлеста и подвоха и брали из поминального материала всё, что сверкало пёстро и лежало плохо, а за ухваткой потеряли и остатки порядка.

И поэтому власти не раздували по ветру страсти: дали понять, что успех без благ — не благодать, а всех деляг — не пересажать, и не стали прижимать злодеев и возвращать кладь былым владельцам. Сказали: «Живым — нужнее», — и скромно замяли темное дельце.

Вдобавок старательные законники искали для расправы живых разбойников, но комбинаты подставляли карателям своих председателей — покойников, а те изображали, что не виноваты, и в суете избежали расплаты и славы позорников.

Оправдали и главный Труп: взяли за чуб и признали что — рыцарь и едва ли посмел нажиться на амуниции тел.

Утверждали и другое: что — не прежний и давний, а свежий и собою помолодел, да и к разбою — не успел. Но следственная организация уныло обсудила безответственные инсинуации и слухи: мертвяк, заключила, и без врак — не дурак лопоухий.

Зато объявила сто подробностей того, как для пробы способностей собак раскрыла кражу поклажи из одного гроба.

Началось это — на авось: с потерянного лотерейного билета.

8.

ИЗ ОТВЕТСТВЕННОГО ДОКЛАДА СЛЕДСТВЕННОГО ОТРЯДА

«Лелея злобу к богатею, могилокопу и соседу, к его обеду: салу, крабу, салату, пату, эскалопу — и не имея и для пробы у своего стола ни сдобы, затеяв месть и честь жалея, сыграла баба в лотерею.

Не в силах срам отрепий штопать, свой нрав поправ, на беды топать, не приняла советов мужа („осудят люди — будет хуже“) и пополам с женой соседа билетов пачку закупила и затвердила, как задачку, что взяв машину, жребий кинут.

И вдруг от стужи вьюг — несчастье: супруг скончался в одночасье. Забыла баба тут же зависть — дела без зла на ум сбежались: купила розы, слезы лила, озноб неслабый пережила, костюм на мужа нацепила и — гроб в могилу проводила.

Потери зуд, как честь, хранится. Но тут — газета и таблица. Соседка сверила билеты и злится едко и с подначкой:

— В твоей полпачке есть удачка! Не прячь-ка нашу половину и в кашу слей свою кручину. Быстрей, быстрей — мою машину!

Полезла баба за билетом. Но бесполезно — без просвета. Как жаба в сетке, задрожала, издала стон и угадала, что он — в кармане пиджака на вялом стане мертвяка.

Она — к соседке:

— Ай — яй — яй!

А та — проста:

— До дна копай!

Пошла несчастная к начальству.

Взяла бумагу на раскопки.

Хула беднягу жгла без топки, пока ждала в противогазе, что мертвяка возьмут из грязи.

Но тут вкусила пробу хуже: ни гроба в яме, и — ни мужа! Могила стыла в сраме лужи!

В засаде следствие не спало. И в соответствии с сигналом приковылял за призом дядя и, глядя снизу из фуражки на пистолет у чужака, живописал финал у гонки: сказал, билет достал в кармашке у пиджака в комиссионке.

А в магазине — не в пучине!

Подняли в зале накладные, и понятые без утайки признали ум разбойной шайки: жлобы покойных вырывали, гробы сдавали — у охраны, костюм — на явках у прилавка, а трупы — к супу в рестораны.

Но оказалось, сила — вялость, а что — упруго, то — попалось: глава затей — злодей и копщик, сама соседка — кто? — сообщник!

Тюрьма супругов — в клетку скрыла.

Вдова — награду получила: в кручине гаду отомстила и на машине укатила!»

XXXI. МЕТАМОРФОЗА ОТ НЕВРОЗА

1.

Едва бедовый председатель снова стал единицей хранения, как потерял права и испытал подозрения.

Один злопыхатель раскопал эпидемию, пожелал объясниться как гражданин и за премию написал заявление:

«Не раскромсали его сразу и оттого не узнали причины кончины. А он до смерти, поверьте, нарушал закон: как самосвал корёжил бока прохожим, генерал передавал обидную заразу, не видную под кожей глазу. Пока держали самогО искомого в подвале, его знакомые на воле, как по заказу, дрожали от боли, рыдали и умирали. Едва ли дострадали до такой печали, если бы взяли месиво на раскрой без задержки: спасали бы в спешке, но без истерий, остальных и понимали бы, от каких бактерий».

Инфекция — дело срочное. Однако не успело опороченное тело на поточную вивисекцию, как писака заплакал и сам попал в подвал к мертвецам.

Вскрыли писателя — вмиг обелили председателя: клеветник сохранял на рыле пушок — разносчика заразы обличили метастазы из кишок.

Склочника, понятно, тут же испепелили, а того, кого освободили от досужей и неприятной клеветы, умильно переложили подальше от суеты и атаки в холодильный ящик получше — на всякий случай.

А чтобы не обесславили его глупые враги, место оставили неизвестным, в табеле допустили очередную подтирку и от ноги самого Трупа отцепили именную бирку.

Но первое обвинение не стало последним: нервное от возмущения население прибегало к новым бредням и взывало к суровым испытаниям материала для опознания.

2.

Власти не подхватили добрых слов герою мертвяков, но злобы клеветников не упустили и, чтобы устранять напасти без обиняков и совладать с горою пыльных дохляков без щепетильных усилий, постановили:

— образчиков гнили из морозильных ящиков вынимать, сортировать и паковать по мерке,

— кладь отправлять в судебные лаборатории,

— для проверки гнойников, криминала и лечебной теории полосовать от утробы до пасти и рвать на особые части двойников ретивого генерала (или важного полковника),

— каждого фальшивого покойника передавать для соответствия под следствие как паршивого уголовника.

И это постановление без промедления преодолело базарные наветы, но лишь разогрело кошмарные неврозы, и коварная, как мышь, угроза метаморфозы стремительно насела на легендарное тело: чтобы распознать удивительную особу Трупа и унять глупую рать обманщиков, его самого разрешали поднять из ящиков и растерзать от зоба до хрящиков.

И хотя служители моргов не выражали восторгов, исполнять приказ правителей стали не шутя: без проказ подчинялись и расчленяли помятых кандидатов в герои на салаты и помои, а детали передавали на анализ с посмертным ответом завзятым экспертам.

Однако даже атака на проклятые туши протекала непутёво и вяло: не хватало и машин для поклажи, и причин для трудового ража. Чинуши били баклуши, санитары вопили о гнили, да и мертвяков на приём собрали много, а тары на извоз кусков и деталей — мало, и останки отсылали в дорогу в чём попало: то уши отправляли, как груши, в банке, то нос — в стакане, то ногу без пары — в чехле от гитары, то кости рук — в авоське, то пук волос — в жбане, то филе — в чемодане.

И не мудрено, что путешествия порождали заодно и происшествия.

3.

Однажды на машину с важной мертвечиной напали грабители — ожидали благодать для победителей:

— Фургон, — рассуждали, — свинцовый, знать, торговый!

— Кладь, — повторяли, — достать — на кон сыграть!

И в суматохе посчитали останки за охрану и с кондачка или спьяну, как выпивохи, искромсали в крохи.

А увидели, что подранки плохи, отступали как от сачка — мокрицы, пока не побежали виниться как убийцы.

Полагали, стреляя, что награда отряду — большая касса, а оказалось — малость: гнилая масса!

И поди, разбери, не подложили ли мрачные хмыри-губители посреди неудачной поживы мяса водителя!

Посыльные без машин тоже испытали обильные дорожные печали и приключения.

Один чудак, зевая на самосвал в траншее, потерял в трамвае рюкзак с безголовой шеей и от огорчения заказал в столовой хлипкий плов, но по ошибке обменял банку с ушами на склянку с овощами, а повара-хлыщи не посмотрели, что хрящи опухли, взяв улов и без канители разогрели у костра на кухне.

Другой, спроворенный в лабораторию с правой ногой, дырявой, корявой, кровавой и без вены, принес обратно в рукаве две левых, отменных, как от королевы, а на понятный вопрос морга, откуда чудо-орган, лукавый нахал отвечал, что эксперты стонали в завале посмертных конечностей, угрожали ему расправой и вечностью, и потому вначале вручали в конверте пять ног, толкали, как своего, в бок, обещали оторвать от чуба клок и грубо гнали за порог, но вскоре устали убеждать, сказали с горя: «Прости и на том» — отобрали велосипед и наплевали вслед, но дали удрать пешком и почти порожняком.

4.

Человечьи части обеспечивали страсти и на дорогах, и в моргах.

Санитары кричали, что им докучали кошмары: что получали от экспертов ногу не по смете — приставляли понемногу к своим жертвам по примете, но вот беда — всегда торчала третьей и мешала, как у ворот — мочало.

А вправляли второй по счету, и от такой работы не ликовали, как ослы от воли и белены, коли мослы бывали — не одной длины.

А пришивали у залежавшегося зря дубаря на макушке оставшиеся без места ушки — четырехухого оригинала без пухлого покрывала и невеста не признавала.

С тоски, как в бреду, раскопали в саду яму и побросали прямо туда и образчики из холодных ящиков, и негодные инструменты, ленты, клочья и прочие куски от труда. Но вскоре, как переплыли море гладью, перерыли за пядью пядь округу, туго набили почву и взвыли от бессилья.

Тогда стали зашивать отходы ремесла в покойных уродов: и огрызки без числа, от носов до бёдер, и тапки мертвецов, и склизкие тряпки из помойных вёдер.

Но и эти сети не спасали от злого улова.

По чуднОму шальному почину разослали мертвечину почтой: сначала отправляли замороженный хлам точно по заказам материала и наложенным платежом, а потом и сразу, без оплат, проблем и заявки, по всем адресам подряд из горжилсправки.

Однако и такие простые меры не давали веры в утруску трупных деталей и разгрузку брака от криминала.

И даже бригада неистовых оптимистов из подвала замечала, что поклажа нарастала, а бравада увядала и неуступная клоака крупно побеждала.

5.

Опознание Трупа с хлюпом перетекало в рыдания персонала.

И оттого помалу, но повсеместно и скоро возникали из-за него протесты и споры.

Служители холодильников страдали и от язвительных бактерий — насильников, и от потери смысла и, как на дольки хурмы, кисло кивали на числа:

— К нему — столько деталей! И почему не сожгут, не зароют? Мы тут — с краю: зашиваем его втрое и подтираем — начисто. А он, хамелеон, и в суде не спрячется, и нигде не значится — с чего корячиться?

Эксперты не уступали:

— Пока не опознали мертвяка, жертвы не напрасны.

Но санитары возражали ежечасно:

— Тары-бары опасны! Герой — один, а рук и спин у него — рой. Долой ненормальных! Пора к итогу!

Но доктора криминальных наук разъяснили:

— Возможно, его — много.

И упрямо уточняли непреложный ход миссии:

— На сегодня разные важные комиссии признали тот самый Труп в сотне других. Едва ли кто из них глуп, как сто иных. Значит, задача — нетипична. И похоже, нужно решение о дружном присуждении его звания всем, кого взяли в груде для растерзания. Будет необычно, но тоже — логично: надежду на прежних не убьем, а между тем поведем приём свежих и — подождём.

Но споры о матёром генерале не затихали, а набирали обороты, достигали рвоты и умножали нечистоты.

Противники смрада кричали, что надо расширять морги.

Записные циники обещали преобразовать мясные склады в клиники для оргий.

Рать врачей выступала горячей: проклинала приём заразы и умоляла не вынимать ключей из печей и быстрей выжигать метастазы.

Но сторонники обряда стояли на своём и предлагали подождать с хламьём из отстойников и открывать заём на ограды для покойников, чтобы потом, опознав, упаковать их в печали гроба, собрать на площади и по очереди, косяком, с соблюдением прав, поднять на дроги, покатать, как живых, по дороге и в итоге предать святейшему погребению для дальнейшего сохранения.

И эта точка зрения, как старейшая, подмяла наветы кучки населения и возобладала без проволочки и тучки сомнения.

И опять стали взывать, как соловей к пище и лету, к морали и бюджету и собирать с нищих людей монету.

Но народ взирал на взносы для Трупа, как на чужой огород за межой: косо и скупо.

А лютый завал нарастал в минуту на полметра, и экспертиза стонала, как мыза от шквала ветра.

6.

И тут затрепетали убийцы: на суд не уповали и, чтобы не засветиться, стали сгонять рать в твердолобые отряды и нападать на крупные трупные склады.

Похищали, бестии, замороженных в подвале, кое-как зашивали на телах пулевые отверстия и ножевые дырки, встревожено сдирали бирки, разбивали пробирки, сжигали акты — и так изживали страх и истребляли факты.

Санитары захлопотали в надежде, как никогда прежде. Пожелали без труда, не марая рук и ног, лишиться ярых докук и морок. Не поднимая глаз на лица, раздевали тела догола и выставляли, как товары у сарая, на порог. Показ объясняли, укрощая слог:

— Освежиться чуток!

И от таких простых затей запасы костей и мяса гостей убывали аккордно и в рекордный срок.

Убитых хватали в корытах целиком и таскали без тары, и санитары торжествовали, а учёные эксперты облегчённо вздыхали и тайком давали ответ на кошмары:

— Без жертвы нет и кары!

Но так же быстро, непонятно и рьяно нагрянул и обратный откат.

Нежданно-незванно понесли кули с нечистой поклажей назад.

И получилось, что разбойники не оказали милость, а брали покойников взаймы, и не для забот и крова, а для кутерьмы, и вот снова навалили горы гнили и попросили для них земли, а для живых — тюрьмы.

И умыкали воры одного, но соскребли с него мух и мох и — возвращали и двух, и трех, и не старее того, а свежее: крали жертву кровопийцы, с рубцами от издёвки злодея, а швыряли эксперту — самоубийцу, со следами верёвки на шее.

А чтобы не признали другим, погружали голого в дым, выжигали особые приметы и срезали, как с букета листья, голову и кисти. И без мастики затирали улики!

В итоге вместо подмоги морги получали убогих!

И теперь криминал для экспертиз залегал под дверь не честно, а исподтишка и горизонт забивал тесно, как свинец — дуло, пока наконец известный на посулы фонд не обещал приз для везучего лица за лучшее захоронение измученного в приключениях мертвеца.

Да и власти задрожали вдруг от таких услуг, как от напасти, и проскрежетали, что герои от них — горою, а убирать кладь — недосуг, и от гноя — страсти вокруг.

И наконец сказал прямо, что каждый мертвец — тот самый: отважный и упрямый.

И от щедрот обещали всем — без проблем и промедления — пособие на погребение и надгробие.

И вот тогда кандидаты на доход без печали и труда стали забирать кладь без возврата: навсегда.

7.

Отличали покойника быстро, как поклонники — артиста.

Но принимали не сразу: проверяли, как накладную на дорогую вазу.

Дают голого — орут не без норова:

— А китель — тут, скажите на милость?

— Едва ли сохранилось.

— Ни шубы, ни манто?

— Ни то, ни то.

— Ни костюма его заморского?

— Ни обносков с него.

Пристают угрюмо и грубо, на грани мата:

— Спекулянты! А деньжата? Хранил на груди, в кармане! А бриллианты из ушек?

— Ни побрякушек, ни миллиона. Поди, уронил под настил от поклона.

Отстают и ревут строже, как по радио — погода:

— Момент! Не тот и на вид.

— Да вот же документ торчит из заднего прохода!

— К чему нам ложь? По нему не найдёшь.

— Да там и дом указан, где живёт.

— У него везде внаём хаза: жмот! А съехал?

— Не помеха! Ему дом — не на столе, а в земле.

— А кто же бумагу запихнул? Негоже: срам. Обчистили и — к пристани, в разгул? А затычку — нам?

— Не разводите бодягу. Может, привычку имел, для дел, а карманов без изъянов на китель не надел!

И снова прут, как корова — в пруд:

— А говорят, на нём видали — когда сюда сдавали — и наряд, и медали, и сумку с яркими подарками?

— Недоумки! Нищие! А стыд — на что? Жуть! Кто говорит, пусть и ищет в куче, подлец, дикобраз, с пола огарок! А для нас голый мертвец — лучший подарок.

Так поговорив, гости забирали кости.

Добавляли, что мертвяк — не красив, но шептали, что за урон взгляду после похорон получат — награду.

Для того и отличали — не зря! — своего дубаря!

8.

Но и служители не теряли в муках тревогу за успех:

— А ну как, — гадали, — жители края опознают не всех?

И под предлогом обихода снимали со своих уродов шелуху вещевых отходов (и медали, и доху, и майку, и ботинки) — и отдавали нагих на опайку в цинке.

И ловко сбывали упаковку!

Таких зверей без дверей признавали быстрей!

Не вызывали они ни споров из-за вида, ни — укоров за рану, ни — обиды на охрану, ни — ругни спьяну.

Дрожащими руками хватали посетители ящики с мощами прародителя и без сомнения бежали за пособием на погребение и надгробие.

И сами увещали неуверенных, как отмеренных негодяев:

— Не гож? Вот еще! Кто ж такого дорогого овоща не признает за сородича?

А если закрывали тару вместе с паяльщиком, то случалась и шалость: ящики набивали запретным товаром и отправляли секретным заказчикам за границу — якобы встревоженным потерей вдовицам.

И одинаково, командой, крякали над контрабандой:

— Кто проверит? Таможенник — остолоп?

— Едва ли. Не по уму.

— А сто пломб ему в лоб! А чуму ему в зоб!

И мало — помалу освобождали подвалы.

И так, из криминала, шалый генерал — мертвяк окончательно встал в строй, а замечательный герой Труп сник и потерял свой пуп и лик.

XXXII. РВЕНИЕ К ПОГРЕБЕНИЮ

1.

Пришла пора хоронить Труп: стащить орла с бугра, срубить осенний дуб, превратить нить приключений в шёлк — заплатить последний долг.

Но кого распустить, как заразу, того не зарыть сразу.

У одного нет другого итога, а если его — много?

У песни куплет спет и — конец, а если мертвец — не певец, а игрец?

Для мертвяка, что бедово скитался без пути, как для шебутного моряка, галса не найти.

У живых держался молодцом, а у своих — попал в подвал и потерял лицо!

А кто не отличим — известно: ни за что не чин для кончин — безымянному и окаянному не прелестный уют дают за солдатскую силу, а братскую могилу!

— Жаль кота: тих, а не дышит, — поют без забав мыши.

Но печаль у них — не проста: поджав его хвост, самого стремглав несут на погост.

А коли котов без лика и вздоха — что хвостов на воле?

Дико и плохо!

Так и с Трупом: настрогал точных двойников, как мастак по халупам — квартал блочных особняков. Убого, да много! А надо освободиться от преграды — и птице не пробиться: колоннады!

Оттого и стали его похороны для населения уроками морали и смущения. Одинокие сомнения перемежали с наскоками, а прения завершали — жестокими склоками.

2.

Затевали споры о чести особи и месте могилы, о способе захоронения и применении силы в борьбе за убеждения. Вызывали раздоры без конца и разговоры о вере мертвеца и обряде, о мере страха и ограде, о судьба праха и кремации, о поборах при ритуале и компенсации, об адресе в документе и надписи на ленте — и о прочем, срочном и не очень.

Копошились в ссорах, как в лабораториях, непреклонные в теориях ученые.

Рубились, как уголовники, чиновники в конторах.

Депутаты на заседаниях, как в театрах, рядились в терзания.

Обыватели старательно грудились на площадях и, как клуши в очередях у кормушек, недобро ломились в ребра.

Бились-бились и — не договорились.

В усталых беседах таились и беды, и примесь бреда, но за привязь победы — не ухватились: получалось, что сколько покойников — столько ритуалов у поклонников.

И появлялась в мозгах — вялость, а в ногах — дряблость: представлялось, что гражданам погребение — не густой лес, но оказалось, что у каждого к захоронению — свой интерес, а закопать мрачную кладь — не проще, чем совсем заплутать в прозрачной роще.

И только стойкие от невзгод власти не пожелали разбивать народ на части и ради порядка в обряде издали указ:

— от кончин Трупа на морали — не купа, а тень;

— постылых не обсуждать, а убрать с глаз;

— укладка в могилы — в один день и час.

3.

Напор страждущих на кладбища произвел такой фурор, будто необутый кол сам прошёл по головам и с каждой смёл лихой вихор.

Для одного покойника без тяжбы приобрели гектары земли!

Чего купцы не могли — за товары — леденцы, разбойнику нашли — даром, на шару!

Успех мертвяков — не права дураков!

На всех двойников едва хватало холмов и персонала.

Но кладбищенских кротов — землекопов молва не пугала: в мутной реке панических поклёпов к шалопутной руке поминутно приставала не мелкая безделка или сошка, а большая золотая рыбёшка.

И незрячий прозревал: впереди ярче фар мелькал навар!

Потому и гам стоял среди холмачей стеной, как у грачей — весной:

— Кому ни к чему — мертвец, а нам к рукам — товарец.

— Одна радость, что похороны: от вина — сладость, плохо ли?

— Зло — на поля, ремесло — в норму: умерло теля — прибыло корму.

— Не верьте в мякиш кукиша — враньё: от смерти не откупишься — приплатишь за неё.

И так, не хлипко, встречали посетителей и за пустяк обдирали, как липку, просителей.

В заботах о льготах не забывали и о лести, и об оскале: соблюдали наценку, но выжимали улыбку и сгибали коленку. А если и допускали ошибку в расчетах, то обделяли не себя и объясняли, что — любя мертвых.

4.

Размножение славного покойника, главного виновника ритуала, не знало промедления, и вскоре стало известно, что в просторе, доступном взгляду, места трупному складу не доставало.

И тогда набежала гряда криминала.

Приходили, бывало, на кладбище гурьбой.

Без справки, но при силе — большой.

Им, как другим, говорили:

— Стой! Земли для страждущих мало!

А они шли неровно, словно в бой и с забралом:

— Охолони, козявки! Лучшую кучу — для ставки генерала!

А в руках — футляры от скрипок. Открыли — автоматы! Закрыли — делегаты от музыкантов. С виду хлипок, как чары талантов, а за обиду — пах-пах!

И напустили — страх!

Вызывали службу порядка.

Но те приезжали в простоте, или от лени, числом менее десятка. Обозревали вприглядку положение, но не вступали с грабежом в сражение, а затевали дружбу или разевали рот, замирали у ворот и взирали — чуждо.

Кладбищенские кивали на могилу у края:

— Ваш — не большая птица, а старый потеснится.

Но гости от нищенского дара входили в раж:

— Охвостье — не в жилу! Старый — наш!

И совершали в запале злой бросок — брали на абордаж чужой кусок, сами намечали пятачок у входа, где образцово лежали кости не простого народа, и в труде забывали о вражде: сбивали ломами ограду, выдирали рассаду, снимали плиты из гранита, вырывали гнилой гроб, швыряли к краю участка и, угрожая свинчаткой, наставляли:

— Дорогой землекоп! Чтоб зарыл под настил сразу, без промедления, где указано — на подселение.

И так, без драк, получали для обиженного нечестно — престижное место.

Шалость — безразмерная, но средство оказалось — верное: волею-неволею под пристанище для неподвижного пилигрима освобождалась и половина кладбища, и более.

5.

От многолюдности вызывали трудности и гробы.

Вначале выбирали для мятежного героя дорогое изделие, нежное, как розы и камелии. Величаво отвергали дубы — неприятны и грубы. Браковали из сосны — не ароматны и грустны. Топтали из трухлявой березы — не опрятны и не прочны в морозы.

Замечали мастерам-продавцам:

— Вам торговать рядами, а ему — лежать одному годами. Кровать — не под срам: отдыхать без дам. Тут подойдут не блеск и треск, не писк и визг, а уют и храм!

Иные мастеровые поднимали крик из-за раздолья упаковки и дышали горячо, как судьи на переподготовке:

— Полковник — из трущоб: к тесноте и бедноте привык. А коли гроб велик, будет еще покойник!

Но им отвечали: «Поглядим» — и искали для нашивки и обивки ткань, и не рвань из кумача, а особую, без брака, чтобы сказали: «Не дрянь, а парча!»

Однако верные пророчества искореняли новшества.

Из-за нехватки древесины для укладки получали распространение безразмерные домовины — на подселение.

Внедряли и почасовой прокат тары — такой расклад товара обещал мертвецам охват, а дельцам — капитал.

Сбывали и кули из рогожи (для земли, шептали, гожи), и тряпичные мешки (уверяли, отличные и вальяжные), и бумажные пакеты (намекали, что это — вершки этикета).

Но злобный народ на подобный оборот дел галдел:

— Ящик теперь — не уютное для смердящих обиталище, а минутная дверь в неукутанное пристанище.

От жажды гробостроения возникали и волнения.

Однажды на магистрали дважды прокричали:

— Больше дубов для мощных гробов!

И естественно, как ком снега набухал в сугроб, одиозный гроб встал вереницей, образовал общественный тромб и обещал провал там, где, как говорится, кругом — нега, а под сукном — хлам, где село заселено, но петухи не поют, где люди — глухи, но и в воде не встают, а в груде текут и текут в пруд.

То же или похожее назревало и с прочими причиндалами и рабочими материалами, которых в конторах не доставало: с венками и букетами, кирками и портретами, топорами и лентами, лейками и наклейками.

И дефицит стал немал, побеждал стыд, вызывал скандал, а уж шествие для приветствия генерала обещало бедствие.

6.

В день всеобщего захоронения Трупа тощая группа удальцов навела тень возмущения на умиротворение мертвецов: имя покойника подняла, как знамя разбойника, и с пустыми гробами прошла городскими площадями и трассами, как стрела — в мясо.

Словно с тыла напустила поголовно лассо, навострила рыла, наточила лясы и перекусила жилы постылым прикрасам.

Было ясно, а штормило — потрясно.

Громилы, ошарашенные вязью пыли, заварили крутую кашу: облили мостовую грязью из параши, подавили автомобили, разворотили тумбы, клумбы превратили в цветную пашню и страшно разбомбили башню.

Безобразные подвиги вершили под разные лозунги:

— Засилье трупа допустили глупо!

— Чтоб лечь в ночь, гроб с плеч прочь!

— Для дохляков кров — не кладбище, а пожарище!

— Нам — срам, а дубарям — храм?

— Надоела жизнь трущоб — ложись смело в гроб!

Протесты разъясняли на местном материале.

Отвергали мистику и привлекали статистику:

— Жильцы бездомны и безземельны — стократ огольцы. А мертвецы неуёмны: норовят в удельные дворцы!

Предлагали зевакам лечь в гроб на минутку, как собакам — в будку, чтоб лично испытать неприличную гладь и комфорт ханыг, и речь превращали в крик:

— Для них — форт, а для живых — фиг!

Бушевали крикуны — будто наутро ждали войны.

И подобные проказы дали метастазы.

Сразу побежали по дорогам, площадям и логам злобные манифестации: нападали на сонные уголки, чесали ощерённые клыки и, как быки рогом, поднимали понемногу то там, то тут — то бунт, то грунт.

Но в раже не наломали даже дров для гробов.

И на ситуацию — не повлияли.

Огромные демонстрации поклонников покойника ровными колоннами смяли провокацию.

Топтали под гуд труб и стук в зуб.

И под зуд рук водружали знамя:

«Труп — с нами!»

XXXIII. В КАТАФАЛКЕ — К СВАЛКЕ

1.

В один назначенный день и час население деревень и городов стряхнуло озадаченную лень и, как акула из глубин — на баркас, враз сигануло от трудов и утомления в нерастраченный экстаз захоронения.

Пока соборовали мертвяка, взяли отпуска по поводу печали, и радости было в стане провожающих — что мыла в бане, лающих от жадности — на псарне и солода на пивоварне.

Проводы Трупа в безысходный путь стали для народной морали — что сладости с коньяком, ложка модного супа, плошка холодной окрошки, тугая грудь с молоком и другая дорогая кормёжка для одного голодного или его кошки.

Плакаты и знамёна стояли на перекрёстках, как солдаты — подростки — у трона.

Шары детворы и фейерверки из канонерки нависали на магистрали дождём, как дирижабли — на танки, грабли — на делянки и коноплянки — над гнездом.

Солнце мило светило в оконца, и овал света подтверждал лето, а раздольный колокольный звон со всех сторон предрекал успех похорон.

Девушки пели в хоре, свиристели — в лесу, а денежки звенели на весу, как свирели.

На столбах и дубах сидели ребята, ели колбасу и неустанно галдели, споря о деревянном дедушкином уборе и волосатом проборе, а в воздухе висели ароматы, богатые, как на отдыхе у моря.

Кавалькада машин с включёнными фарами сплочёнными парами ползла по автострадам, и возглавлял карнавал лимузин от начальства, а замыкал караван фургон из санчасти.

2.

Сам генерал или полковник, похожий на дрофу, лежал в гробу строже бая, не мигая по сторонам и не пеняя на судьбу, как уполовник в шкафу.

В нише на крыше катафалка помпезно восседала галка: любезно разевала рот, отдавала поклоны и протяжно, как повторяла считалку или жевала макароны, провозглашала начало ритуала и каждый поворот колонны.

В тех местах, где галок не хватало, шествие пробегало на всех парах, но и впопыхах не допускало в череде завала, предотвращало бедствия и не теряло благочестия.

А где не доставало катафалков, галку с лихвой заменял постовой:

— Стой! — кричал. — Генерал — с передовой! Свой!

И подвывал, как лесоруб:

— Ого-го-го!

И Труп проплывал вальяжно, и каждый признавал его за своего.

Но и других кандидатов в него везли не хуже того: заслуженных бюрократов — красиво, как корабли по водам залива, а простых, из народа, по доходам — кого в автомобиле или на санях, а кого волочили и на простынях, рожей по бездорожью, но за те неудобства в ритуале получали превосходство в простоте обихода и наготе, с какой природа на покой провожала клёклого урода, далёкого от высокого идеала.

И все передвижения мотало от увеселения, как провинциала от чарки — на колесе обозрения в парке.

Головой отряда повсюду управляли грёзы, преграды сметали попы, путь любой стопы на погост украшали причуды и устилали шипы и розы, но метаморфозы магистрали ничуть не влияли, хоть и виляли, как в одеяле клопы, на рост, хвост и плоть толпы.

Оркестры играли повсеместно. В ресторанах не выгоняли пьяных. Бюрократам салютовали троекратно.

Почести убеждали в высочестве!

3.

Но скандалы не миновали и карнавала.

Сначала затоптали неосторожного прохожего.

Застряли дольше положенного.

Переживали горше возможного.

Объясняли без затей, что юбилей тем и веселей, чем страшней:

— Дали в торец и — не жилец!

— Прибавляли газу, попали в фазу и зажали пролазу!

Наконец заорали, как объявляли кару:

— Затоптанного — на базу, к юбиляру!

И сразу, без проб, упаковали попранного в гроб, к командарму в пару.

Потом утрамбовали колесом другого.

Повздыхали сурово на шальную обнову, поискали причину, покивали на машину, поплевали в трясину, признали всеведущую судьбину и втихую затолкали мясную мякину в следующую домовину.

Затем — совсем давка: гроб с двумя невесёлыми новоселами не удержали стоймя наверху и троих особ из неродных раздавили, как бородавку, рептилию и блоху.

На этот раз не городили пустых фраз и без советов применили подходящий метод: собрали пятерых бездыханных детин из кюветов в один деревянный ящик, смешали, не обижая, и продолжали надлежащий путь, ничуть не переживая из-за урожая.

Дальше — больше, как поршень на марше.

Едва подползали голова к голове две неосторожные колонны с похожими мертвецами, сами прохожие решали, кто — законный и настоящий: нападали сто на сто, корёжили кожу на лице, поднимали пух, выпускали дух, а в конце набивали с десяток завалящих ребяток в ящик для двух смердящих туш и прославляли их вслух, как петух-муж — своих клуш.

Теряли и живых, и прочих.

Случаи — наскучили, но страдали от них — не очень: совали охочих до земли в кули и бросали в кучи к замученным происшествиями двойникам героя.

Последствия толковали, взывая к землякам:

— С бедствиями края совладаем строем!

И давали по рукам взбаламученным домочадцам, которые не отпускали новый сорный хлам к праотцам.

Припевали хором в сто глоток под переборы чечёток:

— Что с возу упало, попало в раздрай, а кто — в генералы, принимай позу и полезай в пальто из берёзы!

4.

Потому и не удивлялась плясовая орда, когда в теснину гроба умещалась живая особа и, никому не сообщая причину, скрывала непонятную личину под неопрятным покрывалом из сыромятной холстины, изображала невнятную вялость и притворялась неприятной мертвечиной с пятнами кончины.

Предполагали, что нахал устал от несоответствия, сбежал из-под следствия, задолжал пахану, пугал жену или просто был плотником у стропил и охотником за древесиной и норовил после захоронения встать, поднять кладь и удрать с приобретением — домовиной.

Но допускали и иной расклад.

Подозревали, что лихой кандидат на покой — не живой гад, а чумной делегат и рад, любя народ, не умножать забот, а отдать себя на склад нечистот.

И такой уход от хворобы дружно признавали за нужный для морали и предлагали занести в книжку для учебы.

И тут же, в пути, проявляли радость и, выражая благодарность особо, забивали крышку гроба.

Но бывало, что прибегали, угрожая, злая жена с тестем и пахан с финкой, выкупали сполна оригинала и забирали новый дубовый сарафан вместе с начинкой для страшного домашнего ритуала — нагоняя.

А проверял скандал усатый старшина с дубинкой — хватал короб с вором без расплаты, по старинке — напирая.

А коли вылезал огорченный заключенный на волю, то приступал к обороне и досаждал погоне разговором.

Для посторонних изрекал резоны — с задором:

— В законе сплошь — ложь, а на зоне — дрожь и балдёж. Кони — в рожь, тихони — в дебош, вонь — в короне, ёж — на кроне, а не помрешь, не похоронят!

И верещал многократно, пока персонал порядка паковал остряка обратно в укладку.

Под удары молотка поучали чудака:

— Тары-бары разводи для червей. Посади гостей на груди по парам. Награди за показ кошмара салом. А гвоздей для тары у нас — навалом.

Убеждали всех: впереди — успех, и едва ли из-за невежи вереница кортежа застопорится — наоборот, наберёт ход, примнёт сброд, освободится от балласта и вихрасто и пёстро промчится к погосту.

И приминали смутьянов рьяно и просто. Шагали со сноровкой, равномерно, и обстановку понимали верно:

— У рва — круговерть, у головы — локоны: какова смерть, таковы и похороны!

А кладбища, как и мёртвые собратья, принимали жаждущих пристанища в распростёртые объятья: гробы встречали как желанный воз вездесущей судьбы, а катафалки — как паровоз, ведущий народ вперёд, к долгожданной свалке.

XXXIV. КЛАДБИЩЕ НА ПАСТБИЩЕ

1.

Пришествие Трупа под купу кладбищенских лип изменило нищенский лик общественного лежбища, как редкий приход заведующего на огород для проверки пыла работ.

До него могилы утопали в завале нечистот.

Бурьян искажал план всего захоронения. Шквал одним дуновением бросал на ковыль детали погребения, песок и пыль. Дым наплывал на гниль. Коряги цепляли бумаги. Рыжий поток навозной жижи заливал бесхозные овраги. Повсюду вырастали в груды бутылки и летали опилки. Сломанный забор открывал обзор на крошево из костей и создавал в прогале коридор для непрошеных гостей.

На заплёванный простор кладбища, как народ на пастбище, забредал скот.

Лошади ржали исподлобья на неудобья и без подначки представляли скачки через надгробья.

Коровы мычали, что здоровы, и ощерясь, оставляли в морошке лепёшки.

Потные телята парами выбегали на свято почётные дорожки и обеими шеями меряли под ударами рожки.

Бараны-истуканы до упаду гоняли россомах, ломали ограды с камеями и блеяли на холмах, как в овине, семьями.

Жирные свиньи возлегали на могильные плиты, как в корыта с брюквами, жевали рассады, примеряли к заду высокие наряды осоки и сердито хрюкали.

Сороки порхали над аллеями, как москиты и коростели, галдели из-за дикой репы с ежевикой, лелеяли склоки без цели, залетали в склепы и, подбоченясь, криком обсуждали челюсть на безликом теле.

Олени поедали бесцветные букеты и бросали тени на трафаретные портреты.

Лисы удирали от мошки, крысы — от кошки, собаки рычали в драке из-за сторожки, а все вместе, будто белки в колесе, в спешке разгоняли смуту, но не очищали орешки, а поминутно оглашали дали: как куры на насесте, сообщали, что сдуру совершали проделки без чести.

2.

Кощунства для чувства учинял на кладбищах, как скот на пастбищах, и народ.

Сброд гуляк шагал и так, и сяк: и в допустимый проход, и мимо ворот. Изучал, как галереи в музее или кал у сарая, мемориал. Удовлетворял любопытство — впадал в свинство. Невзирая на останки, затевал пьянки, швырял банки, кромсал склянки и цеплял за ветки беретки и портянки. На могилах вытворял любовь, из-за милых проливал кровь. Шутник ковырял цветник, вандал писал вздор, вор крал материал, спекулянт — перепродавал, симулянт поднимал плач, а силач вязал в бант металл.

Персонал — не отставал.

Сторож-заморыш оружия не держал, из будки не вылезал, от стужи дрожал, играл на дудке побудки, стрелял по лужам из рогатки, спал без снов и с несунов брал взятки.

Смотритель глотал проявитель, наблюдал в увеличитель посадки и из цветов в колумбарии составлял гербарии.

Дворник страдал аллергией на грядки, чихал на беспорядки, искал намордник от тоски и подметал дорогие венки.

Копщик отбивал копчик, за общий интерес в ямы не лез, ковал латы, терял лопаты и, скорбя от срама, бастовал, а за себя предлагал экскаватор и объяснял, что захоронение тела — дело настроения, а он — не слон, от работ утомлён, пьёт одеколон, живёт на погосте, а в рот — ни горсти.

Каменотес тесал не всерьёз, без приглядки, подставки гнал за скульптуру, пошиб выдавал за культуру, занижал кубатуру глыб, а остатки пускал на халтуру.

Погромные банды и похоронные команды превращали юдоли покоя в приволье разбоя.

На могилы направляли стопы, настилы и тропы.

Зажигали для печали свечу и раздували такой пожар, что и слепому ночному сычу — большой кошмар.

А не качали грунтовые воды — как один, всплывали гробы: возвращали кладь из глубин под бедовые своды судьбы.

3.

А зарывали на покой в болоте — гуляли на охоте.

Весной трупы утекали под уступы, и на злой дух старины прибегали соседи из леса, топтуны и повесы — медведи: нюх проверяли без одышки, ловко сдирали с упаковки крышки, к снеди подступали с приплясом, как мальчишки, и мясо поедали — до отрыжки.

Тут-то и выползали под утро стрелки: от смрада хнычут в платки и кычут в уголки, а рады за добычу — не ищут приманки, а тычут в останки.

Залпами, как лапами, раздирали едоков в клочки и собирали куски в узелки: кучно и подручно!

Трудней определяли, каков улов и чей: боевой, свежий и медвежий или гробовой, из течи, человечий.

И едва ли всегда пуляли туда, куда попадали!

Зато обращали неубранных покойных в сто забойных и поруганных: не нашли мертвецам земли — пошли они по ручьям — несли мослы этап за этапом — одни дошли до лап — другие дым залпом!

И к чему опускали заразу в слякоть лужи?

Подали б мякоть сразу кой-кому на ужин!

4.

Нищенский всхлип у кладбищенских лип набрал накал: кости — не на погосте, могилы — унылы, персонал — взалкал.

Но голову сняв борову, по недостаче в рукав не плачут, а тащат здорового: поскачет с норовом — озадачит по-новому — обозначит удачу.

Так и вступал Труп под сень куп: высекал, как кремень — огонь, вонь и страх, выжигал лень из нерях, уничтожал брак и поднимал из клоак мемориал.

Оттого и похоронное дело, подчиненное спросу на награды, к вносу его тела похорошело до отрады.

Ограды везде починили, а где не хватало земли, снесли.

Поля освободили от завала и, хваля генерала, подмели.

Скосили бурьян с грядок и изменили план укладок.

Обмыли камни и забыли о давней пыли.

Отцепили коряги от бумаги, слили ручьи навоза в ничьи бензовозы и для красоты рассадили в овраге цветы.

Скот забили и без хлопот распределили: коров — для даров, оленей — для подношений, лошадей — для сторожей, баранов — для чуланов, лис — для подлиз, свинок — для поминок, собак — для зевак.

Персоналу помимо зарплаты вручили сертификаты, и не помалу, а ощутимо: и на лопаты, и на затраты.

У кладбищенских ворот стоял народ, поджидал, как прибавку к пенсии, эпический подход процессии и шептал:

— Генерал — в ставку, капитал — на отправку.

— ДорогОй умрёт — ничего с собой не возьмёт, а нагой сброд пронесёт его ногой вперёд, упечёт с головой в грот и даровой доход — приберёт.

Но были и другие мнения — возносили прыть:

— Такие приключения в могиле не зарыть!

— Кто живее всех живых, под смех нагреет сто других!

Приводили примеры молодецкой мертвецкой манеры:

— И от веры без вины ушел, и от науки, и от любви, как от скуки, и от войны и торгашей, что в крови до ушей, и от охочих до зол депутатов и прочих пузатых вшей. А имели силы — невпроворот. Неужели от могилы не уйдет?

И галдели у ворот, и глазели нескромно, словно прозрели и углядели в метели не покойника, а конника верхом или очумели и усмотрели, что под седлом — газели.

И вот побежал поперёк, как плот на вал вод, шепоток:

— Идёт, проказник!

— Генерал, а мил, как голубок!

И многохвостый праздник вступил на погосты, как бурный лазурный поток — на культурный бережок — в ажурный уголок.

5.

Одноименные смутьяны, лёжа в похожих гробах, вели похоронные караваны не за страх, а ради пяди земли в головах. И понятна была зависть безземельных — одни они огрызались со зла бесплатно и неподдельно.

Но тирады досады не оскверняли тишь строя, а лишь оттеняли награды героя.

Халдеи в ливреях выставляли грудь и пролагали ему путь в кутерьму затылками. Бледнолицые девицы с пылкими устами украшали тропу цветами и убирали подстилками.

Жены напряженно бросали под стопу крупу с опилками.

Сводный оркестр подогревал накал и исполнял без фальши полный реестр маршей.

У ямы вставали прямо и браво и вой поднимали — до истерик, как на причале у переправы на другой берег.

Потом чередом читали речи о человечьем идеале.

Сообщали, что генерал — не злодей, а чудодей: бывал крут, но уважал труд и здоровую норму, а отчизне даровал новую форму жизни.

При этом, однако, добавляли, что вояка — отпетый плут без морали, но тут едва ли уйдет: народ его стережет и своего пособия, обещанного за обеспеченное надгробие, и в грусти не упустит, не проморгнёт.

Зная шустрый нрав полковника, покойника вынимали из гроба и, подняв у края могилы, как люстру и светило, представляли для обозрения: тот ли он или, наоборот, в святом теле — хамелеон. Чтобы потом не доверяли, как вначале, со слова чуду и не болтали, что он снова — всюду.

Многие внимали предупреждению: подбегали и, строя предположения, озирали героя и гения перестроя.

Строгие делегаты вдыхали мертвецкие ароматы, сличали приметы и молодецкие портреты, приставляли ко рту зеркала, а ко лбу автоматы, считали перед глазами медали, щипали губу, пугали голосом, втыкали перья в волосы, вливали в глотку водку, изрезали кусками стекла и проверяли на щекотку кожу, а иногда поступали и строже — без труда плевали в рожу.

Устав от проб, опускали мертвеца в гроб, гроб — в яму, а яму стремглав засыпали, чем и завершали драму — без проблем и, полагали, что — насовсем.

Ритуал венчал военный салют.

Шквал свинца превращал в отребья купу деревьев и обещал Трупу финал смут и непременный уют.

6.

Но не везде захоронение протекало так.

Кое-где население выдавало упокоение за бардак.

Подогревало волнения и затевало немало драк.

Халдеев посылали к лешему и вешали на ливреях.

Девиц, не разбирая лиц, брали на силу у края могилы.

У жен за кокетство срывали ленты и отнимали документы на наследство.

У оркестра звук бывал искажен, как хрюк в свинарнике, и ударники бежали вон под смех со всех сторон.

Вал камней и прочего хлама сбивал людей в ямы.

У рабочего персонала вырывало и лопаты, и халаты, и зарплаты.

Речи читали не по-человечьи: раздвигали врозь губы и жужжали сквозь зубы, расставляли врозь зубы и мычали сквозь губы.

А чудодея, зверея и не приемля маскировки, швыряли в землю без упаковки — объяснили, что сокращали расходы парней на непоседу и облегчали подходы червей к обеду.

Или зарывали его в восточном ритуале: без гроба и с головой наружу — для того, чтобы точно знали, что и сам — тут же и не кружит, как живой по городам. И если санитары умыкали в свое логово тело, отрезали голову и умело сажали её на старом месте, то уличали ворьё бесспорно: дёрнув непокорный труп за чуб.

Или от обид и из опаски, что снова убежит к ясноглазке в гости, ломали ему кости, вязали сурово резиновым узлом, а ко всему и пронзали осиновым колом и с гиком и стоном заливали жидким гипсом и хлипким бетоном.

Протесты на испытания бывали неуместны: в наказание гнусавых погребали в канавах.

Поклонники приключений, наоборот, избегали мучений, не теряли надежд и собирали покойника в поход: клали прямо в яму пальто и кое-что из одежд и еды для ужина, оружие для защиты и корыто воды для утреннего обливания, плевали на восток и вслед опускали в могилу велосипед, кобылу, блок питания и движок внутреннего сгорания.

7.

Но отдельные случайные неполадки в ритуале не изменяли нормальные прощальные порядки.

Печальные — горевали, отчаянные — ликовали, а цельные натуры соблюдали процедуры.

Шествия маршировали в соответствии с разнарядкой и без сбоя успевали с укладкой и чествием героя: от одной милой могилы кочевали к другой и без дурного слова провожали на покой очередного двойника шебутного мертвяка.

Оставляли радующее и дорогое кладбище — шагали на чужое. Попутно, покидая готовое, совокупно учреждали новое: начиная с края старого лежбища, погребали шалого малого до следующего. Эпические генералы навалом заполняли межкладбищенские интервалы, и заунывное дело матерело, теряло малость и планы — разрасталось в непрерывное тело: курганы. Вчерашние пашни уступали посевы под засеку и раскрывали чрево человеку. Постройки исчезали с лица земли и шли на койки для мертвеца и тли. Улицы и дороги освобождали место под итоги, как курица — для петуха, а невеста — для жениха.

8.

Гордый мертвый ковал успех, как чемпион: подчинял хилых и диктовал закон.

Во всех могилах — он!

На всех погостах — хозяин пёстрых развалин!

Посевы и слава справа налево и слева направо — держава и дева для него одного!

Какой живой получал такой ареал под покой и капитал? И к чему изобретать скандальную фундаментальную частицу, если прыть — не поймать, нить — разрывать, а благодать мчится к тому, кто ни на что не раздвоится, уму не подчинится и на месте превратится в кладь без границы?

Итог — строг: оставлять след на земле — бред: к хуле и забытью, — а врастать в неё и брать своё от её побед — к хвале по чутью.

Зарывали Труп под сень куп не день и не два: уважали права не быстротечно.

Но не знали, что сохраняли — навечно: несут гостя до погоста, а кости и тут ждут роста!

XXXV. ЖИВИНКА НА ПОМИНКАХ

1.

Кладбище покидали крадучись — глазки опускали в опаске: не исключали нового подвоха от бедового скомороха, намекали, что и под землёй мертвец — удалой молодец, а когда совсем оставляли поляну с холмами, добавляли, что беда — с ушами, а жуть — с ногами:

— Не тем будь помянут, чем в яму затянут!

И продолжали путь молчком, а поспешали — бочком.

Но для приличий уважали и обычай, забывали хулу и ступали к столу, на чай, а невзначай роняли слово:

— Живого почитай, а неживого — поминай.

И кистью почистив ботинки, начинали поминки.

И везде поминающих подстерегали события, которых по прибытии не ожидали: похожие, как разговоры в прихожей, но пугающие, как заторы при езде на магистрали.

Предполагали, что поминки будут скучными, как без чуда картинки, но покойник с подручными доказал, что разбойник — удал и под спудом не потерял живинки.

2.

Стол был мил для рта и не гол для живота.

Чего усопший не вкусил при жизни, того навалом нашли по подвалам и сгребли в общий котёл к тризне.

Принесли по заказу и подвели базу:

— Пострел не успел съесть, значит, завещал, а нам от него честь — по зубам и задача — под оскал.

На скромное угощение пришли, как корабли на приглашение с земли, и ненасытные, как в курятнике медведи, подлецы-соседи, и элитные знакомые героя, и сорванцы-соратники по разбою, и удручённые мудрецы-учёные, и отцы-депутаты, и молодцы-солдаты, и творцы-производствен, — ники, и дельцы-торгаши, и простенькие родственники, и свойственники из глуши.

А невест и вдов окрест набилось — что грибов у кустов в сырость. И каждая протяжно ныла:

— Ми-илый! Ду-ушка! Не забы-ыла!

И норовила, как птица к кормушкам и девица к страсти, прислониться к воротилам власти.

И застолье пошло — что по раздолью весло.

3.

Сначала просто провозглашали тосты и прославляли идеалы морали.

Уверяли, что при жизни полковник бывал мокрицей и, как все мы, сочинял гениальные теоремы и изобретал фундаментальные частицы, чтобы от злобы не впасть в самоубийцы, но отчизне всласть послужил как покойник без сил, чем и попал в историю как генерал, а не хлющ, и совсем перепахал теорию, ибо доказал, что труп — не глуп, как рыба, а вездесущ, как плющ.

Рассказали, что видали мертвеца и на пьедестале, и у венца, и в экспериментальной лаборатории, и на орбитальной траектории, и в генеральном наступлении, и на скандальном представлении, и в горячем цеху, и на гагачьем меху, и в машине оперчасти, и на вершине власти.

Утверждали, как закон: везде, где обнаружен, он нужен людям, а где не обнаружен — будет.

Отсюда заключали, что и под землёй герой — не причуда гуляк и не знак разлада, а так — надо. А если нет его на месте за столом, то оттого, что не пьяница — явится на свет потом.

При таких непростых словах каждый, даже отважный, испытал страх, взглянул на пустой стул, взмахнул рукой и вздохнул. А кое-кто из прилипал пробормотал:

— Теперь нам зверь не к рукам! Без толку поминать — что ком переминать и волка в падь верхом загонять!

4.

Но один гражданин прошептал:

— Волк зубами — щёлк, а с нами — толк!

И по секрету поведал соседу, что эту идею взлелеял в среду, проверил на оскал и без потери одержал победу.

Пришёл, мол, за пособием к надгробию, а ему — отказ:

— Почему потерь не хоронили, а теперь — у нас?

Он — упрямо: телеграмму — на стол, поклон — в пол:

— Посредник подвёл: прокол в дате. Зарыли в могиле без меня. А наследник — я. И монета — моя. Отдайте!

На это не возразили — заплатили.

За свой рассказ гражданин поднял большой бокал и один на один прочитал мораль:

— Зароют безродных горою, как негодных. А жаль! У каждого — семья. И почему бы не я? Бумажному червю в зубы — взятку, что пустырю — грядку. Усопшему — мир, а хорошему врачу — закачу пир. И на добавку получу за обед справку, что мертвец — родной отец, а другой — мой столетний дед, а третий мёртвый — ни дать, ни взять дорогой зять, а четвёртый — внук, а пятый — внучатый племянник, а шестой — начальник: сирота и друг. И отхвачу на круг капитал: неспроста угощал! А они, из родни, оскомины не набьют: похоронены тут чужой рукой, от щедрот, а не за мой счёт.

Сосед в ответ меж похвал дал совет:

— А если вместе приумножать кладь?

Гражданин взял блин, оторвал кусок и поймал намёк:

— Доход от зевак — не пустяк, а забот — чуток: не листья щавеля чистить по бокам!

И — ударили по рукам.

Встали из-за стола, сказали: «Дела!» — и удрали.

А туда ли, сюда ли, не уточняли.

5.

Остальные, как заводные, словно спускали брёвна с гор, продолжали спор. И не пустяшный, а страшный!

Предостерегали:

— Не всё сказывай, что помянется: заразу унесёт, а сто останется!

Оскорбляли:

— Каково собрание, таково и поминание!

Угрожали:

— Мёртвый ничего не скажет, но вражий за него попортит, а гордый — накажет!

Утешали:

— Труп с губ соскочит — не очень подмочит!

Пугали:

— Волка назовут, а он — тут: как от иголки, на звон бегут!

Наставляли:

— Поминай, как звали окаянного, а не лай безымянного!

На том и застряли, как на перевале в густом дыме: вспоминали имя.

Едва не воя, прочитали слова героя:

— Лучше обнаружите, в куче меня забудете, хуже — помянете и из огня достанете!

Зашептали краем застолья:

— А того ли поминаем? Его ли? Ой ли?

Вместе простонали песню о нем, но оборвали, как под огнём: куплеты об отпетом не совпадали по приметам.

Покивали на окно, почесали темя и признали, что заплутали в непролазных кустах: покойник — и полковник, и генерал, и бывал в разных местах в одно время.

Ах!

Призвали к порядку и пролепетали догадку:

— А может, он — живой?

— И вооружён?

Рассуждали:

— А на кой? Непохоже!

— Крут!

— Из-под земли не пульнут.

— А чтоб… И тут внесли пустой гроб.

6.

Блестящий ящик лёг на стол и из-под ног увёл упор.

Пошёл дрожащий разговор:

— Для кого?

— Для него.

— Он — погребён. Весь.

— А не здесь?

— Что? Который?

— А кто скорый, лезь!

И тогда один из мужчин нагнул стул и от труда икнул.

А другой шагнул ногой:

— Дорогой! Потому красавица поёт, что — избранница, а кому икается, тот и поминается.

И будто ветер наутро подул с воды или рванул с гряды ручей, или казак хлестнул плетью косяк, всколыхнул ряды гостей стон:

— Он!

И качнул сильней:

— Мертвяк!

И не стали проверять печать или стоять на карауле при генерале — ткнули костылём в лоб и пихнули кулём в гроб, чтоб нахал сгоряча не дал стрекача.

Отрядили на могилу силу для проверки утиля (прихватили по тросу) и без примерки приступили к допросу.

7.

Что ни вопрос, волновал у тихони кровь и попадал не в бровь, а в нос, и что ни ответ, как пистолет, убивал наповал:

— Ты — это ты? Примета — твоя.

— Я — это я. Отпетый.

— Живой или нет?

— На свет — такой.

— А зароем, как героя, снова?

— Под землёй — покой. Не для живого.

— Зачем пришел?

— Стол — всем. Ем.

— А ваши едят? Что и наши?

— Подряд.

— Вас много?

— Как раз для итога.

— А как там?

— Так и вам.

— Вошь?

— Балдёж.

— А не возьмёшь нас?

— Сейчас?

— Потом?

— Пойдём!

На чём беседу и пресекли — желающих к обеду земли не нашли и протрясли непоседу всерьёз — не без угроз:

— Утянем на погост, костями в компост — помянем под тост.

Но тот — на взвод:

— Кукиш! Не судьи, а крестьяне! Не в силу рост! Не на коня кладь! Будешь меня поминать, как станешь кобылу за хвост поднимать!

Изрекли:

— Плох!

— Из выпивох!

И стерегли озорника-шалунишку в оба под крышкой гроба, пока не подошли с кладбища товарищи, досадующие на угрожающие для поджидающих новости:

— Костей — не разгребли. Вдали — дожди. Впереди — подвох.

Подробности произвели среди гостей переполох.

8.

Подступили посланцы к могиле, навострили шанцы для проб, отрыли гроб, открыли крышку, подавили одышку и из алых уст повылетало, как кинжалы из ножен:

— Пуст!

— Ожил!

Повздыхали, но ясности не отыскали и для гласности призвали старух и передали о генерале слух: украли!

Тут же прибежали с оружием прочие озабоченные.

И опять стали копать.

Результаты — утраты.

В дорогой могиле пропали вещи, а пострел — цел.

В другой на вечный покой претендовал нахал: обормот из гнили, да не тот, кого хоронили.

В третьей приметили не одного своего, а двоих чужих.

В четвёртой — мёртвый желанный и при винтовке, но без деревянной упаковки.

В пятой — ни тары, ни солдата.

А в шестой — живой мужик с гитарой и женой.

А в иных — никаких людей, а пара пристежных лошадей.

Или, наконец, отара овец.

Вариантов для посланцев — что протуберанцев на солнце, оборванцев на танцах и румянцев у курсантов, а шансов разобрать кладь из околеванцев — что оконцев у никчемных подземных арестантов.

И от того крошева — ничего хорошего: мозги — в мыле, а от пыли — ни зги.

Вместе поскулили о мести за преступления, прибили командующего кладбищем, но — не получили облегчения.

Признали, что обнищали, как пни на лесоповале, и без веры в успех сочинили меры, но не одни на всех, а разные — сообразные со стилем аферы.

Раздетых уложили в пакеты (чтобы не укусили микробы), аккуратно погрузили обратно, хрящиками вколотили в ящики, прочно завалили почвой, сердито придавили гранитом (дабы не вскочили, как жабы) и — с думами, как с грумами, припустили за угрюмыми костюмами.

Осиротевшие гробы поспешно освободили от земли и понесли домой — от неудачной судьбы за другой невзрачной.

В мрачном от усилий оскале пошутили:

— Моду народу дали просто, как гоголь-моголь на прихлёб с калачами: щёголь с погоста — и гроб за плечами.

Животных, годных в пищу, отрядили из могил к себе на кухню, для пельменей, а негодных и бацилл подарили голодным нищим, что опухли в борьбе за перемены, для рвотных целой.

Не нашедшие прощальной тары, полуослепшие от удара по карману, обмана и кручины, побрели от тли и кошмаров в магазины погребальных товаров.

Свидетели пустой могилы не спешили: скорбя, копили силы для другой и находили в идеях цену жильцам. Или, наоборот, петлями на шеях торопили себя вперёд, на замену незабвенным беглецам.

Труднее было не опознавшим по костям из ям вчерашнего павшего: они возвращали мертвецам прыть и снова стали носить хлам с мощами святого от крова до крова.

А волокли в пыли — и без ругни стращали, как могли:

— Тут бесхвостые крупом метут, тут и трупы с погоста несут!

9.

А за поминальными столами ждали и причитали не прощальными словами — запевали без печали:

— Помер, — завывали, — щегол, помер — отколол номер.

И ругали не очень, а загнали в песочек.

Встань, задирали, и кончим брань.

Ан лежит во гробочке и гранит — на песочке.

Помер, щегол, помер — отколол номер.

Подползали старушки, наливали по кружке.

Встань, угощали из бочки, пьянь.

Ан лежит во гробочке и гранит — на песочке.

Помер, щегол, помер — отколол номер.

Подплывали молодки, приглашали на сходки.

Встань, соблазняли, от ночки в рань.

Ан лежит во гробочке и гранит — на песочке.

Помер, щегол, помер — отколол номер.

Прибегали ребятки и втыкали лопатки.

Встань, зазывали, замочек — дрянь.

Разгребали песочек — забирали гробочек.

Ожил, щегол, ожил — и ушёл с ложем.

Номер колол, номер — ещё гол помер!

10.

За пением стихов начинали изучение двойников.

Принимали тела на крыльцо, сличали с лицом лицо, клали ничком, раздевали догола, проверяли на излом и другие дела: пробивали лоб, бросали на пол и, чтоб не убегали, сажали на кол.

Если родные признавали своего, его отдавали им.

Если кого забирали чужие, получали вместе с ним и остальных — чтоб не захламляли кладовых.

А если на приём попадали живые, задавали им роковые вопросы, драчунов вязали морским тросом, болтунов отпускали за чаевые с носа, а молчунов запирали до износа в подвале.

Тут же, в гробу, лежал икотный избранник — опорожнял бокал, жевал пряник, поджимал губу на несчётный сброд тел и на каждого, как на вражьего, натужно сопел:

— Этот раздетый урод — тот! Дебил и пострел!

И так, грубя без зазрения совести, фальшивый мертвяк отводил от себя подозрения в схожести.

Но паршивый разбойник — сердит и со своим экстазом, как в театре, поэт слова, а покойник — глядит одним глазом на свет и высматривает другого.

И оттого на его высокомерие не отыскали доверия.

Люди утешали враля и обещали правосудие, как герою:

— Не будешь жлобом, зароем с гробом!

Но покрывали угрозой, как мимозы — шалашом:

— А за нажим на приём сгноим живьём и голышом!

Прекращали стенание — продолжали опознание.

Подсчитали принесённых и закричали:

— Зловонных — рать! Не поднять и не убрать!

А устали искать среди застольных сидельцев законных владельцев покойных — начали соображать, куда девать траченную кладь из уродов, и чтобы без труда и расходов.

Для пробы сверстали на погребение смету.

И зарыдали от одурения:

— Монеты — нету! Пособие получено на одно надгробие, а замученных до бесподобия нанесено кучами!

Но горевали из-за смуты — минуты.

Внезапно молчуны азартно пропищали, что страдали в подвале без вины и вокруг от гнуса — лихо, и вдруг подсказали соблазнительный выход:

— Освободите нас живьём — и запас от вас заберём!

Дым печали разогнали пленниками, как мусор — вениками: раздали бывшим немым лишний покойный сброд, изъятый из проклятых могил, и прогнали их с наказом, чтоб каждый из живых купил большой и не бумажный гроб и достойно, с душой, разом похоронил свой народ, а не носил его наугад взад и вперед.

Не забыли и своего икотного избранника: отпустили, как беззаботного странника, на свободу, но за ухватку вручили на укладку в могиле с полвзвода уродов.

Результат испытания превзошёл ожидания.

Поминальный стол — опустел: ни обжор, ни тел.

Прощальный разговор живых — затих.

И только прыть мертвецов, беглецов вкривь да вкось, угомонить нисколько не удалось: поминки прошли, но живинки из-под земли росли и росли.

XXXVI. УКЛАДКА С ПЕРЕСАДКОЙ

1.

Пошли в народе о дохляках байки.

Вылезают, мол, для зол из-под земли и, не скрывая лиц, напускают страх на девиц, приминают молодцов и уводят жильцов — для утайки.

Схема действий — простая, как экзема на месте лишая.

Приходит он домой, ночью, и вроде живой, и точно влюблён.

Вот.

И зовёт за собой.

А бывает, гонится за тобой околицей.

Или из могилы окликает что есть силы: «Стой!»

Или завлекает к краю полыньи.

А где-то пришёл на свои поминки, гол и в сыпи, и без привета выпил полчетвертинки.

Вот.

Берёт твои ботинки и зовёт.

Шаги его слышишь на крыше или снизу, а идёт по стене или по карнизу, в окне от него круги, а углы двора искажены. А насыплешь вечером золы, с утра видны ступни, и от усилий изувечены они. А закричит белый филин навзрыд: «Ай!» — и делать нечего: ступай.

Он, брат, не тень — оборотень.

Вот.

А иногда зайдёт без следа и даст знак.

Масонский или так — свойский.

Упадёт конский кал с потолка, или рука мелькнёт из-за косяка, или шакал померещится и, как русалка над водою, заплещется, завоет, что жалко ему человечества, а почему, не допоёт, а рявкнет из канавки шавкой.

Или сиганёт в рот козявка.

Вот.

Отдаёт платок и зовёт на часок. Невзначай, на огни.

А потом пристаёт день за днём: пойдём да пойдём, отдай да верни.

И не лень.

А набредёт на собаку, наплетёт ей разное и скорей — в драку: изгрызёт и разорвёт — надвое. Лай, не лай, а нишкни.

Вот.

А зазовёт к себе на могилу, в борьбе на силу берёт.

Но не сразу, а ведёт к лазу.

Ты, загнёт, не боись, там жизнь, цветы, малина, а сам дрожит и на вид — не мужчина.

И без причины — ржёт по-лошадиному.

И не стыдно ему.

А толкнёт вперёд, в проход, и смельчак не поймет, как попадёт под башмак.

М-да.

Ерунда, а проберёт дрожь, и пойдёшь.

Вот.

А чтоб не затащил в гроб, предложи зайти первым.

Скажи, сил нет, ножи на пути, свет неверный — что-нибудь придумай, чтоб не загрёб угрюмый: говори вслух до зари, а суть — муть, чуть рассветёт, петух пропоёт и дух, живоглот, отомрёт.

Вот.

Или покажи, что вещей много, кладь в дорогу, предложи, мол, буду подавать отсюда, а ты без суеты — забирать: «Полезай, козёл, веселей и принимай на край!»

Или рассыпай под ногой бусы и упрямо переправляй по одной в яму.

Но избегай укуса.

А лучше допрежь русые косы заколкой на темечке чеши и щёлкай семечки, а спросит безносый разлучник, что ешь, на то пошурши и скажи: «Хороши и свежи вши!» — и от ворот поворот вброд на огород.

Сам уйдёт ко вшам.

Вот.

А проморгаешь, другая кривая повезёт: заберёт.

Такие они, дохляки: как пни, коротки, а копни — лихие.

И не народ, и не живёт, а унесёт.

М-да.

Беда!

2.

Но цивилизованные люди не искали в чуде морали и не верили необразованным балясникам, мистериям и побасенкам, а организованно выбегали на улицы, начинали щуриться на следы мятежных трупов и без щупов, прилежно, как валежник у заказников, собирали в ряды проказников: чтобы отвоевать своих и без гроба отдать чужих.

Однако атака живых на мертвецов встречала отпор у других бойцов и превращала задор бедовых удальцов в завалы новых нежильцов.

Поминки наступали на поминки стеной, ботинки топтали ботинки пяткой, финки и свинчатки раздирали строй, а четвертинки летали, как куропатки весной.

Одни набредали на желанных мертвяков, как выплывали на огни маяков у пролива, другие торопливо разбрасывали незваных дохляков трассами, но вместе — словно праздновали дорогие вести на карнавале кровной мести.

Звали за собой и кричали наперебой:

— Знай своих, поминай наших. Зерно — в жмых, чай — в чашу, дерьмо — в парашу!

— Знай наших, поминай своих — раздолбай в кашу их!

— Нас тут помнят, и мы помянем: у кумы в кармане от вас найдут комья!

— Вспомянешь, как ножки протянешь из окрошки и на баяне сыграешь ложкой! А кошкой — на барабане!

— Не скалься, родной, чужой беде, пальцы жуя — своя на гряде!

Как обещали, так и поддавали: без печали нагоняли и скорбей, и смертей. Показали, что смерти бояться — на свете не появляться, а в ней равны без вины и тунеядцы, и молодцы, и домочадцы, и мертвецы.

3.

Не отставали и девицы: не успевали прослезиться, жалея героя — строем бежали по аллее топиться и, не умея удавиться без подставки, глотали сорные травки, горчицу без котлетки и компота и снотворные таблетки — без счёта.

Крали-самоубийцы проклинали, как чуму, кутерьму и кричали, что желали — к своему стылому:

— В могилу, к милому!

— Одному ему сейчас под силу опять нас понять!

Писали в записках на огрызках бумаги, что мечтали, бедняги, с детства, одолев кокетство королев, в борьбе оставить по себе память, что искали темы, сочиняли теоремы, изобретали частицы и не рожали, чтоб соблюсти традицию пути гениальных особ: найти фундаментальный гроб, застрелиться и возродиться в мемориальных надписях и абрисах, на прощальных лентах и монументах, в астральных девах и величальных напевах.

Уверяли, что поступали без отчаяния и не глупо, а выполняли завещание Трупа.

Объясняли, что бывали, и не раз, на его похоронах, отчего преодолевали страх и впадали в экстаз, а в обилии его тел прозревали усилие дел.

Намекали, что только живой делится на дольки, сохраняя свой вид, из чего заключали, что герой не под землёй лежит, а метелицей стелется с края до края планеты, и эта нить говорит о том, что отрада живых — тут, а не на картинках, ходит он в народе целиком, как чемпион, а не в половинках, и надо прекратить самосуд, а не то его убьют ни за что на своих поминках.

Но поразительные догадки девиц не ослабляли ухватки стремительных лиц, а лишь разгоняли с крыш десятки птиц и создавали дополнительные беспорядки.

4.

Отныне подозрительных двойников Трупа не изучали в лупы, а хватали и без обиняков отправляли на машине в пленительные дали, усмирительные для мертвяков. За подобие получали пособие на надгробие — без дураков.

Скромные поминки превращали в похоронные процессии, а на процессиях затевали агрессии и ради оплаты, не глядя, умножали утраты.

Даже ночью, без света лучинки, заглядывающие на кладбище прозревали и издавали стон:

— Это он!

И тотчас же рвали в клочья и передавали на вечное ложе изувеченных толпою и похожих на героя.

А потом на рынках продавали мясо из запасов — по четвертинке на кило — и убеждали тайком:

— Повезло!

Растравляли раны и политиканы — вылезали на экраны, как тараканы — к супу, и всласть провозглашали:

— Власть — Трупу!

— Зарывай живых, пай — для остальных!

Или, наоборот, предвещали отлуп для докторов и заверяли, что Труп здоров, идет сюда и не умрет никогда.

Или предрекали:

— Идёт мор по улице, несёт огни на блюдце: кому они зажгутся, тому приговор и сбудется!

5.

Нет побед заразнее безобразия — даже сторонники эвтаназии закричали, что покойники в раже — вне морали, и настал момент опять прекращать развал и эксперимент.

И правители — не подкачали: издали указ об отмене пособия на захоронение и надгробие и приказали своим служителям порядка самим тотчас и без лени закопать в грядки население, не способное на безгробное передвижение.

Поясняли особо для тех, кто соображали тупо, чтобы погребали всех двойников Трупа и прочих мертвяков, не гожих для оживления, похожих и не очень на героя волнения и мордобоя.

И сразу, как по заказу, не воя на слизь, родственники, свойственники и депутаты отреклись от муторных тел, а работники внутренних дел, землекопы, солдаты и плотники принялись очищать улицы и тропы от беспутицы и паковать тленную кладь в подземную гладь.

Замечательные приключения влились в окончательные захоронения.

6.

Зарывали быстро, как бежали за медалью на приступ цитадели, на прорыв или из борделя, не заплатив.

Копали по-солдатски, днями и ночами.

Клали по-братски, кулями и штабелями.

Работы для пехоты хватало, и пыл труда устранил завалы и освободил от криминала города.

А для поклонников гениального покойника образовали мемориальное кладбище, радующее печальных и досадующих: изъяли из давних могил, что прокисли, всех тех, кто не походил на полковника, собрали в кули и без задних мыслей о ритуале сожгли, а потом встали строем и побросали в ямы героя драмы.

Споры из-за отбора пресекали приговором:

— Для всех утех и кручин мертвец наконец один!

На одном погосте родные бывших тайком выдирали из пепелища именные кости и вздыхали:

— Пошевели прах, а из земли — страх! Жаль родное, а не героя и гражданина: зароем вдаль — для помина!

Но солдаты-хваты изымали куски и увещали без тоски:

— Один гражданин — одна страна: один погост — один каменный памятник в рост. Любой край поминай, как свой!

Такой мемориал рос всерьёз, как живой генерал.

А не хватило для генерала одного мемориала, под могилы на жительство для командующего, страждущего своего тела, правительство отрядило новые многометровые поля, и земля перед ним отступила, как дым от потери кадила: ради покоя дорогой поклажи стража порядка, не глядя под собой, крушила без остатка гряду за грядою, косила вчистую густую лебеду и всходы проса, без вопросов сносила готовые заводы, торговые ряды и плодовые сады, и хотя новостройка бойко перемешала кварталы живых и остальных, население чутья не занимало и не шутя признало:

— Впредь лучше для взгляда иметь кучи генерала рядом!

7.

Считая могилы с края до края, случайно раскрыли тайны злейших усилий: уследили, что народу зарыли меньше, чем выходило по всем расходам.

Подозрение выводило на таланты — ненормальные, но варианты — криминальные:

— справку на богатую оплату захоронения получали, а тело на отправку в дело — не предъявляли;

— одного мертвеца без конца выдавали за его близнеца;

— за мертвеца представляли живого подлеца;

— не всех страждущих крова зарывали на тех кладбищах;

— по всему, кое-кому тление без могилы заменило погребение.

Происшествие поразило слух власти и отчасти обострило грозный нюх следствия, которое с пылом и задором, как навозных мух, переловило стервозных изменников-передаточников, нервозных мошенников, взяточников со стажем, а также упрямых старух, разложившихся у рукомойников, и приютившихся в бесхозных ямах одиозных покойников.

В результате мероприятий силы порядка победили и укладку утиля, и ухватку уголовников, а рассадка Трупа по грядкам разоблачила группу разбойников, и дух криминала пожух, как лопух или сало, бедственная суета проиграла, а общественная чистота — возобладала.

Так мертвяк доказал напоследок отчизне, что и в жизни идеал — не редок, а порядок — не гадок.

8.

Когда всех двойников и прочих дохляков похоронили, а клочья пыли без помех уплыли и освободили, наконец, города для свободного труда, с народного одобрения постановили, что мертвец-генерал исчерпал пыл и приключения навсегда прекратил.

А чтобы постылый не восстал от кручины из тюрьмы гроба, в могилы заложили мины, холмы придавили гранитным монолитом, а на ограды взгромоздили баррикады.

Потом на площади, у очереди за добром, провозгласили обет страдания:

— Не говори, родня!

И на три дня наложили запрет на воспоминания.

Предупредили:

— Зло прошло, а поминать — опять вызывать!

Объявили, что вещество — не вечно, и лихой — не вещий, навалили горой его вещи и сожгли — бессердечно.

Спорное кольцо с формулой вечности, которое извлекли из-под земли, отнесли в музей бесконечности, но от беспечности сонного служки уронили под крыльцо и объяснили без затей, что кольчушко погребённого — игрушка для детей.

Заключили прощание обещанием:

— Сила его неведома, могила не дедова, оттого и кредо не унаследовано. А покроет погост лопухом в рост, без воспоминаний о герое построим на том поле дом свиданий! Мы — не люди, коли чумы не забудем и урок будет не впрок!

И многие законно вздохнули — облегчённо, как одноногий ходок — на стуле.

9.

Три дня прошли в тишине, как волдыри от тли у коня на спине: тут и зуд — худ, и прыть — неосторожна, и скребут подкожно, и чуть тревожно: суть помянуть не дают, а жуть забыть невозможно.

Не думать о том, о чём прикажут — угрюмая кража мозгов без воров: и с крыльями, а не птица, и без насилия, а не летится.

Не сказать — о своём ни слова — не услыхать о чужом от другого.

От иного своего не узнать — опять ничего не понять.

Не называть чужого — снова молчать: сохранять на речи нечеловечью печать.

А у всех на уме одно, как в тюрьме окно, и оно — запрещено, как грех, но обречено — на смех.

Три дня от зари до зари, ярость храня, боялись, а на четвёртый произнесли: «Мёртвый, пли!» — и рассмеялись.

Хомут — в лошадином зуде, орудия клином — в редут, картины о чуде поют, долинам кунжут — на блюде, а люди — помином живут.

10.

А один плут, что бродил без пут у могил, почин предложил:

— От утраты памяти богаты станете!

И сам — воплотил.

Ходил по домам и спрашивал:

— Не видали вашего?

Отвечали за старшего:

— Он пропал без похорон. И едва ли кем обретён: скандал совсем доконал.

И тут плут поклон отдавал:

— Искал и нашёл. Гол и далёк: там, за рекой.

И махал рукой:

— Дам адресок. Похоронил, организовал уход и вот — к вам. Сил нет. И монет — тоже. Негоже! Угодил в страшную бездну. Любезный родитель, отблагодарите честно, и к вашему приезду украшу место. Дорога дальняя, печальная, не дешёвая, и преграды суровые — надо много. Но для постели итога неужели жалко? Брось! Небось, не свалка!

Смекали заботы и расходы — на самолеты и пароходы туда и сюда — вздыхали о номинале:

— Беда!

Но иногда из-под пальто кое-что давали.

А потом искали, как придурки, почём зря юркого угря.

А когда прогоняли его без монетки, нахал оттого не рыдал в жилетки, а бежал промышлять к следующему — опять изображать сведущего.

Рыскал, как зверь, и не киска, а шакал.

И из потерь собрал капитал!

И снова и снова повторял слово:

— На расхищенной памяти нищими станете!

XXXVII. НАДМОГИЛЬНЫЕ ИДИЛЛИИ

1.

Погребение Трупа в черной земле поразило общественное мнение, как выпрямление уступа в горном селе — деревенское население.

Положение было бедственное и нетерпение — соответственное.

Без его тела общество осиротело, как без своего отчества.

Словно могила откусила у людей лучшую часть, кровно оскорбила власть, устранила судей, подменила масть и захватила в пасть научное светило.

Но так оно и было!

Скопище копщиков плыло на маяк, а угодило — впросак: рубило окно, а посадило пятно — заварило кашу, а получило вино, но слило в парашу, а дно подскочило и облило так, что без мыла — никак, но решило — пустяк, наше рыло — пятак, и кое-как отскоблило, но забыло, что — не хряк, взрыхлило буерак и упустило кормило.

А потеряв невзначай руль, полезай без прав в куль!

А каково живым без своего куска?

Зажим и тоска!

Скандал — на пик, а родня — в крик:

— За что?

От зари до зари три дня не умирал никто!

Вот урок невпроворот: срок — не настаёт!

Хоть в рупор вой, что живой, но — гадко: и плоть — нелегка, и велика без мертвяка нехватка.

И действительно, глупо и не сладко, но — поучительно.

Без Трупа вера потеряла милость, любовь лишилась парня, армия — офицера, культура — идеала, новь — старины, торговля — цены, кровля — высоты, натура — красоты, литература — фигуры, политика — конъюнктуры, власть — критика, медсанчасть — паралитика, музыка — нытика, тюрьма — узника, страсть — ума, скука — мук, наука — полёта, работа — рук, охота — гонора, анемия — донора, масса — героя, кулинария — мяса на второе, а хроника сообщений — приключений покойника.

От таких потерь стих бы и зверь.

Но человек в век бед — не домосед.

Для встряски спешит на пляски, а стар для дискотек или на вид за сорок, бежит на базар, для торговых грёз, а дОрог товар или не в рост — норовит в город дешёвых слёз: на погост.

И потому на четвертый день траура тень запрета на поминки расступилась, вера подхватила милость, мёртвый — ауру офицера и поэта, толпа освободила рынки, сменила ботинки и за стопой стопа, за тропой тропа — повалила к нему на могилу.

2.

Бродили по кладбищам, как гуляющие, семьями.

Ходили днями, неделями, месяцами.

Словно поголовно скорбели, что сами не угодили в постели с подземными кельями и дворцами.

Но цели имели другие: как детей учили зарядке и грамоте, будили у людей живые остатки памяти.

Говорили шустро, будто ворошили в мясорубках крошево, о поступках и открытиях усопшего, о событиях прошлого.

Тормошили умы экивоками на беды и намёками на победы.

Выводили из кутерьмы и мороки уроки непоседы.

И с ним самим судили — рядили, как с живым.

И благодарили, будто получили ответы и мудрые советы.

Одного не находили под разговоры — для своего самочувствия главного: постоянного присутствия его как опоры всего славного.

Потому что думы свои о нем не одним языком норовили нести наушно в угрюмые слои народа: мостили пути с другим, прочным подходом — заочным. Рассудили, что для передачи точной информации и удачной, без ошибок, агитации нужны мощные по конституции глыбы и конструкции.

Предположили, что над пылью утиля важны одеяла!

А на покрытиях — числа и письма о событиях из арсенала генерала.

И набежало на кладбища немало работников — резчиков, разметчиков, сварщиков, укладчиков и плотников.

И стало сооружение надгробий пособием общения, а мертвец — собеседником и у сердец посредником.

Власть идеала упала в грязь, но не желала пропасть — и образовала связь: из той ямы общество упрямой рукой черпало покой в позе одиночества, а туда передавало послание о пользе колебания в крови, труда, познания и любви.

3.

Строительство надгробных памятников веками творило историю праведников и временами служило то бессмертной лабораторией просветительства, то жертвой злобного вредительства.

Но эпохи разносило в крохи, а мастерство и без судьи хранило в наличии свои обычаи.

Оттого и герой-труп с головой попал на зуб бурной моды и в горнило архитектурной свободы.

Проекты его восхождения на пьедестал производили эффекты.

Мертвец не узнал бы своего изображения на могиле.

Над обителью покоя строители громоздили такое, что ценители строчили жалобы, а хулители говорили:

— Конец!

Или острили:

— Песец!

И намекали, смущённые, что не пристало бы:

— Не ставни оконные!

Сочинители скульптуры вздымали фигуры и заготовки в металле и камне, в штамповке и шпаклёвке, оловянные и деревянные, стеклянные и бетонные, проволочные и верёвочные, тряпочные, папоротничные и картонные.

По форме — наклонные и прямые, сидячие и лежачие, похожие и искорёженные, стоячие и ходячие, воздушные и земные, тщедушные и срамные.

По норме — уставные и неопределённые, поднадзорные и позорные, эскизные и капризные, камерные и безалаберные, найденные и краденные.

По виду — пирамиды и обелиски, огрызки и статуи, кратеры и фаллосы, анусы и ракеты, скелеты и амёбы, особы и коллективы, презервативы и банкноты, гроты и мавзолеи, аллеи и фонтаны, карманы и предметы, заветы и метели.

По цели — словно поголовно хотели жить и рожать, дружить и бежать, служить и дрожать, кружить и держать, сажать и тужить, визжать и обижать, умножать прыть и сторожить печать.

Никакие выжимки из каталогов собирателей итогов не могли бы описать лихие выдумки и изгибы ваятелей.

Неспроста обыватели повторяли, что красота — не в обилии деталей, а в теле, и что регалии модели мешали идиллии некрополя: осине в кручине, унынию тополя, подходу к могиле, народу у поворота, пароходу на причале, пролёту самолета.

4.

Щедрость расходов на материалы погостов возбуждала резвость у антиподов перехлёстов.

Неистовые экономисты считали тонны мрамора и траурной позолоты аномалией незаконной и бравурной работы и предлагали следы расточительства перевести на строительство зеленой среды, жилья и пути-переправы на края державы.

Столь красивые призывы порождали боль за голь у ворья, и строптивые разбойники освобождали покойников от излишков пышного и тленного старья, а также от драгоценного сырья в материале и поклажи на пьедестале.

Под огнём критики архонтов и нытиков творцы учиняли разлом и прибегали к капитальной переделке и мелкому ремонту мемориальных хором.

Однако неосторожно сокрушали образцы скульптуры, разбивали фигуры и плиты из гранита, корёжили раку и тревожили сердитого забияку, навсегда положенного туда.

Для охраны искусства выставляли на дежурство взводы и полки, но смутьяны нанимали автокраны, поднимали шедевры под небосводы, опускали под потолки, продавали и набивали карманы. Или проникали в уголки погостов ползком и просто трепали нервы сторожей: затевали погром без платежей.

Не уменьшались ни на малость и расходы на сооружения: население держалось свободы поминовения и призывы к экономии объяснялись как стыдливая дихотомия и зависть.

Образовалась и горькая поговорка:

— Хочу — плачу врачу, а хочу — приверчу богатую статую!

И так, несмотря на шквал протестов, на место Трупа, как заря на окрестный мрак, вставал интересным крупом множественный художественный мертвяк.

5.

Оправдание искусства заранее находили в адресе чувства и надписях на могиле.

Скрижали у изголовий надгробий составляли трояко.

Во-первых, играли на нервах и любовно взывали к дорогому забияке, словно к живому — в надежде, что тот прочтёт прежде, чем совсем сгниёт.

Припоминали прошлое и убеждали, что — хорошее.

Живописали настоящее и уверяли, что — скорбящее.

Предрекали будущее и намекали на чудо и ещё — на встречу, но — далече (будто доставят к попутной переправе).

Давали покойному достойную оценку, рисовали на пьедестале пристойную сценку, умоляли, чтоб не разбил в дрёме гроб, усмирил пыл и не мстил, а отдыхал, как генерал в своём дорогом доме, и за то обещали успех всего и составляли список тех (кроме актрисок), кто его любил, хоронил и придавил под настил.

В частности, сообщали для ясности:

— Ты был мил от красоты.

— Ты был тыл у суеты.

— Образ тела любя у руля, опустела без тебя земля.

— Тля тебя изъела, и земля, скорбя, оскудела.

— Ты звал не в кусты, а держал штурвал на перевал высоты.

— Ты не хотел сойти с пути, но не сумел перенести остроты стрел клеветы.

— По краям искрится чаша, а твоя частица наша.

— На твоей частице человечность веселей помчится в вечность.

— Ты оседлал ракету и по пути завоевал планету мечты, но угас наповал от света — прости нас за это.

— Твоя слава в каше беспечности — наша переправа на края бесконечности.

— Не обессудь, что родные придавили грудь: живые — в борьбе и силе, а тебе — отдохнуть в могиле.

— Для него клали коллеги на пьедестале том гранит с изразцом, а будет труден и сердит нажим, скажи и унесём в металлолом.

— Тяжек, командир, продажный мир, и если ты не укажешь черты чести, ляжем вместе.

— Подкосят — хилый зачах, но ратный — снова шустрый. Покойся, милый прах, до радостного утра.

6.

Во-вторых, писали от лица мертвеца.

В своих посмертных письменах прах призывал инертных прохожих остановиться у своего ложа, пенял на негожий провал в делах, читал морали для того, кто ни за что не желал у него учиться, и напоминал толпе, по какой тропе переступал границу бренного мира и где отыскал покой звезде незабвенного командира.

Мертвяк излагал материал так:

— Задержись, голова, жись — такова: давись за права, а дорвись — до рва.

— Отвернись, людоблиз, стремись не вниз, а ввысь!

— Посетитель мой любезный, стой, усвой настрой полезный: твой губитель — гной аскезный, долгожитель — бой железный!

— Люди — ничто: струя и шерсть. Будешь то, что я есть.

— Моя звезда упала с перевала — твоя езда застряла у подвала.

— Тля — закусь кровника и гада, я запись хроники из смрада. Спасайтесь, сродники и чада, не зарьтесь, скромники, на яды!

— Я улетал за края, а попал в завал старья.

— Верьте, сил не тая, вкусил я смерти, но не мерьте пыл у могил: моя колея — в круговерти.

— Из гроба к вам взываю я. Утроба — шрам, права — судья, особа — хлам, слова — ругня, зазноба — срам, молва — шлея. Основа драм — судьба моя. ЗдорОва нам — борьба огня!

— Могила тело одолела, родня — коня, но сила в дело улетела, храня меня.

— Без огня броня — фигня, без меня резня — возня.

— Не плачьте по мне, сомкните ряды, не прячьте в войне носителя мзды, удача во сне — учитель беды, вдвойне укрепите задачей труды!

— Долой страх! С вами, бойцами, мой прах — и в мобильных боях, и в могильных рядах!

— Вечность — моя панорама, твоя беспечность — яма.

— Покойной мути не храня, будьте достойны меня.

— Кто — не со мной, за то — на убой!

— Эй, жилец, дам тебе, праведник, урок: сей мертвец сам себе памятник приберёг.

7.

В-третьих, передавали вести от живых — живым.

В этих сообщениях рассуждали о злоключениях зарытого, уточняли их детали, призывали к мести за убитого и отгоняли от забытого к другим. Привлекали читателей к своим нуждам и службам, публиковали рекламу для упрямых покупателей и бурно приглашали избирателей к урнам. Объясняли для потомков потёмки реформ Трупа, а для глупых рисовали схемы сражений генерала и формулы изобретений оригинала. Предлагали и темы сочинений по материалам учений и мучений искателя приключений. Распевали, как соловьи, о талантах подписантов и оставляли свои координаты для богатых коммерсантов и меценатов.

А писали рукою такое:

— Ещё скончался славный человек. Прославлялся Труп за чуб, но не в причёсках счастье, главное у чела — бег мысли, а они искони не скисли.

— Уста поэта, говорившие правду, закрыты на сон. Суета — излишняя: за это в награду — битый он.

— Речи были слаще меда, но простофили искалечили пращура народа.

— Не мил — смерти, во имя — жизни, настил — жерди, под ними — слизни.

— Сей избавитель трупов от живых — из вшей одних любитель супов.

— Угас огонь, а из нас — вонь.

— Тот ком шерсти тайком ждет мести.

— Люди, вон отсюда! Погребён — и не будет чуда!

— Жаль, что из-за тьмы краток на свете срок, но печаль — у солдаток, а мы — дети дорог.

— Похоронил его унылый народ, и на уход за могилой сил у него не достаёт. Кто пришлёт средства, за то найдёт блаженство.

— Конец командира — в ямочке, венец кумира — тапочки: новый образец на вашем виду — в нашем торговом ряду.

— И у гроба с цветами по сути покоя не стало. Чтобы с вами такое не бывало, голосуйте за радикала.

— Усопший тут — хороший труп. Плоше и в куче найдут, а лучше — пуп надорвут.

— Гранит хранит урода, а народа сердце — единоверца.

— Одним цветком земля беднее стала, одной звездой богаче небосвод, пойдем за ним быстрее шквала, удача — не тля: оживёт!

8.

Надгробные пометы включали и любовные сонеты, и злобные наветы.

Но если поклонники покойника писали слова лести и восхищения дорогим золотым тиснением, то враги торжества с трудом, как курица лапами, царапали клевету графитом или простым гвоздём, или пуговицей, или капали, не без опаски, на чистоту гранита грязной краской.

Оттого бывало у его захоронений немало разных мнений.

Несогласных расхождения возмущали до надлома, и возникали погромы.

Ежечасно вандалы затевали безобразные скандалы, разбивали пьедесталы и обелиски, сокрушали вершки постаментов, как горшки для экскрементов, и распевали низкие подзаборные стишки, позорные для оппонентов.

Помины превращали в руины, памятники — в гостины паники.

Но зло противно населению, как зверь, и непрерывно шло восстановление потерь.

Повсюду по соседству с грудами стройматериалов собирали средства для мемориалов.

Из протеста на развале погоста повсеместно сооружали яркие и пестрые парки.

На куче пыли лучшие архитекторы возводили внепроектные надмогильные идиллии.

Лекторы читали у проходов извлечения из приключений полковника.

Проекторы для пешеходов изливали на экраны планы учений покойника.

Студенты продавали поклонникам фрагменты одного романа, каких у живых не видели, о его амбивалентной гибели.

Незаметно на кладбищах и окрестно стало тесно от разглядывающих мемориалы генерала.

Тщетно охрана порядка призывала смутьянов к покою — нехватка персонала не позволяла унять помпезную рать железною рукою.

Наоборот, ощутив хилость власти и прилив страсти, народ показал нетерпение, взял штурвал, и движение не без перехлёстов устремилось с погостов, с холмов и рядов под сень деревень и городов.

XXXVIII. ИСТОРИИ БЕЗ ТЕРРИТОРИИ

1.

Оказалось, что без Трупа жилось тупо и на авось, скупо и врозь.

Ярость не удавалась, жалость не выделялась, милость исчерпалась, ретивость заблудилась, вялость навалилась на усталость и оставалась малость от любви, но истощилась, как кость: хоть оторви да брось.

Не хватало одного — идеала.

ЕГО!

Человека без пристрастий и недостатков века.

Не вашего и не нашего.

Не принимавшего участия в беспорядках.

Старшего для младших и для старших младшего.

Любимого, но недостижимого.

С понятными затеями, но необъятными идеями.

Труженика, но не прислужника.

С робкостью юнца и ловкостью дельца.

Молодца!

Мертвеца…

И так, ни с того и ни с сего, как инсульт, без околичности, образовался из оборванца культ личности.

2.

Памятники новому образцовому праведнику изобретали самые-самые, панорамные и камерные, рекламные и каверзные.

Поднимали их на больших площадях и магистралях, на малых тротуарах и в подвалах, в терминалах и на судах, на сеновалах и в будуарах.

Опускали на дно океана и кратера вулкана.

Заодно выгибали конусом от экватора до полюса.

Излучали на локаторы из космоса.

Лучшие таланты собственноручно изготовляли видовые, звуковые, осязательные, обонятельные и вкусовые варианты.

Миллиардное чувство преображали в авангардное искусство.

Открывали мощный шлюз и распространяли для вдохновения и облик гения и отклик, а для завзятых любителей запускали на площадь запах нежителя, вкус и ощупь.

Но мысленные образцы волновали сильнее, а бесчисленные немыслимые мертвецы витали в эмпиреях: их не ощущали, как нимбы, но без них бы — пропали.

Средства на любовные сооружения поголовно и без возражения, горстями и в груде выделяли из наследства сами люди.

А враги брожения отдавали и сбережения, и долги!

3.

Наследие идеала без усердия представало неизбывным ливнем.

И орошало дивным нектаром гектары.

Мемуары о НЁМ ночью и днём прочно заполняли капилляры территорий.

Истории и приключения ЕГО без циркуляров перелагали для всего населения в телесериалы, оратории и нравоучения.

По радио круглосуточно и по-обрядному нешуточно, как собирали урожайный колос, передавали ЕГО необычайный голос.

В музеях выставляли ЕГО вещи.

В борделях продавали ЕГО женщин.

В галереях преобладали изображения тления и Трупа, индивидуально и в группах, и моментально скупали произведения художников-покойников.

Мода на мемориалы не миновала народа.

В постелях спали особо, под крышкой гроба.

В сауну не пускали без савана под мышкой.

На демонстрациях и манифестациях каждому вручали бумажные чучела замученного.

На заводах бригады до упада соревновались за право ходить в гриме и носить имя Трупа.

Походы по местам славы и расстрела тела вызывали зависть.

Отряды юнцов собирались у уступа под горою и обещали костям героя:

— Готов хранить прыть мертвецов!

В детских книжках писали, что ОН был мерзким мальчишкой, пока жил, но в звании мертвяка усмирил пыл и заслужил поклон и признание на века.

Наука открыла, что без Трупа вела дела безруко, уныло и глупо, но ОН заочно установил всеобщий закон, подарил населению учение, растворил дверь к облегчению, и теперь борьба и судьба людей навечно обеспечена свечением идей.

Инженеры предпринимали меры для разработки в материале Трупа будущего, орудующего скупо, но в охотку и без опор на колодки, и несущего грядущему — простор, гнетущему — зажим, сущему — мор, растущему — дым, и укор — живым.

Все сферы жизни сменили стили, прокрутили, как на колесе, и внедрили ЕГО богатый опыт и указания, отчего и устранили проклятый ропот ожидания и вручили отчизне благосостояние.

Производство обрело превосходство, село развело скотство, армия стала ударная, торговля — товарная, ловля ушла на глубину океана, охрана умалила величину зла до криминала, искусство развило чувство до идеала, физкультура закалила натуру, а счастье победило суровые страсти без живого участия.

Даже небесное светило, по сводкам погоды, повсеместно запалило глаже, будто скользило по водам, а электропроводку снабдило будкой с громоотводом.

4.

Отдельные сомнения в правоте и красоте учения не получили одобрения.

Критиков изобличили как паралитиков.

Самозванцев устранили как оборванцев.

Без нательного обыска установили, что они гасили огни, наводили страх земли, а на похоронах не вкусили кутьи.

Для смущения других подвели их под расстрельные статьи кодекса, но отпустили как больных и поручили — разоблачение остальных.

Псевдонаучные опровержения учения объявили докучными хлопотами, а невнимательных авторов для примирения с опытами поместили у ядерных реакторов.

На улицах и в учреждениях клевету на героя ценили как выход из строя и лихо били дезертиров или ловили, как курицу, налету и топили в сортирах.

Искоренили и другие неподобающие крайности.

Умирающие и по нечаянности живые норовили, как ко льву в пасть, попасть к НЕМУ в могилу. Умело подделывали справки о родстве и уныло, как пиявки на естестве, по одному теребили молву: стонуще просили о помощи. Им говорили: «Мест нет», - а они: «Окрест пыли — свет». Искали безмятежный покой между собой: намекали одни другим на справедливость морали и чести, но за ретивость получали по заслугам и — вместе.

Таких брали не испугом, а лечили и оставляли в живых.

И силой поучали: могилы — не для них.

Расставляли всевозможные сети и подложные дети и наследники героя.

Чередою прибегали за мздою, раскрывали передники и мычали:

— Мы — без сумы. Бедненькие…

Этих награждали веселым апперкотом и приобщали к тяжелым работам:

— Там вам — царство. И — воздастся!

5.

Человек — нить: не сложно оборвать, но невозможно восстановить и длить опять.

Не век жить — век поминать.

А почины у помина — не объять.

Труп и без труб звучит на тризне, как ключи от жизни.

ОН — и черта круга, и простота друга, и советчик для живых, и ответчик за них, ОН — и закон конца, и учитель начал, и воздух в ноздри мудреца, и избавитель от подлеца, и — идеал.

В хронике — этажи чуда, но о покойнике — не скажи худа.

На мёртвого поклёп — завертывайся в гроб.

Топот на лежачем хлопотен ходячим: споткнешься о крошку, разобьешься в лепешку.

Сети разбойника зовут люд к соучастию, а покойника встретить — к счастью.

Оттого и зажили весело и вкупе, памятуя о светиле: о Трупе и ЕГО могиле.

Струи ЕГО приключения в плесени умыли население, но научили — поведению.

Потому и говорили ЕМУ:

— Не повинны в том, что помином живем! Судьба — дура, божба — процедура!

А не повинны, значит, нет и причины опять начинать мертвячьи похождения и волшебство — и ответ держать за гонения на НЕГО.

Скандал и беда — не в могиле, а над ней.

Труп был груб, когда пустили на распыл, а когда похоронили, стал милей!

XXXIX. ОЖИЛ НЕГОЖИЙ

1.

И вдруг Труп ожил.

И похоже, без потуг.

И не раз.

А говорили, что и на глаз, и на пуп — негожий.

И никто не пресёк того.

А были в силе: сто на одного.

Урок от изгоя для кое-кого!

Домой нагрянул рано.

И — пьяный.

Распахнул ногой дверь, отшвырнул занавеску, шибанул железкой в косяк, зевнул, как зверь, крутанул фляк, скакнул на стул, перевернул бокал, расплескал суп, почесал пуп, пнул таз и затянул рассказ.

— Черти, — сказал, — ложь, а без смерти — не помрешь. Совсем помирал, а признал, что попал в завал и ем грязь, осердясь и встал. Пальто у могилы — не манто на коже.

Но то было позже.

2.

А сначала полетел на юг.

Не для дел и услуг, а для отдыха.

Попало обухом (услужил отпрыск) и решил: в тыл, в отпуск!

А там — авария: по зубам отоварили.

А от нежной — заболел.

Так, промежду ног — пустяк.

И лёг в больницу — подлечиться. Бел, как мел. Или флаг.

Приятелям-олухам дал приказ: не кирять и без промаха послать от него телеграмму домой. Обязательно прямо к родной хате. Чтобы его оттуда взяли и, кстати, без особой морали.

Дружкам-корешкам за причуду и ошибку обещал накидать в глаз и в пипку. Но отсчитал монету и на это послание, и сверху — на потеху, за старание.

И опять прогадал!

Накупили бутылей и пропили капитал.

И чего не дал, спустили тоже: ущемили под рогожей.

Ребята своего не упустили: хваты!

А потом упал из халата в окно палаты. Ничком на панно. В говно. Или кал. Не разобрал. Хорошо, не в горшок. Но — в понос. Удал, да завонял!

И — пополз.

Удрал: в больнице изувечен, а расплатиться — нечем!

А сестра пришла с утра и — в страх:

— Ах, мать, тра-та-та!

Кровать — пуста.

А не нашла под кроватью орла — со зла приятелям донесла:

— Вопрос — без лакун: не дорос пачкун — унёс карачун.

А те в простоте и с похмелья разыграли драму — дали с веселья о печали телеграмму:

«Погиб героем без боя, в походе, от своего».

Или вроде того.

Перегиб!

Да за такое…

Головою — в гальюн!

Но карачун — не ушиб: от кремации — не оклематься, а без квитанции — не оправдаться.

3.

Обратно тарахтел поездом. Бесплатным зайцем.

Ел врагов поедом, как яйца:

— Ни мозгов, ни — чего. Тошно!

От голода со скамьи летел.

Чуть живой, но пел оттого, что цел.

И успел домой на свои проводы.

В последний путь.

Бредни и жуть!

Не хотел взглянуть и смолоду!

А довелось.

В передней — насквозь не продохнуть от солода.

На столе — пустой гроб.

И — гвалт:

— На старт! Але! Гоп!

Пропускали за упокой одну за одной.

И слюну не утирали.

А узнали, что пришёл, упали под стол:

— Стой!

— Ну и ну!

— Призрак — дурной признак!

Пошептали:

— Он?

— Не он?

И погнали вон:

— Стыд! Срам! На кой ты нам такой?

— По сто бумажек потеряли на блюде!

— И гробы не бобы: изрядно накладно!

— А что скажут люди?

Призвал к морали — послали прямо в отвал:

— А телеграмма? Видали, нахал?

Им — об ошибке, а они — без улыбки:

— Нишкни в дым!

И без усилий спустили по лестнице:

— А катись надысь к своим прелестницам!

И хлоп в лоб!

Притормозили запой и зарыли пустой гроб.

Сам был на кладбище, но получил по мозгам:

— Куда еще?

На отсыл не возразил.

И — отступил.

4.

Потом на кровати нашли мертвеца в чужом халате и при пледе.

Соседи от смрада надевали кули на головы, но на обеде с участковым признали веселого молодца готовым.

И не скрывали, что не ожидали, но едва ли не рады:

— Доконали гада и подлеца эскапады!

— Обезображен, загажен, но на рожу — похожий.

Костили игрулю и так, и сяк — расторможенно.

Но помянули, как положено, образцово и по чести.

И похоронили в могиле на новом месте.

5.

А он углядел процессию по телевизору и после похорон приспел в гости — для агрессии и ревизии.

И дел навертел — на расстрел.

Надавал тумаков, наколол черепков — невпроворот.

И под подол залезал, и подвал запалил, и прибил скот.

А пыл усмирил — и был таков.

Вот!

6.

А народ от хлопот зарыдал, поджал хвост и побежал на погост.

Убрал пьедестал, срыл настил, откопал гроб, поднял для проб, отбил крышку, пробормотал: «Слышь, кум, не слишком?» — устранил покров из кружев и взвыл хуже волков:

— Цел, пострел!

— Обнаружен!

— За что?

— Кто таков?

Позвали экспертизу, организовали синклит, дали за вызов и разобрали, что сизый огрызок — прибит.

Потолковали втихую про неизвестную, но большую пенсию и набросали следствию такую версию:

— Развалина — кредитор хозяина. Пришёл за долгом, а тот зол — не отдаёт. Ждёт не долго: берёт топор и — по лбу! Кладёт в свою постель и — тю-тю оттель!

Детали не совпадали: ни топора — у того двора, ни рубца — у купца, ни — самого бойца.

Но дело на удальца — завели: не отстали.

А тело несчастного из-под земли — опознали.

Но напрасно удручённые соседи хитрого молодца призывали близких из рода убитого купца честно вернуть народу средства за похоронные расходы.

Отвечали близкие склизко:

— А толк не вреден? Не жуть?

И спрашивали:

— А долг вашего нашему? Забудь?

Сообща покивали на убийцу и сгоряча списали убытки на кровопийцу:

— Прыткий!

— Горазд!

— Едва ли отдаст!

А вскоре узнали о горе: он, подлец, наконец погребён!

Сходили к новой могиле и подложили к ней по паре камней.

К суровой каре присовокупили:

— Шаромыжнику — по булыжнику на гроб и пьедестал: чтоб не встал!

7.

И вдруг на той могиле — изувеченный труп.

И пуп не узнать!

Опять шальной круг бесконечных усилий!

Учинили раскоп, открыли гроб и завопили:

— Ой!

— Пустой!

Доктора положили тело на настил, изучили и смело заключили:

— Вчера был живой. Остыл.

Картина, предположили, такая:

— Мужчина посещал бал, поддал и нахватал лишнего. Или хромый: застрял под дышлом. Икая, ракалья, впал в кому. Дыхания — не слышно. Знакомые — без образования: приняли синего за мертвеца и заглубили в могиле жильца. А ночью он смахнул сон и срочно сиганул вон. Но рядом, на кладбище — загул: схватили, гады, выглядывающего из-под земли, порешили, как могли, и так положили, фраера. До утра — не дотянул.

Удручённые хором поохали:

— Плохо ли то? Беда? Зато — навсегда!

— Всё дело — колесо без обода: с особым поводом.

Наскребли к моменту на цветочки и ленты с каймой, тело с гробом отнесли домой, обошли торговые точки, закупили кули с едой и сладости, бутыли и четвертинки и на радостях закатили новые проводы и поминки.

8.

В разгар пьянки у останков стол потряс удар.

Пол задрожал, на палас потекло стекло и между глаз прилежных зашибал лихоманкой замелькал кошмар.

Перед серой стеной стоял сам!

Герой!

Не хлам, а живой.

И не изувеченный!

И снова готовый в бой.

Не со смертью ли?

Встречу — отметили.

Попрыгали распаренными в аквариуме рыбами, пошмыгали харями, подрыгали ногами, побазарили, как с барыгами, погутарили, как с врагами.

Попросили прощения и просеяли за угощением все были, затрепленные сплетнями, и небыли с дебрями.

Притормозили и медленно рассекретили ситную истину.

И оказалось, в идиллию вкралась шалость лихого улова: на могиле убили другого.

Ошибку превратили в улыбку: схватили мертвяка-двойника за бока и без забот уму спустили в мусоропровод, а ожившего усадили в гроб и налили ему лишнего в зоб.

Норовили — взахлёб: чтоб жлоб утоп!

А когда, под ночь, упоили героя в усмерть вкусным настоем, без стыда засеменили прочь: кто куда и во что — за покоем

9.

Наутро разыгравшие вчерашнюю забаву трезво и мудро исчезли.

Но на халяву и хвалу непоседе к столу полезли оравой другие родные и соседи, не знавшие о страшной победе пострадавшего.

Разлили бутыли, и не помалу, и приступили к ритуалу.

И зачастили!

И честили генерала напрямик в сто глоток — что творили расправу или делили грузовик шмоток.

Один гражданин без сил предупредил было по-свойски:

— Громила — жив!

Но коллектив припал в упор к геройской груди:

— Стой! Погоди! Тише! — приговор прочитал злой:

— Нахал — не дышит!

И продолжал запой.

И поддавал выше крыши.

Но вдруг — рык и стук!

И стаканы — брык из пьяных рук!

Мертвец вздохнул, зевнул, срыгнул на стул и наконец сел посреди гроба и с видом судьи не у дел поглядел в оба.

Посмотрел и пропел:

— У гниды обида? На что? А под расстрел никто не захотел?

И брезгливо, как рачка или подтирку, схватил за шкирку болтливого старичка-морячка и подарил ему в корму да в тыл такого горячего тычка, что седой старожил с кондачка прибил головой к стене висячую подкову, а другой провозгласил сурово, что на войне служил старшиной у пирса и дружил с начальством у принца, открыл нараспашку форточку, закурил взатяжку, стремглав засучил рукав тельняшки, опустился на корточки, вцепился в пряжку и скончался, бедняжка.

А третий удушился на подтяжках.

Но его откачали и оправдали:

— Сплетник, но едва ли от того не тяжко!

Для услуг новому покойнику собрали круг из женщин.

Бедовому полковнику сказали, что с ним — недосуг, и прогнали:

— Одним мертвецом в дом меньше!

Папашку с пряжкой уложили в гроб и, чтоб никого не уличили в нечестном, похоронили вместо того, кого отпустили, в его могиле.

Но следствию сообщили, что маньяк в роде трупа или группа гуляк зверствует на свободе: бьёт народ и кладёт в мусоропровод.

А остальным передали, что не нарушали норм морали и генерал не оживал: дым — без огня и корм — не в коня.

10.

Однажды мимо его могилы шел чудодей, который незримой силой врачевал людей.

Ни с того, ни с сего вальяжный знахарь с укором заахал:

— Скорей — к нам! Завал — тяжёл, а там, под землёй — живой!

Срочно собрали проходящих, откопали ящик и точно: в нём — калачом — самый упрямый герой!

Увидали — воочию.

Поколдовали, дали в нос, послали наперерез вопрос и узнали, что залез — ночью.

А причину и картину оригинал-мертвяк обрисовал так:

— Искал пристанища. Гулял по кладбищу. Читал бесподобные надгробные морали. Размышлял о границе начал. Но больше — про то, чтО сохранится дольше: камень, память или парень в яме? От печали заскучал. Вдруг — зуд: берут на испуг! На стене — обо мне. А я — жив! И брехня — на брехне: игрив, мол, чудак, да и шел не так. Бестолково — о поросли детей беспечности, и ни слова о моей формуле вечности! Того бы писаку — за каку и — в прорубь, чтобы не вякал, голубь! Да и стена — не видна и жидковата. Не гостиница — вата! И год не проживет: рассыпется. Сказал: «Погодите!» — взял лом с кайлом и переписал некролог на том граните. Так насочинял впрок про виток дорог, честь в борьбе и знак последствия, что обещал себе залезть туда навсегда — для соответствия. Но поправлял слог понемножку — раздолбал материал в крошку. От досады и огня пожелал взглянуть на гада, что лежал за меня. А достал — жуть! Не продохнуть от смрада! Отволок чуток и хлоп — упал в гроб! А потом из-под земли услыхал: пришли гуртом и без наряда навели порядок. Спасибо глыбам, что зарыли в могиле одного меня — без того гнилья!

Занимательный рассказ Трупа потряс группу спасателей.

Старательно обсудили пути забияки и оттиски на могиле, сурово отматерили враки писаки и решили пойти на поиски второго мертвеца — гнилого наглеца.

Не забыли и ящик: материал оценили как средний, но подходящий и — за полцены уступили соседним скорбящим.

А шебутного живого попросили, чтобы из-за гроба и стены не возникал:

— Генерал, не генерал, а — молчком!

Проводили тычком и пригрозили кольём:

— А не понятно — могём обратно!

На том и отпустили.

11.

А он пришел за пенсией.

Но закон — зол, а контора — опора: бетон.

Ему — песнями:

— Тресни, а ни к чему. Такой — под землёй. Из хаты в канавку выписан, и оплату на поправку — выкуси!

Он — в стон, да в матерь, да в вой:

— Галиматья! Дайте справку, что я — живой!

— Таких нет и по бланкам. Привет останкам!

— А от них — интриганкам — не хошь? Я жив! И при квартире.

— Ложь. Вранья полив. Держите карман шире.

— Житель!

— Докажите!

И обещал, как шквал предвещал буран:

— Верняк! Смотрите на экран!

12.

Побежал ругливый Труп свидетелей искать.

А свидетели — пугливые нетели — вспять:

— Помирать — удал, а оживать — глуп! Нам — отвал, а вам — отлуп!

Не признали его за того, кого изображал, ни приятели детства, ни держатели наследства, ни друзья, ни семья, ни девки-однодневки, ни крали из дорогих, ни их ревнивцы, ни его сослуживцы — и ничего не сказали, кроме отборного мата. И еще — за плечо:

— Помер позорно — депутатом.

И потом — шепотком:

— Ожил негожий — в тюрьму! Или рогожу ему на рожу!

И тогда Труп пролез в клуб чудес и не без труда, сил и мук уговорил знахаря поахать над прахом со взмахами рук.

Исход вызова народ узрел у телевизора.

Сидел и балдел от таких крутых дел!

13.

Экран показал не сериал, а обман.

Сначала колдун рассказал, что оскалом усмирял тайфун, признал, что не лгун, и обещал честно, что оживит известного на вид разбойника и покойника.

Затем задал всем штуку!

Встал над телом в наклоне, пассами и выкрутасами ладоней умело поднял понемногу то руку, то ногу Трупа, глупо захохотал и приказал:

— Воспрянь, дрянь, быстрей: от моей любви — оживи!

Дохлый бедняга лежал — что сохлая коряга.

И вдруг — издал надрывный звук, заелозил, как босяк на морозе, почесал пяткой под лопаткой и подпрыгнул — слегка, но до потолка.

Облизав настил, размороженный новорожденный мигом вскочил, тут же схватил мага за рукав из кружев, изъеденный молью, поблагодарил за отвагу, получил обеденную ковригу с солью, достал из кармана бумагу с рекламой услуг и программой потуг шамана и колдуна, прочитал ее дважды, сказал, что без вина устал от жажды, призвал чтобы каждый брал своё и вылезал из гроба на поправку домой, а ему, ко всему, чинодрал дал справку, что — живой.

И тотчас экран погас, а обман вприпляс поскакал вперед — в народ.

14.

Голову срубить — что окно разбить для весёлого, но пришить на нить по-живому — мудрено и портному.

Одному по уму — колдуну-воркуну.

Заказы на оживление утиля повалили к нему сразу, без промедления. Будто многие слои населения сурово снарядили силы и снова освободили от атрибутов и перерыли свои убогие могилы.

В клуб чудес приносили наперерез труп за трупом — массами.

Просили восстановить прыть без щупа — пассами.

Чудодей принимал людей, собирал капитал, но никого не оживлял — стал не прост: сообщал, что поджидал для того сигнал от звёзд.

А героический Труп периодически выступал под звуки труб на сцене и давал интервью о разлуке и перемене: живописал свою судьбу, красоту, борьбу и суету в гробу.

Признавал, что на том свете перелом к лучшему для людей не заметен.

Заплетал по-научному сети идей и заверял, что чем живей, тем и видней.

Попутно разоблачал недостойных, шалопутных и иных живых и покойных.

Сделал реверанс смелым озарениям, обещал прервать ошибки и приключения, дать шанс улыбке, опять внедрять в старьё своё учение, причём без оплаты, а потом — подать заявление в депутаты, но уже — от живущих в гуще населения, а не гниющих в падеже и захоронениях.

Свои памятники осуждал, а про того, кто их сооружал, сказал, что неграмотные холуи для живых ничего не ищут, ни на что не годны и оставят голодных в забаве, но без пищи, а науку обрекут на муку без силы уму — и тут добавил, что для оборванца — было бы кому поклоняться.

Предлагал перепахать кладбища, не внемля досадующим перепевам, а землю — раздать страждущим под посевы. При этом советовал настлать гать, убрать погребальные помойки и начать капитальные стройки, а мемориалы разобрать на материалы.

15.

Однако наставлениям Трупа население внимало тупо и мало. Считало, что вояка — зазнавака в раже или даже собака на страже капитала. Его призывы и вначале ничего не изменяли, но затем, в завале проблем, порождали отвращение и взрывы возмущения.

Терпение лопнуло, когда нерасторопного мага поймали на границе, в сеновале у оврага, при попытке смыться от гнева и суда налево, к западному уюту, с нахапанными свитками валюты.

Беднягу растерзали тут же — не собрали и кружев.

А оживлённого арестовали для законного приговора: насели как на убийцу, кровопийцу и вора из артели.

На нём висело и горело огнём и дело обеспеченного кредитора из постели, и изувеченное тело в мусоропроводе, да и в народе наболело: и за ком скандалов, и за обещанный слом мемориалов.

Следствие не тянуло с приветствием, а суд — с толком: щёлкнул зубасто волком, а потом и акулой — и плут, нахал и смутьян целиком попал в капкан.

Признали, что он — глуп, охломон, не труп, не умирал или не тот, за кого себя выдаёт, и что, губя идеал, своего от чужого не отличал, слова не держал, народ — пугал, морали — не соблюдал, но со страстью мечтал — о власти!

Доказали, что он — хам и сам организовал все свои бесконечные похороны, дабы его одного не искали по росе и ухабам попранные кредиторы, женщины, враги, холуи из мелюзги и гости, а после ритуала, полночью, срамотник с помощью своры прилипал вылезал из завала могилы, обнажал клык и продолжал копить силы на прыть, разносить скандал и творить криминал.

Судьи не нашли орудия преступления, но учли напряжённое положение, сходное с круговертью у земли, приговорили заключённого к смерти на веревке в мыле и без промедления и подготовки объявили, что мнение населения привели в исполнение.

16.

Палачи и привратники не отдали соседям казнённого тела.

Но те и не желали медведя в курятнике, гадостей в суете и печали в ночи.

Наоборот, не скрывали радости за исход казённого дела.

И опять стали закупать четвертинки и калачи на поминки.

В подготовке массовки участвовали и простые граждане, и начальственные, и важные особы, и частные лица, и родные, и чужие, и нежные подруги со стажем, и даже заезжие — чтобы проститься — ворюги из-за границы.

Созвали в круг на весёлый досуг всех поклонников ореола покойника и его бронзовых статуй — тех, кто желали сто утех и чтобы проклятый не вылезал из гроба, никого не терзал, не использовал и не попал в депутаты.

Собрали грандиозный праздник.

Вначале сказали тосты: по записке прославляли погосты и обелиски в мемориале.

Потом, глядя под ноги, вспоминали подвиги грозного героя, не забывали, что — проказник, и обещали ему ради покоя не тюрьму, не дом, а — заказник.

И вдруг смех потух, круг гостей ошалел, и стол полетел вверх дном: одиозный пострел сам-друг вошёл в проём дверей — и не с кулём, а с кайлом.

И петух за окном вслух пропел о своём.

17.

Мертвец подождал минутку, встал на стул, унял гам, хлебнул из четвертинки, турнул проститутку и, наконец, признал, что поминки организовал сам — в шутку.

А сейчас, сказал, стоял за стеной: затих и слушал тайком во все уши о красе своих глаз и о том, что никакой пьедестал для него не мал.

И от того, продолжал, зарыдал от счастья, нажал на дверь и теперь честно готов вместо слов благодарности с радостью пролепетать:

— Здрасьте! Вот и я! И опять — тот, из небытия! Торжество неизбежности!

Но крик навстык его безмятежности прервал нежности:

— Удрал от расправы погулять на халяву?

— Нахал!

— Шутник!

— Вор!

— А приговор?

Труп сник, жуя чуб:

— Я — не мертвец в могиле. И не беглец. Вы — не правы. Укор — неверный. Приговор заменили на срок заключения. А за примерное поведение отпустили на пять суток: пострелять уток и повидать домашних — без страшных морок и вчерашних склок. А вернусь, глядишь, не на беду и грусть: попаду за тишь в комиссию под амнистию.

— Ну и гусь! Ну и груздь! — стрелой полетел вой. — Кому ты нужен живой? И почему цветы и ужин, а не расстрел? Почему не покой?

И рой загудел наперебой:

— Поверьте, милый, последствия смерти неисправимы. Могилы — неповторимы. Памятник — благоденствие, а срамотник — бедствие. Вы — не житель, с головы до пяток, не храните остаток покрова, умрите снова!

— Приключения Трупа устарели! Опять разрывать захоронения — глупо! Оживления на деле надоели! Население тупо: от живого молодца борзели, от лихого мертвеца ошалели и еле присмирели у пьедестала генерала. Начинать сначала — проституция, преступление или революция! Захотели гения в теле? Колея — хуже лужи гнилья в постели!

— Не вы ли объясняли вначале судьям, что трупам среди людей лучше, чем среди трупов — людям? Забыли? А под уступом побеждали? А впереди идей бежали? А совсем из кучи земли в короли перекупов попали? А в богатые депутаты, в новаторы и диктаторы? Живьём о том и не помышляли! А сейчас? Пожелали прикрас? Ваша жизня — каша слизня. А на пьедестале вы — без труда правы и навсегда в славе, оправе и мемориале. Мечтали о вечности сполна? О бесконечности? Волна не из простых! Но она — не для живых!

Накал речей нарастал, и Труп сильней потрепал чуб, но — не отступал, а в ответ сказал:

— Нет!

18.

— Я, — прокричал, — уже не тот идиот, что в дележе крал, а из вранья создавал капитал. Я не хочу умирать опять. Не по плечу мертвецкая кровать. А молодецкую стать — не раскручу. Посмертная слава — несметная отрава: мои заветы переправлены писаками, бои представлены драками, а портреты и статуи неизвестных с моим именем повсеместно захватывают власть, и страсть чужим бивнем попасть в анналы веков стала штурвалом для дураков. Надежды на вечные одежды — конечные. Память — что пажить: тропами затоптана, копнами прихлопнута. Моё учение — не глупо, но опасно: народ — сброд, старьё ежечасно берет своё, а приключения Трупа — ужасны. Но они обречены на успех. У всех на уме — одни мертвецы, а молодцы — в чуме войны и в тюрьме. Угрюмо думать о гнилых — мода, а поднимать рать живых — страдать без исхода. Свобода тупо размножать трупы — покров для группы дельцов. И урок — суров и не впрок. Живой мертвеца бьёт, не глядя, ухватом, а гнилой урод без конца орёт благим матом: «Поладим с братом!». Кому — смерть, а кому — круговерть? И почему? Вашему — в голову, нашему — здорово! Кого схоронили, того и подлечили: на могиле его оживили! Но не коровья лепёшка — прелестница, а от здоровья без оплошки не лечатся. В мире, где гной отутюжен везде, нужен один живой гражданин: и не в квартире, а в езде. И таким буду я: живым чудом бытия. Буду прыть разносить повсюду без коромысла и смысла. И водить — что дышло: туда поверну страну, куда бы из худа вышла!

19.

Речь Трупа о думах и былом не сожгла дотла угрюмую группу за столом.

Зато жатву дала вволю — что поле под серпом:

— Клятва скупа — течь из пупа!

— От покойников мёрзлых — привет, а разбойника и в мёртвых нет!

— В трели воронья не верьте: от вранья — окно темно. Обманщик делит раньше смерти то перо, а то ребро. А добро — что нутро: своё — одно, ничьё — черно!

— Покойник — шулер: умер во вторник, а стали гроб тесать, сгрёб печали в одну кладь — да и ну плясать!

Обсудили доклад и заключили:

— Не простофиля, а гад! Поёт — ложь невпроворот, а убьёшь — оживёт!

Предупредили:

— Не замай рассказом!

И без приказа скосили урожай тазом по глазу.

И кайло — не помогло.

А схватили — скрутили и сразу осудили:

— Не дебил, а из ловчил: учил, что главное — оставить славную память. А получил, завопил, мертвяк, как живой: отбой! Но смерть — не игра, а твердь. Откат назад — никакой! Пора — на покой!

Разъяснили ему, не грубя, чистую истину:

— На дому тебя — забыли, а в тюрьму, под амнистию — ни к чему. И там, и там — жильё, а твоё продолжение написано на рыле — бесчисленно сутулиться в могиле. Ступай без следа, а куда, выбирай сам: на улицу, в сарай, в хлам, в толпу, на тропу забвения и суеты. Ты — мемориал, а оживал — не ты. Скорбя, даём совет: живьём тебя — нет. А прыткий — что ж: попадёшь под пытки. А не хошь — не трожь!

Так пригрозили немного — и без драк проводили на дорогу.

Проходили строго — в ногу.

Удалили — без признака усилий: как призрака, в силе не уверенного.

И отпустили — растерянного.

А потом — засеменили в дом, и за столом пили — за расстрелянного.

20.

На том и дело с концом, и тело — с венцом.

Надоело всем — с тем мертвецом!

Он, конечно, вечный сон: возвращался к безучастным, мерещился прелестницам, мнился убийцам, казался массам.

Чудил у могил, ворошил настил, разрушал пьедестал, растаскивал статуи, в огрызки разносил обелиски, окисью белил оттиски и слабо корябал на стёртых в поте колоннадах стих:

«Живёте для мертвых, а надо — для живых!»

Но затих!

Стрелами из огня палил по небу — просил снова:

— Сделайте что-нибудь для меня живого!

Явил обмороки — на окрики ли, от потери ли сил.

Но в оборотня ни дня не верили: был постыл.

И не быдло, а настобрыдло!

Раздавленное им — восстанавливали, утраченное с ним — переиначивали.

А сообщали досадующие, что привидение на кладбищах шебутит — опровергали: «Убит».

И обращали сомнение в стыд: «Гранит — стоит».

Бывало, то там, то здесь играла по углам спесь и в новой образцовой могиле хоронили его и говорили, что самого, а сам прибегал и учинял скандал и доказывал неназванным героям, что для поучения глупых подстроил приключения трупа с норовом, которого и не было, и не с неба зло, кричал, пришло, а от вас, для того и рассказ, и кстати, объяснял, от гордых гордым ничего и не надо, оставьте мёртвых мёртвым без парада, сожгите в свете и развейте в сите гнилых и живите для живых, и чтобы, рычал, ни гроба, ни места, ни жеста кручины никому, да и помины, добавлял, ни к чему, а вечную память прибавить не нам, не корчам в порче, а бесконечным и прочным делам.

Но подобный утробный срам не доводил пыл до драм.

Свидетели не плутали петлями, а подтверждали, что и в могиле хоронили не того, кого прославляли, а другого, и едва ли снова придёт в народ тот, чей прах — в гробах, страх — в сердцах людей, а лик проник на сто портретов и постаментов, что заметны на углах площадей.

Порой случалась шалость: живой нахал вылезал из гроба на похоронах или выползал из-под настила могилы — и предвещал от злобы крах:

— Исчезну в бездну смерти — не верьте. Нельзя схоронить живое, грозя удавить покоем прыть. Нельзя с покойником рядом жить, с поборником смрада — творить. Без меня — стой! Я — живой!

Но и тогда в ритуале ничего не изменялось, а свидетели всегда повторяли, что ярость показалась и никого не заметили.

И потом забывали обо всём.

И поделом.

Надоело всем — с тем мертвецом!

XL. СКАЗКА С НАТАСКОЙ

1.

Описать приключения мертвеца — задача не для юнца.

Сочинять без терпения и опыта — неудачные хлопоты.

Но лучше других понять мертвечину в куче живых дел под стать гражданину без личины — из неживых тел: ему — одному.

Самому!

Вот бы безгробный супермен навертел бесподобных сцен!

А в заключение похождений удальца преподнёс бы сомнения и просьбы творца.

Я, напечатал бы, счастлив был.

Не тая к себе пиетета, строчил о борьбе поэта.

Но кстати ли хроники?

Покойники — не писатели. Не вспоминатели!

Я где-то невнимателен.

Писатели — покойники. Предсказатели!

Я пишу, как курю анашу, мак. Я не зря зрю зарю. Я — маг: и дуря творю, и творя дурю. Моя колея — зигзаг.

Я не знаю, не я ли тот самый Труп, что глуп едва ли, но упрямо идёт по краю морали.

Прославляю, любя, его или себя самого?

Память храню на плаву или зову к огню?

Пламя разжигаю к чести или погашаю страсти?

Или защищаю лестью? В дыме подползаю к власти?

Труп ли я забияка? Глуп ли, шаля, писака?

Я ли не он? Он ли не я? Вмяли в меня? Воли лишен?

Головорез или исчез? Перелив пыли или жив?

А если жив, кто меня защитит от огня мести паразитов и поместит в гранит? Или в сто гранитов?

А если я — Труп, где песни и медь труб?

Моя слава, ведь, лава везде и всегда. Да!

Нужна явка и прыть! И коня в загоне — нет!

Должна быть справка, что меня хоронят сто лет.

И другая — знаю, по молве идучи — что две тысячи.

Значит, не эксперименты на кляче? И номер — удачен?

Помер — и оживу. И во рву аплодисменты сорву в придачу.

Мертвечина — молодчина! Повсюду — причуды!

А сколько куп!

А народ — беспечный.

Только Труп живет вечно.

2.

Сказка о Трупе — встряска с натаской.

Для мертвецов — огласка, для дельцов — материал и завязка начал и концов.

Что дружно обнаружено, то — нужно и заслуженно.

Но для кого и для чего?

Герой — спесив и горд, но — ни жив, ни мертв.

Эскорт — простой, но — стыдлив.

Настрой — в застой: пыль — в перелив.

Но стиль — красив.

А о чём поём?

Порошок круговерти — мать всего: в срок не загнать.

Хорошо за смертью его посылать!

Что не умрёт, то разродится: частица забот перейдёт на лица.

Наоборот, род — граница: что не родится, то не умрёт.

Голым рождён на поклон, голым и погребён — но закон не писан весёлым и крысам.

Шутник — озорник, а покойник — невольник: сил не собрать и на номер, но пошутил — и опять помер.

Прыть — не у дел: сильней — сеть.

Жить не умел — сумей умереть.

Восхваляй невзначай: творца — за судьбу, молодца — за борьбу, подлеца — в гробу.

Но приключения Трупа — не только учение: глупо гнать вспять на польку рать из захоронения.

Обучать надо скупо и не преградам — движению.

Проблема — где мы.

Но из хмурой темы нетрезво лезут понурые теоремы.

Надо — развеселить!

Но нить эскапады вихляет от края до края.

И что за стиль? Угроза? Кадриль?

Рифмы — сливки, но ритмы — урывки.

Свобода — для хода, но своды — не броды.

Фигура — дура в пляске, а литература — фура в тряске.

Вопрос — дед и сед, а ответ — курнос.

А секрет подрос невпроворот и ждёт ключа.

Пора: игра — горяча.

Объяснение сочинения — закон закона.

И он — вона!

3.

Поэзия — претензия и дуб, но — труп: устала от рифмы и мало от ритма свободы.

И проза — поза и дуб, но — труп: ни материала, ни сюжета, и за это — ни свода.

Живая тема умирает, а за проблемой и стиль уползает в пыль.

Такая простая быль!

Без барабанов и труб.

И только труп — без изъянов: нисколько не умирает гниль.

Вот и переворот!

В литературу идет наконец не фигура, а урод — мертвец.

И с ним пропадёт зажим, и вновь оживёт на страницах любовь, и безногий сюжет помчится убийцей к дороге побед.

Под сводами рифмы свободные ритмы поэзию с прозой, как фрезию с розой и лезвие с грёзой, сведут — и тут, без границы, родится под небом и стиль разговора, в котором и небыль — опора, и быль — что притвора, умора и суд.

В морге литературы кудесник песни, беспечный творец фактуры возлагает венец структуры на труп — и смурый наместник плесени вызывает восторги и оживает навечно для оргий, если не глуп.

Какая стезя у края нельзя: я — оживляю!

И поучаю других: живой — затих, неживой — в бой!

Срубите дуб — вредитель куп: властитель дум — угрюм и груб.

Возьмите труп, чуб — набекрень: вживите в пень — творите сень — гоните лень — спасите день!

Приключения Трупа — не лупа для зрения, не семя на продажу и даже не образцовая процедура захоронения химер.

Время покажет, что это — новая литература: поколениям — в пример.

Шедевр!

4.

Однажды нищий просил у граждан на одежду.

Вопил, что — без сил и пищи с супом, а прежде был важным Трупом.

Предложили ему бахрому из утиля роб — отгрёб:

— Ни к чему!

А подарили гроб — под смех, на рынке — легендарный старожил благодарно пригласил всех на поминки:

— На днях умру, и не за страх, а подобру!

Раз пришли — отказ:

— Не до земли.

На другой день — не помер:

— На покой — лень.

На третий — и не вспомнил никто.

А окаянный на рассвете влез в деревянное пальто, и мальчишка-головорез заколотил что было сил крышку.

А второй вприпрыжку — за толпой.

К вечеру беспечный народ подвалил на исход.

Оценил обстановку — похвалил уловку:

— Стол — гол, а в гроб — хлоп!

— Усоп под сурдинку, чтоб — на дармовщинку!

Но на погост не уносили находки:

— Что за тост на могиле без водки?

— И на яму нету ни грамма монеты!

Снабдили мальчишку мелочишкой и преподали урок — послали в ларёк: для морали соорудили кой-какой запой.

Поговорили о шалунишке:

— Жлоб скупой!

— Слишком!

И — открыли крышку.

А гроб — пустой.

Вот был смех глуп!

Для тех чудил и живет Труп.

Оттого и будущие люди: и служащие под крышей, и орудующие напоказ пером, не раз и засудят его, и опишут с добром.

И труд писак и суд перетрут бумаг — пуд.

А шквал трудов — ВАЛ ПУДОВ.

ЭТО — ШЕДЕВР!

(Окончание статьи А.Р.)

Наши предки, как показывают раскопки, не сразу распознавали мёртвого. После смерти за покойником ухаживали, как за живым: его укрывали от холода, сажали за стол, носили на охоту и укладывали в постель. Затем, понимая, что он не оживет, но не желая расставаться, мертвеца устраивали поудобнее в общем или отдельном жилище. Наконец, дурной запах и болезни принудили живых избавляться от покойников: их стали съедать, выставлять на прокорм птицам и зверям и, наоборот, прятать под землей и водой, в пещерах, под камнями, ветками и листьями, а также рассекать на части, сжигать и разбрасывать кости и пепел. Привязанность к умершим побуждала и сохранять останки вблизи, в безопасных для живых местах: в ящиках, урнах, склепах, могилах.

Автор «Приключений Трупа», похоже, открыл еще один, принципиально новый, тип отношения к покойнику. Он увидел в нашей жизни первые признаки полезного применения мертвых.

В книге много ситуаций, когда живому выгодно использовать мертвеца. И это — самые будничные обстоятельства: покойник помогает ученым, производственникам, торговцам, солдатам — и, наконец, сам заменяет живых.

В «Приключениях Трупа» мертвец и государством правит, и в космос летает, и любви не чужд. Да еще как не чужд! Он — и возлюбленный, и жертва изнасилования, и новобрачный, и изменник супружескому долгу!

Выдумка автора восхитительна. Но он отталкивается от реальных происшествий. И, возможно, не успеет эта книга истрепаться в руках читателей, а фантазии ее автора оживут — деньги, к примеру, не пахнут!

И не надо винить прорицателя, если его черные предсказания сбудутся. Наоборот, нужно поблагодарить его, если он еще жив, за урок и принять меры. Иначе мы рискуем наяву лицезреть конкурсы красоты трупов.

* * *

В этой книге можно увидеть сатирическую энциклопедию народной жизни. Меткими мазками обрисовал автор самые разные стороны действительности.

Но не менее интересны загадки, которые оставил автор будущему. Присмотримся к ним внимательнее.

Герой романа с детских лет так боялся умереть, что вся его жизнь прошла в попытках преодолеть страх смерти и в заботах о судьбе своего мертвого тела.

Мальчишкой Труп мечтал найти «живую воду», целебный отвар, волшебный эликсир, палочку-выручалочку для людского племени и машину времени, доставляющую желающих на чужбину — «в вечный эфир и бесконечный мир».

Повзрослев, он ищет опору в науке: рисует спасительный для человечества знак, открывает «частицу, которая бродяжит, как скорая колесница, от живого к мертвому и от мертвого к живому», создает долгоживущее существо («на века зачал зверька»), пишет учебник о том, как «из хворобы поднять молодца, а из гроба — мертвеца», и конструирует «универсальные скорые ноги», несущие живое к вечности.

Шутливое описание изобретений героя не должно скрыть от читателей внимания автора к деталям этих изобретений. Не исключено, что автор, как это бывает, представил нам плоды (или следы) своих размышлений. Быть может, он искал славы не только гениального писателя, но и великого изобретателя? И кто знает, не найдут ли изобретатели будущего в его иронических намеках недостающие им зерна истины?

Вот, например, какова открытая героем фундаментальная частица: «летит — без края, на вид — пустая, идея — срок, отскок — любой, быстрее — нет, а след — мой».

Здесь физики с усмешкой разглядят свойства нейтрино и даже тахиона, однако их заинтригует «идея — срок». Не хотел ли автор подсказать, что фундаментальная частица, мечта ученых от античности до наших дней, является единицей времени? Тем более, что его герой «навечно проник в быстротечный миг»! Возможно, сегодняшние физики посмеются над такой гипотезой. А завтрашние?

От лица героя автор набросал и устройство машины, которая спасет человечество от смерти, когда «от Земли не сохранится и тли»: «ловитель ловил, делитель делил, губитель губил, творитель творил, носитель носил, водитель водил».

— По-причудному загадочно, — заметили изобретателю.

— Умному достаточно, — ответил он.

Чем не подсказка автора будущим конструкторам?

Другой поворот темы бессмертия — лукавая разгадка секрета вечности: «Вечно, без конца, будет жить нечеловечья прыть: люди без лица…»

Формула находит продолжение: «Езда молодца войдет в мертвеца, и тот оживет навсегда без лица…»

В этой фразе покойник «предрек вечный движок, дал намек на конструкцию идеала и набросал инструкцию для персонала».

Конструкция, здесь, очевидно, трупообразна, а инструкция — отказаться от лица (размножиться в неотличимых копиях?) и передать свойства живого неживому (вероятно, машине, ведь «не умрет то, что не родится»).

Впрочем, возможны и другие серьезные объяснения этих шутливых загадок. «То, что не родится», может появиться иначе или вообще не возникать. Или оказаться первичной материей и даже фундаментальной частицей.

По-своему продолжают научные поиски, предпринятые героем романа (или автором?), ученые из академии. С помощью мертвого тела они обнаружили «чудотворную величину», образующую «порог из ничего в никуда». Затем открыли частицу, и «не такую-сякую-лядащую, а живую и летящую…». Потом «сели и усмотрели для потомков закон вечности» и описали свойства того, «кто живет до бесконечности», После этого произвели исторический запуск космического корабля с покойником на борту: «Впервые на орбите — трупоноситель». И, наконец, предложили новый способ воспроизводства людей: «Дохляк — …не рефлекс», но «на нем, как на почве, прочие растут. Днем и ночью тут — секс».

Все эти академические подвиги напоминают пророческую догадку героя романа, сделанную им при жизни: «Дыши в смерть, и она разворошит круговерть».

Несмотря на то, что автор явно посмеивается над своим героем, в отношении к смерти у них немало общего. Более того, в последней главе автор туманно намекает на возможность слияния героя и сочинителя «Приключений Трупа» в одном лице. И хотя он признает, что «покойники — не писатели», потому что «не вспоминатели» прошлого, тут же уточняет, что «писатели — покойники, потому что — предсказатели» будущего.

Несомненно, «Приключения Трупа» — масштабное зеркало современной жизни. Но автору этого мало — он пытается остановить время и обрисовать такие события, которые были и будут всегда, пока на свете существуют люди и …покойники. Неспроста покойник-автор пишет: «должна быть справка, что меня хоронят сто лет, и другая… — что две тысячи». Он словно ищет секретный рецепт: как умирать и снова оживать на своих похоронах.

Этот секрет, похоже, заключается в его ключевой аксиоме: «Только Труп живет вечно». Он как бы приглашает: хотите жить долго — станьте трупом!

Что это? Просто парадокс? Или отказ от надежды на продолжение жизни? Или тот же спасительный намек человечеству: вживите мертвецу вечный движок, и он будет не только плясать на конкурсе красоты, но и писать романы?

Шутит автор или нет, но, возможно, его загадки, открытия и изобретения пригодятся конструкторам будущего не только своим весельем.

* * *

Новаторский дух «Приключений Трупа» в полной мере проявился и в форме этого произведения.

По своему жанру «Приключения Трупа» — затейливая смесь плутовского романа, сатирической сказки, философской притчи, исторической хроники и народного эпоса, Кроме того, книга изобилует вставными миниатюрами. Здесь и любовная песня солдат, и образцы надмогильных надписей, и детективные истории, и обрядные заклинания, и «страшилки», и многое другое, в том числе и виртуозное стихотворение о памятнике, восходящее к известному образцу. Книга также пестрит пословицами, поговорками и афоризмами, которые только с виду кажутся знакомыми, а на самом деле все они — ловкие авторские переделки, новые творения из старого материала.

Таким образом, в целом «Приключения Трупа» — бурный и многослойный художественный поток.

Тон повествованию задает, конечно же, стихия народной речи. Роман открывается обилием традиционных образов, присказок и шуток. На этой волне и Труп быстро вырастает из отставного чудака-вояки в подлинно былинного героя, перед которым бессильны и земля, и вода, и лес, и люди, и техника, и, наконец, сама смерть.

Переливы стиля уводят автора от старины к современности, но озорная народная жилка упорно бьется и в новаторских изысках автора. И неспроста роман заканчивается очередной веселой байкой, венчающей хитроумную попытку авторского самоанализа.

Справедливости ради нужно отметить, что в разудалом настрое автор не избежал спешки. Иногда он сбивается с ритма, обрывает себя на полуслове, резко меняет палитру красок и от ярких сцен и образов переходит к скороговорке или вдруг рассказывает еще одну жуткую историю о покойниках, мало связанную с нитью повествования. Создается впечатление, что цель автора — не произведение-бриллиант, а небрежно сколоченная шкатулка, в которой бриллианты рассыпаны как попало.

Несомненно, это стиль нашей эпохи — стиль изобилия, которому тесна даже изящная упаковка, если в ней не зияют дыры, впускающие дух уличной вольницы.

В то же время «Приключения Трупа» обладают своим оригинальным стилем. Не зря говорится, что новое рождается от смешения старого. Именно таким скрещиванием и выводит автор свое ветвистое литературное дерево.

Образная система романа многоцветна и пронзительна. Начиная рассказ лубочной картинкой, автор постепенно разворачивает палитру и завершает роман монументальными полотнами, в которых любые краски кажутся уместными.

В стремительном беге сюжета сцены и герои предстают узорами калейдоскопа. Их движение увлекательно и непредсказуемо. С виду они просты и красноречивы, но по сути — обманчивы и многозначны.

Сам главный герой, будучи покойником, служит скорее символом жизни, духом познания, творцом новизны. В омертвелом мире, как бы говорит автор, даже труп может оказаться живым или, по меньшей мере, живее нас с вами.

Мертвое тело выступает перед нами в роли живого человека, предмета утвари, детали обстановки, орудия труда и даже машины. Лицо героя романа стирается от перемен, и символично, что сначала его ищут по приметам, а затем, наоборот, радуются, что он помолодел и стал не похож на себя — людям нужно, чтобы он играл свою роль, а лицо теряет свое значение.

Таким образом Труп героически заменяет любого на любом месте, и не беда, что он — мертвец, зато удобнее живого, ведь трупы становятся неотличимыми и взаимозаменяемыми куклами: «Для всех утех и кручин мертвец наконец один!».

«Маленький человек», традиционный герой русской литературы, входит в новый век в образе безликого, но вездесущего, а порой и всемогущего, покойника, и в таком виде он действительно воплощает мечту мертвецов всех времен и народов — быть «живее всех живых»!

Под стать гротескному герою и другие образы романа.

Это и соседи, которые постоянно рифмуются с медведями, и кажется, что просто ради красного словца, а потом вдруг приходят медведи и пожирают трупы, и понимаешь, что все заботы соседей о Трупе — из того же ряда.

Это и жена покойного, физически перелюбившая и мужчин, и женщин, и зверей, и насекомых, и стрелку реостата, прежде чем сочеталась браком с мертвым телом.

Это и пророческие архитектурные фантазии автора, создающего целые города-мемориалы для мертвых.

Это и не виданная в истории военного дела победная атака, в которой участвуют только трупы.

Это и ужасающий приход трупа к власти.

Набор выразительных средств романа огромен.

Выдумкой автора окрашены идеи, события, лица. От острой всеядности писателя не отстает и его язык. Каскад оригинальных метафор, сравнений, фразеологизмов, шуток и прибауток обрушивается на читателя безостановочно. В словесной ткани романа органично переплетаются различные лексические пласты — литературная, разговорная и народно-поэтическая речь, профессиональные и уличные жаргоны. Гибкая интонация повествователя позволяет ему тонко лавировать в многоголосом хоре языков и помогает создавать свой, неповторимый и многоцветный языковой мир.

Без сомнения, «Приключения Трупа» — кладезь современного русского языка, а художественные особенности романа еще долго будут образцом и предметом изучения.

* * *

Одним из главных художественных достижений автора является рифмизация прозы.

Читатель, держащий в руках эту книгу, стал свидетелем исторического события, настоящей революции в литературе.

«Приключения Трупа» — первое в мире произведение, написанное рифмованной прозой.

Похоже, что все слова этого шедевра зарифмованы!

Такой труднейшей задачи никогда не решали даже лучшие поэты, и даже в рамках одного стихотворения.

А ведь «Приключения Трупа» — труд в сотни страниц!

И автор скромно называет его не поэмой, а прозаическим сочинением.

Зачем он совершил этот, прямо скажем, подвиг?

Намеки на ответ можно найти в последней главе книги.

Поэзия, по автору, труп: в ее стеснительном ритме мало свободы, а красавица-рифма объявлена тому виной и изгоняется.

Проза — тоже труп, но в ней искусство умирает, наоборот, от вседозволенности: «ни материала, ни сюжета, и за это — ни свода».

Чтобы оживить художественную литературу, автор отказывается от тесной поэтической строфы, но берет — спасает! — из нее рифму, которую запускает в прозу, сгущая ее ритм и тембр и тем самым укрепляя расшатавшееся здание.

В результате «под сводами рифмы свободные ритмы» образуют новый храм искусства, симбиоз поэзии с прозой, лишенный их хронических болезней.

Обычно говорят, что из прозы можно выкинуть любое слово и предложение — и ничего не изменится, а из стихотворения выбросишь слово, фразу — всё разрушится.

Автор «Приключений Трупа», кажется, уничтожил этот многовековой рубеж между двумя основными видами литературы. Сплошная рифмизация прозаического текста привела к тому, что и из него трудно выбросить слово, не разрушив общей постройки. Созвучия скрепляют строки, как гвозди — корабль, сказал один древний поэт.

Таким образом автор «Приключений Трупа» совершил подлинное открытие в мире искусства: создал рифмопрозу, новый вид художественной литературы.

Чем же отличается эта новинка?

Несомненно, будущие исследователи литературы и языка тщательно проанализируют ее свойства.

Сейчас же, при первом взгляде, отметим следующее. Рифмованную прозу практически невозможно перевести на другие языки. Даже с переводом стихов возникает немало проблем, хотя в них на строку — лишь одно рифмующееся слово. Известно также, сколь нелегко переводить прозу, насыщенную местной фразеологией. Но все эти трудности многократно увеличиваются в сплошном потоке рифм.

Каковы могут быть последствия такого «нашествия»?

Во-первых, столь новаторское произведение, как «Приключения Трупа», может навечно остаться неизвестным для людей, не владеющих русским языком.

Во-вторых, русский язык получает надежную почву, в которой может сохраниться и даже разрастись, ведь теперь, образно говоря, русский язык начнут изучать за то, что на нем написаны «Приключения Трупа»!

Понятно, что освоение сплошь рифмованной прозы становится делом чести писателей, болеющих за родной язык.

Но способен ли кто-либо еще так писать?

Структурно рифмопроза, похоже, сложнее стихов, а ведь автор «Приключений Трупа» показал и сплошную рифмовку в стихах, что намного труднее (в стихотворении о памятнике каждое слово имеет рифму в своем четверостишии!).

Усложняет дело и отсутствие правил сплошной рифмовки в прозаическом тексте. Автор «Приключений Трупа» не объяснил нам этой тайны. Разгадают ли ее исследователи?

С первого взгляда задача кажется простой: чаще всего рифмуются последние слова соседних предложений.

Но это — только один из множества вариантов.

Иногда все слова находят рифму внутри предложения, например, рифмуются пары ближайших слов:

«Нашли вдали, в лесу, на весу, на осине, уж синий…»

Своеобразное кольцо получается, когда первое слово предложения рифмуется с последним, второе — с предпоследним: «Экран показал не сериал, а обман».

В середине такого предложения может быть слово, которое рифмуется с первым и последним словами:

«Вот урок невпроворот: срок — не настает!»

А вот более сложный вариант — рифмуются две пары нечетных по порядку слов и вся четверка четных (сравнительный союз «как» автор обычно не рифмует):

«Сиделки губят, как девки любят: обняв, голубят, а рукав — не к шубе».

В следующем предложении все нечетные слова рифмуются между собой, а четные — между собой:

«Задержись, голова, жись — такова: давись за права, а дорвись — до рва».

Ниже все слова предложения — на одну рифму:

«Без огня броня — фигня, без меня резня — возня».

Все слова предложения могут рифмоваться с аналогичными по порядку словами следующего предложения:

«Тля тебя изъела, и земля, скорбя, оскудела».

Но все это, конечно же, простейшие случаи.

Ясно, что вариантов рифмовки — множество. Более того, автор образует целые рифмованные поля, умудряясь в одном небольшом абзаце собрать до десятка слов на одну рифму. Получается своеобразная пляска звуков. Затем поле одной рифмы наплывает на поле другой, третьей, и эти звуковые волны плетут иногда такие узоры, расшифрует которые только вычислительная машина — если будет чувствовать очарование созвучий и ударений, как человек…

Обильная рифмовка влияет и на интонацию авторской речи. Каскад рифм прихотливо изгибает, ломает ее, и чтобы удержать нить повествования, автору приходится выстраивать разнообразные, порой весьма сложные и тонкие интонационные переходы.

Таковы лишь первые, предварительные, наблюдения. Очевидно, будущим исследователям рифмопрозы предстоит большая, интересная и необычная работа. Поле их деятельности — целина, прикрытая завесой тайны.

* * *

«Приключения Трупа» — эпохальное произведение русской и мировой литературы. В этом не должно быть сомнений. Даже сам автор, скромно отказавшийся от звания поэта, в последней главе признаётся, что создал новую литературу «поколениям в пример», и рифма напрашивается у него сама собой — шедевр!

Тем же читателям, кто не интересуется литературными изысками, хочется сказать: неужели вам все равно, что будет с вашим трупом? Если — нет, ни за что не читайте эту книгу! Вы узнаете о своей посмертной судьбе слишком много неприятного. Оставайтесь в радостном неведении, наблюдая, как мертвые носятся вокруг вас, а живые омертвело внимают общему загниванию.

Эта книга — для других людей. Автор написал ее для тех, кто ищет мертвого, чтобы оживить живого:

«Поучаю других: живой — затих, неживой — в бой!».

И не надо забывать, что сказка о Трупе — встряска вкупе с натаской. Она зовет не только к чтению, но и к размышлению о действиях.

А.Р.

Content

Валерий Пудов
ПОКОРЕНИЕ УСТУПА И ДРУГИЕ ЛИХИЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ТРУПА

1. ИСЧЕЗ — НАОТРЕЗ

II. ЖИВОЙ, ДА НЕ СВОЙ

III. ПРИЧИНЫ МЕРТВЕЧИНЫ

IV. ОТРЯДАМИ — ЗА ПАДАЛЬЮ

V. ОВЛАДЕЛИ В ПОСТЕЛИ

VI. КРУЧИНЫ СКОТИНЫ

VII. СМОТРИНЫ КОНЧИНЫ

VIII. БЕДНЯЖКА И БУМАЖКА

IX. БУКСИРЫ ИЗ КВАРТИРЫ

X. ПО ДОРОГАМ — К МОРГАМ

XI. ПОД НЕУМЕСТНЫМ АРЕСТОМ

XII. ПОПАЛ НА ФАЛЛ

XIII. СЛЕЗ С НЕБЕС

XIV. МУКИ В НАУКЕ

XV. ЛЮБОВЬ И МОРКОВЬ

XVI. НЕУДАЧНЫЙ НОВОБРАЧНЫЙ

XVII. РЯДОВОЙ НА СТРОЕВОЙ

XVIII. БОЕВОЙ ГЕРОЙ

XXIX. ИЗ ДРАКИ — К КЛОАКЕ

ХХ. БЕЗ ЧУВСТВА — В ИСКУССТВО

ХХI. С УРОДИНАМИ — НА ПОДИУМЕ

XXII. РАБОТЯГА — В ПЕРЕДРЯГАХ

XXIII. НЕ ЖИЛЕЦ, А ДЕЛЕЦ

XXIV. ЛУКАВЫЕ РАСПРАВЫ

XXV. ДИРЕКТОР ПРОЕКТА

XXVI. ИЗ НЕЧИСТОТ — В ПЕРЕВОРОТ

XXVII. НЕ ЖИТЕЛЬ, А ПРАВИТЕЛЬ

XXYIII. СВЕРЖЕНИЕ ГЕНИЯ

XXIX. У МУХИ В ЗАВАРУХЕ

XXX. И МОРГ, И ТОРГ

XXXI. МЕТАМОРФОЗА ОТ НЕВРОЗА

XXXII. РВЕНИЕ К ПОГРЕБЕНИЮ

XXXIII. В КАТАФАЛКЕ — К СВАЛКЕ

XXXIV. КЛАДБИЩЕ НА ПАСТБИЩЕ

XXXV. ЖИВИНКА НА ПОМИНКАХ

XXXVI. УКЛАДКА С ПЕРЕСАДКОЙ

XXXVII. НАДМОГИЛЬНЫЕ ИДИЛЛИИ

XXXVIII. ИСТОРИИ БЕЗ ТЕРРИТОРИИ

XXXIX. ОЖИЛ НЕГОЖИЙ

XL. СКАЗКА С НАТАСКОЙ

ЭТО — ШЕДЕВР!