Маслюков Ю. Д.

Распад мировой долларовой системы:ближайшие перспективы.

Распад мировой долларовой системы:

ближайшие перспективы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Бурный рост фондового рынка США и его не менее драматическая коррекция, глобальный финансовый кризис 1997–1999 годов, резкое замедление экономического роста американской экономики и, наконец, видимое снижение надежности даже самых авторитетных прогнозов достаточно убедительно свидетельствуют о нарастающей нестабильности мировой финансовой системы.

Это вызывает понятную озабоченность, так как состояние мировых рынков, и в первую очередь рынков валюты и капитала носит исключительно важный характер для развития как российской экономики в целом, так и российской промышленности. В современных условиях наибольшие опасения в широких кругах экономической общественности вызывает возможность краха доллара, его резкого и внезапного обесценения, которое дестабилизирует и мировую экономику, и народное хозяйство России и приведет к целому "букету" долговременных негативных последствий.

Изучение этой угрозы и всего связанного с ней комплекса проблем стало одним из направлений широкомасштабной научной деятельности, развернутой Комитетом Государственной Думы Российской Федерации по промышленности, строительству и наукоемким технологиям. Достаточно интенсивная работа наших специалистов со значительным количеством признанных и компетентных отечественных и зарубежных экспертов, круглые столы, разнообразные обсуждения и, наконец, инициирование публичной дискуссии принесли свои плоды.

Надеюсь, что знакомство с основными результатами организованной в рамках нашего Комитета научной работы принесет читателям практическую пользу, откроет новые горизонты и, наконец, просто доставит интеллектуальное удовольствие.

С уважением, Ю.Д. МАСЛЮКОВ

Председатель Комитета Государственной Думы по промышленности, строительству и наукоемким технологиям.

ГЛАВА I

СООБРАЖЕНИЯ О НАДВИГАЮЩИХСЯ ГЛОБАЛЬНЫХ ИЗМЕНЕНИЯХ И АКТУАЛЬНОСТИ ТЕМЫ

Вступление человечества в XXI век является знаковым, рубежным событием, предвещающим огромные перемены цивилизационного порядка. Стержневым элементом этих тектонических сдвигов служат новые тенденции в сложившихся реалиях мировой экономики и валютно-финансовой системе, которая окончательно оформилась как глобальная структура после разрушения СССР и расслоения сферы его политико-экономического влияния. Надвигающиеся изменения активно исследуются в различных странах и мировых валютно-финансовых центрах, хотя зачастую они, эти исследования, носят весьма закрытый характер. Сами же "кризисные срывы" в мировой валютной системе (1990, 1992, 1994, 1998 и 2000-01 гг.) объективно толкают политические и научные элиты различных стран к подобным дискуссиям и исследованиям. Сюда входят: анализ новых факторов научно-технического прогресса и их влияния на мировую экономику; противоборство традиционных промышленных отраслей и нового технолого-информационного уклада как вероятного носителя дальнейшего цивилизационного развития; изучение взаимодействия развитых промышленных регионов и традиционных развивающихся мегарегионов, соотношения силовых и финансово-экономических рычагов управления мировыми процессами.

Конечно, важно осознать, скажем, как промышленное освоение клонирования или сверхпроводимости изменит экономику XXI века, и в конечном итоге поможет определить базовый цивилизационный вектор — будет ли, например, биоробот новым носителем цивилизации. Ведь именно об этом совсем недавно говорил на своей лекции в Белом Доме английский физик и философ С.Хоукинг. Но сейчас нет более давящей проблемы, чем анализ хрупкого равновесия глобальных финансовых рынков и их воздействия на отдельные страны, целые континенты и в целом на мировое сообщество наций.

Лидером пропагандистских и аналитических усилий в пользу доллара, несомненно, выступают Соединенные Штаты Америки, которые в последнее десятилетие несут по устоявшимся стереотипам бремя и статус единственной сверхдержавы, доминирующей как по военно-политическим, так и по финансово-экономическим параметрам. Соответственно, Вашингтон берется за проблему будущего цивилизации в целом, не замечая собственного структурного кризиса и бурного развития других мировых геополитических центров.

Между тем глобальные процессы развиваются во все возрастающей степени автономно, не поддаваясь тотальному манипулированию США, как это было в период "холодной войны" и в последнее десятилетие прошедшего века. Ведущие промышленно развитые государства: Германия, Франция, Италия, а также Япония и во все возрастающей мере КНР, — приходят к осознанию собственных фундаментальных экономических, финансовых и политических интересов.

Как следствие — ширятся требования о создании новой, более сбалансированной и справедливой мировой валютной системы. Так, 19 октября 2000 года более 30 членов Сената Италии во главе с Риккардо Педрици выдвинули стратегическую инициативу о воссоздании нового Бреттон-Вудского соглашения. Эта группа парламентариев, представляющих преимущественно правые оппозиционные партии, призвала парламент Италии и других европейских стран срочно осознать приближающуюся валютно-финансовую катастрофу и принять адекватную программу с возвратом к стабилизационной системе, не привязанной к доллару. В документе говорится, что гигантский спекулятивный пузырь, созданный США при помощи МВФ, достиг размера 300 трлн. долл. при всемирном производстве не более 40 трлн. долл., что обуславливает неизбежность тотального срыва долларовой системы. В этой связи сенаторы обратились к парламентам Европы и Азиатско-Тихоокеанского региона (АТР) с предложением о совместных акциях. Вспомним, что уничтожение в два этапа золотого номинала Соединенными Штатами соответственно в 1962 и 1972 годах и фактически полный демонтаж Бреттон-Вудской системы привели к возникновению промежуточного состояния мировых финансов, когда доллар сам по себе функционировал в течение 30 лет как номинал, обеспечивая супервыгодное экономическое положение Соединенных Штатов. Но объективное развитие мировой экономики предопределило движение Европы к собственной единой денежной единице евро, которая войдет в наличный оборот в январе 2002 года. Эти же тенденции стали все объемнее проявляться в позициях стран тихоокеанского региона, прежде всего со стороны государств АСЕАН и флагманов АТР, Японии и КНР, которые в конце 1999-начале 2000 годов выдвинули инициативу "три плюс пять", предполагая открытый диалог о введении "общеазиатской расчетной денежной единицы". Подобные явления, наряду с крупномасштабными переменами в самих США свидетельствуют об усилении вероятности глобального финансового кризиса. Тем более, что все большее число субъектов мирового сообщества приходит в прямое противоречие с созданной США финансово-экономической системой, которая через ряд международных финансовых институтов предполагает использование доллара как главной и единственной мировой расчетной единицы без всякого ее обеспечения и, более того, без контроля со стороны иных участников мировой экономики за осуществляемой Вашингтоном эмиссией. Понимание "хрупкости" собственных позиций заставляет американский истеблишмент скрытно искать пути выхода из надвигающегося кризиса, создавать компенсаторные механизмы и вырабатывать новые методики руководства мировой хозяйственной системой. В то же время в информационный век США, как никогда раньше, вынуждены продолжать информационную игру, утверждая, что "все замечательно" и "монетаризм" является единственным путем к эффективному развитию.

Все вышеперечисленные моменты обусловили растущий интерес многих ведущих экспертов и ученых, в том числе и отечественных, к проблеме дестабилизации доллара, хотя ни правительственные организации Российской Федерации, ни соответствующие академические институты, что весьма странно, не выпустили ни одного целенаправленного труда по данной теме. Между тем, данной проблематикой затрагиваются самые фундаментальные стратегические интересы России.

Во-первых, сама российская экономика, выстроенная за последнее десятилетие, базируется на долларовом номинале. В 1992 году Российская Федерация приняла финансово-экономическую модель Международного валютного фонда (МВФ), приведя денежную массу к объемам, равных экспортному потенциалу страны, исчисленному в долларах, с параллельной ориентацией на увеличение зависимости РФ от массированных кредитных линий, прежде всего от международных финансовых институтов. С тех пор доллар превратился в основополагающий фактор функционирования отечественной экономики. Укоренение доллара в качестве второй (а возможно, и первой) валюты страны на раннем этапе явилось причиной ухода львиной доли экономики "в тень", подрывая тем самым наполнение федерального бюджета, а также финансирование федеральных и местных правительственных программ. Но одновременно в 1992–1993 гг. данная схема имела и некоторую позитивность, поскольку в известной мере содействовала (наряду с бартером) спасению части обрабатывающей и наукоемкой промышленности. Так, к концу десятилетия доллар оказался важнейшей составляющей экономической системы РФ.

Во-вторых, будущее России (как военно-политическое, так и геостратегическое, связано прежде всего с ближним зарубежьем и сопредельными странами) в решающей мере зависит от того, какую роль будет играть доллар в мировой экономике. Принято считать-и это огромное заблуждение — что доллар цементирует экономические национальные системы. Между тем, его сохранение в нынешнем статусе обуславливает ослабление нашей страны и увязание ее в долговых обязательствах, что ведет к усилению внутренних дезинтеграционных тенденций. Между тем, если бы была сделана правильная оценка глобальных финансовых изменений и осуществлена подготовка к приближающимся кризисам, то автоматически произошло бы укрепление российского ядра и усиления всех видов влияния Российской Федерации в сопредельных регионах.

В-третьих, тенденции укрепления или ослабления, вплоть до распада, мировой долларовой системы влияют и на расстановку сил среди ведущих держав и географических центров мира. Если Европа и АТР обретут на базе распада доллара новые силовые характеристики, то изменится и статус России. На первом этапе он может значительно повыситься, но затем возможны и серьезные осложнения, если не будет применен "активный подход" к надвигающимся событиям.

Одним словом, внешние и внутренние реалии ставят перед Российской Федерацией новые фундаментальные вопросы. И, естественно, российскому государству надо заранее выявить созревающие тенденции, чтобы не быть застигнутым, как всегда, врасплох. Отсюда и важность вопросов, рассмотренных в этой книге.

России чрезвычайно важно точно рассчитать, какова реальная обеспеченность доллара, точно спрогнозировать, устоит ли он вместе с американской экономикой в ближайшей и среднесрочной перспективе, и наконец, надо определить то, что каждый из сценариев будет означать для России, ее экономики и непосредственного геополитического положения и для российских граждан, задействованных в различных секторах нашей экономики. Следует сказать, что эта книга появилась в качестве ответа на сделанный двумя экономистами (бывшими сотрудниками экономического управления Администрации Президента) весьма сенсационный прогноз относительно неизбежности в достаточно близкой перспективе "краха доллара". М.Хазин и О.Григорьев осуществили разработку своей модели в конце 1998-начале 1999 года. Их прогнозы и оценки в значительной мере нашли свое подтверждение в апрельском (1999 года) "схлопывании" американского фондового рынка высокотехнологических корпораций NASDAQ и впоследствии летом-осенью 2000 года, когда произошел неудержимый рост мировых нефтяных цен. К концу года наблюдалось мощное раскачивание американского фондового рынка, демпфированное "массированными" вливаниями долларов, которые осуществлялись действовавшей в тот период администрацией Клинтона-Гора в целях поддержания экономических и финансовых показателей как свидетельства стабильности на период выборной борьбы с республиканцем Бушем. Едва игра была проиграна, последовал небывалый декабрьский спад фондовых показателей. Наконец, сам приход Буша в Белый дом был отмечен усиливающимся понижением фондовых рынков (апрель-май 2001 г.).

Естественно, подобные события и удавшиеся хотя бы частично прогнозы не могут не вызывать живейшей дискуссии среди научной и политической общественности, тем более что по времени эти выкладки совпадали с формированием новой президентской вертикали в России и беспрецедентным ходом президентской избирательной кампании в США, которая, по нашему мнению, также обнажила надвигающиеся фундаментальные изменения как в экономической, так и в политической жизни Америки.

На рубеже столетий Соединенные Штаты запутались в проблемах, чреватых острейшим разломом, что и проявилось в данной избирательной кампании. Это целый ряд кризисов-от политико-морального, философски-идеологического и вплоть до финансово-экономического, что и дает в совокупности весьма пессимистические сценарии.

Начнем с простого. Резко выросшая масса некоренных национальностей Америки и растущая численность нетрадиционных групп населения (гомосексуалисты, составляющие в некоторых регионах уже до 10 % жителей, сектанты и др.) ломали устоявшийся демографический баланс в пользу демократической партии, которая традиционно выступала защитницей "новых ценностей и новой морали" в противовес традиционалистам-республиканцам. Это должно было дать электоральное преобладание демократам. Их руководящие круги явно считали подобную систему наиболее отвечающей своим стратегическим целям. Они ставили во главу угла "слом" традиционных моральных ценностей, что, в свою очередь, подразумевало и изменение роли США как "суверенного государства" в традиционном его понимании. Такая эволюция представлялась необходимой для ускоренного формирования нового мирового порядка и всемирного правительства. Контроль ТВ-экрана (при помощи агломерата Левина "Time-Wamer" и др.) с финансовыми подпорками крупнейших финансовых империй ("Merryl Linch", "Salomon Brothers", "Goldman & Sachs") должны были обеспечить Гору-Клинтону трудную, но гарантированную победу, поскольку в технотронный век "все решает экран". И действительно, телевизионная агитация подняла число проголосовавших избирателей до небывалого для США уровня — более 60 %, причем в подавляющем большинстве из числа беднейших слоев, нацменьшинств и молодежи, тяготевшим к демократам.

Республиканская элита, отдававшая себе отчет о грозном, почти подавляющем отношении сил (Белый дом плюс крупнейшие финансовые системы, которые контролируют практически всю телевизионную сеть как в США, так и в Израиле, где голосовали лица с двойным гражданством), сумела разработать свою весьма эффективную контрстратегию. В идеологическом плане она опиралась на традиционные американские ценности с опорой на англосаксонское протестантское население с их известными стереотипами. В плане политико-экономическом республиканцы использовали традиционные позиции семьи Бушей в спецслужбах, а также свои связи с энергетическими властителями мира (газово-нефтяным комплексом США и их арабскими партнерами-шейхами). Кроме того, система Буша вбирала в себя и значительную часть ВПК, а также всех "униженных и оскорбленных" администрацией Клинтона-Гора, прежде всего информационно-технологических гигантов Западного побережья, включая "Microsoft", "American Telephone & Telegraph" и других. И эта контрдеятельность развернулась отнюдь не в ТВ-студии. Республиканцы, по всей видимости, закулисно сумели достичь соглашения с арабами о резкой активизации палестино-израильского кризиса, а также о росте базовых мировых цен на нефть, чтобы потребитель в США "ощутил, за кого надо голосовать". И это дало свой эффект. Буш с огромным трудом сравнялся с Гором по результатам социологических опросов, а затем немного вырвался вперед с расчетом на победу именно в глубинных штатах, а также во Флориде, поскольку не мог рассчитывать на гомосексуальную Калифорнию, равно как и на Нью-Йорк с сильнейшим влиянием нацменьшинств и еврейской общины. Дальнейшее все видели. К концу ночи 7 ноября Буш выиграл Флориду и выборы, но Белый дом дал команду прокурору штата, и тот дезавуировал итоги выборов во Флориде под предлогом дополнительного пересчета голосов, который затянулся не на день, а на недели.

Попутно вспоминаются нравоучения Вашингтона относительно медленного подсчета голосов в Югославии, где это заняло всего два дня, да и то вброс бюллетеней делался не Милошевичем, а проамериканской оппозицией.

То, что Гор-Клинтон цеплялись за власть на виду всего мира, невзирая на потерю собственного лица и негативные последствия для реноме американской демократии и всей американской государственности, имело свои причины. Дело не в том, что сложилась подобная раскладка голосов, а финансирование обоих кандидатов шло из весьма близких источников: 75 % избирательных затрат Гора, если верить американскому "Wall Street Journal", было оплачено еврейским капиталом, а у Буша эта доля достигала 30–50 %. Израильтяне с двойным гражданством голосовали преимущественно за Буша, а еврейская община в США подавляюще "двигала" Гора. Здесь проявилась удивительно диалектическая схема, когда внешние характеристики, предназначенные "для низов", в своем нынешнем развитии трансформировались в сущностные внутренние факторы. Традиционные различия основных политических партий США, а также их кандидатов, ранее служившие лишь для предвыборного маскарада (традиционный акцент демократов на права нацменьшинств, а республиканцев — на англосаксонские традиции), наложились на противоречия глубинного идеологического характера, выплеснувшиеся в острейший цивилизационный кризис сверхимперского государства.

Положенная в основу идеологической базы деятельности демократов доктрина "вседозволенности", "неограниченной свободы индивидуума" привела к тому, что американское общество шло на медленное самоуничтожение, отвергая традиционные библейские и другие моральные постулаты. Эта трансформация виделась необходимой для создания виртуального будущего мира с центром в Вашингтоне. Отсюда и непримиримое соперничество между двумя партиями. "Демократической" перспективе создания мирового технотронно-финансового сообщества во главе с Вашингтоном при ускоренном упразднении национально-государственных суверенитетов других стран, которые США будут контролировать через финансовые и информационные поля (заметьте — включая и Израиль), противостояла иная модель (конечно же, "республиканская"). Имелось в виду сохранение геополитических балансов в различных регионах при возврате к силовой стратегии американского глобального лидерства через военно-стратегическое превосходство. А это требовало нового технологического и промышленного рывка с диаметрально противоположными "демократической" доктрине бюджетно-финансовыми приоритетами, с опорой на "традиционные англосаксонские принципы" и на некоторый "изоляционизм". Последнее подразумевало также укрепление суверенных границ, включая и границы США (проблема эмиграции).

Идеологические различия автоматически проникали в финансово-экономическую сферу. Каждый из претендентов опирался на "свои" промышленно-финансовые группы, которые и делили бы бюджетный пирог стоимостью по крайней мере в 500 млрд. долл. в случае победы "своего" кандидата.

Из вышеизложенных контуров победившей республиканской платформы следует в первую очередь идеологическая корректировка. Она идет по линии свертывания схемы (официальной и неофициальной) "вседозволенности" и "политкорректности" в пользу борьбы администрации Буша за сохранение "базовых" американских ценностных устоев. И это отнюдь не поверхностный выбор.

Наконец, третьим — но, вероятно, самым главным по значению кризисом, предопределяющим неизбежность катастрофы, является финансово-экономическая пучина, в которую погружается Америка, благодаря линии своего руководства за весь послевоенный период. Еще при Рузвельте была найдена и затем укрепилась схема решения базовых экономических противоречий США за счет превращения доллара в мировую расчетную единицы и сброса инфляционной массы в третьи страны. Последовательная реализация этой схемы привела к парадоксальной ситуации, когда Америка сумела поддерживать собственное высокое потребление всего производимого в мире за счет долговых обязательств и массированной манипуляции фондовыми рынками с планомерным захватом контроля над финансовыми системами других стран мира. Данная стратегия на стыке веков подошла к своим естественным пределам, когда обеспеченность доллара сократилась до 5 %, а дополнительных территориальных ресурсов для сброса новых долларов после операции по развалу СССР не осталось (кроме КНР, что является отдельным случаем). Перегрев американских фондовых рынков (как минимум втрое) и фактический переход экономики (под диктовку финансовых воротил Уолл-стрита) на рельсы направленной деиндустриализации собственной страны довели всю систему практически до точки неконтролируемого взрыва. Разные группы "элиты" и граждане США в целом были вынуждены решать: либо двигаться далее по пути Клинтона-Гора с опорой на провоцирование в глобальном масштабе силовых и военно-политических кризисов, которые, возможно, отдалят "момент истины и краха", либо выбрать стратегию перекачки финансовых бюджетных средств в программу ПРО, которая должна вновь раскрутить маховик американской экономики. Но в конечном счете и республиканцам не уйти от принятия радикальной программы "среза долларового навеса" и, соответственно, демонтажа — хотя бы частичного — американских финансовых "сверхолигархов" в пользу реального, производящего действительные блага сектора экономики. Читатель может спросить: а что нам Америка? Но будет неправ. Происходящее сегодня в США чрезвычайно важно не только для американцев, но и для нас, граждан России, поскольку, повторим, именно модели МВФ начиная с 1992 года определяют нашу экономическую жизнь и в конечном итоге разрушают основы российской государственности через контроль над сердцем экономики — финансово-эмиссионной системой страны. В свете этого российское общество должно точно знать и понимать, что происходит в стане "заокеанского хозяина" и что нам готовит этот подход в перспективе. Попытаемся суммировать сказанное и выделить следствия происходящего.

Первое. Процесс хаотизации американской системы достиг нового, небывалого уровня, а обострение противоречий в правящем классе развивается и будет развиваться быстрыми темпами, расшатывая нынешнюю американскую политико-идеологическую государственную систему. Буш не пойдет на внутреннюю договоренность с Гором о "сокрытии тайн предыдущего правления", что обусловит новые витки политической и другой напряженности внутри США. Приближающийся финансово-экономический коллапс окажется ведущим, формирующим мотивом как действий администрации Буша-младшего, так и разрешения внутриамериканских расхождений.

Второе. Сложившаяся ситуация в ходе выборов и смены элит подорвала претензии Вашингтона на идеологическое и политическое лидерство. Вследствие этого политические элиты Европы, Азии и Африки впервые убедились в необоснованности американских претензий на глобальное превосходство. Их представители теперь все чаще говорят о необходимости выработки и проведения курса, более соответствующего интересам собственных стран и отличного от курса на строительство однополюсного мира с единым мировым правительством. В этих условиях внешний мир-КНР, в первую очередь Евросоюз и мусульманские страны, будет стремиться к созданию более независимой от США системы экономических и финансовых отношений. Одновременно мы можем констатировать, что единственной страной, имеющей действительно стратегическое видение перспектив мирового развития, на сегодня является КНР. Ее руководство в полной мере готово к кризису и способно эффективно оперировать своей централизованной мощью. Именно это проявлялось в апреле 2001 года в инциденте с американским самолетом-шпионом, посаженным ВВС КНР на острове Хайнань. Китай все явственнее проявляет себя новым гигантом двадцать первого века.

Третье. Мировая экономика демонстрирует растущее фундаментальное противоречие между США, присвоившими себе функции всемирного эмиссионного центра с одной стороны, и практически всем остальным миром, объективно выступающим за перераспределение финансовых полномочий и коллективное руководство в финансово-эмиссионной сфере. В связи с переменами в США и новой республиканской администрацией возрастают шансы на то, что Буш и его окружение сделают ставку на компенсирование шаткости финансовых общемировых позиций путем стремительного технологического рывка, недоступного Европе, Японии и КНР. Это предполагает развертывание гонки технологий, что маскируется системой ПРО.

Четвертое. Нынешняя ситуация в США будет формироваться и развиваться независимо от субъективных желаний тех или иных группировок в Российской Федерации и попыток проамериканской агентуры в российских верхах скрыть реальную суть вещей от нашего общества. Влиятельные фигуры в Кремле должны будут так или иначе осознать опасность грозящей финансовой катастрофы и предпринять некие шаги, готовящие страну к этому периоду.

Пятое. Россия получает выгоднейшую позицию для исторического маневра, осуществление которого может привести (как это было, например, в послекрымский горчаковский период) к восстановлению позиций после намеренного развала СССР как в традиционной зоне влияния, так и в мире в целом. Однако этот маневр, несомненно, может состояться только при одном условии: "вычищение" американской прогоровской агентуры из государственного финансово-эмиссионного сектора.

Шестое. Диаметрально противоположны и конкретные варианты ближайших перспектив при Горе и Буше. При Горе, который так и не стал президентом США, возникло бы своего рода продолжение клинтоновского курса, за которым стоят воротилы американского финансового мира. Тогда мы вправе были бы ожидать сохранения технологий глобального контроля в прежнем виде и их функционирования на финансовом, информационном и конфликтно-политическом уровнях. Отсюда и высокая вероятность новых региональных конфликтов по типу косовской проблемы, которые были бы предназначены для демпфирования финансовых трудностей США.

Буш должен пойти по совсем иному пути. Он обязался дать Америке "новый технологический рывок" посредством ПРО. И он даст его. Но для этого необходима идеологическая и пропагандистская основа, т. е. правдоподобный "образ врага". В этом смысле Бушу, вероятнее всего (да и легче всего), остановить свой выбор на "коррупционном Кремле и России", которые втянули в свои сети администрацию Клинтона-Гора. Отсюда и вероятность развертывания в период 2001–2003 гг. антикоррупционных дел. Дать команду Минюсту и ФБР вскрыть всю подноготную связей прежнего американского и нынешнего российского руководства — не столь трудное дело. Здесь сразу и просвечивается идея "разоблачения международного криминального сообщества" в составе Гор-Саммерс-Рубин-Чубайс-Черномырдин с соответствующими делами в Швейцарии и других странах. Это, вполне возможно, завершится красочными процессами, которые не только добьют демократов в рамках ближайших двух избирательных циклов, но и создадут необходимую внешнюю угрозу со стороны привычной "империи зла", ныне явленную через коррупцию и криминал.

Седьмое. В ближайшие два-три года в международном экономическом сообществе усилятся импульсы к введению альтернативных доллару расчетных единиц. Наиболее вероятными сдвигами в этом направлении является появление бумажного "евро" и повышающаяся вероятность китайско-японского валютного союза, который обозначает новую кредитно-денежную ситуацию в тихоокеанской Азии.

Все это способно обеспечить идеологический фундамент для общей структурной, чтобы не сказать коренной, реорганизации мировой валютной системы и существующих международных финансовых институтов. США будут противостоять этому всеми доступными им средствами: провоцированном региональных конфликтов, переворотами в различных государствах, взбадриванием собственных рынков и игрой на понижение главных соперничающих валют, искусственным занижением цен на сырьевые виды продукции. Соответственно, цены на нефть могут обрушиться в перспективе 2002–2003 гг. практически мгновенно и вплоть до нижнего уровня рентабельности (8–9 долларов за баррель). Кроме того, как уже отмечалось выше, от Буша можно ожидать и некоторого внешнего "неоизоляционизма" с опорой на энергетические ресурсы Латинской Америки и собственных компаний. В последующем будет осуществлен и срез долларовой массы, который должен быть сделан, вероятнее всего, при помощи "дезавуирования долларовых накоплений в странах и банках противников".

Нетрудно представить, что имеющиеся в России 28 млрд. долл. в официальных резервах и порядка 100 млрд. долл. на руках частных владельцев рассматриваются как самая удобная мишень. Конечно, еще привлекательнее нанести удар по авуарам Китая и Ближнего Востока с параллельным демонтажем евро. Но арабы уже в кармане нефтяных гигантов, поэтому остается коммунистический Китай, который, впрочем, с успехом отбил атаку на свою сферу влияния в период 1997–1998 гг. и показал себя полностью неуязвимым в апреле 2001 г., когда Буш публично извинился перед Пекином. Понятно, что столь объемная стратегия не может не включать в себя взвинчивание глобальной напряженности и недопущение глобальных антиамериканских стратегических союзов, прежде всего КНР и России.

В свете подобных сценариев Российская Федерация должна действовать в рамках эры Буша превентивными методами: выработать собственный подход к глобальной финансовой реорганизации и максимально отринуть подготовленную для нее роль "криминально-коррумпированной империи", где блокируется разоблачение аферы Саммерса-Чубайса по дефолту 1998 года и другим сверхкрупным махинациям. Путину придется в ближайшее время принять сложнейшее решение — либо превентивно развернуть антикоррупционную кампанию с зачисткой Чубайса и группы, а также семейного ельцинского клана, либо превратиться в нового лидера "империи зла".

Следует также ожидать усиленного давления по периметру наших границ, нового витка гонки вооружений, но при любом варианте будет созревать пересмотр нынешней долларовой системы. А здесь надо обдумывать нестандартные решения — например, введение собственного золотого стандарта, который и оторвет экономику страны от существующего прокрустова ложа МВФ и клинтон-горовского наследия.

* * *

Вот, в первом приближении, круг проблем, обозначение которых определяет актуальность и специфику проделанной работы.

Следует одновременно отметить, что перед читателем — не научная монография с единой концепцией. Это всего лишь сборник статей, которые объединены только общим предметом исследования. Подобный принцип формирования, на наш взгляд, придает данному изданию особую ценность, поскольку в нем оказались отражены если и не все бытующие в российском научно-политическом спектре подходы, то, во всяком случае, подавляющая их часть. Сделанные на их основе различные оценки ситуации, кратко- и среднесрочные политические и экономические прогнозы плюс соответствующие рекомендации российским властям уже в самое ближайшее время позволят с высокой долей уверенности судить об адекватности представленных подходов.

В этой разноплановости и заключается наиболее сильная сторона книги. "Позитив" для читателя, чем бы он ни занимался и каких бы взглядов ни придерживался, состоит в том, что ему предоставляется право самостоятельно сравнить приводимую аргументацию, выделенные факты и тенденции, наконец, силу и глубину анализа каждого из авторов. Свой итоговый вывод читатель будет соотносить и с перспективами России.

Несомненно, подобный труд поможет российскому обществу лучше уяснить, в каком тупике оно оказалось, преследуя химерические цели все последние годы, когда внешний мир продолжал уходить в длительный научно-технический и финансово-экономический отрыв. А Россия, по сути, занималась перераспределением собственности, уничтожением своего научного потенциала и воровством. Итоги выглядят особенно впечатляюще на нынешнем стыке веков и эпох.

Интересно, что все авторы констатируют экономическое и технологическое отставание России за годы "реформ" от передовых стран мира в геометрической прогрессии. И при всей разности идеологических ориентации авторов хочется каждого спросить: а когда же Россия сумела вырваться на второе место в мире практически по всем силовым, экономическим и научно-политическим параметрам? Поразительно, но факт: в конце 80-х гг. СССР стоял на пороге нового технологического рывка. Однако отсутствие навыков по информационно-психологическому моделированию общественного сознания, в первую очередь сознания элит, разновекторность личных и общегосударственных интересов плюс удивительное слабоволие высшего политического руководства привели к хаотичным политическим реформам и разрыву территориального, технологического и информационного единства страны.

На данный момент аналогичные признаки все сильнее проявляются и в положении России, в действиях его высшего руководства. Именно к нему адресуются авторы, полагая, что воля и разум должны победить в этот поворотный момент отечественной истории.

Наконец, книга интересна и в плане чисто политическом, поскольку ставит и анализирует наиболее насущные проблемы современности.

Во-первых, раскрывается комплекс разноплановых факторов в механизме влияния США на современный экономический и политический порядок, их стремления окончательно установить свою гегемонию с формированием единой пирамиды глобальной политической и экономической власти, которая должна свести все типы человеческих цивилизаций с их многовековой историей в рамки пресловутого "мира по-американски", "Pax Americana". Такой подход позволяет чрезвычайно рельефно и на конкретных примерах показать, как Вашингтон добивается желаемых стратегических результатов, используя средства, которые до последнего времени не имели вроде бы никакого отношения к внешнеполитической деятельности, а именно: оперирование негосударственными рычагами стратегии, где доминируют информационно-технотронные и финансово-экономические системы манипуляции сознанием: общественным и личным. Именно они, находясь формально за пределами государственных структур США, выполняют главнейшую роль в формировании "нового мирового порядка", в первую очередь через унификацию информационно-психологических стереотипов международных элит.

Во-вторых, уходя от вопроса, рухнет доллар или нет, книга выводит на новый уровень понимания того, каким образом США и политико-информационный истеблишмент Америки успешно справляется с объективными тенденциями негативного порядка. Соответственно, это ведет к ответу на вопрос, каким образом происходит успешная манипуляция как индустриально развитыми, так и развивающимися странами, в числе которых за последние годы фактически оказалась и Россия, хотя ее уместнее выделить в особый разряд деградирующих стран.

В-третьих, анализ с разных позиций широкого круга вопросов современного положения мировой экономики и руководящей роли в ней США очерчивает также и контуры "русского ответа", который должен быть неординарным и сбалансированным, исходящим из потребности перехода на качественно более высокий технологический уровень, причем по всему спектру развития, в том числе психологической устойчивости, информационном обеспечении, способности видеть и использовать слабые места в структурах "соперников-партнеров".

Несомненно, что выводы, которые будут сделаны читателем совместно с каждым из авторов, зависят во многом от системы ценностей, которую исповедует тот или иной человек. И если аналитики демократической и реформаторской ориентации подчеркивают необходимость дальнейшего ускоренного встраивания в сложившийся мировой порядок на условиях, которые указываются Западом и, главным образом, США, то консервативно-патриотическое крыло обосновывает приоритет внутреннего развития и внутреннего рынка с "упором на временную автаркию", которая должна дать возможность "консолидироваться", накопить силы и средства с тем, чтобы сделать (как это уже неоднократно происходило в истории России) рывок вдогонку, а возможно, и найти выход на следующий качественный уровень, который бы уравнял нашу страну с наиболее передовыми странами мира. Сравнение данных подходов — при том, что каждый из экспертов вводит в научный оборот новые данные и новые соображения — позволит читателю более объемно взглянуть на складывающиеся реалии современного мира, отказавшись от многих стереотипных установок и заблуждений, которые господствовали последнее десятилетие как в СМИ, так и в научной среде.

Более того, исполнительная власть, прежде всего Президент Российской Федерации должны сделать в ближайшие месяцы свой окончательный выбор. Этот выбор определит, куда будет двигаться Россия, исходя из своих задач, возможностей и внешних вызовов.

ГЛАВА II

СЦЕНАРИЙ КРУШЕНИЯ ДОЛЛАРА В БЛИЖАЙШЕЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

1. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ МИРОВОЙ ДОЛЛАРОВОЙ СИСТЕМЫ

Основной бедой российского государства в последнее десятилетие стал его практически полный отказ от большинства основных государственных функций, в частности, функции стратегического планирования. Как следствие, в стране полностью прекратилась разработка геополитических и экономических программных концепций. Все существующие на сегодня имитации подобных программ фактически игнорируют то обстоятельство, что их разработка требует тщательного учета международного контекста, в котором будет происходить их реализация. Их разработчики либо держали в уме исключительно существующее на момент написания положение дел, либо строили прогноз на основе сложившихся пропагандистских клише: "глобализация", "либерализация" и тому подобное.

Такая ситуация вполне ожидаема. Полный спектр экономических и геополитических взглядов (от явно проамериканского атлантизма-либерализма до ортодоксальной политэкономии социализма), которые выражало экспертное экономическое сообщество СССР в 60-80-х гг., было целенаправленно разрушено в начале 90-х. Государство отказало в праве на участие в разработках своих программ практически всем участникам этого сообщества, за исключением представителей того направления, которое С.Глазьев характеризовал как "оголтелый либерализм", все критики этого направления были дискредитированы на официальном уровне. Как следствие, альтернативные течения экономической мысли были практически полностью отстранены от бюджетного финансирования (как прямого, так и за счет иностранных кредитов под гарантии бюджета) и их влияние на разработку государственной экономической политики существенно сократилось.

Что касается либерального крыла, то здесь ситуация иная. Миллиардные долларовые вливания существенно его усилили, сделали возможной целенаправленное идеологическое воздействие на целое поколение российских экономистов, которые просто не представляют себе альтернативы этой политики в самой экстремистской его форме — абсолютном монетаризме, подвергающемся критике даже в США.

Необходимо добавить еще один аспект. Специфика российских "либералов" состоит в том, что значительная часть из них искренне убеждена, что власть в России должна принадлежать капиталистам (лучше, конечно, своим, но и чужие предпочтительнее, чем отечественные коммунисты). В этом смысле они очень близки к предреволюционным большевикам, для которых "классовая солидарность" значила больше, чем национальные интересы России. По этой причине разработку любых экономических планов они были склонны поручать (и продолжают это делать в настоящее время) "подходящим" субъектам рынка (хорошо, если отечественным, а то и чужим). Свою задачу они при этом видят в том, чтобы "протащить" эти планы, "выражающие мнение будущей и настоящей элиты страны", через систему исполнительной или законодательной власти. Как следствие, вся система олигархического капитализма (грубо противоречащая основам настоящего либерализма), появилась и поддерживается во многом за счет деятельности отечественных "либералов".

Именно эта система и привела к описанному выше отказу самих либеральных экономистов от долгосрочного планирования в пользу получения сиюминутной прибыли, причем не экономикой вообще и государством в частности, а именно конкретными субъектами, преследующими исключительно личные цели. Такая однобокость, идеологизированность, а также отказ от главного козыря любой экономической власти, контроля за долгосрочным планированием, — приводят к тому, что либеральная российская элита просто не может себе позволить вступать в споры с конкурентами. Как следствие, все, что противоречит ее "либеральной" идеологии, просто не замечается и игнорируется. В этом смысле российский "экономический либерализм", с точки зрения представлений К.Поппера о "фальсифицируемости", является такой же лженаукой, как фрейдизм, астрология или алхимия, которые не могут быть опровергнуты в рамках собственной внутренней терминологии.

Как следствие, либеральные руководители российской экономики не в состоянии адекватно оценить реальные мировые экономические процессы. В 1997–1998 гг. жизнь грубо опровергла разработанные на такой сомнительной базе планы. Кризис в Юго-Восточной Азии разразился совершенно неожиданно для создателей экономической стратегии России. Но это было бы еще полбеды. В конце концов он оказался неожиданным и для подавляющего большинства западных либеральных аналитиков. Беда в том, что не были адекватно и вовремя оценены возможные последствия этого кризиса для России, не были внесены соответствующие коррективы в экономическую стратегию. В результате август 1998 года прошел в максимально тяжелой для России форме. В сложившихся обстоятельствах, разумеется, полностью избежать кризиса было невозможно, но смягчить его, сгладить последствия для населения и народного хозяйства путем принятия необходимых превентивных мер возможность была.

При этом естественное желание любого квалифицированного и неангажированного специалиста противодействовать описанным выше тенденциям привело к тому, что эти специалисты стали встречать в штыки любое предложение, выходящее из "либерального" лагеря. Как следствие, подавляющее большинство российских экспертов не заметило, что геополитическая обстановка в мире за последние месяцы существенно изменилась. Серьезные провалы в американской внешней политике, последовавшая за ними неопределенность с президентскими выборами, усиление позиции Европы привели к тому, что у России появился шанс на "третий путь". По мнению авторов настоящей статьи, нынешние проблемы США не случайны, а представляют собой естественное следствие серьезных экономических проблем, стоящих перед этой страной. Прогноз по поводу этой ситуации, сделанный авторами в марте-апреле 2000 года (Добьется ли Америка апокалипсиса // Эксперт, 2000, № 28) практически полностью подтвердился и в связи с этим он был существенно разработан и дополнен.

К сожалению, подавляющее большинство источников, описывающих проблемы американской экономики, рассматривают исключительно феномен так называемой "новой" экономики, причем на эмпирическом уровне. Последнее обстоятельство является естественным следствием состояния мировой статистики. Большая часть статистической информации, которая рассматривается при изучении экономических процессов представляет собой некоторую интерполяцию основных, базовых параметров, построенную на основе определенных моделей. При этом подавляющая часть этих моделей была разработана в период "бума" математического программирования, с конца 50-х до начала 70-х годов. Как следствие, они в принципе не могут адекватно описать феномена "новой" экономики, поскольку характерные для нее скорости роста выходят за границы области малых ошибок этих моделей. В этом смысле современная наука не может точно определить, подошла ли она к опасной черте, перешла ли за нее, или еще имеет большой запас прочности. Настоящий текст представляет собой описание механизмов развертывания возможного мирового экономического кризиса с точки зрения старой экономики. При этом данные механизмы возникли и действуют только в связи с тем, что "новая" экономика уже существует. При этом авторы не стремились подкрепить свои выводы подробным статистическим анализом, поскольку уже отмечалась невозможность убедительно показать реальное значение различных экономических факторов, связанных с "новой" экономикой. По нашему мнению, ее значение сильно преувеличено, причем именно в последнее время все более и более существенное значение начинают играть классические механизмы промышленной экономики, действующие с начала XIX века до середины текущего, которые описывали классики экономики прошлого и начала нынешнего века.

Именно по этой причине те авторы, которые пишут о возможном кризисе, все время упоминают 1929 год. Дело не только в том, что это был последний масштабный экономический кризис, но и, если так можно выразиться, в "стиле" и "запахе" того времени. Кроме упомянутых выше тем, наша статья рассматривает ряд геополитических следствий из сложившейся в мире экономической ситуации. В отличие от экономических, они носят значительно более личностный характер и не претендуют на исчерпывающее описание ситуации.

За время, прошедшее с опубликования первых вариантов прогнозов (июль 2000 года), мы получили значительное количество критических отзывов. При этом критика концепции наступающего кризиса со стороны "либеральных" оппонентов сильно нас разочаровала. Они не опровергают высказанные доводы по существу, а лишь приводят аргументы (не всегда убедительные), что эти доводы устарели и не являются актуальными, что в очередной раз подчеркивает идеологическую близость их авторов к их уже практически исчезнувшим социалистическим оппонентам и вполне процветающим апологетам "американского образа жизни".

В то же время авторы настоящего текста ни в коем случае не настаивают на том, что кризис должен произойти в ближайшее время. Они лишь говорят, что те механизмы, которые описаны ниже, и существование которых, в общем, не оспаривают даже оппоненты, должны привести к кризису, если они достаточно полно описывают ситуацию. К настоящему времени (апрель 2001 года) мы считаем, что в США запущен механизм структурного кризиса, который невозможно остановить теми макроэкономическими методами, которые используют денежные власти США. По нашим оценкам, началом этого кризиса можно считать середину осени 2000 г., когда началась внерыночная поддержка фондового рынка США. Что касается острой его стадии, то запас прочности системы достаточно велик для того, чтобы считать, что сложившаяся ситуация может продлиться еще 3–6 месяцев.

В заключение хотелось бы высказать благодарность тем, кто своими советами и замечаниями помогал нам в работе: Э.Ершову, В.Новичкову, Д.Чернавскому, Д.Украинскому, В.Цапелику, Ю.Солодухину, Л.Холоду, Я.Паппе, М.Малютину, А.Нагорному, А.Г.Анисимову, В.Владимировой, Г.Шкурко и ряду других.

2. "НОВАЯ" ЭКОНОМИКА

2.1. Диспропорции и новые технологические уклады

Основным двигателем развития промышленности на протяжении всей истории человечества были внутренние диспропорции. Практически все новые технологические уклады, серьезно изменившие мировую экономику, возникали по одной и той же типовой схеме. В ее начале — появление нового продукта, имеющего повышенный спрос на потребительском рынке. На первом этапе его производство растет более быстрыми темпами, чем экономики в целом, норма прибыли при его производстве существенно выше, чем в среднем по промышленности. Как следствие, он начинает активно использоваться в других секторах экономики, то же относится и к связанным с ним технологиям (естественно, речь идет о продуктах, имеющих универсальное применение, например, о продукции химических отраслей в конце 50-х-начале 60-х годов). В результате все прочие сектора подтягиваются вслед за лидером, в них растет производительность труда, выравниваются нормы прибыли. На этом этапе новый и старые сектора начинают активно взаимодействовать, оказывать влияние друг на друга. Формируется новый целостный технологический уклад, который гармонично развивается до момента очередного прорыва. Это, конечно, очень обобщенное описание. Тем не менее данная схема отражает все основные элементы формирования новых технологических укладов, известных до последнего времени. Однако самая последняя революция, связанная с развитием информационных технологий, резко выбивается из этой общей картины.

2.2. Информационная революция и традиционные технологии

До сих пор не произошло существенного воздействия нового информационного сектора на традиционный, в первую очередь промышленный, в смысле существенного увеличения эффективности последнего, роста в нем производительности труда и нормы прибыли. Отметим, что мы не имеем в виду механизмы управления или маркетинговые технологии, которые как раз сильно изменились. Имеются в виду именно промышленные технологии. Более того, сейчас даже трудно себе представить, каким образом такое влияние может быть оказано — по крайней мере, в ближайшее десятилетие. При этом речь не идет об отсутствии соответствующих технологий. Они просто не внедряются, что, разумеется, не способствует их дальнейшей разработке. Причин указанного феномена множество. Укажем на те из них, которые нам представляются важнейшими. Во-первых, это гигантское качественное различие временных циклов в новом и традиционном секторах экономики. Любая попытка перестроить промышленное производство с учетом достижений информационных технологий морально устаревает уже на стадии проектирования: за короткий период сменяется несколько поколений компьютеров, существенно расширяется и видоизменяется информационное поле, принципиально меняется программное обеспечение. Эти изменения происходят не только очень быстро, но и зачастую непрогнозируемо, поскольку контролируются несколькими монополистами (типа "Microsoft"), которые в своем поведении определяются, разумеется, не интересами пользователей, а лишь собственными соображениями. Эти соображения часто бывают совершенно недоступны для понимания широкой общественности и независимых экспертов. Так, колоссальные потери от компьютерных вирусов в последнее время вызваны исключительно технологией программы Outlook Express. Во-вторых, внедрение новых информационных технологий реально окупается только при существенном, по сравнению с существующим, увеличением объемов производства и продаж. В-третьих, внедрение этих технологий требует соответствующей квалификации персонала. При этом необходимо повышение уровня оплаты труда, адекватное оплате в информационных секторах (то есть увеличение издержек в несколько раз). По этим и ряду иных причин все попытки внедрения новых информационных технологий связаны с высоким уровнем рисков, чрезмерным по понятиям как менеджеров предприятий традиционного сектора, так и, что более важно, финансовых институтов.

Таким образом, разрыв между традиционными и информационными секторами экономики, и без того уже значительный, растет и будет расти еще больше. Этот феномен уже получил широкое признание мировой общественности (хотя до сих пор еще до конца не осознан). Это следует из того, что уже устоялось разделение экономики на две части: "старую", где рост производительности и доходности остался на стабильном уровне, и "новую", где рост производительности и доходности составляет иногда до 10 % в месяц. Заметим, что в ходе предыдущих технологических революций такого противопоставления не было.

Отметим, что к настоящему времени, большая часть оппонентов, даже А.Гринспен, признали нашу правоту в этом утверждении относительно взаимодейстия "новой" и "старой" экономик, хотя когда оно было нами впервые опубликовано, его встретили "в штыки".

2.3. Маркетинговые технологии новой экономики

В то же время основные потребности конкретных людей продолжает удовлетворять именно старая экономика. В реальных жизненных условиях трудно объяснить человеку, зачем его компьютеру каждые три месяца увеличивать производительность (отметим, что в США до сих пор работает большое количество принадлежащих частным лицам компьютеров с давно устаревшими процессорами 486-й модели). Как следствие, новая экономика была вынуждена искать для себя иные приложения, которые бы оправдывали ее существование.

Поэтому она стала изобретать именно для отдельных людей все новые и новые услуги, для которых эта производительность необходима (новые версии компьютерных игр, технологии передачи оцифрованных изображений и музыкальных произведений и т. д.). Средства массовой информации непрерывно вдалбливают в головы своих читателей, что ни один современный человек без этих технологий обойтись не может (в отличие от новой машины, большого дома или просторной квартиры), но пока их использует все-таки меньшинство населения. Более того, и значительная часть тех, кто их использует, может отказаться от этого без большого ущерба для себя. Однако модели развития "новой" экономики предполагают, что ее услуги должны стать всеобщими уже в ближайшее время. Это предположение играет важную роль при определении будущих потенциальных доходов новой экономики. Дело в том, что одной из ее главных составляющих являются маркетинговые технологии на основе Интернета, которые в случае их внедрения реально обеспечивают колоссальный рост доходов. При этом одно из важных свойств этих Интернет-технологий состоит в том, что их внедрение требует очень больших предварительных инвестиций, а окупаемость достигается только при очень больших масштабах развития проектов. При этом рост прибыли зависит от количества продаж экспоненциально, то есть после достижения масштабов окупаемости даже небольшой рост продаж приводит к колоссальному ее увеличению. Кроме того, при нынешнем уровне развития Интернета масштабы, обеспечивающие окупаемость проекта, автоматически приводят к существенному влиянию монополистических эффектов на его развитие — настолько сильному, что непонятно, а могут ли вообще в ближайшем будущем существовать окупаемые интернет-проекты в нормальной конкурентной среде. Иными словами, на начальной стадии любого проекта "новой" экономики абсолютно необходимы колоссальные издержки на построение сети продаж, которые со временем и должны дать прибыль. Избежать этих затрат невозможно, а значит, из сотен и тысяч нынешних продавцов на рынках информационных технологий в ходе конкуренции выживут единицы. Остальные должны умереть, а вложившие в них средства инвесторы — потерять значительную часть своих денег. Шансы выжить имеет только тот, кто сумеет потратить на развитие больше всех. Необходимо также отметить, что реализация маркетинговых технологий на базе Интернета ведет к уничтожению большого сектора в сфере потребительских услуг. Это ведет к существенному перераспределению финансовых потоков, в частности, к их значительной концентрации. В классической промышленной экономике рост числа продаж тоже ведет к росту прибыли за счет снижения издержек даже без учета монополистических эффектов. Однако величина такого роста и отдаленно не может сравниться с параметрами новой экономики. Небольшое отступление. Как уже отмечалось, затраты на производство одного автомобиля в серии из 1000 штук обычно меньше, чем в серии из 100, однако это отличие незначительно и выражается в нескольких процентах. В новой экономике ситуация другая, поскольку компьютерная программа, как бы дорого ни стоила ее разработка, после своего завершения может копироваться в любом количестве экземпляров практически бесплатно. В этом смысле аналог современных маркетинговых технологий в конце XIX века можно было бы описать так. Конан-Дойль пишет первую часть "Собаки Баскервиллей" и распространяет ее практически бесплатно среди всех жителей Великобритании. После этого все газеты начинают согласованную кампанию по обработке общественного мнения в том направлении, что англичанин не может считаться прогрессивным и образованным, если он не прочитал упомянутое произведение до конца. Одновременно объявляется масса конкурсов (с крупными денежными призами) на то, кто первым сообщит в издательство имя убийцы, породу собаки и т. д. После чего начинается платная подписка на вторую часть и лишь затем ее продажа, причем на каждом экземпляре стоит подписной номер без права передачи другому лицу под угрозой судебного преследования (а для выигрыша в конкурсах необходимо сообщить номер личной подписки). Представить себе такую ситуацию невозможно, так что моралисты, пишущие об упадке нравов, имеют некоторые основания для своих рассуждений.

Приведенные выше рассуждения были написаны весной 2000.г. Дальнейшее развитие событий (вкратце описанное ниже) практически полностью подтвердило это описание. Одним из главных факторов усиления кризиса осенью-зимой 2000 г., да и в дальнейшем, стал все более усиливающийся отказ потребителей от покупок товаров и услуг, производимых "новой" экономикой.

Как следствие, начиная с этого момента резко уменьшились продажи, стали падать курсы акций соответствующих компаний (только за ноябрь 2000 года падение индекса NASDAQ составило 23 %). При этом сократились продажи и компаний обычной, "старой" экономики, которые сильно завязаны на новые сектора. В частности, за счет уменьшения прибылей сократились доходы самой высокооплачиваемой части "среднего класса", что повлекло за собой общее падение продаж в США на 4 % только в ноябре 2000 года.

2.4. Вывод

Главным феноменом современной мировой экономики является глубокая и все более растущая диспропорция между новыми информационными и традиционными секторами экономики. Такие разрывы появлялись и раньше, когда новые технологии занимали полностью пустующую нишу чисто экстенсивными методами (например, в прошлом веке так развивалась телеграфная и телефонная связь). Однако даже на переходе от экстенсивного пути к интенсивному, то есть в момент резкого уменьшения нормы прибыли, общий объем новых отраслей был настолько меньше объемов экономики в целом, что завышенная норма прибыли не оказывала влияния на общеэкономическую конъюнктуру. Сейчас ситуация другая: капитализация новой экономики настолько велика, что она не просто "оказывает влияние" на общеэкономическую конъюнктуру, напротив, это влияние становится доминирующим.

Именно в этом, по нашему мнению, лежит основная ошибка А.Гринспена в его действия по предотвращению кризиса. Дело в том, что уменьшение учетной ставки, вместо того, чтобы привести к увеличению кредитования производственной экономики и, тем самым, к росту ее капитализации и восстановлению фондового рынка, на самом деле ведет к сохранению разрыва доходности между "новой" и "старой" экономикой и, тем самым, к еще большему вымыванию средств из производственного сектора. Более подробный анализ поведения ФПС США будет дан ниже, но уже здесь можно сказать, само по себе наличие двух сравнимых по масштабу секторов с принципиально различными нормами доходности приводит к тому, что начинают искажаться фундаментальные экономические законы.

3. ПРИЧИНЫ КРИЗИСА МИРОВОЙ ЭКОНОМИКИ

3.1. Диспропорции как причина кризиса

В связи с тем, что текущая стоимость услуг "новой" экономики существенно ограничена (поскольку цены на товары "старой" экономики определяются балансом спроса и предложения), невозможно ее существенно изменить за счет накрутки стоимости посреднических услуг, будь они хоть самыми передовыми. Исключение — продукция реальных монополистов. Поэтому почти все компании "новой" экономики оцениваются исходя из будущей прибыли. Как следствие, "новая" экономика стала развиваться по иной, отличной от "старой", промышленной экономики, модели, получившей название инвестиционной. Суть ее состоит в том, что первоначальные расходы осуществляются за счет инвесторов, которые ожидают получить свою часть будущих колоссальных прибылей. Стоимость компаний "новой" экономики на фондовом рынке при этом определяется не из баланса текущих доходов и расходов, а с учетом будущей и во многом виртуальной прибыли. Такая модель определения их стоимости выбрана и поддерживается на основании всеобщего консенсуса. Это связано с тем, что поскольку сети продаж компаний, в общем, развиваются, а будущая прибыль зависит от них экспоненциально, то все инвесторы (теоретически) могут фиксировать сверхприбыль. В то же время подобная ситуация не самым лучшим образом отражается на устойчивости фондового рынка, поскольку несет в себе характерные черты финансовой пирамиды, устойчивость которой во многом зависит от чисто психологических причин. Это еще более усугубляется желанием "традиционных" компаний получить свой кусок пирога, что заставляет их часть своих ресурсов тратить на создание подразделений, имеющих чисто информационную специфику, связанную с Интернетом. При этом реальных товаров для населения от "новой" экономики практически не прибавилось. Более того, как уже отмечалось выше, значительная часть тех услуг, которые реально оказывает для конечных потребителей "новая" экономика, во многом лишь заменяет уже давно существовавшую часть сектора потребительских услуг. Это привело к двум интересным эффектам. Первый из них — основным покупателем услуг новой экономики стала она сама. Начал расти колоссальный "мыльный пузырь" виртуальной экономики, объем которого существенно превышал объем той "пуповины", которая связывала ее с экономикой "старой", реальной. Поскольку, как уже говорилось выше, в реальное производство продуктов массового потребления "новая" экономика вторгается с трудом, она была вынуждена находить новые сферы применения, которые "привязали" бы ее к реальной жизни. По этой причине вторым эффектом стало то, что до начала получения стабильных прибылей, основным товаром "новой" экономики стала продажа новых механизмов продажи продукции экономики "старой". Как следствие, основные инвестиции в новую экономику даются под новые маркетинговые технологии на базе Интернета, что еще более усилило эффект влияния этих маркетинговых технологий на общую картину развития "новой" экономики.

3.2. "Новая" экономика и финансы

Спецификой экономического развития США с начала ХХ века было постоянное доминирование фондового рынка, который был фактически основным регулятором экономического развития. В результате торгуемые на фондовом рынке ценные бумаги стали основой активов практически всех финансовых институтов страны. В процессе роста рынка банки и другие финансовые институты выпускали вторичные, третичные и следующих степеней ценные бумаги, которые не только создавали мультипликационный эффект, но и требовали для обслуживания своего оборота дополнительные объемы наличных денег. В свою очередь, излишки денежных средств стимулировали рост фондового рынка, который, пропуская их через себя, создавал фиктивные активы, уменьшающие инфляционное давление на рынок. Поэтому единственной областью, где продукция "новой" экономики нашла реальных потребителей, стал финансовый сектор. Мощный симбиоз финансовых и информационных технологий вывел ситуацию на новый уровень и потребовал закрепления получаемых доходов в "материальной" сфере. Как следствие этого, с учетом описанного выше механизма мультипликации, во многом виртуальные потоки "новой" экономики после капитализации на фондовом рынке создали колоссального объема актив, который стал финансовой базой и гарантией тех инвестиций, которые были необходимы для ее дальнейшего развития. В случае незначительных сложностей экономики этот механизм позволял их сгладить, в случае серьезных проблем — кризис можно было отсрочить, однако ценой его существенного углубления. Колоссальный рост капитализации предприятий "новой" экономики привел к тому, что некоторые из них стали превышать по своей виртуальной стоимости таких гигантов "старой", как "General Motors". При этом реальной прибыли они не приносят, эта стоимость вычислена, построена на потенциальных маркетинговых расчетах, которые предполагают устойчивый рост на протяжении десятилетий. Для обоснования этого предположения было даже профинансировано создание нового "направления" в экономике, доказывающего, что развитые страны вышли на бескризисный путь развития. Однако, поскольку исходная база этих активов достаточно сомнительна, любое существенное замедление темпов роста фондового рынка может привести к началу крупномасштабного кризиса.

3.3. Моделирование

Известный российский физик-теоретик Д.С.Чернавский, в последние годы активно занимающийся разработкой новых моделей экономики, изучал недавно со своими коллегами модель, описывающую возможное существование рядом с обычной экономикой, растущей со скоростью 4–8 % в год, отдельных секторов, которые развиваются со скоростью на порядок больше. Эти модели показали, что на первом этапе, когда объем этих новых секторов еще не сопоставим с объемом всей системы в целом, они стабильно развиваются. Затем они начинают существенно влиять на основную систему, в частности, "переключая на себя" значительные ресурсные потоки. При этом возникает ощущение, что увеличивается рост и основной системы, хотя на самом деле это не так, поскольку дополнительный рост старых секторов полностью завязан на новые, и в этом смысле они являются "паразитическими". В тот момент, когда новые сектора становятся сравнимыми по объему со старыми (15–40 % от их объема), рост новых секторов резко замедляется, из экспоненциального он становится линейным. В этот момент также резко замедляется рост секторов старых, которые уже не могут самостоятельно развиваться в отсутствие внешнего "мультипликатора". Последние события в США показывают, что, по всей видимости, американская экономика подошла к этой опасной черте.

3.4. Цикличность и распад СССР

Если посмотреть на параметры экономического развития США с начала XIX века, то можно увидеть, что они четко укладывались в периодическую кривую (с периодом 10–20 лет): рост-перегрев-кризис-депрессия-рост. При этом рост всегда сопровождался небольшой инфляцией, которая увеличивалась в фазе перегрева, а депрессия вызывала незначительную дефляцию. Эта кривая имеет место во всех странах, но в экономике США она была наиболее выражена в связи с влиянием фондового рынка, описанным в предыдущем пункте работы. Еще одним фактором являлась слабость в США компенсаторных государственных механизмов. На протяжении более 100 лет американская внешняя политика, в частности, внешнеэкономическая, определялась так называемой "доктриной Монро". Суть ее состояла в изоляционизме: США стремились к полному доминированию на американском континенте и отказывались от проведения активной внешней политики за его пределами. Эта доктрина, которая влекла за собой незначительные государственные расходы (в частности, на оборону), позволяла все ресурсы направлять на внутреннее развитие, за счет чего привела США в конце XIX-начале XX веков к невиданному процветанию, но и поставила ряд серьезных вопросов. Главным из них стала проблема периодических кризисов, сотрясающих экономику. Во всех странах мира периоды устойчивого развития сменялись периодами рецессии, однако в США на границе веков эти периодические спады стали угрожающе сильны. Предпоследний кризис (начала ХХ века) был очень сильным, последний (1929 года) уже катастрофическим. Америка не смогла за 10 лет самостоятельно из него выйти, для этого понадобилась Вторая мировая война. Однако итогом этого кризиса стал приход к власти в США, быть может, самого выдающегося президента за всю их историю (и уж точно за ХХ век) — Франклина Делано Рузвельта. Именно ему и его команде принадлежит идея, реализация которой позволила компенсировать недостатки национальной американской экономической модели и даже превратить их в существенное достоинство. Идея эта состояла в том, что необходимо было сделать доллар мировой валютой, за счет чего переносить внутренние американские кризисы "наружу", а также снимать их совсем за счет дальнейшей долларовой экспансии. Специфика фондового рынка, который в условиях роста резко мультиплицирует величину финансовых активов, позволяла создавать необходимый для проведения активной внешней политики ресурс. Однако реализация этой идеи Рузвельта требовала отказа от вековой традиции и преодоление сопротивления всего американского истеблишмента. На эту работу у Рузвельта ушли годы, но завершится она смогла только в 1941 году, после Пирл-Харбора. Исходя из вышесказанного, известная гипотеза о том, что Рузвельт знал о предстоящем нападении японской авиации, но не стал предпринимать никаких мер, представляется вполне правомерной. Тем не менее не исключено, что у него могло бы и не хватить сил на такое революционное изменение позиции всего американского общества, если бы не одно обстоятельство. С начала века в Соединенные Штаты Америки все сильнее стала проникать (в частности, путем миграции ее носителей) европейская по происхождению концепция об управлении мировой экономикой и миром в целом путем создания и реализации специфических финансовых технологий. Носители этой концепции не только контролировали значительные финансовые ресурсы. Они начали играть все большую и большую роль в определении внутренней и внешней американской политики, и их помощь стала для администрации Рузвельта неоценимой. Более того, поскольку на тот период, как впрочем и сейчас, в США были всего две основные партии, Республиканская и Демократическая, то новая и старая концепции неминуемо должны были между ними разделиться. Новую концепцию приняла Демократическая партия, что позволило ей оставаться у власти с 1933 по 1952 год, а самому Рузвельту обеспечить четыре президентских срока подряд — уникальный случай в истории США. Разумеется, цикличность экономики осталась и при новой концепции, однако наиболее разрушительные механизмы периодических кризисов начала ХХ века прекратили свое действие. И только в начале 90-х годов, после крушения мировой социалистической системы и захвата США и их союзниками тех рынков, которые раньше контролировал СССР, экстенсивная экспансия доллара закончилась. Основной механизм, обеспечивающий стабильное развитие экономики США, исчерпал себя. Мировая и, прежде всего, американская экономика должна была бы вступить в фазу перегрева — первую почти за 70 лет. Но одновременно появилась "новая" экономика, которая оттянула на себя избыток финансовых ресурсов. По нашему мнению, именно избыток финансовых ресурсов в начале 90-х годов стал той "затравкой", на базе которой выросла "новая" экономика, в результате чего повторился феномен 20-х годов — быстрый рост практически без инфляции. Еще одной причиной возможного кризиса является то, что после прекращения роста фондового рынка весь накопленный за 10 лет инфляционный потенциал выплеснется на "старую" экономику за значительно более короткий период. В то же время, в связи с тем, что у власти в США в этот период находилась именно Демократическая партия, она не смогла вовремя оценить эту ситуацию и принять соответствующие меры — как раз потому, что упомянутый выше принцип был основой идеологии данной партии.

4. ПУСКОВОЙ МЕХАНИЗМ КРИЗИСА

4.1. Рентабельность промышленности

Как уже отмечалось, быстрый рост "новой" экономики к середине 90-х годов привел к тому, что ее объем существенно вырос и стал сравним с объемами "старой" экономики. Сильно вырос объем тех инвестиций, который она была способна принять (а инвестиционная привлекательность "новой" экономики, в связи с колоссальными доходами, всегда была существенно выше). В результате, на рынке инвестиций и кредитов "новая" экономика стала "первым номером", свободные капиталы все чаще и чаще стали перетекать в информационные сектора. Существенно изменились (в сторону увеличения) доходные ожидания как частных лиц (домохозяйств), так и финансовых институтов. Поскольку промышленность стала проигрывать конкурентную борьбу на рынке кредитов и инвестиций, реальная стоимость кредита для нее сильно выросла. Этот рост протекал крайне неоднородно по отдельным отраслям промышленности и экономики в целом, и наиболее сильно он проявил себя в странах с сильно развитым "новым" сектором, прежде всего, в США. В результате все сильнее начали проявляться процессы, связанные с переходом промышленности на более экономичные режимы деятельности, скорость ее развития за счет собственных ресурсов существенно замедлилась. Выросли издержки. Труднее стало привлекать квалифицированных молодых специалистов, поскольку они устремились в финансово более привлекательные сектора "новой" экономики. Уменьшились вложения в инновации, многочисленные и смелые идеи 60-х-70-х годов так и не нашли своего воплощения. Доля собственных средств по отношению к заемным (стоимость которых непрерывно росла и продолжает расти) у предприятий непрерывно уменьшалась. Именно эти поцессы привели к существенному искажению структуры экономики, которая сейчас проявляется в структурном кризисе.

С целью экономии ресурсов началась волна слияний компаний, близких по сферам деятельности. Практически на всех рынках создавались международные монополистические концерны. Этот процесс еще более усугублялся внедрением маркетинговых технологий, пришедших из "новой" экономики. Одновременно складывалась система оценки эффективности работы наемных менеджеров, основанная на стоимости акций управляемых ими предприятий. Такая система не могла не подстегивать менеджеров к искажению информации о работе своих предприятий, к "лакировке" действительности. Дополнительным стимулом послужила практика предоставления менеджерам "бонусов" в виде акций управляемых предприятий (продавать которые можно только через некоторый период, два-три года). Как следствие, заниматься долгосрочными инвестициями стало нерентабельно, перспективы планирования и инвестирования понизились до нескольких месяцев, до объявления очередных отчетов, на основании которых принимает решения фондовый рынок. Неуклонное снижение рентабельности "старой", реальной экономики и, прежде всего, промышленности, а также последствия этого снижения являются главным пусковым механизмом будущего глобального экономического кризиса.

4.2. Особенности американской ситуации

Для предприятий США упомянутые факторы оказываются более значимыми, чем для предприятий других стран. При этом образовалась крайне пагубная для экономики "вилка". В случае повышения цен, которое было необходимо производителям для компенсации возрастающих издержек, они начинали проигрывать конкурентную борьбу иностранцам, рос импорт и дефицит торгового баланса. Вдобавок, общее повышение цен стимулировало инфляцию, которая всегда сильнее бьет по реальному производителю. В случае продаж по низким ценам приходится фиксировать реальные убытки. Кроме того, низкая инфляция ведет к усилению доллара и росту доходов импортеров. В результате в США произошло следующее. Сильно вырос дефицит торгового баланса, который в июле 2000 г. составил 31,89 млрд. долларов США, или 206 млрд. за семь месяцев этого года, что на 46 % больше, чем на аналогичную дату в 1999 году. Все время "прорывается" инфляция, борьба с которой является главной целью ФРС. Одновременно колоссально растут складские запасы: до 1 % ВВП в квартал. Существенно падают нормы сбережений населения: в июле, августе и сентябре были последовательно побиты минимальные рекорды по этому показателю (траты превышали сбережения на 0.4 % в сентябре 2000 года). Более подробно эти процессы рассмотрены в разделе 5. Отдельно следует остановиться на кризисе рынков в Юго-Восточной Азии осенью 1997 года и других региональных кризисах. Хотя рентабельность промышленности во всем мире была выше, чем в США, однако в абсолютных цифрах это означало только более медленное падение ее эффективности. Как следствие, привлекательность региональных фондовых рынков, где обычно котируются именно региональные компании, уменьшалась по сравнению с фондовым рынком США, на который максимальное влияние оказывала "новая" экономика. В результате указанные рынки начали "сыпаться". Фактически с учетом возможности США влиять на эти рынки с помощью мировой резервной валюты (доллара), они играли роль предохранительного клапана для американской экономики. Политика защиты от внутренней инфляции, проводимая ФРС США, привела к "вылету" этих клапанов, после чего единственной возможностью отсрочить кризис собственно в США стали внеэкономические механизмы (типа агрессии в Югославии). Именно с этого момента между кризисом мировой и кризисом американской экономики можно ставить знак равенства. Дополнительным фактором, усиливающим все перечисленные механизмы, является колоссальное количество наличных и безналичных долларов и ценных бумаг, номинированных в долларах, за пределами США, которые при первых признаках кризиса вернутся обратно.

5. ПРИЗНАКИ НАДВИГАЮЩЕГОСЯ КРИЗИСА

5.1. Инфляция и импорт

Колоссальный рост "мыльного пузыря" виртуальной экономики не мог не вызвать ускоренного (по сравнению с динамикой промышленности) увеличения потребления. Длительный период роста и успех "новой" экономики спровоцировал уменьшение доли накоплений у граждан США, которые стали больше тратить, при этом существенно увеличив свои долговые обязательства. С учетом роста кредитных ставок это неминуемо должно было инициировать инфляционные процессы. Их первые признаки проявились еще в 1998 году, когда впервые за многие десятилетия США закрыли свой бюджет с профицитом. Но на рыночных ценах эти процессы долго не отражались в связи с грамотной и компетентной политикой, проводимой Федеральной резервной системой. Однако к концу 1999 года сдерживать инфляцию стало уже невозможным. Начало инфляционных процессов высветило реальное положение дел в американской промышленности. Если раньше финансовые сложности успешно прятались на балансах предприятий и не влияли на курс их акций, то инфляция обесценивает все активы одновременно, а рост учетной ставки удорожает кредит. Дополнительным фактором, усиливающим этот процесс, стал рост доллара по отношению к другим валютам, что стимулировало импорт. Критическая точка была достигнута к марту-апрелю 2000 года. В этот момент уровень инфляции в США, пересчитанный на год, достиг уровня нормальной рентабельности промышленного производства (инфляция в марте составила 0,7 % по розничным и 1 % по оптовым ценам). Отметим, что с этого момента сам по себе уровень инфляции перестал быть главным количественным показателем критичности ситуации, поскольку его можно искусственно уменьшать. Разумеется, при этом автоматически растут другие показатели, ухудшающие положение реального сектора (стоимость кредита, объем импорта на внутренних американских рынках и т. д.). Как следствие, рост ВВП США в III квартале 2000 года составил 2,7 % против 4,5 % во II квартале, а в IV опустился до 1.1 %. Индекс производственной активности, который определяет Национальная ассоциация менеджеров по закупкам (NAPM), после достижения максимума в сентябре 1999 года, практически монотонно убывал. В ноябре 2000 года он достиг величины 47,7, при том, что величина этого индекса, меньшая 50, означает сокращение производства. С начала 1998 года идет вытеснение с внутренних рынков США национальных товаров, что вызвало резкое увеличение дефицита внешнеторгового баланса. В частности, начиная с конца 1999 года его рост иногда доходил до 5 % в месяц. Рост потребления за этот период стал существенно отставать от роста импорта. Поскольку показать уменьшение производства американские компании не могут (стоимость акций снизится), продавать по прежним ценам тоже (конкуренция увеличилась), они стали работать "на склад". Упомянутая выше цифра колоссального роста складских запасов показывает, что дело идет к классическому кризису перепроизводства.

5.2. Фондовый рынок

Как следствие, больше не осталось объективных факторов, допускающих рост индекса Dow Jones (DJ). С начала 2000 года за два с небольшим месяца он упал более чем на 10 % с рекордной отметки, превышающей 11000 пунктов, до величины менее 10000. Это падение шло абсолютно естественно — без резких скачков, достаточно равномерно. По нашему мнению, именно это падение вызвало некоторое уменьшение эйфории по отношению к фондовому рынку в целом и к "интернет-экономике" в частности, что и повлекло за собой обрушение рынка NASDAQ в апреле. Поскольку значительная часть активов мировых финансовых институтов сосредоточена в ценных бумагах, напрямую или косвенно связанных с уровнем цен на Нью-Йоркской фондовой бирже, эти институты не могли допустить их обесценения. В результате они докупили свои пакеты ценных бумаг, индекс DJ за три дня снова достиг рекордных значений более 11 тысяч единиц. И снова стал падать. Индекс DJ, который до того стабильно рос на протяжении многих лет, начиная с марта 2000 года колеблется между отметками 10 и 11 тысяч, причем имеет ярко выраженную тенденцию к падению. Эта тенденция компенсируется одним специфическим обстоятельством. Дело в том, что до октября 2000 года дневные объемы торгов на основных площадках США (NYSE и NASDAQ) были достаточно стабильны. Для первой нормальным объемом был 0,7–1 миллиард акций в день, причем если динамика индексов совпадала со среднесрочной тенденцией, то эта цифра была близка к максимуму, если была противоположной — то к минимуму. Для второй площадки аналогичный интервал был 1,0–1,5 миллиардов акций в день. С учетом общей понижательной тенденции, в дни падений объем торгов за последние месяцы больше, чем в дни роста. Для примера, среднедневное значение торгов в период с 01.05 по 05.05.2000 года — 0,932 и 1,376 млрд. акций для каждой биржи соответственно, с 05.05 по 09.06.2000 года — 0,85 и 1,42, с 03.04 по 07.04.2000 года — 1,11 и 1,87 млрд. акций (в начале апреля произошло падение на 15 % индекса NASDAQ). Однако к середине октября 2000 года ситуация меняется, дневные объемы торгов начинают существенно расти. За пять рабочих дней (29, 30 ноября, 1, 4, 5 декабря 2000 года) среднее значение дневных объемов составляет 1,25 и 2,26 млрд. акций для соответствующих рынков, причем 5 декабря, в день колоссального роста, они составляют соответственно 1.39 и 2.46 миллиарда. По аналогии с российским валютным рынком можно сделать вывод, что такая ситуация вызвана присутствием крупного игрока (игроков) с явно нерыночным поведением, который стремится поддержать рынок. Иными словами, есть серьезные основания считать, что американские денежные власти поддерживают фондовые рынки, стараясь не допустить их падения. О причинах такого поведения будет сказано ниже. Особенно ярко эта ситуация проявилась 13 и 14 декабря 2000 года. Отказ А.Гора от продолжения борьбы за президентский пост, который последовал именно 13 числа, серьезно затормозил интервенции. В результате в эти дни объемы торгов вернулись к своим нормальным значениям, а индексы снова упали (на 1 и 7 % соответственно). Эта же тенденция продолжилась после начала торгов 15 декабря (к середине торгового дня DJ упал на 2,5 %, а NASDAQ — на 4,5 %), после чего игроки с нерыночным поведением вновь вернулись на рынки, падение DJ прекратилось, а NASDAQ даже вырос на 2 %. Все это означает, что инвестиционная доходность американского фондового рынка резко снизилась. Одновременно увеличилась амплитуда и частота его колебаний (в настоящее время для индекса NASDAQ она составляет больше 2-3-5% в день — запредельная величина по меркам годовой давности), что означает увеличение спекулятивной доходности его профессиональных участников за счет частных инвесторов. В настоящий момент неустойчивость фондового рынка приобрела доминирующий характер, величина очередного падения стала зависеть от сочетания различного количества все более мелких и случайных факторов. Эту ситуацию усугубляет асимметричность решений участников фондового рынка. Принятию решений о приобретении акций, как правило, предшествует тщательный анализ информации о реальном положении дел фирмы. Решение же об их продаже следует в случае появления малейших, пусть даже и не обоснованных, сомнений относительно возможной динамики курса. Так, 20 декабря 2000 года, после отказа ФРС понизить учетную ставку, индекс DJ упал на 2,5 %, а NASDAQ — на 7 %.

Отдельно необходимо остановиться на определении стоимости акций. В классических учебниках написано, что стоимость акции — это капитализированный дивиденд, плюс-минус небольшая спекулятивная составляющая. И действительно, в течение многих десятилетий для априорной оценки стоимости акций компании ее годовой дивиденд умножали на мультипликатор, равный 12–15, иногда доходящий до 30. Если реальная стоимость акций была меньше априорной, то их называли "недооцененными", а если больше — то "переоцененными".После начала фондового бума аналогичный мультипликатор стал применяться уже не к объему дивиденда, а к прибыли компании. Это позволило объяснить ускоренный рост фондового рынка по сравнению с экономикой в целом, однако существенно уменьшило инвестиционный доход рядового инвестора с переносом "центра тяжести" на спекулятивные операции. Для компаний "новой" экономики этот процесс зашел еще дальше и мультипликатор применяется к объему продаж компании (грубо говоря, к ее доходам). В результате компании, не имеющие прибыли и наращивающие свои долговые обязательства, компенсируют их кредитами, взятыми за счет повышения общей капитализации своих акций. Однако такой процесс не может продолжаться очень долго — в какой-то момент происходит полное крушение. В частности, по старому критерию (отношения цена/дивиденд) для компаний "новой" экономики значение вообще часто получается отрицательным, а для "старой" редко бывает меньше 100 (даже после общего падения рынка в ноябре-декабре). Это означает, что результатом начинающейся рецессии в самом оптимистичном случае станет падение фондового рынка в 6-10 раз.

5.3. Нефтяной кризис

Большую часть ВВП США, в отличие, скажем, от России, производит мелкий и средний бизнес. Его участники не имеют возможность продавать свои акции на фондовых биржах, практически не тратятся на шумные рекламные компании на мировом уровне и тем самым практически не имеют возможности защититься от тех негативных процессов, которые описаны выше. Такая ситуация создает у них стойкое ощущение надвигающегося кризиса (разумеется, не глобального, для описания которого у них нет аргументов, а локального, местного). Поскольку это ощущение не "рассасывается" и, наоборот, нарастает, то возникает естественная реакция: накопить резервы для того, чтобы этот локальный кризис пережить. В России обычно закупают соль и спички, а в США — форвардные контракты на поставку нефтепродуктов. Как уже отмечалось выше, критическая точка американской экономики, скорее всего, была пройдена в марте. С этого времени начался рост цен на нефть. К середине лета 2000 года рост цен на форвардные контракты настолько превышал рост цен на текущие поставки, что цены стали расти стремительно, и на рынок вышли классические спекулянты. При этом, как уже отмечалось, поскольку ФРС США железной рукой держит показатели инфляции, цены в США за это время практически не выросли. Это значит, что весь рост цен на нефть (около 50 млрд. долл. в III квартале 2000 года) ушел либо в увеличение издержек производителей, либо в падение покупательского спроса (то есть на уменьшение прибыли производителей). С учетом того, что прибыль в промышленности США составляет порядка 6 % в год, а годовой ВВП — порядка 10 триллионов долларов, то такой рост издержек означает снижение прибыли в целом для промышленности примерно на 30–40 %.Такое колоссальное уменьшение прибыли не может не привести к глобальным структурным изменениям (при том, что за последние 10 лет таких изменений в американской экономике практически не происходило). Эти изменения неминуемо должны вызвать резкое падение всех показателей, которые рассчитывались на много лет вперед по показателям старой структурной модели. То есть в первую очередь снизится капитализация предприятий и фондового рынка! Особенно сильно этот фактор должен сказаться на предприятиях, капитализация которых определялась исходя из инвестиционной модели.

6. ВЫБОРЫ В США И ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ

6.1. Выборы в США

В своем первоначальном прогнозе мы писали, что начиная с момента президентских выборов ситуация в США станет настолько неустойчивой, что кризис сможет начаться в любой день. Может быть, так бы и случилось, если бы не существенные силы, заинтересованные в прямо противоположном результате. Однако в настоящий момент ситуация определилась настолько, что можно уже оценить часть субъективных факторов начинающегося кризиса. Многонедельный паноптикум, в который перешел выборный процесс в США, наводит на размышления, что за ним стоят какие-то очень серьезные мотивы. Напомним, что в 1960 году Р.Никсон, находясь почти в таком же положении, как сейчас А.Гор, отказался от требования пересчета голосов в штате Иллинойс, сославшись на то, что это поставило бы под угрозу "ценности американской демократии". Сложившаяся ситуация должна чем-то очень сильно угрожать каким-то чрезвычайно влиятельным персонам. Только явная, близкая и всем (посвященным) понятная угроза может заставить облеченных колоссальной властью людей поступать так, как поступали те, кто стоит за спиной Гора&Со.

6.2. Гипотеза

Исходя из сказанного выше, можно предположить, что основные игроки на американской политической сцене в настоящее время уже не могут не отдавать себе отчета в том, что кризис будет катастрофическим не только с точки зрения масштабов. Он будет включать в себя по крайней мере два фактора, которые поставят под серьезную угрозу саму основу развития мировой экономики начиная со средних веков. Первый фактор — разрушение мировой финансовой системы. Кризис 1929 года стал серьезным ударом по банковской системе США, но основной ее костяк сохранился (как и в других странах). В текущих условиях, когда именно банковская система структурирует мировую экономику, ее развал не только серьезно подорвет общую стабильность, но и существенно затормозит выход из кризиса. Второй фактор — резкое падение доллара США и практически мгновенный его уход с позиций мировой резервной валюты и единой меры стоимости. Это последнее представляется особенно опасным, поскольку за свою историю мировая экономика лишь однажды оказывалась в подобной ситуации. Сначала в качестве единой меры стоимости выступало золото, потом — доллар, обеспеченный золотом (Бреттон-Вудская система), потом просто доллар. В настоящее время мировых запасов золота явно недостаточно, а евро еще не готово для столь всеобъемлющей роли. При этом значительная часть управленческих решений в мировой экономике принимается на основе прогнозов развития (в частности, ценовых), для которых необходимо наличие единого стандарта измерения. Для описания степени дестабилизации можно привести только один пример: как будут функционировать рынки нефти или, скажем, некоторых пищевых продуктов при полном разрушении механизмов фьючерсной торговли? Анализ поведения лидеров американской и мировой экономики показывает, что понимание возможности кризиса пришло к ним достаточно давно (лето 1999 года), а вот понимание того, насколько этот кризис будет разрушительным, значительно позже.

6.3. Основная коллизия

Не секрет, что группа руководителей крупнейших американских и мировых банков оказывала подавляющее влияние на мировую экономику в течение многих десятилетий. Причем как идеология такого управления, так и необходимые технологии были разработаны еще в Старом Свете сотни лет назад. И до некоторого момента носителей этих технологий мало волновало, кто станет президентом США, поскольку всегда существовало достаточное количество аргументов, чтобы усмирить любую несанкционированную политическую активность. Другое дело, что после Дж. Кеннеди "воротилы Уолл-стрита" стали тщательно следить, чтобы президентское место не досталось бы слишком независимому человеку. Потеря банковской системы, то есть механизма контроля за финансовыми потоками, лишает этих людей именно власти. И если они считают кризис неизбежным, то все усилия и всю свою колоссальную нынешнюю мощь они должны бросить на построение альтернативного механизма контроля за мировой экономикой, для чего им удобнее было иметь на посту президента США представителя Демократической партии. Угроза кризиса серьезно изменила расстановку сил в США. Различия в программах претендентов, минимальные при эволюционном развитии событий, в случае кризиса становятся принципиальными. Республиканская партия, в которой еще достаточно сильны традиции "изоляционизма", скорее всего, будет выходить из него за счет внутренних ресурсов, путем "обрезания" всех лишних внешних расходов. В этой ситуации уже в качестве президента Дж. Буш-младший будет опираться на промышленников и технологов Юга и Запада США, а слабеющие банки Уолл-стрита ему будут только мешать. Что касается поведения после кризиса, то здесь у Буша есть простой и понятный лозунг: очищение. Очищение от всего: от колоссальных запасов долларов за пределами США, которые подрывают американскую экономику, от вороватых союзников за пределами страны, которые своими "откатами" развращают американских чиновников, наконец, от необходимости, следуя заветам ВТО, закупать дешевые товары за границей, подрывая национальную промышленность. Подобный лозунг абсолютно естественно вытекает из программы Буша и ставит под серьезный удар многих нынешних союзников США за их пределами, которые в этой ситуации, естественно, активно призывают всех голосовать за Гора.

7. ПОСЛЕДСТВИЯ КРИЗИСА

7.1. Последствия для мировой экономики

В результате обвала (резкого или постепенного) фондового рынка он потеряет, по разным прогнозам, от 7 до 15 трлн. долл. (напомним, что апрельское падение рынка NASDAQ уничтожило активы на сумму порядка 2 трлн. долл.). При этом он полностью утратит свою роль аккумулятора "горячих" денег, которые усилят инфляционные процессы в США, что, очевидно, приведет к возврату в США тех долларов, которые накопились за их пределами в послевоенные десятилетия. Произойдет массовое банкротство финансовых институтов, значительную часть активов которых составляют ценные бумаги (не только акции) — инвестиционных фондов, страховых компаний, венчурных и пенсионных фондов. Те средства, которые инвесторы (прежде всего иностранные) смогут вывести из наиболее пострадавших секторов экономики (размером в триллионы долларов) в условиях быстрого падения доллара будут вкладываться в любые доступные долгосрочные активы. Это вызовет резкий рост стоимости золота, других драгоценных металлов и изделий из них, недвижимости и других "вечных" ценностей. Резко вырастет спрос на фьючерсные контракты, что еще сильнее подорвет мировую промышленность. У большинства банков акции и другие ценные бумаги не составляют существенной части активов, но именно они используются для управления ликвидностью. Кроме того, значительное количество ссудной задолженности гарантировано пакетами ценных бумаг, принадлежащих заемщикам. Дополнительным фактором, усиливающим эти негативные эффекты, станут многочисленные злоупотребления руководящих банковских работников средствами вкладчиков, по аналогии с 1929 годом в США и августом 1998 года в России. При этом ФРС США, скорее всего, станет поддерживать ликвидность исключительно мелких и средних национальных банков, в которых сосредоточена большая часть сбережений простых американцев, что подорвет устойчивость мировой финансовой системы. Банкротства одних и серьезные трудности других финансовых институтов резко понизят жизненный уровень граждан США, резко уменьшится их текущее потребление в связи с необходимостью восстанавливать утраченные долгосрочные накопления. Существенно уменьшатся поступления в бюджет США, который больше чем наполовину пополняется платежами физических лиц. Это вызовет уменьшение федеральных социальных расходов, что еще сильнее ударит по благосостоянию американских граждан. Уменьшение потребления будет все сильнее подрывать промышленность. Спираль американской экономики, стабильно раскручивающаяся на протяжении более 25 лет, начнет стремительно сжиматься. По самым предварительным оценкам авторов, можно ожидать, что среднее потребление в мире упадет в 1,5–3 раза, что потребует существенной структурной перестройки мировой промышленности и международного разделения труда и приведет к многолетней стагнации мировой экономики. Сформировавшиеся за последнее время международные корпорации не смогут нормально функционировать, поскольку их органы управления будут не в состоянии адекватно отражать быстро меняющуюся кризисную конъюнктуру. Как следствие, они начнут разваливаться и закрывать производства, что вызовет серьезный протест национальных властей, не заинтересованных в увеличении безработных в условиях резкого сокращения доходных статей бюджетов и свертывания социальных программ. В этой ситуации неминуем развал системы ВТО и воссоздание традиционных механизмов защиты национальных рынков. Этот процесс будет стимулироваться также тем обстоятельством, что доллар США быстро утратит свою функцию международной валюты, а евро не успеет быстро занять его нишу. Как следствие, в мире восстановится мультивалютность, вытесненная монополией доллара в конце 30-х годов. Для поддержки национальной промышленности, страдающей от нехватки кредитов в условия острого кризиса мировых финансовых институтов, многие страны мира перейдут к бюджетному кредитованию отечественных предприятий. Это будет подстегивать инфляцию, но зато увеличит конкурентоспособность национальных предприятий на мировых рынках. По нашему мнению, именно взаимодействие механизмов защиты национальных рынков и будет определять развитие мировой экономики в первые послекризисные годы. Очень серьезные изменения внесет кризис в расстановку сил на мировой экономической арене. Серьезное ослабление американской экономики (усиленное мощными социальными волнениями) приведет к тому, что резко ослабеют регионы, существенную часть своих доходов получающие от продаж в США. В первую очередь это Япония, Китай и Юго-Восточная Азия. Серьезная стагнация ожидает и Европу, которая при этом за счет экспансии евро обеспечит себе мощный инвестиционный потенциал. Частично он будет направлен в Латинскую Америку, в которой начнется подъем за счет заполнения ниши Юго-Восточной Азии по поставкам товаров массового потребления на североамериканские рынки. Частично европейские инвестиции пойдут в Китай и Индию (возможно, через Россию). Отметим, что после разрушения системы ВТО и восстановления протекционистских механизмов, ситуация в мировой экономике будет очень напоминать картину начала тридцатых годов. Незначительное количество очень крупных международных концернов-монополистов, мультивалютность, большое количество безработных, рост социальной напряженности, инфляция и застой — все эти явления будут определять картину мировой экономики в первое десятилетие нового века.

7.2. Последствия для России

Послекризисная ситуация в России будет разительно отличаться от общемировой. Существенно упадут экспортные продажи сырья, но уменьшатся (в реальном выражении) цены на часть импортных товаров. Вырастет курс рубля относительно доллара, но вырастет и уровень жизни населения. Экспорт газа и нефти, скорее всего, уменьшится незначительно — в силу специфичности сделок с этими энергоносителями. Опасения вызывает только рост цен на продовольственные фьючерсные контракты, что может серьезно сказаться на российской ситуации в условиях полного отсутствия государственной продовольственной политики. Впрочем, проблемы, связанные с крушением мировых фондовых рынков, для России представляются достаточно абстрактными. Главное отличие российской ситуации в другом. Как уже отмечалось выше, свободный капитал общим объемом не менее нескольких триллионов долларов будет лихорадочно искать, куда можно быстро вложиться с целью своего сохранения. При этом потенциальные инвесторы будут готовы идти на очень существенные, но фиксированные потери — поскольку "живые" деньги будут очень быстро обесцениваться, а найти активы, стоимость которых сравнима с триллионами долларов, не так-то просто. Авторам удалось найти только одну такую ценность — недра Российской Федерации. При этом в условиях резкого падения спроса на ресурсы никого не будет интересовать непосредственная разработка месторождений. Речь идет о покупке долгосрочных прав (30–50 лет) на будущее их освоение. Грамотная подготовка к подобной ситуации, включающая в себя, в частности, разработку законодательства о концессиях, подготовку программы государственных инвестиций, в рамках которых возможно использование получаемых, но быстро обесценивающихся финансовых ресурсов, защиту прав концессионеров от произвола местных и федеральных властей (а также происков конкурентов), позволила бы России во многом компенсировать экономические проблемы последних 15–20 лет. Более того. Упомянутые выше проблемы западной промышленности будут существенно усилены спецификой социального законодательства. В быстро меняющихся кризисных условиях предприятиям понадобится очень высокая гибкость в работе с персоналом (возможность быстрого увольнения или, наоборот, найма большого количества работников, резкое сокращение заработной платы и т. д.). В текущих условиях в развитых западных странах это практически невозможно, поскольку потребует затрат на порядок больше, чем можно сэкономить. В результате многие крупные промышленные концерны начнут прямые инвестиции в ряд стран с более мягким трудовым законодательством, имеющих в то же время достаточно квалифицированное и образованное население. Этим условиям удовлетворяют ряд стран Латинской Америки и Россия, но не Индия и Китай. Для увеличения этих инвестиционных потоков необходимо развивать механизмы, обеспечивающие защиту фондового рынка, поскольку инвестор значительно более спокойно идет в страну в том случае, если видит возможность быстро вернуть существенную часть своих затрат за счет продажи принадлежащих ему акций.

8. ОБЩИЕ ВЫВОДЫ

Описанные выше механизмы, конечно, далеко не исчерпывают даже экономические аспекты ситуации. Что касается иных сторон вопроса, (например, вероятность локальных военных конфликтов), то они вообще не рассматривались. Поскольку описанный выше сценарий, по мнению авторов, имеет серьезные шансы реализоваться, то необходимо начать подготовку, вкратце описанную в предыдущем пункте, уже сейчас, поскольку результаты могут превзойти все самые оптимистичные ожидания. Желательно также начать более подробную проработку сценариев кризиса в отдельных отраслях. К сожалению, возможный позитивный сценарий для России осложнен целым рядом причин. Первая и главная — иностранным инвесторам необходимы гарантии установления и сохранения некоторых правил игры. Разработка таких правил в рамках внутренней российской ситуации невозможна. Слишком отличается наша ситуация от общемировой, слишком мало мы себе представляем реальные проблемы потенциальных инвесторов. Поэтому для разработки таких правил необходим крупный зарубежный партнер, который не только мог бы выступить соавтором соответствующих юридических и организационных процедур со стороны потенциальных инвесторов, но и выступил бы для них проводником и защитником. Исходя из масштабов назревающих процессов, с учетом необходимости защиты от произвола конкретных лиц, стремящихся любой ценой сохранить свои капиталы, таким партнером может стать только государство. По мнению авторов настоящей статьи, исторические традиции развития российского бизнеса, отношения с Россией в последние десятилетия, объем финансовых вложений указывают, что таким партнером способна и должна стать Германия. Необходимо также развивать сеть российских посреднических фирм, которые могли бы обеспечивать иностранным инвесторам комфортные условия деятельности. Что касается дальнейшего соблюдения установленных правил, то надо учесть, что потенциальных инвесторов не устроит, чтобы гарантами сохранения их денег выступали частные лица с сомнительной репутацией, как бы те ни были близки к власти. Сама государственная власть сможет удовлетворить инвесторов только в том случае, если ее представители будут работать в соответствии с законами, а не по указке своих неофициальных покровителей. Иными словами, начиная с осени 2000 года на российскую власть будет оказываться мощнейшее международное давление, требующее проведения антикоррупционной кампании. Можно указать и на другие принципиальные аспекты, возникающие при изучении сложившейся в мире ситуации, однако их подробный анализ рационально проводить уже в условиях начала описанной выше работы.

ГЛАВА III

ГЛОБАЛЬНАЯ НЕУСТОЙЧИВОСТЬ (В ЗАЩИТУ США)

1. ПОЧЕМУ МИР БОИТСЯ

Информационная революция далеко не сводится к техническим изобретениям вроде персонального компьютера, всемирного телевидения или даже Интернета. Эти поражающие воображение, но чисто технические изменения не означают еще сами по себе значимого изменения характера общественных отношений подобно тому, как не означали их изобретение и повсеместное распространение радио, телевидения или стиральных машин.

Главное изменение, которое и позволяет всерьез называть распространение современных информационных технологий революцией, заключается в том, что они впервые в истории человечества сделали наиболее выгодным видом коммерческой деятельности преобразование не мертвой материи, а живого человеческого сознания: как индивидуального, так и общественного.

Если раньше человечество извлекало прибыль из преобразования окружающей среды, то теперь оно во все большей степени начинает извлекать ее из своего собственного преобразования. Эта в высшей степени экологичная деятельность, возможно, являющаяся стихийной реакцией ноосферы на чрезмерное антропогенное давление на все ее природные элементы, создает для человечества множество качественно новых проблем, которые еще не осознаны.

Одним из наиболее острых вопросов является сегодня вопрос о границах самопрограммирования, о пределах, в которых технологически возможна и допустима (с точки зрения адекватности реакций и в конечном счете выживания вида) перестройка человеческого сознания. Массовое, многообразное и во многом хаотичное воздействие на него в современных информационно развитых обществах не просто создает сильную психоэмоциональную нагрузку. Главная проблема в том, что для большинства людей в обществе, сознание которых подвергается корректировке (а точнее, самокорректировке), окружающая реальность все в большей степени перестает быть реальной и все больше приобретает виртуальный, сконструированный, искусственный характер.

Последствия такого информационного воздействия (не говоря уже об "информационных войнах") для отдельного сознания напоминают последствия для заливного луга прохода по нему танковой роты (не говоря уже о последствиях для него танкового сражения).

Прежде всего происходит "потеря точки опоры", потеря комплексного и непротиворечивого видения и понимания мира, осознать причины и характер чего индивидуальное сознание в большинстве случаев неспособно в принципе. Коллективно придуманный человечеством и при помощи современных технологий навязанный им себе же мир слишком сложен для отдельных людей, которые все чаще оказываются беспомощными при принятии даже самых простых житейских решений.

Для общества в целом такое снижение самостоятельности и адекватности его членов делает необходимым (хотя и не достаточным для обеспечения эффективности) усиление информационного давления на них для формирования у них если и не адекватного, то хотя бы единого (для сохранения единства общества) и целесообразного (с точки зрения потребностей его развития) взгляда на мир. В результате демократическое и информационное общество по сути взаимодействия со своими гражданами все в большей степени начинает напоминать худшие тоталитарные образцы: в обоих случаях речь идет о навязывании гражданам единой для всех модели восприятия мира, созданной без учета индивидуальных интересов и для реализации лишь общественных задач.

Разница в деталях: тоталитарное общество делает это на доинформационном, индустриальном этапе развития технологий и потому вынуждено прибегать к грубому административному насилию над свободной волей граждан, а в целом ряде случаев — и к террору.

Информационное же общество располагает для решения данной задачи соответствующими ей информационными технологиями, что позволяет насаждать господствующую модель сознания и поведения несравненно более мягкими методами. Более того, такое насаждение по сути своей является уже не насилием, а скорее формой широкомасштабной социально-психологической помощи в отношении масс людей, заблудившихся и потерявших себя в информационных потоках. Однако эта помощь оказывается достаточной лишь в масштабах общества в целом. На уровне отдельных личностей "информационная терапия", как правило, имеет ограниченный эффект именно в силу всеобщности, универсальности своего характера, не позволяющего ей в полной мере учесть существенные особенности каждой отдельной личности.

Благодаря этому люди постоянно чувствуют, что мир устроен не только не так, как должен быть, но и, что намного хуже, не так, как им кажется. Результат — значительный внутренний дискомфорт, проявляющийся в первую очередь в росте разнообразных фобий — беспричинных и не находящих логического обоснования страхов.

В образованных и экономически ориентированных слоях общества одним из наиболее ярких примеров фобий такого рода служит, как представляется, растущий и усердно популяризуемый страх перед мировым финансовым кризисом.

В развитых странах он многократно усиливается еще совсем свежими трагическими воспоминаниями о первом кризисе глобальной экономики 1997–1999 годов и неадекватной реакцией одного из "гуру" "нового капитализма" Дж. Сороса, объявившего о неизбежности мировой катастрофы как раз тогда, когда этот кризис начал затухать.

В нашей стране (как и во многих других относительно слаборазвитых странах) страх перед мировым крахом подстегивается реваншизмом, естественным в условиях сокрушительного поражения в третьей мировой войне и не компенсированным даже призраком национального восстановления. Откровенно антинародный характер преобладающей государственной пропаганды и основной части государственной политики вкупе с общей деградацией общества придают естественному и в целом плодотворному стремлению к реваншу в мировой конкурентной гонке характер бессильного и деструктивного "ракетно-квасного патриотизма". Для этого патриотизма характерно стремление к "адекватному ответу" и мечтания о разрушении США и экономических бедствиях для американского народа по принципу "мы сделаем с вами то же, что вы сделали с нами".

Не имея никаких принципиальных возражений против такого подхода, автор считает своим долгом на основе анализа некоторых обычно недооцениваемых реалий современной экономической жизни развеять как надежды, так и опасения, связанные с возможностью его реализации в обозримом будущем.

2. ОБЪЕКТИВНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ МИРОВОГО КРИЗИСА

Гомерическое количество и уровень посвященных данной проблеме публикаций вынуждает прежде всего определиться с понятиями. В рамках настоящей работы под "кризисом", мировым или глобальным, понимается вовсе не временное ухудшение ("коррекция" в терминах анализа фондовых рынков), после которого человечество развивается дальше как ни в чем не бывало, за несколько лет компенсируя его негативные последствия. Разовое падение тех или иных финансовых или макроэкономических показателей, свидетельствующее о реально возникающих трудностях, но носящее непродолжительный характер и завершающееся возвращением мирового развития в целом в прежнее русло, создает для человечества неудобства, а не опасность, и потому в принципе не является предметом рассмотрения в настоящей работе. Почти все описываемые нами тенденции могут привести к проблемам такого рода, но нас интересует совершенно иное.

Под "кризисом" следует понимать процессы, которые определяют кардинальное и устойчивое ухудшение развития мировой экономики, что создает новую модель экономического развития человечества и направляет его на качественно новый и качественно более трудный путь развития. В этом отношении первый кризис глобальной экономики (1997–1999 годов, завершившийся, как и положено мировому кризису, войной — агрессией США и их союзников по НАТО против Югославии), называемый обычно по его начальной фазе "азиатским", являясь безусловно мировым по своему охвату, ни в коем случае не может быть признан таковым по своим последствиям.

Чаще всего в качестве наиболее серьезных опасностей для развития человечества называют:

— растущую нестабильность: как финансовую, так и политическую;

— приобретение массовой нищетой (и связанных с этим разрушения социальной ткани и маргинализации целых обществ, экстремизма и необратимой деградации окружающей среды) застойного характера не только в отдельных странах, но и в целых регионах;

— возникновение непреодолимого и обусловленного прежде всего технологически разрыва между развитыми странами и остальным миром, ведущее к возникновению "двух человечеств";

— видимое бессилие человечества перед растущей угрозой экологической катастрофы;

— потребность в смене всей парадигмы развития человечества, вызванную тем, что, как было показано в докладе Кофи Аннана на "Саммите тысячелетия", прежняя парадигма, основанная на увеличении богатства, перестала способствовать решению стратегических проблем, стоящих перед человечеством.

Однако в рамках данной работы для простоты рассмотрения опасностей, связанных с возникновением именно глобального кризиса, представляется целесообразным обратить внимание на доминирующую роль США в современном мире.

США являются стержнем не только мировой экономики (на их долю приходится более 30 % мирового ВВП), но и всей финансовой системы современного человечества (доллар — мировая резервная валюта). В силу этого они являются крупнейшим собственником: американским гражданам и корпорациям принадлежит около 55 % всех выпущенных в мире акций. Сосредоточив в своих организациях разработку основной части новых технологических принципов, США стали двигателем и основным элементом всего технологического прогресса.

Поэтому кризис, в том числе финансовый, может стать мировым только после того, как он поразит США, и сможет принять рассматриваемые в настоящей работе масштабы, только если приведет к их необратимой деградации. Даже самыми ярыми сторонниками "теории катастроф" практически не отрицается, что вопрос устойчивости мировой экономики сегодня почти полностью сводится к вопросу об устойчивости финансовой системы США.

В связи с этим следует выделить следующие ключевые глобальные экономические опасности.

Первое. Мировая экономика и политика в целом определяются сегодня экономическими и политическими действиями, предпринимаемыми руководством США и базирующимися на их территории крупнейшими транснациональными корпорациями. При этом решения, оказывающие зачастую решающее влияние на развитие всего человечества, принимаются американским государством, исходя лишь из американских, но не мировых реалий и презумпции "внутренней" американской, но ни в коем случае не глобальной, общечеловеческой ответственности. Такой "имперский провинциализм" делает их с точки зрения человечества в целом объективно неадекватными и создает стратегический риск (сначала для человеческой цивилизации, но затем и для самих США как части этой цивилизации).

Второе. Величие Р.Рейгана и М.Тэтчер заключается прежде всего в том, что они усмирили национальные монополии раскрытием национальных экономик международной конкуренции. Именно этот шаг придал прогрессу США и Великобритании импульс, сделавший их лидерами современного технологического развития человечества и единственными странами, постоянно генерирующими принципиально новые технологические решения по широкому кругу отраслей. Однако сегодня монополии приняли мировой (и при этом практически ненаблюдаемый) характер. Поэтому в принципе отсутствует конкуренция, благодаря которой можно было бы "по старым рецептам" открыть мировую экономику, и для загнивания глобальных монополий (вдобавок, если они опираются на метатехнологии, в принципе исключающие саму возможность конкуренции с их разработчиками) больше нет практически никаких преград. А загнивание глобальных монополий — это и есть глобальный кризис.

Третье. Миграция специалистов в отрасли "новой" экономики и, главное, загнивание глобальных монополий, сталкивающихся лишь с ограниченной конкуренцией и способных в силу "эффекта масштаба" достаточно долго снижать свою эффективность, ведут к потере творческого духа, необходимого для участия в технологической конкуренции, и нарастанию количества и значения допускаемых ошибок. Классическим примером стал Дж. Сорос, в своих апокалиптических прогнозах по собственному признанию полностью проморгавший значение технологического прогресса (это в разгар "Интернет-бума"!) и государственного регулирования.

Четвертое. Развитие информационных технологий и повышение значения "экономики, основанной на знаниях" в целом привели к столь же головокружительному росту значения "персонального риска": случайная смерть интеллектуального лидера глобальной монополии, от которой он не защищен так же, как и любой человек, способна нанести удар не просто котировкам его корпорации, но и всем мировым рынкам. После коррекции на фондовом рынке США, произошедшей в апреле 2000 года, устойчивость мировых рынков возросла, а значимость "персонального риска", соответственно, снизилась, но в целом вероятность такого развития событий тем больше, чем дольше не происходит подобного несчастья.

Пятое. Распространение технологий формирования сознания и кардинальное превышение их эффективности (в том числе коммерческой) над обычными технологиями создает в обществе неуклонно растущий соблазн решать реальные проблемы "промывкой мозгов", то есть корректировкой сознания, а не реального мира. Это может сделать и, более того, уже делает неадекватным мировосприятие не отдельных управляющих структур, а всего человечества в целом (особенно с учетом того, что "промывка мозгов" неминуемо сопровождается самопрограммированием, то есть "промывающий мозги" другим сам начинает верить в собственную пропаганду). Шутка о поручике, который один шел "в ногу", неожиданно может стать описанием нормального состояния всякого мыслящего человека нашей планеты.

Шестое. Конкурентная борьба, все более обостряясь (уже сегодня она ведется между развитыми и развивающимися странами фактически "на уничтожение"), может привести к кардинальному сжатию мирового спроса за счет проигравших и, соответственно, к торможению мирового прогресса. То же самое, между прочим, будет обязательным следствием катастрофы американской экономики (см. заключение).

Седьмое. Выкуп развитыми странами своих государственных обязательств лишит мировой фондовый рынок наиболее надежного, стабилизирующего финансового инструмента и опасно снизит качество доминирующих вложений, создав тем самым неприемлемый системный риск (как показывает практика, проблемы такого рода достаточно успешно решаются самими рынками без какого-либо осознанного внешнего воздействия; беда в том, что на мировом уровне могут возникнуть новые, еще неизвестные нам негативные факторы, препятствующие стабилизации рынков).

Восьмое. Возможность разрушительной компьютерной войны в том случае, если будет создан или возникнет в процессе естественной эволюции вирус, "уничтожающий" компьютеры после копирования себя во все связанные с ним адреса сети. Результатом станет фактическая невозможность пользования Интернетом (а учитывая "перенос инфекции", с высокой вероятностью следует прогнозировать и поражение вирусом-"убийцей" внутренних общенациональных сетей, энергично создающихся в последнее время в США) и, соответственно, кардинальное замедление технологического прогресса, а в целом ряде важнейших отраслей — и значительная технологическая деградация.

К числу наиболее серьезных факторов, способных привести к глобальному кризису, следует отнести широкое распространение так называемых "закрывающих" технологий, названных так потому, что их использование делает ненужным огромное количество широко распространенных производств и, соответственно, лишит работы занятых на них. Классическими примерами существующих уже сегодня технологий такого рода являются технология упрочения рельсов, способная привести к трехкратному уменьшению потребности в них и к соответственному сокращению их выпуска, или технология беспроводной передачи электроэнергии на расстояние (созданная в начале ХХ века электротехником Н.Тесла, она способна уничтожить все отрасли, связанные с передачей электроэнергии, и лишить энергетические компании преимуществ, связанных с их естественным монополизмом).

На сегодняшний день "закрывающие" технологии в основном сконцентрированы в пределах корпорации "Красная звезда" (советской военной науки), так как аналогичные разработки в развитых странах или не осуществлялись из-за опасности для рыночных механизмов (рыночная экономика экономней социалистической и в отличие от нее не позволяла своим специалистам работать "в стол", разрабатывая конструкции, не способные найти быстрого применения), или надежно блокировались при помощи патентных механизмов. Собственно, и разрушение Советского Союза можно рассматривать как коллективное захоронение в одном гигантском могильнике всех этих представляющих смертельную опасность для развитого мира технологий.

Массовый выброс "закрывающих" технологий на мировые рынки и их почти неизбежное внедрение вызовут резкое сжатие всей существующей индустрии, что приведет к катастрофическим последствиям для большинства развитых и развивающихся стран.

Выиграют от этого лишь страны, находящиеся либо на пост- (США и, возможно, Великобритания), либо на до-индустриальной ступени развития. На первом этапе распространения "закрывающих" технологий в них не произойдет массовых сокращений производства, и они получат дополнительные шансы для развития за счет резкого ослабления индустриального мира.

Однако этот выигрыш будет, к сожалению, скорее всего краткосрочным: получив временные преимущества за счет разрушения стратегических конкурентов, пост- и до-индустриальные страны столкнутся с катастрофическим падением спроса на свои услуги (первые лишатся поля приложения своих информационных технологий, вторые — туристов и потребителей сувенирной продукции).

Как ни странно, устойчивый выигрыш получит только Россия- не только как владелец и основной продавец "закрывающих" технологий. Это принесет не только деньги, но и колоссальный политический ресурс — представьте, что мы будем решать, какую технологию и в каких объемах выпускать в мир, и, соответственно, в каких отраслях развитых стран и в каких объемах сворачивать производство. Но Россия выиграет и как страна, где в результате катастрофических "реформ" объемы производства упали ниже уровня минимального самообеспечения. В этих условиях кардинальный рост производительности во многом приведет не к перепроизводству, а всего лишь к импортозамещению на российском рынке. Таким образом, прогрессирующая, несмотря на инвестиционный бум, деиндустриализация России способна в случае распространения "закрывающих" технологий стать ключевым фактором ее глобальной конкурентоспособности.

Подводя промежуточный итог, отметим: все перечисленные и реально существующие угрозы связаны с развитием и распространением принципиально новых, информационных технологий, революционно преобразующих общественные отношения не только в рамках отдельных стран, но и в масштабах всего сообщества развитых стран и, шире, всего человечества в целом.

Однако переоценивать актуальность этих опасностей не стоит. Они либо сами по себе носят среднесрочный характер и не могут проявиться ранее, чем через пять лет (мы рассматриваем только горизонт 2005 года, интересный с точки зрения сроков вероятного существования России без кардинальных изменений в сегодняшней ультралиберальной экономической политике ее государства), что не позволяет использовать их для подтверждения тезиса о близости мирового финансового кризиса, либо осознаются обществами, которым они угрожают (в первую очередь США).

Действенность реакции последних разумно проиллюстрировать не вошедшей в приведенный перечень, но, вероятно, важнейшей для современных США проблемой нарастающей внутренней дезинтеграции американского общества. Сегодняшние США давно уже перестали быть "плавильным котлом" наций. Не только жесткие этнические, но и невероятно четкие социальные границы придают американскому обществу кастовость, объективно тормозящую его развитие.

При этом развитая система социальной помощи и пресловутая политкорректность создают мощное экономическое стимулирование иждивенчества и маргинализации. Недаром, согласно популярной поговорке, "чтобы жить хорошо, в Америке надо быть не трудягой-миллиардером, а беременной несовершеннолетней негритянкой, и если при этом она еще окажется наркоманкой, жертвой вьетнамской войны и лесбиянкой, то ее будущее практически обеспечено". Все больше людей получает разнообразные пособия и живет на них, все меньше зарабатывают себе на жизнь. Отказ от "вэлфера", при всей яркости и убедительности данной меры, насколько можно понять, все же не привел к принципиальному изменению ситуации.

Этнические группы в современных США не только жестко локализуются территориально, что является достаточно давней традицией, но — и это принципиально новый момент — интенсивно проникают в органы государственного управления, выступая как отдельные политические группы, не растворяющиеся в существующей политической системе и не интегрирующиеся в нее по-настоящему, но лишь использующие ее для достижения собственных долгосрочных целей.

Это представляет собой несомненную угрозу для целостности страны, так как в некоторых регионах США не только население, но даже работники сферы обслуживания в принципе не знают английского, говоря только по-испански. Испаноязычное сообщество и афроамериканцы являются наиболее серьезными и объективно наиболее опасными для целостности США политическими силами; их "подпирает" богатая и эффективная китайская диаспора, которая лишь из-за скрытности, являющейся частью национального характера, не смогла создать собственного открытого политического лобби.

Одним из способов, стихийно применяемых американским обществом для защиты от этой опасности, насколько можно понять, является относительно терпимое отношение к наркомании, способствующее поддержанию единства нации путем искусственного сдерживания прогресса самых угрожающих элементов: афроамериканского, латиноамериканского и китайского этносов. В силу социальных причин и особенностей национальных психологий основными потребителями наркотиков оказываются именно они.

В результате импорт и внутреннее производство наркотиков является неким аналогом оружия избирательного этнического воздействия, обеспечивающим замедление процессов внутренней дифференциации и усиления центробежных тенденций в развитии американского общества за счет торможения его "недостаточно американских" элементов.

Дополнительная функция наркотиков — "социальная селекция", уничтожение в обществе в целом недостаточно добропорядочных элементов, недостаточно управляемых из-за недостаточной восприимчивости к официальной пропаганде (в том числе и в части порочности наркотиков). Выигрыш времени (напоминающий больше "выигрыш эпохи"), обеспеченный этим и многими другими, менее шокирующими "социальными стабилизаторами", виден из сопоставления количественных оценок специалистов, сделанных в разные годы.

Так, советские ученые, в 80-е годы применявшие фактически утерянные ныне методы математического анализа процессов общественного развития, называли критическими для целостности американского общества выборы 2000–2004 годов. Принципиальная оправданность этих прогнозов доказывается очевидной маргинальностью с точки зрения "большой политики" двух из трех последних кандидатов в вице-президенты: один — ортодоксальный иудей, другая — женщина-афроамериканка. Но главное — налицо раскол американского общества в ходе выборов, невиданный со времен гражданской войны между Севером и Югом: за Гора голосовали афроамериканцы, испаноязычное сообщество, космополитично ориентированные евреи и финансисты, за Буша — белые, евреи с двойным американо-израильским гражданством (то есть ориентированные национально), а также занятые в производстве и сфере высоких технологий. Недаром Буш провозгласил одной из своих главных задач восстановление единства нации.

Однако все же очевидная преждевременность советских прогнозов была вызвана недооценкой ответных стабилизирующих возможностей американского общества. Строго говоря, это объясняет ошибку, но ни в коем случае не оправдывает ее: выясняется, что прогнозисты не задали себе естественных вопросов о возможных реакциях общества и особенно государства на "вызовы", неминуемо осознаваемые их наиболее ответственными элементами.

Современные американские специалисты, учитывающие этот фактор, называют в качестве наиболее вероятного срока дезинтеграции США 2008–2015 годы.

Современные российские аналитики, занимающиеся данной проблемой и, вероятно, излишне впечатленные нынешней мощью США, относят это событие примерно на 2025 год.

Строго говоря, для нашей страны прогнозирование мировых процессов после 2005 года в современных условиях не имеет смысла. Ведь если России не удастся остановить неуклонное разрушение из-за физического износа основных фондов базовых и инфраструктурных отраслей, то ее распад к 2005 году либо уже случится, либо станет совершенно неизбежным. Сколь бы мягким ни был этот распад, он создаст очередной кровоточащий очаг нового мирового кризиса и надолго стабилизирует США возникновением значимой внешней опасности.

В этом плане стратегические интересы России и США диаметрально противоположны: наш успех ставит под вопрос их существование, а наше поражение и гибель позволяют им выиграть время, равное жизни почти целого поколения, за которое могут произойти принципиальные изменения, в корне меняющие всю систему господствующих тенденций и мотиваций. Однако с тактической точки зрения Россия так же, как и США, заинтересована в сохранении глобальной стабильности, так как неэффективность ее системы управления не только не позволит ей воспользоваться возможностями глобальной дестабилизации, но и сделает ее одной из первых жертв такой дестабилизации.

Возможность просчитать вероятность развития по этим двум путям с приемлемой точностью отсутствует практически полностью, что позволяет считать описанные два варианта практически равновероятными.

Однако в любом случае следует признать, что перечисленные в данном разделе опасности носят стратегический и как минимум среднесрочный характер. Между тем в современной литературе появляется все большее количество публикаций, говорящих об угрозе США именно краткосрочных факторов, которые вот-вот приведут к их разрушению или по крайней мере к глобальным финансовым катаклизмам.

3. ОТКУДА ИСХОДИТ УГРОЗА ДОЛЛАРУ?

3.1. Простая неграмотность

Рассматривая описываемые краткосрочные угрозы США (в экономической сфере проявляющиеся через угрозу доллару), следует прежде всего отбросить те из них, которые вызваны простой неграмотностью выдвигающих их авторов.

Разговоры о том, что новые информационные технологии не оказывают никакого влияния на повышение производительности труда в "старой" экономике (в то время как даже в отсталой России "ЛУКОЙЛ" принимает на вооружение концепцию "интеллектуальной скважины"), что тяжелое положение промышленности США свидетельствует о неизбежности и близости глубочайшего кризиса их национальной экономики (хотя промышленность играет в ней совершенно незначительную роль, и ее минимизация означает всего лишь высвобождение ресурсов для интеллектуального труда и общее повышение эффективности), что президентские выборы в США приведут к краху фондового рынка в связи с изменением политической ситуации (в этом случае, как и в предыдущем, авторы просто хаотически проецировали известные им российские реалии на принципиально иные условия США, что с блеском доказали выборы: фондовый рынок не смог дестабилизировать даже беспрецедентный в истории полуторамесячный скандал), — все эти разговоры (как и многие другие) следует раз и навсегда отбросить вследствие их очевидной неадекватности.

Следует отбросить и разгромные прогнозы, также являющиеся следствием простой неадекватности, но уже не авторов, а переводчиков. Классическим примером такого рода служит потрясший Россию в июле 2000 года "финансовый конец света", якобы объявленный главой ФРС США А.Гринспеном то ли на 20 августа, то ли на конец ноября (в одних и тех же статьях некоторые авторы умудрялись со ссылкой на одно и то же высказывание назвать обе даты).

В мире эти прогнозы остались полностью неизвестными, и по очень простой причине: А.Гринспен — не Нострадамус, он этого не говорил, а шум вызвали несколько российских журналистов, переведших его слова, исходя из интересов не истины, но сенсации (а может быть, просто из своего уровня знания английского языка).

3.2. "Схлопывание" спекулятивного фондового рынка

Более серьезной и традиционной "страшилкой", активно обсуждаемой в мировой и даже американской прессе, является перегретость фондового рынка США и вытекающая из нее неизбежность разрушительного "прокола спекулятивного пузыря". Однако такой подход, при всей своей формальной логичности, не учитывает целого ряда фундаментальных явлений.

Прежде всего, американский фондовый "пузырь" не столь уж и спекулятивен. Высокая изменчивость информационных технологий вкупе с переходом от "рынка товара" к "рынку ожиданий" резко ускоряет технологический прогресс: новый продукт можно придумать, произвести и продать, окупив затраты уже за три месяца. При фондовой "торговле идеями" этот срок вообще сокращается до нескольких дней, но эта практика является еще недостаточно устойчивой и массовой, чтобы говорить о ней, как о сложившемся феномене. В результате трехмесячные инвестиции, считающиеся в индустриальных экономиках безусловно спекулятивными, в постиндустриальной информатизированной экономике США могут оказываться, используя традиционную терминологию, безусловно производственными. Поэтому масштабы "раздутости" спекулятивного "пузыря" значительно меньше, чем кажется на первый взгляд.

Кроме того, этот пузырь уже был проколот в апреле 2000 года. С высокой вероятностью можно предположить, что тогдашняя коррекция рынка была связана именно с ликвидацией спекулятивной части "фондового пузыря", и она в масштабах экономики в целом (состояние которой выражает индекс Dow Jones) оказалась на удивление незначительной (в отличие от спекулятивного сектора акций высокотехнологичных компаний, состояние которого выражает индекс NASDAQ). Вероятность же глубокого спада не после спекулятивной "ударной возгонки" рынка, а после его болезненной коррекции, как показывает практика развития фондовых рынков и технический анализ, весьма мала.

3.3. Недостаточность притока капитала

Без всякого преувеличения фундаментальной проблемой США является их зависимость от притока капитала, который покрывает колоссальный и уверенно нарастающий внешнеторговый дефицит (см. табл.1, по данным IMF World Economic Outlook, April 2000).

Фактически покрытие внешнеторгового дефицита за счет импорта капитала определяет всю модель современного функционирования американской экономики и, соответственно, ее ключевые проблемы.

Таблица 1 Дефицит текущего платежного баланса США

Сегодня США привлекают капиталы со всего мира и инвестируют их в создание новых технологий и массовую разработку новых технологических принципов, обеспечивая за счет этого постоянное закрепление своего технологического и социального лидерства. При этом относительно примитивные виды деятельности и в конечном счете обслуживающие их производства товаров неуклонно выводятся за пределы США.

Здесь следует подчеркнуть именно относительно примитивный характер товарных производств. Это касается их именно как вида деятельности, влияющего на общественные отношения. В этом смысле производство товаров качественно проще производства услуг и, тем более, производства новых технологических принципов, но это ни в коем случае не касается технической сложности или простоты отдельных изделий.

Бесспорно, что европейские и японские автомобили, не говоря уж о средствах связи, лучше американских. Бесспорно, что США так и не научились производить тонкие жидкокристаллические мониторы, освоенные японцами еще три года назад. Однако с точки зрения не отдельных технологий, а уровня технологий в целом эти сверхсложные производства товаров отстают от генерируемых американской экономикой новых технологических принципов (прежде всего, в информационно-финансовой сфере) точно так же, как отстает и текстильная промышленность Юго-Восточной Азии.

Даже самые развитые индустриальные страны по сравнению с единственной информационной державой напоминают ремесленника, который может достичь изумительного мастерства в производстве штучных изделий, но, несмотря на это, с точки зрения уровня технологий: мануфактурных против индустриальных, — всегда будет отставать от конвейера по штамповке самых примитивных аналогов своих изделий. Более того: он всегда будет проигрывать этому конвейеру глобальную конкуренцию, хотя и сохранит за собой отдельные локальные рынки: например, предметов роскоши.

При сопоставлении технологий как феноменов общественного развития, а не просто натурального производства, необходимо понимать, что на общественные отношения влияет не результат технологии — произведенное изделие, а сама технология, то есть способ его изготовления, и в этом плане самые сложные производства товаров качественно отстают от разработки новых технологических принципов, особенно в сфере общественных отношений (то есть прежде всего в информационно-финансовой сфере).

Информационному обществу просто не нужно изготавливать товары. Их проще покупать у других, экономя свои ресурсы (включая время) для более важных задач, точно так же, как современному горожанину уже не нужно самому уметь хорошо делать зажигалки или выращивать картошку, а проще купить эти простые вещи, концентрируясь на более сложных видах деятельности.

Таким образом, отрицательное сальдо торгового баланса, покрываемое постоянным притоком капитала, не столь уязвимо и является залогом силы американской экономики. Конечно, внезапное прекращение притока капитала по тем или иным причинам поставит под вопрос само ее существование. Однако пока американское государство надежно обеспечивает этот приток, полностью осознавая его критическую важность для национального хозяйства.

Решаемая при этом органами государственного управления США локальная задача достаточно проста: обеспечить не процветание американской экономики как таковой, а всего лишь сохранение в ней устойчиво лучших условий для инвестиций, чем в остальном мире.

Принципиально эта цель достигается за счет так называемой "стратегии управляемых кризисов", которые изматывают и обессиливают наиболее опасных потенциальных конкурентов США, не создавая тем не менее серьезных системных рисков для мировой экономики в целом. Фактически эта концепция предусматривает экспорт нестабильности, экспорт проблем, который обеспечивает приток капитала в США путем формирования у потенциальных инвесторов стойкого стереотипа: какие бы трудности не наблюдались в США, в остальных потенциальных объектах инвестирования дела обстоят еще хуже. Инструментом же достижения этой цели служат разработки новых технологических принципов в первую очередь именно в сфере управления обществом и взаимодействующими с ним сферами, то есть в области информационно-финансовых технологий, качественный рывок в развитии которых и получил название информационной революции.

Во многом в результате абсолютного лидерства США именно в этой сфере, механизмы обеспечения которого подробней будут рассмотрены ниже, в последнее время и наблюдается постепенная переориентация мирового капитала с высокоприбыльных развивающихся на высоконадежные развитые страны, создающая для США новые и надежные возможности. 3.4. Укрепление региональных валют

Слабость доллара, как и большинства явлений, кроется в первую очередь в его силе. Сила доллара состоит в том, что он является мировой резервной валютой. В результате каждая страна, каждое предприятие и каждый человек, страхующиеся от валютного риска покупкой доллара, кредитуют американское государство, а в конечном счете и американское общество. В масштабах мировой экономики США стали абсолютным монополистом по страхованию валютных рисков.

При этом, призывая развивающиеся страны к предельно жесткой финансовой политике, сами США проводят не то что мягкую, а сверхмягкую финансовую политику. Российский экономист Б.Бахтерев указывает ("Рынок ценных бумаг", 7 августа 2000 года): "В последние годы (после мексиканского кризиса) темпы роста денежной массы увеличились и достигли уровня начала 80-х годов, периода высокой инфляции. Темп роста денежной базы в 1998 году составил 9 %".

В этих условиях инфляция удерживается на низком уровне в первую очередь благодаря постоянному "сбрасыванию" излишков долларовой денежной массы за пределы США. В результате они получают все преимущества мягкой финансовой политики, перекладывая ее издержки, в первую очередь инфляцию (через хаотическое передвижение спекулятивных капиталов, провоцирующее разрушительные кризисы), на плечи менее развитых стран — акцепторов долларовой массы.

Таким образом, импорт капитала в США дополняется экспортом ими инфляции и экономической нестабильности в целом.

Постоянная угроза, дамокловым мечом висящая над США в этих условиях, заключается в снижении привлекательности доллара как мировой валюты и возможности его массового обмена на национальные валюты стран — держателей наиболее значимых долларовых активов. В этом случае американская экономика начнет захлебываться в сотнях миллиардов евро- и чайна- долларов, которые она будет получать "в подол", и долларовая масса, обслуживающая потребности всего мира, окажется избыточной по сравнению с потребностями самих США. Результат — катастрофическое обесценение доллара и национальная катастрофа.

Опасность была слишком очевидной, чтобы не принимать превентивных мер, и в целом политика в этом направлении соответствовала описанному в предыдущем разделе принципу: "нам не нужно процветание для Америки, нам нужно, чтобы она была наиболее привлекательной". Несмотря на четкое понимание угрозы, в 90-е годы она из потенциальной становилась реальной по крайней мере дважды, а может быть, — и четырежды, и всякий раз это было связано с угрозой возникновения привлекательной региональной валюты.

В самом деле, ни одна национальная экономика по своей мощи и масштабам не является достаточной для того, чтобы даже успешное вытеснение из нее долларов создало какие-либо значимые проблемы для американской экономики. С другой стороны, ни одна отдельно взятая экономика и не сможет решить эту задачу, ибо доллары, обращающиеся за пределами США, обслуживают в первую очередь международные операции.

Возникновение региональных резервных валют несет доллару двоякую угрозу. С одной стороны, большее количество стран обеспечивает возникающей конструкции большую устойчивость (просто в результате эффекта масштаба). С другой, больший масштаб экономик, охватываемых вытесняющей доллар валютой, означает и больший объем вытесняемых долларов. Поэтому главная угроза доллару исходит не от национальных, но именно от региональных, пусть даже региональных резервных валют.

Первая попытка создания региональной валюты была совершена в Европе в 1992 году. Однако первый блин оказался комом. Европейский валютный союз был разрушен стремительной и эффективной спекулятивной атакой Дж. Сороса, который приобрел всемирную известность именно после удара по английскому фунту стерлингов, похоронившего в сентябре 1992 года первую единую валюту объединенной Европы — ЭКЮ.

Эффективность и своевременность удара вызвали сильнейшие подозрения в том, что, помимо личных спекулятивных, Сорос отстаивал и более фундаментальные интересы, выступив при торпедировании ЭКЮ в роле орудия американского государства по реализации наиболее деликатной части его долгосрочных интересов.

Однако бесспорно, что в своей атаке Сорос (хотя, возможно, и большими средствами, чем он в принципе мог располагать) использовал реально существовавшие слабости европейского валютного союза. И в целом преподнесенный им урок пошел впрок.

Последующие годы европейцы потратили на расширение и углубление интеграции и в 1999 году перешли-таки на единую валюту — евро, создав реальные предпосылки значимого вытеснения доллара по следующим основным направлениям:

— вытеснение доллара из государственных и банковских резервов стран еврозоны (относительно небольшое по масштабам);

— вытеснение доллара из международных расчетов субъектов экономики стран еврозоны, в том числе друг с другом (только рынок энергоносителей Европы обслуживала долларовая масса, превышавшая, по имеющимся оценкам, 100 млрд. долл.);

— вытеснение доллара из государственных и банковских резервов стран, не входящих в еврозону (что было бы при заметных масштабах признаком превращения евро во вторую мировую резервную валюту);

— вытеснение доллара из наличного оборота из-за удобства крупных расчетов, так как покупательная способность максимальной купюры в евро (500 евро) не менее чем в 4 раза превышает покупательную способность максимальной купюры, номинированной в долларах (естественно, этот процесс возможен только после введения в обращение наличных евро).

Связанные с евро ожидания были исключительно высоки, и спекулятивная атака сама по себе, несмотря на все еще продолжавшийся кризис глобальной экономики (он сошел на нет как раз в самом начале 1999 года), была очевидно недостаточной. Поэтому США решительно отказались от услуг финансовых спекулянтов типа Сороса (возможно, именно пониманием этого было вызвано его жгучее разочарование в современном капитализме) и сосредоточились на прямом воздействии на экономику Европы.

Перед этим они пытались расширить мировой спрос на доллары, содействуя дестабилизации экономики ряда стран, в частности, России и Латинской Америки, в ходе кризиса 1997–1998 гг. (ведь национальная экономика начинает "впитывать" дополнительные объемы мировой резервной валюты именно в результате роста неблагополучия). Также с точки зрения увеличения мирового спроса на доллары следует рассматривать и беспрецедентные дебаты в Аргентине в 1999 году о возможности отказа от национальной валюты и перехода на внутреннее обращение доллара. Однако возможности этих методов увеличения мирового спроса на доллары оказались недостаточными относительно потребности США.

Сегодня уже не требует никаких комментариев тот ставший самоочевидным факт, что главной целью агрессии США и их партнеров по НАТО против Югославии (как и всей политики США по расчленению Югославии, укоренению мусульманского государства и повышению мусульманского влияния в Европе) было стремление подорвать привлекательность Европы как объекта экономической деятельности, а в идеале — и подорвать саму ее экономку созданием на ее территории незаживающего очага глобальной напряженности.

Это удалось в полной мере прежде всего благодаря качественному технологическому преимуществу США: применение грубых военных технологий вместо финансовых, возможности которых фактически были исчерпаны, было поддержано сверхсложными и малозаметными информационными технологиями, точнее, технологиями формирования сознания. Однако даже ссылки на эффективное применение американцами информационного оружия против своих союзников-европейцев и интенсивное "промывание мозгов" всему миру вызывает недоумение, возникающее при виде столь последовательных и энергичных действий развитых стран Европы против своих собственных интересов.

Недоумение снимается, если вспомнить, что непосредственно военные действия начинали и вели не сами страны Европы, а их военное объединение с США — НАТО. Даже если забыть о полном доминировании США в натовских структурах (а это, учитывая более высокое качество американских технологий управления, обеспечивает НАТО как организации значительно более высокую эффективность, чем ЕС), следует учесть, что НАТО имело и успешно реализовало в косовской бойне свой собственный бюрократический интерес, в корне отличный от национальных интересов входящих в него европейских стран.

Дело в том, что для внутренней политической жизни объединенной Европы одним из ключевых и наиболее остро стоящих вопросов было выяснение структуры, которая будет главным организатором и координатором европейской интеграции. Вариантов было всего два: ЕС и НАТО.

В первом случае, интеграция шла бы исключительно в рамках Европы, носила в первую очередь экономический характер и, гармонично вытекая из собственных интересов европейских стран, была бы, с одной стороны, более эффективной, а с другой — объективно ориентированной на конкуренцию с США.

Во втором случае, интеграция шла бы в рамках атлантического сообщества, то есть не только Европы, но Канады и США, носила бы преимущественно не экономический, а военно-политический характер и ориентировалась бы в основном на интересы США, играющих в НАТО доминирующую роль. При этом, как это было во времена "холодной войны", текущие экономические интересы "младших партнеров", то есть развитых стран Европы, приносились бы в жертву интересам США в обмен на предоставление последними военно-политической защиты от внешних угроз. Во времена "холодной войны" эти угрозы были реальными, а в наше время они носят виртуальный характер и виртуозно создаются американскими специалистами при помощи информационных технологий.

Борьба вокруг магистрального направления европейской интеграции далека от завершения. Она продолжается и по сей день. Однако именно нападение на Югославию позволило не решить его в пользу ЕС (и, соответственно, Европы) в разумные сроки, то есть немедленно после завершения процесса ее экономического объединения (ибо переход на единую валюту, безусловно, является высшей формой региональной экономической интеграции). Хотя к настоящему времени попытки склонить чашу весов на сторону "натоцентризма", то есть интеграции на основе НАТО, при сохранении доминирующей роли США и подменой собственно европейских интересов интересами последней сверхдержавы — остаются неудачными (что особенно ярко показали попытки создания европейского корпуса быстрого реагирования, то есть начала собственно европейской, вненатовской военной интеграции), США будет сохранять возможности прямого воздействия на европейскую политику еще как минимум в течение нескольких лет.

Сегодня евро так и не оправился от затяжного пост-косовского падения и по крайней мере до введения в наличное обращение не сможет создать для доллара никакой серьезной угрозы.

После Косово Европа фактически отказалась от идеи соперничества с США и приняла модель "дополняющего" развития, при котором она образует следующий после США "этаж" технологической пирамиды. С точки зрения данной модели слабость евро — достоинство, а не недостаток, так как стимулирует товарное производство в странах еврозоны и повышает конкурентоспособность производства в них товаров. О возможности прорыва на следующий, качественно более доходный "этаж", на котором происходит массовое производство уже не товаров, но новых технологических принципов и который почти единолично (может быть, вместе с Великобританией) занимают США, Европа больше даже не вспоминает.

Она поставлена "на место" и смирилась с этим, отказавшись от необходимой для перехода на новый технологический уровень политики сильной и стабильной валюты.

Тем не менее введение в обращение наличных евро, намеченное на 1 января 2002 года, способно помимо желания европейских лидеров подорвать позиции доллара (так как наличный оборот переместится в евро, покупательная способность максимальной банкноты которого больше покупательной способности 100-долларовой купюры). Вероятная дестабилизация мировой финансовой системы, необходимая для сохранения позиций доллара в рамках концепции "управляемых кризисов", связывается американскими специалистами в первую очередь со сложными перспективами японской экономики.

В 2001 году истекает срок действия государственных гарантий по вкладам в коммерческие банки Японии, принятых после финансового краха начала 90-х годов (срок истек еще в марте 2000 года, но затем был продлен еще на год).

Япония так и не смогла оправиться от этого краха и находилась в состоянии депрессии (рост около нуля) на протяжении всех 90-х годов. В 1993–1994 гг. она пыталась стимулировать спрос и сбросить избыток сбережений инвестиционной экспансией в Юго-Восточную Азию, однако высокие риски этих инвестиций и крах 1997–1998 гг. не позволил обеспечить рост национальной экономики таким образом. За 90-е годы японцам не удалось реструктурировать свою экономику (хотя разговоров было много), и она устроена в принципе так же, как и накануне кризиса: в конечном счете государство финансирует крупные проекты и покрывает убытки банков.

К настоящему времени между государством и крупными корпорациями сложился увлекательный симбиоз. С одной стороны, дефицит государственного бюджета растет и в 2000 году ожидается на уровне 8 % ВВП (37 % расходной части; в 2001 году намечен рост до 41 %). В результате еще в ноябре 1999 года оформленный в ценных бумагах государственный долг Японии превысил государственный долг США (то есть крупнейшим эмитентом в мире стало казначейство Японии, а не США). В частности, это затрудняет девальвацию иены ради стимулирования экспорта, так как неизбежный при этом рост процентной ставки удорожит заимствования государства и повысит дефицит бюджета.

Однако кому принадлежат эти долги? Массового обращения их на мировых рынках не видно, а это значит, что они принадлежат не Западу. Скорее всего, ими владеют японские же корпорации.

Таким образом, симбиоз японского государства и бизнеса носит замкнутый характер: государство поддерживает банки, которые кредитуют корпорации, которые дают в долг государству. Нарастание долга в процентах к ВВП свидетельствует о неэффективности этого симбиоза в целом, но разрушен он может быть только при серьезном изменении условий взаимодействия сторон.

Таким изменением может стать отказ японского государства от гарантирования средств, вложенных в банки. Этот отказ более чем вероятен, так как государство спасает сейчас шестерку крупных (в мировом масштабе) банков, и рост дефицита его бюджета вызывает тревогу собственных экономистов и давление международных либералов. Осуществленный в интересах обеспечения краткосрочной экономии и ради выполнения либеральных экономических догм, отказ японского государства от гарантирования средств, вложенных в банки, способен, как и в начале 90-х годов, дестабилизировать японскую экономику и обрушить ее фондовый рынок, что может привести к финансовому катаклизму мирового масштаба начиная с мая 2001 года. * * *

Обе описанные попытки подорвать доминирующее положение доллара носили бесспорный характер. Тем не менее создается впечатление, что имели место по крайней мере еще две попытки такого рода, никогда всерьез не объявлявшиеся, но существовавшие как неформальные цели.

Первая из таких возможных попыток — создание "зоны иены" в Юго-Восточной Азии. "Прокол" японского "финансового пузыря", ввергший эту страну в десятилетние экономические трудности, разрушил идею на раннем этапе ее развития. Тем не менее как одна из потенциальных возможностей она просуществовала почти все 90-е годы, пока не была, по-видимому, окончательно похоронена кризисом 1997–1998 гг.

Однако этот же кризис заставил задуматься о возможностях еще одного потенциального претендента на роль азиатской региональной валюты — о юане. В самом деле, задайте простой вопрос: зачем в регионе, охваченном практически всеобщей девальвацией, Китай упорно поддерживает стабильность юаня, в том числе вопреки интересам собственной текущей конкурентоспособности?

Простейший ответ — в неповоротливости и неграмотности китайской бюрократии, которая тратит на представительские обеды по миллиарду долларов в год, дарит друг другу специально выпускаемые для этого представительские сигареты по 60 долларов пачка и либо в принципе не способна мыслить в категориях международной конкурентоспособности, либо поступается соображениями коммерческой эффективности ради представлений о национальном величии, ошибочно ассоциируемых с твердым курсом национальной валюты.

Однако этот ответ слишком прост, а высокомерное презрение западных бюрократов к восточным основано на чем угодно, кроме реального понимания характера работы китайской государственной машины и, что особенно важно, практических результатов этой работы.

Наиболее вероятным ответом представляется иной: китайцы учли опыт США по превращению доллара в мировую резервную валюту, осознали связанные с этим преимущества и намерены превратить юань в региональную резервную валюту Юго-Восточной Азии, завершая тем самым процесс переориентации стран этого региона с США на Китай (опирающийся на доминирование китайской диаспоры в национальных экономиках целого ряда стран региона, поддержанное эффективной военной политикой КНР). С этой точки зрения, сохранение стабильности юаня является категорическим условием реализации экономической стратегии Китая, а конъюнктурные жертвы, вызванные этой стабильностью, носят абсолютно оправданный характер и являются, по сути дела, сверхрентабельной инвестицией в национальное будущее.

Однако угроза превращения юаня в региональную (сначала резервную) валюту Юго-Восточной Азии практически при любом развитии событий является отдаленной перспективой и в принципе не может рассматриваться в качестве краткосрочной угрозы экономическому доминированию США. 3.5. "Необеспеченность доллара"

Якобы имеющаяся, а на самом деле практически преодоленная (по крайней мере, в краткосрочном плане) угроза доллару со стороны региональных валют соединяется с мнимыми опасностями, связанными с "необеспеченностью" доллара.

Апологеты этой точки зрения справедливо приводят различные оценки обеспеченности американского доллара национальным богатством США: от "менее 45 %", процеженное сквозь зубы одним из специалистов ФРС, до называвшихся аналитиками министерства финансов Японии 9-10 %, и даже 2–3 %, проскальзывающих в оценках американских интеллектуалов. При этом они едины в том, что столь низкий уровень обеспеченности рано или поздно будет осознан общественностью, что приведет к катастрофическому обесценению доллара, которое ввергнет человечество в глобальный экономический кризис.

Логическая ошибка заключается здесь в понимании национального богатства исключительно в его вещественном, материальном и потому исчисляемом выражении. Забавно, что аналитики развитых стран фактически повторяют ошибку дремучих марксистов полувековой давности, которые считали, что стоимость создается исключительно при производстве материальных, вещественных товаров, но ни в коем случае не при оказании услуг. Столь же последовательно и необъяснимо, как марксисты игнорировали стоимость услуг, современные аналитики игнорируют стоимость новых разрабатываемых технологий и технологических принципов.

Доллар США обеспечен не национальным богатством страны в традиционном понимании этого слова — он обеспечен постоянно создаваемыми новыми технологическими принципами. Эти принципы не просто имеют стоимость как продаваемый товар. Главное их значение состоит в том, что они "привязывают" экономики практически всех стран мира к американской, обеспечивая их зависимость уже не на финансовом, а на более фундаментальном, технологическом уровне.

Этот "технологический" империализм дополняется империализмом "информационным". Прелесть информационных технологий заключается в том, что они обеспечивают доллар не столько фактом своего существования, как имеющие стоимость материальные блага, сколько фактом своего применения, преобразующего массовое сознание в нужном для США направлении. В этом сегодня — ключ к пониманию могущества США. К ним полностью применимы слова, сказанные Пастернаком о Ленине: "Он управлял теченьем мысли и только потому — страной". Информационные технологии делают наиболее эффективным управление не реально протекающими процессами, а "теченьем мысли" тех, кто ими управляет. И конкурентоспособность, и мировое лидерство США вытекают именно из этого.

Ведь валюты обеспечиваются не собственно золотом, а товарами, то есть в конечном итоге общественными отношениями. Информационные технологии позволяют создавать эти отношения напрямую, минуя товарную стадию. Поэтому механические подсчеты уровня обеспеченности доллара носят, по сути, бессмысленный характер, являясь не более чем упражнением в арифметике.

Сила Америки не в танках, не в золотом запасе и даже не в Билле Гейтсе. Сила Америки заключается прежде всего в Голливуде и CNN, а точнее, в айсберге передовых информационных технологий, видимой частью которого они являются. Именно в этом заключается ответ на вечный вопрос о необеспеченности доллара. Он обеспечен — только не золотом Форт-Нокса, а состоянием умов в мире. А их состояние, в свою очередь, в целом устойчиво поддерживается в нужной форме за счет колоссального технологического отрыва США от остального мира, включая даже развитые страны. Лидерство состоит далеко не только в уникальной способности в массовом масштабе и по многим направлениям продуцировать принципиально новые технологические принципы и даже не в колоссальном отрыве от остального мира в важнейших технологиях управления.

Наибольшее значение имеют практическая монополизация технологий формирования сознания (так называемых "high-hume") и, главное, метатехнологий — качественно нового типа технологий, сам факт применения которых в принципе исключает возможность конкуренции.

Это своего рода плата за допуск к более высокой эффективности, обеспечиваемой этими технологиями, ранее встречавшаяся лишь в дилерских и лицензионных системах. Современные передовые технологии в явной или неявной форме ставят пользователя в положение лицензиата. Вот наиболее наглядные примеры метатехнологий.

Сетевой компьютер. Рассредоточение его памяти в сети дает разработчику всю информацию пользователя и позволяет первому вмешиваться в деятельность последнего или даже управлять ею. Принцип внешнего управления включенным в сеть компьютером уже реализован. Так, по действующему законодательству США все производимое в США программное обеспечение имеет "лазейки", позволяющие американским спецслужбам получать несанкционированный доступ к хранящейся в них информации и даже изменять ее в тех случаях, когда это признано соответствующим национальным интересам США);

Современные технологии связи. Позволяют перехватывать все телефонные сообщения на территории всего мира и комплексно анализировать их практически в "онлайновом" режиме (знаменитая американская система "Эшелон", вялотекущий скандал вокруг которой тянется уже по меньшей мере пять лет); в ближайшее время станут возможными перехват и полная компьютерная обработка всего объема сообщений в Интернете;

Различные организационные технологии. К их числу относятся:

— технологии управления, ориентированные на культуру и систему ценностей страны-разработчика, снижают конкурентоспособность корпораций, представляющих другие культуры (следует отметить, что в общем случае распространение в обществе чужеродного типа культуры, не интегрирующейся с культурой этого общества и поэтому не столько обогащающей ее, сколько остающейся обособленной от нее, ослабляет конкурентоспособность данного общества);

— технологии формирования массового сознания, использование которых в тех или иных обществах без своевременного получения обновленных технологий-"антидотов", которые появляются сначала в стране-лидере, а уже затем тиражируются в остальных странах, приводит к выходу, постепенному или быстрому, массового сознания обществ из-под контроля государства, изначально применившего данные технологии в "своих" целях.

Сегодня именно последние типы технологий из-за своей наибольшей производительности являются господствующими. Именно они, стремительно распространившись буквально за последние годы, стали технологической составляющей информационного общества. Говоря о нем с точки зрения технологий, мы, возможно, не отдаем себе отчет в их метатехнологических особенностях, обеспечивающих основу современного экономического и политического могущества США.

4. ФИНАНСОВЫЕ И ИНФОРМАЦИОННЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ РЕАЛИЗАЦИИ СТРАТЕГИЧЕСКОГО ПРЕВОСХОДСТВА США

>

Описанное стратегическое технологическое превосходство США реализуется на практике при помощи формально не связанных друг с другом, а на деле образующих единое целое финансовых и информационных рычагов, управляемых многократно осмеянной, но тем не менее самой эффективной бюрократией мира, превратившей процесс самосовершенствования (в частности, процесс совершенствования государственного управления) в постоянный процесс, нисколько не мешающий четкому выполнению рутинных повседневных функций.

США эффективно обеспечивают свои интересы в глобальной конкуренции при помощи целого ряда формально независимых международных организаций, где они играют доминирующую роль. В военно-политическом плане такой организацией является НАТО, в экономическом — МВФ, ВТО и в меньшей степени Всемирный банк. Контроль США за МВФ, как особенно ярко показали переговоры России с этой организацией в 1998–1999 гг., носит практически абсолютный характер и обеспечивается даже не столько максимальным взносом США в уставной фонд этой организации, сколько составом ее высших руководителей.

Назначенные на свои посты прошлым (а в отдельных случаях — и позапрошлым) поколением европейских политиков, топ-менеджеры МВФ из "политических комиссаров" своих правительств, присланных отстаивать национальные интересы, давно уже переродились в заматерелых бюрократов, держащихся за места и всецело преданных "главному акционеру", то есть США. Недаром при напряженных дискуссиях о замене директора-распорядителя МВФ М.Камдесю, подавшего в отставку из-за невыносимого даже для этого тренированного бюрократа давления США, категорическим условием последних было сохранение в неприкосновенности всего топ-менеджмента МВФ.

Роль МВФ и подобных ему международных организаций в обеспечении национальной конкурентоспособности США исключительно велика. Однако без всякого преувеличения важнейшим фактором эффективности США выступает симбиоз государства и крупного капитала, в результате которого транснациональные корпорации и государство, как правило, фактически преследуют единые общенациональные цели, помогая друг другу решать, соответственно, преимущественно экономические и политические задачи.

Неразрывная связь "большого бизнеса" с государством реализуется прежде всего в постоянном взаимодействии его представителей с ФРС, Казначейством (Минфином), налоговой и таможенной службами. При этом прославленные американские лоббисты играют хотя и заметную, но на практике весьма ограниченную роль, сосредоточившись к тому же исключительно на взаимодействии корпораций с Конгрессом и Сенатом.

Значительно более важную роль играет постоянная горизонтальная ротация кадров между государством и бизнесом, при котором один и тот же человек может, условно говоря, несколько раз подряд с поста министра уходить на пост вице-премьера крупной корпорации и наоборот. Эта система обеспечивает единство интересов и полное взаимопонимание между коммерческим сектором и государственным управлением (конечно, это возможно только в условиях действенного механизма борьбы с коррупцией).

Как представляется, она на порядок более эффективна, чем японская система, которая также предусматривает горизонтальную ротацию кадров, но исключительно в пределах системы государственного управления. Она создает достаточно эффективный класс профессионального государственного чиновничества, но этот класс оказывается отделенным от коммерческого сектора и в конечном счете недостаточно хорошо знает реалии систем, которые он регулирует.

В США же горизонтальная миграция руководителей между государством и бизнесом стирает грань между чиновником и бизнесменом, создавая качественно новый тип универсальных топ-менеджеров, одинаково эффективно работающих и в коммерческом, и государственном секторе. Оборотной стороной формирования этого типа менеджеров является если и не слияние крупных корпораций и государства в единое целое (ибо их мотивы и интересы по-прежнему объективно различаются), то, во всяком случае, формирование у них единых представлений о национальной конкурентоспособности. В результате американское государство и американский бизнес участвуют в мировой конкуренции не как союзники, пусть даже очень близкие, а как единый целостный организм, что качественно повышает эффективность их действий.

Однако главным механизмом объединения государства и крупного бизнеса США в мировой конкуренции является даже не горизонтальная ротация топ-менеджеров, а деятельность американского аналитического сообщества. Следует отметить, что понятие "аналитика" в США имеет более широкий смысл, чем в России. В США крупные аналитические центры часто непосредственно участвуют в реализации своих разработок, предоставляя, таким образом, "услуги полного цикла по корректировке реальности": от прогнозирования ситуации и ее оценки с точки зрения интересов заказчика через определение механизмов корректировки, конкретных целей и методов их достижений до прямого участия в непосредственном достижении этих целей.

Профессиональный термин crisis management означает отнюдь не "антикризисное управление", то есть управление, направленное на предотвращение кризисов или исправление их последствий, а нечто вполне противоположное — "управление кризисами", то есть использование кризиса как инструмента преобразования реальности. Строго говоря, crisis management является наукой о ведении конкурентной борьбы в любой форме — в том числе между корпорациями и государствами.

Наиболее ярко всеобъемлющий характер "аналитики полного цикла" проявляется в деятельности самой знаменитой "думающей корпорации" RAND, созданной при ВВС США для анализа деликатных проблем, возникавших при организации "воздушного моста" в Западный Берлин. Сегодня RAND — "мозг" республиканской партии, который располагает и достаточно эффективно действующими "руками". Так, в официальной автобиографии одного из руководителей американской разведки содержится поистине потрясающая фраза: "ЦРУ и RAND направили меня воевать по Вьетнам".

Демократическая партия пользуется услугами целого пула как универсальных, так и узкоспециализированных аналитических агентств, меньших по масштабам и потому менее заметных.

Наконец, ряд аналитических структур используется как республиканской, так и демократической партией. Большинство из них является недостаточно мощным для оказания услуг "полного цикла".

В основе американской "аналитики полного цикла" лежит системный анализ, позволяющий строго математически анализировать любые процессы развития и любые кризисы. Именно опора на современные методы математического анализа и отличает "аналитику полного цикла" от public relations, использующего "теневые" методы. Эту разницу ярко иллюстрирует сопоставление трилогии А.Азимова "Установление" (где стратегическая аналитика, позволяющая не только предвидеть, но и корректировать будущее, названа "психоисторией", а ее сложность и, соответственно, мощь фантастически преувеличена) и кинофильма "Плутовство, или когда хвост виляет собакой", в котором показана интуитивная и весьма успешная вследствие значительности ресурсов и локальности задачи работа обычной антикризисной группы, действующей методами "теневого" public relations.

Исторически аналитическое сообщество США выросло из антикризисных подразделений корпораций, вынужденных гасить кризисы и обеспечивать свою конкурентоспособность сначала на уровне отдельных предприятий, затем на уровне отраслей (отраслевых монополий), а начиная с Великой депрессии 1929–1932 гг. — и на общенациональном уровне. Соответственно, оно сохранило теснейшую связь с корпорациями, полностью финансируясь ими и обслуживая в первую очередь их интересы. Группа стратегического анализа — такая же неотъемлемая часть каждой серьезной фирмы США, как и юридическая группа или бухгалтерия.

В то же время на деньги корпораций аналитическое сообщество обеспечивает полное и постоянное "сопровождение" деятельности политических партий, являясь фактически их аналитическими структурами. Победа представителя той или иной партии на тех или иных выборах ведет к переходу в обеспечивающий его деятельность аппарат значительной части сотрудников соответствующих аналитических структур. Они понимают, что пришли в госаппарат на ограниченное время и потому сохраняют "производственную базу" в аналитических структурах, формально не являющихся государственными.

В результате именно эти структуры де-факто становятся "мозгом" государства. Решения, реализуемые госаппаратом, разрабатываются при этом на деньги коммерческих организаций при помощи коммерческих технологий управления и, соответственно, с коммерческой же эффективностью, что существенно повышает эффективность государства.

С другой стороны, аналитические структуры оказываются важнейшим звеном, соединяющим корпорации и государство в единое целое. Принципиально важно, что это звено состоит не только из лоббистов, отстаивающих текущие, краткосрочные интересы корпораций, как принято думать, но в большей степени — из специалистов в области стратегического прогноза, ориентирующихся на глобальные процессы и ценности.

Таким образом, аналитическое сообщество выступает своего рода "цементом", который скрепляет симбиоз американского государства и корпораций, обеспечивает взаимную защиту ими интересов друг друга и тем самым исключительно высокую конкурентоспособность США.

Принципиальное отличие американской модели от модели российской "олигархии" заключается в том, что сращивание государства и корпораций осуществляется не только на уровне лоббистов, но и, что наиболее важно, на уровне стратегических прогнозистов — и, соответственно, не на основе узких и корыстных интересов корпорации, а на долговременных стратегических интересах, в значительной степени общих для крупных корпораций и общества в целом.

5. ПЕРСПЕКТИВЫ РОССИИ В СВЕТЕ ВЫБОРОВ ПРЕЗИДЕНТА США

В наиболее грубом приближении американское деловое сообщество состоит из двух групп: сырьевой (включая "первый передел" — металлургию) и перерабатывающей промышленности (включая химическую). Сырьевая промышленность является финансовой и кадровой базой республиканцев, обрабатывающая — демократов. Основу первой составляют нефтяные компании, основу второй — высокотехнологичные компании доинформационной эры.

Разделение между ними, исторически довольно четко детерминированное технологически, постепенно размывается. С одной стороны, причиной является диверсификация производств (например, нефтяники создают собственные обрабатывающие производства, которые, естественно, остаются "в обойме" республиканцев, а химическая промышленность приобретает сырьевые источники — и соответствующие фирмы поддерживают демократов), с другой — и те, и другие активно участвуют в развитии новых сфер бизнеса: финансовых спекуляций и компьютерных технологий.

Финансовые компании поддерживают республиканцев и демократов примерно поровну. Производители компьютерного "железа" ("Intel", IBM и т. д.) как выходцы из "high-tech'а" четко занимают сторону демократов. Производители программного обеспечения делятся примерно поровну (их финансовые ресурсы, в отличие от капитализации, существенно ниже, чем у основных сырьевых и обрабатывающих компаний), не объединяясь в технологические группы.

Наиболее яркий пример — "Intel" и "Microsoft", объединенные в технологический альянс, противостоящий остальным компьютерным компаниям. Несмотря на то, что "Intel", как было указано выше, последовательно поддерживает демократов, У.Гейтс начал энергично налаживать контакты с лидерами республиканской партии, вероятно, сочтя их перспективы на президентских выборах 2000 года предпочтительными. Интересно, что это стало политической причиной атаки американского государства на "Microsoft" (естественно, первичной была экономическая причина — действия "Macintosh", качество продукции которого выше и которая проигрывает "Microsoft" только в сфере public relations).

В свете изложенного позиция по отношению к России (являющейся сегодня, с учетом разрушения интеллектуального потенциала, не более чем значительным источником сырья) американских партий прямо определяется местом соответствующих американских корпораций в мировом разделении труда.

Для республиканцев Россия — потенциально опаснейший конкурент. Поэтому их стратегической целью в отношении нее объективно является недопущение масштабного экспорта сырья. Для этого есть два пути: либо изоляция России от мирового рынка (что практически невозможно), либо территориальная дезинтеграция, которая дезорганизует транспортные системы, в первую очередь трубопроводы. Недаром на республиканскую партию работает З.Бжезинский, крайне нетерпимый к России и считающий необходимым ее постепенный распад в течение одного поколения, "чтобы больной не понял, что умирает, и не начал дергаться".

Технологически обусловленная часть позиции демократов по отношению к России совершенно иная. Для них относительно дешевое российское сырье — не опасный конкурент, а источник развития, позволяющий к тому же снизить зависимость от сырьевых корпораций США, являющихся стратегическими противниками обрабатывающих корпораций. Поэтому демократы являются основными носителями идеологии "принуждения России к развитию", по которой США должны начать широкомасштабный перенос обрабатывающих производств в Россию немедленно по достижении у нас пороговой стабильности. Именно этим объясняется относительная мягкость и терпимость к откровенным проявлениям коррупции "российской политики" со стороны президента Клинтона.

В свете изложенного интересы России на президентских выборах в США, казалось бы, ясны — помочь А.Гору стать президентом и сделать это так, чтобы у него и его команды сложилось максимально преувеличенное представление о значимости российской поддержки.

Однако на деле все далеко не так просто, и "фундаментальные" принципы, выводимые из общих соображений, не выдерживают столкновения с действительностью, сплошь состоящей из мелочей, в каждой из которых прячется свой индивидуальный дьявол.

Начать с того, что демократ А.Гор сильнейшим образом зависит от индустриальных профсоюзов и экологов, эффективно (хотя и по разным причинам) борющихся за запрещение ввоза в США дешевой и произведенной по экологически "грязным" технологиям продукции, то есть против всего несырьевого российского экспорта.

Гора энергично поддерживают и борцы за гражданские права. Как справедливо указывает российский политолог И.Федюкин ("Полит. Ру", 23 августа 2000 года), они, "как всякие идеалисты, борцы за гражданские права ориентируются на идеал, недостижимый в принципе. Поэтому каких бы успехов мы ни достигли в области прав человека и свободы слова, в их глазах Россия все равно будет оставаться страной с ""переходной" экономикой, "пытающейся построить" демократию, где КГБ того и гляди задушит свободную прессу". Сторонники Гора известны также стремлением распространить американские нормы охраны труда на все развитые страны, что автоматически лишит их конкурентных производств, связанных с дешевизной рабочей силы. Понятно, что это объективно, вне зависимости от чьего-либо желания, ударит и по России. Мессианские, чтобы не сказать "ястребиные", настроения внешнеполитических идеологов Демократической партии США ведут к многочисленным поучениям в адрес России, граничащими с прямым вмешательством в ее внутренние дела.

"На этом фоне лишенный каких бы то ни было внешнеполитических взглядов Джордж Буш выглядит гораздо более привлекательно", — продолжает И.Федюкин. Отношения нашей страны с республиканцами, несмотря на жесткий антикоммунизм последних (переходящий порой в прямо антироссийские настроения), складываются несравненно лучше, чем с демократами. Причина — отсутствие идеологизации международных отношений и прагматизм, сводящийся к стремлению делать с Россией бизнес вне зависимости от отношения к ее руководству. Все, что нужно республиканцам от России — это стабильность. Надо признать, что сезон выборов убедительно показал: эту поистине конструктивную точку зрения полностью разделило большинство американцев. На выборах в США победили республиканцы. Президентом стал Дж. Буш-младший.

Стратегическая идея республиканцев — программа ПРО, на создание которой они (и в этом их принципиальное отличие от демократов) намерены выделить около 500 млрд. долл. (32 млрд. долл., о которых идет речь сейчас, лишь первый, подготовительный этап) и которая имеет не столько военное, сколько технологическое значение. Новый рывок республиканцев способен вывести США из зоны опасной неустойчивости, в которой завис сегодня их фондовый рынок, а значит — и вся экономика. Особенно важно, что этот вывод будет осуществлен традиционным, наиболее естественным для них образом — ускорением технологического прогресса за счет эффективных усилий государства.

Это позволит переломить складывающуюся негативную тенденцию и спасти США от длительного падения фондового рынка в 2001 году и глубокого кризиса — в 2002. Гор вел себя так, как будто не видит этих угроз и надеется на продолжение клинтоновского процветания, время которого очевидно подошло к концу.

Именно по этой причине американская элита, включая даже ряд демократов, ориентирована на Буша как на жесткого прагматика в противовес идеологически зашоренному, но при этом не имеющего четкой стратегии Клинтону, с которым ассоциировался Гор.

Буш сможет решить и проблемы США, связанные с неявным "бунтом" арабского мира, выразившимся в высоких ценах на нефть и кризисе на Ближнем Востоке. Конечно, у этих процессов есть объективные причины. Так, Арафату просто в силу возраста все сложнее держать в руках своих соратников, которые прожили жизнь на войне и страшатся зияющей неизвестности мирных условий. Им не нужна Нобелевская премия мира, и они знают, что мирная Палестина будет нищей и никому не нужной страной, а единственный способ сохранить свое влияние и значимость — срывать мирное урегулирование.

Однако важно и изменение мироощущения арабского мира. Так, Саудовская Аравия была форпостом США против СССР. После краха последнего пришло время, воспользовавшись слабостью США в период выборов, попытаться частично выйти из-под их влияния и как минимум — выторговать лучшие условия сотрудничества.

О том, какой пылью являются полученные вследствие повышения цен на нефть Организацией стран-экспортеров нефти (ОПЕК) 255 млрд. долл. по сравнению с комплексным механизмом политико-технологического контроля, создаваемого США, свидетельствует то, что США могут поставить арабов на колени просто пригрозив им сокращением, а то и вовсе прекращением закупок их нефти. Воистину — "деньги теряют значение".

В отличие от Клинтона и Гора, напоминающий "ковбоя" Рейгана Дж. Буш-младший способен одним выступлением решить проблему, бессилие перед которой администрация Клинтона демонстрировала на протяжении всего 2000 года. Похоже, Буш считает себя вправе бросаться камнями, так как является первым из президентов США, который знает: Америка больше не живет в стеклянном доме. Ее новое положение создано Рейганом и закреплено Клинтоном, но осознается лишь сейчас. Жесткость Буша и его курс на технологический рывок отражают понимание по крайней мере республиканской элитой Америки принципиального изменения механизмов глобального доминирования. Раньше они носили военно-политический характер, сегодня являются финансово-экономическими, но уже в ближайшем будущем они станут политико-технологическими, основанными на сочетании политической воли, фантазии и уникальных, недоступных остальному миру технологий. Поэтому, в частности, Буш сократит вооруженные силы США за их пределами, снизив зависимость внешней политики от терроризма.

Несмотря на поражающую схожесть (чтобы не сказать "безликость") кандидатов, выбор между ними стал выбором между двумя принципиально разными путями развития США, а значит, и всего человечества.

Гор был намерен в качественно новых условиях пассивно продолжать старую и исчерпавшую себя уже в апреле 2000 года (когда прекратился рост фондового рынка и произошла его коррекция) политику Клинтона. Победа Гора действительно грозила Америке, а значит, и миру снижением котировок фондового рынка в течение 2001 года и грандиозным катаклизмом в 2002 году. Его поражение означает, что демократия как наиболее эффективный способ самоорганизации и функционирования общества, несмотря на все проблемы, сбои и недостатки, по-прежнему работает.

Буш объявит войну на уничтожение технологиям ХХ века и за уши втащит Америку в следующее тысячелетие, сохранив глобальную стабильность во всем мире.

Это сохранение искупает все неприятности, которые способны принести России бушевский прагматизм и жесткость. Пока наша система госуправления балансирует на грани невменяемости, мы не можем использовать плоды глобальной дестабилизации и должны стремиться к сохранению статус-кво. Наши обиды на США и жажда реванша не должны затмевать то, что, пока мы не создали эффективной системы управления, самая плохая стабильность лучше самого хорошего хаоса. Ведь Россия сильно зависит от состояния США: насморк на их фондовом рынке означает для нашего грипп, а кризис их экономики станет для России подлинной катастрофой.

Российской элите, вскормленной в ельцинские времена на костях страны, нужен Гор, для которого борьба с коррупцией в России почти так же опасна, как и для нее самой. Но России нужен Буш — именно потому, что он заставит ее руководство на деле бороться с парализующей общество и государство коррупцией. Эта борьба практически неизбежна: республиканцы просто вынуждены будут начать "охоту на ведьм" с тем, чтобы затмить неполноценность своей победы грандиозными скандалами и "смыть свою грязь чужой".

Основными направлениями действий, по всей вероятности, станут новый виток скандала вокруг "Bank of New York", сотрудничество Гора с коррупционерами в окружении Черномырдина, сотрудничество двух министров финансов США, Рубина и Саммерса с "группой Чубайса" (при полной дискредитацией на международном уровне, а возможно, и с привлечением к уголовной ответственности ряда бывших российских госчиновников). Отдельный сюжет — то, что Гор не согласовал проколы соглашения с Россией по Ирану с председателями соответствующих комитетов Сената, что является должностным преступлением. Пик напряжения и судебных исков должен быть достигнут накануне промежуточных выборов в Конгресс 2002 года.

Следует особо отметить, что жесткие заявления Буша в адрес российских политиков в целом соответствуют представлениям большинства граждан (по данным опроса РОМИР, 41,3 % россиян полностью убеждены в том, что российская власть "коррумпирована на всех уровнях", 34,6 % "скорее разделяют" это мнение, в то время как "скорее не разделяют" его 4,6 %, а тех, кто считают его неверным, нет вообще) и уже вписали его имя в историю России. В будущем эти опрометчивые слова станут важным источником глубокой симпатии, совершенно неожиданной в условиях "холодного мира".

Вместе с тем, возвращаясь к стержню политики Буша — выделению 500 млрд. долл. на стимулирование технологического прогресса (под прикрытием разговоров о ПРО), следует подчеркнуть: такие расходы нуждаются в обосновании. Их уже нельзя объяснить угрозой со стороны Северной Кореи, Ирана или Ливии — слишком очевидно несовпадение масштабов угроз и намечаемой защиты. Угроза со стороны КНР очевидна, но использовать ее для обоснования своей политики США не смогут, чтобы не ссориться с Пекином. Единственным потенциальным источником нужной для США угрозы остается Россия.

Это значит, что новое руководство США будет нуждаться в сохранении пугающего образа России и ее относительной прочности. Распад России и демонстрация ее ослабления недопустимы, так как они лишат США обоснования для программы ПРО, направленной на подстегивание технологического прогресса, вывод его на новый виток и закрепления таким образом мирового лидерства США.

Наиболее простой и надежный способ поддержки России — поддержание относительно высоких мировых цен на нефть. Однако оно имеет смысл для США только до 2005 года — пока они будут наращивать расходы на ПРО, создавая новые технологии и вводя в строй новые виды вооружений (последнее следует признать побочным эффектом, так как войны с Ираком и Югославией показали неэффективность "высокоточного" оружия и то, что его разработки носят не реальный, а "пиарный" характер и направлены не столько на совершенствование вооружений, сколько на создание новых технологий за счет наиболее эффективного инструмента такого создания — военных расходов).

Уже самое позднее со второй половины первого десятилетия ХХI века увеличение расходов на создание новых технологий прекратится, начнется период широкомасштабного освоения и распространения созданных технологий. Соответственно, уже не нужно будет обоснование военных расходов. Потребность в России как символе зла отпадет, и ее дотирование при помощи высоких цен на нефть немедленно прекратится.

Нечто подобное наблюдалось в 80-е годы. Тогда Р.Рейган, вытаскивая США из стагфляции при помощи стимулирования технологического прогресса (а лучший способ для этого, как показывает вся история человечества, — военные расходы), во многом для их оправдания создал образ СССР как "империи зла". Именно в это время американские ракеты средней дальности размещались в Западной Европе и рекламировалась программа "звездных войн".

Чтобы СССР мог соответствовать образу "империи зла", оправдывающей американские военные расходы и, соответственно, технологический рывок США, мировые цены на нефть удерживались на достаточно высоком уровне. Однако, как только новое поколение технологий было разработано военными и начало распространяться, преобразуя общество, отпала и нужда в увеличении военных расходов. Как следствие, с одной стороны, начался новый виток разрядки, а с другой — произошло резкое падение мировых цен на нефть, ставшее роковым для нашей страны.

С учетом изложенного, можно предположить, что по крайней мере до 2003 года мировые цены на нефть будут держаться на приемлемом для нашей страны уровне, однако затем практически неизбежно их резкое падение. И Россия должна использовать сохранение относительно высоких мировых цен на нефть для кардинального повышения эффективности своей экономики за счет модернизации ее производства и систем управления. Иначе страну ждет неизбежная гибель.

6. "ПРОЕКТ РОССИЯ" — ЧЕМ СТРАШЕН ПРЕЗИДЕНТ ПУТИН?

Возникновение метатехнологий делает технологический разрыв между более и менее развитыми странами в принципе непреодолимым, что исключает для последних возможность успеха в глобальной конкуренции. Последствия этого усугубляются изменением наиболее важных ресурсов развития. В информационном мире это уже не пространство с закрепленными на нем народами и производством, а прежде всего — ставшие наиболее мобильными интеллект и финансы. Соответственно изменилось и сотрудничество между развитыми и развивающимися странами: созидательное освоение вторых первыми при помощи прямых инвестиций стало уступать место разрушительному освоению путем обособления и изъятия финансовых и интеллектуальных ресурсов.

Осмысление реалий этого перехода породило понятие "ловушки глобализации", подробно обсужденное на Всемирном экономическом форуме в Давосе, и теорию "конченых стран", попавших в эту ловушку и навсегда потерявших ресурсы развития. Для России проблемы выхода из "ловушки глобализации" усугубляются ее спецификой: высоким уровнем монополизации и региональной дифференциации (так, необычно высокая роль государства на протяжении всей истории России была обусловлена в том числе и недостаточно тесными экономическими связями между регионами для обеспечения их "естественного" политического единства), а также холодным климатом.

Несмотря на скомпрометированность последнего тезиса, нельзя игнорировать тот очевидный факт, что Россия является наиболее холодной с точки зрения зоны хозяйственной деятельности страной мира. Это обуславливает, в частности, повышенную энергоемкость производства и повышенную стоимость рабочей силы. Дополнительное повышение издержек обусловлено неэффективной системой управления, пороки которой вызваны психологическими причинами и не исправимы поэтому в сжатые сроки.

Соответственно, такое производство и рабочая сила будут конкурентоспособны только при условии высокой сложности производства и труда. Поэтому концентрация на простых задачах означает гибель. Россия может выжить, только будучи умной и решая сложные задачи, компенсируя отрицательные климатическую и управленческую ренту за счет положительной интеллектуальной.

Это объективное требование весьма убедительно накладывается на агонизирующую систему образования (запланированную к окончательной смерти в рамках стратегии Грефа, которую правительство так и не осмелилось утвердить, но de facto начало реализовывать), почти полное уничтожение науки и ликвидацию как класса даже квалифицированных рабочих, не говоря об инженерах.

Почему же мы упрямо не хотим считать Россию просто артефактом, мертвым предметом мировой культуры, оригинальным элементом дизайна, который полезен для сохранения комфортного разнообразия, но сам по себе не имеет никакого практического значения?

Что, кроме гипертрофированного самомнения и стремления к психологическому комфорту, еще позволяет нам считать разговоры о роли России в мире (о величии говорить уже просто неприлично) чем-то большим, чем просто натужным предсмертным бредом?

Ответ одновременно банален и парадоксален: значительный технологический задел, синтез совершенно новых, казавшихся ранее невозможными технологий, который был создан в России в самые, казалось бы, не подходящие для этого 90-е годы — время всеобщего развала и распада, массовой деградации.

Автор полностью разделяет брезгливое отношение любого нормального человека к заклинаниям подозрительных чиновников и замшелых академиков о "прорывных технологиях", "мировом уровне" и "великом технологическом заделе". Реформы сделали свое дело: деградировавшая и распадающаяся Россия не сможет освоить и даже воспроизвести то, что делал (и тем более начинал делать) Советский Союз. Например, мы уже лет пять как лишились возможности сделать еще один "Буран": для этого нет не то что отдельных производств — для этого нет уже целого ряда необходимых отраслей!

Сегодня призывы типа: "дайте нам сто миллиардов долларов, и мы перевернем землю", "дайте полтора миллиарда, и небо Канады будет принадлежать российским экранолетам", — не вызывают уже больше никаких эмоций. Точно так же, как не вызывают их еще живые тела бомжей, безнадежно лежащие на улицах и в приемных больниц.

И дело не только в том, что больших денег для развития технологий нет. Главная беда в том, что ими в принципе не умеют управлять и используют потому крайне неэффективно: от строительства нелепо роскошных храмов и других административных зданий вплоть до прямого разворовывания (блистательной иллюстрацией чему служит, насколько можно понять, современная российская космонавтика).

Можно и нужно заниматься преодолением этих проблем, вырывая скудные ресурсы у разнообразных уничтожающих их структур и концентрируя на реализации важнейших и наименее затратных технологических наработок. Огромное технологическое наследие Советского Союза необходимо сохранить и освоить, но это отнюдь не является магистральным путем технологического развития. Важно помнить, что всякая проблема — это одновременно и возможность. Вершиной достижений СССР был традиционный high-tech, не только избыточно, нерыночно затратный, но и заведомо уступающий по своей эффективности на порядок менее затратным технологиям high-hume, проявившимся уже после распада нашей страны.

Концентрировать сегодня все силы на "доводке" начатого СССР — значит самим, исходя из ложно понятого сыновнего долга, загонять себя во вчерашний день, закрывая себе доступ к наиболее эффективным технологиям сегодняшнего дня — high-hume, и заранее обрекая себя на упущенную прибыль. Путь России — технологии high-hume, одновременно наименее затратные и наиболее эффективные. Их специфика требует сетевого подхода к организации разработки на основе гибкой кооперации большого количества небольших групп.

С появлением информационных технологий наполеоновские "большие батальоны" больше не делают историю, и фатальное для нашей культуры неумение гибко управлять большими структурами перестает быть преградой для развития. С другой стороны, патологический индивидуализм русских или советских людей (социологическими исследованиями доказано, что русские — значительно большие индивидуалисты, чем считающиеся эталоном в этом отношении американцы) из встроенного дестабилизатора любой системы при переходе на сетевой принцип становится средством повышения ее эффективности (самоэксплуатация в мелком личном хозяйстве всегда выше, чем эксплуатация других в крупном хозяйстве).

Удивительно то, что в 90-е годы прекращение финансирования и связанное с этим разрушение научной бюрократии привело не только к общему разрушению научного потенциала, но и, как это произошло в 20-е годы, к совершенно неожиданному синтезу новых знаний, подстегнутому разрушением ведомственных границ и части преград, связанных с секретностью. Очень многие из этих наработок ушли в развитые страны и легли в основу их технологического рывка. Однако многие остались и были в целом успешно доработаны разнообразными коммерческими структурами, понявшими, что продавать продукт технологии значительно лучше, чем саму технологию.

За счет просто другой, чем во всем мире, математики и психиатрии, очень хорошей физики и программирования, а также широкомасштабных исследований "пограничных" сфер, регулярно высмеиваемых мировой официальной наукой (например, только в СССР мог существовать и добиваться определенных успехов НИИ изучения привидений), оказалось возможным разработать:

— технологии компьютерных войн (в сегодняшних условиях это абсолютное оружие сдерживания, более дешевое и эффективное, чем ядерное, и "чистое", не обладающее ужасными последствиями), дающие их обладателю возможность действовать на основе не привычной нам доктрины гарантированного взаимного уничтожения, но на основе доктрины гарантированного безнаказанного уничтожения, о которой не мог мечтать даже Трумэн в 1945–1949 гг.;

— технологии изменения физических свойств материалов и беспроводной передачи энергии, позволяющие качественно изменить всю структуру отечественной экономики;

— технологии стимулирования сознания, позволяющие резко повысить производительность интеллектуального труда.

Развитие этих технологий в недрах коммерческого сообщества в целом закончено. Чтобы стать фактором конкурентоспособности России как общества, а не как совокупности контролируемых бывшими гражданами СССР транснациональных корпораций и чтобы на этой основе в корне изменить соотношение между Россией и миром, нужна государственная поддержка — государственное руководство технологической экспансией.

Если государство, на всем протяжении реформ балансировавшее на грани между полной и частичной невменяемостью, окажется неспособным и на такое воздействие, то придется ограничиться лишь частью наработок, связанных с наименее заметными технологиями, направленными на стимулирование интеллекта и объединенными в так называемый "проект 96".

В середине 80-х годов восторг по поводу возможностей персональных компьютеров в сочетании с некоторыми прикладными психологическими технологиями привел к постановке довольно странной задачи. В период, когда еще только ставилась (так в итоге и не решенная) задача всеобщей компьютеризации, государству понадобилась программа, которая незаметно для пользователя вступала бы в диалог с его сознанием, подстраивалась бы под него и позволяла бы получать от него необходимую информацию или, напротив, корректировать его сознание.

К началу 90-х годов первоначальная задача в полном соответствии с демократическими веяниями трансформировалась в значительно более гуманную задачу активизации подсознания. В самом деле: доказано, что в обычных условиях человек сознательно использует лишь около 4 % потенциала своего мозга. Остальные 96 % используются неосознанно и, по-видимому, с меньшей эффективностью. "Проект 96" получил свое название в честь этих 96 % потенциала, которые предполагалось активизировать при помощи самообучающихся, самоподстраивающихся под индивидуальную психику компьютерных программ. По иронии судьбы первые бесспорные результаты были получены как раз в 1996 году, когда проект "выпал" из рук некогда всесильного Коржакова.

К настоящему времени созданы программы, которые, приспосабливаясь к индивидуальному сознанию и одновременно воздействуя на него, образуют с ним практически единую биокомпьютерную систему, при помощи которой практически каждый человек может сознательно использовать до 20 % потенциала своего мозга, направляя его на решение пока ограниченного круга задач оздоровления и обучения. Таким образом, уже отлаженный пакет технологий, созданных в рамках "проекта 96" и достаточно безопасных для человека, позволяет ему резко и самостоятельно повышать свой интеллектуальный потенциал.

Внешне это будет выглядеть совершенно безобидно. Хотите вылечиться от мигрени по Интернету? Хотите резко повысить тонус своего организма? Приобрести новые умения и навыки? Все это можно будет сделать, не отходя от компьютера. При этом в отличие от примитивных методик, основанных на "25-м кадре" и некоторых других приемах, можно быть спокойными относительно возможности вредного или недобросовестного воздействия этих технологий на психику. Проблемы начнутся чуть позже, когда по мере все более широкого распространения этих технологий начнет сокращаться спрос на услуги здравоохранения и систем образования, что начнет подрывать экономику развитых стран. Но для стран развивающихся, не имеющих соответствующей индустрии лечения и образования, массовое оказание этих услуг окажется "манной небесной", которая не просто позволит качественно улучшить положение в данных сферах, но и повысит конкурентоспособность этих стран. Ведь снижение стоимости образования вкупе с повышением его качества снизит порог доступа к информационным технологиям и сделает тем самым преодолимым технологический разрыв между развитыми и развивающимися странами.

Активизация подсознания уже в самом ближайшем будущем позволит создать надежную индивидуальную защиту от "промывания мозгов" по традиционным каналам, то есть от информационного давления со стороны США. В итоге для России откроется качественно новый рынок услуг по индивидуальному саморегулированию, практически монопольно принадлежащий ее разработчикам. Это позволит ей частично компенсировать лидерство США на остальных высокоприбыльных рынках, а также создаст качественно новые возможности регулирования общественного сознания через корректировку индивидуальных.

Однако реализация "проекта 96" сама по себе недостаточна для обеспечения выживания России. Без комплексной поддержки государством технологий high-hume наша страна уже в ближайшие годы станет нулем, конченой страной, распадающейся под истеричные вопли реформаторов всех мастей, а все еще существующие сегодня возможности будут казаться таким же бредом, как и кликушество геббельсовской пропаганды по поводу "сверхоружия" в последние месяцы агонии гитлеровской Германии.

Демократия невозможна без минимального исходного уровня благосостояния. Она не выживает в нищете. Поэтому надо сначала заработать денег, стараясь не потерять хотя бы тех прав человека, что пока остаются, и уже потом возвращаться на путь демократизации. Это неаппетитный путь Франко и Пиночета, с которого легко свернуть на сомалийский, нигерийско-латиноамериканский пути или обратно в ельцинскую Россию, но иного нет.

Пока надежд на позитивное развитие очень мало. За последние 30 лет Россия так и не смогла перейти от задач выживания к задачам развития. Истекают последние месяцы, когда еще можно успеть нащупать модель этого перехода. В любом случае надо определить, какая Россия и для чего нужна миру, и найти потребность его лидеров, которую мы можем удовлетворить лучше других. От способности ответить на этот вопрос зависит все наше будущее.

Очевидно, Россия не только не может, но и не должна выступать в качестве глобальной конкурентной или военной угрозы. Лишившись своей технологической пирамиды, она вынуждена встраиваться в мировые кооперационные связи и должна войти жизненно необходимым звеном в технологическую пирамиду развитых стран. Важно подчеркнуть, что это должно быть достаточно сложное звено, ибо просто еще один источник сырья Западу уже не нужен.

Ценность России для человечества — не в богатстве ее недр, теряющем значение по мере развития информационных технологий. Залогом конкурентоспособности становится особость, а главным фактором рыночной эффективности — культура. Ценность России все больше заключается в оригинальном взгляде на мир, в нестандартном мироощущении, в интеллекте. С учетом этого ее место в мировом разделении труда — "фабрика мозгов", конвейер по производству самого дефицитного и самого ценного человеческого сырья: творцов и революционеров, способных к генерированию принципиально новых идей. Не следует ждать, что заметная часть этих людей сможет найти себе применение в России, но лучше что-то, чем совсем ничего.

При этом, поскольку интеллект можно воспроизводить только при высоком уровне образования и, соответственно, благосостояния, мир будет заинтересован в нормализации жизни в России. В условиях глобальной и, соответственно, весьма ожесточенной конкуренции "инкубатор мозгов" будет иметь в высшей степени двойственное положение в мире, что предопределит болезненную раздвоенность сознания его граждан и в этом смысле — сохранение принципиальных черт нашей общественной психологии, не самых комфортных для ее носителей, но обуславливающих сохранение России как России вместе с ее стратегическим конкурентным преимуществом.

Параллельно с этим Россия должна активно включиться в международные усилия по созданию системы наднационального регулирования наднациональных же экономических процессов, начиная с наиболее болезненной деятельности финансовых транснациональных корпораций. Как ни малы возможности России, она должна полностью использовать их для сокращения возможностей международных финансовых спекуляций и их разрушительности.

В этом отношении интересны предложения японских специалистов о контроле за спекулятивными капиталами (прежде всего хедж-фондов США) и ответственности МВФ за глобальную финансовую стабильность, а не только за состояние отдельных стран. Следует поддерживать идеи бывшего министра финансов Германии Лафонтена о фиксировании максимально возможных колебаний евро, доллара и иены друг относительно друга подобно тому, как ранее это в рамках механизма "валютной змеи" делалось для европейских валют.

Представляется, что решение описанного комплекса задач позволит России оправиться после катастроф начала, середины и конца ХХ века и создать себе новое прочное и достойное место в мире, взяв на себя выполнение уникальных и необходимых человечеству функций.

Таковы "технологический" и "функциональный" подходы к будущей модели развития России, но есть еще и подход региональный. И здесь пора признать очевидное. С одной стороны, потерпели окончательный крах попытки постсоветской интеграции, а с другой — Россия не имеет перспектив при воплощаемой современными США модели глобальной интеграции, а соответственно, глобальной, ничем не ограниченной и беспощадной к отстающим в конкуренции странам. Поэтому она должна всячески отстаивать региональную интеграцию как противовес глобальной, понимая, что и этот подход не является безопасным. Находясь между двумя основными центрами региональной интеграции: зоной евро и формирующейся в Юго-Восточной Азии зоной юаня, — Россия неминуемо будет разорвана этими центрами, если не сможет стать мостом между ними.

Инструментом превращения себя в такой мост, в катализатор трансъевразийской интеграции должно стать стимулирование всех интеграционных проектов, на первом этапе транспортных. Ключевой элемент — реконструкция Транссиба и превращение его, в противовес проекту восстановления "Великого шелкового пути", в основную магистраль транзитного сообщения между Европой и Азией, а точнее — между Лондоном и Токио.

Сегодня перед Россией стоят две взаимосвязанные задачи, ставшие категорическим императивом для ее развития.

Массированное привлечение иностранных инвестиций — единственный инструмент необходимой для России модернизации экономики. При этом оно окажется ключевым средством решения второй важнейшей проблемы современного российского государства — сохранения его территориальной целостности. Ведь снижение эффективности государства увеличивает минимальный "порог защищенности" для иностранных инвестиций. Инвестиции, величина которых не превышает этого порога, не имеют шансов получить поддержку (в первую очередь со стороны государства), необходимую для их безопасного осуществления.

Ухудшение ситуации в России в ближайшее время может сделать недостаточным уже не только формальную поддержку, но даже прямые гарантии государства. Поэтому в полной мере реальными представляются лишь те проекты, которые в силу самого своего характера предоставляют каждому серьезному инвестору в принципе не отчуждаемые от него и достаточные для его нормальной работы гарантии.

При сегодняшнем и вероятном завтрашнем состоянии России единственной гарантией такого рода для инвестора является контроль за связанными с его работой аспектами деятельности самого государства. Причем опыт США и Великобритании, на протяжении практически всех российских реформ обеспечивавших такой контроль путем идеологического, финансового, а затем и административного управления сменявшими друг друга "командами реформаторов", убедительно свидетельствует о принципиальной недостаточности чисто политической или личностной компоненты такого контроля.

Он может быть действенным только в случае его экономического характера, когда инвесторы будут влиять не на "верхушечные" политические, а на глубинные экономические процессы.

Таким образом, к настоящему времени затянувшийся российский кризис повысил порог "минимального размера" гарантированно защищенных инвестиционных проектов до уровня, когда они должны быть не просто "крупными", но и глобальными, далеко выходящими за пределы национальной экономики России и обеспечивающими ее встраивание в глобальную экономику. Это означает передачу под опосредованный, но тем не менее вполне реальный контроль стратегического инвестора не просто отдельного проекта или даже отдельных пространств, как это имеет место, например, при традиционных концессионных договорах или соглашениях о разделе продукции (СРП), но ключевых элементов всей российской экономики в целом.

Чтобы быть по-настоящему надежной и перспективной, такая привязка должна иметь обоюдный характер, то есть жестко и однозначно обеспечивать зависимость благополучия инвестора от благополучия России. Это условие полностью исключает из рассматриваемого перечня проектов американские идеи "международного" освоения Сибири и Дальнего Востока как объективно ведущие к болезненному и разрушительному расчленению России и ее последующему уничтожению как субъекта мировой политики и экономики.

Практически единственным проектом такого рода, сохранившимся на сегодняшний день, представляется реконструкция Транссибирской железнодорожной магистрали и прилегающих к ней с востока и запада участков, которая приведет к созданию единого, а через какое-то время и скоростного железнодорожного пути "Лондон-Токио" (с вероятным выходом также на китайские порты). Создание трансъевразийской магистрали при всей экзотичности проекта несет его участникам достаточно серьезные и реальные выгоды (в отличие от других новейших "проектов века", подобных каспийской нефти, которые при внешней коммерческой привлекательности преследовали в первую очередь геополитические цели), масштабы и долгосрочность которых вполне соответствуют масштабам и долгосрочности проекта.

Экономическая рентабельность для участников проекта очевидна, так как железнодорожные перевозки на большие расстояния значительно выгоднее морских. Кроме того, заказами на соответствующее оборудование явно будет загружена не только российская промышленность, но и корпорации Японии и Европы. Экономическая выгода для России очевидна: миллионы рабочих мест, возрождение целых отраслей промышленности и кардинальное увеличение внутреннего спроса, в том числе на инвестиции, плюс оздоровление управляющих систем.

Кроме того, неминуемое в случае промедления складывание трансъевразийской транспортной магистрали без участия России объективно означает ее вытеснение на периферию не только мировой транспортной системы, но и широкомасштабных процессов региональной экономической интеграции в целом. Политически же Россия не просто надежно обеспечивает свое экономическое, политическое и культурное единство. Задолго до его завершения, фактически с начала официальной проработки проекта, она впервые начинает реальный процесс постсоветской реинтеграции, которая автоматически становится стержнем евроазиатской интеграции, внезапно возвращая Россию в число стран — участниц мировой политики.

Неприятным для российского истеблишмента представляется тот факт, что помимо значительных финансовых и административных затрат основных инвесторов он потребует от России политических уступок. Ведь к сегодняшнему дню вся система управления Россией сложилась в формах, уже на институциональном уровне практически исключающих возможность масштабной созидательной деятельности. Поэтому осуществление глобального инвестиционного проекта требует иностранного вторжения в святая святых — в саму систему управления государством. Утешением служит то, что, во-первых, такое вторжение приведет к качественному повышению эффективности российской системы управления как на государственном, так и на корпоративном уровне и, во-вторых, оно будет носить обоюдный характер, создавая не только постоянную зависимость России от решений развитых стран, но и обратную зависимость последних от решений, принимаемых Россией. А это качественно меняет суть дела.

Страны Евросоюза, взрывообразно расширяя пространство интеграции за счет России и Японии (а с учетом вероятного ответвления трансъевразийской магистрали, чтобы лишить Японию потенциальной возможности блокировать ее, и Китая), также расширят и свою геоэкономическую устойчивость, в первую очередь по отношению к потенциальным деструктивным воздействиям со стороны США.

Ведь сегодняшняя объединенная Европа, несмотря на все свои бесспорные достижения, все еще слишком мала, а значит — и слишком неустойчива для эффективной глобальной конкуренции с США и Североамериканской ассоциацией свободной торговли (НАФТА). Ей необходимо значительное расширение масштабов экономической деятельности. Магистраль позволит решить эту задачу созданием фактически общеевразийского производства.

Реализация данного проекта послужит толчком к объединению разрозненных рынков Евросоюза, Восточной Европы, России и Японии (с вероятным присоединением Китая) при помощи интеграции транспортной и, что при современных технологиях практически неизбежно, информационной инфраструктуры. Даже начало такого процесса качественно повысит масштабы европейского (в определенном смысле уже евроазиатского) экономического пространства, а значит, — и его устойчивость.

Таков единственно реалистичный в краткосрочном плане ответ России на вызовы глобализации. Это не утопическое конструирование "мирового правительства", которое неминуемо станет достаточно долгим процессом. Предлагается сделать своего рода стратегическое отступление от вырвавшихся из-под контроля новейших финансовых технологий — к прогнозируемым и управляемым прямым инвестициям и осуществление на их основе временного ограничения международного перелива финансовых ресурсов. Для разбега и прыжка вперед такой шаг назад абсолютно необходим. Этот шаг даст предпринимающим его странам существенную передышку для качественного укрепления государственного регулирования финансовых рынков и глубокой реструктуризации крупнейших корпораций, на необходимости чего вот уже несколько лет подряд тщетно настаивает даже Всемирный банк.

До сих пор такие шаги делали только относительно слабые страны Юго-Восточной Азии. Поэтому они носили временный, неуверенный и непоследовательный характер. Следование по этому пути развитых стран Европы, Японии и России с вероятным участием Китая приведет к постепенному образованию совместно с зоной обращения евровалюты подлинного "материка стабильности", что, в свою очередь, сузит потенциальное пространство передвижения спекулятивных финансовых капиталов — "финансового цунами" — до незначительного пятачка, безвредного для мировой экономики в целом.

Таким образом, уже начало работы над проектом глобальной транспортной магистрали само по себе создаст не только для его непосредственных участников, но и для всего геоэкономического пространства новую, значительно лучшую реальность. Ведь в условиях широкого распространения информационных технологий на принятие решений влияет не само развитие событий, но уже сообщения о них — "информационные фантомы". Таким образом, евразийская магистраль начнет влиять на человечество и процессы глобальной конкуренции не тогда, когда она будет построена, но уже тогда, когда будет принято стратегическое решение о ее строительстве.

Если же этот проект по тем или иным причинам не удастся начать, то для России останется единственный путь, чтобы избежать распада — попытаться преодолеть необратимое в обычных условиях отставание России от остального мира за счет исключительных мер, последствия которых являются принципиально непредсказуемыми.

Речь идет о глобальном торможении мирового технологического прогресса при помощи разрушения (неизбежно временного, так как все усилия развитых стран, конечно же, будут немедленно сосредоточены на восстановлении столь важного элемента мировой инфраструктуры) основной среды этого прогресса — мирового кибернетического пространства, сегодня ассоциирующегося прежде всего с Интернетом.

В самом деле, если Россия не может догнать лидеров мирового технологического прогресса из-за заведомой недостаточности темпов своего собственного развития, она в принципе может выиграть время, необходимое ей для существенного сокращения разрыва, за счет значительного замедления или даже временной остановки развития лидеров. Сегодня сама принципиальная технологическая возможность такого замедления вызывает серьезные сомнения и как минимум нуждается в доказательствах.

Тем не менее, представляется возможным, а в определенной степени — даже полезным вплотную приступить к разработке систем и принципов, позволяющих в случае необходимости обеспечить быстрое засорение мутирующими, малозаметными, "долгоживущими" и устойчивыми к внешним воздействиям компьютерными вирусами мирового кибернетического пространства до уровня, исключающего его регулярное использование на значительные промежутки времени.

Разработка таких систем создаст принципиально новый тип "оружия стратегического сдерживания", позволяющего его обладателям выйти за пределы доктрины "гарантированного взаимного уничтожения" и вернуться к доктрине "гарантированного безнаказанного уничтожения", существовавшей в аналитических кругах США в 1946–1949 гг. Ведь его применение будет означать относительно кратковременное уничтожение экономического и военного потенциала наиболее развитых стран при сохранении в практически полной неприкосновенности потенциалов всех остальных, не зависящих непосредственно от состояния мировых компьютерных и коммуникационных систем.

Таблица 2. Доля наиболее развитых стран, России и Китая в мировом ВВП, в %%

* — прогнозная оценка по данным МВФ

7. ПОЧЕМУ НЕ СТОИТ УНИЧТОЖАТЬ АМЕРИКУ ПРЯМО СЕЙЧАС?

Почему же мы всерьез обсуждаем целесообразность создания трансъевразийской железной дороги, которая не более чем закрепит место России во "втором эшелоне" относительно развитых стран и позволит ей благополучно прозябать, не вырываясь более на авансцену мировой истории, в то время как "закрывающие" технологии и компьютерное оружие, казалось бы, дает нам возможность "одним махом" вернуться в лидеры мирового не только технического, но и общественного прогресса? Отнюдь не из-за страха перед кризисами и потрясениями — 8 лет "радикальных рыночных реформ" и 15 лет "демократических преобразований" глубоко изменили психологию россиян и, несмотря на всеобщую усталость и апатию от обрушивающихся на страну и отдельных людей несчастий, превратили как минимум целое поколение в людей, не просто привыкших к кризисам и не боящихся их, но воспринимающих их как естественную и, более того, единственно возможную среду обитания. Отсутствие кризисов вызывает у них стресс точно так же, как сами эти кризисы вызывали стресс у людей прошлого поколения. На "новоязе" первых, наиболее насильственных лет радикальной экономической реформы подобное состояние называлось "отмороженностью".

Современное поколение россиян прошло через испытания, прежде всего психологические и моральные, которые и не снились собаке Павлова. Вызванные затянувшимся реформаторским шоком изменения действительно необратимы, а глубину и характер их нам еще только предстоит осознать. Несмотря на усталость от кризисов, страх перед ними в современной России практически отсутствует и потому не может служить обоснованием каких-либо общественно значимых действий. Скорее, таким обоснованием может служить страх перед отсутствием либо прекращением кризисов. Почему же мы настойчиво ищем альтернативу "закрывающим" технологиям и компьютерному оружию? Почему не хотим новых "великих потрясений"?

Наибольший интерес представляют, конечно, "закрывающие" технологии. При эффективном управлении их распространением они могут стать эффективным инструментом глобальной конкуренции, так как их высокая производительность компенсирует нехватку капитала для модернизации развивающихся стран (в том числе России).

Развитые страны не смогут своевременно освоить эти технологии из-за противодействия крупнейших корпораций, занимающих монопольное положение и стремящихся не допустить сокращения объемов производства. В развивающихся же странах национальные корпорации заинтересованы в скачкообразном росте эффективности производства для преодоления своего второстепенного положения в мировом "табеле о рангах", а национальные правительства обладают качественно большей свободой по отношению к корпорациям.

Предоставление созданного на основе "закрывающих" технологий оборудования в лизинг располагающим значительными финансовыми ресурсами арабским странам, Индии, Китаю и странам Юго-Восточной Азии позволит, сохраняя российский контроль за этими технологиями и привлекая значительные средства на расширение их поиска, доработки и разработки:

— самостоятельно, с опорой на собственные силы удовлетворить потребность данных стран (в том числе и самой России) в необходимых товарах и услугах (за счет резкого роста производительности оборудования);

— кардинально улучшить платежные балансы и повысить финансовую устойчивость данных стран за счет сокращения импорта;

— обеспечить стремительное повышение эффективности указанных экономик, направив сэкономленные в результате сокращения импорта валютные ресурсы на их ускоренную модернизацию;

— на базе изложенного кардинально изменить всю структуру мировой экономики, переместив "полюс развития" в нынешние развивающиеся страны и в первую очередь — в Россию как обладательницу самых передовых технологий.

При этом произойдет формирование нового замкнутого технологического контура, в котором Россия будет "мозговым центром", арабские страны и страны Юго-Восточной Азии — поставщиками финансовых ресурсов, а Индия и Китай — наиболее емкими рынками и поставщиками рабочей силы. Формирование этого контура на основе освоения отечественных разработок обеспечит ему полное технологическое превосходство над нынешними развитыми странами. Соответственно, лидером мирового развития вместо США вновь станет Россия.

Однако этот сценарий требует наличия в России эффективной системы государственного управления. Без нее все в ближайшие год-два основные выгоды от краха индустриальных держав достанутся не нам, а постиндустриальным США. С данной точки зрения СССР упустил момент, когда широкомасштабное вбрасывание "закрывающих" технологий могло полностью дезорганизовать развитие тогда еще индустриальных США; справедливости ради отметим, что это был именно "момент", краткий исторический миг, ибо большинство "закрывающих" технологий по своему уровню соответствует как раз периоду широкого распространения информационных технологий. В этом смысле "закрывающие" технологии как класс, группа технологий — своего рода "санитар леса", призванный уничтожить устаревшие индустриальные технологии, отвлекающие от решения насущных задач человечества дефицитный человеческий, экологический, материальный и финансовый ресурс.

Таким образом, вбрасывая сегодня в мировой оборот "закрывающие" технологии, Россия получит лишь небольшую часть связанных с этим выгод. А вот негативные последствия она, если не предпримет превентивные меры, может хлебнуть полной чашей, так как общее схлопывание мировых рынков будет весьма болезненным для ее экспортно-ориентированной экономики. Поэтому применение "закрывающих" технологий, хотя и является выходом из исторического тупика, в который загнало Россию ее недееспособное руководство, в настоящий момент непривлекательно.

Почему же мы не выбираем компьютерную войну?

Прежде всего (но далеко не только), потому что не знаем, возможно ли ее ведение в принципе. Более того, технологическая возможность создания "компьютерного оружия" еще далеко не означает возможности его создания именно в сегодняшней России. Последнее уточнение связано с тем, что человеческая психика в принципе не позволяет личности сознательно разрабатывать механизмы уничтожения своей собственной среды обитания. Программисты, воспринимающие Интернет именно как свою среду обитания, в принципе не способны на разработку программ, направленных на его уничтожение; соответствующая постановка задачи даже при необходимых технологических предпосылках не приведет ни к чему, кроме психических срывов и повсеместного саботажа.

Это означает, что разработка компьютерного оружия может вестись лишь фрагментарно, поэлементно, так, что каждый исполнитель, работая над локальной задачей или даже объединяя результаты решения нескольких локальных задач, не будет знать о конечном результате (например, будет находиться в уверенности, что участвует в разработке обычного, а не "тотального" вируса, или "компьютерного оружия сдерживания", которое, как атомная бомба, никогда не будет применяться после показательных локальных испытаний).

Такая разработка объективно потребует исключительно хорошей организации процесса разработки этого оружия, причем со стороны людей, обладающих хотя бы минимальной технической грамотностью в данном предмете. Между тем деградация советской школы менеджмента и практически полное отсутствие квалифицированных управленцев в структурах государственного управления и научного обеспечения почти исключает возможность решения связанных с этим сложных управленческих задач. Отсутствие же даже не компьютерных специалистов, но даже грамотных в этой сфере людей (да, в общем-то, и просто грамотных) среди кадрового состава органов государственного управления России давно стало притчей во языцех.

Следовательно, имея интеллектуальный и даже политический потенциал для разработки "тотального" компьютерного оружия и даже в том случае, если такое оружие в принципе возможно, Россия, скорее всего, не сможет создать его из-за недостатка чисто административного, управленческого потенциала, разрушение которого приняло, по-видимому, необратимый характер. Впрочем, и в том случае, если изложенные организационные преграды удастся снять, массированное применение компьютерного оружия все равно останется деструктивным действием, наносящим вред не только США и другим развитым странам, но и России.

Глобальная катастрофа в ближайшие год-два не принесет России выгоды. Всякие отголоски большевистско-либеральных настроений "чем хуже, тем лучше" — неуместны, и не только по моральным, но прежде всего по собственно экономическим, узко эгоистичным причинам.

Не стоит обольщаться, будто в случае выбывания США из мировой конкурентной гонки "неопределенность мирового развития возрастет до уровня, исключающего возможность всякого прогнозирования". К сожалению, качественный прогноз прост и неблагоприятен.

Изъятие США из ткани мирового экономического и технологического развития прежде всего приведет к резкому схлопыванию мировых рынков товаров и услуг. Соответственно, рухнут экспортно-ориентированные экономики Юго-Восточной Азии и Японии, товары которых, предназначенные для американского рынка, не будут допущены развитыми странами Европы на свои рынки. Исчезновение триллионных капиталов вызовет финансовую дестабилизацию крупнейших корпораций, в том числе транснациональных, и, как следствие, чрезвычайные меры правительств (в первую очередь развитых стран Европы) и Евросоюза по государственной поддержке крупнейших фирм и экономик в целом.

В последнее время становятся опасно популярными рассуждения о том, что мировые капиталы, лишенные возможности вложения в США, немедленно бросятся в Россию и обеспечат ей если и не немедленное построение коммунизма, то, во всяком случае, стремительный выход из кризиса и превращение в одну из ведущих держав мира.

Подобные умозаключения, к сожалению, основываются более на благих намерениях, чем на реальных фактах. Прежде всего, капиталы, приходящие в США, сегодня, после замедления роста фондового рынка, ищут более безопасности, чем доходности. В поисках этой безопасности лишившиеся США капиталы пойдут не в по-прежнему пугающую Россию, но в следующие после США по уровню развития, а значит, и безопасности, страны Европы.

Капиталы, стремящиеся к высокой прибыльности и к решению геополитических задач, устремятся в первую очередь в Латинскую Америку, отвоевывая докризисные позиции (европейские, прежде всего испанские, капиталы были серьезно потеснены в Латинской Америке американцами в ходе кризиса 1998–1999 годов).

Выигрыш России с точки зрения привлечения инвестиций будет незначительным, а с учетом общего сужения емкости мировых рынков и, соответственно, снижения потребностей в инвестировании средств для развития новых производств, и вовсе, скорей всего, не будет существовать. Принципиально важно, что общее схлопывание мировых рынков мгновенно и качественно обострит конкуренцию, уничтожив не только производства с "избыточным качеством": например, телевизоры с не используемыми функциями или массовая одежда (прет-а-порте) знаменитых модельеров, — но и производства с избыточными издержками. А в России издержки избыточны — и не только из-за плохой организации производства, но и по объективным, в первую очередь климатическим причинам.

С одной стороны, из-за инерционности экономики и слабости (чтобы не сказать неуправляемости) системы госуправления мы не успеем переориентировать экономику на обеспечение в первую очередь собственных рынков. С другой, — мы будем в кратчайшие сроки, буквально за год-два, выбиты из ряда жизненно важных для нас внешних рынков (основной потребитель российской платины — автомобильная промышленность Японии; что же касается нефти, то обвальное сокращение ее потребления главным потребителем мира, США предельно обострит конкуренцию производителей, в которой Саудовская Аравия после того, как исчезнет ее главный кредитор, сможет продавать нефть по 1,5 сегодняшних доллара за баррель, Великобритания и Норвегия — по 6, а Россия — лишь по 7 долларов за баррель).

Наконец, обесценивание долларов само по себе нанесет России, как и по всем остальным странам "третьего мира", сильнейший удар. Как бы мы ни готовились к мировому катаклизму, не менее половины валютных запасов общества будет в них. Даже если государство само успеет "сбросить" лишние доллары, оно в принципе не сможет убедить в целесообразности подобного шага своих граждан и предприятия. В результате крах США обернется уничтожением колоссальной части национального богатства России и почти всех ее ликвидных капиталов.

Единственный смысл попытки "закрыть Америку" — глобальное торможение мирового технологического прогресса, вызванное сжатием рынков высокотехнологичной продукции (где очень велика доля США). В этом случае устаревание "наследства СССР" кардинально замедлится, и Россия сможет поддержать свои позиции во внезапно замедлившейся технологической гонке, продлив свое существование на 5-10 лет и выиграв это время для нормализации систем государственного управления, возрождения экономики и возобновления технологического прогресса.

Но и этот выигрыш сегодня попросту недоступен из-за слабости государства, которое не сможет воспользоваться открывшимися возможностями, и в любом случае не покрывает негативных последствий проигрыша. Поэтому, хотя соблазн "закрыть Америку" и понятен, особенно в свете последнего десятилетия российской истории, которое может стать последним уже и в буквальном смысле, поддаваться ему по крайней мере до 2002 года, пока еще сохраняется надежда на возможность преодоления долгового кризиса 2003 года и избежания разрушения из-за невосполняемого износа трети мощностей электроэнергетики в 2004–2005 гг., себе дороже.

Россия должна приложить все усилия для конструктивного и не грозящего человечеству катастрофой создания своего нового места в кардинально изменившемся за последние 10 лет мире и должна будет прибегнуть к решительным радикальным действиям лишь после окончательного краха всех надежд на конструктивную позицию развитых стран в 2003 году.

ГЛАВА IV

СОВРЕМЕННЫЕ РЫНКИ КАПИТАЛА КАК ГЛОБАЛЬНАЯ УГРОЗА

В последние полтора-два десятилетия финансовые кризисы участились. Волны этих кризисов ощущались во всех уголках планеты. Однако следует учесть, что импульсы дестабилизации исходили в основном с периферии мировой финансовой системы.

Следующий кризис по своим масштабам и разрушительным последствиям может превзойти все предыдущие кризисы, так как его эпицентром могут стать США и американские рынки фиктивного капитала. Мощные волны грядущего кризиса разойдутся по всем направлениям, затронут все смежные рынки, все основные регионы и не оставят в стороне реальную экономику. Как никогда за последние полстолетия мир близок к глобальному кризису, сопоставимому с Великой депрессией.

Дисбалансы, перекосы и диспропорции, как на отдельных финансовых рынках, так и на макроэкономическом уровне достигли угрожающих масштабов, а вызываемые ими проблемы имеют комплексный характер. Причем крайне сложная и часто внутренне противоречивая система взаимосвязей между отдельными дисбалансами сокращает потенциальные возможности для маневра регулирующим правительственным органам. Многое указывает на большую вероятность того, что дальнейшие события будут разворачиваться по пути обширного финансово-экономического кризиса, нежели чем по модели так называемой "мягкой посадки" экономики.

1. ФОНДОВЫЙ РЫНОК США

Большинство независимых аналитиков, с тревогой следивших за развитием событий вокруг финансовых рынков США, пока говорит о полномасштабном кризисе как потенциальной возможности. Однако может статься, что механизм такого кризиса уже запущен. Толчком послужил крах на американском фондовом рынке, который произошел еще весной 2000 года. В октябре 2000 года, подтвердившем репутацию "черного" месяца для американского фондового рынка, началась вторая, еще более острая стадия падения акций. Теперь же решается вопрос, по какому сценарию кризис будет развиваться дальше.

По итогам 2000 года упали все основные фондовые индексы. По сравнению с максимальными значениями потери фондовых индексов составили: NASDAQ — 55 %, S&P-500 — 17,5 %, Dow Jones — более 9 %. В середине октября падение индекса Dow Jones доходило до 17 %, но к концу года он несколько подрос, так как инвесторы стали реструктурировать свои инвестиционные портфели, переводя средства в более надежные активы, в том числе в "голубые фишки". Еще в большей степени заметен перевод средств бегущих с фондового рынка инвесторов в относительно безрисковые активы, которыми пока остаются государственные облигации. Рост спроса на эти бумаги привел к резкому падению их доходности: если в начале 2000 года доходность 10-летних облигаций казначейства США превышала 6,75 %, то к началу 2001 года она упала до 4,9 %.

Конечно, делать определенный вывод о том, что тенденция уже переломилась, непосредственно на момент ее слома очень сложно и ответственно. Абсолютное большинство современников падения фондового рынка в конце октября-начале ноября 1929 года не могли предполагать, что являются свидетелями начала великих экономических потрясений. Непосредственно перед Великой депрессией виднейшие американские экономисты утверждали, что "котировки достигли уровня ровного плато" и серьезный крах фондового рынка невозможен, не говоря уже о глубоком и долгосрочном экономическом спаде. Каждый раз, когда вслед за очередным падением фондовых индексов начиналась коррекция, оптимисты верили, что возвращается подъем рынка. Тем не менее котировки акций менее чем за три года упали в десять раз, а к докризисному уровню рынок вернулся только спустя 25 лет. Экономика же погрузилась в почти десятилетнюю депрессию.

Нынешний крах фондового рынка США абсолютно закономерен, так как он обусловлен эксцессами предшествовавшего периода роста. По абсолютным масштабам прироста сравнивать динамику индекса DJ за различные периоды невозможно. Однако если сравнить относительные масштабы роста, то периоды бумов 1920-х и 1990-х гг. совершенно сопоставимы (см. Приложение 2, рис. 1, 2 и 3). А по показателям перегрева (отношение капитализации рынка к ВВП, к чистой прибыли компаний, к балансовой и чистой стоимости активов и т. д.) нынешний американский рынок акций вообще не имеет аналогов в собственной истории (рис. 4). Причем это касается абсолютно всех сегментов и секторов фондового рынка.

Если брать фондовый рынок США в целом, то непосредственно перед весенним крахом капитализированная стоимость компаний в среднем в 30–35 раз превышала размер чистой прибыли, которую они зарабатывали (рис. 5). Такого не было даже в 1929 году. В 2000 году цены на акции в среднем превышали выплачиваемые по ним дивиденды в 93 раза, то есть текущая (дивидендная) доходность опустилась к 1 %. И по этому показателю степень перегрева фондового рынка оказывается рекордной, превосходя ситуацию 1929 года.

Особенно переоцененными оказались корпорации сектора высоких технологий. По рынку NASDAQ капитализация превышала чистую прибыль более чем в 200 раз (рис. 6), а для отдельных компаний, например, для интернет-компании "Yahoo!", данный показатель составлял 1200 и более раз (рис. 7). Причем для некоторых интернет-компаний этот показатель исчислялся исходя из будущих прогнозируемых прибылей, потому что они так и не вышли на уровень окупаемости и продолжали нести убытки. На полную оторванность оценок рынка от реальности указывает тот факт, что с 1992 по 1999 год стоимость одной акции интернет-провайдера "America Online" выросла в 925 раз. В результате в 1999 году компания "America Online", несмотря на мизерный размер своих балансовых активов, по капитализированной стоимости превосходила весь российский рынок акций на высшей точке его взлета и стоила в четыре раза больше, чем крупнейший мировой производитель автомобилей, корпорация "General Motors" (рис. 8)! Другой пример: среднегодовые темпы роста котировок интернет-компании "Yahoo!" составляли 165 % (рис. 9). Неудивительно, что теперь темпы падения котировок этих акций многократно превышают среднерыночные показатели.

К декабрю 2000 года суммарная рыночная капитализация шести гигантов "новой" экономики: "Microsoft", "Intel", "Cisco Systems", "WorldCom", "Dell Computers" и "Oracle", — упала по сравнению с максимальным значением более чем на 1,2 трлн. долл. (всего же в результате падения фондового рынка "сгорело" уже не менее 5 трлн. долл. фиктивного богатства). Это одно из свидетельств начавшегося "возвращения к реальности". Однако большинство высокотехнологичных компаний все еще очень переоценено. Среднее отношение капитализации компаний к чистой прибыли для рынка NASDAQ даже после его драматичного падения в 2000 году все еще превышает 140 раз. При этом имеется немало компаний для которых соотношение "цена/прибыль" все еще достигает 400. Простое сопоставление динамики индекса DJ в 20-х-30-х годах ХХ века и поведения рынка NASDAQ в последнее десятилетие совершенно ясно указывает на то, что "весенняя распродажа" на Уолл-стрит была ни чем иным, как самым настоящим биржевым крахом. Такое сопоставление вполне корректно, поскольку входящие в NASDAQ компании играют сегодня роль "двигателя" американской экономики, каким в свое время были компании, входившие в листинг DJ.

Еще в мае 2000 года известный финансист Дж. Сорос высказался по поводу сохраняющих оптимизм игроков фондового рынка: "Музыка уже кончилась, а они все пляшут". Большинство инвесторов тогда не отнеслось к этим словам с должной серьезностью, тем более что вскоре на рынке возобновился рост и опять возобладали оптимистические настроения. Однако летний подъем 2000 года оказался лишь временной стадией коррекции, предварявшей новое глубокое падение, аналогично зимне-весенней коррекции 1930 года. Косвенными доказательствами перелома тенденции являются и индикаторы технического анализа — резко увеличилась амплитуда колебаний котировок, свидетельствующая о растущей нестабильности, и то обстоятельство, что в последние месяцы объемы торгов при падении котировок акций существенно превосходят обороты рынка при их росте.

2. ПРИЧИНЫ ФОНДОВОГО БУМА

Для того чтобы понять причины нынешнего кризиса на фондовом рынке США, необходимо разобраться в факторах, обусловивших его беспримерный рост в прошедший десятилетний период.

Среди причин бурного роста мировых фондовых рынков и фондового рынка США в частности называют либерализацию и усиление фактора частной инициативы при одновременном уменьшении прямой экономической активности правительства и сокращении государственных капиталовложений, которые привели к возросшей межстрановой борьбе за привлечение частного инвестиционного капитала. Проходящая в развитых странах и прежде всего в США пенсионная реформа и реформа всей сферы социального обеспечения, связанные с радикальным сокращением соответствующих государственных программ вынудила население избирать альтернативные пути сбережений средств. Резко возросший объем средств частных пенсионных фондов нуждался в эффективном управлении, и острая конкуренция между фондами побуждала менеджеров искать быстро растущие активы, в том числе на рынке акций. Одновременно с этим отсутствие сильных потрясений на финансовых рынках за последние полстолетия определили готовность как профессионалов, так и широких слоев населения к принятию повышенных рисков.

Однако все эти причины можно скорее отнести к пассивным условиям наблюдавшегося подъема фондового рынка — даже их кумулятивное действие не могло привести к перегреву таких масштабов. Активные же факторы биржевого бума были связаны прежде всего с правительственной макроэкономической политикой.

3. КРЕДИТНАЯ НАКАЧКА ЭКОНОМИКИ

Выход из кризиса начала 1980-х гг. был обеспечен резким ростом государственных расходов. В частности, ключевым элементом "рейганомики" стала гонка вооружений и наращивание государственных оборонных заказов, благодаря чему удалось довольно быстро смягчить проблему безработицы. Для того чтобы обеспечить финансирование широкомасштабных государственных расходов, осуществлялось привлечение средств в казначейские долгосрочные обязательства под очень высокий процент (до 14 % годовых). Наращивание бюджетных дефицитов привело к росту госдолга, превысившего к началу 90-х годов 5 трлн. долл.

Экономический бум 90-х годов был организован другим способом. Согласно либерально-консервативным рецептам ставка была сделана не на госрасходы, а на наращивание активности частного сектора. Ключом к этому служила политика радикального снижения учетных ставок. Для выхода из рецессии 1991 года ФРС снизила ставки до 3 %. Так же действовала ФРС и при появлении признаков экономических трудностей и возникновения паники после дефолта России по своим долговым обязательствам и банкротства крупного хедж-фонда "Long Term Capital Management" (в октябре-ноябре 1998 года ФРС трижды снижала ставки, в результате чего они опустились до 4,5 %).

Следствием политики низких ставок стало накачивание экономики дешевыми кредитными средствами. Рост задолженности госсектора сменился лавинообразным ростом задолженности частного сектора. В результате только задолженность нефедерального нефинансового сектора составила в 2000 году около 15 трлн. долл., а суммарная кредитная задолженность всех секторов американской экономики превысила 26 трлн. долл., то есть почти в три раза превзошла уровень ВВП США (рис. 10). Однако эта цифра неполная, так как она не включает, например, задолженность, оформленную в виде векселей.

Средние темпы прироста ВВП за последние пять лет находились на уровне 4,5 % в год. Таких темпов роста американская экономика не демонстрировала уже давно. Но прирост денежной массы в этот период происходил еще более гигантскими темпами, в отдельные годы превышавшими 10 % в год. Почему же избыточная денежная масса не вызвала вспышки инфляции? Дело в том, что львиная доля прироста кредитных денег шла на фондовый рынок, способствуя неоправданно быстрому его подъему. Вместо инфляции на потребительском рынке имела место инфляция финансовых активов.

Бум фондового рынка, который по своим эксцессам превзошел даже период второй половины 20-х годов, был во многом порождением именно этой кредитной накачки экономики. Корреляция между динамикой основных фондовых индексов и объемом денежной массы прослеживается даже визуально при сопоставлении соответствующих графиков (рис. 1, 3 и 11). Так, например, накачка денежной массы в конце 1999 года, предпринятая ФРС с целью смягчения гипотетических негативных последствий от "компьютерной проблемы-2000" (смена дат, как предполагалось, может вызвать сбои в работе компьютерных сетей, включая сети, по которым осуществляются банковские платежи, и, как следствие, спровоцировать панику), породила эксцессы на рынке NASDAQ в конце 1999-начале 2000 годов.

Потребительский кредит рос со скоростью 9,8 % в год. Дешевый кредит привел к невиданному расцвету массовых спекуляций на фондовом рынке с использованием маржевых операций. Дешевизна кредитов для многих породила соблазн взять займ у банка или брокера, скажем, под 8 % годовых и вложить эти средства на рынок акций, в среднем приносивший в год 20–30 %. Размер кредитного плеча, несмотря на существующее формальное ограничение в 50 % от стоимости приобретаемых активов, можно было многократно увеличить, используя фьючерсные контракты на фондовые индексы. В начале 2000 года общий объем операций с кредитным плечом исчислялся в США несколькими сотнями миллиардов долларов.

Обратной стороной дешевого кредита стало падение личной нормы сбережений домохозяйств до отрицательных значений, то есть домохозяйства стали тратить больше, чем зарабатывать. Таких низких значений не наблюдалось за все время публикования официальной статистики с 1959 года. По некоторым ретроспективным подсчетам, аналогичная картина имела место только во второй половине 1920-х гг. — в период, предшествовавший обвалу фондового рынка и начавшейся вслед за ним Великой депрессии. Усугубляющим обстоятельством стал так называемый "эффект богатства", когда постоянно растущая стоимость финансовых активов, которыми располагают домохозяйства, создает у них ложное чувство благосостояния, снижая стимулы к сбережению.

Результатом всего этого стало катастрофическое наращивание внешнеторгового дефицита (рис. 12), превысившего 4 % ВВП. И этот дефицит, а следовательно, и все эксцессы неоправданно высокого потребления оплачивали иностранные инвесторы, охотно покупавшие американские долговые обязательства и другие финансовые активы, обеспечивая таким образом приток капитала в США.

Характерно, что и экономический подъем 1982–1990 гг., и экономический бум 90-х годов, несмотря на принципиально разные механизмы "экономического инжиниринга" привели в конечном счете к нарастанию задолженности: в первом случае государственной, во втором — частного сектора (рис. 13). Долговая сущность американской экономики при этом осталась неизменной, а экономическое благополучие США в этом свете обретает виртуальный характер.

4. САМОУСИЛЕНИЕ БУМА НА ФОНДОВОМ РЫНКЕ

Фондовый рынок США в последнее десятилетие действовал как самоусиливающаяся система с положительной обратной связью.

Общепризнано, что одной из основных движущих сил подъема фондового рынка США в 90-х годах был приток средств массового инвестора. Феноменальная совокупная доходность, которую стали предоставлять вложения в акции, породил массовые представления о возможности почти безрискового быстрого обогащения. Традиционные инструменты сбережения средств: долгосрочные банковские вклады, консервативные пенсионные фонды и т. п.,- стали быстро терять популярность. Высокие ожидания, связанные со средним ростом доходности вложений на фондовом рынке (25–35 % в год, то есть на порядок выше, чем могли принести традиционные средства сбережения) привели на этот рынок средства мелких индивидуальных инвесторов. Приток ликвидности на рынок в таких масштабах (иначе говоря, рост предъявляемого спроса на акции) автоматически приводил к росту котировок. К концу года инвесторы убеждались в том, что их ожидания сбылись. Это порождало новую волну ожиданий, приток на рынок средств новых инвесторов и т. д. Кроме того, действовал так называемый "эффект богатства": при виде того, как растут его фондовые активы, средний американец ощущал себя все более обеспеченным, теряя стимулы к сбережению "на черный день" и высвобождая все больше средств как для потребления, так и для дальнейших вложений в акции. В результате был достигнут небывалый показатель — более 50 % домохозяйств в США сегодня владеют акциями и играют на фондовом рынке.

Однако опыт предыдущих "биржевых лихорадок" свидетельствует о том, что массовый приход на рынок неквалифицированных инвесторов обычно знаменует собой последнюю стадию роста рынка. На эту тему имеется даже популярный исторический анекдот. В 1929 году знаменитый банкир-миллиардер Джон Пирпонт Морган сумел распродать все акции, которыми он владел, незадолго до обвала рынка. В результате ему пришлось давать объяснения перед комиссиями Конгресса США. Удивленные его удачливостью, члены комиссий заинтересовались, не владел ли Дж. П.Морган инсайдерской информацией и не являлся ли он рыночным манипулятором. Морган заявил, что на его решение повлиял… уличный чистильщик обуви, услугами которого банкир иногда пользовался. Однажды чистильщик поинтересовался мнением банкира по поводу акций какой-то железнодорожной компании, признавшись, что имеет свой собственный небольшой инвестиционный портфель. В тот же день Морган распродал все свои активы, потому что "когда на рынок приходит чистильщик обуви, профессионалу на этом рынке делать больше нечего и надо уходить".

Когда перегретость рынка становится очевидным для массового инвестора, описанная выше положительная связь начинает действовать и в обратном направлении, вызывая стремительный и глубокий обвал котировок. Но к этому моменту, как показывает опыт, профессионалы в основном уже успевают распродать активы и увести свои средства в безопасное место. По сути, описанный выше механизм мало чем отличается от финансовой пирамиды типа той, что была в свое время создана братьями Мавроди. Быстрый рост котировок билетов "МММ" вызывал приток средств инвесторов, желавших быстро разбогатеть. А это, в свою очередь, обусловило быстрый рост котировок, позволяя осуществлять выплаты инвесторам, желающим зафиксировать прибыль. Вся система могла принципиально существовать только на притоке ликвидности. Сам же приток средств зависел от соотношения уровня алчности и уровня доверия участников финансовой схемы.

5. ПРИБЫЛИ КОРПОРАЦИЙ

Уровень алчности участников финансовой схемы под названием "Фондовый рынок США 1990-х гг." находился на чрезвычайно высоком уровне — существенным элементом механизма самопродуцирования бума были предельно завышенные ожидания инвесторов. А ожидания высокой совокупной доходности вложений в акции были прямо связаны с прогнозами корпоративных прибылей. И имеется немало оснований считать, что инвесторы стали жертвой осуществлявшейся компаниями совместно с фондовыми аналитиками порочной практики подтасовок и манипуляций с цифрами, имевшей поистине грандиозные масштабы.

В 90-е годы публикуемая компаниями статистика показывала ежегодный прирост прибылей на 15–20 %. Именно эти цифры аналитики ежегодно закладывали в свои прогнозы, формируя таким образом ожидания инвесторов. И инвесторов абсолютно не смущал тот факт, что декларируемые компаниями темпы роста прибылей в несколько раз превышают как долгосрочные средние значения самих этих темпов, так и официальные темпы роста ВВП. В течение всего столетия прирост прибылей составлял в среднем 5–6 % в год. Таким образом, в долгосрочном плане темпы роста прибылей в среднем соответствуют темпам роста экономики в целом. Хотя период экономического бума 90-х годов отличался значительно более высокими темпами роста ВВП по сравнению с теми, что были характерны для американской экономики в 70-е и 80-е годы (в течение последнего десятилетия они в среднем составляли порядка 3,5 % в год, а последние пять лет — даже 4,5 %), очевидно, что темпы роста прибылей не могут в течение долгого времени почти на порядок превышать темпы роста экономики.

Но индивидуальных инвесторов, тем более находящихся в состоянии эйфории, трудно винить, поскольку средний уровень их компетентности низок. Вина всецело лежит на профессиональных аналитиках, которые сыграли ведущую роль в формировании всеобщей мании игры на фондовом рынке, захватившей американцев. Именно они рисовали инвесторам радужные перспективы и сулили баснословные доходы от вложений в акции. Комиссия по ценным бумагам и биржам пригрозила даже начать служебное расследование на предмет выполнения требования личной незаинтересованности финансовых компаний в тех ценных бумагах, которые они рекомендуют своим клиентам, заявив, что многое указывает на необъективный характер рекомендаций. Но проблема не столько в том, что инвестиционные компании заинтересованы в акциях конкретных корпораций. Чтобы избежать конфликта интересов, в инвестиционных банках аналитикам запрещено даже посещать помещения, где размещаются сотрудники, занимающиеся инвестиционной и трейдинговой деятельностью. Проблема заключается в том, что финансовые компании кровно заинтересованы в продолжении общего подъема фондового рынка, который обеспечивает им обильные комиссионные доходы. А доказать преступный характер такой заинтересованности и предумышленную необъективность рекомендаций аналитиков чрезвычайно трудно. Однако факты говорят сами за себя. По данным, опубликованным 24 июля 2000 года в журнале "Fortune", в 1999 году около 2200 профессиональных аналитиков фондового рынка, отслеживающих состояние свыше 6000 компаний, дали 33169 рекомендаций на покупку акций и только 125 — на продажу! По данным аналитической фирмы "First Call/Thomson Financial", из 28 тысяч рекомендаций по американским акциям на конец сентября 2000 года только 0,6 % составляли рекомендации на продажу. И это — после катастрофического падения на рынке NASDAQ в апреле-мае.

Интересно, что, например, в течение 1998–1999 гг. прибыли американских корпораций снижались, однако акции в этот же период продолжали расти. Здесь также сказалась "цифровая инженерия". Прибыли корпораций снижались в абсолютном масштабе, но продолжали расти в расчете на одну акцию. Вообще же, если сравнивать экономический подъем 1990-х гг. с другими периодами подъема американской экономики, то по историческим меркам реальные корпоративные прибыли были весьма скромными (существенно ниже среднего для периодов экономического бума). На это обстоятельство указал знаменитый финансист Уоррен Баффет в интервью журналу Fortune в ноябре 1999 года. Причем рост прибылей в первой половине десятилетия был в большей мере связан со снижением процентных ставок, а не с эффективностью самих компаний — корпорации воспользовались ситуацией и рефинансировали большую часть своих долгов, сократив таким образом расходы по обслуживанию своих обязательств, что нашло отражение в формальном росте прибыли.

По данным Баффета, большинство компаний занимаются искусственным завышением собственных прибылей с тем, чтобы они соответствовали ожиданиям инвесторов и чересчур оптимистичным прогнозам аналитиков с Уолл-стрит. В ход идет все: от эмиссии и продажи опционов на собственные акции до отражения увеличения капитала как операционной прибыли в квартальных и годовых балансах. Скупка компаниями своих акций на рынке, корпоративные слияния, использование опционов на собственные акции при оплате труда высших менеджеров вместо увеличения расходов на заработную плату — все это позволяло маскировать весьма скромные прибыли корпораций.

Опишем простейшую технологию завышения корпорациями собственных результатов с целью формирования позитивного отношения инвесторов.

Для завышения данных о росте прибыли в расчете на одну акцию компании активно использовали скупку собственных акций на рынке. Суть этой операции проста. Предположим, компания, 1 миллион акций которой свободно обращается на рынке, объявила о прибыли в 1 миллион долларов. Таким образом, прибыль в расчете на акцию составила 1 доллар. Предположим теперь, что всю прибыль компания израсходовала на покупку собственных акций, текущая цена которых составляет 10 долларов. В результате на рынке останется 900 тысяч акций. И если даже прибыль компании в следующем году не изменится, в расчете на одну акцию она составит уже 1,11 доллара (1000000: 900000 = 1,11). Однако большинство компаний не удовлетворялись этим. Низкая процентная ставка позволяла им использовать для этих целей еще и кредитный рычаг. Иначе говоря, корпорации производили крупные эмиссии долговых обязательств, все средства от которых шли на скупку собственных акций на рынке, что позволяло им добиваться рекордных значений роста показателя прибыли в расчете на одну акцию. Указанные операции были чрезвычайно широко распространены в 90-е годы.

Заметим, что дешевый кредит вкупе с чрезвычайно дорогим и продолжающим дорожать акционерным капиталом не первый раз в истории приводит к спекулятивным эксцессам, порождая очень опасные перекосы и создавая угрозу долгового кризиса. Аналогичная ситуация имела место, например, в Японии во второй половине 1980-х гг., когда японские корпорации привлекали почти беспроцентный кредит, продавая варранты на собственные акции. Результатом же этого после обрушения фондового рынка стал острейший банковский кризис 90-х годов.

Еще одна разновидность манипуляций с общественным сознанием связана с тем, что, как известно, для спекулятивных рынков соотношение результатов и ожиданий часто важнее самих результатов. Реакция рынка зависит не столько от значения того или иного показателя, сколько от того, как эти показатели соотносятся с прогнозными значениями. В течение последнего десятилетия корпорации широко использовали практику организации конфиденциальных встреч своих представителей с аналитиками ведущих инвестиционных компаний. На этих встречах сотрудники корпорации делились с аналитиками предварительными данными о результатах деятельности компании за определенный период. Используя эту информацию, аналитики делали свои прогнозы, которые непосредственно формировали рыночные ожидания. Неудивительно, что потом корпорациям удавалось превзойти эти ожидания. В прессе неоднократно публиковались сообщения, что компании на таких встречах заранее оповещали аналитиков о грядущих трудностях, и эксперты корректировали ранее сделанные прогнозы в сторону понижения. В результате же, несмотря на реальные трудности, корпорации имели возможность превзойти прогнозы. Фактически компании с помощью аналитиков сами устанавливали планку на нужной высоте, с тем чтобы затем преодолеть ее. Указанная порочная практика не могла пройти мимо внимания Комиссии по ценным бумагам и биржам. Однако запрет на предоставление аналитикам конфиденциальной предварительной информации о деятельности компании был наложен только в конце 2000 года.

6. СТАТИСТИКА НА СЛУЖБЕ ЭКОНОМИКИ

Как было сказано выше, существование финансовой пирамиды зависит от уровня доверия инвесторов. Вплоть до октября-ноября 2000 года уровень потребительского и делового оптимизма в отношении перспектив американской экономики оставался на рекордно высоких уровнях, несмотря на апрельское первое падение рынка NASDAQ и майский рост цен на нефть, которые впервые с 1990 года подпрыгнули выше отметки 30 долларов за баррель. В формировании этого оптимизма огромную роль сыграли правительственные статистические органы. Ежеквартально публикуемые данные говорили о высоких темпах роста экономики и низкой инфляции. Эти же данные служили главной приманкой для международного капитала, поскольку делали в глазах инвесторов Америку наиболее привлекательным местом для размещения средств на фоне стагнирующей экономики Европы и Японии.

Публицисты и профессиональные экономисты протрубили на весь мир о наступлении "Новой эры" непрекращающегося безынфляционного роста и постоянного подъема фондового рынка. В то же время, многое из того, что было названо "Новой эрой", является иллюзией. Во-первых, как было показано выше, говоря об американском экономическом чуде 90-х годов, обычно "забывают" упомянуть о неоправданно высоких темпах роста денежной массы (т. е. о денежной накачке экономики), взрывном росте потребительского и корпоративного кредита, гигантском внешнеторговом дефиците, зависимости экономического роста США от притока иностранного капитала в поистине огромных масштабах. То есть о том, что фундаментом, на котором покоится здоровье американской экономики и благосостояние граждан США, является тривиальная долговая пирамида.

Во-вторых, впечатляющие цифры экономического роста, а равно и космические скорости, с которыми растут прибыли корпораций, мягко говоря, не соответствуют действительности и во многом являют собой образцы изощренной изобретательности сотрудников государственных статистических органов, которые в манипуляциях с цифрами достигли не менее впечатляющих результатов, чем бухгалтерские служащие в американских корпорациях. Поэтому есть весомые основания считать, что официальные статистические органы США весьма существенно занижали уровень инфляции и завышали темпы роста экономики.

Главным индикатором инфляции, который к тому же используется в качестве дефлятора ВВП, является индекс потребительских цен. Состав корзины товаров, по которой он рассчитывается, практически не претерпел изменений за последние несколько десятилетий, в то время как структура американской экономики в корне изменилась. США раньше остальных стран вступили в эпоху постиндустриальной экономики — в сфере услуг сейчас занято более 70 % всей рабочей силы и создается примерно такая же доля ВВП. В то же время индекс потребительских цен рассчитывается все еще преимущественно по товарам, а не по услугам. Многие американские экономисты указывают, что цены на услуги растут значительно быстрее, чем цены на товары. А за период экономического подъема 1990-х гг. услуги, прежде всего элитные (рестораны, отели, фитнесс-центры, спортивные клубы и т. п.), подорожали особенно существенно. Индекс же потребительских цен мало отражает это явление, а потому занижает масштабы инфляции. А кроме того, использование этого индекса в качестве дефлятора ВВП приводит к завышению реальных темпов роста экономики.

Но это еще не все. В качестве дефлятора используется даже не индекс потребительских цен (Consumer Price Index, CPI) как таковой, а так называемый "основной" или "сердцевинный" индекс потребительских цен (core CPI, CCPI), то есть индекс цен без учета наиболее волатильных составляющих, а именно без учета энергетической компоненты (зависящей прежде всего от цен на нефть) и продуктов питания. Так, если с сентября 1999 по сентябрь 2000 года рост CPI составил 3,4 %, то core CPI вырос только на 2,5 %. Так как в качестве дефлятора используется последний показатель, реальный прирост ВВП за этот период окажется завышенным почти на полный процентный пункт.

Целый ряд статистических искажений был связан с особенностью американской системы национальных счетов и спецификой расчета ряда макроэкономических индикаторов. Об отличиях в системах национальных счетов и методах расчета ВВП в разных странах мало что известно широкой публике — об этом знают только опытные компаративисты (специалисты по сравнительным экономическим исследованиям). Так, например, лишь США включают в состав ВВП так называемую приписную ренту (арендную плату, которую должны были бы платить владельцы собственных домов и квартир, если бы они жили в снятом жилье, то есть несуществующую арендную плату, которую они как бы "платят" самим себе). Такая методика по сравнению с традиционными методиками, используемыми в остальном мире, приводит к завышению ВВП примерно на 10 %.

Администрация Клинтона, как никакая другая, поощряла креативные способности статистических гениев. Именно в этот период официальные статистические органы для расчета основных макроиндикаторов стали активно применять специфические методики, основанные на использовании так называемых "цепочных" долларов (chained dollars) и "гедонистического индекса цен" (Hedonic Price Index, HPI). Странное, хотя и ставшее практически официальным, название последнего индикатора обязано своим происхождением следующим рассуждениям: быстрый прогресс, например, в компьютерных технологиях, сопровождаемый радикальным снижением цен, приводит к тому, что за те же деньги потребитель сегодня может "наслаждаться" значительно большими возможностями, которые ему предоставляет более производительное оборудование и возросшее быстродействие компьютеров, чем всего несколько лет назад. Желая отразить это обстоятельство в показателях развития экономики страны, американские статистические органы стали использовать гедонистические индикаторы в расчете ВВП, мотивируя это тем, что учет потребляемого компьютерного оборудования по его действительной стоимости ведет к недооценке возросшего благосостояния.

Не будем подливать масла в огонь развернувшейся дискуссии о научной обоснованности и допустимости использования этих индикаторов в официальной статистике — практика использования американскими статорганами гедонистических индикаторов, то есть индексов цен и соответствующих дефляторов (на самом деле, инфляторов) ВВП, уже подверглась резкой критике со стороны секретариата Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) и германского Бундесбанка. Заметим лишь, что использование указанных методик только в одной стране приводит к явному завышению темпов ее развития по сравнению со всеми остальными странами, которые продолжают использовать традиционные методики расчета ВВП.

Кроме того, именно в период нахождения у власти клинтоновской администрации изменился статистический и бухгалтерский учет установленного в фирмах программного обеспечения — если раньше оно учитывалось по графе "издержки ведения бизнеса", то теперь правила предписывают учитывать его как "инвестиции". Это привело к увеличению соответствующей компоненты системы национальных счетов и общему завышению как самого ВВП, так и темпов его роста. И опять-таки эти эксперименты не имеют аналогов в статистике других стран. Мы не ставим под сомнение сам факт экономического подъема 1990-х гг. в США. Речь идет о том, что манипуляции со статистикой приводили к искаженному представлению инвесторов о реальных темпах и масштабах подъема, и, как следствие, к необоснованным инвестиционным решениям, в частности, к явной недооценке степени риска, связанного с вложением средств в американскую экономику.

7. РЕЦЕССИЯ

Теперь инвесторам приходится спешно пересматривать указанную степень риска, подвергая свои инвестиционные портфели кардинальной реструктуризации, поскольку проблема краха фондового рынка усугубилась радикальным замедлением темпов роста экономики США во втором полугодии 2000 года и нависшей над ней угрозы открытой рецессии. Манипуляции со статистикой и постоянные заклинания о "новой экономической парадигме" породили явление, которое уместно назвать массовой шизофренией, так как характерной особенностью этого заболевания, как известно, является неадекватное восприятие реальности. Похоже, что ни американское общество в целом, ни профессиональное сообщество экономистов и биржевых аналитиков, не говоря уже о рядовых инвесторах, оказались не готовы воспринять реальность угрозы спада. Рецессия сейчас воспринимается как странное слово с полузабытым значением.

Однако вспомнить его значение придется, так как черты экономического спада стремительно обретают реальное воплощение. Об этом, в частности, свидетельствует динамика индекса производственной активности, рассчитываемого Национальной ассоциацией менеджеров по торговле (рис. 14). Индекс имеет большое прогнозное значение, так как его динамика тесно коррелирует с динамикой ВВП. В рамках текущего бизнес-цикла индекс достиг своего пика на стыке 1999 и 2000 годов, после чего началось его резкое падение, что довольно точно совпало с динамикой макроиндикаторов, зафиксировавших сокращение темпов роста американской экономики. В августе же значение индекса опустилось ниже отметки 50, что обычно трактуется как сигнал о приближающейся рецессии.

Аналогичное падение индекса ниже отметки 50 наблюдалось в начале 1995 года — тогда последовал сокрушительный обвал доллара против всех основных мировых валют. Похожие события развернулись и в 1998 году: падение индекса было обусловлено общим спадом мировой конъюнктуры в результате азиатского кризиса. Вслед за пересечением индексом роковой отметки разразился российский валютно-финансовый кризис, после чего началось массовое бегство инвесторов от доллара. Текущая динамика индекса наталкивает на мысль, что для доллара и американских активов вновь наступили тяжелые времена. Причем, если в 1998 году ФРС удалось остановить панику резким снижением учетных ставок, то сейчас такой шаг представляется проблематичным из-за возросших в два раза показателей инфляции и ценового давления со стороны сырьевых рынков, особенно рынка нефти.

В январе 2001 года индекс опустился уже к отметке 41,2 — такого значения не наблюдалось со времен рецессии 1990–1991 гг. На экономический спад указывают и объективные макроэкономические показатели, в частности, резкое сокращение потребительских расходов.

В современных условиях последнее обстоятельство имеет особое значение. Увеличение финансовых активов в денежном измерении вследствие роста цен на акции не является инвестициями в макроэкономическом смысле слова и не включается в расчет ВВП, так как не создает никакой новой стоимости (добавленной стоимости). К инвестициям относится только прирост материальных активов, то есть накопления реального капитала в форме новых заводов, зданий и сооружений производственного назначения, оборудования и т. п. Экономический подъем последнего десятилетия был связан с компаниями "новой" экономики, которые, осваивая в основном виртуальный мир, почти не создавали нового реального капитала. Одновременно с этим компании "старой" фактурной экономики в течение 1990-х гг. находились в процессе реструктуризации и сокращения мощностей. В результате доля потребительских расходов в структуре ВВП США превысила 70 %, но, что важнее, их удельный вес в приросте ВВП увеличился с 66 % (долгосрочная средняя) до 94 %. Таким образом, динамика ВВП США в настоящий момент всецело зависит от объема расходов потребителей. Перегруженность же домохозяйств долгами и "эффект богатства", действующие в обратном направлении, выступают ускорителями падения потребительских расходов, быстро превращая плохую макроэкономическую динамику в катастрофическую.

С одной стороны, восстановить положительную макроэкономическую динамику в этих условиях сравнительно просто. В этой связи совершенно логично радикальное снижение ставок, которое срочно осуществила ФРС в начале 2001 года, не дожидаясь очередного заседания своего комитета по открытому рынку, намеченному на конец января. Одной из целей снижения ставок является как раз желание приостановить быстрое падение потребительских расходов, которое стало очевидным к концу 2000 года. Однако обращает на себя внимание тот факт, что восстановление уровня потребительских расходов осуществляется мерами, которые приведут к углублению долгового характера американской экономики. Это снижение локального риска рецессии ценой углубления структурных диспропорций. При этом в отличие от 1995 или 1998 года снижение ставок может и не сработать в качестве средства возвращения утраченного доверия инвесторов. И дело не только в проинфляционном характере данной меры. Циклический спад нельзя оттягивать бесконечно. Совершенно неслучайна высокая скорость падения экономики в 2000 году. Катализатором рецессии на этот раз выступил рост цен на нефть, который, в свою очередь, лишь отражает сверхперегретый характер экономики и связанные с этим эксцессы потребления. И усилия ФРС по организации "мягкой посадки" американской экономики могут оказаться малоэффективными.

Вообще в нынешних бедах фондового рынка многие винят ФРС, которая-де слишком увлеклась борьбой с инфляцией и слишком радикально повышала ставки. Однако эти обвинения несостоятельны. Вовсе не повышение ставок, которое осуществляла ФРС в 1999–2000 гг., является причиной экономического спада и падения фондового рынка. Если взять реальные (с учетом инфляции) процентные ставки, то они в 2000 году были не выше, а на 1 процентный пункт ниже, чем в 1998 году (после снижения ставок, вызванного российским дефолтом). Это лишний раз доказывает, что перегрев экономики объективен и условия рецессии созрели окончательно. И обвинять ФРС можно только в том, что она допустила указанный перегрев, не перейдя к рестрикционной экономической политике еще в середине 90-х годов.

Вопрос о том, что ждет американскую экономику в ближайшее время: "мягкая посадка" или рецессия, — больше не стоит. Рецессии на этот раз избежать не удастся. Заметим, что три рецессии из четырех за последние 30 лет были связаны с ценами на нефть (подъем цен, организованный ОПЕК в ответ на оккупацию Израилем территорий Египта в 1973 году, второй подъем цен ОПЕК в 1979–1980 гг., рост цен на нефть в 1990 году вследствие ирако-кувейтского военного конфликта). По мнению профессора Уорвикского университета Эндрю Освальда, сейчас, после четвертого скачка нефтяных цен, резкое снижение темпов роста экономики, грозящее перерасти в рецессию, пришло строго по расписанию. Свое отношение к происходящему профессор Освальд выразил, используя совсем неакадемическую образность: "Конечно, можно не обращать внимание на скорость происходящего спада. Но если это и есть "мягкая посадка", то я съем свой парашют". Вопрос теперь нужно ставить так: что ждет американскую экономику: рецессия или депрессия?

8. ПРЕДПОСЫЛКИ ДОЛГОВОГО КРИЗИСА

Как было сказано выше, потери в стоимости фондовых активов уже превысили 5 трлн. долл. В случае же полномасштабного краха рынка, да к тому же принимая во внимание, что падение американских акций вызовет аналогичные процессы на фондовых рынках всего мира, счет пойдет уже на десятки триллионов долларов. Несмотря на фиктивный характер "сгоревшего" бумажного капитала, на экономику и благосостояние он окажет вполне реальное катастрофическое влияние. Вероятность наиболее "черного" сценария невысока, хотя и не равна нулю (в 1929 году тоже мало кто высоко оценил бы вероятность такого сценария, хотя в результате именно они бы и оказались правы). Но даже более "мягкий" вариант развития событий чреват серьезным мировым кризисом.

Когда в начале 1990-х гг. в Японии лопнул спекулятивный пузырь фондового рынка и рынка недвижимости, население в своей массе не пострадало, так как практически все свои сбережения (на общую сумму, эквивалентную10 трлн. долл.) японские граждане хранят на беспроцентных счетах в гарантированной государством системе почтовых банков. Спекулятивных инвесторов были единицы.

Совсем другая картина наблюдается сейчас в США. На сегодняшний день акциями в США владеют 50 % всех домохозяйств. Причем в 1999–2000 гг. на вложения в акции приходилось 42–44 % финансовых активов населения. Для сравнения: в 1975–1990 гг. эта доля составляла около 15 %. Таким образом, падение фондового рынка непосредственно отражается на уровне благосостояния населения США. Но помимо этого американцы получат и ощутимые косвенные удары по своему благосостоянию. Например, если в структуре активов пенсионных фондов и страховых компаний в 1950-е годы акции составляли 10 %, а в период 1960–1990 гг. — 20–30 %, то сейчас эта доля превысила 45 %.

Тяготы, которые придется пережить населению, трудно переоценить, потому что домохозяйства никогда не были так перегружены долгами, как сейчас. В период 1960–1985 гг. задолженность домохозяйств находилась на уровне 45–50 % ВВП, и указанная доля оставалась стабильной в течение всего этого времени. Иными словами, рост задолженности не превосходил рост доходов и ВВП. Постоянное превышение расходов над доходами в 90-е годы вплоть до снижения сберегаемой доли получаемых персональных доходов до отрицательной величины привело к резкому увеличению задолженности домохозяйств, которая только по потребительским кредитам достигла почти 75 % ВВП, а вместе с ипотечной задолженностью — превышает размер ВВП.

В условиях ухудшения макроэкономической ситуации население столкнется с острой проблемой обслуживания своих долговых обязательств. Непременный в этих обстоятельствах рост числа персональных банкротств может пробить серьезную брешь в балансах американских банков.

Не лучше, чем у домохозяйств, дело обстоит у корпораций. Уже в ближайшее время следует ожидать заметного ухудшения финансового состояния американских компаний. На это указывает, в частности, резкое увеличение спрэда доходности между корпоративными облигациями и гособлигациями США. Спрэд доходности корпоративных облигаций со спекулятивным рейтингом (так называемых "бросовых" облигаций) по сравнению с долговыми бумагами казначейства США на 2 января 2001 года составил уже 1074 базисных пункта, а аналогичный спрэд для облигаций, имеющих инвестиционный рейтинг, — 255 базисных пунктов. Оба эти показателя являются наихудшими за последнее десятилетие. Снижение котировок корпоративных облигаций при одновременном падении курса акций означает, что у многих американских фирм возникнут серьезные проблемы с обслуживанием долгов. И это будет происходить на фоне кризиса сбыта и падения прибылей, а также общего сокращения ликвидности и ужесточения банками кредитной политики.

В 2000 году на каждое повышение кредитного рейтинга по корпоративным облигациям, имеющим инвестиционный ранг, приходилось 3,6 понижения (самый плохой показатель с 1992 года), а по спекулятивным облигациям — более 5 понижений (наихудший показатель с 1990 года), причем качество задолженности продолжает падать.

Одной из причин понижения рейтинга и падения котировок корпоративных облигаций является резкий рост числа дефолтов компаний по своим долговым обязательствам. Если в 1999 году корпоративные дефолты составляли 5,4 % от объема рынка "бросовых" облигаций, то по итогам 2000 года эта цифра может превысить 9 %. А в 2001 году согласно прогнозам рейтингового агентства "Moody's Investors Service" общее число корпоративных дефолтов по облигациям, имеющим спекулятивный рейтинг, может увеличиться еще в три раза. И с этой стороны банки также могут понести ощутимые потери.

Объем безнадежных долгов на балансе банков за 2000 год вырос на 300 %, а общий объем проблемных долгов увеличился вдвое. Удельный вес долгов, по качеству сопоставимых с облигациями, имеющими неинвестиционный рейтинг, превысил 35 % от общей суммы долгов на балансе банков. При этом отношение выделенных на покрытие возможных убытков банковских резервов к общей сумме долгов упало до 1,6 % — наихудший показатель за 50 лет. В 2001 году эта ситуация может резко ухудшиться. Именно ситуация с плохими долгами, рост числа персональных банкротств и корпоративных дефолтов заставил банки резко ужесточить условия предоставления новых кредитов (рис. 15). Этот шаг имеет большое макроэкономическое значение и увеличивает шансы на переход экономики в фазу депрессии.

Удар по центральному звену финансовой и платежной системы, коммерческим банкам может создать угрозу системного кризиса, аналогичного тому, что наблюдался в 1930–1932 гг., когда в США обанкротились 4000 банков.

Однако, несмотря на реальность ухудшения ситуации, маловероятно, что одна проблема плохих долгов может спровоцировать системный кризис. Объемы невозвратных кредитов вряд ли достигнут той критической массы, которая может вызвать цепную реакцию распада финансовой системы. Например, объем плохих долгов японских банков, возникший в результате финансового кризиса 1990 года, оценивался в 1 трлн. долл. Однако коллапса финансовой системы Японии все же не произошло, хотя эта проблема и стала главной причиной десятилетней стагнации экономики.

История никогда не повторяется в точности. И аналогии с японским кризисом 1990-х гг. или с Великой депрессией допустимы лишь в определенных границах. Похоже, что сейчас потенциальными источниками дестабилизации банковской и всей финансовой системы США являются как традиционные, так и совершенно новые факторы. Причем, возможно, что эти новые угрозы обладают самым большим разрушительным потенциалом.

9. ДЕРИВАТИВНЫЕ ФИНАНСОВЫЕ КОНТРАКТЫ

Одна из самых серьезных угроз для международной финансовой стабильности исходит от рынка производных ценных бумаг или деривативов.

Если традиционные ценные бумаги (акции и облигации) часто называют бумажным или фиктивным капиталом, то деривативы представляют собой фиктивный капитал второго порядка. Как известно, деривативы (фьючерсы, опционы, валютные и процентные свопы, варранты, опционы на фьючерсы и др.) являются финансовыми контрактами, дающими право (обязательство) купить (продать) определенное количество базового актива (например, акций, облигаций, нефти и т. п.) в течение оговоренного срока по заранее установленной цене. Таким образом, их стоимость и возможность получения с их помощью дохода непосредственно зависят от движения цен на другие финансовые инструменты или товарные активы.

Первоначально деривативные контракты использовались как инструменты хеджирования рисков, то есть в каком-то смысле исполняли функции страхового полиса. Но с 1990-х гг. финансовые институты стали использовать их преимущественно со спекулятивными целями. Возможность применения огромного финансового рычага (в десятки раз большего, чем, например, при проведении маржевых операций) превращает деривативы в идеальный инструмент давления на рыночные цены и способ резкого увеличения нормы прибыли инвестиционно-спекулятивных операций. Именно поэтому крупные финансовые институты в течение долгого времени успешно противостояли введению эффективного государственного регулирования рынка деривативов. Особо активно и агрессивно деривативами пользовались хедж-фонды — закрытые организации, которые управляют капиталами весьма состоятельных инвесторов. Не будучи акционерными обществами и часто являясь оффшорными компаниями, они не обязаны раскрывать свои операции перед общественностью и регулирующими органами. Отсутствие регулирования рынка деривативов позволяло им проводить операции с большим финансовым рычагом, что давало возможность осуществлять мощное давление на отдельные рынки и извлекать из этого баснословные прибыли.

Рост объемов спекулятивных операций с деривативами за последнее десятилетие происходил гигантскими темпами и достиг таких масштабов, рядом с которыми меркнет даже фондовый рынок. Но если фондовые активы хоть в какой-то значимой степени связаны с реальными капиталами, то деривативы представляют собой почти исключительно виртуальную надстройку над реальным базисом. Именно это обстоятельство позволило многим исследователем сделать вывод о виртуальности современной финансовой системы. Представители видной современной теоретической школы социоэкономики (Ковач, Эцциони) даже ввели в научный обиход термины "рулеточная экономика" и "экономика глобального казино", исходя из того, что спекулятивная составляющая из периферийной превратилась в центральную функцию и основу финансовой системы.

Опасность, которую заключает в себе рынок деривативов, имеет скрытый характер. Позиции по деривативным контрактам часто не отражаются в балансах компаний и банков, поскольку представляют собой лишь потенциальные обязательства или доход в случае наступления определенных условий (при определенных изменениях цены базового актива). Уже одно это обстоятельство не позволяет точно оценить потенциальные масштабы риска, который несут деривативы для системы мировых финансов. Да и сами оценки общего размера мирового рынка деривативов имеют в большой степени приблизительный характер и колеблются в пределах 85-100 трлн. долл. (по номинальной стоимости базовых активов).

Кроме того, как было сказано выше, деривативы являют собой инструменты с большим финансовым рычагом, что определяет их высокоспекулятивный характер. Иначе говоря, при благоприятных обстоятельствах деривативы позволяют получать многократно бoльшую норму прибыли, чем дают вложения в другие виды активов. Но при неблагоприятных обстоятельствах они могут порождать убытки поистине катастрофических масштабов — достаточно вспомнить банкротство старейшего британского торгового банка "Barings" или совсем недавнее банкротство крупного американского хедж-фонда "Long Term Capital Management" (LTCM). По иронии судьбы в число руководителей LTCM входили основоположники методики расчета стоимости опционных контрактов, лауреаты Нобелевской премии по экономике Роберт Мертон и Майрон Шоулз. Именно благодаря их исследованиям рынок деривативов достиг современных гигантских масштабов.

Третьи виды рисков проистекают из-за высокой степени негарантированности платежеспособности другой стороны деривативного контракта. Многие банки и корпорации используют деривативные контракты (опционы, свопы) как инструменты хеджирования рисков. Например, играя на рынке ГКО, некоторые иностранные инвесторы страховали себя от валютных рисков, покупая опционы в российских банках, что, на первый взгляд, гарантировало их от возможных убытков в случае неблагоприятной динамики валютного курса. Однако после дефолта и девальвации рубля многие российские контрагенты по деривативным контрактам признали себя неплатежеспособными и отказались от исполнения контрактных обязательств. Данный пример показывает, что деривативы часто не столько снижают локальные риски, сколько маскируют их. Обманчивое чувство безопасности побуждает финансовые институты принимать на себя риски большего масштаба, чем они бы в ином случае себе позволили. Таким образом, уже в этом аспекте деривативы увеличивают общий уровень системного риска.

Многие эксперты, включая Мертона и Шоулза, активно доказывали отсутствие угрозы системного риска, исходящего от рынка деривативов. При спокойных условиях функционирования на рынках действует статистический закон нормального, или гауссова распределения вероятностей движения цены (колоколообразная кривая). Чем больше отклонения от среднего значения, тем реже они случаются, причем с равной вероятностью в обе стороны. Это, на первый взгляд, сводит на нет риск от использования производных контрактов, на что обычно ссылаются менеджеры тех хедж-фондов и банков, которые ведут активные операции с деривативами. Однако при этом упускают из вида то обстоятельство, что в экстремальных условиях (например, при остром кризисе) распределение цен может существенно отклоняться от нормального. Именно в нестабильных экономических или рыночных условиях риск для отдельных институтов и системный риск от рынка деривативов в отношении всей финансовой системы экспоненциально нарастает.

Справедливости ради следует заметить, что производные контракты сильно различаются по степени той потенциальной угрозы, которую они представляют для стабильности финансовой системы.

Например, большую долю рынка деривативов составляют опционы и свопы на процентную ставку. При особо неблагоприятных обстоятельствах в силу колоссальной массы этих контрактов (суммарная нарицательная стоимость измеряется десятками триллионов долларов) они могут оказать разрушительное воздействие на мировую финансовую систему. Но вероятность наступления таких обстоятельств крайне мала, поэтому степень риска от этих контрактов объективно невелика. В этом сегменте преобладают кратко- и среднесрочные контракты, поэтому основные параметры возможного движения ставок обладают высокой предсказуемостью, а резкие движения ставок маловероятны. Кроме того, большую часть контрактов занимают взаимно симметричные обязательства в рамках своп-сделок и им подобных.

Реальную угрозу представляет лишь часть рынка деривативов. Но даже эта малая часть представляет собой контракты суммарной номинальной стоимостью, исчисляемой сотнями миллиардов или даже триллионами долларов. В частности, очень серьезная опасность исходит от деривативных контрактов, связанных с золотом.

10. МАНИПУЛЯЦИИ НА РЫНКЕ ЗОЛОТА

Историческая беспрецедентность ситуации на рынке золота связана с тем, что цены на желтый металл падают и продолжают испытывать тенденцию к дальнейшему снижению, несмотря на общий рост индекса мировых товарных цен. На фоне же взрывного роста цен на нефть эта ситуация кажется просто невероятной (рис. 16). Неестественный характер динамики цен очевиден и при сопоставлении спроса и предложения на рынке золота. В последние годы физический спрос на золото существенно превосходит объемы его добычи. Однако вопреки давлению спроса цены не растут, а падают.

Ряд известных аналитиков и инвесторов, в течение многих лет профессионально работающих на рынке золота, недавно создали организацию под названием "Gold Anti-Trust Action" (GATA). Конечная цель организации — добиться официального антитрестовского расследования регулярно совершаемых, согласно ее данным, манипуляций на этом рынке. GATA выдвигает очень любопытную и, благодаря высокой информированности членов организации, очень убедительно аргументированную версию, объясняющую парадоксальную ситуацию с ценами на золото. По версии GATA, на рынке золота существует "всемирный заговор", участниками которого являются центральные банки развитых стран и некоторые известные частные финансовые институты. Центробанки заинтересованы в сохранении искусственно низких цен на золото. Низкие цены на золото позволяют маскировать скрытую инфляцию в развитых странах, которая в широких масштабах проявляется в инфляции фондовых активов и в любой момент может перейти на рынок потребительских товаров.

Ускорение темпов инфляции и резкий рост рисков на рынках фиктивного капитала традиционно делает привлекательным покупки золота, причем сегодня искусственно удешевленное золото является просто уникальным объектом для инвестиций. Понятно, что центробанки боятся резкого рывка цен на золото, поскольку это сразу снизит привлекательность акций и облигаций и может дестабилизировать всю мировую экономику. Резкий всплеск цен на золото сейчас вызовет отток средств с фондового рынка, после чего начнется цепная реакция: падение котировок акций вызовет шок у массовых инвесторов, которые связывали с ними основанные на прошлом росте завышенные и явно несбыточные ожидания, отток средств примет панический характер — и крах рынка станет неизбежным (со всеми вытекающими отсюда последствиями).

Кроме того, низкие цены на золото позволяют удерживать на исторически низком уровне процентные ставки (при кажущемся низком уровне инфляции) и тем самым поддерживать необоснованно высокие темпы экономического роста. Рост цен на золото, спровоцировав падение курса доллара, вызовет резкий подъем процентных ставок, что неминуемо приведет к рецессии и таким образом заставит распрощаться с иллюзиями "новой экономической парадигмы", "бесконечного безынфляционного роста" и прочим несостоятельным теоретическим бредом, который в последние годы, как эпидемия, поразил не только американские СМИ, но и серьезные академические круги США.

Но есть еще одна причина, по которой центробанки стремятся не допустить роста цен на золото. В последнее время им приходится держать оборону, доказывая обоснованность хранения своих резервов (или существенной их части) в золоте. Критики обращают внимание на то, что золото, в отличие от других активов, не способно приносить центробанкам никакого дохода. Кроме того, неуклонное падение цен на желтый металл за последнее десятилетие приводит-де к обесценению этих резервов. Во многом под напором этой критики, или используя ее как удобный предлог, центробанки стали осуществлять так называемый лизинг золота, ссужая его избранным банкам и крупным финансовым структурам под низкий процент (1–2 % годовых). Эти банки, в свою очередь, продают золото на рынке, а затем вырученные таким образом средства пускают в оборот, то есть в весьма более доходные операции. По истечении сроков лизинговых контрактов они выкупают золото на рынке, возвращают его центробанкам, а полученную от оборота средств прибыль спокойно кладут в карман.

Однако для этих структур принципиально важно, чтобы цена на золото не росла, а если возможно, то падала. В противном случае им придется выкупать золото по более высоким ценам, что сведет на нет всю прибыль от операций с вырученными от продажи металла средствами. Надо заметить, что речь идет об очень влиятельных глобальных банковских институтах, обладающих огромным весом и огромными возможностями во всех сегментах мирового финансового рынка. И, по мнению ряда аналитиков, они применяют все меры давления на цену золота посредством использования производных финансовых инструментов, в частности, опционов.

На наличие манипуляций указывает удивительное суточное колебание цен на золото на основных торговых площадках. В мире никогда еще не было такого рынка, когда ежедневно на протяжении нескольких лет цены на азиатских и европейских торгах повышались, а на американских — понижались. Но именно такая картина наблюдается в последние пять лет на рынке золота. Причина в том, что львиная доля обязательств по деривативным контрактам на рынке золота приходится на американские банки. Особенно крупными позициями выделяются банки "Chase Manhattan", "J.P.Morgan" и "Citibank", а также инвестиционный банк "Goldman & Sachs". Из неамериканских финансовых институтов большие обязательства по опционам на золото есть только у "Deutsche Bank".

И если цена все же выйдет из-под контроля, потери данных финансовых институтов окажутся столь велики, что может возникнуть не только угроза их банкротства, но и, принимая во внимание их вес, угроза кризиса всей системы мировых финансов. Потенциальные обязательства только американских коммерческих банков и трастовых компаний (то есть не считая позиций инвестиционных банков) по соответствующим деривативным контрактам исходя из их суммарной номинальной стоимости на конец 1999 года превысили 26 тысяч тонн золота! Это в десять раз больше объемов годовой добычи и всего на 6–7 тысяч тонн меньше суммарного размера золотых резервов всех центробанков мира.

Стремясь не допустить системного финансового кризиса, центробанки развитых стран постоянно наращивают объемы лизинга золота, посредством которого покрывается необеспеченный добычей повышенный спрос на металл на рынке. Именно лизинг золота центробанками ограниченному числу доверенных коммерческих и инвестиционных банков совместно с активным использованием последними гигантских деривативных контрактов составляют основу механизма манипуляций с ценами на желтый металл.

То, что центробанки сознательно манипулируют ценой на золото, не вызывает сомнения. Выступая 24 июля 1998 года перед банковским комитетом палаты представителей Конгресса США, глава ФРС А.Гринспен заявил, что "центробанки стоят на страже и готовы увеличивать лизинг золота во все возрастающих количествах в случае нежелательного повышения цены на этот металл". То же самое высказывание он повторил и 30 июля 1998 года перед сенатским комитетом по сельскому хозяйству. Однако, несмотря на то, что оба высказывания документированы и внесены в официальную стенограмму заседаний указанных комитетов, ФРС отказывается их комментировать и отрицает свою причастность к манипуляциям на рынке золота.

Чтобы еще сильнее "продавить" цену, центробанки прибегают к распродаже своих золотых резервов в крупных масштабах. Причем совершают при этом нелепые на первый взгляд действия.

Чего стоит, например, история с распродажей большой части золотых запасов Банка Англии. Если бы Банк Англии руководствовался рациональными мотивами получения максимального дохода за продаваемое золото, то ему следовало бы тайно, через брокеров, небольшими порциями продавать металл на рынке в моменты, когда цены складываются наиболее благоприятно. Вместо этого Банк Англии заранее широко оповещает весь мир о своих планах и осуществляет распродажу на аукционах по заранее спланированному графику. Таким образом, Банк Англии заранее формирует негативные ценовые ожидания на рынке, связанные с намечающимся расширением предложения. При этом делаются заявления о потере золотом свойства служить инвестиционным активом и т. п. Все это похоже на целую информационную кампанию по дискредитации золота в глазах инвесторов. Чем, как не сознательным желанием понизить цену на золото, можно объяснить все эти действия?

GATA уже привлекла к своей деятельности многих видных конгрессменов и общественных деятелей, пытаясь инициировать парламентское расследование. Если это им удастся, ситуация вокруг рынка золота грозит обернуться очень громким политическим скандалом, причем, возможно, международного масштаба.

Порочная практика манипулирования ценами на золото создала очень опасный перекос на этом рынке. Напряжение достигло таких масштабов, что существующее искусственное хрупкое равновесие может быть утрачено при первых же толчках, которые могут придти с сопряженных рынков. По некоторым оценкам, цена на золото может очень быстро вырасти в 2–3 раза, после чего по всем финансовым рынкам пронесется такой шторм, в сравнении с которым глобальный "азиатский" кризис 1997–1998 гг. покажется легким бризом. 11. ФРС В РОЛИ МЧС Прообразом такого сценария могут служить события осени 1999 года. Курс иены за одну неделю сентября 1999 года подскочил на 8 %. Случайно ли, что одновременно менее чем за месяц цена на золото выросла почти на 70 долларов за тройскую унцию, то есть на 27,5 %? И случайно ли, что вслед за этим последовало существенное падение котировок акций и курса доллара относительно всех основных мировых валют? На наш взгляд, все эти вопросы чисто риторические. Ситуация была настолько серьезной, что глава ФРС А.Гринспен предупредил банки о необходимости выделения дополнительных резервов для покрытия возможных убытков в случае обвала на фондовом рынке США.

Другим примером, подтверждающим потенциальную опасность, исходящую от рынка деривативов для финансовой системы, может служить уже упомянутая история с банкротством крупного хедж-фонда "Long Term Capital Management". Опасность системного финансового кризиса была так близка, что спасение LTCM пришлось организовывать ФРС. Но даже после этого по финансовым рынкам прокатилась паника, которую удалось остановить лишь после того, как ФРС в срочном порядке трижды понизила ставки в течение пятинедельного срока.

Совершенно неслучайно именно сейчас финансовые власти США оказывают интенсивный нажим на американских законодателей с тем, чтобы те в кратчайшие сроки приняли поправки к законодательству, касающемуся регулирования рынка деривативных контрактов. Заместитель министра финансов США Гэри Дженслер недавно заявил, что принять поправки жизненно необходимо именно сейчас, пока это еще позволяют относительно благоприятные экономические условия. Давление на Конгресс США со стороны исполнительной власти объясняется необходимостью снизить степень системного финансового риска до того, как наступят чрезвычайные обстоятельства.

Главным в указанных поправках является вопрос о том, как учитывать деривативные контракты (опционы и фьючерсы) при процедуре банкротства финансового института, имеющего по ним обязательства. На взыскание какой суммы с банкрота может рассчитывать, например, контрагент по опционному контракту, и получит ли он всю сумму (доход), причитающуюся ему по условиям контракта в случае благоприятного для него движения цены базисного актива, или он сможет претендовать только на компенсацию ему опционной премии, которую он уплатил, покупая контракт? Или другой вопрос: может ли владелец контракта требовать физической поставки актива, на который заключен опцион "call", или ему придется удовлетвориться только компенсацией разницы между текущей ценой актива и ценой "strike" на момент объявления банкротства.

Поправка HR4541 уже прошла через палату представителей и находится на рассмотрении Сената. Она уменьшает бремя обязательств по деривативным контрактам, которое ляжет на плечи финансового института в случае его банкротства. В частности, закон теперь разрешает использовать в процедуре банкротства чистые убытки финансовых институтов по деривативным позициям вместо валовых убытков. Таким образом, даже если контракт предусматривал физические поставки, на момент начала официальной процедуры банкротства будет зафиксирован размер чистых убытков банкрота в денежной форме, и эта сумма не претерпит изменения при любом дальнейшем движении цены базисного актива. В случае использования валовых обязательств при продолжении движения цены в неблагоприятном направлении убытки банкрота продолжали бы возрастать. Тем самым администрация США пытается снизить риск, исходящий от рынка деривативов, в отношении всей национальной банковской системы. Однако совершенно очевидно, что одновременно этот закон порождает безответственность, снижая требования к управлению рисками в банках и инвестиционных компаниях. С резко негативной оценкой закона выступило руководство Нью-Йоркской товарной биржи, заявив, что он низводит солидную институциализированную систему торговли срочными контрактами к какому-нибудь безответственному интернет-форуму.

Настойчивость, с которой министерство финансов и ФРС лоббируют эти поправки в Конгрессе, причем настаивая на том, чтобы они были приняты незамедлительно, "пока экономические условия еще благоприятны", причем даже ценой моральных издержек, объясняется тем, что финансовые власти США хорошо понимают всю серьезность ситуации и масштабы угрозы системного риска, которая исходит от рынка деривативов для мировых финансов. По накалу напряжения ситуация напоминает попытку изъять взрыватель из бомбы с пущенным часовым механизмом, когда на индикаторе остаются считанные минуты.

12. ВОЗМОЖНЫЕ ШАГИ ПО ЛОКАЛИЗАЦИИ И ПРЕОДОЛЕНИЮ КРИЗИСА

Положение США осложняет тот факт, что в настоящее время у ФРС не так уж много рычагов урегулирования финансового и экономического кризиса.

Говоря об имеющихся у американских финансовых властей методах урегулирования кризиса рынка ценных бумаг, нельзя оставить без рассмотрения вопрос о дефицитах торгового и платежного балансов США. В нем, как в фокусе, сходятся сразу несколько ключевых проблем. Во многом американское благосостояние держится на притоке иностранного капитала, компенсирующего недостаток внутренних сбережений и финансирующего эксцессы потребления. С другой стороны, ожидаемое сокращение спроса со стороны США вследствие рецессии снова ставит на повестку дня угрозу глобального экономического кризиса. Ведь другого "локомотива" у мировой экономики пока нет. Однако продолжать удерживать глобальное равновесие путем необоснованно высокого курса доллара и усиления дефицитности американской экономики становится все более опасным.

Внешнеторговый дефицит США в 1999 году составил 271 млрд. долл. Такой размер отрицательного торгового сальдо глава ФРС Алан Гринспен назвал неприемлемым и угрожающим стабильности экономики. Квартальные объемы дефицита баланса текущих операций США вышли на 100-миллиардный уровень уже во второй половине 1999 года. Поэтому годовой объем этого показателя в 2000 году окажется в районе 430–450 миллиардов долларов (рис. 12). Таким образом по отношению к ВВП этот показатель может превысить 4,5 %. Именно такая часть внутреннего потребления в США, по сути, дотируется остальным миром. Дефицит платежного баланса не представляет собой очень большой проблемы, пока есть соответствующий приток капитала извне. Но до каких пор внешние инвесторы готовы будут финансировать дефицит внешней торговли и платежного баланса США? Можно поставить вопрос иначе: на каких условиях они согласятся финансировать его теперь?

Падение прибыльности американского финансового рынка приведет к приостановлению свежего притока капитала, а ухудшение качества корпоративных заемщиков и растущая угроза дефолтов приведет к бегству капитала из соответствующих финансовых инструментов. Такое развитие событий непосредственно скажется на углублении финансового кризиса в США, принимая во внимание размеры американских активов в руках иностранных собственников. Доля иностранной собственности в общей сумме обращающихся государственных облигаций США составляет 40 %, в общем объеме корпоративных облигаций приближается к 25 %, а в общей стоимости американских акций превышает 7 %.

Чтобы избежать финансового краха, для США важно не допустить существенного оттока капитала из страны. Очевидно, что попытка добиться этого с наименьшими потерями будет связана с восстановлением доверия к американским финансовым рынкам. Именно этим объясняется торопливость, с которой ФРС перешла к снижению учетных ставок. Но, оценивая потенциальную эффективность этой меры, нелишне будет опять провести аналогию с 1929 годом. Тогда ФРС несколько раз повышала процентную ставку, пытаясь остановить спекулятивный бум на Уолл-стрит. После биржевого краха состоялось смягчение денежной политики. С октября 1929 года по февраль 1930 года ФРС снизила ставку с 6 % до 4 % годовых. Но это не помогло Америке избежать Великой депрессии. Некоторые аналитики полагают, что снижение было недостаточным и его надо было проводить более решительно. Однако это опровергает опыт Японии, где в 1990-х гг. после краха финансовых рынков ставки были снижены практически до нуля — несмотря на это, японская экономика испытала спад и десятилетнюю стагнацию.

Да и вряд ли можно возлагать надежды на сверхмягкую денежную политику как на чудодейственное средство, способное предотвратить системный экономический кризис, каковой и угрожает сегодня США. Тем более, если рецессия станет затяжной и перейдет в депрессию или в стагфляцию, аналогичную ситуации второй половины 1970-х-начала 1980-х гг., то единственным средством удержания иностранных капиталов останется привлечение их в гособлигации под высокий процент. Альтернативой этим сценариям станет катастрофическое обрушение курса доллара по отношению к корзине мировых валют и возможная утрата им функции основной мировой резервной валюты.

Опасность оттока капитала ставит перед США трудноразрешимую проблему. Конечно резкий подъем учетных ставок может вызвать приток иностранных инвестиций в облигации, но он же крайне негативно скажется на рынке акций, поэтому и общий итог может оказаться отрицательным.

Самым предпочтительным рецептом, на первый взгляд, выглядит управляемая "мягкая" девальвация доллара, так как она одновременно снизит размер внутреннего потребления (за счет сокращения импорта) и улучшит конкурентные позиции американских компаний. Данная мера может помочь сохранить привлекательность фондового рынка США. Однако существует опасность падения стоимости вложенных на этот рынок иностранных средств при пересчете из доллара в другие валюты. Кроме того, слабый доллар может спровоцировать усиление инфляции в США. Тогда получается, что даже девальвация не только не исключает, но и предполагает повышение ставок. Повышение ставок станет необходимым и для совершения длительного стимулирования экономики посредством резкого увеличение бюджетных, главным образом оборонных расходов. Похоже, для США весьма вероятен переход к модели 70-х- 80-х годов, то есть переход из эпохи внешнеторговых дефицитов в эпоху бюджетных дефицитов и роста госдолга.

Но девальвация доллара плюс инфляция плюс высокие ставки также окажут угнетающее воздействие на мировую экономику. Получается, что сохранить текущую ситуацию нельзя, но ничего хорошего не сулит и ее изменение. По-видимому, глобальный кризис неминуем и в том, и в другом случае — вопрос только о сроках. 13. СОЗИДАНИЕ ЧЕРЕЗ КРИЗИС Финансовые власти США пытаются управлять кризисом. На то, что в США всерьез рассматривают вопрос о "мягкой" девальвации доллара, указывает участие ФРС в совместных интервенциях центробанков развитых стран в поддержку евро 22 сентября 1999 года. Другим антикризисным инструментом стало решение ФРС о понижении учетных ставок сразу — в январе 2001 года они были снижены дважды, а общее снижение к апрелю 2001 года составило 1,5 процентного пункта. Помимо стимулирования экономики эта мера направлена на смягчение финансового положения заемщиков (компаний и населения) и недопущения банкротства кредиторов. О том же говорит и лоббирование финансовыми властями принятия поправок к законодательству о деривативах. Наконец, пока ФРС совместно другими центробанками продолжают контролировать ситуацию на рынке золота.

Многие меры напоминают сброс пара через предохранительный клапан из готового взорваться котла. Они направлены на решение задач восстановления и сохранения финансовой стабильности в кратко- и среднесрочной перспективе. Возможно, что этими и другими мерами финансовый кризис и в этот раз удастся локализовать и не допустить его разрастания до действительно катастрофических масштабов.

Однако обращает на себя внимание то, что в результате принимаемых мер одни рыночные перекосы смягчаются, а другие остаются и даже усиливаются. Таким образом, в долгосрочном плане все предпосылки структурного глобального кризиса сохраняются, а некоторые из них лишь углубляются.

По-видимому, основные события грядущего структурного финансового кризиса развернутся в перспективе 10- 15-лет. Философский смысл таких масштабных событий связан с тезисом "развития через кризис". В результате этого кризиса, очевидно, произойдет утрата долларом статуса основной мировой резервной валюты и появятся очертания новой конструкции системы мировых финансов. Но для того, чтобы будущий кризис имел очищающее и созидательное значение, к этому времени должна проявиться готовность других геоэкономических игроков к взятию на себя бремени мирового лидерства.

В результате предпринятого анализа можно сделать следующие выводы.

Первое. На основных финансовых рынках и в особенности на рынках ценных бумаг США, возникли дисбалансы и перекосы таких масштабов, что они создают предпосылки для развития широкомасштабного кризиса всей системы мировых финансов.

Второе. Толчком к такому кризису может послужить начавшийся весной 2000 года крах беспрецедентно перегретого фондового рынка США. В случае высоковероятного продолжения краха и перехода его в стадию глубокого и затяжного "медвежьего" рынка, который также затронет фондовые рынки других стран, потери фиктивного капитала в глобальных масштабах будут исчисляться десятками миллиардов долларов.

Третье. Испарение фиктивного капитала в таких масштабах угрожает реальному сектору экономики, где высоковероятно развитие кредитно-долгового кризиса, глубокой рецессии и даже депрессии, которая может оказаться сопоставимой с Великой депрессией 1930-х гг.

Четвертое. Риск еще больших потрясений может исходить от рынков производных финансовых инструментов. Очень серьезную опасность представляют, в частности, деривативы, связанные с рынком золота.

Пятое. Сложности борьбы с грядущим кризисом превосходят все те сложности, с которыми финансовые власти развитых стран и прежде всего США сталкивались за последнее десятилетие. Возможно, что они окажутся наиболее серьезными с конца 60-х-середины 70-х годов или даже с 1930-х гг. При этом шансы урегулирования кризиса в настоящий момент сохраняются.

Шестое. Однако большинство предпринимаемых усилий не устраняют основных структурных перекосов, возникших в системе мировых финансовых рынков. Некоторые дисбалансы будут, напротив, углубляться. Вероятно главные события структурного финансового кризиса, результатом которого станет обновление и перестройка системы мировых финансов, развернутся через 10–15 лет, когда среди альтернативных геоэкономических субъектов созреют потенциальные преемники США, готовые принять на себя роль нового мирового лидера.

ГЛАВА V

ЕВРОПЕЙСКАЯ ВАЛЮТА: ПУТЬ К СТРАТЕГИЧЕСКОМУ ЕДИНСТВУ

1. ЗАРОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ДЕНЕЖНОЙ ЕДИНИЦЫ

Прецедент валютного единения Европы, как ни парадоксально, старее, чем сам термин Европа в его сегодняшней геополитической трактовке. В античное время такое столь естественное сейчас понятие, как "Европа", было бессмысленно. Вместо этого существовал единый этно-социальный регион — Римский мир, объединявший средиземноморские прибрежные государства Африки, Ближнего Востока и Европы. При Цезаре западная часть этого обширного региона (в отличие от восточной) практически становится зоной хождения единой валюты — римского денария. Именно при Цезаре начинается регулярная чеканка золотых монет. Хождение единой монеты усиливает власть Рима над провинциями. Интегрирующая сила денег используется им для воплощения имперских амбиций.

Значительно позже деньги как интеграционный фактор применяются уже в рамках так называемых монетных конвенций и союзов — соглашений между государствами о стандартизации веса и пробы монет и их взаимном приеме. Подобные соглашения имели место еще в средневековье, а в XVII–XVIII веках они стали почти всеевропейской практикой: конвенции германских государств заключаются в 1753, 1836–1838 годах, Австро-германский монетный союз — в 1857 году. Скандинавский монетный союз функционирует с 1872 по 1924 год. В 1865 году по инициативе Франции создается Латинский монетный союз, объединяющий ее с Бельгией, Италией, Швейцарией, Болгарией и (с 1868 года) — с Грецией. Латинский союз преследовал цель унификации чеканки золотых и серебряных монет и поддержания устойчивого денежного обращения на базе биметаллизма. После Первой мировой войны с прекращением чеканки серебряных монет и переходом к бумажным деньгам союз теряет значение и в конце 1926 года распадается.

Однако артикулированная идея экономического объединения Европы начала захватывать умы с середины XIX века. Так в 1849 году в Париже на Евроконгрессе пацифистов В.Гюго оглашает идею создания Соединенных Штатов Европы, которую в 30-х годах выдвигал итальянский революционер, основатель организации "Молодая Европа" Д.Мадзини. В начале XX века разворачиваются новые процессы интеграции, накануне и в ходе Первой мировой войны приобретают политическое влияние мысли и идеи идеологического и политического строительства Единой Европы на основе тех или иных социо-политических доктрин. В этом контексте большевиками предпринимались усилия создать Соединенные Штаты Европы на основе марксистско-ленинской модели общества.

В 1926 году на первом панъевропейском конгрессе в Вене провозглашается создание Панъевропейского союза, но разразившийся мировой экономический кризис, а затем Вторая мировая война заставляют отложить реализацию этого замысла.

Две мировые войны приводят европейцев к глубокому осознанию необходимости доминанты общеевропейских интересов. Идеей интеграции как гарантии мира на континенте был пронизан план одного из "крестных отцов" послевоенной Европы французского дипломата Ж.Моне, выдвинутый в 1950 году.

Предтечей нынешнего Европейского Союза считается Европейское объединение угля и стали, созданное в 1951 году шестью странами и положившее конец ожесточенной конкуренции на рынке этих промышленных товаров. Установив единые цены и соответствующие квоты для каждого участника, оградив себя таможенными барьерами от конкуренции извне, шестерка партнеров стала монопольным хозяином в этой области. Так был дан старт процессу интеграции. Вслед за этим появляется Европейское сообщество по атомной энергии.

С 1 января 1958 года согласно договору, подписанному в марте 1957 года в Риме, создается Европейское экономическое сообщество (ЕЭС), известное как Общий рынок. С 1 января 1994 года ЕЭС преобразуется в Европейский Союз (ЕС). Число стран-участниц нового образования постепенно увеличивается — с 6 в 1958 году (ФРГ, Франция, Нидерланды, Бельгия, Люксембург и Италия) до 12 в 1990 году (присоединились Дания, Ирландия, Великобритания, Греция, Испания и Португалия). К настоящему моменту число стран в ЕС достигло 15 (в 1995 году в него вступили Финляндия, Швеция и Австрия).

В 1960 году в Европе начинает функционировать Европейская ассоциация свободной торговли (ЕАСТ). С 1 января 1995 года, после вступления трех выше упомянутых стран в ЕС, в Ассоциации остаются Исландия, Лихтенштейн, Норвегия и Швейцария. Таким образом, в настоящее время все страны Западной Европы объединены в два экономических альянса — ЕС и ЕАСТ.

Впервые к вопросу введения единой денежной единицы европейцы вплотную подошли в конце 60-х годов. Для подготовки конкретного плана действий по созданию экономического и валютного союза была создана рабочая группа из числа высокопоставленных представителей государств-членов ЕЭС под руководством Пьера Вернера, премьер-министра Люксембурга.

В октябре 1970 года группа представила свои предложения. Предполагалось, что к 1980 году граждане шести стран Европы будут жить в условиях полного Экономического и валютного союза (ЭВС). В марте 1971 года Совет министров экономики и финансов ЕЭС высказал свое принципиальное согласие с идеей движения к Экономическому и валютному союзу. Однако "плану Вернера" не суждено было реализоваться в срок. Его ахиллесовой пятой была уверенность в стабильности доллара США. Авторы плана исходили из незыблемости Бреттон-Вудской валютной системы, которая фактически рассматривалась ими как одна из главных предпосылок Экономического и валютного союза шести стран ЕЭС. В частности, первоочередная задача валютной интеграции, стабилизация обменных курсов западноевропейских валют, в практическом плане означала сужение пределов их колебаний в отношении доллара.

Поэтому, когда в августе 1971 года правительство США отменило золотой стандарт своей валюты, а в декабре того же года разрешенные МВФ пределы колебаний валют в отношении доллара были увеличены до 2,25 %, это сразу же выбило почву из-под ног сторонников ЭВС. Волны нестабильности, обрушившиеся на валютные рынки, создали, в частности, сильное давление в пользу усиления западногерманской марки. Это сделало практически невозможным начало работ по реализации "плана Вернера", а последовавшие вскоре нефтяной шок и вызванные им инфляционные волны и вовсе отложили реализацию планов европейцев о единой валюте на десятилетие.

В 1978 году cтраны ЕЭС заключают соглашение о создании Европейской валютной системы (ЕВС), вступившее в действие в 1979 году и обеспечивающее скоординированное свободное колебание национальных валют по отношению к доллару. Одновременно создается расчетная общеевропейская валютная единица — ЭКЮ (ECU, Europian currency), своеобразная квазивалюта, предшественница евро. Так Западная Европа ответила на очевидную исчерпанность функций Бреттон-Вудской валютной системы, с 1945 года практиковавшей фиксированные обменные курсы. Четыре года спустя основывается Европейский фонд валютного сотрудничества, осуществляющий эмиссию экю и целевое кредитование стран фонда для поддержания их внутренних валют.

В 1985 году вступает в силу Акт о единой Европе, который предусматривает общеэкономическую интеграцию с объединением рынков товаров, труда и капитала. В 1988 году на саммите ЕЭС в Ганновере в отчете президента Еврокомиссии Ж.Делора было заявлено о планах создания центральной европейской банковской системы (типа ФРС США) и введения общей евровалюты. Год спустя на следующем евросаммите в Мадриде по докладу Делора принимается программа трехэтапной экономической интеграции с 1 июля 1990 года.

В 1991 году в Маастрихте намечается стратегия конвергенции европейских национальных экономик и вырабатываются ее критерии, основанные на жестком соблюдении бюджетной и финансовой политики. Маастрихтский договор подписывается 7 февраля 1992 года и вступает в силу в следующем, 1993 году.

Второй этап экономической интеграции в рамках ЕС начался в 1994 году созданием Европейского валютного института и решительной реализацией мер по нивелировке финансово-бюджетных политик стран ЕС. В 1998 году из 15 стран ЕС были определены первые 11 участниц будущего Экономического и валютного союза, прошедших маастрихтскую селекцию (тогда Греция была отсеяна по четырем базовым критериям, а Великобритания, Дания и Швеция воспользовались правом на отсрочку вступления в еврозону). В 1999 году начинается последний этап движения к единому валютно-экономическому пространству. Уже функционирует общий Европейский центральный банк (ЕЦБ), осуществляющий единую денежно-кредитную политику стран ЭВС посредством создаваемой Европейской системы центральных банков (ЕСЦБ), и вводится в обращение единая валюта — евро (первоначально как расчетная, а с выпуском в 2001 году еврономинированных банкнот и монет — как полноценная денежная единица). Окончательный вывод национальных валют из обращения намечается на 1 июля 2002 года.

Когда 1 января 1999 года в финансовой столице континентальной Европы Франкфурте-на-Майне была представлена новая валюта — евро, она стоила 1,17 американского доллара. А год спустя — 0,97 доллара, то есть потеряла более 20 % своей стоимости. По отношению к подорожавшей относительно доллара иене падение евро было еще более удручающим.

Неважное выступление единой европейской валюты на международном рынке во многом обусловлено целой чередой политических потрясений, обрушившихся на Старый Свет в минувшем году. Это и война на Балканах, и нервирующее инвесторов ухудшение отношений с Россией из-за Косово и Чечни. Негативно сказался на курсе евро и коррупционный скандал в Еврокомиссии в начале прошлого года, не говоря уже о громком скандале в Германии, связанном с "теневым" финансированием ХДС. Вряд ли положительно влияет на курс единой европейской валюты и победа в Австрии националистической партии, реально угрожающая единству ЕС.

Но охватившая Европу политическая нестабильность — лишь одна из причин, предопределивших ослабление евровалюты. Европейцы не учли все параметры архисложного финансового предприятия.

Успешное послевоенное восстановление европейских экономик происходило в условиях жесткого валютного контроля, и только со второй половины 70-х годов, когда хозяйственные комплексы Европы достаточно окрепли, чтобы конкурировать с американской экономикой, европейцы начали неспешно и аккуратно либерализовывать свою валютную политику. Ныне же Европа в условиях "плавающего" валютного курса и свободы передвижения капитала с головой бросилась в далеко не простые и болезненные реформы, сопровождающие переход на единую валюту. Это реформа рынка труда, масштабная приватизация, либерализация энергетического рынка и рынка услуг, грядущая пенсионная реформа, которые должны повысить конкурентоспособность европейского бизнеса.

Не случайно министр финансов Германии О.Лафонтен (теперь уже бывший) активно пробивал "новый Бреттон-Вуд" в виде фиксации взаимных курсов доллара, евро и иены. Однако ему не удалось найти понимания у своих партнеров, главным образом, конечно, у американцев, не пожелавших ограничивать свою денежную политику в интересах европейцев. Лафонтена отправили в отставку, но его аргументация, как считают многие специалисты, во многом была верна. На практике игнорирование собственного исторического опыта в угоду "всемирно победившей" идеологии либерализма обернулось вполне прогнозируемой утечкой капитала, изрядно затрудняющей эти самые либеральные реформы.

Несмотря на сохраняющуюся экономическую мощь Евросоюза, переход на единую валюту кардинально изменил отношение инвесторов к Старому Свету. По их мнению, риски вложения в Европу значительно выросли. Дело в том, что сегодня институциональные инвесторы рассматривают ЕС уже не как экономическую организацию, объединяющую суверенные государства, а скорее как единое государство, разделенное на пусть и сравнительно экономически самостоятельные, но все же не имеющие собственной валюты штаты, которые еще недавно были куда более независимыми. И хотя эта метаморфоза еще не до конца вошла в сознание как европейцев, так и их политических партнеров, инвесторы уже работают в новой реальности. Ведь, скажем, если еще год назад итальянское правительство могло с легкостью избежать дефолта по внутреннему долгу, номинированному в лирах, за счет девальвации своей валюты или эмиссии, то сегодня это уже невозможно.

Отсюда и совершенно новое отношение к долгам европейских государств, пока еще сохраняющих политический суверенитет, — их обязательства перестают рассматриваться как долги суверенных заемщиков. Этим, кстати, отчасти объясняется и недавняя передача Бундесбанком прав на управление немецким государственным долгом частной инвестиционной компании. Аналогичные меры ранее приняли Австрия, Ирландия и Португалия. Ведь изменившиеся реалии предъявляют куда более жесткие, чем раньше, требования к эффективности управления госдолгом.

В совокупности все эти факторы достаточно долго играли против евро, особенно в сочетании с низкими по сравнению с США темпами экономического роста, которые Вашингтон в 1995–1999 гг. определял искусственной накачкой биржевых индексов. Однако с уверенностью можно сказать, что за год все же успел сформироваться рынок евро. Единая валюта полностью доказала свою жизнеспособность на мировых финансовых рынках, создавая постоянную, пусть неявную, конкуренцию американскому доллару.

Пожалуй, наибольшим успехом стал дебют евро на рынке заимствований. Сейчас 40–45 % выпускаемых на мировых рынках облигаций номинируются в евро, оттеснив долларовые облигации на второе место. Причем котировки еврооблигаций на протяжении года росли быстрее, чем долларовых облигаций. А завоеванные на рынке долговых обязательств позиции создают хорошие предпосылки для дальнейшего увеличения роли евро в мировой финансовой системе и уменьшения веса доллара.

Этому же способствовало и значительное снижение курса евро в прошлом году. До сих пор оно происходило на фоне кажущегося фантастическим безынфляционного экономического роста в США и достаточно умеренного подъема в Европе. Однако, если Америка и Европа "вдруг" (в том числе благодаря стимулирующему эффекту дешевого евро) поменяются местами на волне экономического цикла, тенденция может измениться. И тогда евровалюта действительно начнет расти. Опубликованный в середине февраля прогноз предсказывает ЕС экономический подъем на 3,4 % — самый быстрый рост с тех пор, как начали рассчитывать этот сводный индекс, то есть с 1993 года.

В пользу того, что маятник предпочтений инвесторов начал двигаться в обратную сторону, говорит многое. Европейский фондовый рынок имеет большой потенциал роста и выглядит куда перспективнее перегретого американского, а руководство центральных банков всего мира, хотя и не переводит массово свои резервы из доллара в евро, пристально наблюдает ситуацией, чтобы не пропустить момент для расширения доли этой валюты в своих "портфелях".

Между тем американский доллар все еще остается господствующим денежным мерилом. Но появление евро, по мнению ряда экспертов, нужно расценивать как начало процесса частичной дедолларизации мировой экономики. Экономика Соединенных Штатов не настолько сильна, чтобы оставаться единственным фаворитом финансовых рынков. Общеизвестно: доля США в мировом производстве составляет 27 %, а в мировой торговле — менее 20 %. Но когда иностранные государства и их граждане держат свои сбережения или ведут расчеты в долларах, они в непрямой форме субсидируют Соединенные Штаты, обеспечивая им высокий, а вернее, завышенный уровень жизни, который не соответствует их реальным доходам. С укреплением евро, как пишет эксперт газеты "Вашингтон пост", "США вынуждены будут жить по средствам, как все остальные".

Особого внимания заслуживает мнение Роберта А.Манделла, автора теории оптимальных валютных зон (которая легла в основу валютной интеграции стран ЕС), лауреата Нобелевской премии по экономике за 1999 год. Он утверждает, что курс евро в течение текущего года может оказаться выше курса доллара США, и связывает свой прогноз с тем, что экономический рост США, ставший одной из причин укрепления курса доллара в последнее время, замедлится уже в текущем или следующем году из-за высоких цен на нефть, и возникшая при этом необходимость финансирования дефицита платежного баланса в США значительно укрепит позиции евро. Вместе с тем, наблюдавшееся в последнее время снижение курса евро по отношению к доллару было вызвано объективными причинами европейского интеграционного процесса, который в целом позитивен для европейской экономики и будет в дальнейшем стимулировать ее подъем. Однако и зона влияния американской валюты сохраняет до сих пор свои очертания, благодаря чему их соотношение останется пока примерно равным.

2. "ВНУТРЕННЯЯ ЭМИГРАЦИЯ"

ПОЛИТОЛОГИИ — НОВОРУССКАЯ ПРОБЛЕМА

Осмысление постиндустриальных перспектив развития социума сегодня начинает играть заметную роль в формировании стратегий общественного развития, международных отношений, внутренней политики. Цельное понимание несущих процессов развертывания современной истории становится самостоятельным и важнейшим ресурсом для принятия принципиальных судьбоносных решений, для проектирования и программирования будущего.

Включение объемлющей адекватной картины мира в сознание политической и экономической элиты современного общества позволило бы намного эффективнее управлять национальными и глобальными политическими и экономическими процессами. Однако складывается твердое убеждение, что возник диссонанс между требованием огромной ответственности аналитических служб перед человечеством и их невысокими требованиями к результатам своей работы. Недооценка новых вызовов или политическая близорукость могут привести к трагическим сбоям в социально-политическом механизме функционирования общества и человечества в целом. Отсутствует соразмерность между уровнем социально-политической ответственности и мощностью современных средств управления социальными и техническими системами1.

Предметом обсуждения становится эрозия основ общества и потеря управляемости политическими и экономическими процессами, революционные взрывы и демонтаж социальных структур. Примером тому может служить криминализация основ жизни в Российской Федерации в последнее десятилетие. Сегодня еще трудно спрогнозировать последствия для мирового сообщества последствий столь пагубного процесса, так как отгородиться от России или безболезненно ее разделить на несколько псевдогосударственных образований окажется непосильной задачей.

К такому огорчительному выводу я пришел, знакомясь с аналитическими докладами ряда влиятельных международных и отечественных центров, международных институтов и университетов2. Не претендуя на исчерпывающие сведения о работе международного исследовательского сообщества, хотел бы отметить общую тенденцию неоидеологизации аналитической деятельности, ангажированной задачами заказчика, самоуверенный характер изложения ряда ответственных материалов, тенденциозность при рассмотрении ключевых проблем современности. В целом вырисовывается картина протаскивания либеральной идеологии развития, формирования идеологического неоимпериализма с центром силы в США, забалтывания острых стратегических проблем современности, источников их появления.

Отчасти мистические формы приобретает увлечение либерализмом, бездумная практика навязчивой коммунистической пропаганды может поспорить с прямолинейными попытками трансплантации неолиберальных ценностей в те духовные и политические миры, которые имели собственную историю и высокие духовные, социальные и технические достижения. Создается впечатление, что большое число финансово- и интеллектуально-емких исследований организуются и проводятся не в рамках научных, научно-практических традиций, а по пиарным правилам. Нельзя не заметить, что часто озвучиваются уже тривиальные подходы, а усилия исследователей концентрируются на демонстрации достижений "исследовательского дизайна".

Трезвомыслящие голоса пробиваются с трудом, их обладатели, как правило, кроме исследовательских способностей обладают гражданским мужеством, высокой работоспособностью и тонким политическим тактом3. Если на Западе и на Востоке все-таки идут политологические дискуссии о коренных вопросах современного социо-политического процесса, то в России ощущается голод4. Складывается впечатление, что российская научно-исследовательская интеллигенция просто не хочет всерьез и самостоятельно задумываться ни над процессами, происходящими внутри России и вовне, ни о будущем государства, народов, проживающих здесь. "Внутренняя эмиграция" российского исследовательского сообщества, достигшая размеров национального бедствия, должна завершиться. Иного не дано, иное — смерть для самостоятельного будущего России.

Поставленный в униженное положение российский интеллект оказался перед выбором: либо влачить жалкое существование, отстаивая свои взгляды и принципы, проводя свои политологические исследования в жанре "ретро", либо обслуживать олигархические или квазиолигархические группы различного масштаба, не несущие политической ответственности за судьбу России, включая сюда и иностранных заказчиков. Во втором случае приобретаются большие исследовательские возможности, достойный в современных условиях материальный и социальный статус, в отдельных случаях даже международное признание. С горечью можно убедиться в правоте коммунистической пропаганды, называвшей интеллигенцию прослойкой, а не несущей конструкцией социального прогресса. По крайней мере, это верно для ельцинской России.

Россия не нашла творящего, осмысленного субъекта своей истории, потеряла самостоятельность политического мышления, превратилась в материал для чужого творчества. Государство с такой политикой в отношении собственной интеллигенции не имеет самостоятельного будущего. А нужно ли оно вообще? — так ставят вопрос наиболее "продвинутые" интеллектуалы-неомаргиналы. Конечно, ломать — не строить, а строить надо же с умом!

3. ЧТО ЖЕ НАТВОРИЛИ О.ГРИГОРЬЕВ И М.ХАЗИН?

Работа О.Григорьева и М.Хазина стала первым значительным шагом в борьбе с социальной, политической и экономической мифологией, завладевшей общественным сознанием последние пятнадцать лет. Их расчеты выгодно отличают ответственную и профессиональную позицию авторов.

Замечания и размышления, которые, я изложу ниже, способствуют дальнейшему развертыванию дискуссии. Одно то, что возникает непреодолимое желание обсуждать идеи доклада, свидетельствует о верной постановке проблемы авторами и выдержанной манере и логике изложения. Являясь по своим профессиональным характеристикам экономистами, авторы доклада через экономическую призму дали анализ политических и гуманитарных аспектов проблематики строительства будущего в эпоху постиндустриального информационного общества.

Конечно, понимание экономического контекста современного развития имеет существенное значение для выстраивания стратегии деятельности как в глобальном, так и в региональном формате. Авторы уходят от политической схемы последнего периода стимул-реакция, описанной естествоиспытателем И.П.Павловым, и заставляют читателя перейти к выстраиванию стратагем, раскрывают горизонты непредвзятого "промысливания" современной ситуации. Привлекательно их понимание того, что любая экономизация анализа социальной практики приводит к его вульгаризации, а результаты не могут быть пригодны к употреблению. Статья одновременно являет собой попытку выхода экономистов за рамки чисто научного предметного анализа. Можно выделить методологические, экономические и социологические постановки вопросов. Все они помещены в пространство принятия политических решений, тактически меняясь ролями от контекстных рамок до содержательных утверждений. Остановлюсь лишь на важных, с моей точки зрения, моментах, которые требуют дополнительного развертывания и обсуждения.

4. НОВА ЛИ ИНТРИГА МЕЖДУ ЕВРОПОЙ И АМЕРИКОЙ?

Существенной представляется контекстная констатация авторов доклада о борьбе моделей общественного развития, в которой Россия утратила какие-либо позиции. Безусловно, дискуссия о перспективах использования различных моделей развития в новом тысячелетии имеет методологические, экономико-политические и гуманитарные вопросы, которые в реальной жизнедеятельности крепко переплетены. Кроме того, хотел бы ограничить свое внимание и исследовательский интерес на проблемах отношений Европы и Америки, борьбы американской и европейской модели развития, так как для российского будущего развертывание именно атлантической интриги будет играть более значительную роль, чем подвижки в АТР5.

В методологическом плане Г.Хазиным и О.Григорьевым поставлена проблема пределов и возможностей развития сервисных и базисных систем экономики и управления. Сегодня вырисовываются две стратегии развития: постановка акцента на развитии экономического ядра (производство товаров традиционного вещественного характера) или сервиса (производство услуг).

Дискуссия между их сторонниками имеет разветвленные корни, но все-таки ключевыми событиями стали кризисы ХХ века, которые перевели внимание политической и экономической элиты с вопросов производства на проблемы развития сервиса и управления. Кейнсианский успех выхода из кризиса утвердил в качестве едва ли не ведущего ресурса развития именно деятельность по совершенствованию социально-экономического менеджмента путем привлечения финансовых инструментов управления. Позже, в ходе и по завершению Второй мировой войны финансовая инженерия начала развиваться в важнейший сервис для политико-экономического управления, а "трансцендентность" финансового пространства и формирование его гомогенности стали важнейшими задачами всего периода американской политики в постбреттон-вудский период.

Либеральная логика кейнсианского управления нашла свое продолжение в развитии политической жизни в США. Конечно, биполяризация мира заставила американскую политическую элиту отвечать на жесткие вызовы и применять явно нелиберальные методы борьбы с политической оппозицией внутри страны и в странах-сателлитах. Однако англо-саксонская модель управления обществом и экономикой осталась основным инструментом дальнейшего развития США, их мировой политики.

Появление фашизма (с различными модификациями, включая и римский и кремлевский варианты) после Первой мировой войны было ответом общественной мысли и политической практики на проблему концентрации ресурсов для преодоления кризиса недопроизводства (развала производственной сферы). Модель вертикального и непосредственного управления государства хозяйственными решениями субъектов экономики с правом вмешиваться в жизнь общества с использованием различных, порой одиозных, грубых средств дала значительные результаты. К началу Второй мировой войны экономический и военный потенциал государств тоталитарной организации превышал соответствующие показатели либерального мира. Однако спор этих моделей развития приобрел политико-идеологическую окраску и перешел на поля военных сражений.

По итогам войны разделенная Европа превратилась в экспериментальную площадку смешения моделей общественного развития. Так западные немцы начали осваивать либеральные подходы, а восточные — денацифицированный тоталитаризм. Спор этот закончился известными результатами. За грандиозной победой Запада, однако, упускается то, как своеобразно осваивался американский опыт и к чему и как шли Германия и Европа в целом. В континентальной Европе остались значительные полномочия и ярко выраженная ответственность государства за своих граждан, склонность к прямым, директивным механизмам управления, а главное, пристальное внимание к развитию и функционированию ядра экономики, экономики производящей.

Безусловно, такой синтезированный характер развития европейских стран в определенной степени мешает или по меньшей мере осложняет их интеграцию и формирование единого "штаба" управления континентальным европейским развитием. С другой стороны, приоритетность производящей экономики, технологизация производства образцов и стремление удерживать ускорение темпов производственной инновации позволяют им создавать зону самостоятельного безопасного развития в условиях глобализации нестабильности в экономической и финансовой сферах.

Очевидны успехи использования сервисного инструментария в первую очередь в финансово-кредитной сфере, организации управления, информатизации и т. д. Последние два десятилетия значительно быстрее развивалась сфера сервиса, чем базисного производства, можно констатировать бум экономики услуг. Значительных, революционных прорывов в сфере производства не происходило, а сфера потребления начала переориентироваться на выстраивание вертикальной организации производства и потребления услуг. Быстрый старт мирового рынка услуг (сервиса) привел к процессу втягивания капитала в денежную и кредитную формы, накачки финансовыми средствами и кредитными обязательствами мирового рынка капитала. Более быстрые темпы расширенного воспроизводства капитала в сфере сервиса, чем в базовых отраслях, приводили к мысли, что именно в этом направлении должно идти соединение НТР и экономики.

В глобальном масштабе сервисная идеология развития превращалась в средство постиндустриальной эксплуатации природных и человеческих ресурсов. Высокие темпы роста сервисной экономики обеспечивались сложившейся структурой мировой производственной специализации.

5. ОПЯТЬ РЕВОЛЮЦИЯ?

Сегодня можно констатировать свершившийся исторический факт — в мире произошла сервисная революция, последовавшая за индустриальной. В том-то и видится новизна доклада, что авторы, возможно не рефлектируя своей посылки, верно ставят вопрос о ее завершении. Это достаточно революционная посылка пока опирается на характер экономического кризиса, прогнозируемого авторами доклада и способах (а точнее попытках) выхода из кризиса.

С подачи ряда компаний, работающих в сфере информатики, идея роста значения сервиса как важнейшей составляющей НТП приобрела гиперболизированные формы. Успехи финансовых технологий еще больше мифологизировали и упрощали понимание взаимосвязи сервиса и ядра. В свою очередь, развитие глобализации открывало возможности для экстерриториализации базисных ресурсов и экстерриториальности сервиса, а так же сервиса самой глобализации. Однако ресурс глобализации не уместился в узкое понимание американской правящей элитой своих целей и задач. Глобальное развитие было заменено глобальной специализацией государств и регионов при диспаритете цен в сторону завышенной стоимости сервиса и услуг. Идея господства, а не соревнования, монополярности, а не многополюсности развития стала определять задачи глобального менеджмента США. В итоге отставание периферии глобального привело к свертыванию возможностей развития центра, при том, что разрыв этот имеет тенденцию к увеличению. Политика и идеология колониализма даже в модернизированных формах, оказалась неприемлемой в новых условиях, международные институты выравнивания развития неверно понимали свои задачи. В результате отставание политического мышления от новых реалий поставило подножку развитию сервисной революции.

Управление отставанием тех или иных стран и народов, образование гетто-регионов, консервирование их отсталости — приводят к их выпадению из рынков современных производств и технологий, как производственных центров конкуренции и развития к свертыванию экономического, политического, технологического и гуманитарного сотрудничества. Так, вхождение России в глобальную систему привело к закреплению ее в роли энергетического и финансового донора США и Европы, места для "сброса" устаревших и экологически опасных технологий. Сейчас Россия даже не может грамотно употребить современные технологии, товары и услуги. А главное, в гетто-режиме невозможно массовое развитие экономики сервиса как отрасли, тем более нет места для массового экспорта технологий сервиса.

Но сегодня сервисная революция начинает сдавать свои позиции. Давайте посмотрим на динамику соревнования европейской и американской модели. Возьмем для этого интегральный элемент — национальную валюту.

Стратегия развития ядра экономики позволяет Европе медленно, но стабильно отвоевывать позиции в борьбе за сферы экономического и политического влияния, что создает предпосылки для формирования новой резервной валюты — евро. До введения евро удельный вес доллара в международных расчетах составлял примерно 50 %, на все валюты еврозоны приходилось 30 %, на японскую иену — 5 %. В международных валютных резервах доля доллара была относительно выше — 61 %, значение валют еврозоны 26 % и иены — 6 %. В международном переливе капиталов значение европейских валют уже сравнялось с долларом, их соотношение 40 % к 38 %. С учетом того, что евровалюта может продолжить свою экспансию, в том числе и в торговле, валютных резервах и инвестиционных портфелях, она способна потеснить доллар не только в Европе, но также проникнуть и занять устойчивые позиции в странах Африки, Ближнего Востока и Среднего Востока (регион Средиземного моря, в первую очередь) и далее в Азии.

Теперь посмотрим некоторые цифры. Если в 1989 году к американскому доллару были привязаны 34 валюты других стран, то в 1994 году — 25, тогда как 19 стран ориентировались на западноевропейские валюты. Только к марке и корзине валют, включающих марку, были до введения евро привязаны валюты Болгарии, Венгрии, Польши, Эстонии, Словакии, Словении, Чехии, Хорватии, а в Боснии осуществляется официальное хождение немецкой марки как основной валюты. Позиции доллара выглядят непоколебимыми в Северной и Южной Америке, в России и других странах СНГ, отчасти — в Юго-Восточной Азии. Конечно, доллар может еще достаточно долго доминировать на сырьевых рынках, в этих условиях монопрофильный экспорт России привязывает рубль к доллару.

Но доля европейских валют в портфелях частных инвесторов постоянно растет: с 13 % в 1981 году до почти 40 % в 1998 году. Евро в роли международного платежного средства сможет в ближайшее время обслуживать более 30 % всей международной торговли, что приведет к его ускоренному проникновению на международный рынок капиталов. Изменится структура валютных резервов. Начало такого процесса приведет к падению курса доллара, если США не будут разрабатывать программу поддержки доллара. В споре политики развития базиса или сервиса может появиться промежуточный финиш. Современное падение евро позволяет поменять на выгодных условиях резервы с доллара на евро и содействовать европейскому экспорту.

Авторы доклада видят, в отличие от Дж. Сороса, не кризис капитализма в целом. Они, как представляется, усматривают кризис сервисного капитализма, этой организационной формы капитала, капитала услуг, потерю его мобильности и универсальности. Виртуализация сервиса, произошедшая за последние 15 лет, расширила рынок услуг, однако не стала панацеей от кризиса виртуальной экономики.

В то же время оценка остроты кризиса для США, данная авторами доклада, представляется дискуссионным вопросом. Накопленный США интеллектуальный капитал позволяет довести до промышленной фазы стратегические проекты глобального значения, девиртуализовать точки роста своей экономики. В первую очередь — проекты, связанные с выработкой и хранением электроэнергии (управляемый термоядерный синтез, новые более эффективные способы хранения и транспортировки электроэнергии). Неограниченность, рукотворность и мобильность новой энергетики даст возможность перейти на электроэнергию, что приведет к изменению энергетического баланса в мире, направления финансовых потоков, перераспределению зон развития и влияния. Судя по всему, США удается медленно, но верно продвигаться по пути реализации проекта управления термоядерным синтезом.

Кроме того, развитие генной инженерии позволит в перспективе поставить полностью на индустриальную основу сельскохозяйственное производство. США готовятся развернуть проект СОИ для обеспечения безопасности своей территории, проекты глобальной поддержки внедрения современных технологий опреснения воды и охраны окружающей среды (например, проблемы потепления и охраны озонового слоя)6. Эти грандиозные проекты потребуют большого привлечения капитала, а их рентабельность и стабильность могут привлечь те средства, которые будут выходить из сервисной экономики. Поэтому кризисная ситуация на кредитном и финансовом рынке может быть сдемпфирована рядом глобальных производственных инициатив. Таким образом, возвращение в ядро экономики будет вероятным шагом мирового бизнеса. Выбор в пользу "ретро"-экономической политики, сделанный Европой, окажется наиболее правильным шагом для построения ближайшего будущего.

6. СБОЙ В СИСТЕМНОМ ПОДХОДЕ ИЛИ СИСТЕМА БЕССИСТЕМНОСТИ?

Конечно, сегодня подавляющее большинство усилий США направлено на формирование системности их власти. Такая постановка вопроса становится сегодня наиболее актуальной в связи с грядущими трудностями в экономики США. Накопленная военно-политическая мощь при системном понимании власти должна через пластичность политической линии встраиваться в международные отношения. Управление нестабильностью и кризисный менеджмент в международной политике становятся дополнительными рычагами включения военно-политической составляющей в глобальную политику. С этой точки зрения снижение международной конфликтности объективно не находится в поле интересов США. Однако мотивацию начала и осуществления агрессии в отношении Югославии было бы не верно детерминировать текущими экономическими проблемами, к чему склоняются М.Хазин и О.Григорьев. В принятии решения о ведении этой военной операции была очень значительна собственно военно-политическая составляющая. Для США вопрос стоял именно о глобальной политической ответственности, которая для европейцев является уже традиционным "зонтиком" от падающих на их голову неприятностей с Востока. Россия, превратившись из тоталитарного коммунистического в криминальное государство, не стала безопасным соседом. Западом учитывается, что "трофейная" экономика и военная мощь, оставшиеся от социалистического прошлого, еще не утилизированы, а политическая стабильность на одной шестой части Земли пока относительна. Характер угроз изменился, однако уровень стратегической безопасности не повысился. Большее место стала занимать проблема обеспечения гражданской, экологической, финансово-экономической безопасности, торможения катастрофичного развития страны и начавшегося процесса распада инфраструктуры. Угроза войны в биполярном мире так и не была реализована в Европе, существующие же сейчас угрозы имеют больший "проникающий" ущерб. Поэтому совершенно логично выглядит "сдержанная" политика Евросоюза по отношению к России, во многом направленная на обеспечение безопасности своих государств-членов.

Авторы доклада исходят из того, что сегодня нельзя оценить как удачный и состоявшийся проект формирования единой мировой элиты. Его идеолого-политическим обоснованием стала либеральная идея, которая претендовала на роль организатора транснациональной элиты, обосновывала условия для доступа к элитным услугам глобального общества. Реализация модели формирования глобального мира "Pax Americana" на транснациональной и надкультурной основе привела к тому, что "платиновый миллион" оказался слабо организован, культурно и ценностно разнороден.

Во многом продвижение либерального глобализма было своеобразным авансированием, полагавшимся на завышенные ожиданиями от применения сервисных технологий возможностей раскультуривания элит и универсализации и технологизации духовной жизни7.

Разделение на Новый и Старый Свет сегодня приобретает опять актуальное звучание. Магистральное движение Старого Света (Европы), развитие базиса, ядра экономики и дальнейшая трансляция гуманистических традиций Возрождения, приспособленных к истории развития государственности, политической культуры, общественной мысли, традициям и воззрениям, должно получить проектное завершение в общеевропейской политике осмысленного синтеза.

Уже постановка вопросов, сделанная в докладе, позволяет переосмыслить содержание современного исторического процесса, заставляет задуматься о новых политических и экономических реалиях, надвигающихся на человечество, распознать контуры новых вызовов современности, таких как кризис идеологии либерализма, технологическое неравенство, экологическая дистрофия Земли.

Все отчетливее вырисовываются перспективы ментального кризиса человечества. Средства достижения целей, такие как клонирование, использование современных военных технологий уничтожения, технологий манипулирования сознанием — сами формируют социально-психологический кризис. Даже этот далеко не полный перечень проблем ставит перед человечеством задачу гуманизации своего менталитета и совершенствования кооперации и сотрудничества. Совершенствование инструментов достижения цели не дает ответы на вызовы времени, а усложнение инструментов управления лишь откладывает решение актуальных проблем. Только понимание безвыходности наращивания инструментов для решения проблем позволит обратить внимание на недооценку гуманитарной составляющей нашего существования. Политической элите следует сделать шаг от оперирования "игрушками"-средствами достижения целей к сознанию и мышлению, к культуре и душе, сделать шаг от размахивающего различными страшилками варвара к поиску ткани глобального сотрудничества. Иное — путь в новую бездну насилия, ведущий к глобальному коллапсу.

7. РОССИЯ ВО МГЛЕ?

Недавно президентом Российской Федерации В.В.Путиным была утверждена концепция российской внешней политики. Чиновничество создало достаточно объемный документ, который представляет собой образчик российской политической импотенции и краснобайства. Смею утверждать, что концепция появилась на свет не вовремя и не к месту, не могла отразить интеллектуальный потенциал наших дипломатов и ученых по ряду объективных обстоятельств: внутриполитическая борьба, неопределенность основных направлений политического курса нового Президента России, межведомственная борьба, динамика переорганизации политической системы.

Однако документ не может не привлечь внимание своей профессиональной эклектичностью и достаточно откровенной иллюстрацией государственного бессилия. В рамки документа укладываются как в прокрустово ложе любые сценарии поведения России на международной арене. В документе нет ответов на важнейшие вопросы: кто наши союзники, кто наши партнеры, кто наши соперники, кто наши враги, да и какое место России в современный международно-политических процессах. Нет собственного проекта, собственной стратегии, но есть готовность к участию в чужих программах, проектах, форматах. Отсутствует оценка характера современной глобализации как инструмента политики.

Идея снижения рисков для России при ее интеграции в мировое сообщество не развернута в сценарном и аксиоматическом плане. В концепции соседствует осуждение "гуманитарной интервенции" и "ограниченного суверенитета" наряду с оценкой проводившейся ранее внешней политики соучастия в ряде международных акций как самостоятельной и конструктивной. Не требуется даже персонализации — требуется категоризация и прорисовка сценариев. Но их не имеется. Правда стыдливо указывается на приоритетность отношений с соседями России наряду с ООН-центризмом и желанием подчиняться глобальной интеграции. Наиболее острая проблема соблюдения прав человека, которая могла бы придать новую динамику российской внешней политике, заняла самое скромное место в документе, где ей уступает лишь тема информационного сопровождения внешнеполитической деятельности.

Документ пестрит лозунгами и призывами к самим себе. Отсутствует элементарная самокритика. Раздел региональной политики не содержит ничего нового и конкретного в проведении российской внешней политики. Содержание сводится к подтверждению того курса, который сейчас проводится на международной арене.

Можно переложить всю вину на далеко не безгрешных российских дипломатов, однако такой подход был бы значительным упрощением. Представляется, что у субъектов международной деятельности в России отсутствуют элементарные ориентиры самостоятельной внешней политики. А сателлитная внешняя политика не требует ни разработки концептуальных основ, ни волевых самостоятельных решений, ни высокой степени ответственности. При сложившемся ходе событий чиновничье ремесло легко и необременительно. Следование в фарватере лидеров глобального процесса не вызывает лишних напряжений ни с внешними, ни с внутренними субъектами международно-политического процесса, и стыковка их интересов остается лишь небольшим творческим звеном в работе отечественной дипломатии.

Налицо кризис политического самоопределения, ментальный сбой, который выражается в самоколонизации страны. Очевиден колониальный характер вывода ресурсов, грабительские условия экономического взаимодействия, в итоге которого имеет место двойное финансирование Запада. Сегодня даже на грабительские, неоколониальные условия СРП не хотят безоглядно идти иностранные инвесторы. Россия теряет свою привлекательность для мирового бизнеса.

И в этих условиях вместо глубокого анализа международных тенденций, предложений по стратегии внешней политики, тактике России в региональном разрезе и в международных организациях, привлечения крупных специалистов с нетривиальным мышлением, мы встречаем слегка освеженную концепцию "глобального участия", военного и технологического разоружения России. Манера международной фронды, удачно освоенная в период агрессии против СРЮ, остается, к сожалению, лейтмотивом российского внешнеполитического курса. Особенно огорчило то, что при констатации желания внести самостоятельный вклад в международно-политический процесс в концепции не содержится реальной программы такого внешнеполитического курса. Изложена политика слабого государства, не видящего своей перспективы, будущего своего народа.

Полагаю, что постановка вопроса, сделанная О.Григорьевым и М.Хазиным, может лишь поставить в тупик руководство российского внешнеполитического ведомства. Авторы явно осложняют жизнь российским дипломатам, ставя вопрос о верности выбора метрополии и об экзистенциальной важности изменения внешней политики России.

Хотелось бы вернуться к дискуссии об отношении России к однополюсности и многополюсности мира, достаточно жарко проходившей в стенах Совета Безопасности в период 1995–1997 гг… Развернувшиеся споры раскрывали интересную, яркую аргументацию каждой из сторон, каждой из точек зрения. Участвуя в обсуждении, я пришел к выводу, что выбор линии на поддержку однополюсного или многополюсного мира являлся не научным, а экзистенциальным выбором, несущим много психологического и не меньше социального значения. Социального именно в той части, в которой интересы участников обсуждения сливались с интересами тех или иных общественных групп, имеющих различный профиль своей деятельности. Психологический настрой разделил участников дискуссии по идеологическим догмам, которыми они руководствовались, особенностям личного опыта взаимодействия с государством и крупными российскими монополиями. Вопрос был поставлен достаточно жестко — есть ли у нас силы, готовые вести самостоятельную игру на международной арене, а не подыгрывать заокеанским "партнерам"?

Смею заметить, что автор этих строк считает целью российских граждан, патриотически настроенной элиты только сильное, единое государство, выступающее равноправным участником международных отношений. Продолжение движения страны в фарватере американской политики ограничит возможности для самостоятельного маневра на международной арене, приведет к дальнейшему технологическому разоружению, культурному отставанию, превращению страны в культурную колонию и технологическую и хозяйственную периферию, нельзя исключить и распад страны на отдельные государства. Конечно, останутся, поля для "внутренней эмиграции" материально обеспеченных слоев российского общества, однако и им нужно осознавать, что место в транснациональной элите им будет "заказано". С пораженцами не любят считаться, особенно на международной арене.

* * *

Судьбоносные события, связанные с приближением тектонических изменений в мировой финансовой системе, происходят на мировой арене в период, когда российская политическая элита переживает достаточно тяжелое время. Для осмысленной постановки вопроса требуется выход из рамок построения корпоративных стратегий и начало освоения трансцендентных подходов к выработке проекта для России. И только потом можно выстраивать различные геополитические, культурно-политические конфигурации мировых ресурсов. Такая работа под силу только самоопределившимся политическим силам, установившим существенные рамки и ориентиры для своей деятельности. Лишь стратегированная деятельность на международной арене позволит при проведении валютной политики выбрать основных партнеров, союзников и попутчиков в деле возрождения России.

Для осмысленного продвижения следует определиться с основным полем геополитических и тематико-содержательных интриг, которые будут развиваться в ближайшее время в глобализирующемся мире. По сути, вопрос заключается в постмодерном понимании ресурсов политики и посттехногенном определении развития. Конкуренция европейского и американского проектов развития может быть дополнена российской традицией опережающей интеллигибельности. Оформленное понимание интеллигибельного будущего может стать содержанием надвигающейся новой эпохи.

Сегодня можно говорить о дилемме двух основных подходов, которые не локализованы территориально и культурно не разграничены: секуляризованный подход технократического творчества и мир производства духовного творчества. Такое разделение позволяет выйти за разграничительные линии Тойнби и Хантингтона, Маркса и Вебера, Парсонса и Дюркгейма. Это разделение в политическом контексте выражается в различном содержании ответственности за сферы производства будущего, которая в современном мире является социально-политическим мессианством.

Являясь оценочными понятиями, развитие и ресурс приобретают значение лишь в широком организованном политико-историческом контексте, сформированном как самостоятельный конструкт, имеющий культурно-историческую основу. Выявление этих контекстов и их изменение является важной задачей управления будущим.

Есть все основания полагать, что Россия должна самоопределиться в части самоозадачивания и собственного позиционирования в управлении будущим. Для этого требуются решительные шаги, которые позволят сформировать твердую позиционную ориентацию:

— пересмотр собственной истории с целью снять "комплекс вины" за исторические катаклизмы ХХ века, где необходимо взять более широкий контекст исторического процесса с начала XIX века и показать пути формирования модели развития, которую выбрала и реализовывала Россия, ее влияние на международно-политическое развитие;

— целесообразно ответить на вопрос, какое место Россия готова рассматривать как исходную позицию для своего международно-политического позиционирования, соразмерную реалиям и амбициям; нельзя оставлять без ответа вопрос о несущих конструкциях изменяемого содержания мирового социально-политического процесса, так как оставляя без ответа этот вопрос трудно продвигаться в направлении разработки тактики и стратегии участия в развитии.

Ответы на вышеприведенные вопросы позволят представить систему критериев, которая сможет определить партнерские приоритеты и кооперативные модели формирования будущего.

Понимание ресурса тоже представляет собой контекстное произведение. Более того, вопрос должен стоять не об инструментальных, а о рамочных ресурсах, среди которых важнейшее место займет система расчетов ресурсов, которая сегодня выражается в финансовой знаковой системе. Особое место должен занять ресурс социальной систематизации и социальной инфраструктуры.

ГЛАВА VI

ПЕРСПЕКТИВЫ ЕВРО КАК КОНКУРЕНТА ДОЛЛАРА

1. СУТЬ ПРОЕКТА ЕВРО

Европейские лидеры в 1992 году в Маастрихте приняли историческое решение о начале осуществления проекта, не имеющего аналогов в мировом опыте. Естественно, что это событие не могло не привлечь к себе пристального внимания как экономистов, так и широкой общественности. Однако, изучая специальные научные публикации и комментарии в российской прессе, к сожалению приходится констатировать, что до сих пор истинные причины введения единой европейской валюты остаются для многих непонятыми.

Некоторые выгоды, ради которых могло быть затеяно введение единой валюты, вроде бы очевидны.

Торгово-экономическое сотрудничество между странами ЕС затруднялось колебаниями валютных курсов. Риск, связанный с колебаниями, закладывался и в цену продукции, и в процентные ставки кредитов. Введение евро сняло эту проблему.

Создание зоны единой валюты делает удобным ведение бизнеса в европейских масштабах, у фирм появилась возможность расширить рынки сбыта. Потребители уже выигрывают от снижения цен, ведь существовавший межстрановой разрыв цен на одни и те же товары резко сократился. Только уменьшение трансакционных издержек, связанных с валютообменными операциями, в одной Германии, по оценкам инвестбанка Salomon Brothers, должен был составить 35 млрд марок.

Однако эти мотивы все же поверхностны. Ведь на все эти аргументы можно было найти соответствующие контраргументы. Снижение трансакционных и иных издержек? Но ведь само введение евро связано с колоссальными издержками. Одни только затраты, связанные с перестройкой платежных систем оценивались в десятки миллиардов долларов. Сюда необходимо добавить затраты фирм на новое программное обеспечение для бухгалтерской отчетности, огромные издержки, связанные с популяризацией в Европе идеи единой валюты, стоимость мероприятий по изъятию старых дензнаков и их замене на новые купюры и т. д. Расширение рынков сбыта для фирм? Но ведь одновременно Европа теряет многие важные рынки. Например, очень прибыльным для европейских банков были спекулятивные операции с валютами стран ЕС — обслуживая интересы участников рынка FOREX в Европе банки получали многие миллиарды долларов комиссионных. С введением евро эта статья дохода для них полностью утрачена. А кто может посчитать размер моральных издержек? Ведь, например, немцам пришлось отказаться от своей валюты, которая имела репутацию одной из самых надежных в мире. А как быть с тем, что национальным правительствам в результате введения евро пришлось отказаться от существенной части своего суверенитета?

Истинные причины введения единой валюты ЕС связаны с глобальными процессами — анализ показывает, что переход Европы на единую валюту представляет собой не валютно-финансовый и даже не общеэкономический, а геополитический проект. Пока Европа не преодолеет экономическую и политическую раздробленность, она не сможет на равных конкурировать с США и Японией. Создание зоны единой валюты ведет к концентрации производства и капитала, что усилит Европу в борьбе с ее геоэкономическими соперниками.

Стратегически важным для выживания европейского мира-экономики в ХХI веке является как расширение рынков сбыта, так и получение гарантированного доступа к ресурсам. Это делает необходимым экспансию этого мира на Восток. Создание единого валютного пространства должно послужить магнитом, который сильнее притянет к ЕС экономики Восточной Европы и бывшего СССР. А привлечение в Европу капитала с международных рынков должно послужить средством освоения пространств на Востоке.

Именно желание сделать Европу более привлекательной для международных источников капитала является одной из фундаментальных причин создания единой европейской валюты. Старый Свет в последние два десятилетия явно отстает от своих стратегических конкурентов по темпам роста экономики. Необходимы срочная модернизация производственной базы и структурная перестройка экономики, что просто немыслимо без мощного потока инвестиций.

2. 2001 — ГОД ЕВРО?

После введения единой европейской валюты в 1999 году ее курс в течение почти двух лет испытывал постоянное снижение, что заставило многих аналитиков и обозревателей сделать поспешный вывод о провале этого амбициозного, но рискованного проекта.

Однако под конец 2000 года общеевропейская валюта перешла в контрнаступление, что называется, по всем фронтам. Наконец-то завершилась порядком затянувшаяся "черная полоса" падения. Оттолкнувшись от минимума в 0,8245 доллара за евро в конце октября 2000 года, курс единой валюты за пару месяцев вырос на 16 %, подойдя в начале января 2001 года к отметке 0,96. Правда затем последовала коррекция, и к концу марта евро опустился к 0,88. Но в начале апреля курс вновь поднялся к 0,90 и на некоторое время "завис" вблизи этой отметки. Если посмотреть на график, курс практически завершил известную в техническом анализе фигуру "перевернутые голова-плечи" (inverted head and shoulders) и теперь почти наверняка евро начнет двигаться к паритету с долларом (рис. 1).

Аналитики инвестиционного банка Goldman Sachs прогнозируют, что к концу года курс составит 1,22 доллара за евро, что выше отметки, с которой евро стартовал в 1999 году. Европа готовится к намеченному на 2002 год вводу в обращение наличного евро, после чего позиции единой валюты по отношению к доллару должны укрепиться еще больше. Вдобавок "третьи страны", невольно втянутые в поединок между долларом и евровалютой, начали принимать евро всерьез. Это, в частности, подтвердил прошедший в середине января в Японии ежегодный европейско-азиатский саммит (ASEM), где представители Старого Света успешно вели агитацию "за евро" среди министров финансов азиатских стран.

Европейцы, естественно, с воодушевлением воспринимают такой поворот событий. Привыкшая к постоянным поучениям со стороны Америки, Европа с видимым удовольствием обсуждает факт укрепления евро и все чаще упоминает о том, что сегодня главная угроза стабильности мировой экономики исходит из США (что и было зафиксировано в итоговых документах саммита ASEM).

Однако говорить о коренном переломе в отношениях между долларом и евро пока еще рано. Да, в ближайшей перспективе курс евро может существенно укрепиться. Реальной выглядит возможность компенсации всех потерь, которые понесла единая валюта с момента своего появления на свет. Евро может даже подняться еще выше. Тем не менее не стоит торопитиься делать вывод о близости окончательного триумфа евро и вытеснения доллара с позиции доминирующей мировой резервной валюты.

Такие процессы, как перехват глобального лидерства и смена резервной валюты, не могут происходить линейно и бесконфликтно — без войны в прямом или переносном смысле не обойтись. Европа же явно не торопится начинать наступление. Доходит до того, что, как это ни странно, позиция азиатских политиков оказывается зачастую радикальнее позиции политиков европейских. "Я заявляю, что этот год будет годом Европы. Экономика США не в порядке, экономическое восстановление в Японии происходит медленно. Итак, я говорю европейцам — пожалуйста, ведите нас", — призвал своих коллег из Европы министр финансов Японии Киити Миядзава, выступая на саммите ASEM.

Однако вразумительного ответа от европейцев нет. Более того, их нерешительные действия наводят на мысль, что Европа может упустить отличную возможность для перехвата глобального лидерства у Америки.

3. ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ СИЛЫ ЕВРО

Любой валютный курс в математическом смысле по сути представляет собой отношение. Также как значение любой простой дроби зависит как от числителя, так и от знаменателя, значение валютного курса определяется силой (или слабостью) оцениваемой валюты и силой (или слабостью) валюты, по отношению к которой она оценивается. Поэтому при анализе состояния и перспектив курса евро необходимо рассмотреть соотношение фундаментальных факторов, определяющих экономические, торговые, финансовые и политические потенциалы Европы и США.

Европа уже давно не скрывает, что создание Экономического и валютного союза (ЭВС) направлено на подрыв монополии США на мировую валюту. При доле США в мировой экономике и торговле, не превышающей 20 % (рис. 2), доллар обслуживает более половины всех совершаемых международных коммерческих сделок.

Есть ли у евро шансы потеснить доллар? Статус мировой валюты определяется целым рядом факторов:

— экономической мощью страны и ее долей в мировой торговле;

— внешнеэкономической независимостью, слабой уязвимостью со стороны зарубежных рынков;

— стабильностью валюты;

— масштабом рынков капитала и степенью их либерализации.

По численности населения, экономическому потенциалу, доле в мировой торговле ЕС является лидирующим регионом среди развитых стран. Что касается экономической независимости, Европа, возможно, уступает США, но зато заметно опережает Японию. Вопрос о стабильности европейской валюты остается пока открытым — слишком мало времени прошло с момента появления новой валюты, к тому же многое может измениться после введения наличного евро. Но уже сейчас видно, что США предпринимают особые политические и даже военные усилия по дестабилизации евро. Что касается масштабов рынка капиталов, то Европа пока отстает от США, хотя разрыв все время сокращается. Однако соотношение рынков капитала Европы и США все еще не соответствует соотношению их экономических потенциалов. В феврале 1997 года суммарная капитализация рынка акций стран ЕС составляла 4,6 трлн долларов, то есть более половины рынка США (8,7 трлн), существенно превосходя японский (3,1 трлн) (рис. 3). Показатели же экономического потенциала ЕС и США примерно одинаковы (рис. 4). Такое соотношение объясняется тем, что рынки акций в Европе в основном национально ориентированны. Иностранные акции, как и иностранные инвесторы, представлены на 32 европейских биржах весьма бледно. По-настоящему международный статус имеет только Лондонская фондовая биржа. С введением евро уже начала происходить концентрация и интернационализация европейского рынка акций и общий недостаток ликвидности быстро преодолевается.

Быстрому росту рынка акций будет способствовать и продолжение приватизации. В ноябре 1996 года в рамках приватизации Deutsche Telecom к продаже были предложены акции компании на 20 млрд марок. Интерес инвесторов был настолько велик, что они были проданы за 100 млрд марок. Только в одной Германии потенциал приватизации в ближайшей перспективе оценивается в 500 млрд марок.

Что касается рынка облигаций, здесь позиции стран- кандидатов ЭВС еще более заманчивы. По оценкам специалистов Deutsche Bank, объем рынка облигаций, номинированных в 15 валютах стран ЕС, в конце 1995 года достиг 6,9 трлн долларов, что составляет 35,4 % мировой капитализации и 78,4 % уровня США.

С введением евро рынок евробондов совершил новый рывок. Причем привлечение займов осуществляется на все более благоприятных условиях, а обслуживание долга становится менее обременительным. Ведь уже на этапе подготовки к введению евро произошло выравнивание процентных ставок по займам, как того требовал один из критериев конвергенции, и их общее снижение.

Роль ЕС на денежном рынке сопоставима с ролью Штатов. Согласно оценкам Банка международных расчетов в Базеле, в конце 1996 года на кредиты, выданные в долларах, пришлось более 40 % всех выданных кредитов, а на валюты ЕС — примерно 33 %. Если евро окажется стабильной и сильной валютой, увеличатся и вклады международных инвесторов в европейские банки. Соответственно роль последних на денежном рынке возрастет.

Таким образом, в результате перехода к единой валюте со временем может произойти переориентация потоков капитала в пользу Европы. Сможет ли евро исполнять функции мировой валюты, будет также зависеть от того, признают ли его центробанки мира конкурентом доллару в качестве резервной валюты (рис. 5).

Доля доллара в валютных резервах центробанков упала с 1973-го по 1995 год с 76 % до 61,5 %. Однако немецкая марка не могла претендовать на замещение доллара в качестве основной резервной валюты по причине несопоставимости масштабов их применения (14,2 % резервов в 1995 году). С введением евро ситуация должна в корне измениться. Народный банк Китая, например, уже заявлял, что намерен сравнять в своих резервах долю активов, номинированных в евро, с долларовой долей. Характерно, что в 2000 году китайский ЦБ не стал конвертировать в доллары купленную у своих экспортеров выручку, номинированную в безналичных евро.

Во многом переломным может оказаться 2002 год, на который намечено введение в оборот наличного евро. Наличный евро вполне может потеснить американскую валюту из сферы частных сбережений и теневого торгового оборота, "дающих работу" сотням миллиардов наличных долларов по всему миру.

Таким образом, создание ЭВС вызовет серьезные изменения в структуре мировых валют как за счет концентрации и повышения ликвидности европейских рынков капитала, так и за счет повышения популярности и статуса евро в качестве платежного и расчетного средства, инструмента инвестирования и сбережения, а также в качестве резервной валюты.

4. ФАКТОРЫ СЛАБОСТИ ДОЛЛАРА

Фундаментальные структурные диспропорции американских финансов и актуальные циклические проблемы экономики США подробно рассмотрены нами в статье "Современные рынки капитала как глобальная угроза", опубликованной в этом сборнике. Поэтому здесь мы бегло коснемся лишь тех аспектов и факторов, которые непосредственно сязаны с курсом доллара.

В настоящий момент обстоятельства благоприятствуют евро — это касается и краткосрочных, и долгосрочных тенденций в мировой экономике.

Главной из них является, конечно, радикальное замедление экономики США в 2000 году и опасность развития открытой рецессии в этом году. Несмотря на то, что снижение темпов роста затронет и Европу, экономический подъем здесь продолжается, и сползание в открытую рецессию видится крайне маловероятным. Шесть ведущих немецких экономических институтов снизили свои прогнозы роста экономики Германии в 2001 году с 2,7 % до 2,1 %. Однако уровень негативных ожиданий аналитиков пока оказывается чрезмерным по сравнению с реальностью. Например, прирост промышленной продукции в Германии в феврале составил за месяц 0,6 %, в то время как аналитики прогнозировали падение ее объема на 0,9 %. В то же время спад в экономике США скорее всего окажется и более глубоким, и более продолжительным по сравнению с оптимистическими оценками руководителей ФРС. Так, по мнению президента крупнейшей американской корпорации General Electric Джека Уелча, подъем в экономике США наступит не раньше первого полугодия 2002 года. В любом случае, темпы роста ВВП в Европе в 2001 году будут гораздо выше, чем в США.

Уолл-стрит перестал быть главным центром притяжения капиталов. По итогам 2000 года европейские фондовые рынки оказались, если вести расчет в национальных валютах, более привлекательными, чем рынок американский. Третья стадия падения котировок акций в США, пришедшаяся на март 2001 года, породила у многих инвесторов уже вполне ясные ожидания перехода фондового рынка в затяжную "медвежью" фазу. Правда оптимисты полагают, что рынок уже нащупал или вот-вот нащупает дно, после чего начнется мощный подъем. Однако пессимисты считают, что ликвидация беспримерных эксцессов фондового рынка, имевших место в предыдущие годы, примет затяжной характер вне зависимости от действий ФРС. К последним недавно присоединился известный аналитик и теоретик фондового рынка Ричард Рассел, который считает, что даже в случае реализации наиболее благоприятного сценария индекс Dow Jones должен провалиться как минимум до уровня 6350 пунктов.

Находящиеся в панике инвесторы начали спешно выводить свои активы не только с рынка акций высокотехнологичных корпораций США (акции этого сектора подешевели за год в среднем в три раза) — произошедшее в конце 2000 года замедление темпов экономического роста резко снизило привлекательность остальных долларовых активов. Причем это касается не только акций компаний традиционных секторов (их котировки также находятся в зоне риска по причине ухудшения экономической конъюнктуры), но что особенно симптоматично — гособлигаций и депозитов.

Всего за три с половиной месяца с начала года ФРС США четырежды снизила учетные ставки, причем два снижения из четырех были предприняты в промежутках между плановыми заседаниями Комитета по открытому рынку, что является беспрецедентным. Общее снижение составило уже 2 процентных пункта. По данным инвестбанка Merrill Lynch, в процентном отношении это самое глубокое снижение ставок со времен рецессии 1981–1982 гг. После снижения стоимости кредита в США на 2 % годовых разница в официальных процентных ставках между Америкой и Европой теперь сложилась в пользу последней и составляет 0,25 процентного пункта. Причем ФРС почти наверняка будет вынуждена пойти на дальнейшее снижение стоимости кредита. С другой стороны, ЕЦБ пока упорно держит ставки на прежнем уровне, несмотря на усилившееся давление, как чисто политическое, так и со стороны финансовых рынков. Если к середине 2001 года ЕЦБ все же поддастся нажиму и пойдет на снижение ставок, оно скорее всего окажется незначительным. А для переориентации консервативных инвестиций в пользу Европы радикальное изменение дифференциала в ставках по депозитам между США и еврозоной может оказаться решающим фактором. Так, валютный аналитик инвестбанка Lehman Brothers Роберт Линч полагает, что дифференциал в процентных ставках, складывающийся теперь в пользу Европы, может уже в скором времени привести к существенному росту евро.

Обращает на себя внимание тот факт, что несмотря на предпринятое ФРС радикальное снижение учетных ставок доходность государственных облигаций США в ответ на этот шаг снижалась только в течение весьма короткого периода, а затем стала снова быстро расти. Аналитики объясняют этот феномен усиливающимися опасениями участников рынка, что такое снижение ставок может резко активизировать инфляционные процессы в американской экономике. В свою очередь усиление инфляционного давления может ускорить вывод средств инвесторов из американских активов, что приведет к неминуемой девальвации доллара.

Администрация США в последние годы с особой гордостью подчеркивала факт здоровья государственных финансов, свидетельством чему, на первый взгляд, является профицит бюджета, которого Америка на знала три десятилетия. Однако администрация не любила афишировать другой факт — параллельно с улучшением состояния баланса госбюджета шел процесс феноменального увеличения дефицита платежного баланса США. По итогам 2000 года он достиг рекордной отметки 435 миллиардов долларов, приблизившись к 4,5 % ВВП. В то же время в странах зоны евро за последние пять лет произошло сокращение госдолга (с 74,5 % до 70 % ВВП) и радикальное снижение бюджетного дефицита (с 4,9 % до 0,8 % ВВП) (рис. 6). У Европы имеются хорошие шансы выйти на бездефицитный бюджет уже в ближайшие годы. Однако в отличие от США европейские страны имеют устойчивый профицит внешней торговли с остальным миром. Таким образом, Европа в гораздо меньшей степени зависит от притока иностранного капитала, и европейские финансы лучше защищены от капризной переменчивости настроений международных инвесторов. Это также создает объективную основу для стабильности евро в долгосрочной перспективе.

Гигантский дефицит счета текущих операций не представлял особой проблемы для США, до тех пор пока он с лихвой компенсировался притоком международного капитала на американские финансовые рынки. Однако проблема резко обострилась с появлением опасений по поводу возможного оттока капитала из США, весьма вероятного в условиях рецессии и катастрофического обвала на фондовом рынке.

В специальном комментарии агентства Reuter отмечается, что рост доллара в последнее время, происходивший на фоне спада экономики США, объяснялся притоком капитала в американские гособлигации, но что теперь, похоже, международные инвесторы все с большим сомнением рассматривают долларовые активы в качестве "спасительной гавани". Об этом же косвенно свиведетельствует тот факт, что в первом квартале 2001 года впервые выпуск облигаций, номинированных в евро, превысил соответствующий выпуск долларовых облигаций: удельный вес первых составил 46 % от общего мирового объема новых международных эмиссий облигаций, а доля вторых — 44 %.

Один из ключевых политиков в клинтоновской администрации Эдвин Труман, ныне работающий в элитном вашингтонском Институте международной экономики, недавно заявил: "Дефицит платежного баланса США столь велик, что, когда начнется снижение курса доллара, невозможно даже предсказать, насколько глубоким окажется его падение".

Высокий курс доллара оказывает весьма противоречивое влияние на текущую динамику американской экономики. Так, Национальная ассоциация производителей США обратилась к секретарю казначества Полу О'Нилу с требованием отказаться от политики сильного доллара. По оценкам президента Национальной ассоциации производителей Джерри Ясиновски, сильный доллар несет ответственность за 20–25 % того падения уровня конкурентоспособности, объема производства и прибылей, которые испытали американские промышленные компании за последние шесть месяцев.

Самым привлекательным для США наверно был бы сценарий управляемой мягкой девальвации доллара. Но такой сценарий относится к числу крайне трудно реализуемых. Как известно, администрация Рональда Рейгана в свое время также пыталась организовать мягкую девальвацию доллара, результатом чего явилось знаменитое заявление стран "семерки", сделанное в отеле "Плаза" в 1985 году. Однако вместо мягкой и плавной девальвации вслед за указанным заявление последовало падение взвешенного курса доллара на 33 % в течение 17 месяцев. Еще раньше, в конце 1970-х годов, тогдашний секретарь казначейства Майкл Блументаль старался своими заявлениями вызвать небольшое ослабление доллара и укрепление иены для усиления конкурентных позиций американских товаропроизводителей. Результатом его усилий действительно стало падение доллара, но доллар упал значительно сильнее, чем того желал Блументаль.

На доллар оказывает сильное давление и фактор сравнительной покупательной способности валют. По расчетам известного финансиста Марка Мобиуса, с точки зрения паритета покупательной способности валют, евро продолжает оставаться недооцененным по крайней мере на 20 %.

Не стоит забывать, что и другие долгосрочные тенденции также играют на руку Европе. И в циклическом плане, и с точки зрения структуры действующих факторов, текущая динамика валютных курсов имеет большое сходство с событиями 1989–1990 годов, когда на роль глобального лидера пробивалась Япония. Аналогичная картина наблюдается и в динамике спрэда в учетных ставках между США и Европой, который десятилетие назад, как и сейчас, существенно сократился, а некоторое время ставки в Германии даже превышали ставки в Америке. В конце 80-х это обусловило рост курса немецкой марки на треть (с 2 до 1,5 марки за доллар).

В нынешней ситуации есть и отличия, которые усугубляют негативные перспективы доллара. По сравнению с концом 80-х, американская экономика катастрофически перегружена долгами. Уровень задолженности всех ее секторов почти в три раза превышает ВВП, и в настоящий момент он выше, чем в кризисные 1987-й и 1929 годы. В наступившем году ожидается резкий рост числа корпоративных дефолтов, а отсюда уже недалеко до долгового и банковского кризисов, первые симптомы которых уже начали появляться. Совсем свежий пример — Bank One, четвертый из крупнейших банков США, объявил о непрогнозируемых потерях в четвертом квартале 2000 года в размере более 500 млн долларов из-за того, что значительно увеличилась доля плохих кредитов, и банк вынужден тратить больше денег на реструктуризацию бизнеса. В то же время в собственности иностранных инвесторов находится более 25 % облигаций, выпущенных американскими корпорациями, и 40 % гособлигаций. Поэтому долговой кризис, и сам по себе чреватый опасными последствиями, может серьезно подорвать доверие иностранных инвесторов и вызвать отток капитала из США.

Если в 1990 году замедление экономического роста происходило одновременно в США и в Европе, то сегодня, когда в Америке очевидно резкое торможение, в Европе продолжается экономический подъем, а европейские государственные финансы демонстрируют явные признаки оздоровления. Иная ситуация складывается в Японии — экономика существенно слабее, а учетные ставки намного ниже. Это делает Европу еще более привлекательной в глазах инвесторов, и может обусловить более существенный рост евро к доллару по сравнению с ростом марки к доллару в 1990 году. Поэтому уровень 1,25-1,30 доллара за евро отнюдь не выглядит фантастическим. Интересно, что такая оценка вполне коррелирует с прогнозом Goldman Sachs.

Все вместе это означает практически неизбежное ослабление американской валюты в начавшемся году. Тем более, что корректироваться курсу доллара есть куда — реальный взвешенный с учетом взаимной торговли с 55 странами курс американской валюты, по расчетам банка J.P. Morgan, на сегодня находится на самом высоком уровне с 1985 года, когда был зафиксирован рекордный курс доллара как минимум за последнюю четверть века.

Однако большинство рыночных аналитиков упорно продолжают прогнозировать, что несмотря на испытываемые Америкой экономические трудности доллар будет продолжать укреплять свои позиции, в том числе и против евро. Но, как показывает опыт прошлого, большинство не всегда бывает право. В числе тех, кто пока остается в меньшинстве, известный аналитик Стивен Роуч, главный экономист одного из крупнейших глобальных инвестиционных банков Morgan Stanley Dean Witter.

По словам Стивена Роуча, курс доллара остается последним спекулятивным финансовым пузырем из тех эксцессов, которые породила американская экономика 1990-х годов. Однажды он взорвется, также как индекс Nasdaq, превысивший отметку 5000 пунктов в марте 2000 года. Те же теории, которые были наспех состряпаны в прошлом году, чтобы доказать обоснованность и реалистичность котировок акций на рынке Nasdaq, теперь используются в обоснование версии, что доллар никогда не упадет. Однако, как и в случае с рынком Nasdaq, падение доллара — это только вопрос времени. Стивен Роуч также считает, что рецессия в американской экономике неминуема — ВВП сократится на 1,4 % во втором квартале и на 0,8 % в третьем. В дальнейшем он предсказывает затяжной период вялого роста, который будет расплатой за неразумные капитальные затраты, отрицательный уровень сбережений и рекордные уровни задолженности всех секторов экономики США.

5. ПЕРИОД НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ

На первый взгляд, настоящий момент является идеальным для перехвата Европой глобального лидерства. Но, хотя баланс сил вроде бы очевиден, единства в оценках аналитиков по поводу перспектив евро не наблюдается. Ведущие инвестбанки, чьи прогнозы обычно различаются между собой совершенно незначительно, ныне дают прямо противоположные оценки — Goldman Sachs прогнозирует на конец года курс евро/доллар на уровне 1,22, тогда как Salomon Smith Barney ожидает курса 0,85 доллара за евро.

Более того, нет единства даже внутри самих инвестбанков. В качестве примера приведем мнения двух главных рыночных аналитиков инвестбанка Morgan Stanley Dean Witter, опубликованные 2 января 2001 года. Главный стратег Morgan Stanley по глобальным финансовым рынкам легендарный эксперт Бартон Биггс в своем обзоре мировых тенденций рассматривает как очень маловероятный сценарий, при котором сдувание "крупнейшего в истории фондового 'пузыря' не будет сопровождаться рецессией и циклическим 'медвежьим' рынком". Напротив, его коллега Байрон Уайен, главный специалист того же банка по американским финансовым рынкам, в аналитической записке "Десять сюрпризов 2001 года" предсказывает, что "евро обвалится до уровня 0,75, улицы немецких городов будут заполнены людьми, протестующими против ничего не стоящего преемника знаменитой немецкой марки".

Как ни странно, но второй вариант развития событий при всей его кажущейся провокационности, не менее реалистичен, чем прогноз Бартона Биггса. Разнобой в оценках вытекает из неопределенности ситуации, сложившейся в мировой экономической системе. Потрясающая разница в прогнозах вызвана не ошибками в расчетах, а различием предпочтений, различием в том, как видят будущее участники рынка. В стадии перелома тенденций или (говоря в терминах Ильи Пригожина) в зоне бифуркационного развития, в отличие от периода развития линейного, предсказать траекторию системы практически невозможно. Речь уже идет не столько о стремлении спрогнозировать, сколько о попытках оказать влияние на стремительно протекающий процесс формирования будущего.

6. АМЕРИКАНСКОЕ ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ

Новый американский президент пока не имел возможности публично объявить о своем отношении к введению евро. А вот Билл Клинтон не раз на словах выражал поддержку планов Европы, связанных с переходом к единой валюте. Однако влиятельные в правительственных кругах эксперты не скрывают своих опасений, связанных с возможной конкуренцией евро и доллара. США не могут не рассматривать Европу в качестве геостратегического соперника. Иногда это тщательно замалчиваемое опасение сквозило и в выступлениях официальных лиц.

Например, бывший секретарь Казначейства США Роберт Рубин критиковал страны ЕС, ужесточившие фискальную политику в преддверии создания ЭВС. По его мнению, приоритетным для Европы должен был быть процесс государственного стимулирования экономического роста и занятости. Нынешняя же политика, направленная на уменьшение бюджетного дефицита и государственного долга, должна была привести, как уверен Рубин, лишь к углублению стагнации.

Весьма показательно, что рецепты, которые американцы предлагали Европе, прямо противоположны той политике, которую проводят сами Штаты в последние годы и благодаря которой они сумели добиться продолжительного экономического роста и уменьшения безработицы при одновременном сокращении бюджетного дефицита.

Потому американцы и дают "полезные советы", что больше боятся именно потенциальной силы, а не слабости евро. И к чести европейцев следует отметить, что в этом вопросе они проявили последовательность и не дали американцам увести себя с правильного пути. Проводимая ими экономическая политика дала впечатляющие плоды — Европа вышла из долгого застоя, уверенно сокращая безработицу и демонстрируя темпы роста ВВП, которых она не видела больше десятилетия, и по которым она в 2001 году уверенно обойдет США.

Однако в этих условиях США могут пойти и на более активное противодействие, ведь прецеденты уже имеется. В начале 1990-х годов колоссальные спекуляции с евровалютами, осуществленные Джорджем Соросом (как тогда поговаривали, с молчаливого согласия, а то и с прямой подачи официального Вашингтона), поставили под вопрос дальнейшее существование механизма обменных курсов европейской валютной системы (ЕВС). ЕВС тогда вынуждены были покинуть Великобритания и Италия. Сейчас вполне можно ожидать продолжения дестабилизирующих действий со стороны мировых валютных рынков, и о необходимости быть готовыми к этому еще на этапе подготовки к введения евро открыто говорили официальные лица ЕС. Совершенно противоестественное падение евро в 2000 году, противоречащее всем фундаментальным факторам, определяющим валютный курс, тоже могло быть организовано американскими опрераторами рынка по подсказке официального Вашингтона.

Не забывали в США и о таком излюбленном приеме, как политическое давление. Американцы во время встречи с руководителями нового лейбористского правительства Великобритании требовали от Лондона окончательно определиться — или особые отношения с США, или более тесные связи с континентальной Европой. А уж цель организации военного конфликта на Балканах именно в момент введения евро вообще очевидна. И здесь Европа проявила близорукость, дав втянуть себя в эту военную авантюру. Теперь американцы будут постоянно использовать этот рычаг воздействия на евро в случае появления признаков ослабления роли доллара.

7. ПАРТНЕРЫ

Сможет ли евро потеснить доллар, будет во многом зависеть от того, удастся ли Европе заручиться поддержкой наибольшего количества стран, по тем или иным причинам недовольных существующим порядком вещей. Пока все благоприятствует евро — знаковые заявления, призванные продемонстрировать поддержку европейцам, раздаются из самых разных государств.

Ирак потребовал перевести в евро всю свою выручку от экспорта нефти в 2000 году, хранящуюся в нью-йоркском филиале банка BNP-Paribas, и заявил о своих твердых намерениях впредь совершать расчеты за продаваемую нефть только в европейской валюте. Что еще более важно, Европу готовы поддержать восточно-азиатские страны, обладающие самыми мощными в мире валютными резервами. Так, многого стоит взаимопонимание, достигнутое на встрече ASEM Францией и Японией по вопросу привязки государствами курса своих денежных единиц к корзине валют основных торговых партнеров (попытка обновить мировую финансовую систему без участия США), что явно должно сыграть на усиление евро. Довольно ясно высказался в поддержку евро и Китай. Глава Народного банка Китая Дай Сянлон заявил, что Китай не намерен менять на доллары ту часть купленной у своих экспортеров валютной выручки, которая номинирована в евро, так как курс единой валюты растет и будет продолжать расти. Что это, как не демонстрация поддержки Европы?

Наконец, совсем недавно Аргентина, курс национальной валюты которой был долгое время неизменен по отношению к доллару (правительство гарантировало обмен аргентинских боливаров на доллары в соотношении 1:1), заявила, что намерена в ближайшее время отказаться от этой практики и впредь осуществлять политику сохранения стабильности курса своей денежной единицы по отношению к корзине валют, в которую помимо доллара войдет евро.

Партнеры очевидным образом ободряют и подталкивают европейцев. Те, правда, пока явно не готовы идти на резкое обострение отношений с американцами. Судя по всему, Европа скорее склоняется к идее "мелких шагов", которые бы несколько скрыли масштаб происходящей трансформации. Примером может служить поддержка вышеупомянутой идеи о привязке денежных единиц к корзине основных валют, выраженная главой МВФ немцем Хорстом Келером. Многие наблюдатели посчитали, что фонд готовится "узаконить" подобную практику, чтобы поспособствовать плавной трансформации мировой валютной системы.

8. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВОЛЯ

Но сколько бы стран ни удалось привлечь Европе на свою сторону, это не избавит европейцев от необходимости самостоятельно принимать ключевые решения. И судьбоносность таких решений взваливает на европейских политиков поистине тинанический груз ответственности.

Задуманный в Европе проект небезупречен. И евро пока имеет шансы оказаться как сильной, так и слабой валютой. Причем серьезные опасности подстерегают Европу при любом развитии событий.

Слабый евро приведет к прямым потерям, которые понесут страны с сильной валютой. Европейские финансовые рынки включая рынок государственных облигаций не станут привлекательными для инвесторов, может даже произойти отток средств из Европы в связи с понижением ее кредитоспособности.

Однако, по оценкам журнала Economist, евро, несмотря на сомнения многих скептиков, скорее всего будет сильной валютой. Через некоторе время после введения единой европейской валюты должна произойти диверсификация резервов центробанков во всем мире за счет увеличения доли евро и сокращения доли доллара. Аналогичные процессы произойдут и в структуре накоплений частного сектора. Огромное количество американской валюты может быть выброшено на рынок, и в результате доллар подешевеет относительно евро. Международный спрос на евро в течение первого десятилетия после его создания оценивается аналитиками банка J. P. Morgan в 600 млрд долларов.

Но сильный евро может подорвать конкурентоспособность европейских товаров. Дефляционные тенденции могут негативно отразиться на темпах экономического роста и увеличить безработицу. Кроме того, денежная политика ЕЦБ на первых порах будет сверхжесткой — с целью поддержать высокую репутацию европейской валюты. Это может вызвать необходимость компенсации в виде смягчения фискальной политики. Такое сочетание денежной и фискальной политики в точности повторит ситуацию в США в первой половине 80-х годов, которая привела к росту доллара и резкому увеличению государственного долга.

Сочетание же жесткой денежной и жесткой фискальной политики чревато затяжным спадом, который усугубит отставание Европы от своих стратегических конкурентов.

Но все же, несмотря на большой риск, всегда связанный с осуществлением проектов таких масштабов, долгосрочный эффект от создания евро и реализации идей экономического и валютного союза может окупить все издержки. Да и динамичность развития конкурентов вынуждает рисковать. Теперь дальнейшая судьба евро всецело зависит от политической воли европейской элиты.

Однако именно решительности, готовности идти на рискованные шаги со стороны Европы пока и не заметно. Видно же стремление действовать в соответствии с известной тактикой "и нашим, и вашим". Во многом желание европейцев затянуть процесс выяснения отношений с Америкой и сделать его насколько можно менее конфликтным понятно. И даже более того, вполне разумно.

Европа по многим параметрам еще объективно не готова к тому, чтобы взвалить на себя бремя лидерства. Некоторые совершенно необходимые преобразования, вроде налоговой, трудовой реформ, не проведены. Финансовая инфраструктура Европы пока уступает американской. Наконец, в Европе до сих пор отсутствует политическое единство, и что еще важнее — политическая воля. По мнению главного экономиста Deutsche Bank Group Норберта Вальтера, если политический союз не будет рассматриваться европейскими государствами-нациями, тогда гегемония США в различных сферах сохранится, но если Европа выстроит собственную идентичность, тогда это будет укреплять евро. Америка же, контролирующая львиную долю мировых финансовых потоков, сдаваться не намерена, о чем свидетельствует продолжение риторики в поддержку сильного доллара, теперь уже из уст чиновников администрации Буша-младшего.

Похоже, что сегодня Европа сама себе мешает больше, чем кто-либо еще. Самую большую поддержку единой валюте могло бы оказать углубление политической интеграции в ЕС. Однако уже на этапе подготовки введения евро в Европе обнажились противоречия, которые породили тревоги за судьбу европейской валюты. И тон здесь задают лидеры.

Лидерами создания ЭВС, как, впрочем, и всего процесса европейской интеграции, являются два крупнейших государства Западной Европы — Германия и Франция. Еще совсем недавно разногласий между ними не существовало. В 80-х и в начале 90-х годов Гельмут Коль и Франсуа Миттеран ратовали за создание внутреннего рынка ЕС и за разработку проекта единой европейской валюты. Миттеран проводил линию на политическое, экономическое и даже военное сближение с Германией.

Но мир изменился, и ось "Бонн-Париж" сегодня уже не так сильна, как десять лет назад. После объединения Германия уже не придает такого большого значения франко-германскому сотрудничеству. Суть перемен еще в 1997 году хорошо передал Хорст Келер, находившийся тогда на посту президента Ассоциации германских сберегательных банков и бывший государственный секретарь Министерства финансов: "Для нас, немцев, было бы ошибкой преуменьшать свое значение. Нам определенно принадлежит ведущая роль в Европе, и мы должны с ней сжиться". (Любопытно, что Хорст Келер теперь возглавляет МВФ, и вряд ли его взгляды существенно изменились.)

Избрание во Франции нового президента также привело к заметному изменению ситуации. Жак Ширак относится к консервативным политикам, и забота о сохранении особой роли Франции в мировой политике — его политическое кредо. Пресса все чаще обращается к проблеме потери Францией политической субъектности. Французская политика, отличавшаяся при де Голле, Помпиду и Жискар д`Эстене самостоятельностью и своеобразием, привязанная к панъевропейским процессам, практически растворилась в них ввиду доминирования (с каждым годом все большего) немцев.

Основным предметом разногласий Франции и Германии является статус Европейского центрального банка (ЕЦБ). Очевидно, что ЕЦБ будет находиться под преобладающим влиянием Германии. Стремясь воспрепятствовать этому, Франция выступила с инициативой создания так называемого Совета зоны евро — консультативного органа, призванного решать задачи гармонизации фискальной политики стран-участниц союза. Хотя этот орган не будет наделен исполнительными полномочиями, у него останется возможность оказывать определенное влияние на политику ЕЦБ.

В свое время решение о расположении ЕЦБ во Франкфурте-на-Майне и о его полномочиях и независимом статусе стали той платой, которую ЕС заплатил Германии за ее членство в ЭВС и отказ от своей сильной национальной валюты. Естественно, что любые попытки прямого или косвенного ущемления прав ЕЦБ совершенно неприемлемы для Германии.

Новое обострение конфликта между Парижем и Бонном было связано с приходом левого правительства к власти во Франции. Французские социалисты не только требовали смягчить фискальные критерии вступления в ЭВС, но вообще выступают против дальнейшего ужесточения бюджетной политики в странах ЕС. По их мнению, приоритетом ЕС должно быть государственное поощрение занятости, что неизбежно приведет к увеличению бюджетных затрат. Оба требования Франции противоречат линии Германии на сильный евро и на фискальную дисциплину в ЭВС.

Противоречия между двумя ведущими силами в европейской интеграции умело используют США с целью расшатывания ЕС и дестабилизации политической обстановки в регионе. Ключевым моментом здесь является игра на неоимперских амбициях Германии. Именно эти амбиции определили печальную роль Германии в болезненном распаде Югославии и немецкое согласие на применение силы на Балканах. И недальновидность политиков Германии теперь дорого обойдется Европе.

Да, возможно, что сегодня форсировать события опасно, и слишком тяжелый евро может задавить экономический рост в ЕС, тогда как США получат очередную передышку и шанс на перегруппировку сил для нового рывка, как это случилось в начале 90-х. Но с другой стороны, сегодняшняя нерешительность может дорого обойтись Европе.

9. ВЫВОДЫ

Первое. Смысл проекта евро выходит за рамки валютно-финансовой и даже общеэкономической области — есть весомые основания считать введение единой европейской валюты геополитическим проектом.

Второе. Становление евро в качестве мировой валюты происходит в условиях жесткой конкуренции с долларом. Пытаясь ослабить конкурентоспособность евро, США используют широкий арсенал средств, включая организацию давления на международных финансовых рынках, методы информационного, политического и даже военного давления.

Третье. В настоящий момент складываются благоприятные условия для роста курса евро и фундаментального утверждения его репутации в глазах как профессиональных участников международного финансового сообщества, так и широкой мировой общественности. Среди этих условий и факторов можно выделить:

а) диспропорции между удельным весом Европы в мировой экономике и торговле, а также в системе мировых финансов, с одной стороны, и удельным весом европейских валют в международных расчетах и в структуре валютных резервов центробанков;

б) растущую роль евро как инвестиционной валюты и валюты сбережения, которая еще более возрастет после введения в оборот наличных евро;

в) циклический подъем в экономике Европы и постоянно улучшающееся состояние государственных финансов еврозоны, с одной стороны, фундаментальный структурный и актуальный циклический кризис в экономике США, с другой стороны.

Четвертое. Сдерживающим фактором утверждения евро как мировой валюты является отсутствие политического единства стран-участниц европейского валютного союза и недостаток ясно выраженной политической воли руководителей ЕС. Это, в частности, выражается в недостаточных усилиях Европы по организации союзнических и партнерских отношений с другими странами в деле продвижения евро и по выстраиванию новой (альтернативной) инфраструктуры мировых финансов, в рамках которой она могла бы реализовать свое лидерство.

ГЛАВА VII

ПЕРСПЕКТИВЫ ФОРМИРОВАНИЯ НОВОЙ РЕЗЕРВНОЙ ВАЛЮТЫ И ИНТЕРЕСЫ РОССИИ

Видимо, деньги были всегда. Во всяком случае, еще задолго до того, как человек научился писать и читать, он уже использовал в качестве эквивалента стоимости беличьи шкурки, цветные ракушки, кусочки желтого металла, выносимые реками на песчаные отмели. Однако подавляющую часть своей долгой истории деньги были связаны со стоимостью товаров, имуществ, благ — то есть были лишь эквивалентом чего-то, обладавшего качеством. Чем были сами по себе деньги в эпоху Крестовых походов, Великого Рима или строительства пирамид? Лишь знаками вещей, расчетными единицами при обмене товаров. Владелец титула и замка, трона и королевства, дома и лавки, плуга и куска земли — все они были собственниками вещей, недвижимого и движимого имущества. Никто не говорил о ком-то: "он стоит миллион". Даже ростовщик воспринимался не как владелец денег, а лишь как человек, предоставляющий некие, не очень почтенные услуги.

Это была эпоха качества. Единый эквивалент стоимости лишь медленно формировался в ее недрах, а реальные ценности можно сказать, никак не сравнивались, обладая своими уникальными качествами: дом был домом, замок — замком, рукопись — рукописью. Да, поместье могло приносить большой или маленький доход, как и лавка, и участок земли. Но никому не приходило в голову считать умершего в нищете Достоевского менее значительным литератором, чем владельца доходных домов камергера Тютчева, равно никогда не сравнивалась Россия и Голландия из расчета ВНП, да еще на душу населения. А исход столкновения наиболее богатой и развитой страны раннего средневековья Византийской империи с дикой и абсолютно экономически неразвитой Русью князя Святослава ни в коей мере не определялся показателем ВВП и производительностью труда крестьянина-смерда в сравнении с ромеем. В общем, Запад есть Запад, Восток есть Восток.

Лишь прошлый, ХХ век дал иное, качественное изменение денежного эквивалента. Если можно так сказать, нечто, по определению лишенное качественных характеристик, приобрело свое собственное качество. Качество всеобщего эквивалента.

Разумеется, все началось не в ХХ веке, и на протяжении всего столетия это новое явление цивилизационного масштаба проявлялось не одновременно и не повсеместно. И тем более не бесконфликтно. В романе Буало-Нарсежака, где описываются отношения французов из метрополии с французами из колоний, есть фрагмент, удивительно точно описывающий этот цивилизационный водораздел: "…там это слово означает совсем не то же самое, что здесь. Деньги приходят, уходят… Главное, чтобы на своем пути они давали удовольствие, ощущение могущества… Хеллер зарабатывал столько, сколько хотел. Когда он умер, у него практически уже ничего не было". Сравним это с недавним сообщением "Sunday Times" о доходах Пола Маккартни: "За минувший год экс-битл Пол Маккартни заработал 175 миллионов фунтов стерлингов. Теперь его состояние составляет 750 миллионов фунтов стерлингов, или чуть больше миллиарда долларов. По прогнозам наблюдателей, в наступившем году Маккартни значительно приумножит свои сбережения, получив доходы от продаж сборника "Beatls 1". То есть никого не интересует, что он там напишет и насочиняет, а вот миллиард — это круто. Обратим внимание, интерес автора газеты прикован не к творчеству музыканта, а лишь к выраженной в долларах материальной составляющей этого успеха. В принципе, Маккартни мог и не писать вообще никакой музыки, а торговать зерном — успех его у автора "Sunday Times" был бы пропорционален заработанному: "Огромная сумма доходов за прошлый год сложилась, во-первых, из доходов от выпуска альбома лучших хитов "Битлз", и во-вторых, из стоимости наследства, оставленного покойной женой Маккартни — Линдой. Пол вступил в права наследства только в этом году". Наследство Линды — это главным образом компания по производству и торговле продуктами питания для вегетарианцев, так что пассаж с торговлей зерном — не натяжка. Журналиста и его читателей не волнует содержание песен, а лишь кошелек звезды. Но главное — вот: "Остается добавить, — пишет "Sunday Times", — что Пол Маккартни вдвое богаче королевы Елизаветы, чье состояние оценивается лишь в 480 миллионов долларов". То есть казавшееся немыслимым сравнение королевств или талантов достигло к концу столетия некоего апофеоза — музыкант оценивается вдвое выше королевы Великобритании.

Никого не удивляет сегодня, что творческий успех оценивается словом "бестселлер", то есть наибольшей продаваемостью книги, диска, картины. Рейтинг ученого или общественного деятеля также оценивается величиной и статусом денежной премии. Та же "Sunday Times" откровенно пишет, что "наивысшим достижением Пола Маккартни за последние годы является номинация на "Грэмми". Моцарт, никогда не номинировавшийся на "Грэмми", уже просто и рядом не сидел. Пожалуй, только Библия еще не рейтингуется по объемам продаж, но лишь в силу того, что ее коммерческий успех признается за Абсолют. Что говорить о доме, в цене которого учитывается не просто местоположение, но и вид из окна, и масса, казалось бы, нематериальных особенностей сугубо индивидуального человеческого жилья. Страна, в которой вы живете, тоже давно обсчитана и измерена. В принципе, любовь к отеческим гробам вполне исчисляема в той системе координат, которая сложилась сегодня в мире. Появились даже более ликвидные и почти неликвидные страны вроде Афганистана или Таджикистана.

Особенно очевидным это всеобщее качество денег стало после фактического признания свойства единого всеобщего эквивалента за американским долларом, который весь мир, несмотря на наличие национальных валют с аналогичным названием, зовет просто долларом. Да разве может быть еще какой-то доллар?

Заметим, 15 лет назад все это было совсем не очевидно, поскольку существовала система, называвшаяся условно "вторым миром", где качество денег было иным, а говорить об абсолютизации доллара было, мягко говоря, неверно.

Безусловно, в сравнении с долларом, пережившим эволюцию от эквивалента товара до всеобщего эквивалента качества, советский рубль был не вполне деньгами, на что справедливо, хотя и несколько тенденциозно, указывали популярные экономисты эпохи ранней перестройки и гласности. Советский рубль продолжал оставаться платежным средством, не претендуя ни на что большее. С ним не производилось никаких операций на фондовой и валютном рынках, спекуляция как таковая была уголовным преступлением. В начале и середине месяца предприятия получали в банке деньги строго под зарплату, туда же стекалась наличность из торговой сети. Безналичные средства также существовали параллельно с товарами и услугами, ни на шаг не отходя от реального массопереноса в народном хозяйстве. И уж конечно, в извечном, сугубо качественном по сути, споре физиков и лириков бухгалтера вообще не участвовали.

Безусловно, кредитно-финансовая сфера в СССР была несколько патриархальна, но рубль был реально обеспечен продукцией реального сектора экономики. Да и был ли возможен в народном хозяйстве какой-либо сектор, кроме реального? Однако существование "второго мира" не было классическим отставанием от "майнстрим" мирового развития. Недоразвитие, а точнее — недопущение переразвития в секторе обращения, недопущение формирования виртуального сектора экономики привело к иному типу развития общества, иному ценностному содержанию жизни этого общества. Кроме ставших уже общим местом "ракет и балета", была создана система, при которой только реальный труд засчитывался за что-то серьезное, а паразитические по сути занятия не только не приветствовались, а уголовно преследовались и практически отсутствовали. В итоге в СССР была отстроена и неплохо работала народнохозяйственная система, реальная стоимость которой западными специалистами оценивалась в 55–60 % американской экономики. Экономика Советского Союза была больше, чем экономика Китая, Японии и Германии. Естественно, долларизация этого огромного массива ценностей должна была стать акцией, сопоставимой с колонизацией Нового Света испанцами XVI века.

Собственно, как было можно оценить в долларах то, на что существовавших на тот момент долларов могло запросто не хватить?

Как оказалось, решение задачи проистекало из реальности рубля — все основные фонды СССР были давно и абсолютно точно исчислены в рублях. Таким образом, необходимо было решить две задачи, а именно: 1) обесценить рубль и 2) оторвать его от системы реальных ценностей.

Именно после выполнения этих первичных задач, по сути, представлявших собой, как будет показано ниже, единое действие, можно было ставить речь о переоценке основных фондов в долларах — единственно устойчивой валюте на территории бывшего СССР, а затем о приобретении за доллары же (или за рубли, перечисленные на доллары) этих основных фондов.

При этом основной целью была, пожалуй, не скупка за бесценок основных национальных богатств "второго мира" и даже не демонтаж "системы социализма", с которой развитые капиталистические страны прекрасно уживались и весьма выгодно взаимодействовали. Речь шла скорее о переносе собственных проблем на территорию стратегического противника. Или, если угодно, о приобретении нового качественного обеспечения мировой валюты, к тому времени слишком оторвавшейся уже от реального сектора.

На финал мировой эмиссионный центр в лице Федеральной резервной системы США получал возможность дополнительной эмиссии под обеспечение ресурсами, высвободившимися от необходимости обеспечивать рубль. И надо сказать, эта эмиссия, видимо, была весьма значительна, поскольку при ВНП 33900 долларов на душу населения в год, США имеют весьма напряженную структура всего ВНП: лишь 2 % — это сельское хозяйство, 18 % — промышленность и 80 % — сфера обслуживания! (World Factbook/2000 г.) При таком объеме непроизводственного сектора вопрос с обеспечением мировой валюты, каковой является доллар, должен стоять необычайно остро. И затяжной кризис в России на время снял эту проблему. Но снял не окончательно, а лишь отложил.

Собственно уже в 1991–1992 гг. в России начала формироваться система отраслевых банков, которые, оперируя исключительно рублевыми ресурсами, начали политику выведения оборотных средств предприятий и отраслей. Начали отстраиваться робкие начатки системы валютных спекуляций. В результате деньги, ранее жестко привязанные к производству и потреблению реальных благ населением, начали жить своей жизнью, а производство практически полностью лишилось денежных ресурсов на обновление основных фондов, что запустило процесс из обесценивания под последующую почти дармовую приватизацию.

В 1992 году был запущен и процесс девальвации рубля, позволявший в том числе, исключительно за счет перевода рублей в доллары, а потом обратно получать банкам на один рубль прибыли к концу финансового года. Таким образом, в стране начали накапливаться денежные средства для последующей приватизации. Естественно, средства эти накапливались в долларах, поскольку постоянно девальвирующийся рубль из платежного средства превратился в инструмент для валютных спекуляций, потеряв всякую привязку к качеству. Впрочем, он сохранял одну очень важную и все еще качественную характеристику — основные фонды предприятий все еще были оценены в рублях, причем доинфляционных.

Благодаря нарастающему разрыву между реальным сектором, по-прежнему исчисляющим свои показатели в рублях и обращением рубля в сфере, не включающей в себя производство, складывались ситуации, подобные описанным в монографии А.К.Ляско "Бартер в России: теория и практика": "В конце 1997 года Межведомственная балансовая комиссия проанализировала финансовую отчетность 210 крупных предприятий промышленности и транспорта, имевших наибольшую задолженность перед бюджетной системой. За период, охватывающий 1996 и 1 полугодие 1997 года, суммарная валовая выручка обследованных предприятий (поступления от реализации, включая косвенные налоги, а также от внереализационных операций) составила 319,3 трлн. неденоминированных рублей, из которых на денежную компоненту пришлось только 27 % (87,4 трлн. рублей). в то же время текущие требования по оплате труда, уплате налогов и отчислений во внебюджетные фонды (не включая накопленную задолженность, пени и штрафы) в совокупности составили 107,6 трлн. рублей. Таким образом, сумма требований работников и бюджета превышала денежный ресурс предприятий даже без учета задолженности перед поставщиками и прочими кредиторами. Другими словами, затраты предприятий находились на таком высоком уровне, что денежная выручка не покрывала даже части их производственных издержек".

Получалось, что жизнь производства, по-прежнему нормированная в рублях, стала идти как-то независимо от жизни денежных потоков. Идеологами реформ того периода предполагалось, что место рубля, оторванного от реальных материальных ценностей, от качественного содержания экономической жизни, займет доллар, по сути, столь же оторванный от реальной экономики в стране своего происхождения, но способный приобрести качественное наполнение, внедрившись в иную экономическую систему. Так же, видимо, планировалось, что оценка стоимостей, произведенная в рублях и трансформированная в доллар по рыночному курсу приведет к стабилизации мировой валюты на эту самую расчетную величину, исходя из которой и производилась "долларизация" экономики бывшего СССР. На практике получилось несколько иначе.

На формирующееся по своим, пока еще до конца не понятым закономерностям, российском рынке, в полном объеме проявился бартер, своего рода обмен качества на качество, без участия денежного эквивалента, что резко снизило ожидаемую емкость российского рынка для проникновения доллара. Ведь если на так называемых "сложившихся" рынках прямой товарообмен все же ведется приблизительно в ценовых соотношениях рынка денежного, то есть товар меняется на товар, но оба они имеют устойчивую цену, то на российском рынке, ввиду отсутствия сложившихся цен, движение товаров и услуг оказалось просто вне зоны действия как рубля, так и доллара. Надо сказать, при этом, что, например, в 1992 году доходность каждого доллара, вложенного в бартерный обмен на американском рынке, составляло от 10 до 15 %, то есть имела место небольшая "дедолларизация" американской экономики. Что же говорить о российской последнего десятилетия?

Какова доля бартера в отечественном товарообмене? А никто не знает. То же А.К.Ляско приводит в своем монографии следующую картину: "Экспертные оценки доли бартерных обменов в общем объеме сделок в российской экономике существенно расходятся между собой. Так, по различным оценкам, в 1996 году бартер охватывал от 34 до 80 общего оборота промышленных ресурсов. Подобный разброс может быть объяснен смешением бартера с другими видами неденежных расчетов. После того, как в 1997 году опросы Центра экономической конъюнктуры стали подразделять два вида бартера — простой натуральный обмен и бартер, относящийся к клиринговым схемам, — оказалось, что клиринг составляет 4/5 бартерных трансакций между промышленными предприятиями. Вместе с тем опросы "Российского экономического барометра", проводившиеся в начале 1998 года, выявили, что на долю бартера, осуществляемого без финансовых потоков, приходилось 62 % от общего объема бартерных сделок, в то время как бартер, сопровождавшийся финансовыми перечислениями, наблюдался только в 38 % случаев. Очевидное несовпадение данных: 38 % и 80 %,- можно объяснить значительным объемом двустороннего клиринга, то есть зачета встречных финансовых требований, возникающих между двумя предприятиями, который производится без использования денег. Однако в целом эти расхождения иллюстрируют сложность проблемы вычленения бартера из общего ряда неденежных обменов". Но поскольку перед нами не стоит задача исследовать бартер как таковой, а лишь более-менее ясно оценить степень обменов "качества на качество" без участия денег, картина вырисовывается весьма ясная. До 80 % ожидаемых объемов сделок на российском рынке прошли мимо доллара. Но в расчетной величине потребности российской экономики в американской валюте эти данные учтены скорее всего не были. Да просто не могли быть учтены.

Тем временем 1991 году к бартеру прибегали 60 % промышленных предприятий, на его долю приходилось 12 % объема поставляемых ресурсов. После того, как было отменено регулирование большинства цен и тарифов, характер и масштабы использования бартера изменились, но отнюдь не в пользу денежных расчетов. По данным "Российского экономического барометра", в 1992 году доля бартера прошла через минимум (4 %), а с весны 1993 года наблюдалась отчетливая тенденция к росту его присутствия в экономике. По данным опроса на основе выборки "Российского экономического барометра", проводившегося в рамках проекта Министерства экономики "Мониторинг состояния и поведения предприятий", в 1995 году для решения проблем снабжения к бартеру прибегали 62 % предприятий. Согласно данным РЭБ, доля бартерных обменов в экономике возросла с 6 % в 1992 году до 51 % по итогам 1998 года, причем темпы ее роста в этот период не обнаруживали никаких признаков замедления, после же кризиса, выпавшего на осень этого года, даже умозрительно, не прибегая к экспертным оценкам, можно видеть еще большее увеличение доли бартерных операций.

Весной 1997 года у трети предприятий доля бартера в продажах составляла от 30 до 70 % и еще у трети — свыше 70 %. Наиболее широкое применение бартера отмечалось в химии и нефтехимии (42 %) и в промышленности стройматериалов (38 %), далее следовали машиностроение (34 %), лесная и легкая промышленность (по 33 %) и пищевая индустрия (19 %). Обе группы данных наглядно показывают, как постепенно нарастающая неликвидность выпускаемой продукции заставляет производителей увеличивать долю бартерных сделок в общем объеме продаж.

То есть те отрасли, где навстречу выведению из оборота денежных ресурсов предприятий шло обесценивание основных фондов как за счет инфляционных механизмов, так и за счет физического износа необновляемых производственных мощностей, в массовом порядке выводили свои обороты не просто из рублей системы (что как бы планировалось с целью дальнейшего де-факто замещения рубля долларом), но вообще уходили от денежного обращения.

Эта ситуация не сказалась видимым образом на ходе и итогах приватизации. Скорее даже она облегчила приватизационные процессы, поскольку таким образом были сняты вопросы о том, почему предприятия продаются по цене, значительно ниже из собственных годовых балансов. Но поскольку расчеты между предприятиями велись в неденежной форме, балансы были достаточно мизерны для такого рода неудобных вопросов.

Ловушка оказалась в другом — приватизированные предприятия совсем даже не становились автоматически субъектами товарно-денежных отношений, аналогичных принятым в Северной Америке или Западной Европе. Приватизированные, они так и остались с теми же мизерными оборотами, какими располагали до приватизации. Более того, кризис 1998 года даже снизил эти обороты в денежном выражении. Таким образом денежная емкость российского рынка оказалась никоим образом не сопоставима с емкостью советского внутреннего рынка, в качественном измерении, повторим, оценивавшегося более, чем в половину американского. Годовой бюджет Российской Федерации, исчисленный в долларах по курсу Центрального банка, оказывается примерно в 50 раз меньше, чем бюджет США, доходы которого переваливают за 1700 миллиардов долларов. Разумеется, такая мизерная экономика не может сколь-нибудь существенно, качественно изменить ситуацию с обеспечением доллара.

Мы пришли к тому, что крушение системы "второго мира", как казалось, способное освежить и насытить новым качеством "первый мир", оказалось почти совсем бесполезно для стабилизации доллара, а с ним — и всей экономической системы Запада. Но эта ситуация начала менять качество самого доллара, то есть он сам, будучи количественной величиной, начал в силу своей всеобщности, всемирности, парадоксальным образом обретать некое качество — качество самой "вещной вещи".

Как уже говорилось выше, доллар стал мерилом всего, даже тех вещей, которые еще сто лет назад, казалось, никак не могли быть исчислены: талант, творчество, успех, красота и масса других понятий, свойственных человеческой культуре, и казалось бы, никак не связанных с деньгами, обрели благодаря всеобщему проникновению рынка свою цену, свой денежный эквивалент. Тем самым, стало возможно вообще не обладать никакими качествами, а лишь их количественным выражение для того, чтобы иметь успех — причем успех столь же универсальный, как и сама денежная единица в "дивном новом мире".

Это значит, что обеспечением доллара становится буквально все: песни "Битлз", рассвет над Кремлем, великая американская мечта, — все, вплоть до шелеста осенних листьев. Долго ли продержится мировая валюта на таком "обеспечении"?

Современный мир не может уже обходиться без интегрирующего начала, без единого эквивалента качества-количества, и вернуться в патриархальный ХХ век с его национальными валютами, автаркичными экономиками и делением мира на множество систем. Доллар, потеряв 20-30-40 % своей покупательной способности и упав вдвое-втрое, перестанет быть мировой валютой. На его месте сформируется новая расчетная единица на базе главных мегарегиональных экономических объединений, которые и должны будут на равных выработать согласованных подход и создать общемировую валюту XXI века.

В этом русле Россия и ее политико-экономическая элита должны заранее определить пути движения нашей финансово-экономической системы к наиболее выгодному положению во вновь формирующейся системе мировых резервных валют. Здесь возможны разные модели: планомерная переориентация с доллара на евро, создание связки с нарождающейся общеазиатской валютой в рамках союза юаня и иены, формирование собственной мегарасчетной зоны, включающей страны СНГ и другие близкие государства с внедрением рубля, обладающего золотым номиналом. Конечно, можно плыть и по нынешнему течению, с устоявшейся за 90-е годы привязкой рубля к доллару, что гарантирует России наименее выгодную роль, а возможно и полное растворение в более сильных системах. Одним словом России нужна стратегия и тактика в этих вопросах, а этой важнейшей составляющей пока не видно в деятельности Кремля.

ГЛАВА VIII

РЕСУРСНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ГЛОБАЛЬНОГО КРИЗИСА: ПЕРСПЕКТИВЫ ДЛЯ РОССИИ

В современном кризисе мировой экономики имеются две составляющих. Общий фон определяется вялотекущим кризисом современной (XIX–XX веков) мировой экономической системы, конкретные же потрясения последних лет вызваны затруднениями в исполнении обязанностей гаранта мировой финансовой системы страной-гегемоном — США.

1. КРИЗИС РЕСУРСОВ

Первый кризис — ресурсный, и причины его носят объективный характер. Проще говоря, по целому ряду важных позиций потребление полезных ископаемых достигло физического предела, и дальнейшего роста не будет. В то же время современная нам экономическая система устойчива только в ситуации постоянного роста, и рост ее все еще базируется на росте потребления ресурсов. Возникает противоречие, с которым мировое хозяйство пока еще не встречалось.

Алармизм по поводу дефицита природных ресурсов — не новое явление. Об этом говорили, по воспоминаниям Горького, Ленин и Богданов во время свидания на Капри. Еще в XIX веке, когда не были разработаны способы промышленного использования нефти, экономисты обсуждали гипотетическую ситуацию исчерпания запасов угля. Тогда это выглядело гипотезой, поскольку очень долго — весь ХХ век — разведанных месторождений становилось все больше. Но "долго" не значит "всегда".

Современная цивилизация расходует в основном невозобновляемые ресурсы. Так, в структуре энергобаланса России менее 20 % приходится на долю ГЭС, остальное — ископаемые углеводороды: газ, уголь, топливный мазут. Причем ситуация в мире и в особенности в некоторых странах, к которым относится и Россия, дополнительно осложнена. Так как нефть и газ значительно удобнее в пользовании и менее вредны для окружающей среды, чем уголь, энергосистемы многих стран перешли на них, обратный же переход будет если и возможен, то чрезвычайно болезнен. Но при современном уровне потребления и в особенности темпах роста этого потребления запасы газа и нефти кончатся по историческим меркам скоро. Особенно ярко это проявляется в отношении нефти.

Потребление нефти велико и постоянно растет. Мир в целом сжигает и перерабатывает около 26 млрд. баррелей в год — 3,5 млрд. тонн. Крупнейшим потребителем нефти являются США — 6,8 миллиарда баррелей нефти в год — это около одного миллиарда тонн. При этом в основном потребности покрываются за счет импорта из Ближнего Востока. Для сравнения: весь российский нефтеэкспорт составляет около 120 млн. тонн — в 8 раз меньше потребления США (то есть роль России на мировом рынке нефти не следует преувеличивать).

Потребности западного мира и его производящей периферии постоянно растут, а вот ресурсы Земли — ограничены. Крупнейшие разведанные запасы сосредоточены в Саудовской Аравии (около 239 млрд. баррелей). Но это совсем не много! Если исходить из потребностей США, то с учетом их роста этих запасов только Америке хватит лет на тридцать. Всего в странах-членах ОПЕК разведанные запасы составляют свыше 700 млрд. баррелей, это опять-таки, исходя из потребностей мировой экономики, 30-летний запас.

В остальных странах мира также есть некоторые запасы, и оценить их трудно, так как статистика не везде достоверна, но они суммарно явно меньше.

Тем самым, суммарно разведанных запасов нефти, даже при нынешнем уровне потребления, миру хватит на 40–50 лет. В исторических масштабах — немного. В человеческом (скорость смены поколений) и экономическом (срок службы некоторых основных фондов и сооружений) измерениях это уже наше время. Что произойдет потом? Грядет полная смена жизненного уклада наиболее развитых (они же и наиболее энергопотребляющие) стран мира. Представьте себе американца без автомашины! И это, видимо, неизбежно. Оставим "атомные автомобили" ненаучным фантастам, да и "мирный термояд" — пора это трезво признать — не получился. То, что не удалось сделать за пятьдесят лет при значительной концентрации сил и средств, сейчас, при меньших ресурсах, скорее всего, недостижимо. Кроме того, даже в случае открытия новых источников энергии это будут также невозобновляемые источники, и если их доступность не будет ограничена, то возможности планеты по утилизации получающегося тепла небезграничны.

Что же касается динамики изменения уровней энергопотребления, то некоторые данные имеются в справочниках "Всемирного совета по энергии" ("World Energy Council"), где приводится прогноз на 30-летнюю перспективу. Эта методика прошла апробацию временем, и в прошедшие 20 лет дала хорошую степень совпадения с действительностью (прогноз потребления базируется на динамике открытия новых месторождений). Она констатирует выход уровня мирового энергопотребления в настоящее время на горизонтальный участок после столетий непрерывного роста. Затем неизбежен спад, который станет явным примерно через 20 лет. До этого момента поддержание уровня будет обеспечиваться за счет месторождений Каспия и Африки.

Запад много говорит о "технотронном обществе", в котором основным предметом потребления становится информация. Это так, нельзя отрицать, что рынок информации и телекоммуникаций огромен и дорогостоящ, но и от маленьких радостей жизни — потребления материальных ресурсов — западный мир не отказывается. Он их, так сказать, гармонично сочетает.

Простые, незамысловатые вещи: нефть, газ, тепло- и электроэнергия, продовольствие, алюминий, сталь, бумага, — поглощаются западным потребителем как бы походя, без отрыва от экрана компьютера, но в объемах, которые и не снились остальному миру. Один американец потребляет природных ресурсов по целому ряду позиций примерно как несколько десятков индийцев, а потребление энергоносителей на душу населения в теплой Западной Европе выше, чем в самой холодной стране мира. Бумаги, алюминия, минеральных удобрений американцы и немцы расходуют в десятки раз больше, чем русские.

Для того чтобы мир плавно перешел в безгазовую и безнефтяную эпоху, необходимо, чтобы кривая потребления невозобновляемых ресурсов уже сейчас загнулась книзу, хотя бы как у нас, в России. Но это в американские и западноевропейские планы пока не входит, все экономические механизмы общества "современного", т. е. западного типа рассчитаны на постоянный рост производства и потребления. А ведь норвежского и алжирского газа хватит Западной Европе всего на 10–15 лет. Да и у нас "газовая пауза" подходит к концу, в российской перспективе — и самой ближайшей — переход на низкосортные угли Подмосковного бассейна. Готовы ли мы к этому?

Так вот, полный слом всего, что связано с безоглядным растранжириванием природных ресурсов и что составляет суть "западного образа жизни", будет восприниматься всем миром как катастрофа невиданных масштабов, пусть даже такая "перестройка" не будет сопровождаться гуманитарной катастрофой. И такой Апокалипсис для всех нас, жителей умеренных и холодных широт, обязательно наступит, неизвестно только когда. То, что будет катастрофой для США и Западной Европы, для нас, с холодным климатом и зависимым от жидкого топлива сельским хозяйством, будет катастрофой в квадрате.

Пусть даже то, что происходит сейчас, пока еще не первый звонок и даже не генеральная репетиция, хотя и связано с нефтью, но некоторое влияние все меньшей доступности природных ресурсов, возможно, имеет место.

2. КАК ПРОЯВЛЯЕТСЯ РЕСУРСНЫЙ КРИЗИС В РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКЕ

Сейчас в мире происходит то, что уже воспринимается многими как серьезный кризис, чреватый еще большими опасностями. Растут цены на нефть — "черное золото", "кровь цивилизации", растут, не проявляя никакой склонности к падению, причем они не просто высоки, а слишком высоки. Да есть ли этому предел? Кстати, рост цен на некоторые виды топлива, более "прозаичные" (отопительный мазут), начался в США даже на год раньше, чем на бензин, но остался незамеченным.

Дело не только в росте цен на нефть, дело в нелогичности происходящего, в том, что эти цены явно и значительно превышают себестоимость. Сколько мы слышали, что себестоимость нефти в Кувейте и Саудовской Аравии — меньше 4 долл.? А действительно, насколько цена нефти превышает себестоимость, и не слишком ли жирно живут шейхи?

Есть методологическая проблема определения себестоимости природных ресурсов. Если учитывать только эксплуатационные расходы, возмещение расходов на разведку и обустройство используемых месторождений и амортизацию основных фондов (в т. ч. инфраструктуры), то среднемировая себестоимость барреля нефти будет равна примерно 5–6 долл. Но в этом случае среднемировые цены даже в периоды резкого падения (как в 1998-99 годах — около 10 и даже до 8 долл.) обеспечивают нефтяным компаниям несуразно высокую норму прибыли. Ведь закон средней нормы прибыли Маркса, хоть и молчаливо, но принят и среди теоретиков, и среди практиков. Все виды бизнеса должны быть примерно равны по прибыльности, в противном случае в высокоприбыльные отрасли устремляется капитал из низкоприбыльных, и ситуация выравнивается.

Но, если считать "основными фондами" не только буровые и трубопроводы, а и запасы нефти, хотя бы в разведанных и освоенных месторождениях, если учитывать затраты на "восстановление ресурсной базы", то, как показало недавнее исследование "Goldman & Sachs", проведенное на материале последних 15 лет, себестоимость барреля нефти достигает 16 долл. Оказалось, что мировые цены лишь ненамного превышают себестоимость, рассчитанную по такой методике. Те нефтедобытчики, которые в погоне за прибылью не закладывали в цену стоимость обустройства новых месторождений взамен выбывающих, давно ушли с рынка (это грозит и России как нефтепроизводителю).

Конечно, само понятие "восстановление ресурсной базы" несколько лукаво: сожженная нефть не восстанавливается, и как бы ни были обширны "кладовые Солнца", они рано или поздно опустеют.

В среднесрочной перспективе, несомненно, мировые цены на нефть будут расти. Этот рост не обязательно вызовет рост прибылей производителей сырья. Цена определяется себестоимостью добычи нефти, включая затраты на воспроизводство разведанных запасов, а эта составляющая будет непрерывно расти вследствие вовлечения в оборот все более труднодоступных месторождений. Ведь в связи с исчерпанием обустроенных месторождений нефтеразведчики проникают во все более трудные горно-геологические и географические зоны, и затраты на возобновление ресурсной базы неуклонно растут. Значит, рост мировых цен на нефть обусловлен объективно. В современных условиях цена вряд ли вернется к "нормальной" — 16 долл. за баррель, вокруг которой колебались мировые цены за последние 15 лет. Нынешние "пиковые" 36 долл. вызовут снижение потребления, спроса и возврат к "марксовому" уровню, определяемому себестоимостью и нормой прибыли. Поэтому цена в 20–22 долл. к весне 2001 года в принципе вполне реалистична. Но необходимо учитывать, что трубы, электроэнергия и т. д. подорожают также — нет продукта, в цену которого не вошла бы стоимость нефти, и новый уровень себестоимости добычи нефти будет определяться новыми ценами на промышленное оборудование и ту же энергию. А если цена будет выше, то и рост издержек будет быстрее.

Таким образом, хотя мировые цены и колеблются, но средние цены не могут выйти из коридора между себестоимостью (иначе добыча прекратится) и себестоимостью плюс тот уровень сверхприбыли, который вызывает нездоровый интерес "регулирующих органов" мировой экономики и конкурирующих отраслей.

Интересно, что если вышеописанный механизм определения цен на нефть реально сложился (а он, видимо, сложился), то он также стихийно будет стимулировать переход к энергосберегающим технологиям. (Нельзя не отметить, что в любом случае Россия находится в невыгодном положении: затраты и на эксплуатацию, и на разведку и обустройство, и на транспортировку у нас выше, а баррель нашей нефти марки Urals хуже по качеству и, поэтому на 1–2, а то и на 5 долл. дешевле, чем стандартная марка Brent. Нам не следует слишком сильно радоваться повышению нефтяных цен, ведь от них зависят и издержки почти любой производственной деятельности, в том числе и самой нефтедобычи. А эти издержки у нас выше, чем среднемировые).

Да, но почему современная (осень 2000 года) цена нефти явно выше "правильной"? Здесь, видимо, сказываются те самые отклонения от истинно рыночных условий, которые мы привыкли ассоциировать с реальным рынком, который всегда кем-то "контролируется". Считается, что все в мире продается почти по себестоимости, с небольшой прибылью, по норме. Стоит "задрать" цену, и покупатель уходит к другому продавцу или сокращает свое потребление. Так говорил Маркс, а нынешние экономисты, хоть и побаиваются произносить вслух это имя, утверждают примерно то же. Но и Маркс говорил, что не все так просто…

На мировом рынке кое-какие товары, а именно высокотехнологические, продаются, по сути, только у одного продавца или у сплоченной группы продавцов. Это — развитые страны Запада. Кроме рыночной прибыли (отражающей реальный прибавочный продукт) существует еще и сверхприбыль, которая, фигурально выражаясь, является рентой особого рода, взимаемой с участников рынка его, рынка, хозяевами. Ее смысл иногда затушевывается — говорят о "монополистическом" или "олигополистическом" ценообразовании, о "технологической ренте". Действительно, современный Запад хорошо живет во многом благодаря монополии на технологически передовую продукцию, и цена такой продукции явно заключает в себе сверхприбыль. Но если бы Запад был в первую голову только "мировой лабораторией", а не "мировым жандармом", то несомненно микропроцессоры и операционные системы стоили бы несколько дешевле (контроль над массовым сознанием также относится к "технологически передовой продукции").

То есть по крайней мере последние пятнадцать лет цена на продукцию "политически угнетенных" участников мирового рынка (производителей сырья) определялась рыночным методом, а "развитые страны" цены на свою высокотехнологичную продукцию назначали несколько выше "естественной" рыночной. Впрочем, понятие "ножницы цен" известно с прошлого века, когда именно так Англия торговала со своими колониями промышленной продукцией (тогда "высокотехнологичным продуктом" был текстиль).

Таким образом, нынешний топливный кризис можно рассматривать не только как некую сезонную флюктуацию. Нынешний кризис — просто очередная проба сил для стоящих по обе стороны мирового прилавка. Возможно, это очередная попытка сырьевых монополистов повернуть "ножницы цен" остриями от себя, или хотя бы компенсировать потери 1998 года. Пока получается — только страны ОПЕК и только в 2000 году получат на нынешнем повышении не менее 100 млрд. долл..

Но маловероятно, что это получится навсегда. И дело не только в возможности силового давления (в форме закулисного выкручивания рук, например, некоторых действий с банковскими счетами стран-членов ОПЕК). Кстати, такое давление может быть вполне результативно — почти во всех странах ОПЕК нефтяная отрасль национализирована и находится под контролем правительств.

Дело в том, что повышение нефтяных цен обязательно вызовет и уже вызывает "встречную волну" подорожания практически всех товаров и услуг, в том числе и высокотехнологичных. И как Запад не может обойтись без нефтяного наркотика, так и Бахрейн не обойдется без Интернета.

Теории поведения мирового рынка в подобных ситуациях не существует, но складывается впечатление, что даже при солидарном поведении группы продавцов тот, кто контролирует рынок в целом, вполне может парировать вызов, выставив встречные "ценовые иски". Но такая "игра на повышение" цен должна привести к росту цен и, по сути, к обесценению самой сильной мировой валюты — доллара. Ведь долларов в мире становится все больше.

Падение доллара относительно других валют, конечно, повлечет за собой массу последствий и кардинально изменит лицо мира, но кто и что потеряет? Не будет ли это малым Апокалипсисом для Америки и всего мира?

3. ДОЛЛАРОВЫЙ КРИЗИС

Роль американских финансов двояка. С одной стороны, они обслуживают функционирование американской экономики — крупнейшей экономики мира, хотя и составляющей ныне в отличие от послевоенной ситуации не половину, а менее одной пятой от мировой.

С другой стороны, именно на долларе базируется мировая финансовая система — другой мировой валюты пока нет. И здесь, если рассматривать США как эмитента, есть проблемы: из-за огромного отрицательного сальдо американская экономика ежегодно вбрасывает в мировую сотни миллиардов долларов, по сути, ничем не обеспеченных,

Говорят, что американская экономика накануне краха, что американцы плохие экономисты, что в мире полно долларов, не обеспеченных американской продукцией, а американская экономика — мыльный пузырь и карточный домик. Но, с другой стороны, вывезенные из США доллары работают, ими расплачиваются при покупках, в них хранят сбережения, так что Америка вроде бы уже и не нужна. А если иностранцы не хотят свои доллары тратить, то могут их инвестировать, вложить в какую-нибудь американскую фирму. Согласно "лозаннскому" и некоторым другим рейтингам США уже много лет на первом месте по инвестиционной привлекательности. Сам процесс обращения к американским биржам максимально облегчен, а электронные биржи, по сути, для того и существуют, чтобы иностранные инвесторы могли свои доллары, полученные от продажи ресурсов в Америку, вложить в ту же Америку.

При этом наиболее привлекательны для инвесторов самые "дикорастущие" фирмы, компьютерные и телекоммуникационные. Но, удивительно, именно они и упали в апреле нынешнего года чуть ли не на четверть.

На примере последних событий с резким удешевлением так называемых "хайтековских" корпоративных акций (то есть акций компьютерных фирм) хорошо видно, что американцы ведут правильную политику. Сколько ни говорят, что накопленные в мире доллары способны обрушить американский рынок — все-таки это не совсем так. Так просто эти доллары использовать в Америке затруднительно. Их можно использовать только для спекулятивных финансовых игр, в которых американцы явно переигрывают "иностранных инвесторов". Конечно, трудно определить национальную принадлежность тех долларов, которые сгорели при обесценении акций "Microsoft" и "Cisco", но, похоже, произошла "стерилизация денежной массы", принадлежавшей именно иностранным владельцам. Сами же эти фирмы продолжают работать как ни в чем ни бывало.

Американцы пока неплохо контролируют мировую экономику. Что бы ни происходило в мире, американцы извлекают из этого выгоду. Их валюта имеет хождение по всему свету, и обеспечивается не американскими товарами, а товарами, имеющими самое разное происхождение. Вспомните, когда вы последний раз покупали товар американского происхождения (не азиатского, а именно американского). А ведь платим мы за азиатские одежду и электронику в конечном счете долларами. Да что азиатские товары! Пока российская нефть продается на мировом рынке за доллары, американский доллар обеспечивается в том числе и русской нефтью.

Тем не менее у этих неясных слухов о надвигающейся на экономику США волне кризиса есть и источники "оттуда". Этому, казалось бы, противоречат высказывания политиков разной ориентации: так, даже в предвыборных речах республиканцев утверждается, что "Америка на подъеме", хотя они и не склонны хвалить итоги правления "команды Клинтона", и, если бы положение в экономике было угрожающим, об этом не преминули бы заявить.

А как же в действительности — не на подъеме? Американская экономика растет, она производит все больше и больше (в долларовом исчислении). Правда, товаров и услуг в США ввозится гораздо больше, чем вывозится (разница между экспортом и импортом достигает сотен миллиардов долларов ежегодно, приближаясь к половине триллиона). Но те, кто продает свои товары в Америку, не остаются внакладе — они вкладывают полученные доллары опять-таки в американскую экономику, покупая акции американских фирм, тем самым увеличивая их стоимость и стоимость национального богатства США в целом.

Вот тут мы и подходим к той самой проблеме, о которой говорилось в начале. В отличие от политиков, известные финансисты предупреждают о надвигающемся кризисе в экономике США. Можно ли воспринять их предостережения скептически, если среди них… Алан Гринспен, глава Федеральной резервной системы США (аналог Центробанка)? И не он один. Еще в 1998 году беспокойство переоцененностью фондового рынка высказывал и матерый тигр финансовых джунглей Джордж Сорос.

Но сначала попробуем представить, что будет, если в США действительно разразится финансовый кризис, одним из проявлений которого будет обесценение доллара.

Оказывается, хотя ослабление национальной валюты приведет к снижению жизненного уровня населения США, не все для Америки будет выглядеть плохо.

Так, США, кроме всего прочего, крупнейший должник, причем американское государство должно как внешним заемщикам, так и собственным гражданам. Дискуссия о допустимости крупного национального долга идет в кругах экономистов и финансистов весь послевоенный период, и уже давно возобладало довольно циничное мнение. Суть его в том, что в тяжелой ситуации, то есть при истребовании долгов, США всегда может самостоятельно обесценить свою валюту, ведь долг номинирован в долларах. Конечно, это не обрадует собственных держателей государственных облигаций и т. д., но это выход из ситуации. Обесценение доллара обезопасит США и от вероятного наплыва долларов из Азии и Европы, зарубежные владельцы долларов не смогут на них "скупить Америку".

Естественно, падение доллара несколько облегчит положение и других должников, в частности, России, хотя и коснется это только тех долгов, которые номинированы в долларах. Долги в йенах и, главное, в марках будут жить своей жизнью. К тому же для нас это облегчение будет "виртуальным" — и сейчас-то мы должны с таким "запасом", что сумма долга в ближайшей перспективе будет уже вполне сравнима с балансовой стоимостью ликвидных экспортных продуктов — нефти и газа, причем долги неуклонно растут, а балансовые запасы снижаются. Вряд ли мы сможем отдать наши долги полностью, независимо от того, упадет доллар или нет.

4. ФОНДОВЫЙ АПОКАЛИПСИС

Современная экономика в развитых странах почти явно делится на два сектора. Один — реальный. И в США добывают уголь, плавят сталь, ткут шелк, рубят лес, и немало. К моменту распада Союза такой материальной продукции там делали не меньше, чем у нас, а кое в чем превосходили в десятки раз — по бумаге, химволокнам, автомобилям. В целом по материальным позициям — ненамного, хотя в денежном исчислении ВВП США превосходил наш в несколько раз. В Соединенных Штатах очень развит сектор услуг, торговля, но во многом превосходство достигалось за счет "высокотехнологического", в какой-то степени "нематериального" сектора экономики.

Правильно ли говорить, что компьютеры или радиоэлектроника нематериальны? Отчасти так это и есть, их цена во многом определяется не реальной потребностью, а текучими, изменчивыми пристрастиями и настроениями.

Какова цена двухкассетника пятилетней давности? Он почти ничего не стоит. А новый — стоил немало. Какова цена операционной системы Windows-95 сейчас и два года назад? Даже смешно спрашивать, сейчас ее цена близка к нулю. За что же платил покупатель? Не за механизм или даже потребительские качества, а за новизну — нечто нематериальное, неуловимое. Цена современной бытовой техники во многом обусловлена требованиями моды и престижа, а не ее потребительскими достоинствами. По сути, дело не только в техническом прогрессе, хотя производство микропроцессоров действительно является вершиной современной технологии. И в высокотехнологичной сфере экономики огромную роль играет психологическая составляющая спроса, во многом формируемая технологиями управления поведением. Покупая бутылку прохладительного напитка, жевательную резинку, бульонный кубик, потребитель лишь на несколько процентов оплачивает сам продукт, остальное он платит за ту рекламу, на основании которой принял решение о покупке. Отчасти подобное происходит и с "высокотехнологичной продукцией". Рисуемая СМИ виртуальная картинка "технотронного мира" является той же рекламой.

А потребительский спрос на продукцию отражается и на фондовом рынке: и там пользуются спросом и растут в цене акции тех компаний, которые обеспечивают хорошую норму прибыли, чья продукция хорошо продается. Что естественно.

Самый успешный, самый прибыльный миф из арсенала управления сознанием — это миф о том, что Запад питается "святым духом технотронной эры". Нет — он питается вполне материальными ресурсами, расплачиваясь за них иллюзиями, которые почти вещественны. Но что будет, если иллюзии потеряют свою привлекательность?

То, что можно съесть или из чего можно сделать что-то материальное, сохранит свою ценность независимо от моды. Но по некоторым причинам в развитых странах Запада экономика "реального сектора" не особенно выгодна: при высокой цене рабочей силы издержки производства существенно выше, чем в странах "третьего мира", и производство в значительной степени перемещается туда. В вышеупомянутом предупреждении Алана Гринспена говорилось не о некоем беспричинном катаклизме, а о снижении рентабельности "реального сектора" в начале 2000 года. Надо сказать, что продекларированное Клинтоном повышение минимальной почасовой оплаты труда только усугубит ситуацию — производственные издержки в "реальном секторе" возрастут. (Это означает, что в американской экономике, возможно, сейчас идут типологически сходные с российскими процессы — износ основных фондов в реальном производстве не возмещается, поскольку у американского производителя остался единственный резерв поддержания рентабельности — не платить в амортизационные фонды).

Поэтому вложения в последние годы, в том числе и из-за рубежа, шли не в "реальный сектор". Наиболее резко росли акции "хай-тековских", высокотехнологичных корпораций — производителей программного обеспечения, сетевых услуг и т. д. Иногда говорят, что реально этот сектор ничего не стоит: дескать, исчезни завтра Интернет, и в реальной жизни ничего не изменится, как и при пропаже игровых приставок "Бонза". Это не совсем так, потребность человека в информации относится к базовым потребностям, наравне с потребностью в пище, и "новые технологии" имеют реальную цену. Но какую? Скорее, дело в том, что их фонды оказались переоценены просто в силу всеобщего убеждения в огромной выгодности новых направлений в технике. Ведь в истории бывали случаи, когда чрезмерно росла цена на акции и реальных, неэлектронных, предприятий, или даже на акции предприятий, которые вообще ничего не производили. Отечественные примеры тому у всех на слуху.

Ведь что будут представлять собой активы фирмы "Microsoft", если, не дай Бог, придется их распродавать на торгах? Это всего лишь, по сути, коллектив программистов. Программный фонд компании что-то стоит, но через два-три года старые программы не стоят почти ничего. Чего же там дорогого? Главным образом — авторские права, которые оборачиваются при продаже лазерного диска с продукцией "Microsoft" сотней долларов против 70 рублей, но в "пиратском" варианте. И пока США обеспечивают всей своей мощью соблюдение прав "Microsoft" по всему миру, эта корпорация богата.

Тем не менее, сейчас уже очевидно, что "Microsoft" кое-чего стоит, но не столько, сколько казалось раньше. Да это уже и не секрет: в апрельский "черный вторник" суммарная цена "Microsoft" упала на несколько десятков миллиардов долларов, из которых глава корпорации Билл Гейтс потерял около 15.

Для нас это огромная сумма, но дело в том, что эти миллиарды — не "живые" деньги. Это оценочная стоимость акций, почти все богатство Билла Гейтса из них и состоит. Гейтс не очень и расстроился, он и сам неоднократно отмечал, что акции "Microsoft" сильно переоценены.

Ситуация "раздутого", переоцененного рынка может существовать долго, но не вечно.

Вот поэтому-то и серьезные аналитики, и практические работники в сфере экономики и финансов Запада уверенно прогнозируют обвал фондового рынка. Они считают, что рано или поздно процесс "сброса" переоцененных акций компаний "виртуального сектора" скажется на рынке и приведет к падению цены на них. Вряд ли это голословные утверждения, неужели такие люди беспричинно рискуют своим авторитетом?

Когда это случится? Сроки варьируются, но из ближайших временных маркеров наиболее вероятен ноябрь 2000 года. В это время публикуются отчеты фирм об их финансовой деятельности, и на их основании многие владельцы акций могут начать их продавать. Потом начнется (если начнется) лавинообразный процесс обесценения акций некоторых компаний до уровня их реальной стоимости. Но вот пострадает ли при этом "реальный сектор"? Скорее всего, не пострадает. Даже наоборот, любое падение жизненного уровня и реальной зарплаты в США объективно повысит конкурентоспособность американских производств. Ведь основной козырь иностранных конкурентов из стран "третьего мира" — это дешевая рабочая сила.

Так что же получается, что наступающий кризис ничего, по сути, и не сделает? Несколько "усохнут" вложения иностранных инвесторов в виртуальную экономику США, и все? Такая ситуация не является только отрицательной даже для биржевых брокеров, хотя кто-то из них и разорится. Сорос отмечал, что ныне действующие операторы рынка — люди молодые и не знают, как действовать на "падающем" рынке. Но в принципе даже на падающем ("медвежьем") рынке операторы могут действовать успешно.

Наступающий Апокалипсис не принесет США как стране катастрофических последствий. В случае падения фондового рынка виртуальные капиталы во многом просто "сгорят", не успев "перетечь" в другие сектора рынка.

В самих США в случае обвала фондового рынка произойдет цепочка банкротств держателей акций, купленных в кредит, и кредитных организаций, выделивших эти кредиты (весьма распространенная практика, когда с заимодавцами расплачиваются прибылью, получаемой за счет роста курса акций). Да и доллар, как инструмент финансового рынка, неизбежно потеряет часть своей притягательности, что вызовет в мире снижение интереса к нему, и, как следствие, падение курса доллара по отношению к другим валютам.

Будет ли российским владельцам долларовых сбережений в этом случае плохо? Да. А нам всем вместе — не слишком. Ведь мы все вместе должны миру по тысяче долларов каждый, и сможем расплатиться меньшим количеством природных ресурсов, которыми мы и платим свои долги. Но все-таки крайне маловероятно, что доллар уступит свою роль мировой валюты. "Заместителей" его в этой роли пока не наблюдается. Те, кто при появлении евро сгоряча перевел свои валютные резервы в эту валюту, много потеряли из-за ее падения.

Тем не менее, высказываются "опасения", что если внимание крупных инвесторов обратится в сторону "реального сектора", некоторые из них могут оперативно вывести средства с западного фондового рынка и вложить их в те сырьевые производства России, которые пока не дождались "инвесторов". При этом, пока в мире доступны более дешевые в разработке источники сырья, наши рудники будут законсервированы. Стоит ли говорить, что такая перспектива для нас не слишком радостна? Наш народ в этом случае еще несколько лет не будет востребован даже в качестве дешевой рабочей силы. Но такую возможность все-таки не стоит переоценивать, ведь средства инвесторов обычно перемещаются в поисках немедленной прибыли. Именно так в условиях азиатского экономического кризиса 1997 года деньги оказалось выгоднее и надежнее помещать не в акции азиатских фабрик и заводов, а в государственные облигации США (что и привело, кстати, к резкому увеличению приходной части государственного бюджета США). В целом нельзя не сказать: да, наши внутрироссийские проблемы обострялись год от года при сильном долларе. Но ничто не говорит, что при ослаблении доллара они будут решаться автоматически. При всей "завязанности" нас с мировой экономикой корень наших проблем заключается в собственной политике, и доллар, сильный или слабый, тут ни при чем.

5. МАЛЫЙ РОССИЙСКИЙ АПОКАЛИПСИС

Более десяти лет базисом политики и экономической теории в России были упования на иностранные инвестиции. Эта жажда не исчезла и сейчас, и все нынешние и ожидаемые события в мире рассматриваются именно под углом скорого и бурного притока иностранных инвестиций.

Для постороннего наблюдателя такое поведение кажется не совсем нормальным — срок в 10 лет вполне достаточен, чтобы прийти к простейшим умозаключениям. Не будет иностранных инвестиций в российскую экономику, и причины этого сейчас уже даже не важны. Российская экономика настолько непривлекательна для иностранного инвестора, что, несмотря на полную свободу и вопреки опасениям части нашего общества, иностранцы не кинулись скупать российские промышленные предприятия, а попытки выплатить часть долгов акциями лучших предприятий ("принудительная продажа") встречаются Западом в штыки. Мы все должны будем делать сами, и за все — сами платить.

Причины нашей неконкурентоспособности и инвестиционной непривлекательности очевидны, их много: объективные (высокие производственные издержки вследствие чрезмерного расхода энергоносителей и транспортных издержек, иная, отличная от "среднемировой" структура производственного сектора) и субъективные, связанные с менталитетом и общественными традициями. Причем субъективная составляющая еще менее поддается компенсации, чем объективная. Для понимания ситуации было бы вполне достаточно простого здравого смысла, если бы не сильнейший прессинг как извне, так и изнутри психики среднего постсоветского гражданина.

Надежды на автоматическое разрешение инвестиционного кризиса за счет кризиса фондового рынка в США, как и давно муссируемые эпохальные, но никому не нужные прожекты, вызваны все той же, неутоленной и неутолимой в принципе жаждой. Нет, даже в случае полного краха фондовой биржи США сами фонды — производственные и технологические — там останутся, как останутся Западу незамерзающие и чрезвычайно дешевые морские коммуникации. Это касается и магистрали Восток-Запад. Конечно, существование Транссибирской магистрали жизненно важно для нашего государства, и ее надо поддерживать. Конечно, ее полная загрузка транзитными грузами нам выгодна, но надежды на иностранного инвестора призрачны. Над проектом дамокловым мечом висят низкие цены морских перевозок: из Японии в Европу стандартный 30-футовый контейнер доставляется морем всего за 1200 долл., а средний контейнеровоз берет на борт несколько тысяч контейнеров, заменяя несколько десятков железнодорожных составов. Можно ли конкурировать? Тут нужен точный расчет, а не эмоции.

Совершенно независимо от того, что происходит с экономикой окружающего мира, мы, если захотим вести себя разумно, будем вынуждены решать три задачи: адаптироваться к постепенному истощению природных ресурсов, развивать собственное производство, чтобы занять рабочие руки, и бороться с утечкой производственного капитала из страны. Также совершенно независимо от того, какими будут превалирующие в нашем обществе механизмы, распределительными или рыночными, для решения этих трех задач придется: ограничивать потребление ресурсов (акцизами или распределением), снижать доступность иностранных товаров для нашего потребителя (таможенными тарифами и др. процедурами) и ограничивать вывоз капитала (государственным контролем над банковскими и внешнеторговыми операциями). Легко видеть, что в результате всех этих мер произойдет снижение потребления, на первом этапе, возможно, резкое. Как и при любом изменении жизненного уклада, в обществе будут группы, которые потеряют от такого изменения больше других — в абсолютном или относительном исчислении. Поэтому такое изменение будет обязательно сопровождаться сопротивлением этих групп. Здесь и потребуется то, что называется "политической волей".

6. ЧЕМ ПЛОХА ДОРОГАЯ НЕФТЬ ДЛЯ РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ

Пока толстый сохнет, худой сдохнет

Восторги по поводу резкого подорожания нефти маскируют стыдливо умалчиваемую истину: нефть, экспортируемая из России, уже не российская. Это нефть экспортеров — хотя и при всех ограничениях и квотах. Непосредственно в российский бюджет попадают только налоги с прибыли нефте-, газо- и прочих экспортеров. Такая ситуация нормальна для многих стран. Для других, где нефтегазовый комплекс национализирован, она была бы ненормальна.

Рост цен на нефть привел в 2000 году к увеличению валютной выручки, 75 % которой выкупается Центробанком. Валютные резервы растут, но какой ценой? Какими рублями государство платит? Естественно, излишними, непредусмотренными ранее никакими бюджетами. А куда они деваются? В стране растет денежная масса. Эти рубли давят на потребительский рынок. Конечно, некоторое время можно закрывать глаза на очевидное, но рост цен несколько превышает объявляемые проценты инфляции, а декларируемый рост производства опять-таки сводится просто к росту цен на продукцию нефтегазового комплекса.

Цены растут. Излишняя денежная масса могла бы быть погашена дополнительными объемами товаров, но есть ли они? С рынка продолжается вытеснение отечественного производителя, не защищенного протекционистской политикой. Для продолжения импорта рубли используются импортерами для конвертации в иностранную валюту.

Таким образом, рост цен на продукцию российского экспорта сопровождается инфляционными процессами и ростом спроса на иностранную валюту, что может привести к росту курса доллара. Возможна парадоксальная ситуация, когда при падении доллара у нас в стране он будет расти — за счет еще более быстрого падения рубля.

Таким образом, дополнительная выручка 2000 года просто "утечет сквозь пальцы", продлив на некоторое время нынешнее состояние экономики, но не решив существенных ее проблем. Основные из них: износ основных фондов, отсутствие инвестиций в расширение производства или хотя бы реинвестиций в существующее, — так пока и не нашли адекватной реакции у тех, кто управляет экономикой.

Ситуация "денежного навеса" над экономикой при условии свободного колебания курса уже однажды привела к "черному вторнику" — к немалому удивлению тогдашних экономистов. Силовое же удержание завышенного курса рубля (мягкий вариант "валютного коридора") быстро приведет к исчерпанию валютных резервов.

7. НЕИЗБЕЖНЫЕ МЕРЫ

В валютно-финансовой сфере, поскольку невозможно прекратить практику накачки рублевой массы за счет выкупа 75 % валютной выручки, необходимы меры по использованию этой рублевой массы на инвестиционные цели.

Желательно избежать конвертации внешних долгов, номинированных в долларах, в другие валюты и особенно в материальные ценности. Во внутриэкономической деятельности параллельно с развитием рыночных отношений, гарантируемых сильной юридической системой, необходимы действия, направленные на защиту собственного производителя и сохранение производственного капитала. Среди этих мер обязательно должны присутствовать:

— более жесткая система тарифов и пошлин, направленная на защиту собственного производителя (близкая к Таможенному тарифу 1893 года);

— снижение доступности иностранных товаров и услуг для собственного потребителя, другие меры по расширению внутреннего производства (в Южной Корее покупатель иномарки проходил внеочередную налоговую проверку; во многих странах турфирмы на одну путевку за рубеж должны привлекать в страну одного иностранного туриста);

— ограничение потребления ресурсов (акцизами и др. рыночными механизмами или распределением), стимулирование перехода от газа и нефти к другим источникам. Это возможно только путем постановки нефтегазопроизводителей в жесткие условия хозяйственной деятельности с обязательным восполнением амортизационных фондов и ресурсной базы. Рост цен на нефть и газ приведет, соответственно, к большей привлекательности иных источников энергии;

— ограничение вывоза капитала: в денежной форме (усиление контроля над банковскими и внешнеторговыми операциями); в материальной форме (усложнение вывоза сырья и энергии); производственного капитала (обязательное восполнение амортизационных фондов); образовательной форме (переход в системе высшего и специального образования к платному обучению с предоставлением кредита).

Отсутствие таких мер приведет к углублению инвестиционного кризиса и приведет к тому, что в последующие фазы общемирового ресурсного кризиса наша страна попадет в еще более тяжелом состоянии.

ГЛАВА IX

ЛАТИНСКАЯ АМЕРИКА: УРОКИ ДЛЯ РОССИИ

В конце 2000 года практически незаметной осталась новость, претендующая на оттенок определенной сенсации: правительство Сальвадора объявило о признании американского доллара в качестве национальной валюты. Решение властей этой небольшой центрально-американской страны стало последним аккордом программы "оздоровления экономики", осуществляемой под строгим контролем со стороны МВФ. Жесткая и, что самое любопытное, добровольная привязка к доллару фактически легализовала шедший уже долгие годы процесс долларизации экономики Сальвадора. Известие о том, что вчерашний бывший "заповедник" проамериканских военных диктатур объявил национальной валютой доллар не вызвало в Вашингтоне аллергии. Более того, глава министерства финансов США Лоуренс Саммерс приветствовал это решение, которое, по его словам, послужит "стабилизации финансовой системы страны, экономическому росту и дальнейшей интеграции Сальвадора в мировую экономику".

Решение правительства Сальвадора не вызвало громких протестов и со стороны бывших лидеров левых партизанских группировок, давно сложивших оружие и вставших на путь парламентской борьбы за влияние и власть в обществе. Отныне ставшие частью местного политического истеблишмента левоцентристские лидеры, подвергая в той или иной степени критике негативные последствия навязанного стране МВФ финансового механизма, известного как "валютное правление" или "валютный совет" (currency board), не ставят его под сомнение в целом и, по сути, выступают своеобразными защитниками метода "валютного управления", активно рекомендуемого МВФ для стран "третьего мира", включая и Российскую Федерацию.

Вот почему сегодня, заглядывая в Латинскую Америку, Россия вполне может увидеть там свое будущее, ту политическую "физиономию", которую мы обретем в случае бездумного следования рецептам МВФ. Этот орган, как известно, в своих расчетах совершенно не принимает во внимание разницу в экономическом потенциале, к примеру России и Сальвадора, или, например, уникальность ситуации, в которой находится наша страна (перевод экономики с централизованных на рыночные рельсы). И МВФ по-своему совершенно прав: российская политическая элита во главе с отцами "рыночных реформ" Гайдаром и Чубайсом умудрилась не заметить эту "маленькую разницу": кремлевские экономисты ни разу не попытались убедить МВФ в наличии особой ситуации в России и необходимости особого подхода к ней. В результате этих "рыночных реформ" произошла резкая "усушка" и "утряска" экономического потенциала России, а сама политическая элита в результате неспособности самостоятельно разработать эффективный курс преобразования экономики страны на рыночной основе попала во все более возрастающую зависимость от рекомендаций и схем, поступающих из внешних "центров управления", в частности — того же МВФ.

Для самих Соединенных Штатов решение Сальвадора о переходе на американскую валюту в качестве национальной денежной единицы не стало сенсацией хотя бы потому, что в Латинской Америке незадолго до Сальвадора о таком же решении объявили и власти Эквадора. О наличии аналогичных планов делались заявления и официальными лицами Аргентины. В полной легализации доллара и отказе от национальной валюты Буэнос-Айрес видел выход из жесточайшего финансового кризиса, который обрушился на страну в конце минувшего столетия, пытаясь таким образом переложить всю ответственность за строгое следование рецептам МВФ на плечи Вашингтона. Американцы это стремление не приветствовали: им совсем не улыбалось вытаскивать на своих плечах погрязшую в кризисе экономику Аргентины. К спасению Аргентины Вашингтон привлек своих союзников по МВФ: эта организация предоставила Буэнос-Айресу срочную финансовую помощь в размере 40 млрд. долл.

В деле "переваривания" национальных экономик Центральной и Южной Америки Соединенные Штаты предпочитают не торопиться: одно дело "взвалить" на себя крошечный Сальвадор и совсем другое — Аргентина с 33 миллионами населения и обострившимися социальными проблемами, решение которых не вписывается в рамки политики "валютного управления". Вот почему сегодня в Вашингтоне активно поддерживают горизонтальную интеграцию между странами Латинской Америки (в годы "холодной войны" США всячески противились этому). Подталкивают Мексику на установление прочных экономических уз со странами Мезоамерики. Многие звенья экономики стран Мезоамерики всё больше функционируют как составная часть хозяйственного механизма США. Соответственно, характер их специализации в международном разделении труда определяется не столько потребностями самих стран Мезоамерики, сколько экономикой северной сверхдержавы.

В этой связи объявление доллара США национальной валютой Эквадора и Сальвадора логически завершает период постепенной долларизации экономик этих стран, становится следствием постепенного и целенаправленного процесса "оздоровления" национальных экономик этих стран по рецептам МВФ, их встраивания в мировой рынок в соответствии с американским видением места и роли этих стран в международном разделении труда. Только в таком контексте Вашингтон готов брать на себя "ответственность" за "стабилизацию финансовой системы, экономический рост и дальнейшую интеграцию в мировую экономику" недавних стран-аутсайдеров, показать перспективы будущего процветания для всего "третьего мира".

Однако даже эта громко заявленная американскими демократами политика для Латинской Америки после победы "прагматика" и "патриота" Буша может быть пересмотрена в сторону ужесточения критериев отбора "избранных". Пока ближайшие советники Буша дают понять: нынешняя администрация не намерена оказывать экономическую помощь под разного рода предлогами о якобы необходимом обеспечении национальных интересов Соединенных Штатов. Делается заявка на то, что вся система глобального лидерства США, основанная на планетарной "империи доллара" будет как минимум подвергнута переоценке.

Принцип удержания доллара США на плаву сегодня удивительно схож с принципом велосипеда: доллар держится, пока движется вперед, пока распространяет свое влияние и господство на все новые и новые сферы мировой экономики, государства и группы государств. Прекращение этого наступательного движения может оказаться для Вашингтона смерти подобно. А сбои в этом движении тут же отзываются в американской экономике резкими скачками на фондовых рынках. Очередное свидетельство тому — повышенная реакция американского фондового рынка на перипетии борьбы за кресло хозяина Белого дома.

Однако следует признать: новая республиканская администрация не откажется от механизмов, обеспечивающих мировое господство США и привилегированный международный статус американской валюты. Речь идет лишь о некотором смещении акцентов, присущем, например, деятельности администрации Дж. Буша-старшего в 1989-92 годах. Именно в это время началась реализация "плана Брейди", названного по имени предложившего данный план в 1987 году министра финансов в администрации Рейгана (Nickolas F. Brady). Как отмечал директор исследовательского центра Университета трудящихся Латинской Америки Фелипе Фоссати, данный план был скорректирован президентом Бушем в сторону практического признания принципа частичного списания долгов латиноамериканских стран по государственным кредитам и, что еще важнее — содержал признание официальными властями Вашингтона региональной интеграции этих стран. Возможно, определенный "изоляционизм" новой республиканской администрации США и ее сосредоточенность на традиционных со времен "доктрины Монро" зонах влияния в Латинской Америке приведут к возрождению подобных программ, учитывающих специфику региона и — отчасти — интересы латиноамериканских стран.

В этой связи показательно, что "план Брейди", разработанный для Латинской Америки, использовался и администрацией Клинтона-Гора, но в "глобальном" варианте, с расширением на страны Азии (Вьетнам), Африки (Уганда, Нигер) и Европы (Албания). Пик его реализации приходится на 1993-94 годы, когда доходность от операций с "облигациями Брейди" составляла 44 %, а доля в общем объеме внешнего долга государств "третьего мира" превышала 60 %. Эти цифры хорошо отражают степень реальной управляемости глобального рынка долговых обязательств со стороны США и международных финансовых институтов, находящихся под их контролем. Однако "план Брейди" постепенно дополнялся новыми механизмами "финансовой стабилизации", более соответствующими интересам США, как их понимала администрация Клинтона-Гора.

В частности, "пионер" полной долларизации собственной экономики Эквадор, наиболее пострадавший в результате "бразильского" кризиса 1999 года, явился и первой в мире страной, объявившей дефолт по "облигациям Брейди". Не исключено, что наиболее сильная среди латиноамериканских стран степень "асфальтирования" национальной экономики и зависимости от внешней, прежде всего американской, финансовой помощи в немалой степени обусловила решение правительства этой страны объявить об отказе от национальной валюты и переходе на доллар. Как уже отмечалось, данный шаг не мог произойти без ведома и предварительного согласия демократического руководства США.

Сегодня основным механизмом, обеспечивающим американские интересы в сфере регулирования задолженности стран "третьего мира", выступает система currency board. Однако она рассматривается обычно в ином качестве: как технический финансовый механизм, призванный обеспечить рост ВВП, подавить инфляцию, либерализовать внешнюю торговлю, устранить из производящего сектора экономики государство как "неэффективного собственника", а также повысить "прозрачность" и "открытость" национальной экономики для зарубежных инвесторов. В отличие от прямой "долларизации" национальных экономик, система currency board позволяет решить еще одну важнейшую задачу: связать значительную часть долларовой эмиссии и казначейских обязательств США в так называемых "золотовалютных резервах" государств, принявших данную систему, что снижает общий объем "горячих долларов". Одновременно она облегчает проникновение американских корпораций в экономику этих стран, вывоз капитала из них, формирует там мощный слой проамериканской финансовой и политической элиты, а также обеспечивает ряд иных неочевидных конкурентных преимуществ.

Наиболее показательным примером реализации системы currency board является современная Аргентина. На ее опыте вполне можно сделать выводы о существе неолиберальной стратегии так называемого "Вашингтонского консенсуса" (предложен в 1989 году для латиноамериканских стран сотрудником Института международной экономики Джоном Вильямсоном и одобрен МВФ, Всемирным банком, Межамериканским банком развития (МАБР) и Агентством международного развития США).

Аргентина в 1991 году стала одной из первых стран, одобривших в законодательном порядке принцип "конвертируемости" песо (курс национальной валюты жестко привязывался к доллару в соотношении 1:1, правительство соглашалось на ограничение своих полномочий в сфере финансовой политики, а контроль за соблюдением этого порядка возлагался на специальный валютный совет, где главную роль играли представители МВФ). По имени министра финансов Д.Кавалло (Domingo Cavallо) эта программа структурной стабилизации получила название "плана Кавалло".

Неолиберальная доктрина "Вашингтонского консенсуса" по идее своей была призвана нейтрализовать печальные итоги "потерянного десятилетия" 80-х, когда совокупный долг стран Латинской Америки вырос более чем вдвое, с 220 млрд. долл. в 1980 г. до 443 млрд. долл. в 1990 г., а средние темпы ежегодного прироста ВВП за период 1981–1990 гг. не превышали 1,1 %. Аналогичные аргентинским реформы проводили Карлос Салинас де Гортари в Мексике, Патрисио Эйлвин в Чили, Альберто Фухимори в Перу, Фернандо Энрике Кардозо в Бразилии. Но даже на их фоне Аргентина выступала самым "примерным учеником" МВФ, практически не пытаясь корректировать его требования и рекомендации. Поэтому результаты использования системы currency board в Аргентине выглядят наиболее "чистыми" и достоверными.

Прежде всего это касается динамики ВВП, которая в целом соответствовала динамике ВВП для других стран региона, применявших те же неолиберальные принципы в экономике. В среднем за 1991-97 гг. ежегодный прирост ВВП Аргентины составлял приблизительно 6,2 %, что позволило говорить об "аргентинском чуде" наряду с "чилийским чудом" (в Чили темпы роста были еще выше — около 7,3 % в год). Однако эти средние показатели включают в себя и более чем 10 %-ный рост в 1991 году, и 3 %-ное снижение абсолютного объема ВВП в 1995 году, когда Аргентина переживала последствия первого мексиканского кризиса 1994 года, вызванного повышением учетной ставки Федеральной резервной системой США.

Только за первые три месяца кризиса (декабрь 1994 — февраль 1995 гг.) Аргентину покинули свыше 4 млрд. долл., а объем депозитов в банковской системе уменьшился на 8 млрд. долл. В результате резко ухудшились условия кредитования большинства субъектов хозяйствования, что привело к катастрофическому провалу темпов роста ВВП, а безработица достигла 18 % от общей численности трудоспособного населения. Такая зависимость национальной экономики от ситуации в банковской системе США усугублялась тем, что аргентинское государство по условиям "плана Кавалло" отказалось от любых форм валютно-финансового контроля. Еще более серьезными оказались для Аргентины последствия почти непрерывных кризисов 1997–1999 годов, когда поочередно "трясло" рынки Юго-Восточной Азии, России и Бразилии. Ускорение темпов роста в 1996-97 гг. сменилось их замедлением в 1998 году, хотя общая динамика оставалась положительной. После абсолютного максимума 1998 года падение объема ВВП составило в 1999 году 3 %, и по состоянию на конец 2000 года прежний уровень остается недостижимым (прогнозируется рост на 0,9 %). К тому же в объеме ВВП за время действия "плана Кавалло" непропорционально выросла спекулятивно-финансовая составляющая.

Тем самым система currency board не обеспечила даже на протяжении одного десятилетия устойчивых темпов роста аргентинского ВВП, причем возможности государства влиять на данный процесс сведены практически к нулю. Быстрые успехи первоначального периода сменило топтание на месте — так выглядит ситуация Аргентины, если брать исключительно величину ВВП. Другие "макроэкономические индикаторы", обозначенные системой currency board, можно считать блестящими: инфляция "задушена", достигнута полная свобода движения товаров и капиталов, проведена массовая приватизация принадлежавших государству предприятий и учреждений, в том числе энергетических компаний, предприятий связи, пенсионных фондов, организаций, осуществляющих медицинские услуги и т. д. И все, казалось бы, хорошо, если не учитывать цену, которую заплатило аргентинское общество и государство за свое "лечение" по рецептам МВФ.

Фактическое отрезание государства от фундаментальных экономических процессов, идущих на его территории, "подвешивает" государственные институты на цепях внешнего долга и, по сути, превращает их в некое подобие откормочного цеха для "бройлеров", в роли которых выступают субъекты экономики, находящиеся под юрисдикцией данного государства. Вопрос об их "забое" или продолжении "откорма" решается в любой момент чисто технически, простым изменением условий "международного" долларового кредита, определяемых США через Федеральную резервную систему и зависимые от нее финансовые институты с интернациональным статусом (типа МВФ и Всемирного банка).

Так, в ходе "обязательной" приватизации бюджетом Аргентины было получено (при серьезном занижении стоимости действующих предприятий) около 15 млрд. долл. Почти на ту же сумму были зачтены обязательства Аргентины по внешнему долгу в рамках проекта "долги в обмен на инвестиции". Однако успехи приватизации не вызвали, как это ожидалось, роста инвестиций, несмотря на крайне благоприятный, с точки зрения неолибералов, инвестиционный климат. Несмотря на то, что к октябрю 1999 г. ТНК завладели 83 % акций "первой тысячи" крупнейших аргентинских предприятий, после 1993 года, когда самые доходные куски госсобственности перешли в частные руки (так, национальная нефтяная компания перед приватизацией имела чистую прибыль в 706 млн. долл.), объем зарубежных инвестиций пошел на убыль. После крайне "засушливого" в этом отношении периода 1994-95 гг. в 1996-97 гг. наступило кратковременное оживление, инвестиции составили около 8,5 млрд. долл., однако 4/5 их направлялось не на создание новых производств, а на скупку уже действующих предприятий. К тому же почти половина всех вложенных в Аргентину зарубежных инвестиций приходится на ее нефтяной комплекс. Иностранный капитал захватил командные высоты даже в военно-промышленном комплексе Аргентины — с 1995 года американской корпорации "Lochid-Martin" принадлежит ведущее предприятие оборонной промышленности "FАМА".

В банковской сфере уже к концу 1997 года зарубежные банки контролировали 53 % активов (по сравнению с 17 % накануне реализации "плана Кавалло"), а сегодня в их интересах готовится приватизация государственного "Banco de la Nacion" — иначе МВФ отказывается предоставлять очередные кредитные транши. Одним из результатов приватизации по "плану Кавалло" стало превращение банковской системы Аргентины в крупнейшую "стиральную машину" континента (по оценке американских экспертов, здесь ежегодно "отмывается" около 15 млрд. долл., из них свыше 6 млрд. "наркодолларов"). В то же время по состоянию на апрель 1999 года около 90 млрд. долл., принадлежащих аргентинским резидентам, находилось на зарубежных счетах. Эта гигантская сумма (три годовых экспортных дохода страны), вчетверо превышающая запасы Национального банка, оказалась изъята из национальной экономики, а "норма" ежегодного вывоза капитала из страны продолжает оставаться на уровне 1,2–1,5 млрд. долл., резко увеличиваясь при первых признаках кризиса. Так, кризис 1999 года привел к массовому бегству из страны не только денежных капиталов, но и промышленных предприятий, большая часть которых стала "бразильскими".

"Бегство капиталов" и переориентация банковского сектора страны с реального сектора на спекулятивные операции привели к тому, что мелкие и средние предприятия гибнут из-за нехватки оборотных средств, что еще больше снижает возможности аргентинской экономики, приводит к ускоренному уничтожению ее как цельной хозяйственной системы — выживают в первую очередь филиалы ТНК и секторы, связанные с экспортно-импортными операциями. Не удивительно, что положительный в 1991 году внешнеторговый баланс страны уже на следующий год стал отрицательным, а в 1994 году достиг дефицита в 6 млрд. долл. — при значительном увеличении физических объемов экспорта. Важнейшую роль в этом процессе играет постоянное снижение "мировых цен" на ключевые товары аргентинского экспорта. Так, по данным Национального института статистики и переписей, внешнеторговый дефицит 1999 года, составивший 2,2 млрд. долл., при сохранении уровня цен 1997 года превратился бы в профицит объемом 781 млн. долл. "Либерализация" внешней торговли привела к растущей доле сырья в аргентинском экспорте (преимущественно сельскохозяйственной продукции, в 1998 году составившей 70 %). При этом в стране с великолепными почвенно-климатическими условиями, завалившей своим дешевым продовольствием мировые рынки, находятся ниже порога бедности и фактически голодают 40 % детей в возрасте до 14 лет — такова цена расширенного экспорта. Важнейшим симптомом неприемлемости системы currency board является динамика внешнего долга латиноамериканских стран в целом и Аргентины в частности. Удвоение его объема за период 1981–1990 гг. продолжилось увеличением его на 66 % за период 1991–1998 гг.: с 443 до 735 млрд. долл. При этом в Аргентине наблюдалось более чем двукратное увеличение суммы внешней задолженности: с 60 млрд. долл. в 1991 году до 144,2 млрд. долл. в конце 1998 года, то есть на каждого аргентинца, даже новорожденного, приходится "долговой вексель" более чем в 25 тысяч долларов.

Соответственно, если в 1992 году внешний долг Аргентины не превышал 25 % ее ВВП, то к 1996 году достиг почти 50 %, а к 2001 году, по расчетам специалистов группы "Chase Manhattan" составит 54,2 % ВВП. И даже при условии сохранения темпов роста ВВП на уровне 90-х годов (6 % в год), сумма внешней задолженности будет расти быстрее и к 2006 году достигнет уровня 66 % от ВВП. Причем для поддержания "жесткого курса" песо по отношению к доллару требуются все новые и новые заимствования на внешнем финансовом рынке. К тому же ведет и дефицит государственного бюджета Аргентины, который (без учета поступлений от приватизации) достиг в 2000 году 9,3 млрд. долл., а с учетом суммарного дефицита провинциальных бюджетов — 13 млрд. долл. Сходная картина наблюдается и в другом латиноамериканском гиганте, Бразилии, чей долг достиг 241,1 млрд. долл. Тем самым на долю этих двух стран приходится больше половины всей латиноамериканской задолженности.

Расходы на обслуживание внешнего долга Аргентины непрерывно растут и в абсолютном, и в относительном выражении. В 1992 году на эти цели было израсходовано 5 млрд. долл., или 34 % экспортных поступлений, а в 1996 году — уже 15,5 млрд. долл. (почти 60 %). Такая система фактического "проедания" национального богатства и потенциала развития привела к чрезвычайной неравномерности распределения доходов и резкому обострению социальной обстановки в стране. Коэффициент концентрации доходов (индекс Джини) вырос за годы "валютного правления" в полтора раза и достиг беспрецедентных для Аргентины величин: 20 % наиболее обеспеченных граждан получают 55,2 % всех доходов, а 20 % самых бедных — всего лишь 3,8 % (для сравнения, в России соответствующие показатели сегодня: 47,4 % против 6,2 %, в Словакии — 31 % против 12 %, а в "благополучных" Мексике и Чили, еще более продвинутых по пути "либерализации", — соответственно 58 % к 4 % и 61 % к 3 %).

В июле 1999 года в печати появились выдержки из доклада Всемирного банка "Бедность и распределение доходов в Аргентине". Согласно этим данным, 36,1 % жителей страны по уровню доходов находятся ниже порога бедности, позволяющего приобрести минимальную "продовольственную корзину", а 8,6 % живут в состоянии нищеты и потребляют менее 2200 ккал в сутки (физиологический минимум, обеспечивающий выживание).

Буэнос-Айрес, один из красивейших городов мира, оказался окружен поясом трущоб (фавел). Соответственно, за 1992–1996 гг., первые пять лет реализации "плана Кавалло" преступность выросла в 7 раз по сравнению с уровнем 1991 года. В 1998 году четверо из десяти жителей аргентинской столицы стали жертвами краж и бандитских нападений. Резкое обнищание большинства населения и резкое обогащение меньшинства привели к тому, что производительный труд утрачивает в глазах аргентинцев всякую ценность. При этом преуспевающая, сверхбогатая часть аргентинского общества, как уже отмечалось выше, связана по преимуществу с экспортно-импортными операциями, включая финансовые. "Аргентина может стать нацией без национальной буржуазии", — бьет тревогу столичная газета "Кларин". И это действительно так, поскольку сердце и кошелек собственника находятся в одном месте, а Аргентина, с ее высоким "индексом экономической свободы" и благоприятными инвестиционными показателями, стала почти идеальным местом для быстрого извлечения прибылей, но не для хранения денег и не для инвестиций в производство, что подтверждается и динамикой спекулятивного "инвестирования" и динамикой "бегства капиталов" из страны.

Сокращение государственного финансирования образования, здравоохранения, науки, социальных и пенсионных программ ведет к необратимому падению уровня жизни, качества рабочей силы и реальной производительности общественного труда. Так, уровень безработицы в 2000 году, хотя и не "дотянул" до рекордных 18 % 1995 года, но все же превысил 14 % — то есть каждый седьмой трудоспособный аргентинец оставался без работы. С конца 1998 года по июнь 2000 года число рабочих мест в стране сократилось на 150 тысяч.

Очередное снижение заработной платы 140 тысячам работников, нанятых государством ("бюджетникам"), повышение налогов в среднем до уровня 50 % от заработной платы и увеличение пенсионного возраста для женщин с 60 до 65 лет, проведенные в июне 2000 года по настоянию МВФ, вызвали массовый взрыв социального протеста: забастовки, митинги, демонстрации, столкновения с полицией охватили целые регионы. Даже некоторые партии, входящие в правительственный блок и имеющие представителей в кабинете министров, вынуждены были публично отмежеваться от "диких неолиберальных планов" правительства. Межамериканский банк развития назвал Аргентину страной, социальная обстановка в которой "вызывает наибольшую тревогу" сравнительно с остальными государствами континента. Растет технологическая и информационная зависимость страны, весьма успешные научные разработки по многим направлениям (ядерная энергетика, космические исследования, биотехнология) оказались свернуты под прямым давлением США и подконтрольных ему международных финансовых институтов. Страна, еще недавно являвшаяся лидером латиноамериканских стран в научной сфере, ныне расходует на научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки (НИОКР) менее 0,3 % своего ВВП.

Таково действительное содержание аргентинской "витрины МВФ". И в этой связи невольно вспоминается ситуация после августовского (1998 года) "дефолта" России, когда нашей стране едва не была навязана система currency board по аргентинскому образцу. Тогда в Москву, якобы с частным визитом, прибыл экс-министр Аргентины Доминго Кавалло и сразу же была развернута широкая пропагандистская кампания в пользу принятия Россией "плана Черномырдина-Федорова-Кавалло" как единственного средства преодоления кризиса. Тогда подобная попытка не удалась, но так просто МВФ от своих программ не отступает, не мытьем так катаньем навязывая их России и не брезгуя для достижения своих целей применением методов "кризисного управления" (crisis management).

Навязывание Аргентине принципа "валютного правления" сопровождалось активной пропагандой со стороны американских образовательных фондов, американских экспертов и специалистов идеи "дешевого правительства" (транспарентность в управлении общественными средствами, строгая отчетность, принцип конкуренции в выполнении госзаказов на общественные работы, отказ от активной роли государства в общественно-политической жизни, сохранении за ним исключительно контрольных функций). В условиях высокой коррумпированности аргентинского общества эти идеи находили широкую поддержку среди местной общественности, вели к определенному снижению коррупции в госаппарате. Вместе с тем из рук государства по сути полностью были изъяты высокоэффективные отрасли (нефтегазовая промышленность, энергетика, связь), которые раньше позволяли государству аккумулировать в бюджете средства для решения социальных задач, к примеру таких, как частичное финансирование дорогостоящих операций по пересадке жизненно важных органов, операций на сердце и т. д. Результатом такой политики стала беспрецедентная ситуация со знаменитым центром по пересадке жизненно важных органов, оказавшимся банкротом (глава центра знаменитый кардиохирург Рене Фавароло демонстративно покончил жизнь самоубийством, пытаясь столь драматическим образом привлечь внимание властей к гибели пациентов, лишенных средств на проведение операций). Все чаще в последнее время в аргентинских газетах появляются материалы о полуголодном существовании жителей трущоб. И это в стране, известной своим мясо-молочным производством.

Слепое следование "лучшей ученицы МВФ" Аргентины рецептам этой международной валютно-финансовой организации, строгое претворение в жизнь принципов "валютного правления" обернулись для страны острейшим экономическим кризисом в декабре 2000 года. За рамками кампании по спасению страны остались факты, свидетельствующие о полной политической неспособности местной элиты: как правой, так и левоцентристской ориентации, — влиять на развитие ситуации в стране. Более того, именно местная элита была вынуждена яростно отстаивать сохранение обанкротившегося принципа "валютного правления", так как в случае его отмены она была обречена на полную дискредитацию. При этом у Вашингтона всегда сохраняется политическое лицо и возможность обвинить местную элиту в бездарном управлении страной, неспособности последовательно бороться с коррупцией и злоупотреблениями власти. По сути, заявленная в качестве экономической нынешняя модель "валютного правления" на деле оказывается весьма эффективным способом выращивания совершенно иной политической элиты, отстаивающей американские интересы с куда большим рвением, нежели это делают сами Соединенные Штаты.

ГЛАВА Х

ЙЕНА И ДОЛЛАР В ГЛОБАЛЬНОМ КОНТЕКСТЕ НОВОГО МИРОПОРЯДКА

Для того чтобы точно определить положение Японии в мировой финансовой структуре, необходимо дать ответ по крайней мере на три фундаментальных вопроса. Это, во-первых, определение глобализации и ее сущности в разрезе японского фактора, что требует выявления реальных параметров и самого процесса глобализации мировой хозяйственной системы и мировой политики на фоне развития их японской составляющей.

Второй важнейшей проблемой является изучение динамики японского подхода к внутреннему экономическому строи-тельству и формированию своей финансовой системы в рамках взаи-модействия с внешней средой. Последняя определялась с 1945 года исключительно Соединенными Штатами Америки, которые выступали в качестве державы-победительницы, диктующей как внутреннее уложение японской финансовой структуры, так и внешние финансовые реалии (сначала через Бреттон-Вудское соглашение, а впоследствии — при помощи МВФ, МБРР и механизма "большой семерки").

Наконец, третий основополагающий элемент проблемы сводится к футурологическому осмыслению перспектив валютной системы и принципов подхода Японии к грядущему кризису. Другими словами, необходимо понять, как японский истеблишмент реагировал и реагирует на существующие вызовы и появление новых реалий, готовится ли вообще финансовая и политическая элита Японии к некоему глобальному катаклизму, подталкивает ли она его, или же, наоборот, последовательно держится за сложившиеся реалии.

1. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И ЯПОНИЯ

Глобализация мировой экономики и мировой финансовой системы последнее десятилетие является наиболее распространенным понятием в политико-научных кругах раз-витых государств, прежде всего в так называемой "большой семерке". Основными доказательствами здесь служат:

— показатели мировой торговли и складывающееся в некоторых мегарегионах международное разделение труда, вовлекающее, по утверждениям апробированных аналитиков, практически все страны и их население;

— расширение и ускорение движения капиталов посредством как прямых инвестиций, так и активизации биржевых механизмов с фиксацией на долларе как на едином валютном стандарте (85 % мировых трансакций);

— наконец, формирование единого информационного пространства на базе достижений научно-технической революции (телевидение, вычислительная техника, Интернет, телекоммуникации, масс-медиа и др.).

Необходимо заметить, что подобные утверждения верны лишь отчасти, поскольку глобализация — не более чем относительный аспект общемировых хозяйственных связей. Гораздо большее число стран функционирует в рамках традиционных укладов, в то время как и в самых развитых странах пропорции вовлеченности в глобализационные процессы также варьируются в широких пределах.

Даже абстрагируясь от того, что реальная часть населения Земли, затронутая этими явлениями, не превышает, условно говоря, "золотого миллиарда", можно легко выстроить другую систему аргументов и доказательств, которые будут столь же логично доказывать сохранение "традиционных" экономических и социальных укладов, прежде всего в развивающихся странах, доминирующих как по численности, так и по размерам территории.

Более того, углубленный анализ покажет, что и в развитых странах "население технотронного уклада XXI века" также весьма ограничено передовыми отраслями их экономики, куда имеют доступ лишь весьма ограниченные социальные слои, задействованные в секторах суперсовременных отраслей: ВПК, науке, банковском и страховом капитале, информационных и телекоммуникационных сферах и других. Во всем этом будет задействовано не более 30 % трудоспособного населения. Между тем, если использовать количественный признак, то даже в США, а тем более в Японии и странах АТР это соотношение окажется не в пользу апологетов глобализации. Нельзя же судить о "едином пространстве" по факту того, что телевидение охватывает большую часть населения, а открытие Олимпийских игр смотрят якобы 3 миллиарда человек.

В случае же перехода на уровень "индивидуального человека" мы обнаружим еще более низкую величину вовлеченности в передовые сферы, поскольку работа и деятельность в них еще не гарантирует принадлежность той или иной социальной группы к "новому мировому порядку" глобального характера.

Для буквальной иллюстрации возьмем хотя бы Интернет. Не каждый участник (пользователь) Интернета окажется идеологическим сторонником слома традиционных укладов, что подтверждают многочисленные опросы в различных странах, а тем более в государствах с конфуцианской идеологической основой, прежде всего — в Японии. Если же обратиться к численности пользователей Интернета, то и здесь все будет не так уж просто и гладко. В Японии насчитывается порядка 40 млн. абонентов Интернета, в Европе — немногим более 100 млн., а в США при населении в 300 млн. — около 50 млн. При этом многие из пользователей зарегистрированы по нескольку раз.

Все вышеперечисленное свидетельствует о том, что и в самых развитых государствах продолжает существовать сильный традиционный сектор как в хозяйственно-экономическом, так и идейно-политическом плане, который скорее связан с комплексом воззрений XX века. Технологическая вооруженность и уровень образования в Японии не мешает большей части населения функционировать в системе конфуцианско-буддийских координат, чрезвычайно чуждых философским основам, которые проповедуются американским истеблишментом в качестве глобального мирового сознания и при помощи Голливуда, ТВ, а также других средств масс-медиа сводятся в единую подчиненную США пирамиду. Отсюда и важнейший вывод: верхушка японского общества, как политическая, так и финансовая, по-прежнему в основном цементируется традиционалистскими идеологическими ценностями, предопределяя собственный и независимый путь Японии в XXI столетии вне рамок абсолютной зависимости от глобальной политико-идеологической схемы США.

Другое дело, если рассматривать ситуацию с точки зрения унификации научно-технического прогресса. В этом отношении вторая половина ХХ века действительно ближе свела различные типы стран и цивилизаций, хотя отнюдь и не стерла существующие границы. В научно-техническом отношении за последние 30–40 лет Япония занимала как минимум второе место по инновациям и трансформации их в коммерческую сферу, сделав серьезный вклад в построение технотронной цивилизации. Минирадиотехника, транспорт, роботостроение, микроэлементы для компьютеров, телевизоры, миникомпьютеры и другие high-tech в значительной части реализовывались прежде всего на японских островах, а затем расходились по миру, являясь образцом торговой экспансии, в первую очередь для рынков США, и создавая гигантское позитивное сальдо японской внешней торговли. Однако при этом сама Япония чаще всего пользовалась плодами фундаментальных открытий, сделанных в других странах, и оставалась весьма дистанцированной от иудейско-христианской цивилизации единицей.

Движение к унифицированному миру, по утверждениям большинства экономистов и политологов, обеспечивалось прежде всего через концентрацию и интернационализацию капитала. Все выглядит именно так, если заниматься привычным анализом, используя апробированную методологию и производя расчеты в долларах.

Между тем, глобализация финансовых рынков была сопряжена со снятием или смягчением национально-государственных ограничений на переливы американского капитала во внешний мир, прежде всего союзный с политико-идеологической точки зрения. Поэтому об интернационализации речь идет только в весьма ограниченных масштабах (где-то не более 20–30 % от всего вывоза капитала).

Вместе с тем именно японский капитал занял в процессе интернационализации довольно заметное место. Действительно, высочайшие темпы роста 50-х-60-х годов и накопление огромных золотовалютных запасов вследствие своей торговой экспансии перевели Японию и японский капитал на второе место в мире и объективно заставляли его двигаться не только во внутреннем строительстве, но и вовне в направлении либерализации как собственной страны, так и сопредельных стран, где он стремился найти себе наиболее эффективное применение. Япония, обладая ограниченными сырьевыми, территориальными и людскими ресурсами, к началу 1970-х гг., по ряду оценок, вышла на уровень 12–14 % от мирового ВВП и, соответственно, контролировала не менее 20 % объема денежной массы несоциалистического мира. В то же время США, сохраняя объемы ВВП на уровне менее 35 % общемировых, отвечали более чем за 50 % денежной массы благодаря контролю мировых валютных потоков через собственный эмиссионный механизм и последовательное обесценение доллара при помощи их неподконтрольной эмиссии. При этом переливы и движение капиталов Япония осуществляла преимущественно через прямые инвестиции в сопредельных географических регионах (АТР и Северо-Восточная Азия) и через портфельные и долговые схемы в США. Подобная ситуация сохранила свои главные черты и на стыке веков, хотя конкретные количественные характеристики заметно изменились, и не в пользу самой Японии, пережившей как минимум два сильнейших финансовых катаклизма (1990 и 1998 гг.).

Итак, Токио прочно занимал с середины 1970-х и до конца 1990-х гг. вторую позицию в мировых финансах, не выходя за рамки определяемой Вашингтоном системы.

Таким образом, имеются все основания констатировать, что сам термин глобализации, используемый разными кругами по-разному, на деле отражает лишь первую стадию этого процесса. Главный строитель, а вернее — создатель общепринятой химеры виртуального порядка, США, занимается, порой даже насильно, пропагандистским выстраиванием "мифов" о едином глобальном мире (миропорядке). В политико-экономическом отношении остальные страны "большой семерки", моделируют линию их политики как в области финансов, так и в развитии своих экономических комплексов при помощи сложного сочетания различных методик: от информационного манипулирования элитами и населением целых стран до выгодного для себя разделения труда и вывоза капитала.

2. ЭВОЛЮЦИЯ ЛИНИИ ТОКИО В ФИНАНСОВО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СФЕРЕ

Финансовая система Японии представляет собой уникальный парадокс. С одной стороны, йена служит одним из столпов мировой валютной системы и движителем "глобальной либерализации", последовательно осуществляемой Вашингтоном и Уолл-стритом после Второй мировой войны. С другой стороны, она же является целевым инструментом реализации чисто национальных целей Японии по расширению собственной зоны контроля и влияния на мировые финансы и мировую экономику, оставаясь практически закрытой для сильного внешнего влияния структурой. Политико-финансовая элита этой страны сконструировала внешне противоречивую, но чрезвычайно выгодную для себя и эластичную систему, опираясь как на бюрократические и законодательные механизмы госрегулирования, так и на исключительно японские схемы формирования и управления элитными группировками на базе традиционных идеологических ориентаций. Именно это и позволяет считать Японию лидером и прародительницей современной так называемой "азиатской" экономической модели, где руководящая роль государства органично сочетается с частной собственностью и рыночной системой, формируя своего рода "нерушимый союз" между высшей бюрократией и крупным капиталом при преобладании государственных интересов, внешней экспансии и патернализме для широких масс населения.

Стержневым элементом такой модели является эмиссионно-денежная политика. Формирование данной системы носило до определенной степени эмпирический характер, когда в послевоенной Японии элита оказалась в положении тотальной подчиненности Вашингтону и установкам американской оккупационной администрации. Но оно также отвечало историческим традициям Японии, выстраивавшей свой государственный механизм на фундаменте конфуцианско-буддийской традиции. В итоге государство в лице центральной бюрократии выполняет три функции: сохраняет социальную стабильность при помощи разветвленной системы патернализма, осуществляет аккумуляцию капиталов (при помощи эмиссии и подавления инфляции) для ускоренного промышленного производства наиболее перспективных по экспортному потенциалу товаров и, наконец, выполняет "охранную" функцию от наиболее опасных внешних соперников, первым среди которых являются, безусловно, США.

В становлении данной модели явственно прослеживаются три важнейших этапа, без краткого анализа которых невозможно определить сегодняшний подход японского истеблишмента к перспективе переформирования мировой финансовой системы.

Первый этап соответствовал периоду послевоенной реконструкции Японии с 1945 года до начала 70-х гг. Поражение во Второй мировой войне привело к расчленению крупнейших японских корпораций — дзайбацу, финансовому и экономическому хаосу, установлению оккупационного управления американской администрации, что, казалось бы, должно было неминуемо привести к тотальному контролю со стороны США за государственной машиной и переходу основных (ключевых) имущественных фондов в руки американских банков и сверхкорпораций. Однако ни того, ни другого не произошло.

Назначенное американцами японское правительство, внешне принимая все распоряжения оккупантов, методично возрождало сложнейшую бюрократическую систему, которая воспрещала любое реальное проникновение и функционирование американских фирм на территории Японии. Более того, японский истеблишмент изощренно стал пользоваться "советско-коммунистической угрозой" как жупелом для выдавливания политических и финансовых уступок со стороны Вашингтона. Сначала — как внутриполитической угрозы, а затем — совместной борьбы с той же "красной угрозой" в Азии, в результате чего Япония получила огромные долларовые субсидии в ходе корейской и вьетнамской войн.

Сразу во второй половине 40-х годов сохранившейся японской элитой была выработана и навязана американской администрации система "активной промышленной политики" для восполнения "пробелов рынка" и "сохранения социальной стабильности". В частности, американская администрация направляла финансовые и товарные инъекции для инициирования роста производства в черной металлургии, угледобыче, электроэнергетике, текстильной промышленности и морском транспорте, не получая ничего взамен в плане законодательных и исполнительных решений. В 1947 году отмечалось энергичное расширение воспроизводства, для чего — и это центральный элемент — использовался в самых активных формах эмиссионный механизм. Субсидирование предприятий по всему фронту вело к растущему бюджетному дефициту, который перераспределялся вновь воссоздаваемым блоком "дзайбацу". Причем в силу столь масштабного развития возникало огромное перенапряжение финансовой системы, не устраивавшее США. Вашингтон потребовал ликвидировать дефицит бюджета Японии со снижением уровня монетизации экономики, результатом чего должен был стать демонтаж или ослабление восстанавливаемых японских финансово-промышленных групп с расчисткой плацдарма для американского капитала в Японии.

В свете этого оккупационные власти ввели так называемую "линию Доджа" (жесткая стабилизация) и привязку в апреле 1949 года обменного курса йены к доллару США (360 йен за доллар). Окрепшее японское правительство приняло общую схему со стороны США, тем более что считало целесообразным поддерживать лишь самые перспективные предприятия, а в реальном плане усилило бюрократическую казуистику, укрепило административный контроль за "необратимостью" йены (вывоз капитала) и стало энергично скрывать эмиссионный процесс при помощи целиком контролируемой банковской системы, ориентации населения на "накопления" и вложения в еще более капиталоемкие производства с более длительным временным циклом оборачиваемости. Особую важность приобрело валютное регулирование, когда в декабре 1949 года контроль над операциями с йеной был передан правительству Японии. В результате был принят закон 228, запрещавший как вывоз национальных денежных знаков за границу, так и прямую конвертацию йены в другие валюты, а также покупку иностранных фондовых ценностей и т. д. Выезжавшим японцам выдавалась необходимая сумма, а закупки техники и технологии частными компаниями проходили только под контролем государственных органов власти. Подобная ситуация существовала до начала 70-х гг., обеспечив японской экономике невиданные темпы роста.

Так формировалась "японская модель" — модель внешнего подчинения с подобострастными политическими поклонами в адрес США при одновременном тотальном саботировании рекомендаций Вашингтона, особенно в тех случаях, когда они затрагивали наиболее важные элементы — эмиссионные пружины и имущественные вопросы. Конечно же, США вскоре это заметили, но ко второй половине 50-х годов уже мало что могли сделать с укрепившейся японской политической и финансово-экономической системой в обстановке противостояния соцлагерю во главе с СССР. Лучше плохой союзник, чем хороший враг.

Второй этап становления японского подхода обрамляется началом либерализации валютно-финансового контроля Японии и отмиранием Бреттон-Вудской системы. Это период от конца 50-х и до середины 70-х гг. Первое решение было согласованно принято внутри японского истеблишмента (госбюрократия и крупный капитал). О втором позаботились США, которые перемещали центр своей экономической деятельности на эмиссионный выброс долларов и вывоз их за пределы своей территории. Набрав обороты экономического роста и аккумулируя все большие запасы иностранной валюты, Токио стал активнее выступать на международных торгово-финансовых рынках. К 1955 году Япония стала членом Генеральной ассоциации тарифов и торговли (ГАТТ), присоединилась к ряду других международных экономических организаций, а в 1959 году была введена ограниченная обратимость йены в пределах сумм, внесенных в Международный банк реконструкции и развития (МБРР). Наконец, в июле 1960 года правительство позволило иностранным резидентам проводить конвертацию вплоть до биржевых операций. Только в 1964 году был отменен валютный бюджет, и Япония присоединилась к восьмой статье Устава МВФ, что означало введение более полной обратимости йены, хотя вплоть до 1973 года такие ограничения продолжали действовать. В то же время приостановка США в 1960 году конвертации доллара в золото по номиналу и ее окончательная отмена в 1973 году создали совершенно новый простор для реализации японской финансовой мощи.

Формальное присоединение Японии к международным соглашениям не отменило внутренних ограничений — таких, как согласование с правительством прямых иностранных инвестиций, крупных переводов денег за границу, крупных закупок собственности и т. д. Более того, стратегические решения принимались не спонтанно отдельныи крупнейшими корпорациями, а в соответствии с общей целесообразностью повышения эффективности японского материального производства. Такая ситуация сохранялась невзирая на то, что США с конца 60-х гг. давили на Японию в плане "утяжеления йены" и добивались исполнения этих требований, что тем не менее не снижало конкурентоспособности Японии и многомиллиардного дефицита в американо-японской торговле на протяжении всех 70-х годов.

Истеблишмент Японии жестко удерживал оборонительные рубежи во внутренней экономике, но успехи внешнеторговой экспансии явно вскружили голову Токио. Финансовые накопления японских компаний и частных лиц достигли к началу 80-х гг. астрономических объемов. Соответственно, перед элитами Японии впервые встал вопрос об их использовании: либо для следующего рывка во внутреннем развитии, либо вовне. И этот вопрос был решен не в пользу внутреннего стимулирования новых отраслей, а в пользу выхода на мировые финансовые рынки и приобретения иностранной собственности, прежде всего на рынке США.

Именно к этому и подталкивали США Японию, поскольку прекрасно осознавали свое преимущество в финансовых манипуляциях. Либерализация созрела в качестве "внешнего броска" японского капитала. А в этом и заключалась "западня", куда политико-финансовая верхушка США усиленно заталкивала своих японских "партнеров" как путем стимулирования мифов о привлекательности американского фондового рынка, так и посредством преувеличения реальной "мощи" самих японских финансово-промышленных структур.

Фактически с начала 80-х годов начинается третий этап развития японской йены с переходом ее на статус международной валюты. Данный период оказывается наиболее трудным и испещренным кризисными явлениями, которые в серьезной мере остановили мощное технологическое продвижение Японии к неформальному лидерству в развитом промышленном мире. Токио под давлением США принял ряд стратегических решений в либерализационном ключе, итог которых оказался плачевным. Именно в 80-х годах, во время президентства Рейгана, при относительном "утяжелении" доллара, были сняты все препятствия для операций японского капитала на иностранных фондовых рынках и с зарубежной недвижимостью.

Принятый в 1980 году закон о валютных сделках отменил контроль за валютными операциями японских фирм и банков. Затем были сняты ограничения на выпуск корпоративных бумаг и расширен доступ иностранных компаний на японский рынок. Отказ государства от регулирующих функций привел к тому, что японские банки и финансовые структуры стали ориентироваться на краткосрочную прибыль в спекулятивных операциях, что и обусловило неудержимый рост индекса Nikkey вплоть до 39 000 единиц и выше. Привлечение средств на рынок ценных бумаг шло скачкообразно: от 29 трлн. йен в первой половине 80-х гг. до 70 трлн. йен в 1989 году. В этой накачке активнейшая роль принадлежала и американским грандам спекулятивного капитала.

Между тем экспорт японского капитала достиг в этот период небывалых масштабов. К 1990 году японцы вполне легально вывезли из страны капитал на общую сумму 311 млрд. долл., причем на долю США пришлось 136 млрд. долл., из которых львиная часть ушла на закупку облигаций и других ценных бумаг.

Выход совокупной цены корпоративных обязательств, недвижимости и земли на нереально высокий уровень не мог быть длительным даже при 5–6 % ежегодного прироста в материальном секторе экономики. По расчетам российского исследователя И.Лебедевой, если в начале 80-х годов на развитие материального сектора уходило порядка 60 % привлеченных средств, то во второй половине — лишь 16 %. Отсюда и "прокол" мыльного пузыря в 1990 году.

Между тем реальной "иголкой" послужила целевая деятельность крупнейших американских спекулянтов. Именно они начали "сброс" акций на токийской бирже 2 апреля 1990 года. Один из них свидетельствовал одному из авторов этой статьи, что удар наносился сначала в Японии, а затем ускорялся понижением индексов в США, а также цен на американскую недвижимость. В совокупности это позволило безболезненно изъять десятки миллиардов долларов, принадлежавших японским крупнейшим структурам, одновременно сбрасывая излишнее давление на доллар.

В рамках американской по происхождению мировой финансовой и экономической политики Япония просто обязана была превратиться в экспортера капитала, ибо политика "открытости", навязанная США десяткам стран как раз и состоит в том, чтобы впускать реальный чужой капитал в свою экономику и вкладывать свой дутый доллар в чужую экономику. С другой стороны, политика США в отношении Японии в период 80-х-90-х годов — далеко не то же самое, что их политика в отношение России десятилетием позже.

Конечно, США побуждали Японию проводить политику снижения темпов роста. Но при этом они подрывали и собственную экономику. А если с американской точки зрения динамизация экономики Японии становилась необходимой для динамизации мировой экономической конъюнктуры, то США, как известно, начинали требовать от Японии обратных шагов. И такое происходило неоднократно. Но все же результатом влияния США на экономическую политику Японии, начиная по крайней мере с 1980 года, является существенная степень снижения ее эффективности.

Еще в 1982 году передача Японией финансовых ресурсов внешнему миру имела ограниченный характер. Ее скачкообразный рост пришелся на 1983–1985 гг., и в целом за 1982–1992 гг. она составила 518 млрд. долл. Чистый экспорт капитала (который отчасти обеспечивался реэкспортом притекавших дивидендов и процентных платежей) составил за эти же годы 650 млрд. долл. При этом ресурсы передавались Японией в основном Соединенным Штатам.

К 1987 году Япония лидировала среди держателей американских правительственных облигаций (46 % от общего объема), а японские компании приобрели заметные позиции в экономике США. Возможность же экспансии ТНК США в экономику Японии в первой половине 80-х годов до известной степени блокировалась дефицитом капитала в США, а после 1986 года — резким подорожанием йены. Кроме того, низкая прибыльность японских компаний, работавших в ситуации заемного перебора, делала их акции малопривлекательными для американских инвесторов. Тем не менее японская экономическая элита после кризиса 1990 года быстро поняла, что постбреттон-вудский мир — это опасное место, а глобализация на практике означает поедание сильными слабых. Поэтому она выстроила многослойную оборону против западных конкурентов.

Первую линию обороны составляет сама структура японской экономики и, прежде всего, японских ФПГ (основанная на принципе перекрестного владения акциями или концентрации пакетов акций нефинансовых компаний в головные для ФПГ, очень крупные и устойчивые банки).

Вторая линия обороны — высокая конкурентоспособность японской промышленности. Затраты на расширение производства, характерные для периода 60-х и 70-х годов, были замещены в большей своей части затратами на повышение уровня конкурентоспособности. Огромные мощности, либо лишние в условиях депрессивной мировой экономики 80-х годов, либо не обеспечивающие должного уровня конкурентоспособности, были попросту уничтожены.

Повышение уровня конкурентоспособности позволило создать третью линию обороны в виде завышенного курса йены. В 1994 году ("Statistical Abstract of the United States", 1996, р.835) курс завышал покупательную силу йены в 1,78 раза. Соответственно стоимость всех активов в долларах завышалась в 1,78 раза. Примерно таково же положение и сегодня.

В США во второй половине 90-х годов стоимость акций стратегических компаний переоценивалась фондовым рынком в среднем в 1,5–2 раза. Тем самым они были довольно эффективно защищены от перехода в руки иностранных собственников. В Японии та же цель (как в США в первой половине 80-х годов) достигалась и достигается завышением курса йены. В России же, как известно, ситуация обратная. Курс рубля занижен в 5 раз, рынок ценных бумаг либерализован, они ничего не стоят, бери, приходи и скупай российские компании.

Четвертую линию обороны японской экономики от иностранного вторжения образует политика высокого уровня деньгонасыщенности экономики.

Если в США соотношение агрегата М1 (наличные плюс деньги на расчетных счетах) и ВВП составляло в конце 80-х-начале 90-х годов 14 %, то в Японии — 29 %, а при счете в долларах по курсу — 1 трлн. В результате возникала парадоксальная ситуация — при существенно меньших, чем в США, размерах экономики, масса денег в обращении в Японии при расчете по курсу доллара превышала таковую в США. Приблизительно таким же было положение и в конце 90-х годов. Как раз сочетание высокой степени деньгонасыщенности экономики, низких процентных ставок и низкой инфляции может быть названо одним из экономических чудес Японии. Примерно так же обстоит дело и в ряде других восточноазиатских стран, и в Китае.

Именно потому, что экономика Японии высоко монетаризована, а курс йены завышен, положение на финансовых рынках Японии очень слабо зависит от того, что происходит с обращающимися во внешнем мире йенами, хотя в долларовом исчислении сумма их довольно значительна — несколько сот миллиардов долларов.

Обилие денег в обращении, высокая склонность к сбережениям и постоянное низкопроцентное кредитование Банком Японии кредитных учреждений имеют следствием дешевизну кредитов и огромную величину совокупных активов японских банков, а при высокой степени концентрации банковского капитала — и огромные величины банковских активов. Активы 8–9 японских "банковских бегемотов", даже если считать по паритету покупательной способности йены, составляют несколько триллионов долларов.

Фактически именно Япония первой создала банковскую систему в варианте, соответствующем потребностям эпохи глобализации. И США и Западная Европа подтянулись к японскому уровню лишь во второй половине 90-х годов.

Наличие сверхмощных банков, контролирующих экономику, в огромной степени затрудняет решение задач десубъективизации экономики Японии, ее растворения в мировой экономике. Это еще одна линия обороны японской экономики против возможной агрессии соседей по планете.

Потенциал экономики Японии повышается еще за счет одного ее специфического свойства — низкого уровня прибыльности: валовой доход велик, а прибыль — нет. Так, в 1993 году валовой доход 149 японских нефинансовых корпораций, относящихся к категории 500 крупнейших в мире, составлял 38 % от валового дохода всех корпораций этой категории, а прибыль — только 9 %. Аналогичные показатели для корпораций США, входящих в число 500 крупнейших в мире, — 29 % и 50 % соответственно. Низкая прибыльность делает корпорации Японии непривлекательными с точки зрения "потенциальных захватчиков", любящих высокоприбыльные предприятия (а именно таковы американские "инвесторы").

С появлением спекулятивных фондов стало ясно, что даже японская йена может стать объектом атаки на понижение. Реагируя на это обстоятельство, Банк Японии увеличил валютные резервы (без резервов в золоте) с 27 млрд. долл. в 1990 году до 223 млрд. долл. в 1997 году. Валютные резервы Японии, таким образом, сопоставимы с суммарными валютными резервами Германии, Великобритании, Франции, Италии, Канады и Австралии.

Экономика Японии как бы открыта, но благодаря своим внутренним свойствам в то же время является частично закрытой экономикой. В общем, американцам не удалось пока что откупорить японскую банку и съесть ее содержимое. Однако их усилия по "либерализации" экономики Японии не пропали втуне. Главное их достижение состоит в том, что экономику Японии удалось приостановить и по темпам абсолютного роста, и по их качественному, технологическому содержанию. Причиной тому послужили:

— экспорт капитала в разных формах на базе положительного сальдо по товарному экспорту и импорту вместо того, чтобы в соответствии с размерами этого сальдо увеличивать импорт необходимого экономике сырья и материалов и, соответственно, увеличивать производство для внутреннего рынка и на массовое потребление, уровень которого для Запада уникально низок (практически он сравним с российским в 1996 году, если отбросить затраты, связанные с автомобилем, и затраты на электронные погремушки);

— гипертрофия финансовых рынков в условиях их "либерализации" и наличия освободившихся в результате отказа от стратегии роста денежных ресурсов.

В конце 1989 года суммарная капитализация фондового рынка Японии составила 4102 млрд. долл. (рост в 10 с лишним раз после 1980 года) против 3027 млрд. долл. в США, 823 млрд. долл. в Англии, 362 млрд. долл. в Германии, 339 млрд. долл. во Франции (Д.Дэниелс, Л.Радеба. Международный бизнес.// М.: Дело Лтд., 1994, с.300). В 1990 году показатель капитализации фондового рынка Японии сократился на 40 %(!). Результатом было прекращение роста промышленности в 1991 году и снижение промышленного производства в 1992 году на 8 %.

Во второй половине 80-х годов примерно утроились цены на недвижимость и землю в самой Японии. Это также имело сугубо негативное влияние на динамику ее экономики. Япония, конечно же, нуждалась в программе развития и повышения благосостояния, вроде той, что отражена в известном докладе Миядзавы (середина 80-х годов). Вместо этого она получила "либерализацию", сопровождающуюся непрерывным структурным ослаблением экономики, и в том числе ее ядра — гордости Японии — банковской системы.

Итогом либерализационных мер стало создание почвы для второго краха фондового рынка 1998 года. Ослабленная японская финансовая система оказалась готовой жертвой для массированного наступления американских финансовых суперструктур. Оно разворачивалось, как известно, последовательно, с организацией обвалов в Южной Корее, в Индонезии, на Филиппинах, в Таиланде. Цепочку завершал сброс японского фондового индекса. Опустошение и грабеж азиатских рынков были приостановлены только благодаря вмешательству КНР, правительство которой выделила сразу до 20 млрд. долл. для поддержания Гонконгской биржи.

Нормальный уровень промышленного производства Японии восстановился лишь в феврале 2000 года, когда сравнительно с уровнем февраля 1999 года он вырос на 8 %.

В 1993 году в числе 10 крупнейших банков мира было 6 японских, а вообще на долю японских банков приходилась половина активов 500 крупнейших банков мира (а если считать по паритету покупательной способности, то треть). Тем не менее, американцы после ряда крупных слияний практически вытеснили японские банки из первой десятки. Причина этого в том, что последние работают в условиях низкопроцентной системы и небольших размеров прибыли. Это автоматически делает их особенно уязвимыми в неблагоприятной финансово-экономической обстановке с повышенным банкротным потенциалом. Пока экономика Япония росла, как это было до 1989 года, эти дефекты японских банков слабо ощущались, и они располагали даже потенциалом внешнеэкономической экспансии. Но после краха фондового рынка в 1990 году и стагнации экономики положение резко изменилось.

Когда в ноябре 1997 года потерпела крах "Yashmaiti securites", четвертая в стране компания по операциям с ценными бумагами, финансовый рынок был спасен от крупных неприятностей только за счет выделения государством средств для компенсации потерь клиентам фирмы.

Однако Япония в качестве члена ВТО подписала в декабре 1997 года соглашение о либерализации рынка финансовых услуг, которое предусматривало введение наднационального режима на внутренних рынках членов ВТО для иностранных банков и финансовых учреждений(!). Причем без согласия Японии это соглашение было бы невозможно. Соглашение должно было вступить в действие после ратификации национальными парламентами стран-участниц с 1 декабря 1999 года и предусматривало снятие ограничений с иностранных участников национальных рынков в течение 6 лет. И это — на фоне только что рухнувшей "Yashmaiti securites", остающихся мрачными экономических перспектив и около 200 млрд. долл. "плохих" долгов у японских банков.

Надо сказать, что подобное соглашение вполне соответствовало интересам Министерства финансов США, которое еще в начале 90-х годов составило список "грехов" Японии по части недостаточной либерализации банковской сферы (Д.Дэниелс, Л.Радеба… Международный бизнес.// М.: Дело Лтд., 1994, с. 309–310), — и это при том, что кредитная система самих США вовсе не являлась образцом либерализации, хотя бы потому, что в ней имелась группа привилегированных инвестиционных банков.

Стремясь выполнить соглашение о либерализации кредитной системы досрочно, правительство Рютари Хасимото (то самое, которое вновь подняло в стране шум по поводу Курильских островов, не лишенный отвлекающего характера) составило "амбициозный" план либерализации кредитной системы Японии в 2001 году.

Реально это был план выдачи с головой японской кредитной системы американским конкурентам (в то время спешно ликвидировавшим зоны уязвимости своей банковской системы). США в 1999–2000 гг. требовали дальнейшей либерализации банковского сектора. Ее последствия будут следующими. Во-первых, японские банки, конечно, окажутся сильно потеснены на внутреннем рынке внешними конкурентами. Во-вторых, в течение переходного периода последние, пока процентные ставки на японском рынке будут низкими, работая в национальном режиме, получат возможность выбрасывать деньги из Японии на внешний рынок (где процентные ставки выше), что легко и быстро позволит раз и навсегда решить проблему положительного платежного баланса Японии. Он станет отрицательным. Соответственно, и это в-третьих, уровень процентных ставок в Японии быстро поднимется до среднемирового. Японская промышленность, работающая в режиме заемного перебора, то есть в расчете на регулярный приток дешевых кредитных ресурсов, быстро приобретет крупный банкротный потенциал. Условно-предельный вариант развития событий — полная дезорганизация. Впрочем, план форсированной либерализации (но не план либерализации) кредитной системы Японии был отставлен ввиду кризиса 1998–1999 гг.

3. ЙЕНА И ПЕРСПЕКТИВА РАСПАДА МИРОВОЙ ВАЛЮТНОЙ СИСТЕМЫ

Итак, пока что Япония сохраняет систему завышенного курса йены и заниженных процентных ставок, кредитные средства текут в промышленность, она непрерывно вкладывает деньги в повышение конкурентоспособности, сохраняется положительное внешнеторговое сальдо. Реализация плана либерализации японской кредитной системы в соответствии с первоначальными наметками уже к 2010 году покончит с японским чудом. Но пока японский конкурент жив, а десять лет в наших условиях — большое время.

И возможно, что долларовая система лопнет раньше, чем либерализация разрушит японскую экономическую систему. Шансы Японии — в мировом экономическом крахе и в саморазрушении американской политической системы (в условиях роста политического влияния небелого населения — соответственно, с подрывом международных позиций американской экономической элиты).

Даже если бы существующее положение в основном сохранилось, но Японии удалось бы продержаться в качестве автономного экономического субъекта до 2010 года, то после этого временного рубежа натиск китайской экономической элиты на позиции белых экономических элит заставит их забыть о Японии.

США, конечно, никогда всерьез не собирались заменить долларом прочие валюты, если, конечно, не иметь в виду ситуации, когда в США — одни доллары, а за пределами США — другие. В самом деле, коль скоро доллары приняты в стране "Х" в качестве законного платежного средства, и любой банк может перебрасывать долларовые вклады на расчетные счета, тогда на каждые 100 млрд. долл., находящихся в обращении за пределами США, банки генерируют 100–200 млрд. безналичных долларов. В этой ситуации, когда рынок долларов в США не отделен от рынка долларов за их пределами, управление экономикой США средствами денежно-кредитной политики, то есть излюбленными монетаристскими средствами, станет невозможным.

Верхушка экономической элиты США в принципе может позволить "убить" экономику США, но лишь при том условии, что она твердо обеспечит себе доминирующие позиции в мировых активах. Пока что она этого не достигла, а с учетом китайского фактора — есть уверенность, что никогда и не достигнет.

Характер ситуации допускает следующие стратегии в рамках политики сохранения США как ведущего финансового центра, или хотя бы его значительной части.

Консервативный вариант. Возобновляется выпуск высокопроцентных государственных облигаций. Доллар делается дорогим. Госдолг увеличивается за 10 лет в реальном исчислении вдвое. Либерализуется мировая кредитная сфера (в соответствии с решениями ВТО от декабря 1997 года). Полностью "американизируется" кредитный рынок Латинской Америки, а при наличии возможности — других развивающихся и новых рыночных стран. Постепенно нормализуется фондовый рынок, если необходимо — при господдержке. Проводится стратегия дешевой нефти (что предполагает определенный комплекс политических мер).

Активы доверительных фондов постепенно освобождаются от сомнительных бумаг, то есть оздоровляются.

Затем инициируется мощная инфляционная волна.

США отделываются от долларовых обязательств, госдолг обнуляется. Все начинается сначала.

Радикальный вариант. "Фокус" с инфляционной волной, несмотря на возможные потери, проделывается уже в ближайшем будущем.

Если иметь в виду рост влияния китайского экономического и финансового фактора, то этот вариант, с точки зрения перспектив доллара, предпочтителен уже сегодня.

Консервативный вариант может быть соединен со стратегией формирования локальной долларовой зоны в составе Латинской Америки и Африки южнее Сахары, а, возможно, России или ее отдельных частей. Эта идея проявляется (применительно к варианту без России) в рядах республиканцев. При совмещении стратегии локализации долларовой сферы со стратегией полной долларизации всех экономик долларовой сферы значительная часть обращающихся вне США долларов может быть связана долларизующимися экономиками. Стратегия локализации долларовой сферы и полной долларизации может быть также совмещена со стратегией умеренного обесценения доллара с целью частичной "отвязки" от долларовых обязательств и реального сокращения внешней по отношению к США долларовой массы. Естественный кандидат на участие в долларовой сфере — Россия с ее глубоко долларизованной экономикой. Однако с политической точки зрения здесь многое не ясно уже потому, что главный сосед России — Китай.

В случае принятия США стратегии локализации долларовой сферы, хотя бы и в плавном варианте, очень вероятно, что в конце концов восстановится система привязки национальных валют к золоту или золоту и серебру (возможность этого рассматривалась еще в начале президентства Рейгана), аналогичная принятой в Бреттон-Вудсе, или к специальным расчетным деньгам (в соответствии с предложением Кейнса в Бреттон-Вудсе), заменяющим золото и все остальные международные средства ликвидности (типа переводного рубля СЭВ).

При наличии евро-сферы и локализованной долларовой сферы автоматически проявится тенденция к формированию йенового блока, или блока валют с ведущей ролью йены в международных расчетах.

Локализация долларовой сферы автоматически приведет к восстановлению полноты экономического суверенитета Японии, результатом чего будет рост целенаправленного экспорта японского капитала и в связи с этим — постепенный рост влияния Японии на мировую экономику. То есть вновь проявится тенденция к созданию Японией экономической империи. В варианте "фокус" Япония понесет крупные потери в результате обесценения долларовой составляющей ее валютных и номинированных в долларах займов, резервов и кредитов, опережающего роста цен на энергоносители и продовольствие, а также неблагоприятного влияния "фокуса" на мировую экономическую конъюнктуру и экспорт Японии.

Основная проблема, перед которой окажется Япония в условиях "фокуса", — это обеспечение стабильности банковской системы. Данная задача будет решаться тем легче, чем большей окажется "отвязка" японской экономической и финансовой политики от американских влияний.

Поскольку степень интеграции экономики Японии с внешней экономической средой выше, чем в период инфляции 70-х годов, адаптация к "фокусу" обойдется Японии дороже, чем адаптация к аналогичным процессам в мировой экономике в конце 70-х-начале 80-х годов.

В этих условиях возможности укрепления позиций йены в качестве резервной валюты и мирового платежного средства будут ограниченными.

При любых метаморфозах в мировой экономике, связанных с обвалом доллара, а равно и его плавным обесценением, Япония заинтересована не столько в расширении объемов использования йены как резервной валюты и международного платежного средства, сколько в сохранении завышенного курса йены при достаточном уровне конкурентоспособности — что автоматически создает предпосылки для продолжения политики экономической экспансии в условиях относительно высокой защищенности активов самой Японии от спекулятивных захватов. Еще более Япония заинтересована в восстановлении полноты экономического суверенитета.

В этом же, по сути, заинтересована и Россия. Но в России с колониальной психологией эта заинтересованность пока не ощущается. В Японии дело обстоит иначе.

В отдаленной перспективе Япония в состоянии доставить очень крупные неприятности доллару, но лишь при условии восстановления полноты экономического суверенитета в блоке с Китаем. С позиций экономической массы (а здесь соотношение Японии против США плюс Евросоюз — 1:4) Япония не может претендовать на то, чтобы занять в мировой экономике место США. Йена же соответственно не может претендовать на то, чтобы играть нынешнюю роль доллара. Да Япония в этом и не заинтересована, ибо из положения йены в качестве мировой валюты можно извлечь пользу только при наличии мощного военного аппарата и способности политического диктата. И в прошлом, в лучшие для Японии времена, ее планы не шли дальше "зоны сопроцветания" в Восточной Азии.

Сегодня Япония заинтересована прежде всего в том, чтобы избавиться от американской опеки, получить возможность формировать экономический курс в соответствии с собственными возможностями, потребностями и условиями. Все остальное — потом. Танако, сторонник блока с Китаем и разрыва с США, не случайно пришел к власти в Японии в эпоху ослабления доллара. Новое ослабление доллара породит почти наверняка нового Танаку.

В условиях крупного кризиса доллара Япония наверняка вернет себе полный экономический суверенитет, и на этот раз навсегда.

ВЫВОДЫ:

— США запутали весь мир в финансовую паутину и сами в ней запутались.

— Реального роста ВВП в расчете на душу населения в США давно нет.

— Нет и настоящей военной мощи, как показала Югославская война.

— Так или иначе, но мировая роль доллара будет падать.

— В долгосрочном плане доллар могла бы спасти новая крупная мировая война (в ядерном варианте), при условии, что США останутся от нее в стороне. Но при современном положении вещей такой вариант исключен.

— С течением времени, по-видимому, проявится тенденция к формированию скоординированных валютно-финансовых систем и "валютных пар" в виде доллара-евро и йены-юаня. В случае "фокуса" этот процесс не заставит себя ждать. Между тем для появления унифицированного эмиссионного глобального механизма в ближайшей перспективе (10–15 лет) почвы не имеется, поскольку региональные международные единицы будут теснить доллар, сокращая финансовую и политическую роль США.

ГЛАВА ХI

ФИНАНСОВАЯ СТРАТЕГИЯ КИТАЯ

Страна может претендовать на роль центра мировой экономической и финансовой системы только в том случае, если она располагает для этого необходимыми предпосылками в виде достаточно крупной и конкурентоспособной экономики. Если ее доля в мировом промышленном производстве падает и, тем более, если падает ее конкурентоспособность, то, соответственно, потенциал ее лидирования в экономической и финансовой области сокращается. Именно таково сегодня положение США. Они еще лидер, но потенциал их лидирования сокращается. КНР еще не лидер, но потенциал лидирования КНР возрастает. Китай с его гигантской экономической массой играет сегодня в мировой экономике примерно такую же роль, какую США играли 100 лет назад, а США — роль тогдашней Англии, окруженной роем подданных и сателлитов, но теряющей конкурентоспособность. Совпадение даже в мелочах. США тогда импортировали в крупных размерах производственный по назначению капитал, и КНР тоже его импортирует. США тогда сидели за тарифным барьером, и современный Китай также активно регулирует свою внешнюю торговлю.

Сегодня все прогнозы сходятся на том, что к 2020 году Китай станет ведущей силой на мировом экономическом и политическом Олимпе. А это значит, что центр мировой экономики, как это было между VI и XVI веками, вновь окажется в долине реки Янцзы. Многим такая возможность представляется еще нереальной. Однако все предпосылки для ее реализации налицо.

1. КИТАЙСКИЙ ВАРИАНТ ФИНАНСОВОЙ СИСТЕМЫ ВОСТОЧНО-АЗИАТСКОГО ТИПА — МОЩНЫЙ УСКОРИТЕЛЬ ЭКОНОМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ КНР

Российская финансовая система, сконструированная по рецептам МВФ, принципиально в состоянии решать лишь ограниченное число задач: обеспечивать свободное перемещение капитала через экономическую границу, в том числе так называемых краткосрочных инвестиций, минимизировать монетарную инфляцию и балансировать бюджет на основе цепи международных займов. Почему это так — отчасти будет ясно из нижеизложенного.

Задачи, на решение которых в первую очередь ориентирована финансовая система Китая, — другие.

Во-первых, это обеспечение экономики финансовыми ресурсами для развития за счет внутренних источников.

Во-вторых, это создание достаточно эффективного режима работы кредитной системы, делающего возможным эффективную абсорбцию свободных денежных средств и их перераспределение в интересах реального сектора.

В России кредитная система практически неспособна финансировать капиталовложения не только в основные, но даже и в оборотные фонды (бескредитный капитализм). В Китае она обладает такой способностью в высшей степени.

В России, соответственно, практически невозможно ныне развитие частного сектора на базе его кредитования (его питают "приватизациями"). В Китае он вполне может развиваться на кредитной базе, и, как показывает опыт, развиваться очень эффективно.

В-третьих, финансовая система сконструирована таким образом, чтобы обеспечивать высокую эффективность системы внешнеэкономических взаимодействий КНР. Возможность крупномасштабных утечек капитала из страны исключена, и вместе с тем созданы финансовые предпосылки для того, чтобы китайская экономика могла эффективно абсорбировать свободные капиталы, обращающиеся на мировом рынке.

Важный момент — и юань, и гонконгский доллар эффективно защищены. Возможность управления курсом юаня извне исключена, гонконгского доллара — практически исключена.

К политике инфляционного стимулирования развития экономики в КНР прибегали дважды: в 1986–1988 гг. и в 1992–1994 гг.,- причем это было связано в основном со стремлением ускорить развитие частного сектора за счет предоставления ему дешевых кредитов.

Хотя Китай в довольно широких масштабах прибегал к политике заемного финансирования бюджетной сферы, но политика замены налогов займами, как в России образца 1994 года, и особенно высокопроцентными займами, там не проводилась. В целом проводилась и проводится политика дешевых займов. Затраты на обслуживание госдолга поэтому невелики — меньше 2 % ВВП.

Государство в КНР не вытеснено из сферы финансирования экономики. Но это самая обычная вещь в условиях экономик, решающих задачи модернизации и ускоренного развития.

В целом финансовая система КНР в том виде, какой она имеет в последнее десятилетие, аналогична финансовой системе Японии в 50-е годы и Тайваня и Южной Кореи в 50-е-70-е годы, то есть в тот период, когда эти страны решали задачи модернизации и догоняющего развития. Этот тип финансовой системы, ориентированный на решение задач форсированного экономического развития, поэтому может быть назван дальневосточным. США вынудили сначала Японию, а затем и Южную Корею с Тайванем отойти от этого варианта финансовой и, соответственно, экономической политики (вторая половина 80-х- начало 90-х годов) именно по той причине, что он делает возможным "чрезмерно" быстрое развитие и рост конкурентоспособности. Его характерные черты:

— средний уровень налоговой нагрузки на экономику, а также варьирующий в зависимости от уровня развития и конкурентоспособности экономики уровень таможенных тарифов;

— регулируемая валютная система;

— повышенный уровень насыщенности экономики деньгами;

— значительные размеры накоплений физических лиц и крупные масштабы в связи с этим притока финансовых ресурсов в кредитный сектор, его быстрое развитие и быстрое приобретение им способности кредитного финансирования развития экономики;

— крупные масштабы заемного финансирования предприятий, "заемный перебор" как обычное явление;

— многоканальная система финансирования государственных расходов, несводимость финансирования государственных расходов к бюджетной системе;

— многоканальная система государственного финансирования капиталовложений и крупная роль в качестве инвестора госсектора;

— средний, а в начале модернизационного процесса низкий уровень затрат на социальные нужды;

— высокий уровень цен на активы (как результат способности кредитной системы прокредитовать спрос на активы);

— сравнительно высокий уровень регулируемости системы цен и наличие в системе цен крупного ценового ядра жесткости;

— как общий результат — низкий уровень инфляции в условиях высокой деньгонасыщенности экономики, что весьма благоприятно для развития.

Китайский вариант дальневосточного типа финансовой системы характеризуется следующими основными особенностями:

— повышенный удельный вес госсектора в финансировании капиталовложений;

— значительные вариации системы цен по горизонтали в связи с огромными размерами страны и разнообразием местных условий;

— в связи с последним условием — наличие сильных локальных вариаций финансовой и соответственно экономической политики.

Эта особенность китайской финансовой и экономической политики делает возможной эффективную адаптацию экономики к локальным факторам, и на этой основе способствует повышению ее эффективности и динамического потенциала.

Однако при низкой степени культурно-политической интегрированности государства она, конечно, может вести к нарастанию дезинтеграционных тенденций и снижению способности экономики реагировать на конъюнктурообразующие факторы, действующие в пределах всего экономического пространства. В Китае до сих пор поддерживался докритический уровень культурно-политической интегрированности страны, препятствующий такого рода развитию событий, и есть достаточные основания полагать, что в фазе экономического роста так же дело будет обстоять и в дальнейшем.

В Китае все помнят, что китайцев слишком много, и уже поэтому иждивенческие настроения и расчеты на "международное сообщество" там не могут даже в локальных масштабах получить такого развития, как в России. Понимают там и то, что Китай не может влиться в международное сообщество — международное сообщество просто слишком мало для Китая, и у него только один путь — эффективно хозяйствовать самому, чего не хочет понять русская элита и руководство во главе с В.В.Путиным.

Задача либерализации финансовой политики как таковая исходит формально из принципа адаптации финансовой политики преимущественно к интересам краткосрочных инвесторов, которых в прошлом было принято именовать спекулянтами, а потому перед Китаем не стоит. В китайском предпринимательском сообществе слишком много людей, знающих что почем, что работает, а что не работает. Однако с течением времени финансовая система Китая и, прежде всего, его кредитная система будут постепенно либерализовываться — в той мере, в какой этого будет требовать экономическая обстановка. В этом отношении Китай с лагом примерно в 40 лет повторяет экономическую эволюцию Тайваня. Завершится этот процесс, как на Тайване, созданием мощных фондовых рынков, аналогичных по своей эффективности Гонконгскому фондовому рынку, но многократно превосходящих его по объему операций. До этого, конечно, еще далеко. Но уже после воссоединения Тайваня способность Китая оказывать влияние на процессы, протекающие на фондовых рынках Юго-Восточной Азии будет, вероятно, сравнима с таковой способностью фондовых рынков США.

2. ОСНОВЫ КИТАЙСКОЙ ФИНАНСОВОЙ МОЩИ

Общее правило таково: сначала создается эффективная денежная система, состояние которой не лимитирует развитие экономики и, тем более, не может являться причиной кризисов, затем на ее базе — эффективная и мощная кредитная система, затем на базе кредитной системы — эффективные и мощные фондовые рынки, после чего при наличии достаточно сильной валюты национальная система перераспределения финансовых ресурсов в рамках национальных границ превращается в фактор, имеющий глобальное значение, а при наличии особо благоприятных условий — в ядро мировой финансовой системы, как это произошло с финансовой системой США.

Финансовая система КНР (без Гонконга и Тайваня) находится в начале третьей фазы развития. Предыдущие фазы успешно пройдены, причем уже во второй фазе Китаю (повторяя в этом отношении опыт Тайваня, но во много больших масштабах) удалось создать эффективно работающую в рыночном режиме сверхмощную кредитную систему (см. табл.1, стр.286). Китайские достижения становятся особенно очевидными, если сравнить положение с развитием денежно-кредитной системы в Китае и в России.

В России кредитная система настолько слаба и настолько оторвана от реального сектора, что она не в состоянии обеспечить предприятия даже деньгами на расчетных счетах — их в начале 2000 года было примерно в 3 раза меньше нормы.

Валовые размеры краткосрочного кредитования в Российской Федерации ничтожны, средне- и долгосрочное кредитование практически отсутствует. В КНР же общая масса кредитов больше 3 млрд. долл., а средне- и долгосрочных — немногим менее 1 млрд. долл., если иметь в виду только кредиты экономике.

Огромные размеры кредитных ресурсов делают возможным быстрое развитие частного сектора (акционерные компании и индивидуалы).

В России частный сектор получил почти все свои капиталы даром, под предполагаемую эффективность, и пока что ничего, кроме способности их проедать, не продемонстрировал.

В Китае частный сектор получил почти все свои капиталы под обязательство доказать свою эффективность отработкой кредита, получаемого под реальный, положительный процент. Это помимо прочего "включило" механизм отбора предпринимателей и менеджеров: те, кто сумели эффективно распорядиться кредитами, пошли в гору, а те, кто не сумел сделать это — выпали из рядов предпринимательского сообщества и, во всяком случае, были "наказаны", но не киллером, а экономикой.

Очень важный момент: иностранный капитал идет в КНР не в последнюю очередь потому, что основанные иностранцами предприятия имеют полную возможность кредитоваться в КНР, что они и делают. По состоянию на конец 1995 года только средне- и долгосрочные кредиты, полученные предприятиями промышленности, которые основали иностранные собственники, составили 161 млрд. юаней (КСЕ, 1996, с.416).

Как бы то ни было, но Китай уже превратился в великую кредитную державу, и еще в 1997 году вклады в китайские банки были сравнимы по величине со вкладами в американские банки за 10 лет до этого.

Эффективный фондовый рынок, то есть рынок, способный адекватно оценивать акции, невозможен без развитой системы кредитного обслуживания экономики, и в том числе — покупателей акций. Такой системы нет в России, но она есть в Китае. Поэтому в России эффективный фондовый рынок в принципе невозможен. В Китае же он возможен не только в Гонконге. Во всяком случае, там необходимые предпосылки для его развития налицо.

3. ВАЛЮТНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ НАСТУПАТЕЛЬНОЙ И ОБОРОНИТЕЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ КИТАЯ НА МИРОВЫХ РЫНКАХ

Эволюция валютной политики Китая примечательным образом копирует эволюцию валютной политики Японии. Иена не претендует на звание полноценного соперника доллара только в силу политической слабости Японии, которая, сталкиваясь с американским нажимом, отступает не только в валютном вопросе, но и в вопросе о либерализации, и эти отступления обошлись ей очень дорого. Юань, по-видимому, в конце концов будет-таки претендовать на то, на что не осмелилась претендовать иена. И на то есть уважительные причины: так, еще в 1980 году, согласно данным, опубликованным Китайским экономическим ежегодником (ниже — КЭЕ), то есть одним из двух основных официальных статистических изданий, в 1986 и 1990 гг. в разделе "ядерная промышленность" продукция военного назначения составила 2116 млн. юаней — при том, что ввиду дешевизны в тот период в КНР энергосырья и практически нулевой стоимости услуг и рабочей силы, паритет покупательной способности юаня в ядерной промышленности КНР в 1980 г. составлял много выше 1 доллара, а стоимость среднего ядерного боеприпаса в этот период не превышала 1 млн. долл.

Что же касается динамики конкурентоспособности экономики Китая, то она также копирует таковую у японской экономики. Китай так же, как и Япония, имеет огромное положительное сальдо в торговле с США, которое в 1999 году достигло примерно 50 млрд. долл. Курс иены, как известно, в течение длительного времени примерно вдвое занижал ее усредненную покупательную способность. Правда, что касается продовольствия, то он ее завышал, а что касается энергоносителей — не занижал.

Курс юаня также занижает его усредненную покупательную способность, причем с 1985 года изменения курса в общем соответствовали изменению покупательной способности.

В 1995 году при курсе 835 юаней за 100 долл. покупательная способность юаня превышала курсовую:

— в среднем по промышленности в 3–4 раза,

— в капитальном строительстве в 4–6 раз,

— в отраслях, производящих рыночные услуги, приблизительно в 10 раз,

— по рыночному сектору экономики в целом в 4–5 раз,

— для бюджетного сектора минимум в 8 раз.

Однако по отраслям, производящим сырье и полуфабрикаты, курс примерно соответствовал покупательной способности юаня.

Существенная особенность политики китайского курсообразования как раз и состоит в том, что курс юаня определяется не "спросом рынка" (то есть на практике не теми, кто хочет вывозить капитал или обменивать юани на доллары), а внутренними ценами на основные виды сырья и полуфабрикатов, какими они установились в процессе работы экономики в рыночном режиме. Здесь надо заметить, что с 1980 года по 1995 год они относительно среднего уровня цен сильно выросли. При том, что заводские цены в отраслях, производящих конечный продукт (машиностроение, производство предметов потребления), если считать по курсу доллара, в 2–4 раза ниже среднемировых цен.

Отрасли, производящие сырье и полуфабрикаты, почти целиком принадлежат государству, и оно в состоянии эффективно контролировать цены на соответствующие товарные группы. В результате даже в отраслях с большим объемом импортной субституции внутренние производители все же контролируют основную часть рынка. Эта структура внутренних цен имеет следующие достоинства:

во-первых, экспортеры работают в чрезвычайно благоприятных условиях, и экспорт стимулируется (что вообще представляет чрезвычайно широко распространенное явление), а собственные производители достаточно хорошо защищены от конкуренции (чем-то вроде 100 % тарифных начислений);

во-вторых, колебания цен на мировом рынке не в состоянии оказать существенное влияние на внутреннюю ценовую ситуацию.

Поэтому курс юаня можно держать стабильным в условиях самых широких колебаний цен на мировом рынке. Если цены на экспортные товары падают, экспортеры, обладая огромным ценовым запасом прочности, могут совершенно спокойно понижать цены и продолжать экспорт. Внутреннего рынка это вообще не касается. Если же цены на импортные товары растут, то либо меняется структура импорта, либо, если товар, на который выросла цена, стратегический, цена которого на внутреннем рынке так или иначе регулируется (например, прокат черных металлов), то внутренние цены остаются постоянными, а рост издержек, связанный с импортом "дорогого" товара, касается только импортера. Естественно, что продолжение импорта будет идти лишь тогда, когда он не оказывает большого влияния на общий уровень его издержек и на уровень прибыли.

Если валютные потоки не регулируются, курс сильно занижает покупательную способность национальной денежной единицы, а доля импорта в покрытии потребности и доля экспорта в производстве велики, то колебания цен мирового рынка всегда переходят в национальную экономику с усилением. В Китае это не имеет места. Экономическая и финансовая политика КНР, следовательно, таковы, что юань, аналогично тому, как обстояло дело с иеной в 50-е-60-е годы, и, в общем, по той же причине чрезвычайно эффективен и как средство экономической обороны, и как средство экономического наступления.

В 90-е годы под юань была подведена мощная валютная база, которая в начале 80-х годов практически отсутствовала. Тем самым была создана еще одна линия защиты юаня.

Валютная политика КНР в том, что касается валютных запасов, строится на тех же основаниях, что и валютная политика Тайваня, Сингапура, Таиланда, Малайзии. Валютные резервы в конце концов доводятся до уровня, соответствующего массе наличных и безналичных денег на расчетных счетах, а затем этот уровень еще перекрывается. Так, маленький Сингапур располагал в 1997 году валютными запасами в 77 млрд. долл. Его сосед Малайзия располагала в июне 1997 года валютным запасом в 26,6 млрд. долл. и, кроме того, 73 тоннами золота (КСЕ, 1998, с.939). В 1997 году этого оказалось недостаточным. Валютные сверхзапасы Сингапура оказались достаточными.

Показателем внимания, которое уделяется Китаем наращиванию валютных запасов, является то, что в 1992-95 гг. поступления от зарубежных займов в сумме свыше 40 млрд. долл. намного перекрывались ростом официальных валютных запасов (62 млрд. долл.) (КСЕ, 1996, с.245, 616).

По данным издающейся в КНР "Экономической газеты" (11.03.93, с.2) в конце 1992 года Минфин КНР располагал золотовалютными резервами в 50 млрд. долл. (по данным КСЕ, 1998, с.939, они вдвое меньше), и, кроме того, уполномоченные организации располагали валютой стоимостью 150 млрд. долл. Сверх того, в Гонконге КНР принадлежали активы стоимостью 100 млрд. долл. Всего в КНР (без Гонконга), согласно этим данным, обращалось 200 млрд. долл. валюты, что примерно соответствовало массе денег в обращении, включая безналичные деньги, то есть деньги на расчетных счетах, если считать по курсу.

В 1997 году официальные валютные резервы КНР составили 139,8 млрд. долл. (в Японии 223 млрд. долл.) плюс золотой запас в 392 тонны (в Японии — 754 тонны) (КСЕ, 1998, с.939).

В связи с общей установкой вывода золотовалютных резервов на уровень массы денег в обращении с учетом безналичных (М1), валютные резервы КНР, по-видимому, достигнут в не слишком отдаленном будущем уровня, превышающего 400 млрд. долл. А все валютные резервы "китайского экономического мира" вместе с Тайванем, Сингапуром, Малайзией и Таиландом (экономическая жизнь последних контролируется китайской общиной и спецслужбами КНР) могут намного превысить 600 млрд. долл. (без золота). Это революционизирует мировую финансовую ситуацию. Либо на месте долларовой мировой системы возникнет совокупность локальных валютных зон, причем в долларовую зону войдут Латинская Америка, возможно, Африка южнее Сахары (программа Буша-младшего предполагает привязку этого региона к США посредством "свободной торговли") и опять-таки, возможно, Россия или какой-либо ее "кусок", либо же придется возвращаться к какому-то варианту системы золотого стандарта и возвращать золоту украденное у него бумажками королевское место.

Нельзя исключить и возможность крупномасштабного военного конфликта (с непременным втягиванием в него Китая) как способа решения финансовых проблем. Такое уже бывало. В мягком варианте подобная грозная для доллара ситуация сложилась к началу 1997 г., когда золотовалютные резервы вместе взятых Сингапура, Малайзии, Таиланда, Тайваня и Гонконга превысили 200 млрд. долл., а с Южной Кореей составили примерно 250 млрд. долл. (КСЕ, 1998, с.939).

Атака спекулятивных фондов позволила "вскрыть этот нарыв" и, соответственно, оздоровить доллар. Южная Корея и часть "асеановцев" попали в плен к МВФ.

Однако по существу проблема не решена, а лишь отсрочена — уже потому, что ни Сингапур, ни Тайвань, ни даже Гонконг не пострадали и остались при своих валютных резервах. Малайзия восстановила способность к росту. А Китай в виде КНР вообще оказался не по зубам ни спекулятивным фондам, ни международному сообществу. Валютные резервы Китая по-прежнему висят над мировыми финансовыми рынками грозовой тучей. И они, конечно, в несколько раз больше официально заявленных величин.

В связи с этим особого внимания заслуживает проблема золотого запаса Китая. Официально он не растет: в 1980 году называлась цифра 398 тонн золота, а спустя 17 лет — 392 тонны, тогда как золотой запас США составлял в 1997 году 8140 тонн, Германии — 2960 тонн, Франции — 2546 тонн, Италии — 2074 тонны (КСЕ, 1998, с.939).

Однако, в отличие от всех перечисленных стран, Китай является крупным производителем золота. И можно только гадать, сколько золота ежегодно добывается в Китае — 400 тонн, 1000 тонн, или еще больше. Реальный золотой запас, которым располагает китайское руководство — это большая неизвестная величина.

Незначительность заявленных валютных размеров Китая к началу 80-х годов после того, как десятки лет сотни тысяч, если не миллионы, заключенных добывали там золото, и после того, как этим же делом, уже по официальным данным, занимались массы вольных старателей, является показателем того, что в качестве реального валютного резерва в Китае во времена Мао Цзедуна, как и в СССР при Сталине, рассматривались, главным образом, золото и серебро. С тех пор этот резерв, конечно, значительно вырос.

Вопрос заключается в том, каково соотношение золотого и серебряного резерва КНР, с одной стороны, и ее долларовых резервов, с другой. Если это соотношение велико, то Китай при известных условиях может очень легко пойти на игру против доллара. И тогда процесс накопления долларовых валютных резервов отнюдь не обязательно является свидетельством стремления КНР подвести под юань долларовую базу. Но в любом случае долларовый резерв — не только средство защиты. Он всегда может быть использован и как средство нападения.

4. СТРУКТУРА СИСТЕМЫ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ФИНАНСОВ КНР И ЕЕ СПОСОБНОСТЬ ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЯТЬ ВВП

Достаточно широко распространено представление о финансовой слабости современного китайского государства. Эта точка зрения не соответствует реальному положению вещей.

Современная структура системы государственных финансов КНР далеко не такова, какой она была в 50-е годы и имеет мало общего со структурой системы государственных финансов таких стран, как США и Канада, для которых характерно сосредоточение почти всей массы перераспределяемых государством финансовых ресурсов в бюджетной системе. Зато система государственных финансов КНР ныне имеет много общего с таковой у Японии в 50-е-70-е годы. Последняя, как известно, включала помимо собственно бюджетной системы в составе государственного и местных бюджетов также:

— систему специальных правительственных фондов, в целом аналогичную системе внебюджетных фондов Российской Федерации в период ее наибольшего развития;

— фонд децентрализованных финансовых ресурсов государства, имеющий в качестве базы доходы от государственных предприятий и имуществ, не поступающие в бюджет;

— систему финансов государственных предприятий. Так, в начале 80-х годов в финансовой системе Японии насчитывалось помимо бюджетов центрального правительства и местных властей также 5 специальных счетов центральных и около 7 тысяч счетов местных органов власти, включая как специальные фонды, так и счета казенных предприятий, служб, корпораций (Финансы капиталистических государств, (под ред. Б.Г.Болдырева).// М.: Финансы и статистика, 1985, с.265).

Аналогичным образом система государственных расходов КНР включает:

— государственный бюджет, причем, как утверждается, местные бюджеты инкорпорированы в государственный бюджет;

— систему внебюджетных доходов и расходов, включая доходы и расходы, субъектами которых являются центральные и местные власти;

— систему регулируемых расходов, не относящихся в соответствии с действующими классификационными правилами к внебюджетным расходам (аналог японского фонда децентрализованных ресурсов государства);

— систему финансов государственных предприятий.

Изменение классификационной схемы в 1993 году привело к резкому уменьшению внегосбюджетных расходов. В связи с этим утверждается (КСЕ, 1998, с.268), что данные о таких расходах до 1993 года и после 1992 года несопоставимы. Однако по существу, видимо, мало что изменилось.

Государственный бюджет КНР по характеру расходных статей и их удельному весу является аналогом государственных бюджетов Японии и Тайваня, не включающих местные расходы. В разделе международных сопоставлений КСЕ он сопоставляется с центральными бюджетами стран, бюджетные системы которых включают и центральный, и местные бюджеты. Тем не менее, формально провинциальные бюджеты Китая включаются в государственный бюджет. В 1980 году на их долю приходилось 46 % расходов госбюджета (в 1957 году — меньше 30 %), в 1985 году — больше половины, в 1990 году — 2/3, в 1995 году — 71 % (КСЕ, 1996, с.235). Это одна из многочисленных загадок китайской финансовой статистики.

Фактически, независимо от того, как это оформляется в классификационном плане, бюджеты уездов и округов большей частью или целиком не включаются в государственный бюджет.

В содержательном плане существенно также подразделение государственного бюджета КНР на, первое, бюджет текущих расходов, второе, бюджет капиталовложений и, третье, кредитный бюджет.

Доходы последнего составляют займы и кредиты, а расходы — затраты на обслуживание внутреннего и внешнего госдолга и перечисление остатка в центральный бюджет.

Военные расходы включаются в бюджет текущих расходов и, следовательно, не включают затраты на приобретение снаряжения, военной техники и на капитальное строительство. Однако эти затраты не фигурируют и в бюджете капиталовложений. Они, видимо, относятся к категории внебюджетных расходов. Согласно оценке, приведенной в ежегоднике СИПРИ за 1994 год, они, будучи за пределами бюджета, вдвое превышают бюджетные затраты на военные цели. Кроме того, вне бюджета находятся также затраты на НИОКР в объеме (на 1993 год) около 70 % от видимых военных расходов.

К системе государственных расходов необходимо также отнести (КСЕ, 1996, с.139, 236, 292, 301):

— почти целиком все трансферты (пенсии, пособия и т. п.), составлявшие в 1995–1997 гг. 4,5–5 % ВВП;

— другие затраты социального характера, включая затраты на здравоохранение, составлявшие 3–4 % ВВП;

— затраты на капиталовложения, проходящие по официальным внебюджетным расходам и составляющие 1/3 объема госрасходов (в 1990 году они составляли 5 % ВВП, а в 1994 году — немногим более 1 % ВВП);

— прочие эффективно регулируемые в отношении объема капиталовложения (в 1995–1997 гг. — около 10 % ВВП);

— учитываемые статистикой в качестве внебюджетных административные расходы.

Сюда еще нужно приплюсовать субсидии убыточным предприятиям, которые не включаются в расходные статьи бюджета, а включаются в его доходную статью со знаком "минус" (в 1995 году — 0,6 % ВВП).

Общий интегральный показатель, исходя из разных методик расчета, может быть немного больше или меньше, но это не меняет сути дела: реально китайское государство перераспределяет достаточно большую часть ВВП, чтобы Китай был мощной в финансовом отношении державой. Имея в виду это обстоятельство, составители методических примечаний к разделу "Общественные финансы" КСЕ за 1998 год сочли целесообразным отметить: "Общие доходы и общие расходы центрального правительства и местных правительств не показывают реальной финансовой силы правительств различных уровней".

Любопытная ситуация сложилась с освещением расходов и доходов центрального бюджета. Из расходов центрального бюджета исключены:

— субвенции регионам;

— затраты на обслуживание госдолга;

— затраты на оснащение армии военной техникой, а также затраты на военное капитальное строительство и, возможно, военные НИОКР.

Таблица 2 Расходы системы государственных финансов КНР на 1995 год (в %% к ВВП).

Таблица 3 Центральный бюджет КНР (в сопоставимом с российским федеральным бюджетом виде) по состоянию на 1995 год (в %% к ВВП).

Из доходов центрального бюджета, соответственно, исключены поступления за счет кредитов и займов, а также доходы, покрывающие затраты на оснащение армии техникой и вооружением, военное капитальное строительство и, возможно, военные НИОКР.

Приблизительно такими же были расходы по приведенному центральному бюджету в 1996–1997 гг.

Оценивая возможности правительства КНР влиять на экономическую ситуацию и финансовые потоки в условиях уже сложившейся китайской экономической модели, необходимо также учитывать, что еще в 1997 г. в КНР имелись, в частности, такие структуры:

— министерства угольной промышленности, электроэнергетики, металлургии, химической, машиностроительной и электронной промышленности, министерство железных дорог, министерство коммуникаций (помимо министерства почт и телекоммуникаций);

— группа корпораций оборонной промышленности с общей занятостью в несколько миллионов человек;

— Китайская нефтяная национальная корпорация;

— Китайская нефтехимическая корпорация;

— Китайская корпорация цветных металлов.

Основа этих мощных экономических структур сохранится в Китае при всех обстоятельствах и несмотря на их значительную подверженность местным влияниям. Тем не менее через их посредство правительство КНР в состоянии оказывать влияние, программирующее экономику в целом, в том числе — на финансовые потоки, в несколько раз превышающие номинальный центральный бюджет в том виде, который он имел в 1995–1997 гг. Это, соответственно, сокращает потребность в перераспределении финансовых ресурсов через бюджет и делает возможным эффективное функционирование экономики при относительно небольших размерах чисто бюджетного перераспределения ВВП. То есть срабатывает принцип: чем больше госсектор — тем меньше бюджет, чем меньше госсектор — тем больше бюджет. Обнулив госсектор, развитые экономики компенсируют его отсутствие огромными размерами бюджетного перераспределения ВВП. КНР в 90-е годы сохраняла мощный госсектор и поэтому могла обойтись относительно скромными размерами перераспределения ВВП не только через бюджет, но и через систему государственных финансов в целом. И в теоретическом плане возникает большой вопрос, какая из схем регулирования экономики, через госсектор или через систему государственных финансов, и при каких условиях больше благоприятствует делу экономической свободы.

5. ПРИЧИНЫ НЕДООЦЕНКИ СОВРЕМЕННОЙ СПОСОБНОСТИ КИТАЯ ВОЗДЕЙСТВОВАТЬ НА МИРОВЫЕ РЫНКИ, ВКЛЮЧАЯ ФИНАНСОВЫЕ

Даже сегодня в авторитетных источниках, включая публикации МВФ, можно найти такого рода сведения: в 1970 году ВВП КНР составлял 2,4 % мирового ВВП, тогда как ВВП США — 30,7 %, а ныне соответственно 3,3 % и 30,7 %, то есть ВВП КНР сопоставим с ВВП Италии (3,5 % мирового ВВП). Такая цифирь наводит читателя на мысль, что никакого Китая, заслуживающего уважения как экономический и финансовый субъект, нет, и завтра тоже не будет. Не о чем говорить.

Говорить же на самом деле есть о чем.

Цифры, подобные приведенной выше, с формальной точки зрения получаются просто: берется рассчитанный статистиками ВВП, а затем без всяких поправок на различия в методиках расчета эти показатели делятся на "рыночный" курс национальных денежных единиц к доллару. Затем "курсовые" ВВП суммируют и определяют долевые показатели для каждой страны в мировом ВВП.

Давно установлено, что это, мягко говоря, не самый точный механизм оценки ВВП и места отдельных стран в мировой экономике. Поэтому с начала 90-х годов начался широкий переход на иные методики оценки ВВП, исходящие из показателей паритета покупательной способности национальных денежных единиц, или на основании их усредненной покупательной силы. По тысячекратно распубликованным оценкам того же МВФ и Всемирного банка, еще в середине 90-х годов ВВП КНР составлял примерно 50 % от ВВП США. Таким образом, казалось бы, истина стала общедоступной. Но на самом деле эта оценка — тоже "политическая цифра".

Промышленное производство КНР в 1995 году, по любым методикам подсчета, было сравнимо с промышленным производством США. Конечная продукция сельского хозяйства Китая еще в 80-е годы превысила американскую. По объему строительно-монтажных работ КНР намного перекрывает США (уже в 1995 году производство цемента КНР в 6 раз превысило таковое в США).

Каким же образом получается 50 %? Эта оценка по состоянию на 1995 год предполагает:

— недооценку покупательной силы юаня за счет оценки таковой в нерыночном секторе по ценам рыночного сектора (стоимость же юаня в сфере нерыночных услуг, включая услуги систем образования, здравоохранения, правительственные услуги, многократно выше, чем усредненная покупательная сила юаня в рыночном секторе и в несколько раз выше покупательной силы юаня в сфере рыночных услуг).

— учет для США и неучет для КНР приписной ренты, то есть условной платы собственника жилья самому себе (4–6 % ВВП США);

— учет лишь по себестоимости (или вовсе неучет) работы для себя в сельском хозяйстве и строительстве (ее вклад в ВВП КНР, естественно, в десятки раз больше, чем в США, поскольку в китайской деревне проживает 70 % населения).

Могли быть допущены и другие ошибки. Если брать официальные данные без всяких корректировок, то в 1995 году конечный материальный продукт экономики КНР и составлял примерно 50 % ВВП США в целом.

Однако наиболее корректными из опубликованных оценок ВВП КНР являются оценки, полученные с использованием данных ЦРУ американскими специалистами в рамках осуществлявшегося под эгидой ООН Проекта международных сопоставлений. Оказалось, что еще в 1970 году ВВП КНР составлял 44 % ВВП США (понятно, почему Киссинджер и Никсон бросились "дружить" с Китаем), в 1980 году — 63 %, в 1987 году — 97 % (Экономическое положение развитых и развивающихся стран. Обзор за 1988 г. и начало 1989 г.// М.: Правда, 1989, с.158). Вот тут все учтено, как надо. Теперь очевидно, что соответствующий показатель сегодня находится на уровне 150 %.

В то время как на Западе проявляется тенденция недооценки реальных экономических возможностей КНР, аналогично тому, как долгое время недооценивалась "неприятная" Япония, в Китае до недавнего времени тоже не имели ничего против того, чтобы на Западе предавались иллюзиям. Китайская политика в вопросе публикации экономической информации всегда придерживалась принципа: с одной стороны, нужно говорить правду, насколько это возможно в столь несовершенном мире, а с другой стороны, по возможности "щадить" чувства тех многочисленных элементов западной "элиты", которые нервно реагируют на чужие успехи, а затем проявляют склонность угробить и успехи, и "чужих". Это, вероятно, основная причина чрезвычайной сложности схем статистического учета в КНР, их низкой "прозрачности" и наличия в обороте основных статистических изданий данных, как говорят статистики, по разным учетным базам. Или, если выражаться проще, нескольких альтернативных статистических образов состояния китайской экономики.

О сложности информационной ситуации можно судить по такому достаточно хорошо известному с начала 80-х годов факту: в то время, как официальная сельскохозяйственная статистика построена на том принципе, что обрабатываемых земель в стране около 100 млн. га, реально обрабатывается около 140 млн. га. Это, как писал в 1981 году, вероятно, крупнейший специалист КНР в области землепользования Ву Чуанчунь в статье "Землепользование в самой населенной стране мира": "всем известный секрет", как равно и условность сельскохозяйственной статистики вообще ("Mazingira", 1991, № 2, с. 20–21). Вопрос этот всплывал и в дальнейшем, а сам факт "ножниц" между фактической площадью обрабатываемой земли и ее "статистическими" размерами признавался на вполне официальном уровне. Но статистика полеводства по-прежнему базируется на том принципе, что обрабатывается около 100 млн. га земли. Что же касается животноводческой статистики, то она постепенно утратила условность. Публикуемые ныне данные о производстве мяса и яиц вполне реальны. Так, в 1996 году в КНР было произведено 59 млн. тонн мяса против 35 млн. тонн в США. Сомневающимся в том, что ВВП КНР может превышать ВВП США в полтора раза, стоит обратить внимание на эту цифру.

Приведем еще несколько примеров, проясняющих характер статистической ситуации.

По данным КСЕ и Китайского экономического ежегодника (КЭЕ), производство подшипников составляло в 1990 году 669 млн. единиц, в 1991 году — 731 млн., в 1992 году — 773 млн. (в СССР в 1989 году было произведено 1091 млн. подшипников). В 1996 году КНР экспортировала 669 млн. подшипников (КСЕ, 1998, с.631). А в 1997 году КЭЕ опубликовал информацию, что в 1995 году было произведено 4038 млн. подшипников, однако на 1996 год была показана цифра в 2 млрд. подшипников. Это при том, что суммарное потребление подшипников США и Японией составляло в 80-е годы примерно 4 млрд. единиц.

Любопытны и данные о производстве, экспорте и импорте часов. Соответствующие цифры из КСЕ приведены в табл.4.

Таблица 4 Производство, экспорт и импорт часов в КНР

Если верить им, то получается, что в 1995 году номинальное производство часов в КНР соответствовало не более чем половине фактического экспорта, а в 1997 году — уже пятой или шестой части. И, конечно, этот пример — не единственный в своем роде. Надо просто иметь в виду, что такие вещи возможны.

Непросто обстоит дело и с репрезентативностью данных о величине ВВП. В этой связи заслуживают внимания следующие обстоятельства.

— Первое. Номинальная величина ВВП КНР определенно не отражает объем производства в теневом секторе. В полеводстве — это десятки процентов производства. Примерно таково же соотношение теневого и видимого ВВП.

Второе. Существует фундаментальная неясность в вопросе о том, в каких ценах исчисляется ВВП: в рыночных, реальных или в расчетных. В последнем случае в рыночных ценах ВВП наверняка существенно больше номинального.

О серьезности проблемы свидетельствуют и следующие данные: в 1997 году валовая продукция промышленных предприятий, имеющих расчетные счета, составляла в неизменных ценах 5244 млрд. юаней (Краткий статистический очерк Китая /КСО/, 1998, с.112), рост заводских цен с 1990 по 1997 год составил 92 %. Казалось бы, в текущих ценах соответствующий показатель — 10,1 трлн. юаней. Однако в текущих отраслевых ценах показана цифра 6386 млрд. юаней (там же). В фактических ценах она больше, чем в отраслевых текущих ценах, в 1,6 раза.

Если промышленное производство хотя бы частично исчисляется в расчетных ценах, то и ВВП включает компоненту, исчисленную в расчетных ценах, а поскольку расчетные цены ниже фактических, то ВВП занижается. В принципе, в расчетных ценах может исчисляться вклад в ВВП всех секторов экономики.

Третье. После того, как в валовой продукции промышленности резко возросла доля предприятий, не имеющих расчетных счетов (преимущественно мелкие и микроскопические предприятия деревенской промышленности и индивидуального сектора), для китайской статистики стало характерным несоответствие между показателями валовой продукции промышленности и ВВП.

Нормальное соотношение ВВП и валовой продукции промышленности для КНР по состоянию на 90-е годы — 1:0,9–1,1 (в 1980 году оно было 9:10). Для сравнения: в СССР в 1989 году оно было 1:1, для Российской Федерации в 1999 году — 45:27, то есть ВВП намного превышал валовую продукцию промышленности. На 1995 год картина в КНР была следующей: валовая продукция всей промышленности — 9,2 трлн. юаней, в том числе валовая продукция предприятий, имеющих расчетные счета — 5,5 трлн. юаней, и не имеющих расчетные счета — 3,7 трлн. юаней. ВВП — 5,8 (по другим данным — 5,9) трлн. юаней.

Показатель ВВП хорошо соответствует показателю валовой продукции предприятий, имеющих расчетные счета.

Если это так, то вклад в ВВП предприятий, не имеющих расчетные счета, не отражается полностью или в основном.

Обращение к частным данным (КЭЕ, 1997) дает такую любопытную картину. ВВП восьми провинций (Хэйлунцзян, Цзилинь, Цзянси, Юньнань, Гуйчжоу, Шэньси, Цинхай, Хайнань) и трех автономных районов (Гуанси-Чжуанскому, Нинся-Хуйскому и Синьцзян-Уйгурскому), вместе взятых, составлял в 1995 году 1,04 трлн. юаней, а валовая продукция всей промышленности — 0,98 трлн. юаней, то есть соответственно 17,8 % и 10,7 % от соответствующих показателей для всей страны. Показатели ВВП и промышленного производства для этих регионов соответствуют друг другу. Для остальных же вместе взятых регионов показатели валовой продукции всей промышленности (8,2 трлн. юаней) и ВВП (4,8 трлн. юаней) явно не соответствуют друг другу. Зато показатель ВВП для этих регионов хорошо соответствует показателю валовой продукции предприятий, имеющих расчетные счета (около 5 трлн. юаней).

Отсюда можно сделать выводы:

— примерно в 2/3 регионов КНР, на долю которых приходится 9/10 промышленного производства, показатели ВВП действительно не отражают вклад в ВВП сектора экономики, образованного предприятиями, не имеющими расчетных счетов;

— общенациональный показатель ВВП соответствует сумме показателей, "сделанных" на провинциальном уровне при несогласованности схем расчета ВВП в разных провинциях и зачастую низкой представительности рассчитываемых показателей ВВП;

— соответственно, и он небезупречен, и есть известные формальные основания рассматривать его как показатель сектора экономики, контролируемого провинциальными властями.

Четвертое. Для китайской статистики начиная с 1981 года характерно противоречие между данными о величине оборотных фондов, с одной стороны, и данными о величинах промышленного производства и ВВП, с другой. По данным об оборотных фондах, валовая продукция промышленных предприятий, имеющих расчетные счета, в 80-е и 90-е годы примерно вдвое больше номинальной, а ВВП — в 1,5–2 раза (Россия-XXI, 1998, № 7–8, с. 49–51).

Пятое. После 1992 года образовался крупный разрыв между массой денег в обращении в виде наличных и денег на расчетных счетах (М1) и ВВП. По состоянию на 1997 год, агрегат М1 равен 3 трлн. юаней (табл.1), а ВВП — всего 7,5 трлн. юаней. Если же исходить из М1, то величина ВВП должна быть равна около 15 трлн. юаней.

Шестое. 15-летним планом на 1995–2010 гг. предусматривается рост ВВП, по одним данным, в 3 раза, по другим, — более чем в 4 раза, то есть до величины 19–25 трлн. юаней. В провинции Хэбей, одной из наиболее развитых, планируется увеличить ВВП с 285 млрд. юаней в 1995 году до 1200 млрд. в 2010 году (КЭЕ, 1997, с. 460–461). По Китаю в целом рост будет определенно больше, чем в Хэбее. Запланированный рост производства в натуральном выражении (электроэнергии — в 2,2 раза, угля и стали — примерно в 1,5 раза, цемента — в 1,8 раза) соответствует росту ВВП в 2 раза, что с учетом динамики китайской экономики выглядит вполне реальным.

Соответственно, можно заключить, что планируемые приросты ВВП (на 13–19 трлн. юаней) соответствуют фактическому ВВП на 1995 год, то есть он примерно втрое больше номинального.

Имеется масса опубликованных в КНР данных (лишь некоторые из них приведены выше), показывающих, что это возможно (Россия-XXI, 1998, № 7–8, с. 52–60). Если принять в расчет общий характер информационной политики, децентрализацию процесса производства статистических данных, наличие несомненных элементов статистического хаоса, то становится очевидной целесообразность привлечения для оценки положения дел в экономике и финансовой сфере КНР данных официальных источников, характеризующих не только основной статистический образ экономики Китая, но и дополнительные к нему статистические образы, существенно отличающиеся от основного.

Расширенный ВВП КНР, то есть рассчитанный на максимально расширенной учетной базе в фактических рыночных ценах, определенно много больше номинального. Есть достаточные основания оценить расширенный ВВП КНР на 1995 год в 13–19 трлн. юаней, а на 2000 год в текущих ценах — в 20–30 трлн. юаней и, соответственно, корректировать данные о доходах и расходах системы государственных финансов в целом. Вот несколько цифр, заслуживающих в этой связи внимания:

— доходы китайских банков от операций с налогами составили в 1995 году 52 млрд. юаней, что соответствует по пропорциям 80-х годов массе собранных налогов в 3–5 трлн. юаней (КСЕ, 1996 г., с.228, 615);

— при суммарном экспорте и импорте в юанях по курсу в 207 млрд. юаней, тарифные поступления составили в 1985 году 20,5 млрд. юаней, а в 1995 году при суммарном экспорте и импорте по курсу в 2350 млрд. юаней (или почти в 12 раз больше) — 29 млрд. юаней, то есть в текущих ценах они лишь немногим больше, чем в 1985 году (в постоянных ценах — почти в 2 раза меньше) и лишь немногим больше 1 % от облагаемой суммы (КСЕ, 1996, с.228, 580). Это при том, что на Тайване тарифный сбор в начале 90-х годов составлял 7 % от облагаемой суммы, а в Японии после либерализации внешней торговли в начале 80-х годов — 4 %. Да и ВТО не требует однопроцентного обложения. Очевидно, почти все тарифные поступления вычеркнуты из сферы учета.

Именно так формулируется расширенный в указанном выше смысле ВВП, соответствующий, кстати, оценке американских специалистов в рамках "Проекта международных сопоставлений" ООН, согласно которому ВВП КНР в 1987 году находился на уровне 97 % от ВВП США. Примерно таков, как показано выше, и счет финансовых ресурсов КНР, который давно идет на триллионы юаней и, если исходить из реальной покупательной способности бюджетного юаня (1 юань за 1 долл.), то и на триллионы долларов. Китай может:

— тратить на каждый привлекаемый юань иностранного капитала несколько собственных юаней на обустройство инфраструктуры, и в масштабах экономики КНР иностранный капитал просто теряется; он заметен в экспортном секторе, но его вклад в объем внутреннего оборота явно незначителен;

— не бояться, что иностранный капитал его "освоит";

— позволить себе вести экономическую и финансовую политику, не оглядываясь на иностранных инвесторов;

— объявлять о планируемых полетах на Луну и на Марс как о самом обычном деле и точно так же, как о самом обычном деле, — об удвоении военных расходов;

— зачастую, скажем прямо, проявлять пренебрежительное отношение и к новой России и к грошовым выгодам от экономического сотрудничества с ней, что хорошо видно из сентябрьского заявления Ли Пэна о невозможности ставить экономику сопредельных с Россией территорий Китая в зависимость от российской электроэнергии, пока РАО ЕЭС руководят недружественные к Китаю элементы;

— и не стесняться наступать в порядке самообороны на ноги "дяде Сэму".

6. КАКОВА ФИНАНСОВАЯ БАЗА — ТАКОВА И ПОЛИТИКА

Уже в 1997 году Китай имел достаточные золотовалютные резервы, чтобы ни ему, ни связанной с ним китайской экономической общине в Юго-Восточной Азии нельзя было просто так наступать на ноги. Тем не менее, в 1997 году американские фонды предприняли атаку на связанный с Пекином китайский капитал стран АСЕАН.

Дальнейшие события разворачивались так:

— на финансовом саммите в Гонконге (сентябрь, 1997) американцев предупреждали, что так поступать нельзя, что спекулятивные атаки на национальные валюты с целью дезорганизации экономик соответствующих стран недопустимы;

— те посмеивались и заявляли, что не могут отступиться от принципов экономической свободы (судя по последним "экономическим" судебным процессам в США, когда нужно, об экономической свободе там очень легко забывают);

— после этого в конце октября 1997 года, почти день в день с "черной пятницей" 1929 года, на гонконгском рынке были обвалены акции западных фондов и компаний, причем дело технически было поставлено так, что сам гонконгский рынок пострадал слабо и очень быстро восстановился, гонконгский доллар не пострадал вовсе;

— направленный удар пошел в сторону Лондонской и Нью-Йоркской бирж и, когда Цзян Цзэминь сел за стол переговоров с Клинтоном, Нью-Йоркская биржа была в состоянии "обвала". Поразительное "совпадение" — то, что американцев "наказывают", было ясно уже в разгар событий (Эксперт, 1997, № 44, с.70);

— серия атак на гонконгский доллар в 1997–1998 гг. (психических и фактических) закончилась безрезультатно, "план защиты валюты Гонконга" (такой существовал) сработал отменно.

Затем последовал ряд таких значимых событий:

— Дж. Сорос отошел от дел и написал замечательную книгу, в которой сильно досталось рыночным фундаменталистам (китайцы из АСЕАН в 1997 году пообещали разорить Сороса);

— крупномасштабные спекулятивные атаки на национальные валюты прекратились (последней из них, компенсаторной для Америки, явилась успешная атака на российский рубль в августе 1998 года).

В 1997 году Китай и китайское предпринимательское сообщество показали, что они в состоянии при определенных обстоятельствах оказывать решающее влияние на мировые финансовые рынки. Однако это не было бы возможно, если бы не огромный объем накопленных Китаем золото-валютных резервов.

Характерной особенностью политики СССР в отношении "капиталистической системы" была ее исключительная пассивность в финансовой области. Партийные вожди, после Сталина, ждали кризисов, вместо того, чтобы организовывать их. А в Китае такие вещи хорошо понимают.

И причина этого различия в том, что в ходе преобразований 50-х годов старый китайский деловой мир был не уничтожен, а лишь законсервирован в расчете на то, что он может пригодиться, или, во всяком случае, может пригодиться его специфический опыт. Под рукой у китайских руководителей всегда были люди, способные подать дельный совет: как действовать в такой-то обстановке, как решать такие-то задачи, что может и чего не может рынок, какова цена американским обещаниям и т. п. Более того, одной рукой подавляя капитализм в континентальном Китае, руководство КНР и в 60-е, и в 70-е годы способствовало развитию китайского капитализма и в Гонконге (что достаточно очевидно), и в странах Юго-Восточной Азии (что менее очевидно), и, возможно, даже в США.

Китайская внешняя экономическая империя не могла бы сложиться без этой поддержки. Как она финансировалась в период становления — вопрос непростой. Но несомненно, что экспорт из КНР по бросовым ценам через китайские фирмы-посредники в третьих странах способствовал накоплению стартового капитала. Точно так же финансировались в 50-е и 60-е годы так называемые "дружественные фирмы" в Японии. В данном случае решалась задача создания прокитайского лобби в Японии в противовес американскому. И решалась она эффективно.

Крупномасштабные вложения внешнего китайского капитала в КНР в 90-е годы — по существу и даже, не исключено, во многих случаях формально, — это возврат долга с процентами. События 1997 года показали: в КНР и в китайском экономическом мире в широком смысле слова осознано, что вовсе не обязательно становиться жертвой кем-то организованных процессов в мировой финансовой сфере, эти процессы можно организовать и самим, в своих собственных интересах. И для этого КНР ныне располагает значительными возможностями. В том числе помимо огромных золотовалютных резервов и активов в виде американских государственных облигаций, которые при случае могут быть очень полезны:

— позиции, которыми Китай располагает во внешнем китайском экономическом сообществе;

— гонконгский рынок и гонконгский доллар, хотя их потенциал в качестве канала влияния сократился после того, как он свое отработал в ходе кризиса 1997 года;

— система дружественных фирм, выращиваемых в спецзонах с тем, чтобы в конце концов иметь возможность пользоваться их влиянием за пределами Китая (создание потенциала такого влияния, вероятно, основная функция спецзон);

— система избирательного доступа иностранных фирм на китайский рынок.

В частности, фирмы, которые вкладывают деньги в Китай, практически не вкладывают их в Россию. Очень похоже на то, что работает схема "или-или".

Разумеется, все это не очень согласуется с идеями экономического либерализма. Но кто из тех, кто самостоятельно ведет игру на мировом рынке, принимает всерьез эти идеи? Их принимают всерьез только жертвы так называемого "мирового рынка". Кстати, "политика открытых дверей" — это, по-китайски, политика "калитки, открывающейся наружу, но не внутрь".

Возможности воздействия на мировые рынки по различным каналам, которыми сегодня располагает Китай, настолько велики, что если, например, в Пекине сочтут необходимым поднять мировые цены на нефть, то эта задача будет решена. Например, чтобы показать, что не нужно наступать Китаю на ноги.

На Западе настолько хорошо осознали эту перспективу, что в предвидении китайских ударов по доллару поспешили обзавестись второй резервной валютой — евро, которая пока что все же является убежищем от доллара лишь в потенции.

Когда в связи с атакой на Югославию и в особенности в связи с ударом по посольству КНР в Белграде стало распространяться мнение, что США могут защищать свои позиции наступательно и Китай им нипочем, евро начал падать. А когда стало ясно, что американские возможности впечатления на Китай не производят, евро стал поправляться.

В ближайшем будущем следует ожидать активного использования Китаем разного рода экономических и главным образом финансовых инструментов для обеспечения своих непосредственных экономических интересов.

При современном положении вещей иена может стать основной восточно-азиатской валютой только в том случае, если ее начнет выдвигать Китай, а он будет делать это лишь в том случае, если японское руководство в достаточной степени дистанцируется от США, а США не договорятся с Пекином по таким вопросам, как Тайвань, Россия, зоны влияния в Юго-Восточной Азии. В вопросе ПРО США уже капитулировали перед Китаем (а вовсе не перед Россией). И капитулировали по той же причине, по какой они в 1972 году заключили соглашение с СССР о неразвертывании крупномасштабной ПРО: сила противостоящей стороны.

Китай в настоящее время располагает "на валютном фронте" устойчивым гонконгским долларом, который изначально конструировался как сверхжесткая валюта, и более мягким, но достаточно устойчивым юанем. С точки зрения мирового рынка слабость юаня определяется тем, что эра инфляционной экономики (правда, непродолжительная) закончилась в КНР лишь недавно. С другой стороны, сверхжесткий юань Китаю пока что не нужен, тем более, что эволюция юаня будет повторять эволюцию иены, и уже через 5-10 лет начнется его ревальвация.

Гонконгский доллар сегодня — вполне эффективный и уже "раскрученный" заменитель юаня на внешних рынках. По отношению к американскому доллару он находится на той же позиции, что и бумажные деньги по отношению к золоту при системе золотомонетного стандарта (свободный обмен бумажных денег на золотые монеты). В этом качестве он уже до известной степени потеснил доллар и может потеснить его еще больше. Китай может играть на двух валютных столах. И отчасти он на них уже играет. При наличии такого игрока и огромного стоящего за ним потенциала свобода действий США на мировых рынках в течение ближайших 10 лет будет сильно ограничена.

7. КИТАЙСКАЯ ФИНАНСОВАЯ МОЩЬ И РОССИЯ

Можно дискутировать, каково соотношение ВВП и объема промышленного производства в КНР и России, или каково соотношение уровня жизни в китайском и российском городе. Но нельзя дискутировать на тему соотношения финансовых возможностей Китая и России.

Россия слаба материально. Но в финансовом отношении она еще слабее, причем в десятки раз. И никакие меры по ее финансовому оздоровлению не проектируются, ибо рыночная экономика может прекрасно работать и при разбалансированном бюджете, примером чего являются США, но не может работать, да еще в либерализованном режиме, при полном отсутствии кредита, при символическом кредите и при монетизации сделок, в лучшем случае только на две трети. Результат этого — полное обесценение активов.

Рыночные цены на производственные активы и землю в России таковы, что вся российская земля и вся российская промышленность, которая когда-либо будет выставлена на продажу, может быть выкуплена КНР за половину своего валютного запаса консорциумом гонконгских банков — без привлечения капиталов государственной банковской системы континентального Китая. Поскольку существует "упертость" в проведении нынешней финансовой политики, не имеющей аналогов в мире со времен грехопадения Адама и Евы, то что бы ни говорили авгуры из МВФ, а наличие такого соседа, как Китай, предполагает, что в ближайшие 10 лет КНР (если положение не изменится) купит Россию точно так же, как США некогда купили у царя Аляску. Эта операция может осуществляться следующими способами:

— прямая скупка российских активов;

— скупка через посредников (в Восточной Азии очень любят действовать через посредников);

— допущение первичной скупки российских активов западными "инвесторами", а затем "перекупка" у них этих же активов (последнее обойдется Китаю в 2–3 раза дороже, чем прямая скупка активов, но зато приобретенная таким путем собственность будет более легитимной).

В любом случае комбинация из специфических эффектов курса российских "реформ" и наличие многочисленных охотников приобрести активы России по дешевке вынудит Китай занять в отношении России активную финансово-экономическую позицию, благо он для этого располагает всеми возможностями.

В течение последних трех столетий Запад абсолютно доминировал в мировой экономике и особенно — в мировых финансах. Появление "соцлагеря" в последнем отношении мало что изменило. Однако развитие КНР меняет ситуацию. Цель Китая — не столько доминирование в мировых финансах (доходами от эмиссии юаня миллиард человек не прокормишь), сколько изменение существующего статуса доллара США как "мировой валюты". Уже простым накоплением валютных резервов он сделает невозможным консервацию этой ситуации. Что же касается России, то если она не перейдет к системе регулируемых финансов в том или ином варианте, то ее экономическая и финансовая абсорбция Китаем неизбежна, и можно с уверенностью говорить, когда это произойдет: между 2010 и 2020 годами.

ГЛАВА ХII

СУДЬБЫ РОССИИ НА РУБЕЖЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ И ВОЗМОЖНЫЙ КРАХ ФИНАНСОВОГО "МИРОПОРЯДКА"

Любая действительно новая научная идея, как известно, проходит в своем развитии три этапа: в момент появления обычная реакция на нее со стороны как научного сообщества, так и образованной публики может быть охарактеризована фразой "ну что это еще за бред?!" (иногда вместо слова "бред" употребляются и еще более сильные выражения). Через некоторый промежуток времени ругань стихает, происходит некое "привыкание к новизне" и сначала робко, а потом все более широко начинает преобладать мнение: "вообще-то говоря, в "этом" что-то есть". И наконец, на последующем этапе доминирующая позиция определяется формулой: "Да кто же этих элементарных вещей не знает?!". Давшая "первотолчок" к написанию нашей книги работа над проблемой возможного катастрофического распада "мировой долларовой системы" в ее нынешнем виде О.Григорьевым-М.Хазиным была начата (под сильным влиянием анализа российского дефолта 1998 года) еще несколько лет назад. Весной и летом 2000 года их доклад оказался в центре дискуссий на заседаниях Ассоциации политических экспертов и консультантов (АсПЭК), когда обсуждались рамочные условия развития России после прихода к власти В.Путина.

В процессе публикаций на данную тему в прессе и дискуссий в Интернете еще до начала нефтяного кризиса и нынешнего взрыва противоречий в Палестине возник замысел отдельной книги. Первое издание вышло накануне президентских выборов в США: с точки зрения детонации глобального кризиса, если бы пересчета голосов во Флориде не было, его надо было бы специально выдумать… Достоинством всех представленных в нашем сборнике работ является нетривиальный характер изложенных в них мыслей: от многолетних "этнических чисток" (но не в Чечне или Боснии, а в США) до более-менее точных дат предсказания "долларового апокалипсиса". Наша книга самим фактом своего появления доказывает, что навык бесстрашных и серьезных размышлений "о самом главном" русской мыслью на рубеже тысячелетий еще не утрачен окончательно. Будет ли он востребован страной — зависит не только от нас. Точные прогнозы экономического и политического характера удавались нам в прошлом неоднократно, не принося иных достижений, кроме удовлетворения морального и научного порядка.

Жизненные и интеллектуальные установки одних авторов нашего коллективного труда (прежде всего моих старых товарищей по АсПЭК Александра Анисимова, Олега Григорьева и Александра Нагорного) мне понятны и близки; другие "мысли и домыслы", особенно в защиту комплексно программирующих мое и общемировое мышление "информационно-рекламных мудрецов", — вызывают активное неприятие. Однако и те, и другие (а также анализ китайского опыта "самоусиления" в ситуации длительной управляемой интеграции в глобальные процессы) размышления ценны прежде всего тем, что провоцируют к собственным дальнейшим раздумьям, позволяя определенным образом "огранить" и "кристаллизовать" собственные соображения о том, что будет, когда нас не будет.

При всех различиях интеллектуального уровня разработок и наличия (или отсутствия) рудиментов совести в сознании авторов — у некоторых на ее месте давно выросли "общечеловеческие ценности" — абсолютное большинство так или иначе размышляющих ныне над судьбами России (и собственными) людей сходятся в том, что траектория дальнейшего процесса на десятилетия вперед определится в ближайшие год-два. До того нечто аналогичное в нашем царстве-государстве стряслось в 1988–1989 годах: когда горбачевское руководство СССР под давлением либеральной интеллигенции столиц и "мирового сообщества" де-факто окончательно смирилось с безнаказанностью сумгаитской резни (ставшей только очередным поводом для нагнетания настроений страха и бессилия населения со стороны почуявших свою силу столичных СМИ). В мире фактически оказалась запрограммирована ситуация из песни: "была страна — а теперь, говорят, ее нет".

Далее, в условиях неизбежно наступившего "Pax Ameriсana", трупов на территориях Советского Союза и Югославии могло быть меньше; блицкриг НАТО устроен не в Ираке, а в Ливии; Приднестровье могли раздавить, а Крым, наоборот, оставить русским; вертолет с Ельциным мог быть сбит зенитной ракетой над вечерней Москвой 3 октября (вот начудил бы тогда "усатый" с Россией — судя по тому, что он потом натворил в Курской губернии), а березовские-гусинские-абрамовичи имели бы другие фамилии. Главное, что удалось нaчать и углyбить, а потом "процесс пошел" — и "катастройку" удалось сделать столь необратимой, что в это уверовал сам автор термина А.Зиновьев. За две ударные "пятилетки разворовывания и развала" картина жизни в нашей стране и мире резко упростилась. Всё меньше поэтому верится в "чудеса" — как счастливые, так и страшные. А сама возможность резкого падения курса доллара с крахом мировой монополии США для граждан нашей страны, потерпевшей унизительное поражение в "холодной войне", несомненно относится к категории "сверхъестественного", если уж не прямо "потустороннего". Однако и она, на мой взгляд, не будет для России "судьбоносной"…

О.Григорьеву-М.Хазину подобный ход событий представляется естественным и где-то практически неизбежным. Вопрос для них — только в сроках и масштабах кризиса, а также в его возможных последствиях для России-матушки (скорее всего, ограниченно-позитивных). Хотя очевидно, что окруженный илларионовыми-грефами как "светильниками экономического разума" (с точки зрения которых данная модель — не просто бредятина, но и злонамеренный "черный пиар") "коллективный президент" воспользоваться этими возможностями не сумеет заведомо. Для М.Делягина обвал мирового рынка тоже возможен, но может быть сугубо "рукотворным" (вирусы-"киллеры Интернета" в руках террористов) и несомненно злым апокалиптическим чудом. К США он относится примерно как блаженный Августин к Римской империи: да, это "царство разбойников" (по критериям "града Божия"), но ограждающее нас кое-как от пришествия Антихриста — абсолютного зла.

Жизненный опыт "чудес" последнего десятилетия (в основном злых, в результате которых само выживание нашей страны и нынешнее минимальное облегчение ситуации действительно временами выглядит как некое Чудо) заставляет относится к любым прогнозам данных мыслителей вполне серьезно. Разумеется, почти все авторы этой книги — не узкоориентированные американисты, но поскольку именно российское царство-государство оказалось одним из эпицентров "взрыва глобализации", отсюда — при минимальном сохранении душевного равновесия — довольно неплохо видно, что творится на других полюсах процесса. В "стабильно-бескризисный" центр мирового информпрограммирования, сопротивляться которому бесполезно, мне верится как-то плохо. Столь "оптимизменной" картине мира слишком многое противоречит даже в статье М.Делягина. Да и трагикомичный опыт развития ситуации в США после первого издания нашей книги (когда "Буш бушует, а Гор — горюет") говорит скорее в пользу сценария кризиса по Григорьеву-Хазину: лучше этого "триллера дестабилизации" просто выдумать было невозможно.

В результате опыта последних месяцев даже верным вассалам и честным сателлитам "мирового жандарма" стало ясно, что, используя ряд по форме новейших "косвенных технологий управления" (которые для ельцинской России обернулись созданием режима информационно-финансовой "холодной оккупации"), по содержанию США "правят миром" не только сверхнагло, но и бездарнейше. После "трагикомедии пересчета" в этой недееспособности самозванного "мирового лидера" мало кто сомневается и в самих Штатах. Будущее покажет, каковы возможности "полного управления" мировым хозяйством и "рукотворным сознанием", но этого явно не случится в ближайшие годы. Ибо даже если подобные технологии уже существуют в принципе (я лично в этом сомневаюсь), то их владельцы — еще не "в комнатах с кнопками". Ничего удивительного, впрочем, в торжестве наглой посредственности, вооруженной Интернетом, нет — любая "монополька" влияет на своего хозяина развращающе. Мировая финансовая, а потом и информационно-финансовая монополия нынешней Америки в этом смысле не исключение. Верхушка КПСС-СССР правила собственной страной и соцстранами другими методами, но с той же самоуверенной бюрократической тупостью.

Само собой, эта раздувшаяся информационно-финансовая "опухоль" как-то научилась авторегулироваться за счет возможностей мирового рынка, но рано или поздно она должна была наткнуться на все умножающиеся ресурсные и социокультурные ограничения. В конце концов процесс строительства мировой информационно-финансовой "пирамиды" типа "МММ инкорпорейтед" приобрел лавинообразный характер. Разумеется, вопрос о форме (более мягкой или жесткой) самоликвидации этой "пирамиды" не тождественен уничтожению "монополии США" на управление мировой экономикой и глобальной политикой. Но, сдругой стороны, если даже информационно-финансовый "вечный двигатель" в той или иной степени переживет любые кризисы, это вовсе не означает вечности "Pax Ameriсana". Европа и Япония, действительно, слишком привыкли к роли политических вассалов, обладающих экономической самостоятельностью. Китай со своим статусом "региональной сверхдержавы" тоже в обозримом будущем намерен придерживаться "позиционной конфронтации" в пределах своей традиционной сферы влияния. Однако сама Америка в нынешних своих формах — далеко не вечна. "Окна уязвимости" у нее были и остаются. Другое дело, что за всю историю США их никто ни разу не пытался всерьез использовать. Даже СССР в послесталинский период встал на абсолютно оборонительные позиции, даже не пытаясь всерьез вмешиваться в американские внутренние дела и предпочитая силами КГБ-ГРУ по-тихому "приворовывать технологии", начиная с "атомного проекта".

Пока в минувшее после краха СССР десятилетие обнаглевшие "мироправители" в основном вели себя по принципу: "если враг сдается, его уничтожают". А вот если враг упирается — и особенно может хоть чуть-чуть дать сдачи по территории самих США (наиболее вопиющим примером является Фидель Кастро), то его предпочитают реально не трогать "во избежание". Ничего не удалось поделать за этот период и с Саддамом Хусейном, наоборот, в ситуации нынешних нефтяных чудес и "полувойны" в Палестине он близок к ослаблению эмбарго как никогда. Разумеется, между нынешней "Россиянией, понимаиш", которая все еще слишком сильно похожа на собственный образ своего рода "идеального объекта информманипуляций" из программы "Куклы", и, например, Китаем, (о котором в процессах глобализации столь много пишется в данном сборнике), — лежит пропасть с точки зрения борьбы за пресловутый идеал "многополярного мира". При всех внешнеполитических потугах последней пары лет (начиная с примаковского "поворота над Атлантикой" и пресловутого "броска на Приштину") объективно Россия — с точки зрения ее места в мировых взаимосвязях — по-прежнему остается бессубъектной "зоной освоения". Пока ее постсоветские "вожди" способны на мелкие истерики и крупные капризы, но не на проведение последовательной собственной политики.

Дело не только в степени объективной зависимости "этой страны" и в ее небывалой (по любым стандартам "мирового сообщества") информационной и финансовой открытости для глобальных манипуляций. Субъективно правящая верхушка "Россиянии" и при Путине — ничуть не меньше чем при Ельцине — больше всего боится стать "страной-изгоем" по типу лукашенковской Беларуси. Когда робкая попытка воссоздания хотя бы "минимальной государственности" постсоветской бюрократией времен Примакова-Путина все-таки была предпринята, то это, разумеется, вызвало немедленную истерику про "свободу слова" и "свободу предпринимательства" (неплохо было бы прочитать по этому поводу господам Березовскому-Гусинскому, а заодно и прочим господам-товарищам небольшой курс политграмоты о том, как обстоят дела с этими "свободами", к примеру, в государстве Израиль, где "новоруссам" дали немалый "укорот", когда они только самую малость решили "побеспредельничать"). "Власть", ныне трусливо уговаривающая кучку наглых "образованцев" (объявивших себя "совестью нации"): ну дайте нам хоть принять без скандала музыку для гимна, вызывающую симпатии как большинства населения, так и начальства всех уровней, — это, конечно, не власть…

Вопреки мифам о "всеобщей запрограммированности", определенные степени свободы выбора и у правителей, и у претендентов на роль интеллектуальной элиты (и контрэлиты), и у населения страны, получившей в СССР массовое высшее образование, все еще есть. Главным "ограничителем" на путях любого мало-мальски позитивного развития России является сегодня вовсе не доллар и не политика США (до колебаний цен на нефтегаз и металлы включительно), а искусственно длящееся отсутствие национального субъекта государственной политики. Это и не удивительно в ситуации, когда сама по себе постановка вопроса о геноциде русского народа и проблемах его элементарного выживания как нации вызывает немедленные и безнаказанные истерики практически у всех СМИ по поводу "фашистской угрозы" и "диктатуры". Антирусская позиция большинства столичной "интеллектуальной элиты", разумеется, стала доминировать не сама по себе и не только благодаря поддержке извне. Корень проблемы в том, верхушка российской государственной бюрократии, "управленцы" — не могут, как показал весь опыт последних десятилетий развития страны, быть субъектом национального возрождения России.

К тому же, за этот период наше царство-государство сильно "съежилось", и далеко не только по причинам "беловежского характера" (кстати, нерушимость тех границ, наравне с пресловутыми "итогами приватизации", Путин признал абсолютно по собственной инициативе). Нынешняя "разруха в головах" пострашнее снижения производства страны наполовину и жизненного уровня населения как минимум на треть. Если отдельные "всенародно избранные" по своей малограмотности все еще думают по инерции брежневских времен, что они живут если уж не в "великой державе" (как им хотелось бы), то хотя бы в большой и богатой стране — это, мягко говоря, заблуждение. Кроме минеральных ресурсов (да и то не столько нужных "здесь и сейчас", сколько позволявших бы безнаказанно диктовать мировые цены, абсолютно исключая саму возможность глобальных нефтяных кризисов, подобных сегодняшнему), в ней ничего интересного с точки зрения мирового рынка не осталось.

Вполне пригодный для решения проблем самообеспечения народнохозяйственный комплекс в унаследованном от СССР виде "приказал долго жить". Обеспечить нынешний массовый запрос населения России на социальные гарантии и стабильность необрежневского типа, который и привел (наряду с чувством острого национального унижения русских) режим Путина к власти, без него невозможно. В ситуации, когда даже зимой в горах исламских бандитов добивать явно никто всерьез не собирается (и на глазах набирает обороты политика измены по афганскому и хасавюртовскому образцу — причем сугубо из-за внутреннего бессилия и продажности "власти" и "войск", без всякого серьезного давления на режим извне), рано или поздно по этим счетам обманутых ожиданий "имитаторам государственности" и их интеллектуальным холуям еще придется заплатить.

К тому же, поздний СССР был относительно устойчив только в ситуации самоизоляции. А всерьез "отгородиться от мира" в наступающем тысячелетии в принципе невозможно. И не только потому, что некий весьма значительный уровень открытости абсолютно необходим с точки зрения ценностных установок нынешних российских "элит" (как информационно-финансовых, так и государственно-бюрократических). Население России по уровню "включенности в мир", по характеру возникших информационных и минимальных потребительских стандартов совершило за минувшее десятилетие "скачок к глобализации". Другое дело, что в итоге граждан "Россиянии" резко не устраивает не только своя повседневная жизнь, но и нынешнее место России в мире. Произошла своего рода "негативная революция" в сознании, когда старые стереотипы полуразрушены, но никакие новые "позитивные ценности" так и не сформировались. Если "коллективному глебу павловскому" всерьез кажется, что их дела обстоят насчет "стабилизации" обнадеживающе, то, значит, они "запиарили" мозги не только "и.о. власти", но и себе, любимым.

Разруха хозяйства производна от этой "разрухи в головах". Разумеется, какая-то часть выживших обломков промышленности СССР может работать на уцелевший внутренний спрос — но за последнее десятилетие стало очевидным, что после разрушения прежнего государства с его возможностями мобилизации любых ресурсов массовых "иностранных инвестиций нет и не будет" по причинам и макроэкономического, и глобально-политического характера. С точки зрения экспорта своих ресурсов, Россия, мягко говоря, не Кувейт с Саудовской Аравией: если сегодня не начать бурить нефтяные скважины на основе мобилизационной государственной политики, то в 2003 году больше не будет экспорта нефти, а в 2005 году его не хватит даже для минимального внутреннего потребления. Для затыкания дыр на потребительском рынке (особенно если снизить нелегальный вывоз капитала "в несколько раз") нефтегазовых доходов при благоприятной конъюнктуре пока хватает, но накопить таким путем доллары на инвестиции в современные технологии не удастся при нынешнем курсе. Если не впадать в некий националистический необольшевизм, то надо исходить из перспективы, что кредиты рано или поздно придется возвращать. Горький опыт последнего десятилетия показал, что массовых иностранных инвестиций для России в ее нынешнем виде чем меньше, тем лучше.

И государство, и элиты, и массы в обозримом будущем поступят с ними точно так же, как и с предыдущими "волнами", благо уже есть опыт трех поколений. Брежневские нефтедоллары породили в СССР слой "элиты", который устроил сначала "катастройку", а потом "р-радикальные р-реформы". Торговали — веселились, а очнулись (в 1998 году началась "ломка" от наркотической кредитозависимости) — прослезились. Глубина нынешнего кризиса страны определяется не соотношением сил на мировом рынке и не бардаком во внутренней политике России. Именно по этому вопросу моя позиция наиболее жестко расходится с базовыми докладами сборника. О.Григорьеву-М.Хазину представляется, что массовый (десятки миллиардов долларов в год — как было в Китае в "золотые времена") "вброс в Россию" станет возможным, если доллар рухнет вместе с крахом "финансово-информационного пузыря". М.Делягин против подобного "ужастика" по причинам выбора в пользу существования нового мирового информпорядка как "меньшего зла", но тоже надеется на чужие инвестиции, а не то распад России после 2004 года произойдет по причинам чисто техногенного порядка.

Я же полагаю, что никаких массовых инвестиций, скорее всего, не будет даже в случае "долларового коллапса" (для этого слишком много экономических и особенно политических препятствий долгосрочного характера). И нужно их не больше, чем страна в ее нынешнем и будущем состоянии может переварить. Сколько именно — надо просчитать. Нормальные экономисты у нас за 10–15 лет не все вымерли, СССР их "наштамповал" с хорошим запасом. Относительно же техногенной, демографической, долгоплатежной и прочих "катастроф эпохи конца первого президентства Путина" (особо модных среди депутатов "новейшего типа") пока лучше умолчу. Если некая государственность и субъектность к тому времени в России помаленьку образуется, то уж как-нибудь обойдемся и без "спасителей на сдельщине под процент в валюте". А на нет и суда нет. Не поможет даже создание "департамента Угроз и Опасений" из особ, доказавших личную преданность Самому.

М.Делягин совершенно прав, что для любых многомиллиардных "вливаний" (в том числе и под сугубо мирные транзитно-траспортные цели) в седьмую часть суши необходим сначала жесткий военно-политический контроль над ее территорией, исключающий всякое понятие о суверенитете в его нынешнем виде. Здесь он, правда, не оригинален. А.Янов про нынешнюю "веймарскую Россию" и "план Маршалла" в "варианте Макартура" пишет с 1993 года. Однако подобные вещи оказалось абсолютно невозможно всерьез обсуждать даже при Ельцине, еще задолго до югославского разбоя НАТО в 1999 году. Помимо некоторых "длинных экономических тенденций" произволу ныне чересчур расшалившихся "виртуалов" противостоит и некая политическая инерция в верхушке нынешнего монопольного "Pax Ameriсana". Там мало что переменилось со времен победы над СССР. За последние 15 лет своего рода "идеальным миром информтехнологий", где иногда стиралась всякая грань между виртуальным и реальным, была отнюдь не Америка, а как раз наша страна. Я уже отмечал выше ту экономическую очевидность, что Россия с точки зрения глобальных тенденций мирового рынка интереса не представляет: причем для "новой экономики" мы еще менее интересны чем для "старой".

Вопреки доморощенным играм в "виртуальные реальности", не представляет больше жгучего интереса для мирового политического истеблишмента и "окончательное решение русского вопроса". Даже для тамошних "отморозков" (вроде Бжезинского), которые действительно всерьез поставили задачу ликвидации русской государственности как глобального "фактора абсолютного Зла", вполне очевидно, что никаких резких движений для достижения этой цели делать не надо. Разумеется, для тех личностей и групп, кто всё минувшее десятилетие успешно или не очень приторговывал Россией (в том числе и страхом перед ней), подобная "девальвация родины" с перспективой полного дефолта является полной жизненной катастрофой. Люди только успели (вполне виртуально) вообразить себя элементом "новой мировой информационно-интеллектуальной элиты", а тут шальных кредитов "стране проживания" и зоне освоения больше не дают, даже гранты кончаются и вообще с тобой начинают обращаться, как с япончиками или быковыми…

Поневоле тут начнешь мечтать от тоски про массовое "выведение на экспорт" мутировавших до полного беспредела интеллектуальных "совков" как главного стратегического ресурса "Россиянии" в ХХI столетии. Разумеется, строить подобные "виртуальные реальности" никому не запрещено. Более того, с точки зрения подлинных интересов большинства населения нашей страны, по возможности добровольная "алия" березовских-гусинских и прочих гайдар-кохов-чубайсов действительно была бы несомненным благом, ибо "гомо-экономикусы" действительно оказались оружием страшной разрушительной силы. Про "хомо информатикусов" можно сказать то же самое и отправить туда же заодно и доренко-киселевых с прочими сванидзами от современных "информационных технологий" с большой дороги — но надо же все-таки, действительно, хоть немного пожалеть Америку и задуматься над горькими судьбами "мирового сообщества" в подобной перспективе "нашествия русскоязычных виртуалов". Израиль с последствиями массовой эмиграции интеллектуальных "совков" уже нахлебался немало — и, как говорится, для сионистской "утопии у власти" еще не вечер: СССР на 50-м году существования тоже выглядел вполне жизнеспособно…

Нынешнее руководство России никак не может определиться с программой деятельности внешней и внутренней бюрократии. За пятьсот лет власть как "генератор догоняющего развития" последовательно предложила стране в качестве "ответов" на вызовы эпох:

А. Модель "православного царства" (вывезенную из Византии вместе с Софией Палеолог): с первой попытки "стать Третьим Римом" получили опричнину и Смуту впридачу, а со второй — Раскол и "бунташный век" как ответ на полное госзакрепощение;

Б. Модель "регулярного абсолютистского государства" (в основном импортированную из Пруссии) — и в результате довели "Российскую империю" до разрыва "двух культур" и такой степени взаимной ненависти, что носители одной после 1917 года почти начисто вырезали или выдавили из страны "представителей господствующего класса".

После этого начался новый ускоренный цикл В. Что бы там кто ни воображал про специфику "строительства социализма в одной стране", прообразом и несущей конструкцией эпохи "догнать и перегнать" стала государственная военно-мобилизационная экономика 1914-16 гг. Поскольку социокультурный раскол России был преодолен в 30-е годы ХХ века насильственно (путем "упрощения" и "перемешивания"), то со второй половины 60-х годов снова начали бурно "прорастать" все те проблемы, которые уже разорвали страну в клочья в начале столетия. Запутавшаяся в проблемах реформирования СССР верхушка госбюрократии имитировали попытку импортировать напоследок "шведский социализм", а для России последующие 10 лет "либеральных реформ" — в полном соответствии с Лениным — кончились превращением ее в отсталую и зависимую от мирового империализма страну с абсолютным и относительным обнищанием трудящегося населения, каковой современная ему Российская империя все-таки не была. Да и миллионов "пораженцев", готовых добровольно пойти в полицаи оккупантам в лице новой мировой "высшей расы", вроде бы тоже раньше не было.

Так или иначе, все эти русские Чудеса (и добрые, и злые) были возможны потому, что страна была большой и богатой не только земельными (а потом и минеральными) ресурсами, но и количеством непрерывно растущего населения с его бьющей через край энергией. Государство (ставшее "несущей конструкцией" для русского общества в Волго-Вятском северо-востоке еще до Орды) заимствовало из "мирового сообщества" с середины XV века всё новые технологии (не обязательно производственного характера — Никон, к примеру, начал очередную модернизацию Московии с насаждения "православия на уровне мировых стандартов") и насильственно навязывало их населению. После очередной бурной эпохи "внедрения новшеств" начиналась относительная стабилизация общества и экстенсивное распространение "нововведения" среди выживших, потом следовал "застой" и новый цикл конвульсий. Либерализм 90-х с его безоглядным "все на продажу" подвел черту под эпохой "Московии" (так для простоты можно назвать это "тяглово-распорядительное" государство-общество, столицей которого реально вполне мог быть и Владимир, и Питер): любые ресурсы для прежнего типа развития здесь кончились.

Ликвидация предпосылок самовоспроизводства "Московии" происходит на фоне нежелания элит вновь "стать страной-изгоем" в результате воссоздания хоть минимума государственности. Путь Китая, а тем более Ирана с Пакистаном, — не для нас, раз уж, в соответствии с общечеловеческими ценностями, "пустили Дуньку в Европу". К тому же в нашей стране отсутствуют традиции интенсивного развития — на некоей "окончательно замкнутой территории", при стабильной численности населения и таком настрое государства и общества, которое в принципе исключает возможность очередного "большого скачка" по типу "три года упорного труда — 10000 лет счастья". Передышки" и "застои" — бывали, относительно мирные столетия — тоже (например, от Крещения до Орды, от "стояния на Угре" до сожжения Москвы Девлет-Гиреем и от сожжения Москвы Наполеоном до Первой мировой, когда страна не вела тотальных войн, требовавших "мобилизационного режима"). Однако о стабильном и успешном для большинства населения развитии — когда власть к тому же находилась бы в минимальной гармонии с интеллектом нации — говорить всерьез не приходилось.

Поэтому, в отличие от лозунгов предыдущих эпох (когда в ситуации устойчивого "ресурсного избытка" жить по экстенсивной инерции с периодическими конвульсиями было проще и веселей, хотя и не лучше), нынешняя альтернатива для России предельно проста: или реальное начало интенсивного развития — или полное угасание. Преграды на пути "интенсификации" очевидны: привычно-милые черты расейского начальства в ситуации попыток реставрации традиционной бюрократии в Кремле и на местах, а также наблюдаемая нами ныне ежедневно по телевидению "интеллигенция, которая думает, что она совесть нации, а на самом деле она — …..", адаптировавшаяся к ситуации двух пятилеток разворовывания и развала научно-производственная сфера; наконец, "чисто конкретный" финансово-торговый "капитал с большой дороги", внешний и внутренний, ежегодно вывозящий десятки миллиардов из страны.

Вполне очевидно только одно: при любых благоприятных условиях нельзя стихийно обеспечить "необрежневизм" для большинства населения как опору для любой мало-мальски устойчивой "политической надстройки". Деятельность кабинета Примакова-Маслюкова (Степашин-Путин-Касьянов работали дальше в основном по инерции) показала как возможности, так и границы стихийной регенерации ситуации, когда без всякой стратегии развития просто было несколько минимизировано воровство и налажены некоторые механизмы на уровне "здравого бюрократического смысла". Спад действительно кончился, но внутренние инвестиции даже в ТЭК минимальны (и идут пока помимо государственных каналов), так и не произошло замораживания цен на основные виды ресурсов и транспорт в интересах реального экономического подъема, не был выплачен и долг ВПК (не говоря уж об авансировании) — и это в ситуации явно затянувшейся войны в Чечне. И подобное делается якобы с целью "не усиливать инфляцию!".

Более того, под прикрытием путинских мечтаний о "восстановлении державы" Аксененко по отношению к МПС и Греф-Чубайс со своей энергетической программой ведут себя как "свинья под дубом" — лишь бы здесь и сейчас "зеленые" жрать! Вопреки всем победным рапортам об "ужесточении контроля за вывозом валюты" — реально объем нелегального экспорта капитала за 2000 год значительно вырос (минимум на 40 %). А советский госдолг, который Путин твердо пообещал выплачивать, в своей значительной части давным-давно реально выкуплен по дешевке людишками "похожими на олигархов", которые, возможно, будет делиться доходом с "людьми, похожими на семью" одного ну очень неприкосновенного экс-президента… В общем, пока вместо перехода России на интенсивный путь развития за первый год правления Путина уничтожены немногие позитивные сдвиги "примаковского полугодия" и реализуется один известный рекламный "слоган": "Мы сидим — а денежки идут!" Разумеется, раз внешнеэкономическая конъюнктура для нынешней власти сложилась так, что миллиарды долларов сами по себе в руки плывут, то можно смело продолжать в том же духе и дальше — до первой крупной неприятности.

Один из авторов нашего сборника, А.Паршев, в своей книге "Почему Россия не Америка" уже хорошо написал о роли личности "жареного петуха" в отечественной истории. Возможный крах доллара будет сильно отличаться от "дефолта" по своим внутриэкономическим (а затем и политическим) последствиям. В 1998 году начавшаяся в Юго-Восточной Азии финансовая катастрофа привела к тому, что в "Россиянии, понимаиш" пострадали властные финансовые и информационные структуры. Господа "олигархи" толком так и не оправились от дефолта. Им, по существу, оставили один выбор: Примаков или Путин будут их далее "нормализовывать", "строить", высылать и экспроприировать. А вот пресловутый "средний класс" (в том числе и в его "интеллигентной разновидности") скорее выиграл: за вычетом отдельных личностей, уже почувствовавших себя "цивилизованными гражданами мирового сообщества", основная масса держала "зеленые деньги" не в банках, а в "банках" (и других "похоронках"). Таким образом, их предыдущие накопления не уменьшились, а реально зарабатывать этот слой стал в 1999–2000 годах не намного меньше, чем раньше.

Все пресловутые "реформы" держались в стране на поддержке той части жителей, которая могла помаленьку копить и частично конвертировать доллар как своего рода "самовозрастающее сокровище". В это "МММ" с "мировым сообществом" играли не сотни тысяч, а миллионы "россиянцев, понимаиш". Пока не похоже, что Путин и его интеллектуальная обслуга эту элементарную истину "понимаиш". Десятилетняя фаза "российских реформ", при всем распаде и деградации нашей страны и общества, совпала с фазой "длинного подъема" мировой экономики. Теперь их подъем кончился, вопрос только в масштабах спада.

Но для активной части современного российского общества "соль и спички" существуют в долларовой форме; ни в марку, ни в евро, ни в золото (ни, тем более, в рубль, который стоит столько, сколько ему укажут Путин-Геращенко) они их быстро конвертировать не сумеют. Любой удар по наличному доллару для них будет не просто спадом жизненного уровня "в разы", а ценностной катастрофой, сопоставимой с той, которая произошла со страной на рубеже 80-90-х годов, но при одной существенной поправке: у общества теперь иной "запас прочности". Дело не в изношенности инфраструктуры и технологий, а в состоянии социальной психологии населения. В России ("от Москвы до самых до окраин") практически все серьезные исследователи и практики отмечают одну закономерность — даже когда по экономическим показателям жизнь иногда начинает меняться к лучшему, с точки зрения энергии (без которой никаких вопросов решить нельзя) выясняется, что у людей за десятилетие "пар" ушел в "гудок" или в элементарное выживание в той или иной форме. Я абсолютно согласен с М.Делягиным "насчет Апокалипсиса" в том, что при нынешнем состоянии массового сознания в России на всех уровнях (от президента до бомжа) — "да минует нас чаша сия": очень не хотелось бы ставить над собой очередные жестокие эксперименты на выживание. Однако масштабы краха доллара зависят не от нас, а от "мирового Политбюро и Госплана" на ньюйоркщине и вашингтонщине. А значит, надо быть готовыми к самым тяжелым вариантам развития событий. Разумеется, есть определенные государственные технологии спасения этих сбережений с пользой для власти и общества, но для этого общество должно хотя бы немного доверять власти, а во-вторых — когда же в России власть заботилась о населении?!

С другой стороны, крах доллара для нас (кроме удовлетворения некоторых мстительных чувств к "победителям в холодной войне") создает некие новые возможности — нужно лишь суметь ими воспользоваться. Сами по себе благоприятные цены на горючее или большие кредиты могут только помочь нормализации в рамках некого "мультипликативного эффекта". Для реализации более конструктивных проектов нужно если и не очередное "русское Чудо" (пусть и последнее в ее истории), то целая куча разнообразных технологий, субъектов и условий. Еще раз хотелось бы подчеркнуть, что раз уж мы без "конца света" пережили крах СССР, то, в силу всё еще значительной замкнутости нашего реального народного хозяйства от глобальных процессов, "холокост баксов" как-нибудь переживем. Если же мировой "информационно-финансовый пузырь" не катастрофически лопнет, а эволюционно "сдуется", то ничего особенно апокалиптического тоже не произойдет: вряд ли кто будет сильно мешать нашей стабилизации, хотя никто, естественно, не станет и "помогать подъему".

Вместе с тем данная проблема со всей очевидностью показывает также и то, что США как главный эмиссионный центр, выпускающий в мировую экономику слабообеспеченные (если вообще обеспеченные) доллары, объективно входит в жесточайшее противостояние всему остальному миру, включая Западную Европу, АТР, Ближний Восток и Восточную Европу. Появление наличного евро лишь обострит эту ситуацию. И если уж говорить о "единой глобальной экономике", то Вашингтону объективно придется ужиматься в своей функции всемирного центрального банка. Другими словами, российское руководство, если бы оно в полной мере осознало этот центральный вопрос современности, могло бы успешно выстраивать свою внешнюю и внутреннюю политику с расчетом выйти из нынешнего экономического тупика.

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

Динамика современных рынков(к ст. А.Кобякова "Рынки фиктивного капитала как глобальная угроза", стр.121–160)

Сопоставление этих графиков наглядно демонстрирует качественное соответствие ситуации на "перегретых" фондовых рынках перед Великой депрессией и сегодня (см. стр. 123, 127). Рисунок 3. Динамика индекса Dow Jones в 1990–2000 гг. (логарифмический масштаб) Рисунок 4.

Уровень капитализации рынка акций к ВВП США (в %%) Рисунок 5.

Уровень отношения капитализации компаний к их чистой прибыли на Нью-Йоркской фондовой бирже в 1990–1999 гг. Рисунок 6.

Уровень отношения капитализации компаний к их чистой прибыли для рынка NASDAQ в 1990–2000 гг. Рисунок 7.

Уровень отношения капитализации к чистой прибыли для некоторых компаний США в 1999 году. Рисунок 8.

Капитализация некоторых компаний США в 1999 году. Рисунок 9.

Динамика котировки акций Yahoo! Inc. в 1997–2000 гг. Рисунок 10.

Отношение суммарной задолженности всех секторов

американской экономики к ВВП США (в %%). Рисунок 11.

Динамика денежного

агрегата М3 в США в 1990–2000 гг. Рисунок 12.

Сальдо счета текущих операций США в 1960–2000 гг. Рисунок 13.

Сальдо бюджета и сальдо счета текущих операций США в 1970–2000 гг. Рисунок 14.

Индекс производственной активности в США (PMI) в 1968–2000 гг. Рисунок 15.

Чистая доля банков США, ужесточивших условия кредита (в %%). Рисунок 16.

Сопоставление динамики цен на нефть и на золото.

КомитетГосударственной Думы по промышленности, строительству и наукоемким технологиям

Здание Государственной Думы, 3 ноября 2000 года

"Ситуация в мировой долларовой системе и ее влияние на Россию"

(по материалам сокращенной стенограммы заседания "круглого стола")

СУРИКОВ А.В

Комитет по промышленности, строительству и наукоемким технологиям Государственной Думы сегодня организует "круглый стол" на тему "Ситуация в мировой долларовой системе и ее влияние на Россию". Непосредственным поводом для данного "круглого стола" явился выход в свет книги под названием "Крах доллара". Надо заметить, что некоторые авторы этой книги консультируют наш комитет, они сегодня и выступают основными докладчиками по данному вопросу. Непосредственное ведение "круглого стола" я предоставляю Нагорному Александру Алексеевичу.

НАГОРНЫЙ А.А

Что касается самого проекта, который нашел отражение в книге, то это итог достаточно длительной работы нескольких авторов. В этой книге представлены разные точки зрения, но они дополняют общую картину и позволяют российскому обществу понять новые элементы международной обстановки. Причем не только валютно-финансовой, но и показывают комплексное сочетание разных факторов, которое не всегда учитывается нашими государственными ведомствами. Дело в том, что современная Россия функционирует как бы в трех плоскостях или измерениях. Есть, скажем, измерение финансово-экономическое, есть измерение информационное, которое воздействует на финансово-экономическую ситуацию, а иногда и моделирует ее, и есть плоскость чисто политическая, когда определенные, скажем, политические кризисы и конфликты организуются с тем, чтобы удерживать стабильность мировой долларовой системы. Далее я хочу передать ведение этого "круглого стола" одному из основных авторов книги — Михаилу Валентиновичу Малютину. Он фактически вел все заседания, где обсуждались, исследовались и анализировались те вопросы, которые легли в основу данной книги.

МАЛЮТИН М.В

Мне уже пришлось говорить, что любая научная идея в своем развитии проходит три основных этапа. В момент ее появления обычная реакция и со стороны научного сообщества, и со стороны более широкой публики сводится к фразе: "Ну, что это еще за бред?!". Иногда вместо слова "бред" употребляются и более сильные выражения. Потом, через некоторый промежуток времени, сначала робко, а потом все более широко начинает преобладать отношение: "В этом что-то есть". И, наконец, на последнем этапе развития этой идеи доминирующая позиция определяется формулой: "Да кто же этих элементарных вещей не знает!".

В общем-то, работа над проблемой кризиса мировой финансовой системы шла достаточно давно. Тот подход, который в конце концов возобладал, сложился под очень большим влиянием российского дефолта.

Так или иначе, весной и летом этого года ассоциация политических экспертов и консультантов, руководителем которой я являюсь, занималась анализом рамочных условий деятельности нового российского общества. Присутствующие здесь Олег Григорьев и Михаил Хазин выразили желание выступить с докладом на тему, которая так и называлась: "Крах доллара".

В процессе обсуждения этого доклада были высказаны и другие, в том числе взаимоисключающие, точки зрения. И в конце концов сформировалась эта книга, буквально несколько слов о содержании которой мне бы сейчас хотелось сказать.

Главное место в ней занимают два доклада, представляющие существенно различные и во многом альтернативные точки зрения: доклад Григорьева-Хазина и доклад Михаила Делягина.

Кроме того, там содержатся два доклада, которые характеризуют внешнеполитическую ситуацию и возможную роль России во всех этих реальных и возможных внешнеэкономических кризисах. И, наконец, в моей собственной заключительной статье речь идет уже, главным образом, о нашей современной внутрироссийской ситуации, а также о том, в какой степени на нее влияют или, наоборот, не влияют самые глобальные катаклизмы внешнеэкономического и внешнеполитического характера.

Теперь я предоставляю слово основным авторам, после чего — вопросы и дискуссия. Тема обсуждения является острой и достаточно актуальной. С точки зрения массового восприятия, идея близкого краха доллара находится на этапе "в этом что-то есть". И, во всяком случае, о самой проблеме многие уже наслышаны.

ГРИГОРЬЕВ О.В

Сразу скажу, что в нашей концепции есть два аспекта. Первый — это состояние международных финансовых рынков и, прежде всего, финансового рынка США в настоящее время. Наша собственная, российская ситуация перед августом 1998 года приучила нас внимательно следить за их показателями. И можно констатировать, что в течение практически всего 2000 года наблюдалась очень сильная неустойчивость финансовых рынков США, в первую очередь фондового рынка и рынка высокотехнологичных компаний.

Эта неустойчивость все время нарастала, причем не только в отношении среднемесячных колебаний биржевых индексов. В последнее время наблюдаются очень резкие колебания этих индексов в течение одного дня. То есть постоянно возникают вертикальные отрезки колебаний на протяжении одного часа, даже двадцати минут, что свидетельствует о сильной неустойчивости финансового рынка США.

Мы исходим из того, что все это свидетельствует о приближении общего финансового кризиса. Естественно, главным пусковым фактором, который определит сроки начала этого кризиса, являются президентские выборы в США. Правящая демократическая партия, естественно, должна была делать все, чтобы кризис не произошел до конца "эры Клинтона-Гора" и она, видимо, это делает.

Наша работа была написана еще в мае. Потом в конце июля она, в дополненном и переработанном виде, появилась на страницах журнала "Эксперт".

Надо сказать, что мы предсказывали в качестве наиболее вероятного начала кризиса середину-конец ноября этого года. Но надо сказать, что биржевая игра — это игра в рулетку. В данном случае мы действовали как азартные игроки, поскольку исходили из наиболее пессимистичных для доллара сценариев и отслеживали динамику всего лишь нескольких базовых параметров. Но в США, конечно, экономика устроена неизмеримо сложнее, там фактически в концентрированном виде представлена вся мировая экономика, где взаимодействует огромное количество взаимосвязанных параметров, и тут наши возможности анализа вряд ли адекватны сложности поставленной задачи: точно спрогнозировать "точки катастрофы". Тем не менее и сегодня, анализируя ситуацию на фондовых рынках мира и США, я не вижу никаких оснований отказываться от нашего прогноза, сделанного еще в мае.

Но я хотел бы обратить внимание присутствующих на второй аспект представленной концепции, который касается кризиса собственно на фондовом рынке США.

В принципе, кризис на фондовых рынках — явление регулярное и, как правило, оно носит характер коррекции. То, что нынешний фондовый рынок США перегрет и нуждается в такой коррекции, признано большинством аналитиков. Все говорят о том, что цены акций явно завышены и определенный откат, даже весьма значительный, не только возможен, но в каком-то смысле и желателен. По крайней мере, эта тема достаточно активно обсуждается и в нашей, и в иностранной прессе.

Но способна ли эта коррекция фондового рынка США, пусть даже очень болезненная, стать началом общего экономического кризиса? Вот тот основной вопрос, который мы поставили перед собой. Чтобы правильно ответить на него, недостаточно ограничиться анализом динамики биржевых индексов, в значительной степени формальным. Здесь необходимо перейти к анализу некоторых содержательных процессов в экономике. И поэтому мы обращаем внимание на те базовые диспропорции, которые наблюдаются в современной экономике, где сосуществуют так называемый традиционный сектор и сектор новых, информационных технологий.

Новый сектор экономики всегда в начале своего появления пользуется теми ресурсами, которые имеются в уже существующей экономике, отбирает их у традиционных секторов и переключает на себя выполнение их функций, кое-какие элементы заимствуя у старого уклада. И после определенного периода такой перестройки новый производственный механизм начинает действовать как одно целое.

Так называемый виртуальный сектор экономики существует уже более 10 лет. Но если задаться вопросом, а готов ли новый сектор взять на себя функции по обеспечению жизни общества, и — более того — готов ли он вобрать в себя элементы старого, то мы будем вынуждены дать однозначный ответ: нет, не готов. Тем не менее за эти годы сложилось мнение, что традиционный сектор как бы вовсе не имеет перспективы и не нужен обществу. Да, традиционный сектор сегодня демонстрирует меньшую прибыльность, меньшую привлекательность для инвестиций. Однако при этом он продолжает паразитировать на традиционной экономике, не переключая на себя весь комплекс хозяйственных функций. Именно эта диспропорция между повышенной прибыльностью "виртуальной" экономики и ее почти нулевой реальной эффективностью сегодня является основной диспропорцией мирового развития, которое неизбежно должно привести к глобальному экономическому кризису.

Хочу обратить внимание на две проблемы, связанные с признанием подобной неизбежности.

В каком мире мы будем жить после этого кризиса? Прежде всего, он скажется на мировой валютной системе. Доллар утратит свой всемирный статус резервной валюты, и мы окажемся в ситуации, когда будут одновременно существовать несколько резервных валют, на роль которых, кроме доллара, сегодня претендуют и евро, и йена, и юань, и, может быть, целый ряд других валют.

И второе обстоятельство, тесно связанное с первым. Эти валюты, естественно, будут обслуживать разные рынки. А следовательно, произойдет распад системы ВТО, и внутренние рынки различных государств будут защищаться значительно активнее, чем это происходило в эпоху господства доллара.

Два этих фундаментальных обстоятельства и необходимо учитывать, в том числе при разработке стратегии развития России.

ДЕЛЯГИН М.Г

Я в этой книге выступаю в роли защитника Соединенных Штатов и доказываю, что нельзя надеяться на развал долларовой системы в сколько-нибудь обозримом будущем. Прежде чем говорить о развитии глобальной экономики, необходимо понимать, в чем качественное отличие нынешней ситуации от предыдущих этапов.

Дело в том, что с появлением и развитием информационных технологий где-то 10 лет назад впервые самым выгодным бизнесом стало не изменение "мертвых" вещей, а формирование человеческого сознания. То есть если раньше человечество развивалось, изменяя мир, то сейчас оно начинает развиваться, изменяя само себя. Соответственно, это создает качественно новые технологии, начинающие постепенно исполнять функции, которые на протяжении веков осуществляли деньги.

Сейчас мы находимся в ситуации, когда современную технологию в принципе нельзя купить ни за какие деньги, или, тем более, украсть. Просто потому, что для использования ее у вас не хватит знаний, специалистов. Поэтому использовать для оценки этой качественно иной ситуации прежние представления не совсем корректно. Когда речь идет, например, об угрозах для США, то все доказательства могут быть сведены в основном к трем группам.

В первую из них стоит отнести аргументы, вызванные нашей некомпетентностью, нашим незнанием реальных принципов, по которым функционирует американское общество, и попытками механического переноса на него наших знаний о российском обществе. Мы привыкли, например, во времена Горбачева и Ельцина к тому, что президентские выборы трясут нашу экономику и автоматически трясется фондовый рынок. Следовательно, и в Америке должно произойти нечто подобное — хотя мы уже пережили одни выборы, которые никак серьезно на фондовый рынок не повлияли, — выборы марта 2000 года. Далее, мы почему-то считаем, что новые информационные технологии существуют абсолютно обособленно от старых и не оказывают никакого влияния на повышение производительности труда. Но если даже у нас в России внедрение таких технологий значительно повышает эффективность производства, то в Америке, где процесс идет достаточно давно, наверное, их используют с большим коэффициентом полезного действия.

Много говорят о том, что снижение эффективности американской промышленности создает проблемы для экономики США. Да, для современной России, где промышленность наполовину в упадке, подобная ситуация является большой проблемой. Но в Америке переход от промышленных, индустриальных технологий к технологиям информационным и, более того, к производству новых технологических принципов означает переход к совсем иному качеству экономики. Для них промышленность — это уже вчерашний и даже позавчерашний день.

Вторая группа проблем действительно имеет реальную основу и активно обсуждается в самих Штатах. К ней относится, например, проблема рынка финансовых услуг. Несомненно, в США существует "спекулятивный пузырь" на этом рынке, но спекулятивная составляющая этого пузыря все время переоценивалась, поскольку ее определяли по нашей индустриальной модели поведения. За три месяца завод не построишь. А вот новый программный продукт можно разработать и, что самое важное, продать за три месяца — для информационных технологий это нормальный инвестиционный цикл. Понимание этого момента в должной мере отсутствует не только у нас в России, оно отсутствует даже у европейцев и японцев.

В результате мы наблюдали "прокол", а точнее, корректировку этого фондового пузыря в апреле 2000 года и в последующие месяцы. Да, там действительно было падение, и суммарный рост фондовых рынков составил с 1997 по 2000 год всего 1,5 раза. А технический анализ показывает, что падение фондового рынка гораздо вероятнее после его разгонки, чем после корректировки, которую мы наблюдали в апреле.

К той же группе проблем стоит отнести и так называемую необеспеченность доллара. Ее степень рассчитывают по-разному и оценивают по-разному. Считают, что обеспеченность доллара составляет всего лишь около 5 %, а остальное — дутая величина, и когда весь мир поймет это, то доллар рухнет. Здесь мы повторяем старую ошибку, которую делали еще наши преподаватели марксизма-ленинизма, когда говорили, что "услуги" — не производятся.

Поэтому, когда мы оцениваем действительное обеспечение доллара, мы должны включать в его величину и принципиально неоцениваемую стоимость услуг. Более того, мы должны включить сюда и стоимость новых разрабатываемых в Америке технологий, которые еще не вышли на рынки. И, наконец, самое главное, мы должны учитывать, что Америка является мировым лидером, и ее лидерство основано вовсе не на технологиях "железа", а на том, что США формируют стандарты современного мышления, которые потом используются всем остальным миром. Стоимость подобных активов нельзя оценить в принципе, а потому говорить о необеспеченности доллара несколько преждевременно. С тем же успехом можно говорить о его недооцененности.

Серьезной тактической опасностью для доллара является и опасность введения региональных валют. Сегодня это евро. Завтра могут быть йены. Послезавтра — юани. Поскольку основная часть мировой торговли сегодня обслуживается долларами, то в случае даже частичного замещения их региональными валютами Америка получит в подол десятки и сотни миллиардов долларов, что создаст для нее некоторые ощутимые трудности.

Однако пока они с этой проблемой справляются — при помощи управления кризисами. В конце 1998 года, когда шли дискуссии на тему азиатского финансового кризиса, я находился в ужасно глупом положении, каюсь, поскольку был абсолютно уверен в том, что американцы выкрутятся, потому что они опережают весь мир в области технологий, но не знал, каким именно образом они это сделают. Они выкрутились достаточно специфическим способом, спровоцировав косовский кризис и бомбардировки Югославии. Повторюсь, каким-то образом они выкрутятся и сейчас. Да, им придется испытать большие проблемы в начале 2002 года, когда появятся наличные евро. Но тем не менее, я думаю, что никакого краха доллара не произойдет.

Так что со второй группой, группой реальных, но видимых угроз у Америки все обстоит более-менее благополучно. Но есть и третья группа проблем — проблем стратегических и в силу своей природы зачастую невидимых для США. Самая главная среди них — своего рода имперская местечковость американского мышления. Эта страна сегодня владеет половиной мировых активов, производит 30 % мировой экономики, более двух третей новейших технологий. То есть она реально влияет на весь мир и реально определяет способы мышления, способы развития очень большой, подавляющей части мира. И при этом ее решения принимаются исходя из очень узких внутренних интересов. Когда они поддерживали польскую "Солидарность" в первую очередь для того, чтобы потрафить польской общине Чикаго, это могло выглядеть даже забавным. Но подобный механизм, применяемый постоянно, повседневно и ставший основным механизмом управления развитием мировой цивилизации, несет в себе большую стратегическую угрозу — в первую очередь даже не для Америки, а для всех остальных стран и народов мира.

То же касается и новых технологий формирования рынка. Да, сегодня это самый выгодный бизнес. Этот бизнес благодаря новым информационным технологиям выгоднее, чем производство обычных материалов, обычных услуг. Но когда вы привыкаете управлять формированием сознания, у вас возникает соблазн решать реальные проблемы виртуальным путем, как это мы наблюдаем у себя на примере Администрации Президента Российской Федерации. То есть, когда вы очень долго убеждаете кого-то в чем-то, вы сами начинаете в это верить. Я свидетельствую как человек, который постоянно убеждал кого-то в чем-то. Есть старая узбекская пословица: "Если вы сто раз скажете слово "халва", то во рту у вас сладко не станет". Уважаемые коллеги, станет. Поскольку подобные технологии "промывания мозгов" давно и активно разрабатываются в Штатах, то они же имеют и самые эффективные способы противодействия подобным технологиям. Так что здесь опасность для них исходит от тех, кому они сбрасывают свои уже отработанные технологии.

Еще один важнейший момент — загнивание глобальных монополий. Что такое пресловутая "глобализация"? Это формирование единого финансового и информационного пространства, единого рынка в масштабах всей Земли. Естественно, как на любом рынке, здесь создаются монополии и в полном соответствии не только с марксистской, но и с любой экономической теорией, эти монополии начинают потихонечку загнивать. С загниванием монополий нельзя бороться изнутри рынка, который они монополизировали. Единственный способ, гарантирующий успех, — это расширение рынка, чтобы на новом, более широком рынке монополия уже не была монополией. Классический пример — деятельность Рейгана и Тэтчер в начале 80-х годов. Благодаря раскрытию национальных рынков США и Великобритании эти страны сегодня остаются лидерами мирового развития. Но сегодня человечеству просто некуда уже открываться, а товарооборот с Марсом или с другими галактиками на ближайшие десять-пятнадцать лет не планируется. Поэтому традиционный путь преодоления монополизма уже исчерпан. И единственным выходом здесь остается резкий технологический скачок. Кто об этом думает сегодня и кто от этого страдает? Думают об этом и страдают от этого Соединенные Штаты, потому что при всей внешней похожести Буша и Гора их стратегии абсолютно различны.

Гор и его окружение исходят из того, что два срока они проводили определенную политику, которая привела Америку к процветанию и больше там ничего менять не надо. Напротив, окружение Буша считает, что подобная политика себя исчерпала, что именно из-за глобального монополизма, в частности финансового, 2001 и 2002 годы станут периодом мощнейшего кризиса, и Америка получит совершенно неприемлемый для ее руководства уровень внешних и внутренних рисков. Поэтому-то они и поддерживают ПРО. Для них "звездные войны" — это не способ создать что-то военное и научиться сбивать северокорейские ракеты — для них это способ проинвестировать создание новых технологий, способных взорвать монополизированные рынки. И за 10 лет на эти цели планируется потратить полтриллиона долларов. Ни одна другая страна в мире не может сегодня позволить себе подобное, эта стратегия отвечает уровню США как мирового лидера, а потому американцы склоняются все-таки к Бушу.

В России отношение сегодня к этим двум людям двойственное. С одной стороны, элите, конечно, нужен Гор по той детской причине, что для Гора расследование коррупции в России и борьба с коррупцией в России является угрозой почти того же порядка, что и для самой нынешней российской элиты. А Буш будет бороться с коррупцией очень жестко. Но при этом не будет плохо относиться к России. У него не будет идеологических штампов, как у Клинтона. Он не будет поддерживать тех или иных "реформаторов" только за то, что те говорят красивые и приятные для него слова о реформах. Он не будет давать России не то что десятки миллиардов, но даже и десятки миллионов долларов — деньги ему будут нужны для других целей. И я боюсь, что при Буше в XXI веке основной лозунг американской политики по отношению к России будет таким: ни одного доллара не давать. Однако при этом Буш сможет обеспечить определенную стабильность и у себя на родине, и в мировых отношениях.

Если бы у нас была хорошая система управления страной, эффективная, энергичная, то, думаю, мы могли бы рассчитывать половить золотую рыбку в мутной воде мирового кризиса. И в этом случае мы были бы кровно заинтересованы в максимальной дестабилизации всего и вся. Но сегодня, имея 0,65 % мирового производства, нам, по большому счету, рассчитывать не на что. С той системой управления, которая существует в России сегодня, мы заинтересованы в сохранении статус-кво — просто потому, что любой кризис бьет не по слабым или сильным, он бьет по неподготовленным. А мы априори, просто вследствие распада государственности, являемся неподготовленными. Поэтому мы заинтересованы в стабильности, мы заинтересованы в Буше. И я думаю, что американские избиратели оправдают наши надежды, а книжка про крах доллара потеряет всякую актуальность.

АНИСИМОВ А.Н

Можно говорить условно о бреттон-вудской и постбреттон-вудской экономике. Это разные модели, применение которых ориентировано на достижение разных целей в условиях рыночной экономики. Период господства постбреттон-вудской, или неолиберальной экономической модели, которую мы обычно воспринимаем в каких-то апологетических красках, был, по большому счету, периодом застоя мировой экономики. Лично я не верю ни в какое процветание Соединенных Штатов, представление о котором базируется на обыкновенных статистических фикциях. Они почти постоянно грубо фальсифицируют данные о росте ВВП, занижая темпы инфляции. Если изъять из мировой статистики Китай и затем посчитать показатели производства ключевых видов продукции, то есть зерна, мяса, стали, цемента, электроэнергии на душу или, скажем, на 10 миллионов человек населения, то мы обнаружим, что мир топчется на уровне 1980 года, а по ряду позиций наблюдается и существенный спад. То есть эта модель в принципе неэффективна с точки зрения динамики производства. Напротив, бреттон-вудская модель была рассчитана именно на быстрый экономический рост в условиях соревнования с мировой системой социализма. Но как только западные лидеры обнаружили, что Советский Союз и его руководство внутренне деградируют, они осуществили быструю смену модели, перешли к неолиберализму. А его цель — осуществить глобальное перераспределение наличных активов и фондов, максимально усилив позиции американских и ограниченного числа западных ТНК в мировой экономике. Это чисто перераспределительная экономика, рассчитанная не навека, а на некий строго определенный цикл времени. Все остальное — дешевая пропаганда, которая, к сожалению, сработала.

Сейчас мы подходим к периоду, когда цикл перераспределения завершается, то есть все, до чего дотянулись руки ТНК, уже перераспределено, остались крохи. Что дальше? Возврат к бреттон-вудской модели? Но ее время тоже прошло, даже не весь ресурс роста Запада она исчерпала. Почему от нее так быстро отказались? Потому что за пределами США накопилось огромное количество долларов, которые стали предъявлять для обмена на золото. Американцы физически не могли этого сделать и отказались от "золотого доллара", попутно спровоцировав в 70-е годы волну инфляции, которая смыла значительную часть долларовых активов зарубежных центробанков. Казалось бы, настало время провести аналогичный приемчик и сегодня. Но ситуация принципиальным образом отличается от той, которая была тридцать лет назад. А именно — золотовалютные резервы развивающихся стран выросли примерно в 7 раз. И некоторые из них создали такую валютную броню, которая практически непробиваема. Это не мои догадки, это показал опыт последних финансовых кризисов, для разворачивания которых американское правительство использовало такие мощные специализированные инструменты, как спекулятивные "инвестиционные фонды", целью которых является обвал определенных валют и экономик для уничтожения золотовалютных запасов, накопленных местными центробанками.

Сегодня это свое мощное оружие американцы использовать уже не могут, потому что получили ответный удар, сопоставимый по силе. Надо сказать, что данное столкновение прошло почти незамеченным для общественности. А между тем в "азиатском" кризисе 1997 года четко выделялись две фазы. Первая — это удар спекулятивных фондов по азиатским рынкам в сфере влияния Пекина, а вторая — ответный удар консорциума китайских финансистов по западным биржам. Удар, кстати, мастерски проведенный и приведший к самым тяжелым для Америки последствиям. Когда только разворачивались события в Малайзии и Гонконге, китайцы предупреждали Вашингтон о последствиях. Там улыбались: плевать мы на вас хотели, у нас свободная рыночная конкуренция. Ну, им и показали кузькину мать. Сорос разорен — это известная вещь, о которой не принято говорить. Китайцы из АСЕАН обещали его разорить, и они его разорили. То есть не до такой степени, что "алхимику финансов" нечего стало есть, но, во всяком случае, он больше не участвует в финансовых махинациях, а пишет книжки против современного капитализма — достаточно умные книжки, следует признать. Кстати, он, хотя и знает, кто именно вывернул его карманы, вслух говорит, что это сделали японцы.

Так вот, задача Сороса и других спекулятивных фондов заключалась в том, чтобы уничтожить долларовые активы стран Юго-Восточной Азии, прежде всего — стран АСЕАН. Картина там примерно такая: в 1997 году Сингапур располагал запасами в 76 млрд. долл., если память меня не обманывает, у Малайзии, Таиланда и Индонезии было примерно по 25 млрд. долл. Этой суммы оказалось недостаточно, и она была смыта спекулятивными фондами. Более того, в результате эти страны были вынуждены обращаться за займами к МВФ и их, за исключением Малайзии, заставили выполнять при этом определенные условия по смене экономического курса. То же касается и Южной Кореи, у которой были небольшие золотовалютные запасы и большие обязательства по госдолгу. Но основные азиатские держатели долларов практически не пострадали. К ним относятся в первую очередь Гонконг, у которого, по официальным данным, было активов до 95 млрд. долл., Тайвань — 58 млрд. долл. (без учета золота) и, конечно, КНР, располагающая гигантскими валютными резервами: 139 млрд. долл. по состоянию на 1997 год, а сверх того, уполномоченные внешнеторговые китайские организации еще в 1993 году располагали свободными средствами в объеме порядка 150 млрд. долл. И этот гигантский "долларовый навес", который только в валютной части можно оценить в 520 млрд. долл., сохранился.

Многие знают, что Китай брал внешние займы и так далее. Но парадокс заключается в том, что эти займы практически в полном объеме шли на пополнение долларовой массы казначейства и операции на внешнем рынке через третьи страны. Сюда же следует добавить и поступления за счет положительного сальдо внешней торговли. В результате долларовый запас КНР рос намного быстрее, чем приток заемного капитала. Кроме того, там существует гигантская неизвестная величина — величина китайского золотого запаса. Он, по ориентировочным данным, превышает золотой запас СССР 1952 года и современный американский золотой запас, вместе взятые. Это очень серьезная величина, оценка которой сделана на основе слабо формализуемых косвенных данных. Но без нее нельзя сделать никаких определенных выводов относительно возможных стратегий поведения Китая в условиях предполагаемого кризиса доллара. Фактически экономика стран АСЕАН является китайской экономикой. Там все принадлежит китайцам. Они инженеры, они техники, они финансисты и они же — предприниматели. В Юго-Восточной Азии фактически создана зона, свободная от западного глобализма. При этом китайская элита прекрасно понимает, что собой представляет Запад. И работает против него совершенно сознательно. Никогда западный мир не имел перед собой столь опасного, смертельно опасного конкурента. Те удары, которые были нанесены в 1997 году по зоне АСЕАН, призваны были, помимо прочего, остановить рост зависимости американской политической и финансовой элиты от китайских интересов, что стало явным уже после избрания Клинтона в 1996 году. Не получилось. И фактически юань, обеспеченный таким чудовищным золотовалютным запасом, уже приобрел свойства твердой валюты. То есть стал как бы эквивалентным доллару. И этот процесс может перейти на качественно иной уровень в любой момент, который сочтет удобным китайское руководство. В результате мировой статус доллара является заложником китайской финансовой политики, его сфера обращения автоматически съеживается, а потому США в высшей степени деликатно общаются с Китаем. Все эти рассуждения кажутся малоправдоподобными, потому что действует инерция восприятия. Но посмотрите, например, на списки самых богатых людей мира. Сколько там сегодня представителей Восточной Азии? И сколько было десять лет назад? Между прочим, эти восточно-азиатские финансисты продемонстрировали удивительную способность создавать и поддерживать фондовые рынки с явно переоцененными акциями, куда просто не пускают внешних инвесторов. Вот на Тайване 300 крупнейших компаний имеют рыночную капитализацию 400 млрд. долл. — и никто ничего с этим "пузырем" сделать не может. То же самое — в Таиланде, в Малайзии и в других странах. Там вроде бы такие пузыри удалось проколоть, но они быстро восстановились в прежнем объеме и снова переливаются всеми цветами радуги.

С моей точки зрения, уход доллара с роли мировой валюты уже практически предрешен, и не какими-то производственными или информационными моментами, а закономерностями действия чисто финансовых механизмов.

Кстати, когда атака на рынки Юго-Восточной Азии провалилась, западные финансисты поняли, что перспективы для них плохи и доллар не устоит. Именно поэтому они сняли все ограничения на пути евро как новой резервной валюты Запада. Это — именно резервная валюта для увода и спасения активов крупнейших финансовых групп из-под обломков долларовой системы. И нынешние колебания курса евро во многом зависят от того, как оценивается вероятность атаки на доллар из "зоны юаня". Если кажется, что она приближается,? евро растет, если кажется, что она отдаляется,? евро падает.

Но в условиях подобной неопределенности нельзя жить вечно. Поэтому Запад просто обязан пойти на какие-то дополнительные защитные меры. Например, осуществить возврат к валютной системе, основанной на золоте. И нынешнее невероятное понижение цен на золото означает только то, что кто-то его скупает. Больше ничего.

Вопрос о возврате к золотому стандарту уже обсуждался. Рейган почти сразу же после прихода к власти создал комиссию по золоту, которая изучала возможности возврата к той или иной форме золотого стандарта. Было это в 1981 году, буквально через три года после утверждения ямайской системы с бумажным долларом в качестве единственного мерила других валют. Это известная вещь, о ней говорится даже в популярном двухтомнике "Экономикс", изданном у нас в 1992 году. Но потом решили еще поиграть в долларовую рулетку, и вот уже на протяжении двух десятилетий в нее играют. Жить и развиваться с такой валютной системой нельзя — с ней можно только перераспределять имеющиеся активы. То есть мы были свидетелями неолиберального аналога пролетарской революции. Но его время заканчивается.

В этом отношении очень многое зависит от развития политических событий, однако общая тенденция совершенно очевидна. И возникает естественный вопрос, каким образом Китай захочет распорядиться своими долларовыми активами в период, непосредственно предшествующий краху доллара. Я думаю, в этой ситуации они заблаговременно попытаются через посредников скупить в России все, что можно скупить. Если к тому времени Греф и компания пробьют распродажу земли, то земля если не во всей России, то на Дальнем Востоке и в Сибири может быть скуплена китайскими банками — при этом Греф будет думать, что все приобретается его друзьями-американцами и находиться на верху блаженства. А потом на сцену выйдет реальный хозяин.

К подобному развитию событий следует быть готовым. То есть вначале мы будем иметь дело с "подвешенным" долларом, вокруг статуса которого будут происходить сложные политико-финансовые процессы — и только после этого возможна серьезная согласованная атака против американской валюты. При этом Запад будет вкладываться в евро, а Восток — в российские недра. Я готов даже предположить, что реальный обвал доллара начнется только после того, как наше огромное пространство будет выставлено на распродажу по самой последней, бросовой цене.

ПАРШЕВ А.П

Среди присутствующих здесь авторов я отношусь к весьма редким приверженцам протекционизма и считаю, что именно такое направление развития разумно и выгодно для России. Тем не менее у большинства наших сограждан тяга к интеграции в мировой рынок до сих пор не остыла, несмотря на уже накопленный опыт, не всегда удачный, а порой и прямо катастрофический. Возвращаясь к теме мирового кризиса, должен заметить, что раз уж сами американцы говорят о каких-то опасных тенденциях мирового развития, значит, у них действительно не все гладко, и правила игры могут серьезно поменяться в самое ближайшее время.

Но когда речь идет о глобализации, то надо понимать: глобализация вовсе не означает, что вся экономика перешла на использование каких-то высоких технологий и ими питается. Нет, потребление самых простых, элементарных ресурсов странами Запада растет, может быть, не слишком быстро, но оно, во всяком случае, и не снижается. Вот такой, например, факт: в России, самой холодной стране мира, за год на человека расходуется 9 тонн условного топлива, а в США — 11 тонн, в расположенной севернее Канаде — еще больше, около 13 тонн. Понятно, что это не жизненно необходимый, а комфортный уровень потребления. И то же касается практически всех видов основных ресурсов, какие только существуют: бумага, алюминий и т. д. Уровень их потребления на Западе в несколько раз выше, чем в России, и в десятки раз выше, чем, скажем, в странах "третьего мира". И реальное производство, которое якобы исчезло из современной экономики, вовсе никуда не исчезло, а перебазировалось в этот самый "третий мир". Наверное, любой, кто побывал в Америке, знает, какое там засилье импортных (особенно китайских) товаров, хотя на них, может быть, и стоит метка американской фирмы-производителя. На мой взгляд, вся экономика глобализации характеризуется тем, что Запад оставил себе высокотехнологичное производство, а массовую продукцию перевел в "третий мир". И если начало ХХ века ознаменовалось вывозом капитала, который обеспечивал приток сырья и рынки сбыта основным индустриальным странам, то сегодня мы сталкиваемся с вывозом информации, который обеспечивает приток капиталов и товаров из остального мира в гедонистические страны Запада.

Так вот, о чем говорил глава Федеральной резервной системы США Алан Гринспен, что его, собственно говоря, беспокоит. В нашей книге в статье Михаила Делягина приведена небольшая табличка. В прошлом году у Америки дефицит торгового баланса был, по-моему, около 340 миллиардов долларов, в этом году, по ряду оценок, он составит уже 420 миллиардов. То есть Америка производит для мира все меньше и меньше, а мир для Америки все больше и больше. Разница покрывается долларами, или, как у нас иногда говорят, "бамажкой". Вот это и есть реальная основа и заявлений Гринспена, и статей Хазина с Григорьевым, и проведения нашего "круглого стола". В современном мире чувствуется значительное напряжение и хорошо видно, что дальше такая ситуация не может продолжаться, причем на нее существуют не только финансовые, но и ресурсные ограничения. Вот идет беспрецедентный рост спроса на энергоносители, и все прогнозы говорят, что он и дальше будет увеличиваться, в первую очередь со стороны китайской экономики и сопряженных с ней экономик Юго-Восточной Азии. А прироста разведанных запасов энергоносителей в ближайшие 20 лет по прогнозам, например Всемирного энергетического совета, которые всегда оправдывались, не предполагается, возможно даже их сокращение. То есть спрос-то растет, а физических возможностей удовлетворить его уже нет. И способна ли современная модель экономики работать в условиях постоянного скольжения под горочку, сможет ли она функционировать "на тормозах" — это большой вопрос, на который сегодня, наверное, ни у кого нет обоснованного ответа.

АНИСИМОВ А.Г

Я дал свое согласие участвовать в этом сборнике на основании того, что хорошо знаю его авторов и каждого из них достаточно глубоко и искренне уважаю. В авторском коллективе не хватало человека, который мог бы посмотреть на возможный крах доллара с внешнеполитических позиций. Я постарался сделать это с тем большим удовольствием, что так называемая концепция внешней политики, поддержанная нашим Президентом, на деле не может претендовать на концептуальное значение. Это скорее различные записки по конкретным вопросам внешней политики, скомпилированные в один текст и представленные на подпись Путину. Поэтому в своем материале я попытался дать и оценку этой концепции, и оценку современного состояния внешней политики России.

Главная проблема заключается, на мой взгляд, в том, что сегодня идет борьба глобальных программ, и уже на этом, программном уровне, о чем говорил до меня Михаил Геннадиевич Делягин, происходит вмонтирование тех или иных структурных элементов в реальные процессы. Я имею в виду прежде всего внешнюю политику Российской Федерации, которая сегодня монтируется в иностранные программы и является средством решения чужих проблем. А уже отсюда вытекают все наши "успехи" — будь-то Югославия, Ближний Восток или многообещающие визиты Президента туда и сюда, которые не приводят в итоге к каким-то положительным для России сдвигам. Все это просто следствие того, что функционирование по чужим программам не может принести России никаких дивидендов.

Другой интенцией моего участия в этом сборнике была принципиальная незаконченность дискуссии о многополярном или многополюсном мире. Она очень активно шла с 1993 года, и одно время казалось, что Евгений Максимович Примаков эту проблему и эту дискуссию закрыл. Но последовавшие затем события убеждают меня в обратном: дискуссия эта продолжается уже не в теории, где все ясно, а на практике. И в этом смысле материалы и подходы, представленные в данном сборнике имеют важнейшее значение, поскольку ставят принципиальный вопрос: а приемлема ли вообще для мира и для России однополюсная модель, тем более — модель во главе с Соединенными Штатами Америки? Приемлемо ли для нас вообще обсуждение этой проблемы? И я в своей статье даю однозначный ответ, что будущее России возможно только в многополюсном мире, при сетевой структуре взаимодействия ведущих мировых держав. В ином случае нам грозит распад и поглощение другими "центрами силы".

ХАЗИН М.Л

Я не хочу вступать в дискуссии с оппонентами, но считаю необходимым привести факты, подтверждающие нашу с Олегом Васильевичем Григорьевым прогнозную оценку перспектив доллара как мировой валюты.

Факт первый — так называемый нефтяной кризис, который уже упоминался в ряде прозвучавших здесь выступлений. Я специально пытался разобраться в его причинах. Дело в том, что все эксперты, с которыми мне удалось встретиться и работы которых я читал, в один голос заверяли: никаких объективных причин для нефтяного кризиса не было. Климат не менялся, серьезных войн и конфликтов в Северном полушарии, которое выступает основным потребителем энергии, тоже не замечалось. И единственный ответ, который я получил: действительные причины того, что в начале лета 2000 года цены на форвардные поставки сроком от 3 до 6 месяцев резко выросли и оторвались от цен текущих поставок, неизвестны.

Попробуем проанализировать ситуацию с других позиций. Мы писали о том, что экономика, прежде всего промышленность, Соединенных Штатов находится в чрезвычайно тяжелом положении, которое все время ухудшается, и связано это с давлением нового сектора экономики, который отнимает ресурсы, прежде всего финансовые, у традиционных секторов. И в этих условиях только те компании, которые могут себе позволить затраты на внедрение новых информационных технологий и создание некоторого виртуального рыночного пространства вокруг себя, способны увеличивать спрос на собственную продукцию и преодолевать подобные проблемы, о чем и говорил Делягин. Но США — это в первую очередь страна мелкого и среднего бизнеса. Фирмы, относящиеся к этому сектору экономики, не могут позволить себе профинансировать внедрение информационных технологий и не могут не ощущать того, что их бизнес подходит к естественному концу, или, во всяком случае, его ждут тяжелые времена. Потому что спрос на их продукцию падает, а кредит все время дорожает. И в этой ситуации самой естественной реакцией будет создание запасов "на черный день". Русские обыватели, как известно, запасаются солью и спичками, американские бизнесмены предпочитают форвардные контракты на нефть как на самый ликвидный в обозримом будущем товар.

Именно в этом, на мой взгляд, заключается причина того, что произошел отрыв цен, когда текущие контракты на поставку нефти стоили 25–27 долл. за баррель, а форварды достигали отметки в 32, 33, а то и 34 долл. А уже сам по себе нефтяной кризис очень сильно ударил по американской экономике. И ударил он вот из-за чего. Как известно, Федеральная резервная система железной рукой держит показатели инфляции в США. Ведь держать перегретый рынок по понятным причинам можно только при условии низкой, желательно нулевой инфляции — при высокой инфляции подобный фокус невозможен в принципе. И в результате получилась замечательная по своей парадоксальности ситуация — цены на нефть растут, а уровень розничных цен в США остается прежним. То есть издержки американской промышленности в третьем квартале 2000 года выросли примерно на 40–50 млрд. долл. из-за повышения цен на нефть и энергоносители, а вся квартальная прибыль ее составляет около 30 млрд. долл. А значит, американская промышленность по итогам нефтяного кризиса начала работать в убыток. Целиком! Официальные показатели дают "нулевой рост" и "нулевую рентабельность" в сентябре, но на деле ситуация еще хуже, и кризис американского доллара, если он произойдет, окажется катастрофическим.

Я специально обращаю внимание на то, что мы с Олегом Григорьевым ни в коем случае не утверждаем, будто кризис обязательно случится — мы настаиваем лишь на том, что если исходить из всех описанных нами экономических механизмов, то подобный кризис обязан произойти. По нашему мнению, других реальных механизмов, способных противодействовать подобному сценарию, сегодня нет, хотя, может быть, мы и ошибаемся.

Так вот, существует два основных "мультипликатора катастрофы". Первый из них заключается в отсутствии сколько-нибудь приемлемой системы отсчета. За историю человечества происходило много разных и очень сильных кризисов, самым мощным из них, судя по всему, был кризис 1929 года, из которого, кстати, США самостоятельно выйти не смогли — им для этого понадобилась Вторая мировая война. Так вот, за всю историю человечества, каким бы ни был кризис, всегда существовала некоторая точка отсчета, относительно которой можно было рассчитывать стоимость других товаров, рентабельность экономики в целом и строить какие-то прогнозы. До 1940-х годов такой точкой отсчета служило золото, затем — доллар, обеспеченный золотом, и, наконец, просто доллар как единственная мировая валюта. Поскольку этот кризис сильнее всего затронет Соединенные Штаты Америки, то в мире произойдет кризис, в котором не будет системы отсчета. Что-то подобное в истории человечества было лишь однажды — в XVI веке, когда из-за "революции цен", связанной с резким притоком золота и серебра из испанской Америки, начали формироваться контуры современного мира. Но это означает вступление человечества в период потрясений и катастроф, аналогичных эпохе Великих географических открытий. То есть будет полностью разрушена система планирования экономики во всем мире. Будет полностью разрушена система фондовых и валютных рынков, в том числе рынок фьючерсов и форвардных контрактов, то есть изменится структура экономического времени. Будет полностью разрушена система ВТО, потому что каждое государство начнет защищать своего родного производителя, а значит, нам придется столкнуться с периодом повсеместной девальвации национальных валют, глобальной "игрой на понижение", немыслимой для современной экономики. Кризис будет усугубляться хаотическим поведением рядовых участников рынка, которые полностью утратят представление о том, что может случиться, скажем, через месяц.

Причина вторая состоит в следующем. За последние 15–25 лет мир захлестнула волна виртуализации. В России, одной из последних ступившей на этот путь, такие вещи особенно заметны. Наиболее успешные российские консультанты занимаются вовсе не тем, что решают проблемы своих корпоративных клиентов. Они путем того, что называется омерзительным словом "пиар-акции", создают такое общественное мнение, согласно которому у их клиента нет проблем. Это замечательная ситуация, она приносит довольно значительные деньги отдельным персонажам, которых мы не будем называть поименно, чтобы не создавать лишней рекламы, но в условиях реального кризиса эта система разрушается мгновенно.

Но такая система присуща не только России, во всем мире наблюдается та же самая картина. Тут уже говорилось о том, что статистика в США рваная, но я думаю, что это происходит не столько из-за умышленного вредительства, сколько из-за общей ситуации. Как человек, который занимался статистикой, я понимаю, что невозможно все цифры, которые пишутся в отчетах, знать непосредственно. Строятся определенные модели, по ключевым точкам которых рассчитываются другие показатели. Так вот, все модели, на основании которых определяются показатели современной экономики, были построены в период бума математической экономики и программирования в конце 50-х-начале 70-х годов. Они вообще не "видят", что такое новая экономика, она в них попросту не предусмотрена. Именно поэтому в нашей работе мы ничего не говорим о том, будто новая экономика близка к краху или что-то подобное, — нет. Мы просто утверждаем, что современное состояние экономической науки не позволяет достоверно отвечать на подобные вопросы. Мы говорим, что старая экономика не может существовать рядом с новой, что кризис будет вызван не крахом новой экономики, а крахом старой.

С точки зрения большинства жителей России, кризис СССР в конце 80-х-начале 90-х годов был вызван не экономическими проблемами, а полным разрушением системы социальной стратификации. Люди привыкли общаться с теми, с кем мыслят одинаково, и вдруг неожиданно попали в мир, где они не могут найти собеседника. Это была крайне тяжелая психологическая проблема. Подобная ситуация ждет практически весь мир, и прежде всего США — в случае, если кризис произойдет. И я считаю, что если даже вероятность подобного кризиса составляет всего 5 %, к нему необходимо обязательно и очень целеустремленно готовиться. А на сегодня, и это уже не только мое личное мнение, вероятность подобного кризиса, скорее всего, превышает 50 %.

НАГОРНЫЙ А.А

Мне хочется поделиться с присутствующими одним собственным наблюдением. Я вспоминаю свою работу в Гарварде, в Институте международного развития, который сегодня возглавляет Джеффри Сакс, названный прародителем и польских, и российских "реформ". Так вот, это был еще 1989 год, и тогдашний директор Дуайт Перкинс, профессор, экономист, специалист по Китаю, возглавлявший специальную комиссию МВФ и Всемирного банка по проблемам КНР и сотрудничества с ней, беседовал со мной на темы этого самого сотрудничества. Вот, говорил он, мы туда ездим каждый год, нас поят и кормят, возят, куда душа пожелает, мы им передаем фолианты наших рекомендаций, китайцы их принимают, кланяются, очень благодарят и делают все по-своему. Я спрашиваю: "А результат?". Он отвечает: "А результат — блестящий!"

Там же, в Гарварде преподавал и бывший глава Федеральной резервной системы США Г.Уолкер, который вместе с министром финансов Японии написал замечательную книгу, в которой они рассматривали проблемы мировых финансов. Это была огромная работа, выполненная в режиме прямого диалога. Естественно, эти два человека являются одними из наиболее информированных мировых экспертов по данной проблематике. Так вот, главный предмет дискуссии между ними заключался в следующем. Японский министр утверждал, что мировая финансовая система не может опираться на расчетную единицу, которая обеспечена на 5–8 % от своего номинала, и это по состоянию на 1989 год. А Уолкер, который прекрасно знал реальную денежную массу США, отвечал, что необеспеченность доллара — это, конечно, негативный момент для мировых финансов, но на самом деле этот показатель достигает 35–38 % и с ним можно работать. Действительно, американцы показали удивительную способность работать с любой массой денег, и этот факт является основой современной, так называемой виртуальной экономики. На примере того, как развивались в 90-е годы международные валютно-финансовые процессы, мы видим их практически полную управляемость со стороны, простите меня, ЦК Белого дома и МВФ. И тут возникает очень большой вопрос. Если американская экономика и мировые финансы управляются директивным способом, то почему философия нашего подхода к реформам насильно укладывается в прокрустово ложе неолиберализма? И пример Китая, о котором говорил здесь Александр Николаевич Анисимов, интересен еще с одной стороны. Здесь присутствуют люди, которые работали в современном Китае и знают, что политика "открытых дверей" на деле обеспечивает их открывание только в одну сторону: внутрь Китая — для иностранных инвестиций и наружу — для экспорта китайских товаров. Или вот визит Клинтона в КНР во время "азиатского" финансового кризиса во многом был обусловлен угрозой Китая перевести до 30 % своих запасов в евро. Случилось бы это или нет, а если бы случилось, то свалился бы от этого доллар или нет, неизвестно, однако опасения были огромные, и они послужили сигналом для свертывания американской атаки на Юго-Восточную Азию.

К чему я привожу все эти разрозненные примеры? К тому, чтобы показать: американцы прекрасно отдают себе отчет в рисках собственной политики. И в этом отношении кандидатуры Гора и Буша олицетворяют собой две различные стратегии отношения к этим рискам. Они могут продолжать линию МВФ и Всемирного банка, как она существовала в 90-е годы — это линия Гора, который блокируется с финансовым капиталом Восточного побережья США, в центре которого стоят крупнейшие транснациональные структуры типа "Goldman & Sachs", "Salomon Brothers" и др. Эти структуры последнее время активно выходят на информационный рынок, инициируя там масштабные слияния, когда "Time Warner" поглощает CNN, NBC, потом сливается с "American Online" и берет за горло практически весь Интернет.

Совершенно другая система стоит за Бушем, но не менее интересная и не менее сильная. Это, как у нас принято говорить, нефтяные монополии, которые манипулируют мировым рынком энергоносителей, чтобы сбросить Гора. Сюда подключается палестино-израильский конфликт с интересами "нефтяных шейхов", прежде всего Саудовской Аравии, и мы видим на деле мощную международную связку. Сюда же подключаются огромные агломераты, занимающиеся новыми технологиями, куда входит и "Microsoft" Билла Гейтса, и "American Telephone & Telegraphe", и "Boeing", и многие другие силы, действительно заинтересованные не в накоплении бумажных долларов, а к выходу на новые технологические этажи развития. То есть антагонизм Гора и Буша выражается почти в абсолютных формах, там, хотим мы того или нет, определяется путь, по которому пойдет человечество в третьем тысячелетии. Вот почему мы говорим сегодня о глобальной экономике и обсуждаем ее перспективы.

МАЛЮТИН М.В

После того интеллектуального фейерверка, свидетелями которого мы все были, мне говорить достаточно трудно. Я хочу обратить внимание только на то, что указанные проблемы действительно попали в поле зрения нашей интеллигенции, когда прокололся маленький российский "пузырик", и те товарищи, которые уже почувствовали себя гражданами мира, имея на руках кредитную карточку с выходом в Интернет, задумались о непредсказуемых и неотвратимых последствиях собственного космополитизма. Для этих слоев крах доллара будет означать очень существенное снижение стандартов жизни, а возможно, ценностную и жизненную катастрофу ничуть не меньших масштабов, чем та, которая произошла на рубеже 80-х-90-х годов.

И сегодня, когда на руках у нашего населения находится приличное количество соли и спичек в форме "баксов", надо задуматься о том, что случится, когда доллар на мировых рынках утратит свое привилегированное положение. Совершенно ясно, что эти десятки, если не сотни миллиардов "русских" долларов их держатели не успеют обменять ни на рубли, ни на евро, ни, тем более, на йены или юани. И какое-то время эта зеленая волна будет бегать по стране в поисках, куда бы вложиться. Но в России перспективы таких вложений невысоки. Единственное, по-настоящему стоящее, что есть — это недра, и то не в качестве объекта ситуационной разработки, а как сокровище капитана Флинта, обладание которым позволит регулировать цены в 2010, 2020 или каком-нибудь "две тысячи лохматом" году.

И здесь я позволю себе высказать ту парадоксальную мысль, что чем меньше этих пресловутых инвестиций, тем для нас лучше. Со времен нефтедолларов незабвенного Леонида Ильича в стране выросло вот уже три поколения халявщиков, которые способны слопать без всякого производственного и экономического эффекта практически любые суммы. И если не впадать в националистический необольшевизм, который предполагает, что "война и революция все спишут", в том числе иностранные инвестиции и внешние долги, то пора бы задуматься над тем, за счет каких активов нам придется эти долги возвращать, а инвестиции — окупать. И здесь мы сталкиваемся с проблемой социальной прочности нашего общества, которая сегодня, похоже, находится на пределе. За минувшее десятилетие у подавляющего большинства наших сограждан, образно говоря, весь пар ушел в выживание или в гудок той или иной формы. Это единственный вопрос, по которому я согласен с Михаилом Делягиным, что чем меньший масштаб приобретут те или иные потрясения в мире, тем лучше для России. Но готовым надо быть ко всему.

Теперь переходим к выступлениям и вопросам присутствующих.

ГВОЗДЕВА С.Н

Я представляю здесь Комитет по экономической политике и предпринимательству Госдумы и хочу поблагодарить участников конференции за их выступления. Сегодня, когда мы рассматриваем проект бюджета на 2001 год, вся эта информация является серьезной помощью в плане определения бюджетных приоритетов. Мой вопрос касается в основном проблемы внешнего долга. Если ожидается крах доллара, то, разумеется, для нас есть смысл договариваться с кредиторами о реструктуризации лет на 20. Или, наоборот, следует приложить все усилия к быстрейшей выплате долгов, пересмотреть отношение к внешним заимствованиям и так далее?

ГРИГОРЬЕВ О.В

Совершенно справедливо, что если кризис разразится, то номинированный в долларах российский долг, конечно, сильно "похудеет", и в этом смысле торопиться, а тем более забегать вперед, выплачивая деньги заранее, не стоит. Другое дело, что в самой российской политике существуют мощные силы, владеющие значительной частью формально внешних долгов России и подталкивающие Правительство Российской Федерации к быстрейшей оплате. Судя по всему, они также чувствуют приближение катастрофы и хотели бы побыстрее снять урожай с этого поля.

ДЕЛЯГИН М.Г

Согласно принятому Государственной Думой в двух чтениях бюджету на 2001 год, мы должны отдать 14,5 млрд. долл., а отдадим 11,3 млрд. долл. Такова позиция Правительства Российской Федерации.

ЩЕЛИЩ П.Б

Уважаемые коллеги, мне кажется интересным то, что мы сегодня услышали. Мне представляется, что мы присутствовали при совмещении двух плоскостей разговора, различных и по временным границам, и по смысловой наполненности. Году в 1974 или 1975 я слушал выступление одного японского профессора, который разъяснял нам, что Япония будет первой страной мира, способной построить социализм. Тема социализма тогда звучала намного респектабельнее, чем сегодня. Так вот, по словам этого профессора, коммунистические общественные отношения соответствуют только тому обществу, где доминирует производство вечного, идеального продукта. Например, информации. Такой продукт не может быть присвоен и неминуемо становится общественной собственностью. А раз Япония лидирует в производстве информации и опережает по темпам роста в этом отношении весь мир, то она и будет первой по-настоящему социалистической страной.

То, что в те годы казалось оригинальной игрой ума, способной хоть как-то примирить нас с брежневской действительностью, сегодня стало политической и идеологической реальностью, мощнейшим процессом, определяющим судьбы человечества. И здесь я не вижу никакой возможности уйти от признания того факта, что мы оказались на периферии данного процесса, и вписаться в него можно только одним путем — путем колоссального труда и использования всех ресурсов общества, прежде всего интеллектуальных. Нельзя уповать на чудо, которое избавит нас от необходимости трудиться. "В поте лица своего будешь добывать хлеб свой" — только так и никак не иначе. Социально-психологическая сторона этой ситуации для нас гораздо важнее любого курса рубля относительно к доллару.

КАЛГАНОВ А.И

Когда я читал эту книгу, то после знакомства с каждым разделом мне хотелось сказать его автору: "Ты прав!". Несмотря на то, что авторы зачастую вступают не только в косвенную, но и в прямую полемику друг с другом, пытаясь опровергнуть некоторые из высказанных аргументов. Тем самым обозначается определенный спектр возможностей, некоторая картина взаимосвязанных состояний, с которой так или иначе придется считаться.

В то же время, мне кажется, что независимо от вектора оценки современных финансово-информационных технологий, лежащих в основе "виртуальной экономики", все они переоценивают, грубо говоря, ее модульное значение. Речь идет о том, что эти технологии пронизывают собой всю экономическую реальность, что роль индустриального производства, производства материальных вещей значительно уменьшилась, а роль производства информационного, соответственно, резко выросла. Это все так, но точно так же верно и то, что сворачивание индустриального производства в странах Запада было связано с замещением этого индустриального производства в структуре внутреннего потребления отнюдь не информационными продуктами, не банковской и не страховой деятельностью.

В первую очередь финансовая доля индустриального производства замещалась такими подотраслями сферы услуг, как, скажем, гостинично-туристский бизнес, индустрия досуга, общественное питание. Да, и сюда проникают информационные технологии, но основную массу труда в этих подотраслях составляет все-таки низкоквалифицированный ручной труд. Поэтому мы можем говорить не только о постиндустриализации современной экономики, но прежде всего — о ее деиндустриализации.

Второе. Если мы говорим о глобализации, то давайте мыслить в масштабах глобальной мировой экономики. А в мировой экономике вовсе не происходит сокращения удельного веса промышленного производства — напротив, наблюдается его рост. Нет сокращения удельного веса занятых в промышленности — напротив, происходит рост мирового рабочего класса. Приходится считаться с тем, что мировая экономика не сводится только к экономике США, экономике "большой семерки", или экономике "золотого миллиарда".

Да, перспективы глобального кризиса рисуют для России не самые радужные перспективы. Но среди них существует одна, наиболее страшная угроза, от которой никуда не уйти — это угроза, связанная с глобальной ресурсно-экологической нестабильностью. Здесь пойдет банальная борьба за жизнь, и никакие игры никому не помогут. Поэтому самой большой нашей бедой сегодня является отсутствие стратегии как следствие отсутствия политического субъекта. Не видно пока никаких организованных социальных сил, даже локальных групп, которые бы начали реализовывать любую стратегию. Все следуют каким-то инерционным тенденциям. Вот в этом и заключается общая российская стратегия сегодня: инерционная тенденция и сиюминутная реакция на сиюминутный прорыв. Поэтому в ближайшей перспективе России, когда она будет поставлена перед необходимостью уже не просто выживать, а активно бороться за жизнь, я сильно сомневаюсь. Мы можем не справиться с этим вызовом, но можем и справиться. По крайней мере такой шанс еще существует. И он связан с атакой на мировые "правила игры". Это, безусловно, крайне сложное условие, но без его выполнения нам себя не реализовать. И нет никаких гарантий, что мы его выполним. Потому что предложенные здесь в качестве вариантов "закрывающие технологии" или "компьютерные атаки" на самом деле ничего не решают, это другой уровень войны.

Реальной атакой была бы, например, атака на принцип интеллектуальной собственности, провозглашение полной информационной открытости России плюс поддержка новых индустриальных стран в их борьбе за позиции на мировом рынке. Поскольку США сегодня господствуют в мировой экономике за счет ресурса своих научно-технологических разработок, то именно по этой самой сильной позиции и должен быть нанесен наш удар. Потому что, рассредоточив силы по второстепенным направлениям, мы не подорвем мировую гегемонию США и не навяжем им собственную инициативу.

Проблема заключается не в наличном у Российской Федерации научно-технологическом потенциале. Особенностью СССР и России, их ахиллесовой пятой всегда была оторванность фундаментальных научных исследований и разработок от их прикладного внедрения. Но в то же время это обеспечивало способность нашей науки вести широким фронтом исследования при огромном количестве брака и мусора. Именно поэтому Россия до сих пор остается второй в мире державой в области фундаментального знания. Это место мы можем отдать другим, и очень скоро. А можем и никому не отдавать.

МИЛИТАРЕВ В.Ю

Существует старый анекдот, что и марксизм, и сионизм придумали евреи, но сионизм для себя, а марксизм — для других. Аналогично можно сказать, что и неолиберализм, и институционализм придумали американцы, но институционализм — для себя, а неолиберализм — для других. Вся эта пресловутая глобализация со всеми ее, как любят утверждать, объективными процессами есть попросту международный режим внешней торговли. А с международным режимом возможно работать только политическими, а отнюдь не экономическими средствами. И в этом смысле я позволю себе высказать несколько содержательных тезисов.

Во-первых, мы сталкиваемся с политикой государств и с политикой транснациональных корпораций. Во-вторых, их интересы не обязаны совпадать. И в-третьих, если в политической борьбе сталкиваются государства и транснациональные корпорации, то очень высока вероятность того, что в ста процентах случаев победит государство. Потому что, за исключением того чудесного места, где мы имеем счастье жить и любить свою замечательную Родину, во всех остальных странах мира, где государство существует, даже в Парагвае, корпорация всегда уязвимее государства. И требуются особые культурно-политические условия, чтобы ситуация в этом отношении изменилась.

Проблема заключается в том, что все авторы книги и даже все выступавшие здесь, за исключением Андрея Калганова, заняли позицию политического аналитика, то есть позицию несколько циничную. Исходя из нее, воспроизводится ситуация всеобщей игры всех против всех, и даются разве что советы, как "нашим" играть против "ненаших". Только идея смены правил игры, высказанная здесь Калгановым, является идеей побеждающей: не только в долгосрочном плане, что происходит всегда, но зачастую и в среднесрочном, а изредка — даже в краткосрочном.

И здесь действительно мы натыкаемся на полное отсутствие у нас политического субъекта. Какой это может быть субъект — разговор особый. Где-то и когда-то в его роли может выступать папский престол, III Интернационал, Индийский национальный конгресс или даже Индия в роли союзника и "старшего брата". У нас до сих пор нет своего правительства, нет своего президента, хотя определенные иллюзии и надежды относительно Путина здесь существуют. Поскольку лично я не Президент России и даже не начальник вновь созданного управления деприватизации, то я за них говорить не могу.

Но какие-то возможные дополнительные действия в рамках общей стратегии уже обсуждаются. Например, существуют аналитические соображения, согласно которым необходимо изменить порядок избрания руководства международных финансовых организаций. Сейчас они избираются "по капиталу", то есть голоса в совете директоров МВФ распределяются согласно вкладам в его финансирование. А вот немцы в свое время выдвинули замечательную идею производственных советов: половину выбирает профсоюз, половину — акционеры. Что мешает половину дирекции МВФ избирать на Генеральной Ассамблее ООН? Конечно, эта идея сегодня ничем не обеспечена, но что нам мешает использовать ее, чтобы "пиар" не сводился к получению денег от всяких березовских? Лет через десять в мировом информационном поле могут произойти положительные изменения. И подобного уровня идей очень много.

Ведь сегодня те сотрудники американских спецслужб, которые считались чуть ли не городскими сумасшедшими, оказались правы, утверждая, что в случае кризиса Америка просто не успеет расконсервировать свои стратегические запасы нефти. Их считают серьезными аналитиками и едва ли не оракулами. Даже в США возникает понимание того, что сложившийся мировой порядок надо менять, а это открывает для России очень серьезные и неожиданные возможности.

ГВАСЬКОВ П.А

Я обратил внимание на слова Михаила Делягина о том, что основным ресурсом США является формирование стандартов мышления. Подтверждением этого тезиса является и услышанное нами на "круглом столе", поскольку большинство его участников рассуждали исключительно на западный манер, то есть разговор шел о богатстве и разорении. Китайцы же используют другие ценности: качество жизни и добродетель, что позволяет им с таким успехом развиваться сегодня. Для себя они поставили рубеж — 2019 год, два поколения от начала реформ, сплотили весь этнос для достижения поставленной цели, всех хуацяо от Москвы до Калифорнии, чтобы к 2019 году выйти на первое место в мире. Уверен, что с этим они справятся. И если задаться вопросом о том, в чем может заключаться наш русский стандарт мышления, а китайцы, кстати, задаются именно таким вопросом, то нам они оставили ценности гармонии, согласованности неравновеликих частей. В этом отношении у нас после крена в сторону западных ценностей, гармония уже идет вверх, а богатство Запада катится вниз, и к 2019 году мы вместе с ними подойдем к ситуации определенного баланса, только разнонаправленного: у нас — вверх, а у них — вниз. Вот об этом нетривиальном видении мира я и хотел бы сообщить присутствующим.

329/P24

Распад мировой долларовой системы: ближайшие перспективы.

Сборник работ. — М.: Издатель Н.Е.Чернышова, 2001.- 368 c.

Под общей редакцией Ю.Д.Маслюкова

Редакционный совет: А.А.Нагорный, А.Ю.Баранов, А.В.Суриков

Проект осуществлен Ассоциацией политических экспертов и консультантов (АсПЭК), при помощи консалтинговой фирмы "Фортэкс", под эгидой Комитета Государственной Думы по промышленности, строительству и наукоемким технологиям.

Content

Маслюков Ю. Д. Распад мировой долларовой системы:ближайшие перспективы.

Распад мировой долларовой системы: ближайшие перспективы

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА I СООБРАЖЕНИЯ О НАДВИГАЮЩИХСЯ ГЛОБАЛЬНЫХ ИЗМЕНЕНИЯХ И АКТУАЛЬНОСТИ ТЕМЫ

ГЛАВА II СЦЕНАРИЙ КРУШЕНИЯ ДОЛЛАРА В БЛИЖАЙШЕЙ ПЕРСПЕКТИВЕ

1. ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ МИРОВОЙ ДОЛЛАРОВОЙ СИСТЕМЫ

2. "НОВАЯ" ЭКОНОМИКА

2.1. Диспропорции и новые технологические уклады

2.2. Информационная революция и традиционные технологии

2.3. Маркетинговые технологии новой экономики

2.4. Вывод

3. ПРИЧИНЫ КРИЗИСА МИРОВОЙ ЭКОНОМИКИ

3.1. Диспропорции как причина кризиса

3.2. "Новая" экономика и финансы

3.3. Моделирование

3.4. Цикличность и распад СССР

4. ПУСКОВОЙ МЕХАНИЗМ КРИЗИСА

4.1. Рентабельность промышленности

4.2. Особенности американской ситуации

5. ПРИЗНАКИ НАДВИГАЮЩЕГОСЯ КРИЗИСА

5.1. Инфляция и импорт

5.2. Фондовый рынок

5.3. Нефтяной кризис

6. ВЫБОРЫ В США И ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ

6.1. Выборы в США

6.2. Гипотеза

6.3. Основная коллизия

7. ПОСЛЕДСТВИЯ КРИЗИСА

7.1. Последствия для мировой экономики

7.2. Последствия для России

8. ОБЩИЕ ВЫВОДЫ

ГЛАВА III ГЛОБАЛЬНАЯ НЕУСТОЙЧИВОСТЬ (В ЗАЩИТУ США)

1. ПОЧЕМУ МИР БОИТСЯ

2. ОБЪЕКТИВНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ МИРОВОГО КРИЗИСА

3. ОТКУДА ИСХОДИТ УГРОЗА ДОЛЛАРУ?

3.1. Простая неграмотность

3.2. "Схлопывание" спекулятивного фондового рынка

3.3. Недостаточность притока капитала

4. ФИНАНСОВЫЕ И ИНФОРМАЦИОННЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ РЕАЛИЗАЦИИ СТРАТЕГИЧЕСКОГО ПРЕВОСХОДСТВА США

5. ПЕРСПЕКТИВЫ РОССИИ В СВЕТЕ ВЫБОРОВ ПРЕЗИДЕНТА США

6. "ПРОЕКТ РОССИЯ" — ЧЕМ СТРАШЕН ПРЕЗИДЕНТ ПУТИН?

7. ПОЧЕМУ НЕ СТОИТ УНИЧТОЖАТЬ АМЕРИКУ ПРЯМО СЕЙЧАС?

ГЛАВА IV СОВРЕМЕННЫЕ РЫНКИ КАПИТАЛА КАК ГЛОБАЛЬНАЯ УГРОЗА

1. ФОНДОВЫЙ РЫНОК США

2. ПРИЧИНЫ ФОНДОВОГО БУМА

3. КРЕДИТНАЯ НАКАЧКА ЭКОНОМИКИ

4. САМОУСИЛЕНИЕ БУМА НА ФОНДОВОМ РЫНКЕ

5. ПРИБЫЛИ КОРПОРАЦИЙ

6. СТАТИСТИКА НА СЛУЖБЕ ЭКОНОМИКИ

7. РЕЦЕССИЯ

8. ПРЕДПОСЫЛКИ ДОЛГОВОГО КРИЗИСА

9. ДЕРИВАТИВНЫЕ ФИНАНСОВЫЕ КОНТРАКТЫ

10. МАНИПУЛЯЦИИ НА РЫНКЕ ЗОЛОТА

12. ВОЗМОЖНЫЕ ШАГИ ПО ЛОКАЛИЗАЦИИ И ПРЕОДОЛЕНИЮ КРИЗИСА

ГЛАВА V ЕВРОПЕЙСКАЯ ВАЛЮТА: ПУТЬ К СТРАТЕГИЧЕСКОМУ ЕДИНСТВУ

1. ЗАРОЖДЕНИЕ И РАЗВИТИЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ДЕНЕЖНОЙ ЕДИНИЦЫ

2. "ВНУТРЕННЯЯ ЭМИГРАЦИЯ" ПОЛИТОЛОГИИ — НОВОРУССКАЯ ПРОБЛЕМА

3. ЧТО ЖЕ НАТВОРИЛИ О.ГРИГОРЬЕВ И М.ХАЗИН?

4. НОВА ЛИ ИНТРИГА МЕЖДУ ЕВРОПОЙ И АМЕРИКОЙ?

5. ОПЯТЬ РЕВОЛЮЦИЯ?

6. СБОЙ В СИСТЕМНОМ ПОДХОДЕ ИЛИ СИСТЕМА БЕССИСТЕМНОСТИ?

7. РОССИЯ ВО МГЛЕ?

ГЛАВА VI ПЕРСПЕКТИВЫ ЕВРО КАК КОНКУРЕНТА ДОЛЛАРА

1. СУТЬ ПРОЕКТА ЕВРО

2. 2001 — ГОД ЕВРО?

3. ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЕ ФАКТОРЫ СИЛЫ ЕВРО

4. ФАКТОРЫ СЛАБОСТИ ДОЛЛАРА

5. ПЕРИОД НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ

6. АМЕРИКАНСКОЕ ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ

7. ПАРТНЕРЫ

8. ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВОЛЯ

9. ВЫВОДЫ

ГЛАВА VII ПЕРСПЕКТИВЫ ФОРМИРОВАНИЯ НОВОЙ РЕЗЕРВНОЙ ВАЛЮТЫ И ИНТЕРЕСЫ РОССИИ

ГЛАВА VIII РЕСУРСНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ГЛОБАЛЬНОГО КРИЗИСА: ПЕРСПЕКТИВЫ ДЛЯ РОССИИ

1. КРИЗИС РЕСУРСОВ

2. КАК ПРОЯВЛЯЕТСЯ РЕСУРСНЫЙ КРИЗИС В РЫНОЧНОЙ ЭКОНОМИКЕ

3. ДОЛЛАРОВЫЙ КРИЗИС

4. ФОНДОВЫЙ АПОКАЛИПСИС

5. МАЛЫЙ РОССИЙСКИЙ АПОКАЛИПСИС

6. ЧЕМ ПЛОХА ДОРОГАЯ НЕФТЬ ДЛЯ РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ

7. НЕИЗБЕЖНЫЕ МЕРЫ

ГЛАВА IX ЛАТИНСКАЯ АМЕРИКА: УРОКИ ДЛЯ РОССИИ

ГЛАВА Х ЙЕНА И ДОЛЛАР В ГЛОБАЛЬНОМ КОНТЕКСТЕ НОВОГО МИРОПОРЯДКА

1. ГЛОБАЛИЗАЦИЯ И ЯПОНИЯ

2. ЭВОЛЮЦИЯ ЛИНИИ ТОКИО В ФИНАНСОВО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СФЕРЕ

3. ЙЕНА И ПЕРСПЕКТИВА РАСПАДА МИРОВОЙ ВАЛЮТНОЙ СИСТЕМЫ

ГЛАВА ХI ФИНАНСОВАЯ СТРАТЕГИЯ КИТАЯ

1. КИТАЙСКИЙ ВАРИАНТ ФИНАНСОВОЙ СИСТЕМЫ ВОСТОЧНО-АЗИАТСКОГО ТИПА — МОЩНЫЙ УСКОРИТЕЛЬ ЭКОНОМИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ КНР

2. ОСНОВЫ КИТАЙСКОЙ ФИНАНСОВОЙ МОЩИ

3. ВАЛЮТНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ НАСТУПАТЕЛЬНОЙ И ОБОРОНИТЕЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ КИТАЯ НА МИРОВЫХ РЫНКАХ

4. СТРУКТУРА СИСТЕМЫ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ФИНАНСОВ КНР И ЕЕ СПОСОБНОСТЬ ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЯТЬ ВВП

5. ПРИЧИНЫ НЕДООЦЕНКИ СОВРЕМЕННОЙ СПОСОБНОСТИ КИТАЯ ВОЗДЕЙСТВОВАТЬ НА МИРОВЫЕ РЫНКИ, ВКЛЮЧАЯ ФИНАНСОВЫЕ

6. КАКОВА ФИНАНСОВАЯ БАЗА — ТАКОВА И ПОЛИТИКА

7. КИТАЙСКАЯ ФИНАНСОВАЯ МОЩЬ И РОССИЯ

ГЛАВА ХII СУДЬБЫ РОССИИ НА РУБЕЖЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ И ВОЗМОЖНЫЙ КРАХ ФИНАНСОВОГО "МИРОПОРЯДКА"

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

КомитетГосударственной Думы по промышленности, строительству и наукоемким технологиям Здание Государственной Думы, 3 ноября 2000 года "Ситуация в мировой долларовой системе и ее влияние на Россию" (по материалам сокращенной стенограммы заседания "круглого стола")

СУРИКОВ А.В

НАГОРНЫЙ А.А

МАЛЮТИН М.В

ГРИГОРЬЕВ О.В

ДЕЛЯГИН М.Г

АНИСИМОВ А.Н

ПАРШЕВ А.П

АНИСИМОВ А.Г

ХАЗИН М.Л

НАГОРНЫЙ А.А

МАЛЮТИН М.В

ГВОЗДЕВА С.Н

ГРИГОРЬЕВ О.В

ДЕЛЯГИН М.Г

ЩЕЛИЩ П.Б

КАЛГАНОВ А.И

МИЛИТАРЕВ В.Ю

ГВАСЬКОВ П.А