Алексей Махров, Борис Орлов

Царь из будущего. Жизнь за «попаданца»

От авторов

Авторы выражают свою благодарность всем участникам форума «В вихре времен» (www.forum.amahrov.ru) за активное участие в шлифовке произведения и технические консультации.

Уже традиционно (в третий раз) авторы благодарят Ивана Сергиенко за прекрасно написанную интерлюдию.

Отдельная и самая большая благодарность выносится Валерию Белоусову за разработку психопортрета персонажа В. Политова (Валерия Целебровского) и непосредственную помощь в написании нескольких глав.

Хозяин Земли русской

Whatever happens, they have got

The Unicorn machine-gun, but we did not[1].

Из песни английских солдат на Русском фронте

Самая главная ошибка моих врагов состоит в том, что они начали со мною враждовать!

Олег Таругин (Император Николай II)

Пролог

Я рад, что перенес столицу в Москву. Все-таки это – мой город, и я его люблю. В помпезном и чопорном Питере меня все время подмывает надеть войлочные музейные тапки. А Москва – совсем другое дело. Похожий на кустодиевскую купчиху и верещагинского солдата одновременно, этот город живой, бурный, радостный…

Мой поезд, в котором в Хабаровске японский император подписывал капитуляцию, прибывает на Казанский вокзал. Уже на подъезде к Москве видно, что Димка подошел к вопросу организации торжеств по случаю победы со всей серьезностью. Странно, я как-то раньше не замечал за ним способностей к режиссуре. Хотя, если твое состояние оценивают в миллиард фунтов стерлингов, если ты можешь подарить родной стране броненосец и полдесятка крейсеров, если ты на собственные деньги вооружил целый армейский корпус – ты вполне можешь нанять какого-нибудь Станиславского, который и срежиссирует за тебя все действо…

Вдоль дороги стоят девушки с букетами и солдаты в парадной форме. В наш поезд нескончаемым дождем летят цветы, а каждые пять минут где-то поблизости бухает артиллерийский салют. На всех станциях – мой огромный портрет с надписью: «Наше дело правое – мы победили!» Когда я увидел его в первый раз, то невольно вздрогнул: черт, неужели проклятая машинка дала сбой и перекинула меня в сорок пятый?! Но, приглядевшись, успокоился: в конце концов, никто не виноват в том, что все усатые люди чем-то похожи друг на друга…

Флаги, флаги, флаги – целый океан флагов. По мере приближения к столице их становится все больше и больше. А у черты города поезд входит в вереницу триумфальных арок из зеленых ветвей и цветных лент. Артиллерийский салют теперь грохочет, почти не переставая. Сплошной стеной вдоль полотна стоят люди. Это не мобилизованные – просто любопытные. Ну, пора выйти, народу показаться, что ли…

Я выхожу на открытую площадку салон-вагона. В голове внезапно вспыхивает мысль о возможном покушении, но тут же растворяется в спокойной уверенности, что и Димка, как шеф Императорской Инспекции, и Васильчиков со своим КГБ, и Гревс с ГПУ дело знают на «пять», а потому никаких случайных гостей из будущего со снайперками и радиоуправляемыми фугасами не предвидится…

Люди орут и беснуются. Я машу им рукой, с удовольствием разглядывая красные от натуги лица с распяленными ртами, глаза, в слезах счастья от лицезрения императора. А недурно мы с Политовым потрудились… Где-то я читал, что в тридцатые годы в Германии некоторые женщины в момент оргазма орали: «Хайль Гитлер!» Интересно, у нас ничего подобного не наблюдается?

Грохот орудий просто безостановочен. Так-с, это сколько ж пороху изведут? А, ладно, еще сделаем… Ого! Вот это да! В небо взмывают несколько воздушных шаров, к которым привязан гигантский портрет. Естественно, мой. Ну, Димон, хороший ты мужик, но меру бы знать все же стоило…

Вслед за шарами в голубую высь устремляются тысячи белых голубей. Поезд замедляет ход и под несмолкаемое «ура», заглушающее даже артиллерийские залпы, медленно втягивается на Казанский вокзал. И тут же разом взметывается вверх музыка духового оркестра. Боже, меня храни…

Весь перрон засыпан цветами. Прямо мимо преображенцев и лейб-стрелков ко мне устремляется Моретта. Кстати, хотя она совершенно искренне любит меня, но ход Димыч изобрел отменный: пусть все видят, что семья – основа общества!

Моретта кидается ко мне и повисает на шее. «Татьяна на шее» – смешно и трогательно. Я обнимаю ее и специально поворачиваюсь к фотографам: нате, пользуйтесь. Исторический кадр «Возвращение императора Николая с мирных переговоров в Хабаровске» у вас в кармане…

Я иду вдоль шеренг гвардейцев. Оп-па! А я вот этого парня знаю. Лично ему с полгода тому назад «Георгия» в госпитале вручал. Так-так…

– Здравствуйте, штабс-капитан Берг.

Он, вытянувшись в струнку, рубит:

– Здравия желаю, Ваше Императорское Величество!

– Ну, как служба? Как рана – не беспокоит?

– Никак нет! – чеканит он, преданно глядя мне в глаза.

Я пожимаю ему руку и тут замечаю в строю нескольких солдат с Георгиевскими крестами. А дай-ка, я тебе, друг Димитрий, маленько разнообразия внесу в твой сценарий. Похулиганю, так сказать…

Короткий приказ, и вот уже Берг с георгиевскими кавалерами следуют за мной. Если я что-нибудь понимаю в принципах проведения митингов, то я должен произнести речь. Ну, тогда речь будет соответствующая…

На площади «трех вокзалов» людское море. Посредине – огромная эстрада, на которой стоит сводный духовой оркестр на добрых пять сотен музыкантов. Ага, судя по ковровой дорожке, мне – туда.

Я подхожу к краю эстрады, люди постепенно смолкают. Ну-с, приступим…

– Здравствуйте, москвичи! Спасибо вам за такой теплый прием!

Приходится переждать, пока гул голосов утихнет. Как все-таки несправедливо, что сейчас еще нет мощных динамиков.

– Но я думаю, что эта встреча – не по адресу! – я выталкиваю вперед Берга и его солдат. – Вот – истинные герои! Вот те, кто грудью защитил Отечество! Ура и тысячу раз ура в их честь!

Ой! Как бы только уши выдержали… Лишь бы рельсы от такого рева не разошлись. Оркестр неистовствует, наяривая попурри из военных маршей. А я спускаюсь с эстрады и подхожу к Моретте. Татьяна Федоровна прижимается ко мне и шепчет тихо:

– Милый, ты… ты не человек, ты – полубог! Если бы ты приказал им сейчас утопиться в Москве-реке, они запрудили бы ее до самой Оки…

О! А это что такое? На эстраде – Шаляпин, за его спиной шпалерами выстраивается хор. А перед ними… Царица Небесная, Рахманинов… Он взмахивает палочкой, и…

На все века великими делами

Прославил царь российский свой народ!

Над миром реет гордо наше знамя,

Нас к светлой жизни за собой зовет!

Для нас открыты солнечные дали.

Горят огни победы над страной.

На радость нам живет наш император,

Наш мудрый вождь, учитель дорогой!

Вот тут Димон явно перемудрил! Озверел он, что ли? Эта песня даже Сталину не нравилась своей помпезностью, а уж мне-то… Моретта умиленно смахивает слезу. Господи, твоя воля, она ведь подпевает!

В огне труда и в пламени сражений

Сердца героев царь наш закалил!

Как светлый луч его могучий гений!

К победам нам дорогу осветил!

Для нас открыты солнечные дали.

Горят огни победы над страной.

На радость нам живет наш император,

Наш мудрый вождь, учитель дорогой!

Ну, ничего, я с ним еще поговорю по-свойски! Мамочка моя, так ведь это, если и дальше так пойдет, чего ж это будет-то, а?..

А кто это так нагло теребит меня за рукав? Кто этот безумный смельчак? Ну, я ему сейчас… Егорка, ты?

– …Государь, государь, просыпайтесь! – Шелихов настойчиво трясет меня до тех пор, пока я не открываю глаза.

Это что же? У нас гражданская война на носу, а мне сны про победу над Японией снятся? Надо же… А как все было красочно! Вот только Шаляпин и Рахманинов никак не могли присутствовать на торжествах. Им сейчас лет по пятнадцать…

Рассказывает Олег Таругин

(цесаревич Николай)

Мы медленно приходим в себя после крушения. На станции развернуто что-то вроде полевого госпиталя, куда срочно вызваны врач, двое фельдшеров и сестра милосердия из ближайшей земской больницы. Пятеро атаманцев уже унеслись в уездный город за медикаментами и дополнительным медперсоналом. Гревс расставил посты, мобилизовал всех железнодорожников, и теперь мы пытаемся связаться с Питером и Москвой.

Бледный телеграфист трясущимися губами в очередной раз сообщает, что связи нет. Бледный он потому, что над ним стоят двое конно-гренадеров с «Пищалями» в руках. Один из них, молодой, но удивительно усатый и бородатый вахмистр, нагибается к телеграфисту и, похлопывая его по плечу (от чего бедолага приседает), низким голосом просит: «А ты еще постарайся, постарайся, а?!»

Наши связисты в сопровождении десятка атаманцев уже умчались вдоль линии. Сразу же, как только выяснилось, что связи с Питером и Москвой нет, мы с Гревсом отправили летучую бригаду на предмет починки нарушенной линии. Ведь Владимир Александрович наверняка отдал своим сподвижникам приказ перерезать связь…

Черт возьми! А Шенк-Дорофеич еще мне лекцию читал про мое неумение! А сами-то, сами! Спецы, млять! Проморгали натуральный заговор. Впрочем, им не впервой. Вот так же СССР проморгали! Ну, ничего, ничего… Я вам не покойный Пуго, я стреляться не стану. Я вам тут такое ГКЧП устрою – мало не покажется…

Пока мне делать нечего, и потому я гоняю в мозгах возможные варианты дальнейшего развития ситуации. Надо полагать, Владимир Александрович, ежели не дурак (а на дурака он явно не тянет! Добро бы меня, но Альбертыча с Дорофеичем переиграл!), обвинит во всем случившемся меня. Он, конечно, еще не в курсе, что я остался в живых, но исключать такую возможность он не станет. Чего он точно не знает, так это того, что уцелела почти вся моя свита. Вот это будет для него сюрпризом, причем весьма неприятным…

– …Государь, государь! – рядом со мной возник Егор. – Есть связь! Пытаемся связаться с Кремлем…

До Кремля удается достучаться минут через сорок («Дело ж почты – дело дрянь!»[2]). Москву информируют о произошедшем. В ответ Глазенап передает, что от командующего гвардией получено сообщение об удачном покушении на Александра III. Согласно версии В. А., погибли все. Чудом остался жив только он и двое его людей.

Я отдаю приказ поднять по боевой тревоге все части Московского военного округа и ввести в Первопрестольной осадное положение. Дополнительно полковник Келлер вводит режим усиленной охраны в Кремле. Через некоторое время на разговор по прямому проводу выходят Долгоруков и Духовский. Я подробно пересказываю им обстоятельства покушения. В самый разгар телеграфных переговоров рядом со станцией вспыхивает заполошная пальба. В комнату влетает встрепанный Гревс с револьвером в руках и, не говоря худого слова, пытается повалить меня на пол, намереваясь прикрыть своим телом.

– Ротмистр?! Твою же ж мать…

– Государь! Прошу вас… – попытки перевести меня в горизонтальное состояние продолжаются с удвоенной силой. – На станцию напали!

Прежде чем я успеваю задать хоть какой-нибудь вопрос, за окном оглушительно ахает залп из винтовок, после чего взрыкивает «Бердыш».

– Кто напал?

Ответить Гревс не успевает. Грохочет взрыв, и если я еще не разучился определять массу ВВ по звуку разрыва, то подорвали граммов двести в тротиловом эквиваленте. Мы оба тут же оказываемся на полу, а битые стекла окон осыпают нас февральской метелью.

– Александр Петрович, что там вообще происходит?!

– Станция атакована с трех сторон, государь. Женщины под защитой старого лейб-конвоя. Остальные организовали оборону. Ударная группа Махаева готовится на вылазку…

Его прерывает еще один взрыв, ответом которому служит яростная трескотня магазинок. Снова рявкают ручники, затем грохот револьверных выстрелов, и неожиданно все стихает. Ну и что у нас там?..

На земле лежит три десятка человек. Половина из них – покойники. А вот остальные более-менее целы, хотя озлобленные казаки не стеснялись.

– Егорка, а ну-ка прикажи своим поднять мне вот этого субчика!

Атаманцы, словно куль с мукой, вздергивают одного из лежащих в вертикальное положение. Та-ак, ну и что же мы видим? Офицерская форма гвардейского флотского экипажа. Занятно, а ведь Платов уволок всех «гвардии морпехов» с собой. Откуда ж ты, такой красивый, нарисовался?

– Кто таков? – Егор положительно не может быть в состоянии покоя. – Отвечай, кто таков?! Быстро! Ну!

Блин! Прежде чем я успеваю всерьез вмешаться, молодчик хрипит: «Ще польска не сгинела!» – рывком высвобождает руку и вцепляется держащему его казаку в горло. Тот от неожиданности отпускает вторую руку поляка, который тут же дотягивается до кобуры на казачьем поясе. Револьвер направляется в мою сторону. Я не успеваю ничего сообразить, как тело и руки сами выполняют все необходимое. И даже лишнее! Бедолага получил рукоятью «клевца» в лоб с такой силой, что допрашивать его дальше бессмысленно. Разве что заказать спиритический сеанс…

Ну-ну. Значит, «дядя Вова» оставил группу зачистки? М-да, вот тебе и «недотепистый бомбист»!

– Александр Петрович, немедленно и со всем прилежанием допросить всех этих… – я невольно делаю паузу, пытаясь придумать определение для нападавших. Назвать их мятежниками – слишком много чести! – бандитов! В средствах я вас не ограничиваю!

Однако вряд ли таких групп в ближайших окрестностях было больше чем одна. Можно немного расслабиться и перевести дух. И еще пойти узнать: как там моя «ненаглядная»?..

Первый доклад от Гревса поступает уже через полчаса. Налицо целый заговор – «дядюшка» навербовал в свою команду множество людей. От вечно чем-то недовольных студентов до профессиональных революционеров. На наше счастье, командира группы, бывшего гвардейского офицера, изгнанного из лейб-гвардии Семеновского полка за карточные долги и шулерство, удалось взять живым, и казачки с помощью нагаек и такой-то матери сумели его разговорить. Он имел приказ добить всех выживших при крушении. Допрос продолжается, но несколько бандитов, упорствуя, отказываются «сотрудничать со следствием». Я немедленно приказываю развесить упорствующих на деревьях, что послужило дополнительным стимулирующим средством для развязывания языков всем остальным.

К вечеру прибывает поезд. Он сформирован по моему приказу: два салон-вагона (для женщин), пять классных (для меня, конвоя и свиты), шесть теплушек (для железнодорожных рабочих и лошадей), по оконечностям – контрольные платформы с рельсами и шпалами. На всякий случай по бортам платформ сложены укрытия из мешков с песком. За ними расположились пулеметные расчеты с «Единорогами». Когда я брал их с собой в дорогу, даже сверхбдительный перестраховщик Гревс поражался: зачем они мне? – «Бердышей» вполне достаточно. Он почти уговорил меня, молодчик, но в последний момент сработал инстинкт прижимистого комбата: «Запас карман не тянет, беды не чинит, пить-есть – не просит». И два «Единорога» отправились к Черному морю. Вот теперь и пригодились: выясняется, что на «дядю Вову» работает очень много народа, причем из самых разных слоев общества!

На этом самом месте меня вдруг прошибает холодный пот: а в самом деле – кто на него работает? Версию одиночки-камикадзе я отмел как-то сразу. Больно уж мала вероятность. Иновременник? Черт его знает, но тогда этот – гений в сравнении со всеми предыдущими! И кроме всего: Альбертыч и Дорофеич, сиречь Целебровский и Шенк – куда смотрели? Ну, ладно, Васильчиков – он еще начинашка, но эти-то… Эти же – зубры! Прохлопали ушами такой заговор! То есть мое поведение обсуждать, объяснять мне, что веду себя как мальчишка, – это они завсегда, а вот реальный заговор раскрыть – хренушки?! Или… Та-ак, а не появляется ли здесь ситуация из старого фильма: «Так он презлым заплатил за предобрейшее?! Сам захотел царствовать и всем владети?!»[3] Может, я их не устраиваю как будущий хозяин земли русской? А что, запросто… Кандидат на должность царя у них есть, даже два. Может, старички уже решили меня устранить руками «дяди Вовы», потом ВА осудят, лишат прав на престол и – нате вам! Мишкин[4] еще младенец, регентами – Платов и «Романов-два-в-одном». Если Мишкин не устроит – обеспечат ему падение с велосипеда… на мосту… над горной рекой. И все. ВСЕ! Путь, то есть трон, свободен! А что? То-то Платов у меня все верные полки уволок! И Эссена забрал, а на командную должность – не поставил! И Ренненкампфа я, по их же совету… А Димыч… СТОП! Вот про Димыча я думать не хочу. Если и ты, тогда, черт с тобой, – режь, млять! С тобой я воевать не стану. А значит – ехать в Стальград и просто спросить: Димыч, ты с кем? Там видно будет…

«Ободренный» такими рассуждениями, я вполуха выслушиваю доклад Гревса о том, что Васильчиков сообщает из Варшавы о волнениях в гарнизоне и просит разрешения на попытку поднять часть войск Варшавского военного округа с целью похода на Питер. Пока запретить. Прости, князь Сергей, пока я не разберусь, что тут и как, – никого поднимать не надо…

Поезд трогается. Скорость не велика: не дай бог, где-нибудь пути разобраны. На паровозе – трое атаманцев с «Клевцами» и «Бердышом». Кто ее, эту паровозную команду, знает? В вагоне императрицы – лейб-конвойцы покойного государя. Им еще пока ко мне переходить рано. Да и не возьму я их: свои имеются. И лучших я вряд ли найду. Мысленно примериваю на Егора, стоящего рядом, алый чекмень лейб-конвойца. А ничего, Егорка, смотришься…

Новая остановка для связи. Наконец-то на проводе Стальград. Жаль, нет еще телефона, но даже по телеграфному слогу понятно: Димон – в шоке. Его депеша гласит: «При необходимости готовы дать гороха по потребности зпт картошки до тысячи трехсот шт зпт плеток тысячу пятьсот шт зпт гребенок сто шт зпт зингеров двадцать шт тчк имеются четыре коробочки зпт можем дать еще две тчк есть коптилки тчк могу предоставить двести карандашей тчк держись вскл».

Пока связисты переваривают принятую абракадабру и тихо обалдевают от прочитанного, я быстро прикидываю, что можно попросить еще. Димка использует нехитрый армейский код, принятый еще во времена Великой Отечественной. Значит, патронов он даст сколько потребуется, ручные гранаты – хорошо, хотя и мало, полторы тысячи магазинных винтовок – совсем недурно, сотня ручников – замечательно, два десятка крупняков – великолепно, хотя хорошо бы и побольше; четыре, а то и шесть бронеавтомобилей – более чем здорово. Только вот «коптилки» – это что? Убей бог, не помню, что это означает?..

А ведь Димыч, в любом случае, ни при чем. Ну, то есть или совсем скурвился и теперь ждет меня в Стальграде засада, а телеграфное сообщение – лажа и замануха, или он – не в курсе! Но первое – почти нереально. Димыч – парень классный, боец – отменный, Дон Жуан – каких поискать, но вот актерских способностей у него – небогато! Если не девчонок обольщать – небогато! А вернее – совсем нет! Так что, похоже, если мои современники в чем и запачкались, то Димон об этом – ни сном ни духом! Ну, это уже легче, хотя все равно: опасность заговора своих пока со счетов не скидываем…

…До Москвы мы добираемся чуть более полутора суток. За это время нас дважды пытались остановить, пять раз отказывались заправлять. Дважды приходилось угрожать применением оружия, один раз дали очереди поверх голов. А в двух полках, 33-м пехотном Елецком и 36-м пехотном Орловском генерал-фельдмаршала князя Варшавского графа Паскевича-Эриванского, открылись вакансии на должности полковых командиров, двух командиров батальонов, четырех командиров рот и нескольких взводных. Покойные вывели своих солдат к поезду и пытались исполнить приказ ВА арестовать самозванца. Снайперы обезглавили прибывшие воинские команды, а солдатики, узревшие воочию плачущую императрицу и наследника с пистолетом-пулеметом в руках, перешли на нашу сторону (после чего им было разрешено снять руки с затылка и подняться с земли). По официальной версии, именно солдатики и подняли на штыки полковых командиров-изменников. Под горячую руку подлетела и парочка комбатов. Так что бескровным мой путь к власти не назовешь…

Дело в том, что Владимир Александрович, узнав, что попытка покушения удалась лишь наполовину, сделал хитрый ход конем: объявил меня самозванцем! Мол, настоящий цесаревич погиб под обломками поезда, его тело сильно изуродовано и потому опознано только по родинке на чудом уцелевшей кисти руки. Это он здорово придумал! А я уж думал, В. А., узнав, что я жив, объявит меня виновником смерти императора. А «дядюшка» оказался умнее. Дело в том, что по действующему сейчас в России Закону о Престолонаследии как-либо сместить меня с «должности» наследника совершенно невозможно. И гипотетическое убийство императора в этом не поможет.

Поэтому назвать меня самозванцем – наиболее выгодно в данном случае. Народ наш российский за сотни лет существования государства к самозванцам как-то привык… Практически любая насильственная смерть помазанника божия вызывала целую волну самозванцев!

Смерть царевича Димитрия – и аж целых четыре самозванца! Казнь Алексея Петровича, сына Петра Великого, – появились лже-Алексеи. Убийство Петра Третьего (те самые геморроидальные колики!), и, пожалуйста, – самозванцы тут как тут, во главе с Пугачевым! Убийство Иоанна Антоновича – явились лже-Иоанны. Убийство Павла – было несколько самозванцев, именовавших себя Павлами Петровичами. В тридцатых годах девятнадцатого века несколько раз объявлялись лже-Константины. А в восьмидесятых годах появились, по некоторым сведениям, лже-Александры Вторые! Насколько мне помнится из «той жизни», в самом конце девятнадцатого века несколько раз выскакивали лже-Георгии. Ну а после революции и массовой резни Романовых так и вообще – полный разгул: лже-Алексеи и лже-Анастасии во множестве. И это еще не считая разнокалиберных великих (и не очень) князей царствующего дома!

Так что… появление лже-Николая никого не удивило!

Однако все расчеты портят уцелевшая императрица и тело (практически неповрежденное, а стало быть, легко опознаваемое) императора. Да и я – вовсе не безродный казачок Емелька. Сторонников у меня хоть отбавляй – зря я, что ли, тратил столько сил и средств на подготовку своего царствования!

Правда, сейчас ситуация осложняется тем, что Платов, зараза, уволок с собой большую часть именно из тех полков, которые были наиболее подготовлены, больше и дольше всех были знакомы с новым оружием и новыми приемами ведения боя. Читай – наиболее верные мне полки. Гродненский лейб-гвардии Гусарский и конно-гренадерский лишились трех эскадронов каждый, стрелковый батальон императорской фамилии – восьми рот. Так что положение мое сложное. Ну да будем живы – не помрем!

В Питере – перестрелка, ощущение такое, что конно-гренадеры и гродненские лейб-гусары соединились с измайловцами и пытаются с боем вырваться из столицы. Командует всем этим безобразием полковник Максимов. Помогай ему господь, потому что я сейчас ему ничем помочь не смогу…

Но вот, наконец, Москва. На вокзале почетный караул в трауре – встречают покойного государя и государя будущего. Поезд останавливается. Навстречу мне чуть не бегут Келлер с Духовским. За ними, прихрамывая, торопится Долгоруков. Владимир Андреевич тяжело прижимает руку к груди и одышливо приветствует меня:

– Ваше императорское высоче… то есть, простите, ваше величество. Слава богу, добрались. Надеюсь, вы, ваша супруга и ваша матушка в добром здравии?

Я приобнимаю старика, затем пожимаю руки офицерам. Нет, конечно, вряд ли они воспылали ко мне отцовской или дедовской любовью, просто сейчас у них возник реальный, можно сказать верный, шанс высоко взлететь. Конечно, можно и очень низко упасть, но кто слишком много думает о плохом – не увидит хорошего…

Рассказывает Владимир Политов

(Виталий Целебровский)[5]

В семь сорок он приедет,

В семь сорок он подъедет,

Наш старый, наш славный,

наш айцын паровоз.

Он ведет с собой вагоны,

Он ведет с собой вагоны,

Напиханы людями,

Словно сеном воз! Эх!

Жид выйдет из вагона

И двинет вдоль перрона,

На голове его роскошный котелок…

В его глазах больших, зеленых,

В его глазах больших, зеленых,

Горит Варшавский огонек!

Наивная, какая-то совсем детская песенка… Но отчего душу вдруг так сладко щемит и на глаза сами собой наворачиваются непрошеные слезы? Может, потому, что в ней есть все – искрометный еврейский юмор, тонкая самоирония, веселый смех… и в ней чувствуется сама Жизнь?

Вот ведь я, старый сентиментальный дурак, совсем рассупонился… Впрочем, что значит – старый? Я с немалой силой, так, что ногти впились в кожу, сжал свой левый кулак, крепкий, увесистый, покрытый рыжеватым волосом, поднес его поближе к своим молодым, зорким глазам… О! Це гарно! Внушаить!

И тут же перед моим внутренним взором встал другой кулак – нет, не кулак, а так – кулачишко, покрытый дряблой морщинистой кожей с отвратительными пятнами старческой пигментации… и это ведь тоже был мой кулак, и совсем недавно! Знаете, ведь прошло уже почти полгода, как я… э-э-э… изменился. А все никак не могу к себе, новенькому, привыкнуть!

По ощущениям это все равно что с десятилетней «девятки» пересесть вдруг сразу на «Ламборджини-Дьябло». Так и хочется утопить педаль газа до самого пола! И с ревом мотора – рвануть! Чтоб только пыль столбом.

Эх, все-таки есть что-то привлекательное в этой, как ее, матрикации? Единственное неудобство заключается в том, что для того, чтобы получить это новое, здоровое, молодое тело, мне пришлось… гм-гм. М-да… Но нет худа без добра, правда? Что-то находишь, что-то теряешь…

Ну-ка, проведем инвентаризацию! Металлический привкус во рту? Отсутствует. Боли внизу живота, отдающие в промежность? И думать забыл. И крови в моче – как будто и не было никогда… да и сама моча – не выдавливается из немощного тела, с немалой болью, жалкими стариковскими каплями, а журчит могучей струей! Хоть кирпичи ею ломай… Печенка? Аллес гут! Селезенка? Всегда пожалуйста! Потенция? Три месяца назад попробовал всего разок, за занятостью делами на большее времени не хватало, но тем разом остался вполне доволен…

В этот момент, будто материализованная ночная поллюция семиклассника, передо мной нарисовалась премиленькая барышня, с великолепным фиолетовым бланшем под левым, круглым и пустым, как у коровы, глазом, причем глазом небесно-чистой голубизны, и с удивительно большими титьками, выглядывающими из глубо-о-окого декольте.

– Му-у-у… – низким, прокуренным голоском прочувственно выдавила из глубин своей могучей… э-э-э… груди белокурая прелестница.

– Чего тебе, добрая фея? – вежливо поинтересовался я.

– И-ик! – выдала «фея», склоняясь ко мне так, что ее… э-э-э… грудь стала видна до самых сосков.

– Конструктивно! – похвалил я. – Продолжаем разговор?

– И-ик! Прдлж! – ну, хоть что-то осмысленное…

– Так что же тебе, бедняжка, требуется для полного счастья? – ласково спросил я.

– Р-р-рупь! Пщепрщм! – решительно заявила белокурая красотка.

– И что? – удивился я.

– И-и-и-и… все! – ответила «фея».

– Не понял? – решил уточнить я.

– Ну какой вы, влмжн пан, глу-у-у-уп… ик… и-ик… – простонала прелестница. – Ик! Все! Пнмш? За рупь. Как хошь, чем хошь и скока захошь. А у тебя есть р-р-рупь?

– Есть! – не стал отпираться я.

– Пкажь! – потребовала красотка.

– Ну вот, изволь, посмотри, у меня даже и три рубля есть! – продемонстрировал я купюру, впрочем, не поднимая ее слишком высоко.

– О! – восхитилась «фея». – А чем меня, у тебя есть? Пкажь!

– Ну… это как-то… даже… – растерялся я.

– Впрчм, эт-то не ва-а-ажно… глвн де-ело, што я тибя лю-ю-юблюю! Коханый! И-ик!

Произнеся это откровенное признание, милая во всех отношениях «фея» стремительно нагнулась ко мне – и не успел я от нее в испуге отстраниться, как она впечатала мне своими коровьими губищами слюнявый поцелуй. После чего мгновенно выпала в твердо-растворимый осадок, рухнув мне прямо на колени. И буквально через несколько секунд уже мирно себе похрапывала в моих объятиях и, скорее всего, видела тревожные сны – потому как периодически махала своими пухлыми, с ямочками на локотках, ручками, будто отбиваясь от кого-то, и при этом тревожно бубукала… Дитя природы! Хучь дурное, но дитя…

М-да… Забавный камуфлет. И самое смешное, милостивые государи и государыни, было в том, что, ощущая на своих коленях ее горячую мягкость, ощущая стойкий запах перегара, табаку, дешевой пудры, я вдруг испытал такую эрекцию…

Что?! Я сказал, эрекцию? Я вам соврал – это был охренительный стояк!

Вот ведь всем своим умом я прекрасно понимал, что держу на коленях ходячую гонорею (ежели чего не похуже! Впрочем, ТУТ вроде СПИДа еще нет? Но уж люэс здесь есть точно, это к бабке не ходи!), а у самого в голове (в голове?!!) вдруг возникло непреодолимое желание уложить немедля сию прелестницу на столик, задрать ей подол, да так ей вставить, чтобы у нее дым из ушей пошел!

И ведь только немедленная кастрация могла бы мне сейчас помочь…

Аккуратно приподняв со своих колен что-то жалобно замяукавшую «фею», я уложил ее спиной на изрезанную ножами столешницу, и моя дрожащая от нетерпения рука сама собою уж потянулась… как вдруг…

– Эй, Машка! Але-мале! – раздался у меня прямо над ухом пронзительный женский голос. – Ты чо, вольтанулась, в натуре? Не, фуцан, она у тебя кони, часом, не двинула? – Подошедшая женщина, чернокудрявая жидовочка, этакая стройная, пудиков пять или даже скорее все шесть сплошного обаяния и привлекательности[6], и это при росте, откровенно льстящем мужчинам[7], решительно похлопала мою собеседницу по щекам. – А в отрубе… ништяк! Эй, Гриня, шмаровоз, канай сюдой… это твоя мочалка? Так што ж ты за ней не зыришь? Человек тут пришел конкретно оттянуться, а твоя соска кисляк мандячит! Забирай ее, штоб не было здесь беспредела!

Нда… Феню явно не при советской власти изобрели. Данный набор звуков можно было перевести на культурный язык примерно так:

– Mari! Je demande pardon! Вы в своем уме? Извините, сударь, но она вообще еще жива ли? А, так она просто заснула, бедняжка! Грегуар, mon ami! Могу ли я вас попросить сделать мне одолжение и подойти? Что же это вы, уважаемый, не обращаете должного внимания на вашу подопечную даму? Этот monsieur – наш дорогой гость, а такое, прошу прощения, не совсем подобающее для юной леди поведение нашей милой девочки способно испортить настроение кому угодно… Проводите, прошу вас, если вас это не очень затруднит, Мари в дамскую комнату во избежание дальнейших эксцессов. Спасибо, мой друг!

Подошедший к моему столику Гриня ласково улыбнулся нам щербатой улыбой («Ты шо, мурковод, лыбишься, как параша»?[8] – резонно окоротила его строгая блюстительница морали), взвалил прощально икнувшую «фею» на крепкое плечо и уволок ея куда-то в таинственные глубины варшавского трактира «Як пан Буг Свят!».

Исполнив свой гражданский долг, моя новая собеседница обворожительно мне улыбнулась, блеснув золотым зубом, и перешла на вполне гражданский язык, учтиво спросив меня:

– Скажите, мосье, вы русский?

– Русский, – кивнул я.

– Уй! – восхитилась женщина. – Как же я люблю русских, это такой хороший, такой щедрый народ!

Я поклонился милой даме.

– Вы живете в Варшаве или приезжий?

– Приезжий, сударыня.

– Я так и думала! Вы не похожи на варшавянина. Вы из Петербурга?

– Нет, я из Москвы.

– Из Москвы?! – как бы удивленно улыбнулась она и, тотчас же прильнув к моему уху, прошептала обильно накрашенными алым кармином соблазнительно-пухлыми губками: – Ну, так я уже вам покажу сейчас господина Зильберштейна! Пр-р-р-роти-и-ивный…

Она взяла меня под руку и повела из своего трактира какими-то окольными путями, через проходные, завешанные сохнущим дырявым бельем дворы на Трембацкую улицу – узенькую, кривую, грязную, будто не столичную, варшавскую, а расположенную в каком-нибудь глухом местечке, в черте оседлости.

Подведя меня к совсем крохотному кафе, дама указала пухлым пальчиком на столик у самого зеркального окна. За ним, с чашечкой кавы по-варшавски в холеных руках, сидел еврей лет сорока, рыжеватый, довольно прилично одетый. Он взглянул на нас через окно и нежно улыбнулся моей провожатой. Я вошел в кафе и прямо направился к Зильберштейну. Он приподнялся мне навстречу, и мы молча пожали друг другу руки. Сели…

Тут надо бы пояснить – а что, собственно, я делаю в славном городе Варшаве, посещая кабаки самого низкого пошиба? То, что делали все разведчики всех стран мира и во все века, – работаю над созданием собственной агентурной сети. А точнее – легендирую каналы для ее создания. Нулевой цикл, так сказать… Даже не яма под фундамент, а предварительная разметка на местности… С этой целью я уже посетил Ригу, Вильно и Львов, набрав там массу весьма интересных знакомств. И следующими пунктами моего вояжа намечены Берлин, Вена и Бухарест. Для начала достаточно и этого, а на будущий год я планировал заняться Парижем и Лондоном.

Ну не ухорезам же князя Васильчикова поручать столь ответственное дело? Они пока только и способны на эффектные, но малоэффективные разовые акции устрашения. Да и профиль у них совсем другой – политическая полиция весьма далека от нужд военной разведки. Мне нужны люди для кропотливой, вдумчивой, каждодневной, скучной работы по собиранию малосвязанных между собой сведений. Причем люди, любящие деньги, – поскольку до появления идейных агентов, вроде товарищей из «Красной капеллы», еще очень далеко! Да, наверное, и не появятся здесь такие идейные товарищи, ибо не будет в обозримом будущем объекта их сочувствия и подражания – «Первой в мире социалистической страны в кольце вражеских фронтов»!

Поэтому основную ставку я делаю на разного рода авантюристов и любителей легкой наживы. Возможно, рано или поздно я сумею построить сети достаточной длины и ширины, чтобы в них угодила важная птичка, и тогда получится вербануть какого-нибудь знающего человека из Австрийского Генштаба[9], а пока… Пока приходится работать с тем, что есть, – фальшивомонетчиками, контрабандистами, бандитами, проворовавшимися чиновниками.

Вот одним из таких людей и был мой нынешний визави[10] – представителем крупнейшей в Европе контрабандистской сети.

– Мне очень приятно познакомиться с таким хорошим человеком! – радостно поприветствовал меня Зильберштейн.

– Откуда вы знаете, что я хороший? – спросил я.

Мой собеседник тонко улыбнулся…

– Штобы узнать, что форшмак тухлый, совсем не обязательно съедать его целиком, достаточно просто потянуть носом… Одно уже то, что ви пожали мине, жиду, руку, говорит о многом, ви не находите?

– Почему же это вас удивляет? – делано удивился я. – Для меня, если честно, все равно – еврей ли мой деловой партнер или немец. Главное, чтобы он четко выполнял свои обязанности по взаимовыгодному для нас договору!

– О! А ви их таки тоже в срок и полной мерой виполняете… – снова улыбнулся Зильберштейн. – Земля слухом полнится! Ви знаете, что о вас ведь здесь говорят…

– Да? И что же именно? – Я, прищурясь, откинулся на спинку стула и как бы невзначай сунул руку за отворот пиджака.

– Что ми, евреи, таки хорошо уже поработали вместе с вами, и ви всегда так аккуратно нам платили, словом, усе в одно слово говорят, шо делать с вами гешефты – одно удовольствие! – порадовал меня Зильберштейн.

«И откуда у него такие сведения? Э-э-э… я, собственно, несколько раньше наладил контакт с неким Шандоровичем – покупал у него по весьма приличной цене фальшивые документы, весьма хорошего качества. Впрочем, для создания должной деловой репутации это даже на руку!» – подумал про себя я.

– Слушайте, а ваша матушка, она, случаем, не еврейка? – поразил меня «интуицией» Зильберштейн.

Я только улыбнулся в ответ на такое смелое предположение…

– Положим, хоть фамилия моя и Эльцин, но, конечно, я, как и моя мама, самый настоящий русский! – И для большей достоверности я вытащил паспорт (созданный руками того самого Шандоровича) и раскрыл его перед Зильберштейном. – Видите, вероисповедание православное…

– Зачем мне ваш паспорт? Разве я сразу не вижу, с кем имею дело? – Тем не менее он запустил глаза в документ. – Ну, так знаете, что я вам скажу? Если мы договоримся, ви – миллионер! Поверьте слову Янкеля Зильберштейна! Знаете, господин Эльцин, я такое, такое дело хочу вам предложить, что если до сих пор мы зарабатывали копейки, то на новом гешефте будем зарабатывать рубли!

Это он оттого воодушевился, что в предварительном разговоре с его агентом (мелкой сявкой) я показал очень интересные перспективы международного трафика весьма популярных сейчас в Европе товаров, выпущенных в Стальграде. Товаров инновационных, а потому очень эксклюзивных, редких и дорогих. Что уж говорить про пулеметы, если даже простейшие застежки-«молнии» с руками отрывались модными домами Парижа и Вены. Вот только количество выпускаемого в Стальграде товара было ограниченным. Мало того, некоторые вещи (например, винтовки и револьверы) два месяца назад были запрещены к вывозу. Попросту говоря – на выпускаемые моим внучком изделия образовался жутчайший дефицит. А я, представляясь перекупщиком, связанным с торговым домом «Братья Рукавишниковы», обещал обеспечить всех страждущих предметами их вожделения. Оставалось только проработать схему транспортировки, и как раз за этим я якобы и обратился к контрабандистам. Согласитесь – предложение заманчивое!

Но ребятки были битыми волками и просто на слово доброму барину, естественно, не поверили – после того разговора с сявкой за мной три дня следили, фиксируя все перемещения по Варшаве. И параллельно наводили справки о моей репутации и кредитоспособности. Однако в городе я вел себя как вырвавшийся от жены простой мещанин, исправно посещая разные злачные места (правда, выбирая кабаки почище), а завязанных в Вильно и Львове знакомств вполне хватило для обеспечения легенды купца второй гильдии. И сегодня утром я получил от своих будущих компаньонов записку, в которой мне назначалась встреча.

Поговорив со мной еще десять минут на всякие отвлеченные темы, Зильберштейн, видимо, сделал какие-то выводы и подал малозаметный (как ему показалось) знак рукой. К нашему столику подошел элегантно, даже, пожалуй, щегольски одетый господин лет тридцати. Мой визави представил его как своего друга и компаньона, Алоиза Гриншпана.

Гриншпан резко отличался от Зильберштейна.

Насколько последний был горяч и экспансивен, настолько первый казался осторожным и скрытным. Несколько раз в течение встречи Зильберштейн одергивался и обрывался Гриншпаном.

Так было, когда Зильберштейн в порыве восхваления своих услуг начинал вдруг рисовать на салфетке схемы транспортировки. Так было и тогда, когда Зильберштейн, увлеченный размерами будущих барышей, хвастался, что масштаб их работы европейский, и чуть не назвал имена контрагентов.

Поговорив около часа, компаньоны дали принципиальное согласие принять самое широкое участие в сбыте стальградских товаров. Однако, когда дело дошло до конкретики, осторожный Гриншпан не дал окончательного ответа. Он попросил завтра еще раз явиться в этот же ресторан, где и обещал окончательно обговорить все детали нашего совместного бизнеса. Очевидно, за предстоящие сутки он намеревался навести обо мне дополнительные справки.

Мы вышли из ресторанчика и долго прощались у подъезда. Наконец, убедившись, что моя подстраховка на месте, я расстался с мошенниками и направился к себе. Опасаясь за собой слежки осторожного Гриншпана и боясь провалить дело, я решил в этот день не выходить больше из гостиницы.

А поздно вечером ко мне зашел один из моих помощников и растерянно протянул вечернюю газету. С трудом сдержавшись, чтобы тут же, на месте, не прибить сотрудника за нарушения конспирации (он ни при каких условиях не должен был засвечивать наше знакомство), но понимая, что попусту помощник так бы не поступил, я развернул еще пахнущие свежей типографской краской листы.

На первой странице красовался аршинный заголовок: «Его Величество Император стал жертвой покушения».

Я понял, что надо незамедлительно прерывать мою варшавскую гастроль и возвращаться в Санкт-Петербург.

Рассказывает Председатель КГБ князь Васильчиков

Известие о покушении на государя застало меня в Варшаве, куда я вернулся после командировки в Женеву. Командировка выдалась рядовая, да и в Женеве я уже не раз бывал. Первый раз еще в приснопамятном восемьдесят пятом, когда Комитет мой только-только создавался. Тогда сотрудников у меня было всего четверо, да еще один из них, представьте себе, – девушка! Мадемуазель Чудина, мною же лично извлеченная по распоряжению государя из Бутырской тюрьмы, где означенная мадемуазель коротала дни в ожидании суда за подготовку покушения на московского обер-полицмейстера. Курсистка, очарованная идеями всеобщего равенства, братства, западничества и прочая, прочая, прочая… Была. Теперь-то мадемуазель Чудина, оперативный псевдоним – Песец, для своих – Аделаида Борисовна, или просто – Дели, для подчиненных – госпожа титулярный советник[11], возглавляет один из столов II департамента Первого Главного Управления КГБ…

Кстати, в Женеву мы ездили именно с ней. И еще с несколькими сотрудниками II департамента. Молодежь натаскивали. Ну а заодно решили вопрос с несколькими государственными преступниками: редколлегией газеты «Общее дело», до недавнего времени нелегально поставлявшейся на территорию России. Зажились они что-то на этом свете. А если про Россию пасквили грязные пришла охота писать, помни – сие занятие сильно сокращает отпущенные тебе свыше земные дни. Все помнить должны. Как «Отче наш» знать.

Операция прошла успешно. Два объекта скончались от грудной жабы, один утонул в Женевском озере, катаясь на лодке. Информатор сообщил, что местная полиция даже не заподозрила постороннего вмешательства и подобных версий не рассматривала. Что и неудивительно: Песец свое дело знает изрядно…

Но по прибытии в Варшаву на нас громом среди ясного неба обрушилось дикое известие о покушении и гибели императора Александра. По сообщениям из Петербурга, чудом уцелел только великий князь Владимир, который «самоназначил» себя регентом при юном Михаиле. Несколько позже, уже по другим каналам, пришли сообщения, что во время покушения уцелел не только Владимир Александрович, но и цесаревич со своей женой, а также императрица с дочерью. Ничтоже сумняшеся, «официальная» власть объявила их всех самозванцами. Это был удивительный бред, но, видно, не зря государь часто повторял мне: «Помните, дружище: чем чудовищнее ложь, тем скорее в нее поверят»[12]. Я лично сделал запрос в Москву и получил четкий ответ – в покушении виновен именно Владимир, а государь и его семейство – живы и здоровы. Но мифы порой оказываются гораздо прочнее реальности! И сколько я ни доказывал, что цесаревич – настоящий, а Владимир Александрович – цареубийца, мне не верили. Мало того – мы с моими сотрудниками ощутили значительное охлаждение со стороны властей. Как гражданских, так и военных. Дня три на нас смотрели косо, даже мои старые приятели, коих я знавал еще по Балканской кампании, а то и по совместной учебе в корпусе. Но потом…

…Утро встретило меня осторожным, я бы сказал – подобострастным, стуком в дверь. Мой денщик, прошедший суровую школу «русской гимнастики» у государя и не менее суровую школу КГБ у меня, уже стоит с двумя револьверами, «Кистенем» и «Клевцом», стараясь держать под прицелом и дверь, и окно:

– Вашство, стучать!

– Слышу, Варсонофий, слышу, – у меня в руках тоже «Клевец», а Дели, решившая вчера переночевать в моей спальне, и даже в моей постели, вооружилась именным «Стилетом» – малокалиберным револьвером стальградского производства, отличающегося тихим звуком и отменной точностью боя.

Я мгновенно натягиваю на себя брюки и сапоги и поворачиваюсь к м-ль Чудиной:

– Дели, будь добра: держи окно. Ворсунька, оставь ей свой «Кистень» и за мной. Пойдем посмотрим: кто ходит в гости по утрам?

Накинув на плечи китель (не от холода, а чтобы прикрыть ствол), я встаю чуть сбоку от дверей. Ворсунька, тоже боком, берется за дверную ручку:

– Хто? – интересуется он своим непередаваемым южно-северно-поволжским говором. – Гэта хто там, под дверьми, колобродить?

Из-за дверей слышится нечто не вполне разборчивое, и Варсонофий грозно добавляет:

– Их сьятельство почивать изволють. Не велено будить, проходьте, не велено!

Но в ответ из-за двери доносится уже вполне отчетливое:

– Их сиятельство князя Васильчикова просят безотлагательно прибыть в штаб округа…

Ворсунька бросает на меня вопросительный взгляд. Я слегка киваю, и он, продолжая ворчать, открывает дверь. Причем делает это так, чтобы ни я, ни он сам не оказались на линии прямого выстрела.

На пороге стоит поручик-ахтырец, адъютант командующего округом. Торопливо и опять с каким-то чуть заметным подобострастием козыряет, протягивает пакет. Судя по его бледноватой физиономии, произошло нечто, чего не ожидал никто, и теперь все головы заняты двумя вечными русскими вопросами – «что делать?» и «кто виноват?». Что ж такого произойти могло? Неужто шестьдесят третий[13] повторяется?..

…Вот это да! Такого не то что ожидать – предположить-то никто не мог! Великий князь Владимир обнародовал указ, в котором даровал Польше независимость!

– Ваше высокопревосходительство, – штабной тихим голосом прерывает мои размышления. – В городе волнения, начались русские погромы…

– Поясните поручик: кто кого громит? Русские поляков или поляки русских?

Он изумленно хлопает глазами:

– Поляки. На Маршалковской горят два русских магазина. Мятежники заняли вокзал. На окраинах поднялась чернь и…

– Поручик! Будьте любезны: не «чернь», а отдельные несознательные личности…

Я облаял молодца совершенно рефлекторно: государь очень не любит, когда народ называют пренебрежительными кличками. Сам не любит и другим не дает. А уж своему «ближнему кругу» вколотил это на уровне, как он сам выражается, «подсознания».

Но ахтырец не из робких. С преувеличенной почтительностью он «исправляется»:

– На окраинах отдельные несознательные личности общей численностью до десяти тысяч человек объединились в банды, вооружились холодным и охотничьим оружием и движутся в центр города.

Как обидно иной раз оказываться пророком! Все вопросы сняты, госпожа титулярный советник оделась по-военному, за считаные минуты, и вот мы все четверо, вооруженные до зубов, спешим в штаб округа.

Добираемся без приключений. По дороге я прихватываю своих подчиненных, и теперь нас уже два десятка. Несколько раз в нас пытались швырять камни, а однажды даже выстрелили из револьвера, но если кто и понес потери при этих провокациях, то только нападающие.

Здание штаба оцеплено двумя ротами солдат и полусотней казаков. Внизу нас уже ожидает дежурный офицер, который сообщает новые подробности бунта. Гарнизон Лодзи заблокирован в казармах, в Радоме стрельба и баррикады на улицах, изрядный отряд захватил старую крепость Замошье. Командование округом – в растерянности.

Выясняется, что меня вызывали, дабы я связался с Москвой, лично с государем, и запросил инструкций. Так, стало быть, поверили, что цесаревич не самозванец? Угу… Только поздновато спохватились – истинный виновник покушения уже дел наворотил. К тому же отвлекать государя по столь пустяковому поводу… Да он меня живьем съест, если я у него в такой ситуации инструкции запрашивать буду!

Уже года три как у меня хранится «открытый лист». Подписанный еще прежним императором, теперь уже светлой памяти Александром, и государем, он гласит: «Податель сего, председатель Комитета Государственной Безопасности, князь Васильчиков Сергей Илларионович, наделен неограниченными правами. Все военные, военно-морские, полицейские, жандармские и гражданские власти должны оказывать ему полное содействие, а при необходимости передать свои полномочия по первому его требованию. Император Александр III, цесаревич Николай».

Демонстрировал я сей документ, сколько себя помню, всего дважды. Первый раз – во время служебной командировки в Лондон, второй – совсем недавно, здесь же, в Варшаве, когда подтверждал полномочия ротмистра Целебровского. Ну-с, пора и третий раз им воспользоваться…

…К вечеру мятеж в Варшаве в основном подавлен. В районе железнодорожных мастерских еще гремят орудийные залпы, которыми мы пытаемся выковырять из руин особо упорных бунтарей, но в целом в городе восстановлен порядок. В Лодзь в спешном порядке отправлен шестой кавалерийский корпус с приданными ему сверх штата шестью конными батареями, в Радом движется восьмая пехотная дивизия. Операцию по штурму Замошья штаб округа планирует уже самостоятельно, без моего участия. В смысле без моей прямой команды. Ну что ж: значит, можно возвращать господам генералам оружие, отпускать часовых и разрешить моим орлам хоть немного расслабиться. Кстати, надо бы и самому поесть, а то так весь день и проторчал с револьвером в руках над душой десятерых штабных. Господи, в горле-то как пересохло…

– Князь, позвольте?

Ну что еще? Передо мной стоит командующий Варшавским военным округом, генерал от кавалерии Ромейко-Гурко[14].

– Князь, – как я не люблю такой тон. Осторожный, заискивающий. – Князь, я надеюсь, что сегодняшние события в этом здании не станут достоянием гласности?

И вслед за моим утвердительным кивком продолжает:

– Я был бы искренне признателен вам, князь, если бы вы выразили государю будущему императору Николаю Александровичу наши верноподданнические чувства…

Интерлюдия

Лорд Валлентайн тигром метался по кабинету. Все так хорошо начиналось и так плохо заканчивается. Чертов матрикант опять уцелел. Положительно, ему помогают какие-то темные силы! Но этого мало! Валлентайн с силой ударил себя кулаком по бедру. Как он мог так ошибиться?! Он, человек, раскрывший более пятидесяти преступлений класса «А», человек, руководивший раскрытием пяти настоящих заговоров против Объединенных Наций, попал в глупейшее положение: находясь в чужом для себя времени, он безоговорочно поверил в то, что услужливо подсказывала ему память реципиента. Хоть бы задумался о том, что реципиент в своей «свободной» жизни был никчемным человеком, почти законченным алкоголиком, великосветским бездельником, как, впрочем, и все его окружение. И теперь оказалось, что гвардейские офицеры, на чью лояльность он, безусловно, рассчитывал, относятся к нему несерьезно, мол, «мели, Емеля, твоя неделя». И наоборот, «цесаревича» они воспринимают куда как серьезно, всецело разделяя его идеи и устремления. Несколько гвардейских полков просто старались не показывать командующему гвардией, что выполняют приказания и распоряжения молодого Романова. И вот результат: три полка, будучи даже в крайне ослабленном, некомплектном составе, ушли из Санкт-Петербурга. И не просто ушли – пробились с боями, нанеся посланным вдогонку частям чувствительные потери.

Но это еще не все. Лорд Валлентайн обхватил голову руками: чертов матрикант! Чертов матрикант! Если дела будут так же развиваться и дальше – гражданская война неминуема! А гражданская война, если она не имеет под собой классового противостояния – это резкое развитие технологий и промышленности (у проклятого «цесаревича» имеется Стальград, что требует адекватного ответа), это новые кадры боевых офицеров, это обстрелянные войска, овладевшие новыми способами ведения войны и новейшим оружием[15]. И после этого уже неважно, кто победит в этой войне. В России будет промышленный бум, мощная, современная армия, офицерский корпус, одной своей частью опьяненный великой победой, другой – горящий желанием продемонстрировать недавним врагам свои умение и полезность. В таком случае Россия станет гегемоном в Европе, а может быть, и во всем мире. Даже если он, лорд Валлентайн, окажется правителем обновленной России, то станет заложником новой элиты этой проклятой страны. И если он попытается проводить свою политику, вернуть эту варварскую территорию на исторически отведенное ей место сырьевого и аграрного придатка великих стран Запада, его просто убьют и сменят более лояльным правителем!

Что же делать? Что делать?! ЧТО?!! Лорд Валлентайн нажал на кнопку электрического звонка (еще один «привет» от цесаревича Николая!). В кабинет вошел адъютант:

– Что прикажете, ваше высочество?

– Будьте добры, капитан, пригласите ко мне министра иностранных дел. Незамедлительно.

– Слушаюсь.

Возможно, это решение. Нужно попросить помощи у другой державы. У Британской империи. Во-первых, это его настоящая родина, и вести переговоры с теми, чьи интересы и чья психология тебе близки и понятны, несравненно легче, нежели с остальными, во-вторых, если уж научно-технической революции не избежать, то нужно дать соответствующий толчок и историческому противнику России. Посмотрим, что сможет матрикант противопоставить британскому флоту…

Рассказывает Дмитрий Политов

(Александр Рукавишников)

Известие о покушении обрушивается на меня, как снег на голову. ТАКОГО я просто не мог себе представить! По всем агентурным данным в ближайшее время в России должна быть тишь да гладь. Наиболее одиозные политические группы, вроде народовольцев, частью затаились, а частью переехали за границу. Какой-либо широкомасштабный заговор мои агенты, навербованные в самых широких слоях населения, наверняка бы увидели. И доложили об этом мне. А тут явно действовала небольшая замкнутая группа или вообще одиночка с парой-тройкой помощников. И кто виновник? Великий князь Владимир Александрович, которого я считал чуть ли не единственным адекватным представителем дома Романовых. Да и с Олегычем «дядя Вова» очень сблизился за последние месяцы – он ведь из Москвы практически не вылезал, был в курсе всех Олеговых нововведений и всегда их поддерживал! А тут такой удар в спину!

Неужели?.. Неужели опять иновремяне? Мы про них уже и думать забыли, а они… Ладно, рассуждать потом будем, а сейчас надо действовать решительно. Первым делом я командую Засечному поднимать в ружье дружину. Через полчаса мой спецназ построен возле своей казармы. Общая застройка заводского комплекса спроектирована так, что само здание казармы полностью скрыто корпусами заводских цехов, а плац не просматривается ни с одной точки.

Поскольку это первая общая боевая тревога за все время существования «внутренней дружины» (до этого момента было только несколько учебных), то мои бойцы, не зная точную причину, явились на построение в полной боевой выкладке, в новенькой униформе защитного цвета. Кроме штатного боекомплекта я вижу на поясах дополнительные подсумки, набитые патронами. А за плечами у дружинников ранцы с НЗ. Пулеметный взвод притащил свои «Единороги», а отделенные команды – «Бердыши». Зрелище было впечатляющим. На двести пятьдесят три человека списочного состава у нас приходилось двенадцать крупняков и тридцать пять ручников. Правда, сейчас на построении не все – часть людей на постах, часть не успела вернуться из увольнения в город.

Я оглядел свое воинство и взбежал по ступенькам на крыльцо.

– Бойцы! Моя верная дружина! – Эхо метнулось вдоль глухих торцевых стен заводских корпусов. Две сотни пар глаз внимательно смотрели на меня. – Наступил тот день, к которому мы так долго готовились! Подлый супостат, обманом втеревшись в доверие, совершил покушение на жизнь их величеств императора и императрицы, а также его высочества наследника престола! Император погиб! – По рядам дружинников прошел вздох. – Но, к счастью, цесаревич Николай остался жив! И наша задача – помочь ему покарать предателя!

Ну, блин, воодушевил народ. Дружинники потрясали винтовками и выкрикивали нечто, за общим гомоном неразличимое, но понятное по смыслу. Типа: не посрамим, порвем, на кого укажешь и так далее… Хорошо я их все-таки подготовил. И не только в физическом и техническом плане, а и идеологически. Ведь и правда порвут любого, на кого я пальцем покажу. Ну, а вот сейчас и проверим!

– Ти-и-иха-а-а-а! – Дружинники замолкают, ряды выравниваются. – Слушай мою команду! – Двести человек снова ловят каждый мой жест. – Первому взводу выдвинуться к расположению охранной роты и заблокировать моряков в их казарме. Второй и третий взводы – перекрыть все въезды и выезды из Стальграда. До моего особого распоряжения – никого не впускать и не выпускать. Четвертый взвод в резерве. Связь через нарочных. Ра-а-а-зойдись!

Если казарма дружинников максимально укрыта от посторонних глаз, то казарма навязанной мне роты охраны нарочно выстроена так, что заблокировать ее обитателей можно самыми малыми силами. Фактически хватит и трех пулеметных расчетов. Мне с самого начала хотелось хоть как-то контролировать чужой воинский контингент, расположившийся в сердце моего города. Так что… не дай бог морячки дернутся! А чтоб не дернулись – надо немедленно собрать всех находящихся в Стальграде офицеров и госслужащих, инженеров и конструкторов МТК, испытателей оружия, представителей приемки Морведа. Всего их тут сейчас около сотни. Собрать в одну кучу, да хотя бы в здании городского театра, взять мозолистой рукой за волосатые сиськи, потрясти да поспрашивать вдумчиво: за коммунистов они али за большевиков? Тьфу, то есть, конечно, за Владимира они или за Николая.

Только сейчас до меня доходит, что, собираясь утаскивать внутреннюю дружину в Москву, я оголяю Стальград. Сообразив, как исправить упущение, я ловлю за рукав Ерему и приказываю ему срочно отобрать еще двести человек из добровольной дружины. Критериев два: отличный уровень знаний в военной сфере и низкий уровень в сфере производственной. Ну, стрелковую подготовку и основы рукопашного боя знают все члены ДНД, но некоторые отличаются в этих делах особыми талантами. И, как правило, такие бойцы – весьма посредственные рабочие (видимо, порода у людей такая – не созидатели, а разрушители), хотя есть среди них и исключения, даже один мастер участка и токарь с золотыми руками. Задача Засечного – мобилизовать на постоянную службу во внутреннюю дружину лучших, но при этом не оголить производство.

Отдав необходимые распоряжения, я вернулся в свой кабинет и пригласил на «пятиминутку» братца Михаила, ныне исполняющего обязанности директора завода, главного инженера Даймлера, начальника КБ Майбаха и шефа службы безопасности Лобова. Братец Ванечка сейчас в Нижнем, и с ним я поговорю позднее.

Приглашенные явились так быстро, словно специально ждали под дверью. Ну, слухами-то земля полнится, и наверняка все уже в курсе произошедшего.

– Господа, я вызвал вас, чтобы сообщить крайне неприятное известие! – начал я.

– К нам едет ревизор? – хмыкнул Михаил.

– Нет, пока нет, но если мы сейчас не сделаем правильный ход и не поддержим цесаревича, то в скором времени грянет такая ревизия с непредсказуемым итогом, что будет поставлено под вопрос не только наше общее дело, но и сама жизнь. Думаю, что ни для кого из присутствующих не является секретом, что у меня с его высочеством Николаем возникли самые дружеские отношения?

Все молча кивнули, только Мишенька на правах близкого родственника пробурчал себе под нос, что никогда не одобрял моего увлечения политикой.

– Ну, раз все понимают степень ответственности, то предлагаю подумать – чем конкретным мы можем оказать ему поддержку! Вильгельм Карлович, как развивается проектирование системы МЛ-20?

– С перевыполнением плана, Александр Михайлович, – четко выговаривая русские слова, ответил Майбах. – Я уже докладывал, что испытания прошли успешно. Все выявившиеся в их ходе дефекты уже устранены.

– Насколько я помню, на одной из гаубиц был сломан накатник. Это тоже устранено?

– Да, Александр Михайлович, – кивнул Майбах, – заменили целиком. У нас в процессе экспериментального производства было изготовлено некоторое количество деталей про запас. Именно на случай поломок. Если понадобится, то из запасных частей можно собрать еще две гаубицы.

– А боезапас? – уточнил я.

– Фугасных снарядов для испытаний тоже сделали в несколько избыточном количестве, – доложил Даймлер и внезапно огорошил меня поговоркой: «Запас карман не тянет!» Поэтому мы сейчас имеем почти по сотне снарядов на ствол.

– А что у нас со стрелковкой? – этот вопрос я обратил к Михаилу.

– На складах более полутора тысяч «Пищалей», – ответил братец. – Но пятьсот из них уже оплачены нашими оптовыми покупателями и подготовлены к отправке.

– Отправку задержать! – распорядился я. – Что по патронам?

– После выполнения госзаказа для флота и поставок в Москву на складах осталось не более десяти тысяч винтовочных и всего около двух тысяч пулеметных, – без запинки ответил Михаил. Молодец, помнит все назубок. – Думаю, что уже пора расконсервировать резервные автоматические линии.

– Согласен! – кивнул я. – До сей поры нам хватало одной линии, но теперь потребность резко увеличится. Готлиб Федорович, распорядитесь о подключении резервных мощностей по производству патронов!

Даймлер медленно кивнул, энергично почесал кончик носа и после некоторой паузы сказал:

– Это хорошо, что мы заранее запасли материалы. Запасов бездымного пороха должно хватить на полмиллиона патронов.

Ничего себе! Порадовал старик! Если мы сейчас подключим еще две линии производства винтовочных патронов в дополнение к уже действующей, которая из-за относительно низкого спроса была вынуждена простаивать четыре дня в неделю, то выработка боеприпасов увеличится до пяти тысяч штук в смену. А если наконец запустим линию по изготовлению патронов крупнокалиберных… Это будет совсем хорошо!

– А обслуживающего персонала нам хватит? – уточнил Михаил.

– Те молодые рабочие, которые были выпущены в мае нашим училищем, уже почти закончили практику и полностью готовы к работе! – ответил Даймлер. – А это более двухсот квалифицированных станочников, триста слесарей-сборщиков и почти сотня наладчиков сложного оборудования. У нас сейчас наблюдается даже некоторый переизбыток персонала.

– Это радует! – резюмировал я. – Значит, нужно резко увеличить производство стрелкового оружия! Сколько у нас сейчас получается в итоге?

– В месяц Стальград выдает две тысячи «Пищалей», пятьсот «Кистеней», триста «Клевцов», пятьдесят «Бердышей» и двадцать «Единорогов», – снова по памяти, без бумажки, ответил Михаил. – Если освоить все производственные мощности, включая законсервированные и резервные, а также ввести вторую смену, то выпуск револьверов увеличится в полтора раза, винтовок – в пять раз, а пулеметов – втрое. Но у нас остается еще некоторый запас! Закончены постройки и подведены под крышу еще три заводских корпуса. Оборудование для них готово. Для их запуска потребуется два-три месяца. После этого выпуск винтовок можно довести до тридцати-сорока тысяч в месяц.

– Прекрасно, Мишенька, просто прекрасно! – Я был очень доволен. И прежде всего тем, что озаботился заранее подготовить необходимый запас и непрерывно усиливать производство оборудованием и персоналом. – А что у нас по несерийным моделям, Вильгельм Карлович?

– Если вы о гранатометах, то осколочный боеприпас к ним еще не готов! – огорчил Майбах. – Проблема во взрывателе. На доводку потребуется четыре месяца.

– Ускорить процесс как-нибудь можно? – без особой надежды спросил я. Если Майбах говорит, что нужно четыре месяца, то будет затрачено именно четыре. У моего главного конструктора в голове калькулятор.

– К сожалению, нет! Над взрывателями и так работает отдельная группа инженеров. И лучше их не торопить – если мы не хотим, чтобы, к примеру, граната взрывалась в стволе!

– Хорошо, Вильгельм Карлович, торопиться не будем.

– Ручные гранаты мы, как вы знаете, все-таки довели до ума. И даже изготовили пробную партию в полторы тысячи штук.

– Да, я помню. Я давал распоряжение передать двести штук в дружину. Что еще?

– Огнеметы, Александр Михайлович, как вы и просили. Двадцать штук. Они оказались довольно просты в изготовлении. Не понимаю, правда, зачем они вам, – длина струи огнесмеси всего тридцать метров.

– Да есть у меня тактическая ниша для их применения, – усмехнулся я. – А как с полевыми противопехотными минами?

– Только начали, Александр Михайлович, – качает головой Майбах. – Вы же дали задание на разработку всего месяц назад.

– Да, если бы знал заранее, что так дело обернется… Ладно, проехали, давайте дальше!

– Минометные мины тоже пока далеки от совершенства! Проблема аналогична выстреливаемым гранатам – взрыватель. Видимо, и решены обе проблемы будут одновременно. Пистолеты-пулеметы «мушкетон» полностью отработаны по конструкции, всесторонне испытаны и подготовлены для массового производства.

– А вот с ними мы пока подождем. Хватит для начала двухсот-трехсот штук.

Майбах недоуменно пожал плечами, но никак мое решение не прокомментировал (хозяин – барин!).

– Тему самозарядных магазинных пистолетов вы посчитали на данный момент не приоритетной. Поэтому ведущие ее конструкторы переведены в другие группы. Но все их наработки в полной сохранности. Я вам докладывал. Вы еще пошутили тогда, что тему продолжит Федор Токарев, как только закончит политех и вернется на завод.

– Что по снайперкам?

– Количество выпущенных в снайперском варианте «Пищалей» зависит от количества отобранных стволов. Вы ведь сами рекомендовали не делать их специально, а отбирать самые лучшие среди серийных. То же самое и с «Фузеей». Только для них мы отбираем стволы среди пулеметных. Средняя цифра выпущенных снайперских винтовок обоих калибров в месяц: двадцать-тридцать «Пищалей» и три-четыре «Фузеи». С позапрошлого месяца ставим на все снайперские винтовки новые прицелы с просветленной оптикой. По оружию – все!

– Спасибо за доклад, Вильгельм Карлович. Теперь по автомобилям… Как обстоят дела с ними, Готлиб Федорович?

– Запущенный в прошлом месяце конвейер позволил нам довести выпуск автомобилей до 12 единиц в месяц, – ответил Даймлер. – Если бы не ваше, Александр Михайлович, распоряжение о двух-трехкратной проверке всех узлов и агрегатов, то можно было бы выдавать и два десятка, а то и три. Понимаю, что ваше распоряжение вызвано желанием максимально обезопасить Стальград от рекламаций, которые могли повредить репутации завода, но… Впрочем, скорее всего в этом вопросе вы правы. Дополнительно общий выпуск снижается переоборудованием части автомобилей в боевые машины. Ведь у них, кроме другого кузова, более мощная подвеска, да и еще несколько более мелких отличий.

– Что по готовым изделиям?

– Всего с момента запуска конвейера построено двадцать четыре единицы. Из них в представительском варианте – десять, в бронированном варианте – шесть, – почесав лоб, доложил Даймлер.

– После твоей поездки в Санкт-Петербург и катания в компании с наследником по Невскому нами только через столичный магазин было реализовано восемь штук в представительском варианте и четыре в дорожном! – добавил Михаил. – А всего через нашу торговую сеть было продано шестнадцать штук. Еще два автомобиля и все броневики ты подарил своему другу цесаревичу, – последние три слова Мишенька произнес слегка ерническим тоном.

– А ты, Мишенька, все еще о потерянной прибыли переживаешь, а того не понимаешь, что эти подарки – долговременные вложения, которые потом окупятся сторицей! – я решил немного осадить братца. – Как только Николай займет престол, то все дальнейшие поставки будут оплачиваться из казны по ценам, которые мы назначим! То же самое касается и стрелкового оружия, и всего остального! Подаренные сейчас несколько десятков винтовок и пулеметов обернутся в будущем многотысячными закупками! Вот сколько у нас с тобой было ругани из-за выведенного на консервацию оборудования? Сколько мы в нем денег заморозили?

– Один миллион двести пятьдесят две тысячи рублей! – мгновенно выдал ответ Михаил. – Но, черт возьми, откуда ты знал?..

– Братец, по поводу моих гениальных, в кавычках, пророчеств, мы с тобой говорили неоднократно! – улыбнулся я. – Просто поверь – тут дело не в божественном вмешательстве, никто мне с небес в ухо не нашептывает! Все дело в четком анализе существующих мировых тенденций развития техники. И теперь каждый вложенный рубль обернется тремя рублями. Потому как мы успеваем в нужное время сделать сразу нужное количество! А гипотетические конкуренты застряли бы на стадии мелкосерийки!

Выслушав мою тираду, Михаил понимающе кивнул.

– Готлиб Федорович, а сколько бронированных автомобилей мы можем построить в сжатые сроки? – я вернул обсуждение в конструктивное русло.

– Полагаю, Александр Михайлович, что от четырех до шести! – осторожно сказал Даймлер. – По крайней мере, сейчас имеется в наличии шесть проверенных шасси, восемь обкатанных на стенде двигателей и достаточное количество бронелистов. Надо только сварить бронекорпуса и произвести окончательную сборку. Все дело в сроках – если есть неделя, то сделаем четыре. А если дадите еще пару дней, то шесть.

– Принято, Готлиб Федорович, работайте! – кивнул я. – Даже четыре штуки будут отличным аргументом. Насколько мне помнится, подготовленных экипажей у нас почти десяток. Подводя итог нашему совещанию…

– Простите, Александр Михайлович, – внезапно перебил меня Майбах. – Я вам докладывал, но вы, видимо, запамятовали – три дня назад в экспериментальном цеху при конструкторском бюро были полностью закончены два морских орудия в башенных установках. После полной проверки всех механизмов мы начали готовить их к транспортировке на артиллерийский полигон Морского Ведомства, так как наш полигон слишком мал для их испытаний. К каждому из орудий мы изготовили по пятьдесят снарядов и по семьдесят полузарядов.

– Я помню, Вильгельм Карлович, – ответил я, – но, если честно, ума не приложу, как мы можем их использовать! Это же сто двадцать мэмэ с длиной ствола в пятьдесят калибров! Да башенная броня! Они же весят в сборе более двадцати тонн! Да плюс к тому боекомплект – а каждый снарядик по пятьдесят килограммов.

– Да, Александр Михайлович, вы правы насчет общего веса установок! – кивнул Майбах. – Но я вот подумал, что если взять четырехосную железнодорожную платформу…

– Гениально, Вильгельм Карлович! – воскликнул я. – Просто гениально! Сделаем специальный поезд! И кроме морских орудий установим на нем еще и пулеметы. И полностью все забронируем! Включая паровоз. Нет, нужно взять два паровоза. И будет у нас первый в мире бронепоезд[16]!

– Боюсь, Александр Михайлович, – осторожно прервал полет моей фантазии Даймлер, – что у нас не хватит запаса броневых листов достаточной толщины для бронирования целого поезда.

– Ну так бронируйте сколько сможете, – начал говорить я, но тут до меня дошел весь смысл сказанной Даймлером фразы. – То есть бронелисты есть, но вы полагаете их толщину недостаточной?

– У нас сейчас скопилось большое количество бронелистов толщиной двенадцать миллиметров, – ответил главный инженер, – подготовленных для бронеавтомобилей. Но ведь подобная броня явно недостаточна для…

– Вполне достаточна, Готлиб Федорович! – перебил я Даймлера. – На защиту орудийных казематов и паровозных котлов берите броню потолще, а во всех остальных местах, даже на той же платформе в оконечностях, используйте двенадцатимиллиметровые плиты. К тому же кто вам запрещает класть по два, а то и три листа? Только не переусердствуйте, а то рельсы могут под этаким бронечудовищем разъехаться!

– Хорошо, Александр Михайлович, – согласился Даймлер и, переглянувшись с Майбахом, добавил: – Тогда мы прикинем точное наличие материалов, сделаем проект и завтра утром подойдем к вам для согласования?

– Конечно, Готлиб Федорович, заходите в любое время! Только не забывайте, что воевать на этом бронепоезде придется живым людям, а не механизмам. Поэтому предусмотрите места для отдыха экипажа, продуктовый склад и место для принятия пищи, возможно, даже кухню, если поместится. Обязательно отхожие места с продуманной системой канализации отходов… э-э-э… жизнедеятельности. Неплохо бы баню и прачечную, но это уже поезд-люкс получится. Да, чуть самое главное не забыл – командно-дальномерный пост! У нас ведь остался невостребованный дальномер с пятиметровой базой. Проку от него в нашей лесистой местности, когда дальность ограничена несколькими километрами, будет мало, но вдруг… И, естественно, все помещения должны отлично вентилироваться, а то начнем стрелять и угорим в пороховом дыму! Ну, вроде бы все вспомнил… Ан нет! Не все! Если не предусмотреть специальных подпорок, выдвижных, то при стрельбе на борт платформа с орудием может опрокинуться! Вы, Вильгельм Карлович, зайдите попозже, я вам чертежик набросаю. А теперь, господа, раз больше нет вопросов, объявляю совещание оконченным! Всем спасибо, все свободны!

Все встали и потянулись к выходу, но тут уж я не удержался…

– А вас, Савва Алексеич, я попрошу остаться! – негромко сказал я в спину своему главному безопаснику.

Рассказывает Олег Таругин

(цесаревич Николай)

Мы сидим в Москве, Владимир Александрович – в Питере. На нашей стороне Московский военный округ[17], на его – Санкт-Петербургский[18]. Правда, насчет Финляндии я бы на месте «дяди Вовы» не был бы столь уверен: Гейден вряд ли горит желанием выяснять со мной отношения на поле брани…

Остальная страна выжидает. В частности, Бреверн-де-Лагарди срочно заболел и теперь дожидается, кого поздравлять с победой. А у нас с Владимиром Александровичем сил для серьезных действий пока маловато, так что ситуация – даже и не знаю, как ее можно охарактеризовать. Лучше всего, пожалуй, подходит определение незабвенного Троцкого: «Ни мира, ни войны». Правда, там была еще мысль, чтобы армию распустить, но вот это уж фигушки.

Постепенно я обрастаю новым правительством и чиновничьим аппаратом, что, разумеется, добавляет мне популярности в кругу моих сторонников (еще бы: должности раздают! Не зевай!). Но, соответственно, понижает мои акции в Питере, в особенности среди тех, ЧЬИ должности я раздаю.

Правда, многие из питерских чиновников, здраво оценив ситуацию, не говоря худого слова, собрали манатки и рванули в Первопрестольную. Их примеру последовали некоторые гвардейские офицеры, как ни странно – не только участники знаменитой встречи во флигеле «Поленница»[19]. Многие из тех, кто помоложе, недолго думая бросились в Москву изъявлять свои верноподданнические чувства цесаревичу. Нельзя сказать, что из Питера в Москву течет полноводная человеческая река, но ручеек не иссякает ни на мгновение.

К нам уже перебрались Куропаткин с группой офицеров Генерального штаба, приехал Николай Христофорович Бунге, горящий желанием заменить Вышнеградского, и совершенно неожиданно явился Николай Авксентьевич Манасеин[20]. Я как-то не был с ним особенно близок, наоборот – за все время своего пребывания в должности цесаревича я и беседовал-то с ним разве что раза два-три. Но если верить тому, что рассказывают об этом человеке, то он, хоть и не блещет умом, отличается редкой для судейских кристальной честностью. Видно, из-за этой честности Николай Авксентьевич просто не поверил в историю, сочиненную «дядей Володей», и не счел для себя возможным оставаться в подчинении у убийцы. Вместе со своим министром приехали многие чиновники из Министерства юстиции…

Но вот что меня тревожит – молчание Змея российской политики – Победоносцева! От Константина Петровича – ни слуху ни духу! Он не поддержал меня, но и «дядю Вову» тоже. Мало того – из Питера Победоносцев уехал, но до Москвы пока не добрался. Понятно, что Змей выжидает прояснения обстановки и сделает ставку на победителя в нужный момент. А это может означать только одно – весы все еще колеблются…

Императора мы хороним на девятый день после покушения. Хороним в Архангельском соборе Московского Кремля. Здесь у Александра хорошая компания – рядом покоятся почти все великие князья и русские цари, включая Дмитрия Донского и Ивана Грозного. Убитая горем вдова – «маменька» Мария Федоровна – подумывает об уходе в монастырь. Еле-еле удается уговорить ее подождать с этим деянием хотя бы до моей коронации. Интерес у меня до чрезвычайности циничный и шкурный – в уже идущей информационной войне императрица нужна мне как один из символов в борьбе с предателем и узурпатором.

Несмотря на наличествующее вроде бы вооруженное противостояние, связь с Петербургом у нас присутствует. Более того, столичные газеты приходят в Москву без опозданий. Это связано как с тем, что официально никакой гражданской войны еще нет, так и с тем, что почтовые округа[21] не совпадают границами с военными. Поэтому мы в курсе петербуржских событий, а там, скорее всего, в курсе наших дел. Так что по утрам, вместе с завтраком, я изучаю питерские газеты. Сегодня я с удовольствием читаю передовую статью в «Торгово-Промышленной газете»: «Воззвание к русским предпринимателям». За помпезным заголовком следует довольно обстоятельный анализ отношений между самозванцем и главой торгового дома «Братья Рукавишниковы». На протяжении всей статьи читателю навязывается незатейливая мысль – это именно он, Рукавишников, стоит за появлением человека, называющего себя цесаревичем Николаем. Из всего изложенного делается простой и напрашивающийся вывод: если самозванец придет к власти, остальные предприниматели будут вынуждены бежать на поклон к Рукавишниковым, если, конечно, хотят остаться хоть кем-нибудь в российской промышленности и торговле. Или могут вешаться, ибо другого выхода у них нет.

Дочитав статью, я откладываю газету в сторону и медленно перевариваю прочитанное. Здорово! Если первые статьи, расписывающие в подробностях, как самозванец с бомбой в руках и кровью на клыках плясал над трупом невинно убиенного императора, были типичным лубком и примитивной пропагандой, на которую не стоило особенно обращать внимания, то вот эта статейка – совсем другое дело! Ай да молодец, борзописец, ай да сукин сын! Силен, чертик! После победы найду, лично настучу по физии, а потом поручу писать передовицы в самой серьезной официальной газете. Молодец!

Однако это все дела будущие, а пока этот сукин сын добыл «дяде Вове» поддержку промышленников. И теперь у него не будет проблем с боеприпасами, вооружением, обмундированием и прочим военным имуществом. Вот это да…

Я созваниваюсь с Долгоруковым и прошу подобрать мне с полдесятка толковых журналюг. Пора устраивать ответный ход. Интервью вдовствующей императрицы с описанием истинной истории Каина и Авеля. Глядишь, в Питере почитают – задумаются…

Через две недели московско-питерского противостояния в Белокаменную прибывает Димыч. Судя по странной телеграмме, полученной из Нижнего, он везет с собой нечто, способное в корне изменить ситуацию нашего противостояния. Вместе с лейб-конвоем (он уже переодет в алые чекмени) я отправляюсь на вокзал.

М-да… «Прибывает» – это, по-моему, очень мягко сказано. Если появление в Москве, сидя верхом на стволе 120-мм башенного орудия бронепоезда, ощетиненного пулеметами, везущего на платформах четыре бронеавтомобиля, называется просто «прибыть», – тогда, конечно, Димыч прибывает. Причем Димыч являет Первопрестольной свой лик в образе натурального большевика-комиссара: кожаная куртка, кожаная фуражка, бриджи цвета хаки и высокие кавалерийские сапоги без шпор. Когда я увидел довершающий светлый образ прекрасного рыцаря пистолет-пулемет в деревянной колодке а-ля маузер, то чуть не подавился папиросой. Новоявленный командир бронесил России соскакивает с блиндированного чудища, на борту которого славянской вязью значится «Железнякъ», и бодрым шагом подходит ко мне:

– Ваше императорское величество! Бронепоезд «Железняк» прибыл в ваше распоряжение.

– Здорово, чертушка! – Я обнимаю Димку. – Дай хоть сперва поглядеть, чего это ты такое притащил?

Димон с видом записного экскурсовода ведет нас вдоль поезда, из которого уже выходит команда. Причем я замечаю, что среди Димкиных дружинников много моряков. Где он их взял? Ладно, потом спрошу…

Тут я замечаю, что первая платформа украшена надписью «Отомстим подлому узурпатору за убийство любимого императора!», а на второй гордо красуется «Даешь Санкт-Петербург!». Хорошо еще, что не «Долой самодержавие!» и «Вся власть Советам!». Теперь становится понятно, что и название бронепоезду дано из чисто хулиганских побуждений![22]

Железный монстр впечатляет и ошарашивает неподготовленного человека. Две бронеплощадки с башнями, вооруженными длинноствольными (не менее пятидесяти калибров) пушками 120 мм. Угол вертикального наведения… э-э-э… градусов пятьдесят, надо полагать. Два броневагона с пулеметными спонсонами и башенками. А в башенках стоят… шестиствольные картечницы? Да, подтверждает Димка, картечницы Гатлинга-Барановского, но с электроприводом. Скорострельность почти две тысячи выстрелов в минуту! Ого! Флот, говоришь, от них отказался? Ну, блин, Платов вообще… офигел! От такой классной штуки отказаться! Так, что у нас дальше? Два бронепаровоза. Ровно в середине состава штабной вагон. Командно-дальномерный пост с пятиметровым (аж!!!) дальномером! Тоже флот отказался? Вот ведь… блин! А как оно внутри? Залезаем в один из вагонов. А здесь довольно удобно и… просторно, что удивительно! Потолок высокий, но это уж Димка наверняка под себя заказал – не любит макушкой стукаться, а ростику в нем под два метра. Так, идем дальше… Все бронеплощадки соединены защищенными переходами. Проходим вдоль поезда на командный пост. Мать моя, императрица! Да здесь, кроме самого дальномера, полно разнообразной оптики! Четыре прибора наблюдения, по два на борт (что-то вроде встроенных биноклей, не удержался – глянул – видно, как вживую!), два перископа. Хорошая оптика, хвалю я Димку, а он гордо отвечает: просветленная. Оп-па! А это что такое? Что за гибрид арифмометра с печатной машинкой? Артиллерийский директор? Ни фига се!!! И тоже флотские отказались? Бл… блин, вернется Платов, я ему покажу, как ресурсами разбрасываться! Ну и довершает все это благолепие стоящее на возвышении, под одной из перископных башенок, супернавороченное кожаное кресло, сильно напоминающее пилотское. Ага, командирское место! Димка под свою ж… задницу сделал.

– Ну, – интересуется купчина в комиссарском прикиде, откидывая подлокотник командирского кресла и доставая из приютившегося там мини-бара бутылку коньяку и серебряные стопки. – Как?

– Да, бронепоезд – просто фантастика! – честно отвечаю я, принимая наполненный стаканчик. – Но для полномасштабной атаки на мятежную столицу этого все же маловато… Или нет?

– Это, государь, вы еще новые броневики не рассмотрели! – ухмыляется купчина, и в его голосе появляются знакомые «рекламные» нотки. – Новейшая модификация! Если все сделанные до этого были просто бронированными автомобилями, то этот – настоящая боевая машина! Броня противопульная! Полный привод! Усиленная подвеска! Вылизанный до блеска двигатель дает пятьдесят пять лошадок!

– Разгон до сотни за пять секунд? – пошутил я.

Димка сбился с пафосно-рекламного тона и продолжил гораздо спокойнее:

– Скорость по бездорожью – почти двадцать верст! Запас хода – двести километров! Мало того – «единорог» стоит не на открытой всем ветрам турели, а установлен в башне! Покрышки многокамерные. А на броне можно перевозить четырех человек – там специальные скобы приварены. Правда, на небольшое расстояние. И внутри, кроме экипажа, состоящего из водителя и башенного стрелка, можно с относительным комфортом посадить еще двоих людей. В общем, не броневик, а зверь! Да так и назвали – «Медведь»! И таких я привез аж четыре штуки!

– Да, броневики – просто загляденье! – киваю я.

И верно – те броневики, что Димка привез в Москву в мае, были обычными «Жигулями», на которые ставили открытые сверху кузова из более толстых стальных плит. Естественно, что простая стальная плита, даже толщиной в десять миллиметров, еще не броня. Поэтому такие «броневики» «держали» берданочную пулю только на дальностях свыше двухсот метров. По нынешним временам и такое чудо техники являлось супероружием. Вот только полевое применение «бронежигулей», как показала практика, было несколько затруднено низкой проходимостью. «Жигули», со своим тридцатисильным двигателем, и так не годились для ралли-рейдов, а уж с потяжелевшим в полтора раза кузовом… А эти… красавцы… внешне очень сильно напоминающие БА-64 …Только раза в полтора побольше и потяжелее. Если Димка не преувеличивает (а он никогда этим не грешил), то эти «Медведи» уже можно назвать настоящими боевыми машинами.

Тут мою свиту словно прорывает:

– Государь, но это же грандиозно!

– Государь, это неуязвимый транспортер орудий…

– Государь, это гарантия прорыва любых укреплений…

– Государь, мы можем легко подавить мятеж цареубийцы…

– Ваше императорское величество, – резюмирует прибывший на встречу со своим личным другом князь Долгоруков, – прошу вас, отдайте приказ. Через неделю Санкт-Петербург будет лежать у ваших ног.

Ну вот: без меня меня женили. Сегодня же Духовскому сообщат о прибытии «чудо-оружия необыкновенной мощи», и завтра утром, много – к обеду, у меня на столе будет лежать детально проработанный план наступления на Питер. Уж Куропаткин с Духовским постараются. Землю будут грызть, а сделают. Краем глаза замечаю кислое выражение на Димкином лице. Чем это он недоволен? Предстоящим сражением? Никогда мой друг не бегал от боя! Но в памяти я делаю пометку разобраться.

– Хорошо, князь, обсудим наши планы на военном совете, – киваю я Долгорукову. – Вот только вы, господа офицеры, забыли о немаловажной вещи – каким образом все это чудо технической мысли, вкупе с экипажем, вписывается в структуру наших вооруженных сил?

Господа офицеры смотрят на меня недоумевающе. Но потом до них доходит – по сути, вся эта Димкина дружина – незаконное вооруженное формирование. Партизаны или бандиты – это уж с какой стороны смотреть.

– Государь, так давайте примем господина Рукавишникова и его людей вольноопределяющимися[23]! – нашелся Волкобой.

– В гвардию рановато, – добавляет Гревс, – но в состав 12-го Гренадерского полка – в самый раз.

– Не все мои люди имеют необходимое образование! – уточняет Димка.

– Ну, тогда – охотниками[24]! – пожимает плечами Волкобой.

– Годится! – киваю я. – Но с двумя поправками – самого господина Рукавишникова мы принимаем на службу прапорщиком! Без сдачи экзамена! Полагаю, что предоставленный им в наше распоряжение бронепоезд вполне может заменить любые экзамены! И второе: бронепоезд со всем экипажем и броневики будут числиться отдельным подразделением и подчиняться непосредственно мне. А назовем мы их…

В принципе, я могу прямо сейчас назначить Димку генералом бронесил Российской империи, и никто мне слово поперек не скажет. Но зачем ломать устоявшийся порядок производства в чин?

– А где ты, милый друг, прислугу к орудиям набрал? – вспоминаю я. – Или в твоей частной дружине уже и артиллеристы есть?

– Так в Стальграде более трехсот военных квартировало – военприемка, инженеры, испытатели. Ну, как новость о смерти императора пришла – собрал я их всех да вежливо поинтересовался – кто, мол, хочет записаться добровольцем? – усмехаясь, ответил Димка.

– Добрым словом и револьвером?.. – понимающе роняю я.

Дима многозначительно кивает.

Н-да… представляю себе это зрелище. Димка в своей кожанке выходит на какую-нибудь трибуну и грозно оглядывает притихших моряков. Притихших – потому как они со всех сторон окружены пулеметчиками. «А кто не против – может опустить руки и отойти от стенки!»

– А ты знаешь, кто у меня начартом? – улыбается новоявленный прапор. – Сам Никитин![25] Он в приемной комиссии состоял…

– Тот самый? – уточняю я.

– Самый что ни на есть! – радуется Димка. – Владимир Николаевич. Причем как раз он добровольно решил к нам присоединиться.

Я глубокомысленно качаю головой. Стоящие вокруг офицеры ничего не понимают. Еще бы – в настоящее время будущий герой обороны Порт-Артура наверняка еще ничем не прославился, да и звание у него, скорее всего, не выше штабс-капитана[26].

Вечером мы с новоявленным офицером уединяемся в моем кабинете. Я рассказываю подробности покушения, а потом делюсь с другом своими сомнениями по поводу лояльности наших современников. Димыч сначала недоумевает, а потом открыто возмущается, называя меня «охреневшим параноиком».

– Да если бы дед захотел от тебя избавиться, то мы бы сейчас с тобой уже не разговаривали! – громким шепотом, чтобы не привлекать внимания охраны, «орет» Димыч. – Он и Дорофеев – это же волки! Для них человека прихлопнуть что для нас с тобой высморкаться! Реши они, что на тебя ставить бессмысленно, – ты бы уже давно от «геморроидальных колик» скончался. Причем самых натуральных, а не в виде удара табакеркой в висок. Или неудачно с лестницы бы упал! И никто никогда ничего бы не заподозрил! Понимаешь? Они профессионалы! Неужели ты не понял, что здесь явный дилетант сработал? Способ покушения крайне ненадежный! А если бы поезд в момент взрыва в горку тащился? С минимальной скоростью? Он бы вообще мог с рельсов не сойти. Разнесло бы тот отсек, где бомба была – и все! Не сто кило ведь там было! Наверняка не больше пары пудов, чтобы взрывное устройство могло поместиться в дорожном кофре. Млять, сообрази ты пораньше да прикажи проверить поезд – стопудово нашли бы адскую машинку и просто в поле бы ее вышвырнули! Очень сомневаюсь, что там была система неизвлекаемости! А группа контроля и добивания? Ты всерьез считаешь, что нападения на станцию силами двух десятков косоруких уродов достаточно? А «дядя Вова» считал это стопроцентной гарантией!

Я киваю, признавая правоту друга. И что это у меня и в самом деле паранойя разыгралась? Не иначе как с перепугу! Причем и Целебровский, и Шенк никаким боком не могут отвечать за раскрытие заговора – они не служба охраны и не ГБ. Целебровский русскую разведку на ноги ставит, а Шенк так и вообще где-то на бескрайних просторах Северной Америки уже полгода пребывает, с нуля создавая ИРА.

Затем Димыч выкладывает мне свои выводы о личности террориста. И я соглашаюсь, что наверняка это был именно засланец из будущего. Очень похоже по почерку – жестоко, но крайне бестолково. Да и «дядя Вова» до самого последнего времени производил впечатление приличного человека и даже успел со мной подружиться. Немного удивляет тот факт, что засланец после покушения не вернулся восвояси, а продолжает игру в мятеж. Или все-таки вернулся, а упорствовать продолжает сам Владимир. Из страха, что ему так и так песец за это покушение. Мой крутой нрав известен очень многим. И за меньшее, бывало… Ладно, отвлекся…

– Так что будем делать, друг сердешный Димка? Может, попытаемся связаться с В. А. напрямую и предложить почетную ссылку? Очень, знаешь ли, не хочется попусту русскую кровушку проливать! Если засланца в башке великого князя уже нет, то Владимир вполне может согласиться.

– Гм… – Димыч чешет репу, – не думаю, что прокатит, но попробовать стоит! Вдруг да сработает! Только не ссылку надо предлагать, а гарантировать свободный выезд за границу вместе с семьей и сохранение его личного капитала. Думаю, что за границей, особенно в Англии, откуда выдачи нет, Владимир будет чувствовать себя спокойней. А мы через полгодика, когда он сам подуспокоится и охрана устанет непрерывно бдить… ка-а-а-ак…

– Хрястнем по башке ледорубом! – подхватываю я. – Н-да, узнаю друга Димку! Каюсь! На секундочку я заподозрил тебя в гуманизме. Как же – выпустить из страны одного из главных кандидатов на престол. К тому же замаранного покушением на императора.

Димка весело ржет.

Я не ошибся: утром в нашу с Мореттой спальню одновременно постучались Шелихов и Куропаткин. Первый прибыл звать на обычные утренние занятия рукопашным боем, второй – пригласить на экстренное совещание Императорского Главного штаба. На повестке дня один вопрос – наступление на Санкт-Петербург.

Млять, ну не лежит у меня душа посылать Димыча в бой. Нет, я в нем уверен, даже больше, чем в самом себе, и огнем он проверен, и воевать ему не впервой… И броню на «Железняке» ничем в этом времени не пробить, и вооружение там такое, что целую дивизию положить может, а то и две… но вот не лежит у меня душа! Не знаю, что не так, но чувствую, есть какая-то подлянка! Бывало у меня уже такое…

…В тот год судьба занесла нас вместе с казаками-добровольцами в Югославию. Вишеград, Вишеград… В тот день ребята, обозленные вчерашними потерями от снайпера, попросились в поиск за Дрину. Как выразился Санек Руськин: «Найти этого козла и воткнуть ему винтовку в жопу, пока мушку спилить не успел». Я точно знал, что на той стороне нет ничего серьезного, что, даже если мои снайпера не отыщут, все равно – дело будет на пользу. Разведданные лишними не бывают, да и если наши кинут там пару хитрых сюрпризов – кто-никто, а ведь поймается… Да и выяснить, чего это с той стороны минометы бить перестали: мины кончились или мы их все-таки накрыли? Короче говоря, все было за то, чтобы ребят послать. Но внутри сосал какой-то червячок: не надо бы им туда, не надо…

…Я не послушался своего «червячка», а через два дня до крови изгрыз губу, когда из поиска вернулись только двое. А ушли семеро. Ночью туда прибыли турки. Те самые, «Серые волки». Еще через день они на кольях подняли то, что осталось от моих пятерых бойцов. На пятнадцати кольях… Димка был одним из тех, кто вернулся…

Рассказывает Дмитрий Политов

(Александр Рукавишников)

К огромной досаде всего Главного Императорского штаба, мне пришлось обломать их планы немедленного наступления на Питер. Причина была довольно простой, но существенной – произведший громкий фурор бронепоезд был пока небоеспособен. На 120-мм орудиях, ударными темпами установленных на платформах, не было таблиц стрельбы. А откуда им было взяться, если данные орудия еще не прошли никаких испытаний?

Мало того, снаряды к нашему главному калибру были только бронебойные. Причем бронебойные условно – просто чугунные болванки. Ведь они были приготовлены для испытательных стрельб. Конечно же, я загрузил Майбаха этой проблемой, но раньше чем через пару недель нормальных фугасных снарядов у нас не будет. Ну, может быть, по паре десятков на ствол… На большее просто не хватит взрывчатки – ведь до запуска нашего химкомбината еще далеко, поэтому аммотол мы пока делали в лаборатории.

Дальше – больше. Никто из привлеченных мною в экипаж военных не умел стрелять из пушек на ходу. Собственно, именно для упрощения процесса наведения я и приспособил недоведенный артиллерийский директор. На нем можно было вводить поправки на скорость и изменяющийся угол относительно цели. Однако даже опытный боевой офицер Никитин с трудом осваивал эту новинку. К тому же понятно, что наскоро сформированный экипаж видел предоставленную в их распоряжение боевую технику в первый раз. И на ее освоение людям понадобится от недели до месяца. Полностью боеспособными были только пулеметные точки, укомплектованные моими дружинниками.

Мало того, за время нашего перехода из Нижнего в Москву к основным проблемам добавилась масса вскрытых в процессе эксплуатации мелких недочетов в проектировании. Плюс целая куча небольших поломок.

Вот все это в сумме и делало немедленное участие «Железняка» в боевых действиях невозможным.

Узнав об этом, Олегыч с чувством выругался, мол, припер полуфабрикат, и распорядился немедленно начать тренировки, а платформы с орудиями отправить на полигон для испытаний и составления таблиц стрельбы.

Правда, при этом он подбросил мне, а вернее сказать – нам всем, «стальградцам», несколько дельных советов. Я как-то и позабыл, что мой бывший командир – артиллерист со стажем, но Олегыч – он такой: если чего – быстро напомнит…

Во-первых, для полноценной стрельбы на ходу он предложил спокойно и без затей уменьшить заряд в патроне орудия. Мотивировал он это простым, доходчивым объяснением:

– Я не понял – ты реально на двадцать кэмэ лупить собрался? Ну-ну…

Уменьшение пороховой навески он предложил провести на заводе так, чтобы рассеивание снарядов осталось на приемлемом уровне.

Во-вторых, сообразив, что после полноценных полигонных испытаний стволы будут расстреляны до последней стадии, он распорядился отстрелять каждый ствол на пять снарядов максимум. После чего вручил мне толстенный труд Константинова по составлению таблиц и велел посадить заводских расчетчиков за работу. Этот совет также сопровождал его комментарий:

– На компе мы бы это с тобой вдвоем за четыре часа просчитали. Сколько у тебя сотрудников в расчетном отделе? Отлично, через три дня результат должен быть!

В-третьих, Олег приказал офицерам артиллерийского полигона замерить углы траектории снарядов в момент вхождения в землю. Затем сам написал несколько формул, что-то уточнил у начарта Московского военного округа и предъявил мне листок с расчетом эллипсов рассеивания. Со слегка виноватым видом он заявил:

– Димон, раз пушек таких у нас только две – эмпирические методы не годятся. Вот по этим расчетам эллипс определить можно. Только вот среднеквадратичная ошибка – пятнадцать процентов…

Сначала я не понял, что сие значит, но, когда рассказал об этом расчете Никитину, тот сначала помянул нехорошим словом матерей пушек, снарядов, траекторий и эллипсов, но потом, почесав в затылке, сообщил, что этот расчет наиболее совершенен и раз уж такая ошибка выходит – что поделать… Будем из этих пушек, мать их, по этим расчетам, мать их, стрелять, мать его…

В-четвертых, Олег сказал, что раз навеска пороха меньше, то снаряд можно сделать тонкостенным, увеличив вес ВВ. И велел заняться. Я распорядился. Занялись…

А пока наша «грозная ударная сила» наращивала свою боеспособность, военный совет решил войти в соприкосновение с войсками узурпатора и установить жесткий фронт. Желательно где-нибудь под Тосно, но если не выйдет – хотя бы захватить станцию Бологое.

Для этой цели начали формировать отдельный отряд, в который должны были войти пехотный и кавалерийский полки, саперный батальон, артиллерийский дивизион и «механическая» рота – четыре наших новых броневика. Двигаться этот отряд должен был по железной дороге, ведя разведку конными дозорами. Получилась этакая конно-механизированная группа.

Чтобы усилить огневую мощь, я предложил одну батарею полевых пушек разместить на железнодорожных платформах. А платформы частично забронировать – мы прихватили с собой из Стальграда приличный запас броневых плит, сварочный аппарат и большую ремонтную бригаду.

Олегыч активно поддержал мое предложение. И даже творчески его развил:

– В принципе, можно ведь сформировать новый бронепоезд! – сказал будущий император. – Если добавить пулеметы и хоть как-то все это забронировать, включая паровоз. И получим бронелетучку.

Ясное дело, что командовать отрядом мне, вчерашнему шпаку, никто и не предложил. А Олегыч даже и не стал заикаться об этаком кощунстве – ставить какого-то прапорщика над заслуженными офицерами. Он сейчас не в том положении, чтобы раздражать своих сторонников попыткой протолкнуть фаворита на «теплое» местечко.

Единственное, что удалось оговорить, – особый статус «бронероты». Я мог исполнять приказы командира отряда «по собственному разумению». Это было мотивировано тем, что только я понимал специфику использования такого нового оружия, как боевые бронированные машины.

Интерлюдия

– Ваше императорское высочество, – настойчивый голос адъютанта вырвал Валлентайна из тягостных раздумий.

Только что от него вышел великий князь Николай Михайлович[27]. Он принес неутешительные новости: в кавалергардском полку, где Николай Михайлович служил после Академии Генерального штаба вот уже третий год, опять проявились настроения в пользу самозванца. Впрочем, уже практически никто не считает Николая самозванцем. Даже дуракам уже стало понятно, что идет противостояние дяди и племянника. Причем если в первых случаях это было просто глухое роптание на существующую власть великого князя Владимира, на изоляцию Санкт-Петербурга, на бегство многих к цесаревичу, то теперь в полку открыто говорят, что цесаревич отца любил и никогда не поднял бы на него руку. Несколько кавалергардов, нимало не смущаясь присутствием Николая Михайловича, обсуждали опубликованный в «Московских ведомостях» и «Речи» рассказ императрицы Марии Федоровны о подробностях покушения. Некоторые вспоминали рассказы приятелей из Конно-гренадерского и Гродненского гусарского о справедливости цесаревича, его внимании и участии в жизни полков. Наконец, прозвучало самое страшное: «Да если бы он был цареубийцей, давно бы уж на Петербург бы пошел! Сил-то у него больше, чем у «Володьки»!» И тут же во внезапно повисшей тишине прозвенело: «А если «Он» пойдет, ты что делать станешь?»

Симптомы были угрожающими. Верные люди докладывали, что во всех присутственных местах сейчас почти пустыня. Чиновники рангом повыше частью сбежали к Николаю, а частью сидят по домам, симулируя самые экзотические заболевания. Мелким чиновникам податься некуда, но и они старательно поддерживают необъявленную «итальянскую» забастовку – на службу ходят, но практически ничего не делают.

Проклятый матрикант проявил несвойственные ему благоразумие и выдержку. Вместо того чтобы немедленно броситься в атаку на Питер, он спокойно выжидал в Москве. И копил силы. Вот только вчера пришло сообщение, что область Войска Донского направила выборную старши́ну в Москву. Зачем? Не нужно быть предиктором, чтобы предсказать: они направляются к проклятому «цесаревичу» выражать свою покорность. А этот мерзавец Чихачев? Ведь при личной встрече однозначно выразил свою лояльность! Но на следующий день перебрался из-под шпица под защиту фортов в Кронштадт. Вместе со всем штабом. В Морведе теперь только вестовые и остались. И все боеспособные корабли туда угнал, оставив в Питере только разъездной катер для связи. Мотивировал «сложностью момента», скотина. Может, их семьи в заложники взять? Здесь так не принято, но ведь начать никогда не поздно, правда? А то ведь, не дай бог, во время прохода английского флота какой-нибудь казус случится! Вроде шального выстрела с форта. Или случайного включения крепостного минного поля. Кстати, а англичане…

– …Ваше императорское высочество, – сэр Роберт Бернет Дэвид Мориер[28] слегка поклонился, – то, что вы просите, осуществимо, но что вы можете предложить правительству ее величества взамен?

– Если правительство ее величества согласится оказать нам реальную помощь в борьбе с самозванцем, мы готовы пойти на самые широкие уступки в Туркестане.

– Под «реальной помощью» вы подразумеваете военное вторжение? – Сэр Роберт снова чуть наклонил голову.

– Да, именно так! И за эту помощь мы пойдем на любые мыслимые и немыслимые уступки! Я согласен с генералом Макгрегором[29], что до сих пор Россия слишком часто нарушала взятые на себя обязательства. Понимая, что это не добавляет открытости и искренности в наш диалог, я тем не менее готов предоставить любые гарантии нашего немедленного ухода из Туркестанских ханств, отвода наших войск от Панджшеха и скорейшего оставления Мерва. Мало того – я немедленно прикажу следующей на Дальний Восток эскадре повернуть назад!

Сэр Роберт вскочил на ноги, как ошпаренный кот. Такое предложение бывает у дипломата только раз в жизни, и Мориер не собирался его упускать.

– Я немедленно информирую правительство ее величества о ваших предложениях… – Он на мгновение запнулся, но уверенно закончил: – Ваше величество…

…Да, единственным успехом его политики можно считать переговоры с англичанами. Но медленно, боже, как же медленно!..

– …Ваше императорское высочество, – адъютант стоял все так же, вытянувшись перед его столом, – генерал Ванновский безотлагательно просит вашей аудиенции в связи с новыми разведданными…

…Через час лорд Валлентайн тихо сидел, обхватив голову руками. Матрикант готовится к атаке на Питер, причем в его распоряжении бронепоезд и несколько бронеавтомобилей с крупнокалиберными пулеметами. Как это проклятый «Рукавишников» не предоставил «цесаревичу» еще пары бомбардировщиков?!

Впрочем, теперь надо что-то решать. Лорд Валлентайн сосредоточился. А если?.. Если просто взорвать железнодорожное полотно, то толку от бронированного монстра не будет? Ну, если просто взорвать – починят, причем довольно быстро. А если взорвать мост?

Рассказывает Еремей Засечный

Вот уж не думал не гадал, что плечи мои погонами украсятся! Будет теперь чем перед отцом да дедом похвастаться! Признаюсь – давненько я мечту лелеял в родную станицу вернуться. Но не просто так, а приобретя определенный статус и положение. Чтобы нос родственничкам утереть – вот, мол, вы меня из дому ни за что ни про что выгнали, а я сам в люди выбился. Правда, даже в самых смелых мечтах я не думал, что по военной линии пойду. Рассчитывал, что максимум купцом третьей гильдии заделаюсь.

Но самое интересное – Хозяин обещал, что мои нынешние погоны – не последние. И быть мне офицером. Продолжай, мол, Ерема, повышать свое образование. Тогда через три-четыре года мне только выбрать останется – по строевой части карьеру продолжать или по инженерной. А и то ведь верно – как дал я в прошлом году уговорить себя поступить в нашу заводскую академию, так ведь уже и сам сейчас чувствую себя совсем другим человеком. Образованным! Вот ведь раньше мне и в голову не приходило употреблять в разговоре слова «статус» и «карьера»…

Правда, Сашка, секретарь хозяйский, и тут меня, стервец, обскакал – сразу звание вольноопределяющегося получил – до офицерского всего полшажочка. Ну да и ладно! Еще посмотрим, кто кому годков через десять будет козырять!

Но погоны-то отрабатывать надо! Вот и тронулись мы в путь на столицу. Как Хозяин выразился: пощупать супостата за теплое вымя…

Шли по железной дороге. Впереди наш бронепоезд грозный… хотел сказать «летит»… Продвигается… неспешно… скачками по 15–20 верст. Это Хозяин осторожничает. А ну как, говорит, найдется у врагов наших светлая голова и додумается эта светлая голова до артиллерийской засады. Бронебойных снарядов для полевой артиллерии пока нет, но ведь можно поставить «на удар» трубки шрапнелей…

Потому перед «Железняком» нашим разведка многоэтапная проводится. Сначала конная скачет. Да не просто так, а десяток групп веером. С охватом на пять верст в каждую сторону. Пройдут два десятка верст, доложат, что все в порядке – следом инженерная разведка на дрезине моторной путь проверяет. Проверит, доложит – следом бронелетучка идет. И только потом, если все в порядке, наш «Железняк» идет.

Сразу за нами группа поддержки и усиления: эшелон с пехотной и саперной ротами, кавалерийским эскадроном да броневиками на платформах. И уж за этим эшелоном следуют еще несколько на расстоянии пяти верст. Там все остальные войска: пехотный и кавалерийский полки, саперный батальон, артиллерийский дивизион.

Вот таким походным ордером и идем потихоньку. День идем, два идем… Подходим к Твери…

Тут Хозяин напрягся изрядно. Место, говорит, больно удобное для засады – достаточно нас на мост запустить да под нами его и взорвать. Два раза саперы мост проверили! Все, говорят, в порядке, мин нет! А Хозяин не верит, опасается… Сам полез проверять. Проверил, ничего не нашел. Но команду на движение так и не отдал! Почти целый час на путях у въезда на мост простоял, все противоположный берег разглядывал. То своими глазами, то в бинокль. А потом Ляксандра Михалыч мне и говорит:

– А возьми-ка ты, Ерема, два десятка дружинников да сходи на тот бережок. Оглядись там хорошенечко. Вот там домики какие-то стоят, на дачки похожие? – в них обязательно пошарьте! Только… реку форсируйте пятью-семью верстами далее! Мало ли что…

Интерлюдия[30]

Лейтенант Альфред-Яков Бруммель закончил Минный класс лучшим в выпуске и считал себя истинным профессионалом в минно-взрывном деле. Сейчас, расположившись в уютном флигеле дачного дома купчихи Морозовой, что стоял в двух верстах от моста, лейтенант внимательно наблюдал за действиями «николаевцев».

«Николаевцы» проверяли мост уже по второму кругу. Однако Бруммель не сомневался, что и в этот раз они ничего не найдут.

Просто поставить – просто обнаружить. Эту науку лейтенант выучил давно. Но ведь возможны и случайности. Вот на такой случай Бруммель и рассматривал в мощный морской бинокль суетящихся на мосту людей. Начни кто из них пристально, перегнувшись через ограждения, смотреть вниз, замаши руками, засуетись и… Бруммель вмиг опустит рубильник, замкнув взрывную цепь.

Рядом с каждой опорой моста было заглублено по десятку минных букетов, состоящих из морских мин, гарантированно разрушавших опоры моста и сбрасывавших фермы в реку.

Слава богу, пронесло, и вторая группа проверяющих покинула объект. Но почему «николаевцы» продолжают медлить? С момента окончания проверки прошло почти два часа, но никакого движения не видно! Неужели они все-таки что-то увидели? Так чего ждут? Ищут лодки, чтобы подойти к опорам по воде?

А, нет… Началось! Блиндированный поезд пошел по рельсам. Собственно, прямой приказ великого князя был достаточно прост – разрушить мост. Но Бруммель на свой страх и риск решил несколько расширить задание – взорвать мост вместе с бронированным чудовищем.

Лейтенант смахнул выступившую испарину со лба и крикнул саперам, старательно изображавшим артель граборов, что можно отложить ружья и выйти из сарая во двор. Пальцы Бруммеля закаменели на рубильнике. Вот сейчас… сейчас… Но что это? То, что подъезжало сейчас к мосту, совсем не походило на описание «Николаевского монстра»! Монстр был размером с броненосец и нес крупнокалиберные орудия. А это… Просто две платформы и паровоз!

Взрывать или не взрывать? Пот градом лил со лба Бруммеля. От решения этого сложного вопроса его отвлек резкий свист. Лейтенант отвел глаза от ползущего по рельсам состава и оглянулся.

Двор дачи быстро и неожиданно заполнился какими-то вооруженными людьми в незнакомой зеленовато-песочной униформе. Эти люди легко валили наземь саперов и сразу начинали вязать. Тех, кто оказывал сопротивление, жестко и беззлобно оглушали прикладами.

Не может быть! «Николаевцы»?!! Здесь?!!

Все закончилось в считаные секунды. Вся группа минеров, все двадцать семь человек оказались лежащими на земле, скрученными по рукам и ногам!

Лейтенант Бруммель глубоко вздохнул и опустил рубильник… Машинально втянув голову в плечи и прикрыв глаза, он ждал мощного взрыва, но секунды текли, а вокруг стояла тишина. Поняв, что вся затея провалилась и провода загодя перерезаны этими странными людьми, Бруммель открыл глаза и выпрямился. К нему неспешной походкой человека, полностью контролирующего обстановку, подходил здоровенный черноволосый мужик.

– Ну, вот и все, вашбродь… Поигрались, и будя! – весело оскалившись острыми белыми зубами, сказал чернявый и ленивым, но каким-то четко выверенным движением вынул лейтенантский револьвер из кобуры.

Рассказывает Еремей Засечный

За дело у моста Хозяин нас перед строем похвалил, при всех офицерах пообещал просить Государя о наградах всей нашей команде. Известно, за царем служба не пропадет, однако ж хорошие слова ребятам слышать было лестно, особенно перед служивыми – досель-то они на нас, дружинников, свысока поглядывали, хотя у нас много бывших солдат было. А тут сразу со всем уважением, за своих признали – табачком там поделиться, в круг к чаю с приварком посадить…

Меня в первый вечер к фельдфебельскому чаю унтера пригласили да спор меж собой завели – какую награду за наше дело дать могут, да какая выплата к каждой награде положена, да какие выгоды после службы дает… Сами-то все служаки матерые, про какую медаль ни заговорят – тут же кто-то на груди ее покажет… Знают, о чем говорят.

В общем, сошлись во мнении, что «Анненскую медаль» нам вряд ли дадут – ею больше унтеров, которые лет по двадцать отслужили, жалуют, но с ней и деньги большие идут: рублей пятьдесят могут дать, а то и поболе – как начальство решит.

Нам же медаль «За храбрость» положена, тут все согласились. За нее казна двенадцать рублей платит. Показали мне эту медаль – серебряная, спереди покойный Государь, а сзади надпись: «За храбрость». Ее на шее носят. Еще, сказали, недавно разрешили на груди с бантом носить, а бант-то – как на Георгии!

Фельдфебель Белоусов, который еще на турка ходил, сказал, мол, помяните мое слово, братцы, Государь за это дело – за усмирение – особую медаль учредит, никто из наших без наград не останется… В общем, хорошо посидели.

Потом у меня разговор с Хозяином состоялся. Сказал он, что командир из меня получился хороший и погоны прапорщика за минера я уже могу пришивать – он только от штабных по телеграфу подтверждения ждет. А вместо офицерского экзамена будет взятие Петербурга! И так мне тут станица родная вспомнилась!

Минера, мною захваченного, допросили. Хозяин потом долго ругался! Это же надо, говорил, под самым боком Москвы диверсионное подразделение противника минирует стратегический мост морскими минами, а наши горе-вояки даже не чухнулись! А может, и без измены не обошлось! Ведь морские мины – это не брусок тола, их ведь сюда по железной дороге привезли! Да с лодок ставили! И все это на территории Московского военного округа! И никто ничего не заметил?

Отбил Хозяин Государю телеграмму с докладом, где особливо все «странности» помянул. Потом вслух сказал, но как бы для себя: «Будет теперь князю Васильчикову работа…»

Тронулись мы дальше. Но вот после Волги началось вокруг пути, как Хозяин выразился, «шевеление». В бой никто не вступал, но дозоры постоянно о вражеских конных разъездах докладывали. Мелькнут вдалеке и уходят на галопе.

Ну, собирает Хозяин в главном салоне «Железняка» совещание. Тут и он сам, и мы с Сашкой за адъютантов. И начарт бронепоезда подполковник Никитин. И офицеров человек десять набилось. Накурили так, что хоть топор вешай, – принудительная вентиляция уже не справлялась. Цельных три часа думали да спорили: что дальше-то делать? Четких указаний генерал Духовский не дал. Тут командир нашей КМГ[31] полковник Волосюк и предлагает – а давайте, мол, рванем вперед? Чего это мы так плетемся? Хозяин ему объясняет доходчиво: мол, нарвемся на засаду – костей не соберем. Тише, мол, надо, тише. Вообще, «шепотом» идти. А не шашкой бренчать. Ну Волосюк и завелся. Поддел его Хозяин-то – у полковника в ножнах пятиалтынный серебряный бренчал. Для пущего форсу. Звонко так…

Завелся стало быть Волосюк. Усищи дыбом, морда покраснела. С каких это пор, рычит, какие-то купчишки мне, русскому офицеру, указ? Приказываю, мол, двигаться вперед с удвоенной скоростью!

А Хозяин ему ласково отвечает: я, говорит, тебе напрямую не подчинен. Приказ Государя нашего помнишь? Установить с противником контакт, закрепиться и ждать подкрепления. Всего лишь установить контакт, а не брать штурмом Питер! Бронепоезд оказывает отряду посильную помощь, сообразуясь с обстановкой. Применение бортового оружия остается полностью на усмотрение командира бронепоезда!

Тут на Волосюка вообще стало смотреть страшно – того и гляди взорвется. Уже не только лицо, но и глаза покраснели. Начал он было шашку из ножен тянуть, но заметил, как я да Сашка руки на «кистени» положили. Опомнился малость полковник. Но, не сказав более ни слова, кинулся из салона вон. Остальные офицеры переглянулись меж собой да тоже на выход засобирались. Хозяин хоть Государю и друг первейший, но Волосюк – свой, а мы так… черная кость…

Ну, в Лихославле мы ордер походный изменили – один из эшелонов с войсками вперед поставили, а «Железняк» следом пошел. Ну и рванул эшелон воинский вперед – сам Волосюк на нем ехал. Чуть не на полных парах – со скоростью курьерского поезда. А мы так и продолжали плестись. Моряки, ну те, которые к орудиям приставленные, давай ворчать: мол, так мы славы не добудем. Без нас супостата победят! А все из-за робости купеческой… Но Хозяин, слыша такие разговоры, только глазами сверкал, однако заданный темп движения не менял. К вечеру оторвались мы от передового эшелона километров на двадцать-тридцать. И вот движемся мы потихоньку, а тут дрезина инженерной разведки возвращается и докладывает: впереди слышно стрельбу! Ляксандра Михалыч аж затрясся весь и, приказав полностью застопорить ход, полез на крышу вагона – сам послушать решил. А я за ним.

Вот вылезли мы наверх, на самую крышку перископной башни, и стоим. Слушаем. Точно – впереди из пушек стреляют. Верстах в семи от нас. Да хорошо стреляют! Как Хозяин сказал – не меньше дивизиона «большаков» лупит. Да полевушки. Причем лупят не наши – столько стволов нет, да и те, что есть, – малокалиберные.

– Все-таки влетели они в засаду, дурачье! – говорит Ляксандра Михалыч. Причем горько так говорит, не радуясь собственной прозорливости. – А теперь нам, Ерема, придется им на выручку идти – и головы свои класть на условиях, навязанных противником!

Спустились мы с крыши. Скомандовал Хозяин «полный вперед». И понеслись мы, да так, что почти в хвост бронелетучки уперлись. Тут вдруг с дрезины нам сигнал дают: путь впереди разрушен. Ляксандра Михалыч как закричит: «Стоп!!!» «Железняк» встал как вкопанный. В рубке народ чуть с ног не повалило. Поворачивается ко мне Хозяин и говорит:

– А ведь не дураки засаду готовили! Скорее всего пути разрушены впереди и сзади эшелона. – А потом добавляет непонятно: – Нет, все-таки есть у них попаданец – больно грамотный, стервец…

– Что же теперь делать? – спрашивает Никитин. – Противника мы не видим! Стрелять перекидным огнем, с корректировкой – так надо корректировщиков с телефоном вперед выслать!

Ну, это дело мы на учениях отрабатывали – на бронелетучку должны два офицера-моряка сесть да пара дружинников-связистов с телефоном. Вот только пути-то разрушены…

– А «Медведи» наши на что? – отвечает Хозяин. – Давай, Ерема, дуй в эшелон обеспечения – готовьте рампы, спускайте броневики на грунт. Благо повезло нам – насыпь тут невысокая.

Ну, это-то мы изначально планировали – случись чего – броневики с платформ спустить. Тренировались даже. Будь даже и повыше насыпь – один хрен управились бы. И получаса не прошло – поставили все четыре «Медведя» на колеса. Приспособили на два из них катушки с проводом – на задней броневой плите даже кронштейны специальные для этого были приварены.

А тут и стрельба стихла.

– Может, наши их того… победили? – осторожно спрашиваю я.

– Нет, Ерема, это очень вряд ли! – отвечает Хозяин. – Там по нашим не менее шести десятков стволов долбило. А наши, наверное, даже из вагонов высадиться не успели.

И вздохнул тяжко. Но делать нечего – скомандовал: «По машинам». Полезли мы в броневики. Сашка Ульянов в головном башнером, с ним моряк-корректировщик и дружинник-связист. Я с Витькой Плужниковым – во втором. Витька водителем, я на пулемет. С нами тоже офицер и связист. Да снаружи на броню по четыре дружинника сели. А двум оставшимся «Медведям», под командованием Демки Ермилова да Яшки Кузнецова, Хозяин велел сильно в сторону забирать, чтобы, значит, во фланг и тыл супостату выйти.

Ну, тронулись мы потихоньку вдоль путей. С трудом продрались, валя молодые деревца, через мелкий лесочек. А тут и дорожка наезженная подвернулась – пошли уже бодрее. Я почти по пояс из башенного люка высунулся да по сторонам смотрю. И вперед (где-то там супостаты притаились!), и на дружинников (как бы кто-нибудь с брони не навернулся!), и назад – на провод телефонный. Тут главное, чтобы провод равномерно разматывался, а то, не дай бог, зацепится обо что да порвется.

Проехали версты три. Глядь, а навстречу всадник одинокий несется. И вроде как военный – в мундире. Только издалека не понять – свой или чужой. Тормознули мы. А всадник спокойно к головному «Медведю» подъезжает и что-то Сашке говорит. А что говорит – мне за дальностью не слышно. Выслушал его Сашка и мне рукой махнул, мол, дальше едем. Рванули мы вперед. Ну, думаю, наверняка этот конный из наших – подмоги просит, дорогу показывает.

Ан нет! Не тут-то было! Как потом выяснилось – ухарь этот вражиной оказался и в засаду нас заманивал.

Проехали мы еще версты две и заехали в ложбинку болотистую. Скорость снизить пришлось – земля больно вязкая. Вот здесь и началось!

Правый склон у ложбинки довольно крутой был, поверху кустами заросший. И вдруг вижу я – а из кустов тех стволы ружейные торчат! Хотел я Сашке сигнал подать, да только Сашка сам это дело заметил. Скомандовал дружинникам – те горохом с брони скатились, а сам в люк нырнул и башню стал в сторону врага разворачивать. Эх, вот только поздно. Всадник этот, что заманил нас, вдруг в сторону порскнул. Ах ты ж сволота такая, думаю, да как дам по нему из «Единорога». Тот так и покатился.

Но тут по нам и врезали! Весь склон белым дымом окутался. Ружья-то нам ничего бы и не сделали – броня, как-никак, двенадцатимиллиметровая. Однако мы завязли почти, скорость небольшая. Да врагов много – сотни три. Пули, как горох, по обшивке стучат. Шины в клочья порвало – даром что многокамерные! Встали мы окончательно. Ну, все, думаю, конец нам, только за просто так я не сдамся! Крикнул Витьке, чтобы уходил да моряка и связиста с собой прихватил. Как выбрались они с подбойного борта – я аж вздохнул с облегчением. А потом довернул ствол вправо-вверх и стал кусты длинными очередями поливать. И Сашка тоже жару поддает! Эх, хорошо! Вниз по склону «Берданки» покатились, ветки-сучья ссеченные да трупы вражьи! Вдруг со стороны противника тоже пулемет ударил. Наш, «Единорог» то есть… И как он у них оказался, черт? А потом к нему еще два или три ствола присоединилось. Поначалу-то мазали они – пулемет машинка тонкая, грамотного обращения требует. Но пристрелялись гады, да и расстояние небольшое…

Головному «Медведю» первому досталось – броневик аж качнуло! Ну, твари, ору я, да я вам за друга моего… А они не унимаются – от «Медведя» только клочья обшивки летят! Вот и все… Бензобак рванул… Сейчас за меня возьмутся! Первая же очередь броню прямо подо мной продырявила. И осколками той брони – мне по ноге. Добегался, Ерема, думаю, но вот уж хер вам, суки, так просто меня не возьмешь! И продолжаю по краю склона долбить, вражеский пулемет нащупывать. У меня уже лента кончается, но один вроде смолк – достал я его. Однако остальные лихо за меня взялись – мгновение, и мой «медведь» в решето превратился. Хорошо, хоть маска башни несколько попаданий выдержала – там броня в два раза толще. Но «Единорог» разбило, а после бензин загорелся. Слава богу, что бак сразу не рванул.

Эх, а сгорать-то живьем мне не хочется – кое-как выбрался я из машины. Глядь, а моряк тут же рядом лег – его уже снаружи достало. Пополз я от броневика в сторону, стараясь его корпусом от вражин прикрыться. Слышу – стрельба-то стихла. Вроде как разобрались гады – все, прикончили нас. Сейчас подойдут, чтобы добить.

Я еще быстрее локтями да правым коленом заработал (левую ногу, в которую осколок попал, я уже и не чувствовал), отползая подальше. Тут, на мою удачу, канавка какая-то, даже скорей небольшой овражек, подвернулась. Скатился я туда да из кобуры «кистень» выдернул. Патронов с собой пять десятков – дорого я вам, суки, свою жизнь продам!

Вдруг слышу тихий свист – посмотрел, а метрах в двадцати, в той же канавке Сашка лежит. Живой! А с ним и все наши дружинники – десантники и связисты и моряк с его броневика.

Бросился я к Сашке да как обниму его. Вот сам от себя такого не ожидал! И Сашка меня обнял в ответ и шепнул:

– И я рад, Ерема, что ты жив! – Но потом ехидно добавил: – Вот только хватит мои губы своей бородой колоть – не буду я с тобой целоваться, сегодня не Пасха! И вообще – слезь с моей раненой ноги!

Глянул я – а ведь и верно! На правой штанине у Сашки пятно кровавое расплывается. Тут помощь надо медицинскую оказывать, а я со своими телячьими нежностями лезу. Достал я пакет санитарный, что Хозяин велел всем дружинникам с собой таскать. Ну, бинт там, жгут каучуковый, тампоны хлопчатые да две склянки – одну положено на рану выливать, а другую выпить полагается. И хотел я уже было перевязку Сашке сделать, как он говорит:

– Погоди, Ерема, у меня царапина просто – я сам перевяжусь, а вот кто командовать будет?..

Вот ведь раззява я, раззява малахольная! Сашку увидал – обрадовался и ничего вокруг не замечаю. А рядом в канавке десяток моих людей приказа ждут. То ли отходить, то ли здесь бой принимать. Тут уж я окончательно опамятовал. Враги ведь кругом, а я в обнималки играть надумал.

– Ну-ка, рассредоточились быстро! – скомандовал я. – И оглядитесь вокруг! Где противник, где пути отхода. Сектора обстрела прикиньте!

Высмотрел я пучок травы, что на самом краю канавки рос, и под его прикрытием выглянул. Броневики наши чадят черным дымом, только слышно, как в огне патроны взрываются. Со стороны супостата тишина – стрелять они перестали, но из укрытий пока вылезать опасаются. Все-таки шуганули мы их здорово – под склоном десятка три тел лежит. Да сколько еще в самих кустах осталось. Ну, думаю, пять минут у нас точно есть – пока они раскачаются, пока разведку вышлют. А если сунутся, то нам есть чем их встретить – у каждого десантника по моей самозарядке, «Бердышу» то есть. Да четыре «банки» с патронами. А в «броневой десант» Хозяин распорядился самых лучших бойцов отбирать. Так что мои дружинники – стрелки отменные.

Ну, осмотрелись бойцы и докладывают – канавка, в которой мы укрылись, заканчивается в обе стороны. Через полста шагов слева и сто шагов справа. Дальше – открытое место, до ближайшего укрытия полверсты. Не добежим, тем более и я, и Сашка в ноги раненные. А с обратной стороны канавы местность постепенно понижается и, судя по растительности, там вообще болото. В общем – не уйти нам отсюда, здесь придется оборону держать.

Пока бойцы разведкой занимались, Витька Плужников мне и Сашке раны перевязал. Потом мы из тех склянок, что в пакете санитарном, глотнули. Сашка как глотнул – аж закашлялся. Ну, думаю, лекарство больно ядреное попалось. Однако тоже глотаю – а у меня соколо́м прошла! Чувствую – привычное что-то…

– Спирт! – выдыхает Сашка. – В этих склянках – спирт! Видимо, Хозяин доктора Пирогова читал – тот рекомендовал в качестве антишокового спирт давать. Только не говори никому, что там за «лекарство»!

– Ну, что же я – совсем дурак? – отвечаю. – Не дай бог дружиннички узнают, что в кармане таскают… Враз выдуют, а как ранят – уже и не будет у них этого… антишокового!

Ладно, пока мы «лечились», противник наконец-то решился на добивание. Вышли из кустов и густыми цепями вниз по склону пошли. Без разведки! В полный рост! Вот дурачье, они бы еще ротными колоннами построились! Но численность у них и вправду велика – человек двести.

Ну, подпустили мы их шагов на сто, и как врезали! Восемь самозарядок в упор – это не шутка. Я из своего «Кистеня» даже ни разу выстрелить не сподобился – побежали супостаты назад! Около пятидесяти убитых и раненых на поле оставили. Но поскольку наше расположение они все-таки вскрыли – ответили из тех кустов. Да не просто из берданок, а даже и пара пулеметов по нам стрелять начали. Хорошо хоть, что их на пару очередей только и хватило – мои дружинники быстро их погасили.

И началось у нас позиционное противостояние – они снова атаковать опасаются, а нам просто деваться некуда. Сидим, изредка постреливаем. Вот только, думаю я, сейчас они артиллерию подтянут, и все… конец нам тут! Однако выбора нет – только держаться, надеясь на то, что Хозяин выручит.

Десять минут сидим, полчаса сидим… И тут началась в тылу у супостата густая стрельба. И «Единороги» долбят, и «Бердыши»! И полминуты не прошло – ломанулись враги снова на склон. Только не по нашу душу, а спасаясь от кого-то. Ну мы, конечно же, не растерялись – снова по ним врезали из восьми стволов. Даже Сашка не удержался – пальнул из револьвера пару раз. Глядь, а на урез склона «медведь» выезжает и как давай длинными очередями садить. А потом и второй броневик выкатился. Заметались враги под перекрестным огнем, но деваться-то некуда! Тогда начали они винтовки бросать да руки в гору поднимать. Эх, очень вовремя Демка с Яшкой подоспели! Нам их теперь до самой смерти водкой поить – за спасение.

Однако хоть мы здесь супостатов и побили, но ведь еще нужно и основное задание выполнять, а мы уже кучу времени потратили! Глянули на катушки с проводом – на Сашкином броневике катушка почти вдребезги разбита, провод кусками торчит. А на моем цела-целехонька, только сам провод в метре от нее перебит. Ну, с обрывом наши связисты быстро справились, срастили концы да аппарат телефонный подключили. И пришлось мне самолично Хозяину о задержке да о потерях докладывать.

Потом Яшка трубку взял, рассказал Ляксандре Михалычу, что они расположение противника засекли и что эшелон разбитый видели. Только подробностей Яшка не сказал – им ближе подойти не дали. Ясно, что супостата больше двух полков, да пушек чуть не пять десятков, а сколько точно – Бог ведает.

В ответ Хозяин об осторожности попенял да велел еще круче в сторону забрать, чтобы уж гарантированно у врага в тылу оказаться. А еще Ляксандра Михалыч приказал в бой более не вступать, действовать скрытно. Дал нам на маневр целый час – за это время они как раз должны были ремонт пути закончить и малость вперед продвинуться.

Ну, навесили мы уцелевшую катушку на Яшкин броневик да сами кое-как сверху взгромоздились. Пятерых дружинников да раненого Сашку оставили пленных стеречь.

Тронулись помаленьку…

Рассказывает Дмитрий Политов

(Александр Рукавишников)

Где-то к полудню мне стало понятно, что засаду готовили тщательно, людей и артиллерийских стволов не пожалели. Как потом выяснилось, нам противостояли 22-я пехотная дивизия, усиленная двумя артбригадами и корпусной артиллерией 1-го корпуса.

Просчитались они только в одном – в ловушку угодил не бронепоезд, а головной эшелон с войсками. Вот им-то и досталось по полной. Состав остановили на высокой насыпи, взорвав перед ним полотно дороги. Затем отрубили возможности спасения, взорвав путь сзади. А потом стали методично расстреливать артиллерией.

И даже в таком положении наши «николаевцы» проявили чудеса героизма. Полковник Волосюк умудрился организовать прорыв и увести часть своих людей – чуть больше сотни. Правда, общие потери, убитыми и ранеными, все равно были большими – около трехсот человек.

А потом наш противник откровенно растерялся – западню-то готовили на медведя, а попал в нее волк, да и тот умудрился из нее уползти, потеряв одну лапу. В общем, стали они позиции менять – до того они вдоль полотна были развернуты, а решили встать поперек. Но переместить несколько артполков – задача не из легких. А если к этому добавить целую пехотную дивизию…

В общем, когда мы починили пути и продвинулись вперед, противник лихорадочно перемещался. Батальоны и батареи довольно сумбурно двигались по полям и рощицам. Вылетевшая почти в хвост разгромленному эшелону бронелетучка открыла по этому скоплению беглый огонь шрапнелью.

Группа Засечного очень удачно заняла небольшой холмик в самой глубине обороны противника и дала нам по телефону первые координаты.

– Ваш выход, Владимир Николаевич, – сказал я Никитину.

Подполковник, несостоявшийся герой несостоявшейся в этой реальности героической обороны Порт-Артура, кивнул и радостно заорал в микрофон громкоговорящей связи:

– Слушай мою команду! Цель сто первая, ориентиры: угломер двадцать два, право – сухое дерево, угломер четырнадцать, лево – колокольня; батарея противника – основное, осколочно-фугасным, взрыватель осколочный, прицел шестнадцать, первому один снаряд, пристрелочный – ОГОНЬ!

Бронепоезд ощутимо качнуло, лязгнули сцепки. Наш главный калибр послал мятежникам первый гостинец.

– Лево, два-восемь, перелет!

– Правее пять, прицел четырнадцать, огонь!

– Право недолет!

– Левее два, прицел пятнадцать, батарее, веер сосредоточенный, один снаряд – огонь!

– Есть накрытие!

– Батарея, последнее верно, три снаряда беглым – ОГОНЬ!

Сорокакилограммовые снаряды морской пушки накрывают гаубичную батарею противника. Затем огонь переносится на бригаду полевых пушек. Для их полного уничтожения потребовалось всего двадцать снарядов.

Засечный доложил, что в стане мятежников царит полный хаос. Я приказал продвинуть «Железняк» вперед, чтобы задействовать пулеметы. Но стрелять не понадобилось – как только бронепоезд выполз на открытое пространство, солдаты противника стали разбегаться в разные стороны, бросая оружие и амуницию. «Медведи» отряда Засечного ударили с тыла, полностью довершая разгром. Бой закончился. Нами было захвачено почти три тысячи пленных, пять тысяч винтовок, четыре десятка орудий и, что особенно интересно, – четыре «Единорога». Именно из них были уничтожены два наших броневика.

Наскоро проведенная проверка установила, что захваченные пулеметы ранее состояли на вооружении учебных команд лейб-гвардии Гусарского и лейб-гвардии Конно-гренадерского полков. Как известно, полки отбыли на Дальний Восток, оставив почти полностью «убитые» во время тренировок «Единороги» в местах постоянной дислокации. Я про эти пулеметы уже и думать забыл, а вот «дядя Вова» вспомнил…

Рассказывает Владимир Политов

(Виталий Целебровский)[32]

Белой акации ветви душистые

Веют восторгом весны,

Тихо разносится песнь соловьиная

В бледном сверканье, сверканье луны.

Помнишь ли, ночью средь белых акаций

Трели неслись соловья?..

Нежно прильнув ко мне, тихо шептала ты:

«Верно всегда, навсегда я твоя?»

Ну, вот что, что такого особенного в этих словах? Так, светлая грусть, сентиментальная печаль… Если только не знать, что эта песня станет неофициальным гимном Белой гвардии и под эти строфы в совсем уже недалеком будущем лучшие мальчики России, надев на свои хрупкие плечи потертое золото погон с крохотными звездочками, на которых будет вышивать свои черные кресты осень двадцатого года, смело пойдут умирать, и за что? Во имя чего? – во имя своего светлого ПРОШЛОГО, во имя ветки цветущей сирени, сверкающего самовара на летней дачной веранде, теплого уютного света лампы под зеленым абажуром на солидном, дубовом столе в тихой университетской библиотеке…

И невольно подумаешь – все ли я сделал сегодня, чтобы этого не случилось бы ни завтра, ни вообще никогда?

Слава богу, я этим сейчас вплотную и занимаюсь… После внезапной гибели (гибели? Скажем прямо – после убийства Фигурантом!) Императора страна замерла на грани гражданской войны…

И человек, с которым я сейчас встречаюсь, может сделать многое, чтобы тлеющие угли противостояния русских и русских не пришлось бы заливать большой кровью!

Нет, он не мой агент – я его не вербовал. И никаких заданий ему не давал, и сведениями особой важности он меня не снабжал. Просто хороший знакомый, который за ломберным столом в Дворянском собрании мог рассказать весьма занятные сплетни из жизни министерств и ведомств. Познакомились мы с моим конфидентом три месяца назад при весьма пикантных, я бы сказал, обстоятельствах. Не было бы счастья, да несчастье помогло…

Тогда так же, как и сейчас, играла прекрасная струнная музыка. В Зеркальной зале Дворянского собрания в вихре вальса кружились романтические пары. Я стоял у окна и грустно, по-стариковски смотрел на эту блестящую молодежь. Затащивший меня на это мероприятие Дорофеич отрывался по полной – менял партнерш (по танцам! А вы что подумали?!) каждые пятнадцать минут. Тоже мне – красавец гусар! А на меня, одетого в простой армейский мундир, девушки внимания не обращали.

Но внезапно… Две нежных, белых волнующе пахнущих духами руки, как два лебединых крыла, обвили меня сзади за шею:

– Mon cher ami![33] Я нажралась, как последняя проблядь. Да нет! Хуже, чем проблядь, – я нахрюкалась, как сама Нелли Волконская! – тонким, мелодичным голоском сказала девушка и после секундной паузы добавила: – Je suis maintenant malade[34], прошу прощения за мой французский… Уведите меня куда-нибудь, я вас очень прошу!

– Зачем? – опешил я.

– Я там проблююсь. Et tu m’as lа, sans doute, fuck![35] – с очаровательной наивностью пояснила моя невидимая собеседница.

– Как?! – с ужасом в голосе и паникой во взоре обернулся я назад.

– Я думаю… – наморщила свой высокий лобик, на котором не отражалось ни единой мысли, чудесная сероглазая девушка. Юная, нежная, свежая, как фиалка, совсем еще ребенок («Ребенок! У этого ребенка титьки сейчас лиф порвут!» – подло раздался у моего левого плеча мерзкий внутренний голос). – Я думаю, что это можно сделать… сначала просто так, скучно, по-монашески, а после и по-собачьи!

Боже ты мой! Какое падение нравов… «А что ты хотел, братец, новый век уже начинается… в твои времена она бы еще себе и волосы покрасила – половину головы в синий цвет, а вторую – в ядовито-зеленый! И пирсинг бы себе сделала – в уши, в ноздри, в язык и даже в пупок… и хорошо, если бы только этим она и ограничилась!» – это опять он… мой мерзкий внутренний голос.

– Э, э-э… сударыня, не имею чести быть вам представленным… – я мужественно попытался взять себя в руки, но получилось плохо.

– Фи! – обиженно нахмурила бровки сероглазка. – Какой вы скучный! Наверное, вы недавно в свете?

– Да-с, прошу меня простить! Я приезжий. Провинция-с, Азия-с, серость гарнизонная… еще не обвык-с! – скромно шаркнув ножкой, сказал я.

– Ну что вы, мне кажется, вы слишком строги к себе… я давно уж за вами наблюдаю! Уж-ж-же полчаса… Вы стоите у колонны один, как Рыцарь Печального Образа, весь такой задумчивый, недоступный… А! Вы, наверное, тоскуете о вашей возлюбленной? Скажите, кто она?

Перед моим взором пронесся образ моей дорогой Веруни… ИБС, острая сердечная… «Скорая» приехала, подержал врач за руку. И уехал.

– Увы, сударыня, ее уж нет с нами…

– Ах, как я вам сочувствую… и завидую ей!

– Почему же?

– Она любила! И была, верно, любима… я думаю, настоящим мужчиной…

– Откуда вы это знаете?

– Я чувствую. В вас есть нечто… настоящее… Во всяком случае, вы не похожи на этих напыщенных пудренных педерастов из Гвардии или на тупое армейское быдло…

– Польщен вашей оценкой, сударыня… но, быть может, ваше впечатление обманчиво?

Сероглазка язвительно, тонко и совершенно неожиданно умно усмехнулась…

– Вы не поверите, но я после Института перевидала столько разных елдаков – даже у ежика столько иголок не бывает! И уж как-нибудь в мужчинках, смею надеяться, я разбираюсь… Скажу вам прямо. Вы не чета обычному военному петербуржцу… Вы подлинный, настоящий, крепкий. Живой!

Между тем барышня ловко просунула свою тонкую ручку, затянутую в длинную, почти до локотка, белую шелковую перчатку, мне под локоть и своими нежными, розовыми детскими губками прошептала мне прямо в покрасневшее ухо:

– Ну что, поедемте? Тогда прошу вас, уводите меня отсюда скорее, потому что у меня в голове при виде вас только одна мысль… Нет, вру. Целых три мысли: Раздеваться. Раздеваться! Раздеваться!!!

– Но, сударыня… куда же мы поедем?

– Разумеется, ко мне! И скорее, скорее…

…Спустя пару часов я лежал на спине и бездумно смотрел на высокий потолок, где среди пухлых белых тучек играли пухленькие розовые купидончики… Ни на что другое сил уже не было. Я только и мог, что лежать и смотреть.

У меня больно саднила в кровь исцарапанная спина и изрядно ныл натруженный член… Натер-с инструмент до мозоли! Des lignes de moi!

Со времен курсантской юности, проведенной в общежитии Краснохолмского текстильного комбината, где отчаянные ткачихи, бывало, все увольнительные передавали мое белое тело, как Переходящий Красный Вымпел, из комнаты в комнату, от одной коммунистической бригады в другую, я не испытывал подобных эксцессов…

Рядом со мной, уткнувши премиленький курносый носик в батист белоснежной наволочки, утомленно сопела растрепанная сероглазка… На ее покрасневших щечках застыла довольная улыбка. Было очевидно, что честь советского офицера я не уронил.

В дверь спальной деликатно постучали:

– Мой друг, можно ли к тебе? Ты так жалобно и громко стонала… тебе нехорошо?

Сероглазка с трудом оторвала прелестную растрепанную головку от подушки и слабым, но счастливым голоском промяукала:

– Конечно, войдите, Анатоль! Вы же знаете, что вам всегда ко мне можно… Нет, мне очень хорошо, мне просто отлично! Заходите, скорее, посмотрите же на мою великолепную находку! Каков бриллиант, а? Протянул меня даже лучше, чем наш куч… гхм-гхм… – И прелестница притворно закашляла.

– Будь здорова, душенька! Да я просто побоялся показаться твоему гостю неучтивым. – В огромную, белоснежную с позолотой дверь бочком протиснулся одетый в бархатный шлафрок бравый седовласый старец, лет пятидесяти, с роскошными усами, переходящими в не менее роскошные бакенбарды a-ля Александр Второй. – Ведь мы же друг другу не представлены… Разрешите мне, милостивый государь, по сему поводу отрекомендоваться. Действительный статский советник[36] Суворцев! Честь имею!

– Мой муж! – скромно потупила глазки белокурая прелестница.

«Бля! Вот так попал…» – только и подумал я…

…Наливая из серебряного чайничка своими белыми ручками чай в чашку севрского, тонкого, как яичная скорлупа, фарфора, сероглазка как-то еще и успевала при этом, скинув туфельку, своей премиленькой ножкой поглаживать мне под накрытым кружевной скатертью столом промежность, где на подобную ласку немедленно начинал реагировать мой натруженный предыдущей оргией дурак. А проказница в этот момент еще и улыбалась, нежно и ласково, своему сановному супругу.

– Видите ли, сударь, Ксения Анатольевна составила мое семейное счастье сразу же после своего выхода из Смольного… – глядя на свою жену отеческим взором, рассказывал Суворцев.

– Да, моя маман сумела мне устроить очень недурственную партию прямо после моего дебюта на первом же моем балу! – вставила сероглазка.

– Спасибо, душечка… – благодарно кивнул действительный статский советник. – Ты ведь знаешь, как я страстно люблю тебя и глубоко уважаю твою милую матушку.

– Конечно, мой милый! – И Ксюша послала супругу кокетливый воздушный поцелуй.

– Ах, плутовка! – супруг нежно погрозил ей пальцем, с желтым ногтем завзятого курильщика. – Но, сударь… Entre nous, вы же понимаете… некоторая разница в возрасте…

– Да что там некоторая! Мне было тогда едва шестнадцать, а мужу – все пятьдесят два…

– Э-э-э… – вставил свои пять копеек и я. – А шестнадцать лет – это не слишком ли рано для замужества?

– Отнюдь! Ведь Святой Синод буквально намедни запретил венчать двенадцатилетних девиц![37] Так что где-нибудь в нижегородской деревне я бы была уже и перестарком!

– Ну, не преувеличивай, Ксюша… Никакой ты была бы не перестарок! Да и я… Не так уж я был и стар… тогда, три года тому назад… Но! Que faire?[38] Годы берут свое…

– Ах, Анатоль, вы опять напрашиваетесь на комплимент? – промурлыкала низким, завлекающим голоском сероглазка.

– Ксюша, ты вечно мне льстишь! – улыбнулся Суворцев. – Впрочем, пока у меня остался мой язык или хотя бы один палец… Vous me comprenez, le monsieur?[39]

– Ах, эти французы – такие забавники… – мечтательно протянула Ксюша.

Я на это только и смог, что густо покраснеть.

– Ах, ах, смотри, Анатоль, наш милый гость смущается… разве он не прелесть? – зааплодировала Ксения. – Этакая провинциальная непосредственность и нравственная чистота… так бы его и съела!

– Женка, не дури! – шутливо погрозил баловнице Суворцев. – Хватит уже фраппировать молодого человека! Короче, мы с супругой сразу же после венчания порешили так: я ей даю определенную свободу, в некотором смысле…

– Но, сударь, увы! – грустно вздохнула сероглазка и продолжила: – Вы не представляете, как же мне трудно этой свободой оказалось воспользоваться… Ни одного стоящего мужика вокруг! Сплошь одни pеdеraste! А те, остальные – просто глупые и грубые животные… Кроме того, вы же понимаете – я обязана дорожить добрым именем моего супруга! Как же я могу его опозорить, связав его имя, которое я ношу, с именем человека недостойного? Ведь, согласитесь, это было бы подлостью? Поэтому я не могу ложиться под любого тупого, грязного самца! – И Ксюша строго и серьезно посмотрела на меня своими честными серыми глазами.

Видимо, она действительно была хорошей, заботливой, уважающей своего мужа женой…

– Вот поэтому-то, милостивый государь, я очень доволен, что Ксюша нашла себе наконец что-то по сердцу… Совет вам и любовь, детки! – И добрый статский генерал даже прослезился от умиления, а Ксюша, порывисто вскочив, страстно обняла его, благодарно и нежно поцеловав своего милого le papik в его трогательно розовую плешь…

…Вот так мы и познакомились с моим сегодняшним контрагентом. Ой, то есть, конечно же, просто добрым знакомым и интересным собеседником. Впрочем, попытка вербовки все-таки имела место. Вот только произвел эту попытку Суворцев. И завербовать он хотел именно меня…

…Подарив своей милой женушке «радужную»[40], которую она с радостным визгом тут же помчалась проматывать к «Мюр и Мерилиз», действительный статский советник степенно и чинно пригласил меня в свой кабинет.

Усевшись за солиднейший, двухтумбовый, крытый зеленым сукном стол, он как-то легко и непринужденно провел по всей форме установочный допрос, мигом прокачав меня по косвенным.

«А старичок-то не промах… впрочем, какой еще, parbleu, старичок? Битый канцелярский волк! Хищник! Внимательный, осторожный, очень и очень себе на уме… такой ни за что не схватит мясо из капкана! А посмотрит, как его тронут другие, поглупее… но ежели он вдруг почует свежую кровь! Сохатого самолично завалит, это точно…»

Угощая меня ароматной сигарой и «Мартелем», Суворцев после некоторого серьезного, глубокого размышления сделал мне весьма деловое предложение:

– А знаете что? Переходите-ка, батенька, ко мне в Департамент! Ежели вы будете с Ксюшенькой всерьез и надолго… Ведь вы понимаете, что я весьма обеспокоен ее физическим и нравственным здоровьем! Она у меня девочка нежная, хрупкая, впечатлительная… Ей нужно минимум пять раз в неделю, иначе у нее головка болит… А вы, я вижу, человек весьма положительный, обстоятельный, верно, справитесь… Будете моим заместителем?

– Это в каком же смысле? – усмехнулся я.

– Да в прямом! – в свою очередь усмехнулся Суворцев. – Вы знаете, расскажу-ка я вам одну побывальщинку… Я ведь службу начинал в пятьдесят шестом, у Милютина…

– Дмитрия Алексеевича?

– Точно так-с! В Интендантском Департаменте… И был я, значит, в тую пору самой мелкой пуговицей на обшлаге вицмундира, коллежским регистратором, чуть повыше курьера, бумаги товарищу министра[41] подносил на подпись, на его казенную квартиру… Вот тогда меня Наталья Ивановна, супруга-с Самого, и заприметила. Исполнился ей аккурат от роду тогда всего-то двадцатый годок-с, вот как сейчас моей Ксюше… Слово за слово, однажды она меня и повалила, прямо на персидский ковер в прихожей… Головой я тогда об печку стукнулся, маленько сознание потерял, а то бы ей меня не одолеть нипочем-с. А так-то, что-с… очнулся я, а меня уж и того-с… скачет на мне Наталья Ивановна, как на дамском стипльчезе, этак знаете бочком-с… А у меня в голове в тот момент только одна мысль: что из папки кожаной, с орлом двуглавым, все бумаги секретные у меня по полу порассыпались!

– И что?! – История начала меня занимать.

– Да что… – вздохнул Суворцев. – Шило в мешке не утаишь. Как вызвал меня Сам – ну, думаю, все. Пропала моя бедная головушка! Иду, коленки дрожат, а сам гадаю – куда он меня определит: в Камчатку, к алеутам, иль к ахальским текинцам в Закаспий, или прямо здесь, в кабинете зарубит меня своей кавказской черной шашкою… Грозен был, батюшка!

– И как же разрешилось?

– Ну как… Зарубил он меня… шутка!

– Ха, ха!

– Да. Зашел я, себя не чую, в горле першит… Вот меня Его Высокопревосходительство и спрашивает прямо, по-военному: ну что, Онотолий (Сам-то из хохлов был!) – как жить дальше будем? Я ему и ляпнул: регулярно!

– Остро, Ваше Превосходительство! – одобрил я. – По-заграничному!

– Ну да… уж и не знаю, что на меня нашло, как такое слово и на ум-то… а только оказалось кстати! Засмеялся Сам, как будто булыжники в пустой бочке загрохотали… Что, говорит, щусенок, пойдешь ко мне в заместители? Вот я, поначалу, как и вы, тоже ничего не понял. А Сам-то, оказывается, зеленым юнцом будучи, в тридцатые годы заместителем у самого графа Канкрина служил! У того Министра преславного супруга тоже была, знаете, такая вот… молоденькая.

– Да, дела. Прямо сказать, трудовая династия?

– И не говорите. А вот только карьер мой дальнейший был сделан незамедлительно… Месяца не прошло, как стал я губернским, а к Пресвятой Пасхе и коллежским секретарем… Личным помощником! А что? Министр от всех домашних скандалов, склок да капризов с истериками огражден, значит, больше сил и времени Службе Отечеству уделить может. Супруга евонная тоже довольна-довольнехонька, ходит, песенки из комических опер насвистывая. Опять же, заметьте, кого попало в святая святых не допустишь? Ведь супруга за столом рядышком с Самим ушки греет… а ну как конфиденциальная информация попадет кому не следует? А тут рядом человек свой, проверенный… Да и вот что еще, знаете, ночная кукушка дневную завсегда перекукует. Так что личный помощник, это, изволите ли видеть… увидите сами, какие персоны перед вами еще и заискивать станут! Просто ахнете!

– Э-э-э… даже и не знаю, что вам сказать!

– Да что там говорить, молодой человек! На что вам сдалась эта армейщина? Я же вас в семью свою приглашаю… это всерьез и надолго.

– Спасибо за доверие, Ваше Превосходительство, а только не достоин я такой чести… Ксения Анатольевна – создание небесной чистоты, заслуживает гораздо большего, чем… гм-гм… армейский капитан…

– Ну, батенька, Москва не сразу же строилась! Погодите, дайте только срок – выведу вас в надворные… а хотите, Государь вас пожалует кавалерией[42]? Я могу… Для меня невозможного весьма мало!

– Нет, позвольте все же пока воздержаться…

– Дело ваше. Вольному, как говорится, воля… Однако надеюсь, что мы останемся добрыми друзьями!

С милой Ксенией Анатольевной я больше блудом не занимался, а вот с ее мужем с тех пор виделся регулярно – пулю расписывали[43] да беседы задушевные вели. И вот помню, что как-то раз завел Суворцев интересный разговор.

– А вот скажите, молодой человек, кто управляет Империей? – с совершенно серьезным лицом спросил действительный тайный советник.

– Полагаю, Его Императорское Величество, Государь… – нарочито внушительно и солидно ответил я.

Лишь очень внимательный взгляд уловил бы, как в уголках глаз моего собеседника чуть заметно, искоркой проскочила насмешка. Наверное, вот так и улыбались римские авгуры…

– Неправильный вопрос! – констатировал статский генерал. – Потому и странный ответ. Тогда так: кто ДЕЙСТВИТЕЛЬНО управляет Империей?

Тут уж мне стало смешно, и я решил пошутить:

– Тогда, видимо, кабинет? Министры?

Суворцев шутку оценил, залившись дребезжащим старческим смехом. А потом погрозил мне пальцем:

– Все-то вы знаете, mon chеrie, только вот подсмеиваетесь над стариком! Ну, скажите мне честно!

– Хорошо! – кивнул я. – Что такое любой министр? Политическая фигура! Назначенец. Сегодня один, а завтра… Управляет? Да он бумаги подписывает не читая… министры как приходят, так и уходят. А вы, начальники Департаментов, остаетесь. Вы – вечные!

– Ну отчего же только мы… есть еще швейцар Тимофеич! – лукаво улыбнулся Суворцев. – Он трех эмвэдэ пережил, глядишь, и четвертого достойно, рюмочкой Ерофеича, проводит… Впрочем, обслуга, или? как их англы еще называют? – клерки, это совсем особый разговор… А вообще, мне очень странно, молодой человек, что вы это знаете! Называть кошку кошкой дозволено не всем… далеко не всем! Но я, знаете, привык доверяться своей супруге. Она у меня хоть и производит впечатление ветреницы, на самом деле девочка весьма умненькая и рассудительная… так вот, она считает, что вы внутри гораздо больше, чем кажетесь снаружи…

Вот таким интересным человеком, представителем «правящей» касты чиновников (как бы сейчас сказали – «топ-менеджеров») являлся мой добрый знакомый. Собственно, обратиться к нему за некоей консультацией было для меня последним шансом понять обстановку в Питере. Уже полторы недели после моего приезда из Варшавы я поднимал на уши всю свою агентуру в попытках докопаться до истины: кто стоит за фигурой великого князя Владимира. Нет, ну ясно, что недовольных политикой Николая довольно много. Вот только когда они успели соорганизоваться? Но все мои агенты в один голос твердили – никакого заговора нет. За фигурой Владимира – пусто! А вот это меня пугало, поскольку означало только одно – организация несомненно есть, но она настолько хорошо законспирирована, что проявляет себя только через указы новоявленного регента. Что говорит о высоком профессионализме противостоящих нам людей!

Именно поэтому я сегодня утром, исчерпав весь запас здравых идей, протелефонировал в Паспортную комиссию при МВД и попросил дежурного чиновника соединить меня со статс-секретарем…

О патриархальные времена, о наивные нравы! Даже ведь и не поинтересовался, ракалия, чернильная душа, кто это звонит и что мне, собственно, надо… А может, рассудил здраво: случайный человек министерских телефонов отнюдь не знает, потому как телефонная барышня на Центральной их ни за что не скажет, а ежели звонящий их знает – то, значит, и имеет право ими воспользоваться!

– Але, але, кто здесь? Фу, Фу, вы меня слышите? – раздался плохо различимый из-за низкокачественного динамика (не везде еще стоят телефонные аппараты стальградской сборки!) голос моего знакомца.

– Разумеется, Ваше Превосходительство! Это я… – Забыв о проблемах связи и связанных с этим проблемах голосовой идентификации, ответил я.

– Что это значит – я? Я бывают разные… – тут же напомнила мне реальность. – Кто вы такой?

– Н-ну, как бы вам сказать… – Я несколько замялся, последний раз мы виделись с Суворцевым почти месяц назад, до моего турне по городам и весям империи. Но потом я решил напомнить собеседнику самый яркий эпизод наших взаимоотношений: – Человек, которого вы в свои заместители прочили…

– Ни слова больше! – решительно сказали на другом конце провода. – Вы сейчас в Питере? Впрочем, что я спрашиваю, вы же мне телефонируете… Приходите через час в Cafe de Bonjour, это…

– Я знаю, где это. С удовольствием приду.

– Ну и я тогда тоже! Вот обрадовали старика!

Через час я сидел за круглым стеклянным столиком на витой бронзовой, в стиле ар-нуво, ножке и рассматривал через огромное богемское стекло Большой проспект Васькиного острова. На столике дымилась чашечка ароматного мокко и празднично желтели вологодским масляным кремом вкуснейшие эклеры. Все-таки в этом странном веке есть свои прелести! Например, украшенная синенькими цветочками фаянсовая ваза в ватерклозете… мило, очень мило!

Неслышным скользящим шагом ветеран департаментских сражений приблизился к моему стулу:

– Сидите, сидите, голубчик… гляжу, вы сладенькое любите? Что же, дело молодое. А вот мне противный докторишка запретил сахар употреблять… Диабет какой-то нашел, что ли… на воды бы надо поехать, да какой сейчас там Карлсбад… в Липецк, и то не выберешься…

– Собственно говоря, об этом я и хотел с вами побеседовать… О текущем моменте. Скажите, господин генерал, что вы думаете о великом князе?

– Это о «гришке-то»? – усмехнулся статский генерал (именно так, с маленькой буквы, с особым цинизмом он и назвал Фигуранта).

– Так вы его, значит, к Отрепьеву приравняли? – понимающе усмехнулся я. – Тогда более вопросов по данному персонажу не имею. Но кто его здесь, в Питере, поддерживает?

– Да никто. Он вроде еще сам ходит! – хмыкнул Суворцев, пустив розовой лысиной солнечный зайчик…

Я сдержанно рассмеялся. Старинная департаментская шутка… Право, я и не знал, что она НАСТОЛЬКО старинная… У нас так о незабвенном Леониде Ильиче шутили…

– Нет, тут вопрос серьезный. Кто-то ведь за ним стоит?

– Не знаю! И вообще, у меня сведения точные – никакого комплота в обществе не составлялось! – уверенно сказал Суворцев.

– Насколько это точно?

– Будьте спокойны – сведения абсолютно точны. Один из моих давних друзей в Жандармском управлении трудится, а другой в канцелярии обер-полицмейстера, – пояснил Суворцев. – И мы как раз намедни с ними встречались, пулечку расписывали. И еще несколько моих старых друзей присутствовали… Люди все уважаемые: Иван Иванович из Казначейского Управления Минфина, Иван Петрович из Главного Диспетчерского Управления МПС, Иван Матвеевич из Главного Артиллерийского Управления. Не было только Ивана Северьяновича, который из Главного Тюремного Управления – у него теща прихворнула (и он сейчас безотлучно сидит у одра болящей, в трепетной тщетной надежде на ея скорый уход). Да еще Семен Семенович в своем Консульском Департаменте МИДа задержался… над меморандумом корпел.

Я не сомневался, что круг общения Суворцева весьма велик, но чтобы настолько! Вот уж верно – Империей управляют заместители министров!

– Вот встретились мы, поговорили… – продолжил между тем Суворцев, – и решили… Это, конечно, исключительно наше частное мнение, но… У нас сложилось четкое ощущение, что он, великий князь Владимир Александрович, как бы это выразить… Он действует и живет, как будто бы не в своем уме…

– А в чьем же тогда? – делано удивился я.

– Не знаю! – меланхолично пожал плечами статский генерал. – Наверное, в чужом! А тут еще, знаете, последняя новость-то какова: «гришка» решил под англичанку лечь – войска чужие на нашу землю зовет! Я это чуть не из первых рук знаю – даром, что ли, Семен Семенович над меморандумом корпел! Теперь у великого князя новая кличка появилась – Англичанин!

«А ведь это, вероятно, так оно и есть! – подумал я. – Если я мог переместиться, значит, и… что же выходит, Фигурант – это матрикант? Да еще и войска английские вызвал! Правда, их здесь недели через две только ждать – пока соберутся да пока прибудут… Но мне по-любому нужно срочно ехать в Москву – такие сведения лучше передать ребяткам лично!»

Интерлюдия

– Благодарю, Джеймс. Можете быть свободны!

Камин, кларет, сигары…

– Итак, джентльмены, я полагаю, – чуть резковатый голос словно бы читал официальный документ: четко, внятно, без малейшего намека на интонацию, – я полагаю, что все здесь присутствующие знают, какой вопрос собрал нас сегодня вместе?

Ответное молчание имело явно утвердительный характер.

– Случай беспрецедентный, – продолжил резковатый голос. – К нам достаточно часто обращается за помощью во внутренних конфликтах одна из противоборствующих сторон. А то и обе сразу. Но о том, что это сделают русские, мы не могли и вообразить!

– Если только это не ловушка, – задумчиво протянул бас, явно привыкший ораторствовать при большом скоплении людей. – С чего бы это великому князю Владимиру Александровичу кидаться за помощью именно к нам? До сих пор его любовь к нам носила весьма… ограниченный характер.

– Простите, милорд, а к кому он мог обратиться еще? Французы сейчас со дня на день ждут войны с кайзером Вильгельмом, сам кайзер вряд ли пожелает помогать противникам своего близкого друга и родича. Двуединая монархия охотно ввязалась бы в Гражданскую войну в России, но, по нашим сведениям, берлинский посланник намекнул венскому двору, что в этом случае Германия выступит союзником tsesarevitch’а. Так у кого же еще может попросить помощи этот претендент на престол?

– К тому же, – в разговор вмешался более молодой и более энергичный голос, – то, что он предлагает, – весьма интересное предложение!

Помолчав, он мечтательно добавил:

– Какие после этого у нас открываются перспективы…

– Какие перспективы? – Резкий голос приобрел скептические нотки. В тоне, которым был задан вопрос, так и чувствовалась пара недосказанных слов «молодой человек». – Нам после афганской войны и раздела интересов с Россией эти среднеазиатские ханства нужны как собаке блохи!

– Прошу прощения, милорд! – Молодой голос стал сосредоточенным. Так, наверное, мог бы разговаривать тигр перед прыжком, умей божья тварь говорить: – Но интересы империи в Персии диктуют нам совершенно другое. Кроме того…

– Кроме того, Абдурахман-хан не потерпит нахождения британских войск на территории Афганистана. – Надтреснутый фальцет перебившего наводил на размышления о древнеегипетских мумиях. – А за проход потребует очень и очень хороших денег. Коммуникации растянуты на не самой дружественной территории и зависят от настроения тамошних патанских[44] вождей. Не все вожди принимают Абдурахман-хана как своего повелителя. Он готов будет оказать нам содействие за помощь в решении своих местных проблем. Конечно, в случае положительного решения с Абдурахман-ханом и патанами нам придется весьма существенно вкладываться в туземные княжества, тратиться на дорогие подарки князькам, давать взятки местным чиновникам, платить пенсии на содержание войск… Et сetera, еt Cetera, еt сetera[45]… Не очень-то окупаемый проект! – Надтреснутый фальцет прервался на глоток кларета и продолжил: – А устраивать новую войну с Афганистаном для доступа в Среднюю Азию… гхм… мы и без того еле-еле оправились от недавних… гхм… потерь.

– Однако, джентльмены, однако. Я вот слушаю вас и удивляюсь. – Этот голос привык отдавать приказы. И не в тиши кабинетов, а на поле брани. – Вы полагаете, что наша армия в Индии не совладает с разбойниками-патанами? Всерьез полагаете?

– Ну что вы, сэр! – Теперь надтреснутый фальцет приобрел уважительные интонации. – Разумеется, нет. Просто я хотел заметить, что индийская армия, только что удачно окончившая войну с Тибо[46], нуждается в отдыхе, а не в еще одной кампании…

– Насколько я могу судить, – командный голос стал спокойнее, – окончательное вхождение Средней Азии в сферу британских интересов может оказать значительное влияние на Абдурахман-хана и его дальнейшую политику. Британская армия в Индии готова выделить силы для помощи ему в подавлении племенных восстаний. Кстати, Абдурахман-хан до сих пор усмиряет каких-то вассалов в Туркестане. Так что наша помощь придется как раз вовремя. Да и сам он, думаю, не откажется посчитаться с русскими за Кушку, особенно если ему пообещать приращение владений на севере…

– Я бы хотел добавить, джентльмены, что упрочение наших позиций в Персии и Средней Азии принесет очень и очень хорошие дивиденды, – теперь молодой голос звучал намного увереннее. – Одно перевооружение персидской армии может дать Империи около миллиона фунтов. Кроме того, на территории, оставляемой русскими, имеются железнодорожные и телеграфные линии, портовые сооружения, короче говоря, – все, что нужно белому человеку. Хотелось бы заметить, сэр, – в голосе послышалась чуть заметная издевка, – что, если собаке предложить тушу целого быка, возможно, она согласится принять вдобавок к туше десяток блох…

– Тут и другой вопрос – легитимность «царя Владимира»! – вмешался сухой и скрипучий голос, напоминающий тембром несмазанную дверь. – Пообещать-то он пообещал, а вот выполнит ли его указание туркестанский генерал-губернатор? Вдруг он решит, что «царь Николай» главнее? Тем более что Средняя Азия географически ближе к Москве, а не к Санкт-Петербургу!

– А как обстоят дела с территориальной армией? – Вопрос снова задал резкий голос, принадлежавший, как видно, хозяину гостиной.

– Предстоящая операция имеет черты авантюры! Действовать, как я понял, нужно быстро, – одышливый голос звучал глуховато, натужно. – Время крайне поджимает. Мы просто не успеем собрать достаточно сил! Мне ли вам говорить, что даже Московский военный округ численно превосходит все наши пехотные части, находящиеся сейчас в метрополии! А воевать нам предстоит на чужой враждебной территории. Насколько я помню, русские гораздо злее и, главное, упорнее, чем тот же Абдурахман-хан! Помню, в Крыму…

– Но, сэр! – вмешивается командный голос. – На стороне этого так называемого регента находятся войска Санкт-Петербургского военного округа! А по численности они почти равны войскам tsesarevitch’а! Кроме того, Владимира поддерживают самые элитные полки – старая русская гвардия! Полагаю, что нашим солдатам нужно будет всего лишь стоять за спинами дерущихся русских и нахмуренными бровями понуждать их к новому кровопролитию. Думаю, что до личного вмешательства дело не дойдет! Так что для начала нам вполне хватит нескольких полков.

– С этим понятно, а что вы скажете относительно русского флота? – резкий голос стал еще резче.

– А что я могу сказать? – одышливый голос на секунду запнулся. – Итогами проведенных два месяца назад больших морских маневров убедительно доказано – три-четыре миноносца гарантированно, вы понимаете, гарантированно, пускают на дно броненосец![47] Ну, конечно же, если броненосцев будет несколько и они будут соблюдать строй и метко стрелять… Кхм… Но в составе русских минных сил – около ста пятидесяти минных кораблей. Для которых наши транспорты с войсками – самая желанная добыча. А еще не следует забывать про крепостные минные поля и форты Кронштадта. Этот орешек, если помните, тридцать лет назад оказался нам не по зубам. И с тех пор он не стал слабее![48]

– Прошу прощения, милорд! – сиплый голос, напоминающий скрежет железа по граниту. – Прошу прощения. Возможно, вы не в курсе, что, хотя в составе русских минных сил действительно около ста пятидесяти минных кораблей, самодвижущимися минами Уайтхеда среди них вооружено не более десятка, остальные несут на вооружении метательные, буксируемые и шестовые мины. Оставшиеся на Балтике после ухода генерал-адмирала артиллерийские корабли – это старый барбетный броненосец, более напоминающий монитор, несколько низкобортных паровых фрегатов весьма почтенного возраста и совсем уж старинные плавучие броневые батареи…

– И все же, и все же…

– О да, конечно, – в сиплом голосе зазвучала ирония, – лезть с флотом в Финский залив – задача не из простых. Но как я понял, нам предлагаются гарантии невмешательства фортов Кронштадта? Это в корне меняет дело!

– Я помню, сэр, что «царь Владимир» гарантирует нам свободный проход, но выполнит ли он свое обещание? Я добрый христианин, и самоубийство мне претит!

– Генерал-адмирал увел с Балтики крейсера, – вмешался лающий баритон. – Собственно, крейсерам во время войны на Балтике делать нечего. Крейсера должны быть на коммуникациях в океане. Наших коммуникациях. И сейчас, по сути, русские под видом карательного похода в Японию полностью закончили развертывание крейсерских сил. Русский флот находится в наивысшей стадии готовности к войне. Да и, скорее всего, нас уже ждут – думаю, что русские могли спрогнозировать некоторые… кхм… неприятности с нашей стороны.

– Позвольте полюбопытствовать, сэр! – снова скрежет стали по камню. – Даже если они нас ждут – что конкретно нам грозит?

– Минные позиции! – лающий ответ.

– Уточните, сэр, это те самые позиции, схемы расположения которых добыты нашей разведкой полгода тому назад, или мы с вами говорим о разных минных позициях? – в скрежещущем голосе чувствуется откровенная издевка.

– Спокойнее, джентльмены, спокойнее! – вмешался резкий голос хозяина дома. – Давайте поумерим эмоции! Скажите лучше, где сейчас находятся русские крейсера?

– По последним данным – прошли Коломбо. Следующая бункеровка и пополнение запаса питьевой воды запланированы в Сингапуре, – обстоятельно, с полным правом знатока, отвечает скрежещущий голос. – Вы, сэр, полагаете что?..

– Да, я думаю, что первым делом мы должны были бы попросить этого милого великого князя Владимира остановить свои крейсера, – рассудительно говорит хозяин дома. – Но он сам догадался предложить это…

– Просто остановить мало! Лучше – приказать им разоружиться, сдать замки орудий на наши корабли и под конвоем следовать назад, в Кронштадт! – подхватывает скрежещущий голос. – Запертые в Маркизовой луже, они будут неопасны. Тем более что мы можем и не возвращать замки!

– Хорошо, так и поступим… – согласился хозяин дома, его резкий голос словно бы немного смягчился. – Собственно, уже пора подвести итоги нашей беседы. Ну… Что я могу сказать – это будет не легкая прогулка, а серьезная война! Война, к сожалению, с неясными результатами. В общем-то я так и сказал сэру Рэндольфу, когда он первый раз пришел ко мне с предложениями этого русского князя…

Но после небольшой паузы резкий голос неожиданно добавил:

– Однако этому русскому нельзя отказать в умении играть в большую политику. Первое, что он сделал, – обратился напрямую к Ее Величеству. А как вы, вероятно, знаете, джентльмены, королева до сих пор не может простить мальчишке Николаю то, что он назвал ее старой шлюхой. Итак, джентльмены, карты сданы, и играть нам придется!

Рассказывает Владимир Политов

(Виталий Целебровский)[49]

– Чайку! Чайку-с, сударь, не изволите ли? Есть самый лучший, красный, Лян-Син Чу-Фунча!

– В подстаканнике?

– Непременно-с в подстаканнике, в серебряном! Как раз для нашего вагона-ресторана давеча специально завезли из села Красного, работы тамошних ювелиров… а стаканчики у нас какие, прямо из Гуся-Хрустального, граненые! Испейте, на доброе здоровьичко…

– Кондуктор! А поедем мы – когда?

– Ну, до кондуктора мне весьма и весьма далеко – проводники мы-с… а поедем когда-с, сие по нынешним временам неизвестно!

Солидный, в черной бархатной фуражке и белом кителе, проводник ловко выставил на вагонном столике «пару чая» – пузатый фарфоровый чайничек, исходящий удивительно ароматным парком, сияющий хрустальный стакан в начищенном до бледно-голубого лунного сияния серебряном подстаканнике, вазочку с разноцветным колотым кусковым фруктовым сахаром, прикрытую белопенной салфеточкой плетеную корзиночку с мягкими, изумительно пахнущими ванилью, обсыпанными маком крендельками…

А ведь это – второй класс! Эх, вкусно жили предки наши!

Хотя почему предки и почему же – жили? Это я сейчас так живу… и сейчас только от меня зависит, чтобы все так и осталось… Ну вот уж хер вам, господа зарубежные империалисты! Не будет в моей России ни революций, ни мировых войн… Никогда!

Эх, что-то аж сердце защемило от тоски… Неврастения, батюшка ты мой!

Налив себе дрожащими от приступа внезапного гнева руками кирпично-красный, «конский» чай в хрустальную глубину стакана, я взял из вазочки салатовый кубик сахара и своими новыми, молодыми, крепкими зубами тут же его и разгрыз… во рту вмиг пахнуло осенним, бунинским ароматом антоновского яблока, найденного в сырой, палой листве старинной заброшенной усадьбы…

Неторопливо выпив три стакана горячего, ароматного чая, я призадумался: а что же мне все-таки делать? Судя по всему, застряли мы в Бологом всерьез и надолго. Поезд стоял уже часа три, что на этой магистрали считалось случаем экстраординарным! Надо было выходить из вагона и искать альтернативный способ добраться до Москвы.

Отдав гривенничек весьма вежливо, но отнюдь не угодливо поклонившемуся мне проводнику (человек честно и достойно делает свою работу, но он вовсе не ярославский холуй в тестовском трактире! А служащий железной дороги!), я шагнул из вагонного тамбура, вкусно пахнущего углем, на высокий, «островной» перрон, с обеих сторон окружающий белокаменный, с полукруглыми арками, трехэтажный классический вокзал, построенный учеником великого Константина Тона. Слева, в виде средневековой ротонды, возвышалась водонапорная башня, справа алело полуциркульное здание паровозного депо… Впрочем, как говорят дорожники, это депо никогда толком не эксплуатировали, держали как резервное, а также базой пожарного и ремонтно-восстановительного поездов.

Пройдя по покрытому шестиугольными гранитными плитками перрону, я направился в монументальный станционный буфет, огражденный от платформы навесом, опирающимся на чугунные, художественного каслинского литья столбы.

В мое время я бы сейчас просто перешел на другую платформу, соответственно на станцию Бологое-Московское, сел бы себе на «собаку» (длинное, зеленое, с желтой полосой, пахнет колбасой! – тверская электричка!) и спокойно доехал до Калинина… до него всего-то 162 километра! А там уж сел тоже на электричку, но уже московскую. И вечером гарантированно был бы в Белокаменной!

Но боюсь, что на сегодня все электропоезда уже отменены… шутка.

Открыв тяжелую дверь, украшенную поверху цветными стеклышками витражей, я вступил в прохладу залы. У высокой, полированного дуба, стойки буфета что-то горячо обсуждали два путейца, в фуражках с черными бархатными околышами. Не иначе как текущий момент… Вот и мне надо это дело прояснить!

– Господа, вы не могли бы объяснить, а что, собственно, случилось на Дороге? Почему стоим? – вежливо спросил я.

Путейцы синхронно оглядели меня с головы до пят. Естественно, что я был не в мундире, но говорят, что выправку не скроешь, вот, видимо, они что-то и смекнули.

– От Твери до самой Мги поезда стоят мертво на обоих путях, все станции и полустанки забиты! – сказал один из железнодорожников.

– Вчера под Лихославлем был бой между «николаевцами» и «англичанами»! – добавил второй.

– Англичанами? – опешил я.

Неужели я ошибся в своих расчетах и они уже высадились?

– Ну, не теми англичанами, что с Островов, а верными войсками Англичанина – нашего новоявленного регента! – объяснил первый путеец.

– И что? – жадно спросил я. – Кто кого?

– Да говорят, что вроде бы сначала «англичане» «николаевцев» в засаду заманили и побили изрядно. А потом те своего «Николаевского монстра» подтянули да в свою очередь «англичанам» врезали! – сказал второй путеец и после короткого раздумья резюмировал: – В общем, разошлись вничью!

– Хотя солдатиков побило во множестве! – со вздохом добавил первый.

– А что это за «Николаевский монстр»? – поинтересовался я.

– Говорят, что это блиндированный поезд стальградского производства! – охотно поддержал тему второй путеец. – Размером чуть ли не с броненосец и с такими же орудиями!

– Врут! – уверенно сказал первый. – У страха глаза велики! Ну как по нашим путям этакая тяжесть бы прошла? Удельная нагрузка на рельс должна быть не более шестнадцати тонн!

– А вот и нет! – резко сказал второй путеец. – А если распределить нагрузку вдоль состава? Ну, что там? Броню и механизмы?..

– Все равно не выйдет! – упорствовал первый. – Броня на вагонах должна быть не толще дюйма, а орудия шестифунтовые максимум! Я знаю, о чем говорю, – мой шурин в артиллерии служит!

Чувствовалось, что спор о реальности существования «Монстра» у них давний. А я бы мог мно-о-о-огое им рассказать о БеПо… Блиндированный поезд, значит? Размером с броненосец? Гм… узнаю руку дорогого внучка! Это как они еще на нем до самого Питера не дошли?

Но главное, что я узнал, – дорога на Москву перекрыта. Если только лесами дойти до расположения «николаевцев». Раз бронепоезд где-то здесь, значит, и Димка рядом! Но до Лихославля добрых сто километров! Это же на пару дней пути, даже если нанять повозку. А если попробовать по-другому?.. Интересно, а связь еще работает?

– Господа, не могли бы вы подсказать мне, где здесь телеграф? – вежливо спросил я.

– Да вот, сударь, как выйдете на перрон, так сразу налево. А вам телеграмму по казенному либо по приватному делу отослать требуется? – зачем-то поинтересовался железнодорожник.

– А какая разница? – удивился я.

– А такая, что все казенные телеграммы сейчас нужно прежде отнести на согласительную подпись коменданту, назначенному сюда «Англичанином»!

– А частные? – уточнил я.

– А частные нынче и вовсе не принимаются. Временно! – «обрадовал» меня путеец.

– Да, у нас, в России-матушке, нет ничего более постоянного, чем временное… – загрустил я.

– А то ли еще будет, когда сюда настоящие англичане нагрянут! – со злостью сказал путеец. – Это ведь надо было додуматься – супостата в Россию пригласить! И против кого – своих же, русских, православных! Тьфу!

Ага! Кажется, в Валдайском уезде Новгородской губернии великий князь Владимир, прозванный за предательство «Англичанином», особой популярностью не пользуется! Это мне на руку…

– Господа, могу ли я видеть в вас русских патриотов? – решительно спросил я.

Железнодорожники молча переглянулись, посмотрели на меня, кивнули.

– Мне нужно срочно и конфиденциально связаться с Москвой! Причем непосредственно со штабом цесаревича Николая!

Один из моих собеседников усмехнулся:

– Высоко летаете! Да туда же, только по литере Цэ отстучать можно!

– Не понял, извините…

– Чего уж не понять! – лукаво прищурился второй путеец. – Вы при входе в буфет этакое причудливое строеньице, в византийском стиле, видели? Сие есть царский павильон[50]. Когда государи со свитой из Питера в Москву или назад, из Москвы в Питер, ездят, так у нас они всегда обедать изволят! А обед царский – дело серьезное, оно спешки не терпит… а то, глядишь, и губернаторы на вокзал подъедут, оба-два, тверской да новгородский, доложиться да припасть к стопам… а времечко-то идет! График-то и побоку… Вот и стучишь, бывало, в ГДУ[51] по прямому проводу: мол, тормозите движение по всему главному ходу, по второй[52] пути – Государь рюмочку еще не опрокинул, а Государыня еще кофий не пила!

– А! Значит, кроме Почтеля[53] есть еще и путейский телеграф? – уточнил я. Впрочем, именно на что-то подобное я и рассчитывал, высказывая свою просьбу. Ну не может Дорога без связи обходиться!

– Разумеется! У нас, на Дороге, все свое, и телеграф тоже! А этот тупица, которого сюда «Англичанин» поставил, даже и не подозревает о его существовании! – хихикнул путеец.

– А как бы мне туда, на этот телеграф, попасть?

– Да это-то не проблема… давайте, сударь, следуйте за мной тишком…

Вот так, без особых хитростей, я для начала получил доступ к современнейшим средствам связи…

– Раньше-то, сударь мой, телеграф на Дороге был оптический! То есть стояли вдоль всей трассы столбы, в пределах прямой видимости, на которых положением поднятых рычагов передавались не буквы даже, а целые слова! – рассказал дежурный телеграфист, пока мы ждали ответа из Москвы.

– А как же ночью?

– А ночью поднимали фонари с цветными стеклышками… ну, слава богу, вот и ответ пришел!

Ребятки не подкачали! В телеграмме приказывалось оказывать мне всяческое содействие и любым способом обеспечить дорогу в Москву. Подписано было самим Николаем! Путейцы как-то сразу подтянулись, поедая меня глазами в ожидании распоряжений.

– Доложите обстановку! – тихонько скомандовал я.

– Докладываю, что отсюда и до самой Малой Вишеры нашей службой движения организована великолепная пробка! – сказал первый путеец.

– С какой целью? – удивился я.

– С целью недопущения подвоза подкреплений и припасов к войскам «Англичанина»!

– Так что, проехать никак невозможно?

– Ну, разве что «англичане» начнут сбрасывать составы под откос, чем они вроде уже и занимаются… Ничто! Мы им еще из тупиков вагончиков подгоним!

– Так что же, выходит, и мне никак не проехать до Москвы?

– Да отчего же вам не проехать? Для своих у нас всегда нужная возможность отыщется!

– Как же проехать, если все главные пути забиты? – опешил я.

– Вы, сударь, Лескова читали? – усмехнулся путеец. – Там, в «Леди Макбет Мценского уезда» озорной приказчик так молодой купчихе говаривал: мол, душа моя! И что за люди тебе раньше встречались, что только через дверь им в твою горницу и дорога?

– Пойдемте, сударь, мы вас проводим! – вежливо взял меня под локоток второй путеец.

…Пролезая под вагонами составов, действительно, без конца и края, насколько хватало глаз, забивших внеклассную, магистральную станцию Бологое, мы с моим провожатым наконец выбрались к невысокой узенькой платформе, сиротливо жавшейся пообочь главного хода. Путь перед этой платформой, на удивление, был свободен – и поэтому некоторая его неправильность сразу бросилась мне в глаза… На пути было три рельса!

– Что это такое? – указал я пальцем на это излишество. – Зачем он?

– А мы уже и не в Бологом, то есть не в самом Бологом, а на станции примыкания Бологое! А это, знаете, станция, расположенная на магистральной линии общей сети, к которой примыкает один или несколько подъездных путей от разных частных промышленных предприятий… Вот сюда, например, подходят усы узкоколейной железной дороги, потому и сделан профиль пути так, что по ней могут ходить одновременно как узкоколейные, так и нормальные поезда! – с законной гордостью объяснил железнодорожник.

– Хитро! – одобрил я. – А куда идет эта узкоколейка?

– Да никуда она не ведет! – усмехнулся путеец. – Теряется среди тверских густых лесов и хладных блат… так, во всяком случае, комендант-«англичанин» думает!

Невдалеке раздался хриплый гудок, и к платформе подъехал удивительный паровозик…

Представьте себе, что два паровоза аккуратно разрезали пополам, по будку машиниста, а потом соединили их на манер карточных валетов – так, что оказались на получившемся шедевре две зеркально расположенных расширяющихся кверху трубы, два паровых котла, заваленные поверху уложенными в проволочную клетку аккуратно напиленными березовыми чурочками, два водяных танка над тремя огромными красными колесами с каждой стороны паровозика и два ярко-алых паровозных дышла…

– Ух ты! Вот это диво! – оторопел я.

– Да ничего особенного, машина системы русского инженера Ганса Ферли, постройки Коломенского завода…

– А зачем? Чтобы не разворачиваться, да?

– Конечно! На узкоколейке поворотный круг или станционный «треугольник» не враз и сделаешь. Ну и заодно у машины получается двойная тяга. Потому как паровая машина может ходить с одинаковой скоростью что вперед, что назад – реверс переключай, и только…

К удивительному паровозику была прицеплена парочка совсем уже игрушечных вагончиков.

– Что, это для меня одного? Целых два? А седалище-то у меня все же одно!

– Так, сударь, один вагон, прицепленный сразу за паровозом, будет излишне мотать на кривых! – не принял шутку путеец.

Внутри вагончик оказался еще более уютным, почти что кукольным. Севши на вкусно пахнущую свежим деревом скамейку у высокого и узкого окошка, я наблюдал, как за опущенным стеклом (для чего мне пришлось потянуть за кожаный ремешок) неторопливо, со скоростью пятнадцать верст в час, проплывают дома и домики железнодорожного поселка, за которыми мелькнула на миг гладь широкого озера… а потом вдруг сразу начался глухой лес. Темные ели склоняли свои лапы прямо к оконцу так, что их хвоя царапала стекло, а в вагончик проникал густой, смолистый дух.

Иной раз наш маленький поезд шел по высокой песчаной насыпи над необъятными печальными болотами с кривыми осинками на рыжеющих осокой кочках, а потом вновь нырял в зеленый лесной сумрак.

Ельники сменялись звенящими сосновыми борами, потом красные стволы корабельных сосен вдруг вытесняли радостно белеющие березовые рощи.

Иной раз паровоз вдруг тормозил на широкой поляне, и машинист с помощником, весело матерясь, забрасывали сверху на котел дрова из сохнущих возле самых путей поленниц, сложенных в виде высокого, крытого берестой стога.

А один раз поезд остановился на деревянном мостике через узенькую лесную речку, и машинист, спустив в ее медленные, черные от торфа воды брезентовый шланг, заполнил доверху водяные танки.

К ночи, когда за оконным стеклом заметались в лесном мраке грозно ухающие филины, ловящие убегающих из-под паровозных колес мышей, и в вагоне затеплилась свечка в слюдяном фонаре (она горела и раньше, просто за светом зари была не видна), мы вдруг вырвались из дремучего леса и остановились среди путей небольшой станции, на деревянном одноэтажном вокзале которой в уютном свете керосиновых фонарей была видна надпись: Сонково, В.-Р. Ж. Д.

Ого, куда меня занесло! Это ведь магистральная ветка, идущая на Рыбинск и Иваново с московского Савеловского вокзала, через Калязин и Углич! В мое время никакой узкоколейки между Бологим и Сонковым и в помине не было…

– Так чо, Ваше Превосходительство, так ведь ея и таперича, как раньше не бывало, так и по сю пору в помине нет как нет! – отрапортовал мне бравый ДНС[54] в непременной красноверхой фуражке.

– Так как же мы тогда сюда проехали? – улыбнулся я.

– Не могу знать-с… а только наши паровозники с УЖД где хош проедут! – подмигнул ДНС.

– Без рельсов, что ли? – подколол я.

– А на чо им те рельсы? – делано удивился ДНС. – Коли рельсов будет недостача, так они вместо шпал дрова уложат, а рельсы будут снимать позади поезда, и перед паровозом вновь укладывать…

Эх, силен русский человек! И не англиканскому плоскому уму его понять… вот нарисовано на ландскарте, что нет никакой узкоколейки между Бологим и Сонковым (а соединительную ветку широкой колеи нынче только еще проектируют), значит, ее и нет. И ведь действительно, что нет…

А ведь мы – проехали. И в космос мы опять первыми полетим! И на Марсе будут яблони цвести. Причем исключительно антоновские…

Пожав мозолистую руку смущенным паровозникам («Да чо! Да мы-то чо, да ничо… Чо там, подумашь, эка невидаль!»), я в сопровождении ДНС направился к тупику, где уже шипел парами ожидающий меня почтовый паровоз с двумя (опять двумя!) прицепленными к нему вагонами.

Да! These stupid Russian pigs, which are unable to properly arrange transport by rail[55], минута в минуту четко организовали мне пересадку с узкоколейки на литерный поезд широкой колеи… Умеют же наши работать, что и говорить. Когда захотят…

Никогда в жизни своей я не ездил в салон-вагоне… Вот ведь, однако, довелось!

Заботливо поддерживаемый под локоток проводником, я поднялся, придерживаясь натертых ароматным воском дубовых поручней, на широкую площадку четырехосного пульмана.

За широким коридором следовал вход в кабинет, оснащенный широким двухтумбовым столом и солидной министерской мебелью. На окнах парчовые шторы. Оконная рама, подоконник, стол, двери – отделаны деревом ценных пород. На полу мягчайший персидский ковер. К кабинету примыкала спальня с огромной кроватью. Ого! На такой кровати в одиночку спать просто опасно, потеряешься…

За главным купе располагался еще один коридор, с купе поменьше – для референтов, охраны и прочих чиновных холуев. А это что?

– Ванна-с! – объяснил проводник. – Изволите, с дороги-то? Освежиться? Сей же миг организуем-с. Вот, крантики с горячей да с холодной водой, вот халатик-с, махровый, а это вежетель-с и мыло жидкое, ароматное, из Стальграда!

– Принять ванну? Непременно, но чуть позже!

Завершал анфиладу просторный салон, с длинным столом для совещаний. Задняя стена вагона была оформлена в виде застекленного панорамного окна.

Эх! Вы просто не представляете себе, господа, как приятно, приняв освежающую ванну, вкушать нежнейших рябчиков, заедая их ананасами в розовом шампанском, в этом неслышно шелестящем по рельсам роскошестве. А потом лечь на шелковые простыни гигантской кровати и забыться спокойным сном.

– …С добрым вас утром, ясновельможны пан! – осторожно постучал в распахивающуюся в коридор дверь купе проводник салон-вагона с удивительно роскошными шляхетскими усами. – Так что прибываем…

– На Савеловский? – по привычке уточнил я. А куда еще…

– Нияк нет, на Императорский!

– Вот как? Это где же в Москве такой вокзал?

– Так все там же, на вулице Колончьовска, будинок дъесять…

Действительно! Именно там, возле платформы Каланчовская, в александровские времена был выстроен краснокирпичный, в виде старорусского терема, павильон для прибытия царских поездов… А я-то и забыл!

Потому как в мое время Особо Важные Персоны, они же слуги народные, приезжали с курортов на Правительственный, или «Брежневский», вокзал, который укромно схоронился за высоченным бетонным забором среди запасных путей возле платформы Ржевская… В 1974 году вроде его построили? Да, именно тогда, и даже его адрес, оказывается, я еще помню: Пантелеевская улица, дом тридцать…

А в Императорском павильоне при мне размещался Райисполком Железнодорожного района города Москвы. А потом, после исторического материализма – страховая компания, дочка ОАО «РЖД». Господи, сколько же ненужного мусора в моей голове застряло…

Ничего! В наше, нынешнее время Власть Русская не будет прятаться от Русского Народа!

Скрипнув тормозами, вагон остановился так, что алая ковровая дорожка оказалась прямо под ступеньками… духовой оркестр грянул Конногвардейский «Встречный марш»… шутка.

Вместо духового оркестра на перроне меня встречал невыспавшийся, с помятой физиономией внучек… Никак бухали всю ночь, купчина? А нет, прошу прощения, уже и не купчина вовсе – Димка одет в полевой мундир неизвестной армии (наверняка собственного изобретения). Но зато этот непонятный мундир украшают погоны подпоручика, а над левым карманом висит красный крестик. Уж не «Владимир» ли четвертой степени?

– А-а-а, рас-с-с-сукин сын! – во весь голос от избытка, от переполнявших меня кипящих в крови молодых сил весело проорал я. – Все пьянствуешь, каналья? А мне, старичку, между Питером и Москвой, как Женьке, значит, приходится мотаться?

– Какой Женьке? – видно, действительно спросонья не сообразил внучек.

– Не какой, а какому. Женьке Лукашину, который из «Иронии судьбы»!

– Ну ты, деда, и вспомнил… Еще «Волгу-Волгу» давай процитируй! – И в щеку мне ткнулись его холодные, сухие губы. – Рад тебя видеть!

– И я рад! А вы, я вижу, уже и повоевать успели? И даже удачно? – я указал глазами на крестик.

Димка поморщился, словно от зубной боли.

– Да, бля, повоевали… Пятьсот человек уложили по глупости… А если бы я не вмешался – потеряли бы еще тысячи полторы… Зато пленных взяли потом несколько тысяч да орудий чуть ли не полсотни. Вот за это мне вторая звезда на погон скатилась да «Владимира» четвертой степени дали! – выдал внучок и после небольшой паузы добавил, горько скривив губы: – В нашей жизни всегда есть место подвигу… Главное – надо быть от этого места подальше!

– Ну да… – кивнул я. – Мы же не смертники, мы просто работаем… Честно исполняем свой солдатский долг. Я ведь сто раз тебе, Димка, говорил: подвиг – это такое сверхусилие одного храброго, честного, порядочного человека, чтобы скомпенсировать тупость, лень, трусость или прямую подлость других.

– Ладно, потом за рюмкой все подробно расскажу, – совсем расстроился Димка. – А как у тебя дела? Что за панику ты устроил – меня аж с фронта сорвали, велели срочно в Москву возвращаться…

– Да как обычно, все хреново… Созывай оперативку!

– С Высочайшим присутствием? – пошутил внук.

– Непременно! Желаю наискорейше, всеподданейше припасть к стопам Его Императорского Величества и облобызать оные. Причем аж два раза!

– …Таким образом, мои юные друзья, можно считать достоверно установленным, что Фигурант не является руководителем какого-либо внутриполитического заговора, в связи с отсутствием в России такового… Посему, граждане, принимаю командирское решение – надо его исполнить! Есть у меня некоторые схемы. Прорабатывал я их раньше – так, для тренировки ума… Вот, например, ребятки, можно его…

И ВОТ ТУТ… Вот тут меня торкнуло… Нет, не так… ТОРКНУЛО!!!

Из, казалось бы, глубоко подавленных моей матрицированной личностью глубин психики реципиента вдруг вплыло, заполонило меня и вспыхнуло огненным шаром в груди, в моей груди… ЭТО… Нельзя! ЭТО… Грех… То есть не то чтобы никого убивать совсем нельзя… то есть, конечно, нельзя! Совсем. Потому как – заповедь «Не убий!». Но… в бою или, pardonnez-moi, на дуэли… сие, конечно, тоже великий грех, но грех простительный… Можно потом отмолить. Ну, епитимья там…

И, погрузившись в глубину своей натуры, я получил еще одну удивительную, но вполне разумную для человека этого прекраснодушного времени схемку: вернуться в Питер, подойти к Фигуранту на расстояние вытянутой руки и… отхлестать его по щекам белой перчаткой! А потом, как честный человек… ну, вы меня понимаете? К барьеру!

Четыре перешли шага,

Четыре смертные ступени…

Три ха-ха. Сатанинский хохот. Три раза.

Бля!!!

Это ежели МЕНЯ так торкнуло, то что же скажет любой из здешних офицеров на предложение поработать киллером? Да не получу ли я сам белой-то перчаткой-с?

М-да… ситуация… И что же мне сейчас делать-то? Ведь, судя по всему, мне транслируются, прямо в душу, имманентные моральные убеждения обыкновенного молодого русского офицера. А суть же их весьма проста, как соленый огурец: Убивать из-за угла БЕСЧЕСТНО!!! Вот так-то…

И что теперь делать?

Рассказывает Олег Таругин

(цесаревич Николай)

Третью неделю идут непрекращающиеся тренировки войск. После дорого обошедшегося нам августовского фиаско с героическим прорывом к Питеру я решил накопить больше сил и как можно лучше их вооружить и обучить. Кроме бронепоезда и бронеавтомобилей из Стальграда поступили полторы тысячи магазинок (и к ним – куча патронов!), сотня «Бердышей», три десятка станкачей и четыре новеньких артиллерийских орудия калибром сто пятьдесят миллиметров. Последние – почти точные копии отличной советской гаубицы Д-1, с которыми я и Димка свели близкое знакомство в светлой памяти Югославии. Для нынешних времен эти орудия – сущее вундерваффе! Ствол оснащен невиданным здесь двухкамерным дульным тормозом, затвор поршневого типа, гидравлический тормоз отката и гидропневматический накатник. Станины раздвижные, что тоже сейчас не делают. Причем они сварные, а не на заклепках. Диски колес стальные, кованые, шины из губчатой резины, оси подрессоренные. Транспортировать орудия полагается колесными тракторами, внешне напоминающими незабвенную «Беларусь». Парадный ход у них всего десять километров в час, но быстрее никак – даже новейшие Димкины автомобили не могли утащить артустановку весом в три с половиной тонны. К каждой из супергаубиц – по сотне сорокакилограммовых осколочно-фугасных снарядов. Жаль, конечно, что произведены эти орудия кустарным методом – изготовление деталей велось лучшими мастерами-станочниками только по чертежам, без изготовления лекал. Сборка и подгонка – вручную. Жаль в том смысле, что повторить сей подвиг – изготовление таких орудий – в Стальграде еще долго не смогут. Впрочем, Димыч клятвенно заверил, что если полевые испытания пройдут успешно, то массовое производство он сможет запустить уже года через полтора. Ну да бог с ним, массовым производством, для меня сейчас и одна эта батарея – козырной туз в рукаве, почище бронепоезда!

Что интересно – наименовал их Димка почему-то МЛ-20! Когда я увидел наставление, отпечатанное в типографии Стальграда, на обложке которого значилось название этого чуда инженерной мысли, то тут же пристал к Димычу с расспросами: что означает эта аббревиатура? На что наш великий гений, солнце русской промышленности, нимало не сумняшеся заявил, что МЛ означает «московский лев», а двадцать … э-э… двадцать – гарантированный срок службы в годах, во! Хохотал я долго. Потом Димка признался, что первоначально хотел повторить в металле именно гаубицу-пушку МЛ-20 и даже успел соответственно назвать проект. Но «двадцатая эмэлка» оказалась дамой строптивой и при нынешних технологиях строиться не пожелала. Да и весила она более семи тонн.

Все это оружие великолепно, но пока солдаты и офицеры не научатся им пользоваться – просто груда мертвого железа. Вот потому я уже третью неделю гоняю солдатиков (и их командириков) в хвост и в гриву! Ничего-ничего, вот еще маленько, и можно будет выступать…

…В пойме Москвы-реки, близ Звенигорода, разворачивается для атаки казачья лава. На флангах вылетели квадриги-тачанки, развернулись и ведут огонь по фронту наступления. Казаки 2-го Донского казачьего полка несутся вперед, паля на скаку из «Пищалей». Мне остается только поморщиться: какого черта?! Ведь сколько талдычил, чтобы в атаку шли в пешем рассыпном строю, пригибаясь, подавляя противника огнем! Язык, блин, стер! Нет, мы, блин, донские, мы, блин, верхом, шашки вон, пики перед себя!.. Ну, полковник Волосюк, мало тебе разгрома под Лихославлем, ты снова за свое – ничему не хочет человек учиться, пора его снимать!

Вслед за казаками на поле начинается атака пехотной бригады. Ну, эти еще ничего себе: движутся перебежками, впереди – лучшие стрелки, офицеры по форме неотличимы от солдат, разве что погоны… не так уж плохо, не так уж плохо… Вот разве что рельеф местности можно было бы использовать получше, но это придет уже в процессе, так сказать. Командиру бригады генерал-майору Гофману можно объявить благодарность…

Общая готовность войск, разумеется, ниже нижнего. Эх, если бы у меня был хоть один год, то вот тогда… А-атставить! Если бы у меня были колеса, то я бы работал автобусом! Наступать на Питер необходимо уже прямо сейчас, «промедление смерти подобно», как говаривал мой «великий предок».

Чертов «дядя Володя»! Все-таки он нашел способ уесть меня! Видимо, с перепугу, после сообщения о появлении у меня бронепоезда, ВА сделал несколько неординарных шагов, последствия которых будут аукаться долгие годы, даже в случае нашей победы.

Началось все с того, что Владимир объявил себя регентом при Михаиле и инициировал в Сенате процедуру отрешения меня от прав наследования, поскольку в Питере уже никто не сомневался в том, что я не самозванец. Естественно, что с мотивировкой «за отцеубийство». Поскольку председатель Сената да и часть сенаторов уже пребывали к тому времени в Москве, необходимого кворума для принятия решения не было. Но это не остановило новоявленного регента.

Дальше началась настоящая свистопляска. Для начала Владимир приказал взять под стражу семьи тех моряков, что перебрались вместе с Чихачевым в Кронштадт. Здешний народ был непривычен к взятию заложников (нет, все-таки попаданец внутри великого князя сидит!), и семеновцы, которым и было поручено это грязное дело, взвились на дыбы. Два молодых поручика, выполнив приказ, вечером того же дня застрелились. А следующее утро гвардейцы, вместо осуществления арестов, встретили на плацу в ротных колоннах. И простояли так до обеда, не сдвинувшись ни на метр. Это был чуть ли не первый случай саботирования прямого приказа вышестоящего начальника.

Вот тогда Владимир, сообразив, что с семеновцами он каши не сварит, и издал свой гениальный указ. Он объявил, что любой армейский полк, который его поддержит, будет немедленно зачислен в гвардию. А в гвардии и оклад денежного содержания чуть ли не втрое выше армейского, да и нормы питания для рядовых не в пример… И армейцы дрогнули! Но Владимир на этом не остановился. Его следующий указ повторял гениальный ход большевиков: человек, называющий себя регентом, объявил об отмене выкупных платежей за землю. Мало того – земля тех, кто не поддерживал Владимира, объявлялась государственной собственностью и подлежала последующей раздаче тем, кто его поддержал! И солдаты, на девяносто девять процентов состоящие из крестьян, радостно приветствовали своего нового кумира.

Случилась парадоксальная ситуация – два гвардейских полка, Преображенский и Семеновский, основная опора регента, снялись с квартир и пешим маршем дернули в сторону Новгорода. А в Московском военном округе четыре армейских полка приняли сторону Владимира. И это невзирая на всю мою контрпропаганду! Перебив или арестовав своих командиров и часть офицеров, мятежные полки ушли в Питер. Догонять их я не стал. Мой личный опыт подсказывал мне, что такие части, лишенные командиров высшего, среднего и младшего звена, будут для «дяди Вовы» скорее обузой, чем поддержкой. Шестнадцать тысяч вооруженных человек без толкового управления и руководства – большой подарок для Питера!

Но на этом сюрпризы не закончились. Приехавший две недели назад Альбертыч доложил, что, согласно его данным, «дядя Вова» вовсю договаривается с англичанами. Предлагая им за военную помощь «полцарства» и «Кемску волость» в придачу. Вот ведь сволочь!!! Мы даже сначала не поверили, но Альбертыч уверил нас в своей правоте. И точно, как раз вчера питерские газеты вышли под заголовками: «Население столицы радостно приветствует союзные британские войска, прибывшие для борьбы с узурпатором». Вот так, твое императорское высочество, наследник цесаревич! В Питер прибыл первый эшелон экспедиционных войск: шесть пехотных полков (из которых четыре – гвардейские!) и две кавалерийские бригады. Но это не самое главное! Главное то, что в Балтике – чуть не половина британского флота! А большинство наших кораблей ушли под флагом генерал-адмирала на Дальний Восток. Мало того – в командовании флотом разброд и шатание. Еще бы – вроде бы враг на пороге и надо исполнять свой долг, но конкретного приказа никто не отдает, да к тому же семьи большинства флотских офицеров сидят в Петропавловской крепости.

Дернувшегося было наперехват англичанам «Петра Великого» только чистым случаем не утопили, но досталось старичку изрядно. Морячки Ее Величества объяснили стрельбу неспровоцированной агрессией со стороны русского броненосца, хотя тот всего лишь нес флажный сигнал: «вы идете навстречу опасности!» – англы перли на минные поля. Что происходит в Кронштадте, нам пока непонятно – информация оттуда крайне скудна. То поступает сообщение – там хозяйничают морячки «ее величества», форты разоружаются. То, напротив, гарнизон сидит в осаде, но сдаваться не собирается.

Честно говоря, я был очень удивлен столь демонстрационно-вызывающим поведением британцев – мне была непонятна мотивировка их действий, так как до этого на протяжении трех веков они исповедовали принцип баланса интересов в Европе и поддерживали слабого против сильного, лично впрягаясь только тогда, когда деваться было некуда. Так что и в нашем случае следовало ждать чего-то подобного.

Но Альбертыч объяснил, что в случае моей победы Россия сразу становится врагом Англии. Мои англофобские заявления были достаточно недвусмысленны. А в союзе с Германией Россия нарушает тот самый баланс, который британцы так долго поддерживают. В принципе, я не сомневался, что в случае войны наш союз уделает все остальные континентальные страны. И сухопутную армию Англии, если она решится высадиться. А если хорошенько вложиться во флот, то вполне можно сильно насолить бриттам и на море.

Но это в долговременной перспективе. А в ближайшем будущем мне было достаточно не вмешиваться, когда Германия начнет разделывать Францию – и снова лелеемый бриттами баланс под угрозой!

Так что англичане, поддерживая «дядю Вову», пошли ва-банк. Их устраивал любой другой правитель России, кроме меня.

Вчера в «Торгово-Промышленной газете» вышла сенсационная передовица. Прекрасным слогом в новой статье писалось о том, что с приходом к власти (не дай бог!) самозванца русской торговле и промышленности наступит полный песец! Якобы самозванец с потрохами продался немцам – открыто поддерживает дружбу с принцем Вильгельмом, а немецкая принцесса назвала его мужем, мгновенно забыв о погибшем цесаревиче. Тогда вполне естественно, что самозванец собирается отменить заградительные пошлины и открыть русский рынок для дешевых немецких товаров. Данный в газете четкий экономический анализ явственно показывал: в этом случае разорится две трети русских купцов и примерно половина промышленников. Удержит свои позиции только «исчадие ада» – Рукавишников, но не в силу эксклюзивности своей продукции, а, конечно же, только из-за близости к самозванцу. Несмотря на другую подпись, в стиле этого мерзкого пасквиля явно угадывалась рука того борзописца, что написал статью о лоббировании «самозванцем» Рукавишникова. Прочитав сей опус, я отказался от намерения использовать в дальнейшем этого журналиста. Мне его, гада, просто захотелось на месте убить – ведь только эта фальшивка обеспечит Владимиру поддержку как минимум половины русского купечества! И даже у тех из купцов, кто поумней и просчитал, что на такой шаг я никогда не пойду, невзирая на любую дружбу с немцами, наверняка крутилась в голове мыслишка: «А вдруг?..»

Так что тянуть с наступлением на Питер больше нельзя. Вот, коронуюсь, и – вперед!

Мой новый премьер-министр князь Долгоруков взял на себя обязанности министра двора и деятельно занялся подготовкой моей коронации. Несмотря на то что «питерские родственники» прибыть на коронацию, по понятным причинам, не смогут, а у Сереги Платова образовались собственные проблемы (англичане пытались «заарестовать» его эскадру в Сингапуре, но наш бравый адмирал умудрился показать им мать Кузьмы). Из Романовых на коронации будут присутствовать только Ксения и маменька Мария Федоровна. Но все равно Владимир Андреевич клянется и божится, что эти торжества затмят нашу с Татьяной свадьбу и «москвичи запомнят эту коронацию надолго, государь!». После этих слов у меня по спине пробежал неприятный холодок: Ходынку[56] москвичи тоже помнили долго! Но тут же успокаиваюсь: организацией массовых гуляний займется настоящий профессионал, а не педерастический Сергей Александрович, можно не волноваться…

Из иностранных правящих фамилий на коронацию смогли приехать только датские родственники, представители царствующих домов Германской империи и соседи из Швеции. Англичане не приехали – не дураки же они, в самом деле, предоставлять мне таких замечательных заложников? Австрийцы тоже не приехали. Вместо этого на наших границах наблюдается какая-то подозрительная концентрация войск Двуединой монархии. По крайней мере, именно об этом сообщил в секретной депеше командующий Киевским военным округом Михаил Иванович Драгомиров[57]. Согласно моему приказу, войска Киевского, Одесского и Варшавского военных округов приводятся в боевую готовность, а генерал Драгомиров назначен главнокомандующим войсками Юго-Западного направления.

Вилли не приехал по причине собственной коронации. Представлять Россию туда отправился дядя Павел-Григорий Романов. В гордом одиночестве. Зато он один стоит двух (шутка!).

Вильгельму сейчас не до глупостей – похоже, что начало его правления будет ознаменовано новой войной с Францией. По крайней мере в полученном от Вильгельма личном письме, если отбросить из него все славословия, теплые воспоминания и дружеские излияния, он просит гарантировать благожелательный нейтралитет России в случае возможного военного конфликта между Рейхом и Третьей республикой[58]. Вот так! Не больше и не меньше.

Прочитав это послание, я глубоко задумался. С одной стороны, разборка с Францией все равно неизбежна, так что можно бы и наплевать на любителей земноводных. С другой, согласно недавнему договору «перестраховки», немцы не разрешают нам разобраться с Двужо… пардон, с Двуединой Австро-Венгрией. Именно потому мы гарантировали неприкосновенность Франции. Не-ет, Вилли – прекрасный парень, но либо – честный обмен, либо – перетопчешься, братец!

Однако сейчас я не в состоянии что-либо требовать от Кайзера Германской империи. Согласитесь, сложно предъявлять требования, когда у тебя в стране вот-вот полыхнет гражданская война да вдобавок еще и интервенты резвятся! Поэтому я вызвал к себе Манасеина и Долгорукова, которые на следующий день представили мне текст ответного письма. Сперва, прочтя их труд, я ничего не понял, но потом… Мне помнится, у Айзека Азимова описывался компьютер, который умел переводить с «дипломатического» языка на общедоступный. Так вот, если бы у Вилли был такой компьютер, то после прогона данного документа (между прочим, на семи листах!) он получил бы на выходе… Девственно чистую бумагу! Вот, блин, высший пилотаж крючкотворства. На семи листах не сказать ровным счетом ничего! Асы, что и говорить…

Интерлюдия[59]

Лорд Валлентайн сидел в кабинете. Только что от него вышли командующий британским экспедиционным корпусом фельдмаршал Бингхэм[60], военный министр Ванновский и начальник Главного штаба Обручев[61]. Военные сообщали о ходе подготовки к отражению готовящегося наступления «цесаревича Николая». В районах Мги, Гатчины, Чудово, Тосно, Копорья возводятся полевые укрепления. Железнодорожное полотно Николаевской дороги заминировано на участках от Чудово до Любани и от Любани до Тосно. Вдоль дороги установлены замаскированные кинжальные батареи. Армейские и гвардейские части (те, что остались верными) выдвинуты на передовые рубежи. Британские полки готовы нанести контрудар.

Британский фельдмаршал, задержавшись после ухода русских генералов, приватно сообщил, что просьба «русского принца» им исполнена. Тайронский «черный» и восьмой шотландский королевский полки готовы занять позиции в тылу русских частей, дабы не допустить несанкционированного отступления. В помощь тайронцам и хайлендерам[62] выделены королевские уланы девятого полка. В другой ситуации лорд Валлентайн был бы весьма доволен проделанной работой, но…

Он с досадой хлопнул по стопке московских, немецких, шведских, греческих газет, лежащих перед ним на столе. Все они были посвящены описанию коронации матриканта. Надо отдать должное его наглости: он ловко провернул это дельце! «Несмотря на полное безветрие, флаги неожиданно развернулись и заполоскались под ликующие выкрики народа. Восторженные толпы выпрягли лошадей из кареты, в которой Государь-император с супругой следовали из собора, и несли самодержавную чету на руках до самого дворца…» «Молодая императрица лично раздавала подарки детям, а император продемонстрировал истинно отеческую любовь к своему народу, посетив убогих в приюте и узников в тюрьме». «Каждому прибывшему на коронацию, вне зависимости от сословия, были вручены памятные подарки». «Массовое гулянье на Ходынском поле вылилось в подлинную манифестацию, выражение всенародной любви к самодержцу. Поющие, танцующие толпы народа заполнили все пространство возле Петровского дворца и не расходились, пока император и императрица не вышли к своим верноподданным». «Разноцветные лампы освещали улицы вечернего города, сплетаясь в удивительные картины». «Бал открыла державная чета, за ними следовали Генрих Альберт Вильгельм Прусский с великой княгиней Ксенией Александровной, Фридрих Датский с супругой, Георг Кофский с Вильгельминой Шведской. Музыка сопровождалась удивительной сменой освещения, а зеркальные шары, подвешенные под потолком залы, вращались, разбрасывая зайчиков, создавая впечатление снежной вьюги». «Под грохот артиллерийского салюта император вышел к своим верным войскам. В едином порыве солдаты опустили винтовки, и самодержец прошествовал по ним, точно по лестнице, наверх. Стоя на плечах своих защитников, государь обратился к ним с коротким воззванием. Он просил солдат и офицеров помочь ему отомстить за погибшего от подлой руки отца и отстоять целостность державы против захватчиков-островитян».

Лорд Валлентайн поморщился. Тот или те, кто режиссировал и организовал это представление под названием «коронация», свое дело знали. Конечно, в его время можно было просто установить несколько психогенных излучателей, но и тогда применялись те же методы большой театральной постановки. Результаты были впечатляющими, но устроить такое без излучателей! Это поражало воображение.

В какой-то момент Валлентайн испытал что-то вроде уважения к матриканту и его команде. Конечно, нетрудно установить в нужном месте вентиляторы, заранее заготовить цветные лампы для иллюминации, обустроить цветомузыку. Нетрудно нанять и подготовить статистов, спланировать и разработать мероприятия. Нетрудно договориться с журналистами и писателями, оговорить темы статей. Но все вместе… Это был титанический труд, высочайший профессионализм.

Лорд Валлентайн задумчиво сидел, катая в пальцах окурок потухшей сигары. Казалось, все идет как положено, но некий червь сомнения исподволь точил его сердце. Все слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Вчера агентура из Кронштадта доложила, что трое мичманов и один лейтенант подали Чихачеву прошение об отставке. Нет, все-таки как удачно, что он заранее озаботился о вербовке морских офицеров в свои агенты-сторонники! В какой-то мере это сглаживало горький привкус от неудач с гвардией: абсолютно уверенный в верности гвардейских офицеров своему командующему, Валлентайн уже давно начал вербовку сторонников среди моряков и штатских чиновников. И вот теперь, хотя гвардия оказалась и не на высоте, моряки и штатские исправно служили своему новому господину. На вербовку пошли в основном механики и штурмана – «отверженные» в касте «водоплавающих», но нашлись люди и среди флотских офицеров. Матрикант сделал большую ошибку, поставив на генерал-адмирала! Гуляка, законченный алкоголик, у которого уже начала разрушаться психика, великий князь Алексей не пользовался популярностью среди своих подчиненных. И хотя ИД сумел подсказать ему несколько верных шагов, хотя Алексей Александрович (разумеется, не без влияния своего «племянника») бросил пить и стал внимательно заниматься морским делом, все равно моряки воспринимали его настороженно, с опаской, постоянно ожидая, что адмирал выкинет какой-нибудь невероятный фортель.

Так что на контакт с командующим гвардией они шли если не охотно (прежний Владимир Александрович тоже не был образцом трезвости и целомудрия!), то без каких-либо внутренних противоречий. Хотя, правды ради, надо отметить, что и сейчас в «агентах влияния» лорда Валлентайна были в основном представители береговой службы и интенданты-снабженцы, из коих первые были списаны на берег за различные прегрешения или непроходимую тупость, а вторые во все времена были первостатейным ворьем и потому искали покровительства где только возможно. Но в создавшейся ситуации это было на руку «регенту»: оказать сопротивление британским кораблям без участия механиков, штурманов и офицеров береговых служб, батарей и фортов для русского флота было затруднительно. Именно потому несколько английских броненосцев благополучно прошли фарватерами к Санкт-Петербургу, конвоируя транспорты экспедиционного корпуса. А теперь, когда Чихачев, наверняка получивший какие-то распоряжения от Алексея Александровича, отдал приказ о подготовке отражения британцев силами миноносцев ОВРа, морские офицеры подают в отставку. Почему? Да потому, что из Питера в Кронштадт шепнули (неофициально, разумеется, но вполне уверенно), что семьи командиров миноносцев, рискнувших исполнить приказ морского министра, будут подвергнуты публичной порке. Хорошо старшим офицерам – у них семьи в Кронштадте, да и у матросиков – тоже, а куда младшим офицерам деваться? Надо бы еще уточнить: может, есть сведения о массовых самоубийствах среди младших офицеров?..

Валлентайн откинулся в кресле. Чихачев практически обезврежен. А скоро у него появятся проблемы и с продовольствием. Если в Кронштадте рассчитывают на поставки продовольствия из Финляндии, то их ждет жестокое разочарование. Жаль, конечно, что генерал-губернатор Финляндии Гейден своими действиями не позволил исполниться его великокняжескому рескрипту о даровании Великому княжеству Финляндскому независимости, но и предпринять он тоже ничего не может: сидит в Гельсингфорсе, обложенный точно зверь финскими инсургентами, вооружение которых обеспечила Великобритания, и носу высунуть не может. Верные Гейдену (читай – матриканту) войска блокированы в крупных городах: Гельсингфорсе, Выборге, Тампере, Турку. Все, что удалось сделать этому самонадеянному старику, – так это выжечь несколько хуторов, расстрелять всех их обитателей и конфисковать все имевшиеся продукты. Но с каждым разом такие вылазки обходятся все дороже и дороже – в Финляндии нарастает сопротивление. Так что скоро и ему есть станет нечего. А в малых портах Ботнического залива русской власти и вовсе нет – там и русских-то уже нет – всех перетопили, перевешали. Недаром он последние четыре месяца прикармливал местных чиновников и депутатов из финского сейма!

С Кавказа тоже приходят утешительные новости. Генерал-губернатор, великий князь Михаил Николаевич и без его помощи постарался изрядно. Так постарался, что даже трусоватые по своей природе грузины уже готовы поднять восстание. Правительство британской короны обещает в самые сжатые сроки начать снабжать недовольных оружием через Турцию. Тогда можно не бояться, что ИД перебросит под Санкт-Петербург массы казаков – у них свои проблемы появятся. Правда, лорд Валлентайн не возлагал особых надежд на восстание кавказских народов. История никогда не была его сильной стороной, но результаты русско-грузинской войны 2027 года, когда через три дня после начала войны капитулировали последние грузинские солдаты и над Тифлисом вновь заполоскался российский триколор, он помнил еще из школьного курса. Результаты последнего кавказского мятежа 2042 года он помнил оттуда же. В течение недели русские войска депортировали с Кавказа в Сибирь более ста пятидесяти тысяч лиц, прямо или косвенно причастных к движению ваххабитов. После этого еще месяц ушел у русских на зачистку местности от остатков банд, и к началу XXII столетия в этих местах уже более полувека проживали казаки. Сильная рука (а в энергичности матриканта Валлентайн не сомневался) быстро давила кавказский сепаратизм. С исключительно тяжелыми для сепаратистов последствиями. Но сейчас, в условиях борьбы за власть, даже мелкие булавочные уколы способны склонить чашу весов в ту или иную сторону…

…Валлентайн с силой сдавил в пальцах окурок сигары. Что же все-таки идет не так?! Что?!!

– Ваше императорское высочество! Ваше императорское высочество!

Лорд Валлентайн вскочил. В кабинет ворвался адъютант. Бледный, с перекошенным лицом:

– Ваше императорское высочество! Только что доложили: взбунтовались Павловское и Николаевское юнкерские училища. К ним присоединились Михайловское военно-инженерное и Александровский кадетский корпус. Офицеры и преподаватели активно участвуют в мятеже. Поводом к мятежу послужили, – адъютант замялся, – послужили… э-э… арес… задержание семей военно-морских офицеров и некоторые… э-э… – снова тяжкая пауза, – эксцессы, происходившие при этом…

Валлентайн поморщился. Да, это действительно было очень неприятно: двое отставников-капитанов, седые, с наградами еще за Севастополь, пытались, с кортиками в руках, не допустить ареста своих соседей. Одному, кажется, солдаты выбили прикладом зубы (или сломали вставную челюсть?), другому – помяли ребра. Хотя дело обошлось без смертоубийств, происшедшее оставляло неприятный осадок. Адъютант тем временем продолжал:

– Юнкера и кадеты атаковали арсенал. Из Михайловского училища привезены две пушки. Майор Робертс из двенадцатого шотландского и полковник Юзефович из Рыбинского пехотного просят помощи. Если бунтовщикам удастся захватить арсенал, то Петропавловская крепость не удержится! Ваше величество…

– Капитан, я не стремлюсь к чужим титулам, – мягко остановил его лорд Валлентайн. – Я понял вас. Обеспечьте мне связь с Обручевым и Бингхэмом. Немедленно.

Он был почти спокоен. Вот и раскрылась загадка, что именно идет не так. Конечно, мятеж юнкеров – беспокойство, но куда меньшее, чем бесконечное ожидание беды…

* * *

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

БОЖИЕЙ МИЛОСТЬЮ,

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ

ВСЕРОССИЙСКИЙ,

Царь Польский, Великий князь Финляндский

и прочая, прочая, прочая

Объявляем всем НАШИМ верным подданным:

Смуты и волнения в столице и во многих местностях Империи НАШЕЙ великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце НАШЕ. Благо Российского ГОСУДАРЯ неразрывно с благом народным, и печаль народная ЕГО печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости Державы НАШЕЙ.

Великий обет Царского служения повелевает НАМ всеми силами разума и власти НАШЕЙ стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному исполнению лежащего на каждом долга, МЫ, для успешнейшего выполнения общих, преднамеченных НАМИ к умиротворению государственной жизни мер, повелеваем, что отныне:

Лица, уличенные в преступлениях против Родины НАШЕЙ, Российской Империи, и народа НАШЕГО, объявляются ВНЕ ЗАКОНА.

На них не распространяются права и защиты подданных Российской Империи, они лишаются права на любое имущество, их браки объявляются недействительными, их дети являются незаконнорожденными, не имеющими права на наследование.

Любое действие, совершенное подданными Российской Империи в отношении лиц, стоящих вне закона, их бывших семей и их бывшего имущества, не несет за собой НИКАКОЙ ответственности, ибо последним отказано в защите Государством и законами НАШИМИ.

К Измене Родине и Преступлениям против Народа повелеваем относить:

1. Шпионаж в пользу иностранного государства.

2. Подрывную деятельность против существующего строя и правопорядка.

3. Покушения и подготовку к покушениям на членов царствующего дома и должностных лиц, назначенных для исполнения государственной службы.

4. Действия, имеющие своей целью ослабить обороноспособность Российской Империи.

5. Действия, имеющие своей целью вызвать мятежи и волнения среди подданных Российской Империи.

6. Оказание поддержки заведомым преступникам, виновным в одном из преступлений, приведенных выше.

7. Уклонение от извещения местных или центральных властей о готовящемся или совершенном преступлении, указанном выше.

Так же повелеваем сим, что отныне, по расследованию преступлений, при открытии обстоятельств, позволяющих отнести расследуемое дело к Измене Родине и Преступлению против Народа, немедля дело передавать в Комитет Государственной Безопасности при Совете Министров Российской Империи.

Отдельный жандармский корпус подчиняется Комитету Государственной Безопасности и лично председателю КГБ с правами министра Российской Империи.

Дано в Москве, в день 17 Октября, лета от Рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят восьмого, Царствования же НАШЕГО в первое.

На подлинном, Собственною ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА рукою подписано

«Николай»

Рассказывает Владимир Политов

(Виталий Целебровский)[63]

Наша служба никогда никого не убивала…

Мы исполняли решение Военной Коллегии Верховного Суда СССР! Поэтому-то я и настоял, чтобы политическое решение в отношении Фигуранта было оформлено через Указ Государя Императора Всероссийского, который и есть Закон Российский…

…Тридцатиграммовая, в никелевой оболочке пуля со сверхзвуковой скоростью, то есть совершенно бесшумно, аккуратно врезалась точно в середину лба, чуть ниже линии волос. Голова жертвы словно взорвалась – фонтаном разлетелись обломки костей, куски мозга, какие-то ошметки… Женское тело дернулось, будто живое, но веревки все же удержали его в вертикальном положении.

– Цель сто первая, голова! – Стрелок-наблюдатель опустил стальградский бинокль и тут же, уже практически машинально, огляделся вокруг.

Хорошо все-таки Димка с этими ребятишками позанимался: вбил навыки на уровне инстинкта. Стрелок-истребитель выстрелил, значит, стрелку-наблюдателю надо немедленно оглянуться, оценить обстановку, если нужно – помочь сменить «лежку».

А и пора бы уже и сменить! Потому что три выстрела – это тот максимум, который можно сделать с одной огневой позиции.

Первый номер подхватил свою «Фузею»[64] и, не оглядываясь, ужом скользнул с огневого рубежа. Второй номер хозяйственно подобрал имущество (бинокль, дальномер с метровой базой, укладку с едой, питьем, аптечкой), аккуратно свернул коврики, взял на сгиб руки «Пищаль» и по-пластунски последовал за ним. Вот так и должна работать снайперская пара.

Как там в уставе сказано?

Использование снайперов парами позволяет:

– вести длительное и непрерывное наблюдение за полем боя;

– быстрее отыскивать цели;

– не опасаться внезапного нападения, так как снайпер-наблюдатель может своевременно предупредить снайпера-истребителя о грозящей ему опасности или сам уничтожить противника, появившегося внезапно;

– лучше наблюдать за результатами огня;

– лучше подготавливать огневую позицию;

– широко применять различные приемы маскировки и обмана противника;

– оказывать друг другу моральную поддержку.

Это все так и есть. И Димка, готовя своих дружинников к предстоящим классовым (шутка!) боям, прекрасно помнил этот устав. Причем по этой методике у него оказались обученными десять снайперских пар с «Пищалями» и аж пять пар дальнобойщиков! Крупнокалиберная «Фузея» прицельно била на полторы версты, а это давало нам в Питере более широкие возможности для устройства засад.

И тем не менее я устроил этим ребятам полноформатную проверку.

Проблема выбора исполнителей делилась на две составляющие.

Первая. Самая простая. Техническая.

При стрельбе на дальние расстояния выпущенная из нарезного оружия пуля движется по законам внутренней и внешней баллистики, сиречь науки о бросании тел.

Что такое баллистика внутренняя? Это наука о движении пули по каналу ствола… Смешно? Однако это только вершина айсберга… а такие отрасли науки, как пиростатика или пиродинамика, вам известны? А то, что система «пуля-ствол-пороховые газы» до момента пересечения донцем пули дульного среза является замкнутой, где работают законы сохранения импульса, энергии и момента, вы знаете? А то, что процесс расширения пороховых газов при горении метательного заряда является, главным образом, адиабатическим, вам, разумеется, понятно? Короче, высшая математика вперемешку с газодинамикой, термодинамикой и термохимией…

Ну, это относительно все просто… а вот баллистика внешняя!

Прежде всего отметим, что пуля летит в начале траектории на дозвуковой, потом на сверхзвуковой, а в редких случаях на гиперзвуковой скорости…

На нее влияет сопротивление воздуха, зависящее от его температуры, плотности, влажности, а также от скорости и направления ветра… Пуля приводит частицы воздуха в движение, раздвигает их, они скользят и трутся об оболочку пули – а сзади пули создается разрежение. На силу сопротивления воздуха влияет форма пули, ее масса, калибр, качество оболочки.

Пуля в полете вращается… кстати, и планета Земля – тоже… и поэтому необходимо делать поправку на деривацию[65]. Истекающие из ствола газы, перегретые до трех тысяч градусов, толкают, обтекают пулю и тоже приносят нестабильность в ее движение.

Силе сопротивления воздуха помогает сила земного тяготения и противостоит сила инерции, с которой пуля покинула ствол. Сила сопротивления пытается все время развернуть голову конической пули вверх и назад, а она должна лететь… Вперед? Отнюдь!

По баллистической траектории она должна лететь – сначала по восходящей, потом по нисходящей! При этом головная часть пули все время описывает окружности, а ее ось – конус вокруг касательной к траектории с вершиной в центре массы…

Забавно, да?

А ведь я еще дифференциальных уравнений ни одного пока что и не нарисовал!

Короче говоря: точность дальней стрельбы в техническом плане зависит от качества оружия, качества боеприпасов и личности стреляющего. Причем последний фактор является определяющим. Разумеется, стрелок дифуры на огневой позиции не решает, хотя… в мое время нормальный стрелок непременно имел при себе баллистический вычислитель и регулярно обновлял в нем «Метео-Средний»[66].

Но сейчас чего нет, того, извините, нет… но бекасы-то, бекасы, есть? Бекасы[67] – есть.

И охотники, «бекасники», влет стреляющие этих крохотных птичек, тоже есть. Снайперы, так их называют.

Так как же они стреляют без лазерных дальномеров и электронных баллистических вычислителей? Искусство, mon cheri. Высокое искусство…

Когда стрелок сливается со своим оружием, а потом растворяется в этом мире: становится солнцем, ветром, водой, травой… дышит колеблющим стебельки ветром и, посылая в полет часть самого себя, нажимает на спусковой крючок – меж двух медленных ударов сердца…

Ладно, значит можно найти талантливого человека и обучить его стрелять из винтовки. И он будет метко стрелять. Очень метко! По бумажным мишеням и консервным банкам…

Возникает второй аспект рассматриваемой нами проблемы выбора исполнителей. Более сложный. Психологический.

Среди моих друзей много людей невоенных, но тем не менее прошедших «горячие точки» бойцов. Серьезные, взрослые мужики, но, честно говоря, очень страшно наблюдать картину, когда после совместной рыбалки-бани-водки среди глухой ночи вдруг начинаются хриплые вопли, отчаянные позывные, матерные требования прикрыть вертушками, горячие мольбы забрать раненых. А людям просто снова снится война…

Мы, в СпН, старались готовить своих бойцов. Проводили занятия, в которых сначала объясняли, почему не стоит щадить врага.

Во-первых, враги там у себя дома и ориентируются соответственно и этим очень выигрывают, а мы там чужие. Поэтому мы уже в минусе…

Во-вторых, они с оружием знакомы с рождения и убивают тоже, еще будучи мальчишками: на наших пленных тренируются. А мы убивать только учимся… Поэтому любое минутное замешательство – убить или нет? – будет стоить жизни нам или нашим товарищам.

В-третьих, объясняли, что «духи» – это не люди, а звери и в плен к ним лучше не попадать… А в конце показывали документальные хроники, видеозаписи, изъятые у боевиков, где записаны пытки и казни наших офицеров и солдат. Насколько такая подготовка научна, не мне судить.

С одной стороны, все правильно. По-моему, лучше, если боец изначально все это видит и знает и в конце концов в нем пробуждаются злоба, обида и чувство святой мести, и есть вероятность, что в бою он не замешкается.

А настоящее мастерство воина-профессионала состоит действительно не столько в том, чтобы отлично стрелять и тактически грамотно перемещаться во время боя, но в том, что он умеет в нужные моменты отключать свой внутренний естественный механизм защиты – страх, а также жалость, сострадание, милосердие…

Попробуйте вот взять и перерезать живому человеку горло… нет, вот просто представьте себе это, в деталях… а это обычная работа профессионала, которую он должен делать спокойно, грамотно и без всяких эмоций. Равнодушно.

Но, с другой стороны, этим мы пробуждаем в человеке зверя… И как потом жить молодому парню, который приходит с войны в свой мирный дом? А там все по-прежнему? Сидят его дорогие родители, в куклы в своей песочнице играют…

Война, как и тюрьма, не учит никого и ничему. Весь этот оплаченный большой кровью, своей и чужой, драгоценный опыт, по сути своей негативный, в мирной жизни абсолютно неприменим. Отсюда – алкоголизм как минимум…

Куда гуманней бойца, как израненную бойцовскую собаку, просто после использования тут же пристрелить. Так будет лучше всем, и ему самому в первую очередь.

Но как же, как же все-таки готовят бойцов?

Первый вариант. Так задрочить бойца во время подготовки, что в реальном боестолкновении он работает на полном автомате, а реальная кровь ему только адреналина добавляет. Так готовили солдат в императорской армии Японии.

Второй вариант. Так «развести» солдат, что сам выезд на поле боя и происходящее в его рамках превращается для них в некоторое подобие увлекательной ролевой игры, вроде страйкбола: мол, это все понарошку, вот будет свисток, тогда все встанут и пойдут все вместе пить кока-колу. Солдаты, в конце концов, это те же доверчивые и глупые дети, только хер у них большой и автоматы железные… Так готовят солдат в Соединенных Штатах…

Наш путь иной. Особый… Русский солдат – солдат сознательный, он должен «знать свой маневр», знать, за что и против кого он сражается…

С этим у Димкиных дружинников все было в порядке – идеологическая накачка на уровне. Но все равно… людей надо было проверить.

Как? Хороший вопрос. Видел я где-то фотоотчет о тренировках армейских разведчиков где-то в Латинской Америке. Так они там при прохождении полосы препятствий поочередно наносят ножевые удары привязанной собаке, которая, конечно, при этом дико визжит, скулит и плачет. Собака, да… это, конечно, не наш метод. Но…

– Значит, так, внучек. Ты вроде в местном университете спонсор? – спросил я Димку.

– Есть такое дело. Состою в Попечительском Совете, товарищ Председателя… – недоумевающее ответил Димка.

– Медицинский факультет у них есть?

– Есть, и очень пристойный…

– А театр анатомический?

– И анатомичка есть, в прошлом году только отстроили, вместе с моргом-ледником в одном здании… Да на что тебе это?

– Кто сторожей нанимает на работу?

– Завкафедрой патологической анатомии…

– Ты его хорошо знаешь?

– Конечно, очень веселый и компанейский дядька![68]

– А может он своим сторожам устроить праздник с обильным возлиянием?

– Легко! А… зачем?! У них ведь и так – вечный ежедневный Хеллоуин…

– Трупы мне нужны.

– Какие?!

– А всякие. Мужские, женские, все равно… только чтобы посвежее…

Внучек внимательно посмотрел мне в лицо:

– Деда, ты шутишь?

– Нет.

– А…

– На мишени.

– Екарный бабай!!! – только и ответил мне мой чувствительный внук… хороший все-же он у меня мальчик, добрый. Людей, вишь ты, жалеет, даже мертвых. А я обязан прежде всего жалеть людей живых.

…Из присланных мне дружинников я сразу же отбраковал двоих. Сделал я это очень просто, с помощью незамысловатого, весьма древнего, но тем не менее эффективного теста.

Запоминайте, пригодится.

Рассадив перед собой полукругом на стульях претендентов для участия в программе, я распорядился поставить возле каждого из них по широкому, низкому лагуну… Предусмотрительность нелишняя.

Пообщавшись с ребятишками – кто откуда родом, да любят ли стрелять, да как у них с нервами («А чо ето такое?»), не боится ли кто из них крови, – я сообщил, что сейчас мы все будем играть в фельдшера.

– Так, родные мои. Вот перед вами на этом столике лежат такие красивенькие блестящие штучки. Называются они ланцеты. Острые? Ага. Смотрите и повторяйте…

Взяв в руку один из ланцетов, накрытых до начала опыта белоснежной стерильной марлей, я закатал повыше левый рукав… Потом взял ланцет, и осторожно провел по своему предплечью… Кожу опалило горячей волной. Закапала на пол кровь…

– А теперь мы берем вот эти иголочки, с шелковыми нитками, и образовавшуюся ранку сами себе зашиваем… вот так, стежочками, стежочками…

Крайний из дружинников, бородатый мужик самого зверского вида, с деревянным стуком рухнул на пол… Нет, в Красную Армию товарищ не годится… боится крови, причем своей. А я думал, что первым не выдержит субтильный паренек, похожий на белокурого ангелочка с немецкой открытки.

– Все зашили? Молодцом. Помогите товарищу выйти. Спасибо, вы нам не подошли… Продолжаем наши игры. Мышей, надеюсь, никто из вас не страшится?

– Да чо мы, бабы, чо ли, ча? – возмутился рыжий детинушка.

– Ну и правильно! Чего их, мелких, пугаться-то…

Из клетки, закрытой до поры до времени полотенцем, я, нашарив рукой, вынул белую лабораторную мышку. Поиграл с грызуном, показал ее ребятишкам… Поочередно они подходили к столу и тоже выбирали себе, кому какая приглянулась.

– А теперь, господа, делай как я!

Широко открыв свой рот, я засунул в него голову запищавшей мыши и медленно, медленно сжал зубы… мышь задергалась в моей руке и затихла. Выплюнув в лагун мышиную голову, я осторожно выдавил в рот из безвольно обмякшего тельца кровь, погонял ее во рту, горячую и соленую, а потом проглотил…

Вот, ставишь тазики на пол, поближе к испытуемым – а они все равно блюют мимо…

Кстати, слабым звеном оказался как раз рыжий детина…

Остальные с заданием более-менее справились. Правда, лица у них, измазанные свежей кровью, были еще те… Перекошенные малость.

…На самом деле мои тесты только начинались. Ну мы ведь не балетных танцоров учим? Я должен на двести процентов быть уверенным в том, что в нужный момент у исполнителя не сдадут нервы и он четко выполнит приказ.

В конце концов я отобрал четыре стрелковые пары и еще шестерых в обеспечение.

Справедливый вопрос: неужели мне не жаль Диминых дружинников? Ведь для проведения подобной акции спецслужбы всего мира традиционно подбирают исполнителей разовых, всем чужих. Сначала они Фигуранта исполнят, потом чистильщики исполнят их самих. А я бы, честно говоря, исполнил бы потом и чистильщиков. Тройная гарантия надежности… Именно так и обстояло бы в мирное время. Я ведь уже упоминал, что разные схемы разрабатывал? Так вот в тех схемах в качестве цели и покойный император фигурировал, и, прости господи, ныне здравствующий цесаревич… Нет, никакой личной злобы я к ним не испытывал, а к Олегу не испытываю до сих пор, но… Дело есть дело, и если он когда-нибудь пойдет поперек колеи, в смысле – начнет нарушать наши общие планы, то… ну, вы понимаете?

Однако сейчас случай особый – идет война. И великий князь Владимир – наш открытый враг!

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

Сегодня мы наконец выдвигаемся к Питеру. Утром я трогательно прощался с императрицей Татьяной – моей ненаглядной Мореттой, и завтра благодаря двум неугомонным кинохроникерам, Сергею Рукавишникову и Александру Ульянову, во всех кинотеатрах Москвы и Нижнего Новгорода появится ролик: «Императрица провожает мужа на войну».

Прошло три месяца со дня покушения и один месяц – со дня моей коронации. Все это время я отчаянно удерживал моих соратников от повторной попытки взять Санкт-Петербург лихим кавалерийским наскоком. Удержать удалось, но в основном благодаря двум факторам: значительным потерям, которые пятая кавалерийская дивизия понесла в августе при попытке лихого прорыва у Лихославля, и вмешательству Целебровского. Альбертыч вдрызг раскритиковал нашу идею договориться с узурпатором и предложил, дабы не губить понапрасну русские жизни, не мудрствуя лукаво, просто шлепнуть «дядю Вову». Благо, под маркой «Фузея» его внук производит мощные дальнобойные винтовки с отличной оптикой.

Политов-старший лично отобрал два десятка бойцов из состава снайперских команд Стальградской дружины и убыл в Питер. К нашему великому сожалению, Владимир Александрович был, видимо, неплохо осведомлен о наличии у нас дальнобойного оружия и крайне редко появлялся на открытых местах. Подготовка покушения сильно затянулась. Пришлось переходить к тактике организации множества засад на всех вероятных путях движения «дядюшки». В своих сообщениях Альбертыч заверял, что панихиду по Владимиру Александровичу можно будет заказывать, как только он окажется в зоне досягаемости хотя бы одного из этих снайперов. Но время… время…

Поэтому на военном совете было решено выступать, не дожидаясь результатов «террористической атаки».

За прошедшее время войска активно натаскивали обращению с новым оружием, которое Димыч гнал с конвейера во все возрастающих количествах. Теперь ударные полки, а это чуть больше двух дивизий, полностью вооружены магазинками и имеют четыре станкача в каждом батальоне и четыре ручника в каждой роте. Полки второй линии ходят с «Берданками», но пулеметные команды созданы и в них.

Отказ от немедленного штурма вовсе не означал отказ от активных действий. За прошедшее время наши войска, широко используя новейшие тактические приемы и невиданную боевую технику, отодвинули «линию фронта» к самому Питеру. В этих боях местного значения особенно отличился Димка и его подразделение. За успехи Димка был дважды награжден и трижды повышен в звании.

Пока мы готовились к решительному наступлению на Питер, во внешнем мире произошло много всего интересного. Во-первых, в Ирландии участились нападения на английских чиновников, а недавно был почти поголовно уничтожен небольшой гарнизон. Все террористические акции приписываются новообразованной организации – Ирландской республиканской армии, члены которой отлично вооружены и обучены. Мало того – в самой Метрополии множатся случаи саботажа и мелких диверсий на военных заводах. Н-да… ну, Дорофеич, ну, блин, дает! Я сильно недооценил «старую гвардию»! Всего за полгода создать боеспособный «партизанский отряд», засевший под теплым боком противника!

Во-вторых, не далее как сегодня за завтраком я прочитал в «Kreuzzeitung», что Ллойд в очередной раз за последние три месяца поднял ставки страхования судов, находящихся в Индийском океане. Что в свою очередь означает: Серега Платов жив, здоров и благополучен…

Когда два месяца тому назад русская эскадра, ведомая генерал-адмиралом Алексеем Александровичем, сиречь – Сергеем Платовым, вошла для бункеровки в Сингапурскую гавань, англичане вознамерились ее интернировать.

Мало того, условия сдачи были совсем позорными. Адмиралу предписывалось снять замки орудий (сиречь – разоружиться) и следовать обратно в Кронштадт под конвоем англичан. Как показало дальнейшее – они сильно погорячились.

Этот ультиматум был подкреплен направленными на транспорты с войсками стволами орудий фортов. В ответ на эту неслыханную наглость неистовый генерал-адмирал лично отправил к праотцам британского офицера и полдесятка солдат, явившихся за его шпагой. А затем высадил в порту десант с крейсеров и лейб-гусарский полк с транспортов, захватил батареи и казармы, попутно прихватив три миноносца и легкий крейсер HMF[69] «Аметист», на свою беду стоявшие в гавани.

Я так и представляю себе картинку маслом: окружившие Платова англичане кричат ему в мегафон:

– Война!.. Не объявлена!.. Сдавайтесь!.. Наши – в Питере!.. Да здравствует великий князь Владимир Александрович – самый великий князь во всем мире!

– Чего?! – орет в ответ Платов и приставляет мегафон к уху, чтобы лучше понять вопли этих уродов. – Повторите! Плохо слышу!

– Война!.. – доносится с английских кораблей. – …Объявлена!.. Наши… В Питере!..

– ЧЕГО?! – ревет разъяренный генерал-адмирал. – Вы у нас Питер захватили, самки собаки?! Ну, я вам дам! А ну-ка! Наверх вы, товарищи, все по местам!

Из всех щелей и даже раструбов вентиляторов на палубы вылезают сотни матросов. Они тихи и угрюмы.

– Ребята!!! – надсаживает глотку адмирал. – Эти уроды нашего царя грохнули! А в Сингапуре – вино и бабы!!! Если возьмем – город на три дня ваш! Сарынь, братцы, на кичку!!!

– Ур-р-р-р-р-ра-а-а-а-а!!! – Океанские просторы содрогаются от дружного рева моряков. В городе осыпается со стен штукатурка. Англичане медленно бледнеют. Занавес…

После захвата Сингапура он успел отправить несколько телеграмм. Большая их часть была шифровками в Морвед, но парочка этих эпистол, гласящих: «Какого … … … и какого … … …?! И вообще, что у вас там происходит?!», была доставлена мне в Кремль. Дальше связь прервалась, так как, скорее всего, англичане отрезали Сингапур от внешнего мира, но кое-какая информация все же поступала ко мне из зарубежных газет и сообщений нейтральных и дружественных дипломатов. Немцы сообщили, что Серега успешно отразил две попытки взять военно-морскую базу Сингапур штурмом, после чего устроил англичанам похохотать в прибрежных водах Индии. Прибывший месяц тому назад лейтенант связи, отправленный Серегой кружным путем через Филиппины и САСШ, сообщил, что эскадра в составе пяти крейсеров («Аметист» поднял Андреевский флаг и вступил в состав эскадры под именем «Маринеско». Хохмач, блин!) свирепствует на торговых путях Индийского океана, сдаваться не собирается и что генерал-адмирал ищет возможность установить надежную связь с Россией. Увы, в том регионе все телеграфные кабели принадлежат англичанам, так что связь – дело сложное. Я нехорошим словом помянул связистов вообще и британских в частности, но ничего, кроме как наградить лейтенанта Владимиром с мечами, сделать не смог. Из последующих сообщений выяснилось, что крейсера героического генерал-адмирала учинили набег на Коломбо, Калькутту, вроде бы еще Сидней и Бомбей, что Серега своей волей денонсировал «Декларацию по морскому праву» и объявил неограниченную крейсерскую войну. Англичане оказались в дурацком положении: высказывать свои претензии «дяде Вове» бесполезно, так как Сергей ему не подчиняется и игнорирует, а мне – бессмысленно и небезопасно: могу ведь и поддержать его идею…

В-третьих, Австро-Венгрия, кажется, раздумала воевать с нами. То ли Драгомиров своими действиями заставил Двуединую монархию задуматься о возможных последствиях, то ли из Берлина последовал грозный окрик: «Вы это чего?!» Шенбруннский старикашка[70] моментально сделал вид, что он ничего и вообще его не так поняли. Австрийцы отошли от границы и сидят теперь тише воды, ниже травы.

В России тоже много нового. «Дядя Вова», конечно, подгадил нам своим декретом об отмене выкупных платежей и увеличении крестьянских наделов… Еще как подгадил! Но, наверное, он здесь недавно и еще не очень хорошо разбирается в здешних нормах, условиях и правилах. Если бы «дядюшка» заранее разработал и провел массовую информационную кампанию по этому вопросу, положение могло бы стать угрожающим, но… Но он поторопился опубликовать свой декрет, и мне удалось пресечь его распространение за пределами Московской губернии. В основном. Кое-где все же полыхнули крестьянские бунты, загорелись помещичьи усадьбы, начались погромы конезаводов и ферм. Хотя эти выступления были быстро и жестоко подавлены, мне, во избежание продолжения этого всенародного безобразия, пришлось, к сожалению, и самому объявить об отказе от выкупных денег. А уж до кучи, стиснув зубы, чтоб не материться, произвести повышение окладов денежного содержания нижних чинов, унтер, обер и штаб-офицеров. К сожалению, так как казна, невзирая на все старания Вышнеградского, находится в весьма плачевном состоянии. Интересно, после замены его на Бунге, который поднабрался у Димона светлых идей в области экономики, дело пойдет лучше? Дай-то бог…

Дабы не останавливаться на достигнутом, я выдал на-гора еще и указ, объявляющий всех сторонников Владимира Александровича вне закона, а их имущество – выморочным в казну. Это здорово ударило по солдатикам, перешедшим на сторону регента, чью землю моментально переделили ушлые соседи-миряне, оставив их семьи без средств к существованию. Началась было даже волна ложных доносов с целью прихапать себе имущество зазевавшегося соседа, но тут я этих новоявленных «ежовцев» окоротил быстро. Власти на местах получили самые жесткие указания и теперь за ложный донос могут и плетьми погладить. В лучшем случае…

…Я частенько задумываюсь: а кто такой «Владимир Александрович»? Судя по поведению и поступкам – рупь за сто даю! – он не историк! Причем не историк до такой степени, что ориентируется в происходящем вокруг хуже меня. И вот если судить по поведению… Помнится, гости из будущего подтвердили, что военных конфликтов в их мире уже нет. Да и не похож наш бравый «дядя Вова» на военного. Что бы там о вояках ни говорили, как бы их «сапогами» ни называли, сколько бы над тупостью их ни потешались, одного у них не отнять – осторожные они. Когда на твоих плечах ответственность висит, будь-будь – поневоле станешь тупить и перестраховываться. Но кое-что военные умеют знатно. Был бы Владимир Александрович военным – сам бы полез отношения со мной выяснять. Раз не лезет, значит, – не военный.

Да простят мне, если кого обидел ненароком, логика у него – логика человека, облеченного нешуточной и почти неконтролируемой властью. Милицейско-полицейская логика. Чего стоит, например, его указ о предоставлении независимости Польше?! Ведь даже победи он – в стране такой ай-я-яй случится, что еще лет десять только эту кучу дерьма всей Европой разгребать будут. А указ о независимости Финляндии? Ну тут уж Гейден постарался: железной рукой пресек распространение опасной информации и пообещал, в случае чего, такое устроить, что финны как-то сразу ему поверили и пока не рыпаются. А декрет о праве наций на самоопределение? Ведь если разобраться, задача у него какая? Ну, Россию придавить. Ладно. Но вряд ли он задавался целью устроить вселенское безобразие на всем Евро-азиатском материке. А исполни он этот свой указ, что выйдет? На одной шестой части суши выйдет такой кипящий котел войн и смут, что бедную старушку Европу уже через полвека кондрат приобнимет. А там и до колоний дело дойдет. А уж когда в этом веселье Китай решит поучаствовать, так тут вообще – туши свет, сливай масло!..

…Передовые части уже выдвинулись в район Бологого, а из города к вокзалу стягиваются и стягиваются колонны мерно шагающих войск. Я наблюдаю это размеренное движение, невольно завороженный его жутковатым, механическим ритмом. Господи, ведь они идут умирать! Умирать за то, чтобы я стал царем! «Милостью переносного мнемотранслятора, мы, Император и Самодержец Всероссийский…» Черт возьми, вот же несправедливость: я хотел стать императором, чтобы с нашей стороны было меньше жертв во всех этих революциях, войнах, войнушках, перестройках, «локальных конфликтах»… И сейчас сам посылаю людей в бой, из которого, само собой, живыми выйдут не все. В голове возникает подленькая мыслишка: а ну как в этом бою погибнет тот, кто без моего вмешательства остался бы жив? Может, вот этот безусый парнишка – гренадер-первогодок? Или вон тот рослый измайловец в погонах унтера?..

…А-а-атставить!! Ты что, мать-перемать, расчувствовался, как гимназистка перед первым соитием?! Нормально все! Один погибнет – зато тысяча выживет! Они уже взрослые, а дети, которые в блокаду или в Поволжье от голода, которых в Бабьем яру?.. Все правильно, мужики всегда шли на смерть, чтобы бабы и детишки выживали!..

То, что я вижу, живо напоминает мне кадры кинохроники времен Великой Отечественной. Мерно покачиваются штыки, бойцы несут на плечах разобранные пулеметы, а уж когда рычащие колесные тракторы протаскивают укрытые брезентом МЛ-20 – сходство становится просто поразительным.

Общего сходства с хроникой времен Великой Отечественной добавляет еще и Димкин «братец» – «беспутный» Сергей Александрович Рукавишников. Он как-то не вписался в структуру семейного предприятия, некоторое время дергался, «искал себя», занимался самыми разнообразными вещами, от свиноводства до антрепренерства включительно, и в конце концов, совершенно неожиданно, ударился в журналистику. Причем не в какую-нибудь, а в самую продвинутую – кинодокументалистику! Димыч, жалея убогого, презентовал ему набор кинокамер и объективов, и теперь кинооператор Рукавишников вовсю стрекочет своими камерами, запечатлевая для потомства исторические события. Во-он он, как раз наводит на нас свой объектив. Ну, давай-давай, Эйзенштейн новоявленный…

Мимо проходят солдаты с баллонами за плечами. Огнеметчики – наше супероружие. Может быть, на поле боя они и не ахти что, но в городе… В городе это оружие пострашнее танка будет!

…Ну вот, проскакали кавалеристы, проехали броневики, пора и нам трогаться. Мой мобильный командный пункт стоит под парами. Мобильный КП – это всего-навсего поезд с несколькими салон-вагонами, переоборудованными в штабные, несколько вагонов для офицеров штаба и охраны и изюминка – вагон со здоровенным генератором и вагон – мобильная телеграфная и телефонная станция. При необходимости мы можем воспользоваться имеющимися линиями, а нет – протянем собственные, благо кабеля у нас на КП километров двести будет.

Для защиты у нас имеется презентованная Димычем шестиствольная картечница Гатлинга-Барановского в башенной установке. Башня установлена непосредственно на вагоне с генератором, ибо электричество при стрельбе расходуется немерено. Это родная сестра картечниц, что стоят на «Железняке». Только на тех, кроме элекропривода, все остальное «родное», включая обойменное питание и слабый бердановский патрон, а на этой от оригинального оружия остался только принцип. Мало того, что скорострельность увеличена аж до трех тысяч выстрелов в минуту, так ведь и питание переделано на ленточное, а запас патронов как бы не десять тысяч. И каких патронов! Мощнейших сейчас в мире «10,67 мм Ру»! В общем, страшная получилась штука! Димка даже «благородного» названия для этого суперпулемета еще не придумал – пока обходимся кличкой «сенокосилка». Обслуживает чудо-оружие расчет всего из двух человек. Димыч выделил из своей дружины лучших пулеметчиков, памятных нам по мартовскому «выступлению» в манеже Аничкова дворца и июньским «соревнованиям» по рукопашному бою, Демьяна Ермилова и Якова Кузнецова. Мало того – эти два бравых молодца отличились при августовском рейде и в последующих боях, так что теперь щеголяют погонами прапорщиков и Георгиевскими крестами.

Я прохаживаюсь вдоль поезда, а за мной неотлучно следуют Шелихов в алом чекмене лейб-конвойца и Махаев в своем стрелковом мундире, но с аксельбантами и вензелями флигель-адъютанта. Мои бравые тонтон-макуты держат руки на кобурах с пистолетами-пулеметами «Мушкетон», которые до боли напоминают «маузеры» времен Гражданской войны – той, страшной, которой, если все пойдет по плану, не будет и вовсе.

Я подхожу к очередному воинскому эшелону. Тут же передо мной вырастает начальник поезда, а за ним уже торопится, придерживая шашку, командир казачьей сотни, которая в этом эшелоне и следует. Шелихов и Махаев одновременно расстегивают колодки своих «Мушкетонов» и встают так, чтобы удобнее было и меня закрыть, и огонь открыть. Опасаться мне нечего, да и некого, по крайней мере – здесь и сейчас. Но Филя с Егором бдят. Правильно, так и надо: помни, товарищ, враг не дремлет…

Я вполуха выслушиваю рапорт офицеров, когда внезапно мое внимание привлекает песня, доносящаяся из ближайшего вагона. Под визгливый напев пары гармошек хор мужских голосов весело выводит:

Помнишь, как в степи гуляли, хэй, хэй, хэй!

Выбирал ты сам себе коней.

Твой последний конь, дьявол и огонь,

За тобой всегда готов был в бой.

Помнишь, как тебя любил он,

Гордо под тобой ходил он,

Как из рук твоих хлеб и соль он ел,

Был в бою так безнадежно смел.

Сказать, что я удивлен, – вообще ничего не сказать. Неведомые исполнители поют песню Газманова «Есаул», и поют, надо отметить, неплохо. Но от припева папироса медленно валится у меня изо рта:

Ах ты, конь, ты мой конь,

Что ж ты бросил меня?

Пристрелить не поднялась рука…

И не то чтобы конь пожалел мне патрон,

Просто нету руки у коня!

Вообще-то я уже попривык к странноватому репертуару строевых песен этого времени. Не далее как позавчера одна из сотен Атаманского полка продефилировала мимо меня по Кремлю, радостно горланя песню Дунаевского и Лебедева-Кумача «Герои Хасана». С некоторыми изменениями и дополнениями по тексту, согласно задачам текущего момента… А официальным маршем бронесил России считается «Гремя огнем…» Но вот это…

Как ты мог оставить друга,

Помнишь, как жестокой вьюгой

Кровью ран своих он тебя согрел,

Нес вперед и, раненный, хрипел.

Бились, бились волны за кормой,

Тихо таял берег твой родной,

И морской прибой, зарево огня

Отражал отважный глаз коня.

Оч-чень интересно! Это кто же постарался?..

– Егор, – мой голос сладок, как мед, и вкрадчив, как поступь тигра. – Не скажешь ли мне, братец: кто вот эту песню сочинил?

– Дык, Александр Михалыч, государь, – бодро рапортует Шелихов.

– Рукавишников?! Ты чего это плетешь, дружище?!

– Так точно, ваше величество, – вступается за друга Махаев, – господин Рукавишников. Мы эту песню еще весной услыхали, и дюже она нам понравилась, но слова мы тогда не запомнили, а вот после нам Ерема записал…

Великий сочинитель казачьих песен – купец первой гильдии Рукавишников! Зашибись! Особенно меня умиляет припев, доставшийся этому варианту песни из замечательной кавээновской пародии. В сочетании с исходным текстом пародийный припев производит незабываемый эффект…

– Ну хорошо, а казачки как эту песню узнали?

Егор, искренне не понимая, в чем он провинился, сообщает, что песню разучивали лейб-конвойцы, а тут родня нагрянула, вот и… Да нет, я не против. Слава Единому, что хоть не поют любимый «шЫдевр» Димыча «Нас не догонят…». Правда, Димыч исполняет сию балладу только сильно нагрузившись и к тому же заменяет предлог «не» известным русским словом из трех букв…

Я отправляюсь обратно к своему КП, а в спину мне несется:

А теперь он спутанный стоит,

Занесенный хлыст над ним дрожит,

Разорвать ремни не хватает сил,

Конь мундштук железный закусил.

Если б знать, что в будущем нас ждет,

Знать, куда табун коней несет,

Времени хлысты подгоняют нас,

Дали нам с конем последний шанс.

Ах ты, конь, ты мой конь,

Что ж ты бросил меня?

Пристрелить не поднялась рука…

И не то чтобы конь пожалел мне патрон,

Просто нету руки у коня!

…Наступление на Питер продолжается уже третий день. Наши передовые части сбили охранение и заслоны противника, и теперь мы наступаем тремя войсковыми группами. По последним данным, 116-й Малоярославский и 65-й Московский полки, подкрепленные двумя казачьими полками, сломили сопротивление остатков 4-й пехотной дивизии и вышли на окраины Тосно. Георг Корфский, возглавив бригаду из тех самых Орловского и Елецкого полков, в которых три месяца назад сменились командиры и некоторые офицеры, наголову разгромил 9-й Бенгальский и 6-й Шотландский полки, с ходу взял Боровичи, выкурив англичан из укрепленных домов огнеметами, форсировал Мсту и двинулся на Тихвин. Если и дальше все пойдет, как запланировали Куропаткин и Духовский, то мы вполне можем обойтись без привлечения к активным действиям бронепоезда и новейшей батареи «московских львов». Сохранить их, так сказать, нетронутыми для возможного тесного общения с флотом ее величества.

Сейчас мой командный пункт расположился в районе станции Ушаки, что в десяти верстах от Тосно. Связисты ежеминутно выдают новые сообщения от командующих группами генералов Алхазова[71] и Столетова[72]. Они сообщают, что наступающие части уперлись в заблаговременно подготовленную противником линию обороны. Только Алхазов под Гатчиной, а Столетов под Тосно.

– …Государь! Государь! Генерал Столетов на связи!

Судя по лицу связиста – положение не ахти. Я вхожу в вагон связи, бросаю привычное «Вольно» и беру телефонную трубку:

– У аппарата…

В трубке помехи. Но голос Николая Григорьевича слышится отчетливо:

– Ваше величество. После проведенной разведки боем мы четко установили – оборонительная линия «англичан» имеет глубокое эшелонирование и прикрыта тяжелой артиллерией. Наши броневики бессильны – противник учел опыт маневренных боев августа-сентября и прикрыл свои позиции глубокими рвами.

– Николай Григорьевич, а если обойти Тосно?

– Ну, во-первых, это практически невозможно – вокруг, на многие версты болотистая местность. Дорог мало. Пехота-то пройдет, а артиллерия нет. Да и как потом снабжаться, без железной-то дороги? И второе – оставлять в тылу такую мощную группировку, что держит сейчас оборону в Тосно, просто опасно! А для надежного блокирования у нас недостаточно войск.

Он еще что-то говорит, кажется, перечисляет какие-то номера частей, называет какие-то полки, но это уже все неважно. Важно то, что мы можем увязнуть в позиционных боях. А там и зима уже на носу. Конечно, потом мы подтянем полки из Киевского или Одесского военных округов, но сколько на это уйдет времени? Рискнуть Отдельным кавкорпусом, отправив его в дальний рейд по тылам противника? А чем потом успех развивать, а?..

– …Ваше величество, остается только одно – штурм! Дайте мне «Железняк» и батарею «Московских львов», и мы сровняем с землей укрепления «англичан»!

– …Государь, позвольте, – и жаркий шепот Димыча прямо в ухо: – Олегыч, ты только свистни, мы им быстро рыло начистим!

Димка, успевший за эти три месяца подняться из прапорщика-добровольца до капитана, флигель-адъютанта и натурального графа (титул пожалован ему на днях, «в ознаменование выдающихся заслуг перед государством и в связи с днем ангела»), вытанцовывает как пацан перед первым свиданием. Вот же душа неугомонная: воевать ему…

– Государь, – это уже Куропаткин, – я полагаю, что «Железняк» лучше соответствует данным обстоятельствам. Генерал Столетов сообщил, что пути целы и бронепоезд сможет беспрепятственно подойти к станции поближе, добавив к огню орудий огонь пулеметов. А за ним пойдет дивизион «Медведей».

Вроде бы все верно, вот только предчувствие у меня какое-то нехорошее…

– Граф! – Димыч вытягивается во фронт. – Приказываю вам: подойти к Тосно и огнем «Железняка» принудить к молчанию вражеские батареи. Связь лично со мной.

Я приобнимаю Димку и выдыхаю ему в ухо:

– Ты это, давай, в общем… Полки у меня еще есть, а ты – один. Береги себя, братишка…

Он смотрит на меня несколько удивленно: с чего вдруг командир так расчувствовался. Потом лихо козыряет и уносится к своему бронированному чудовищу. Я выхожу на площадку, закуриваю и смотрю ему вслед. Нет, ну что-то все равно гложет душу…

Интерлюдия

Его светлость 3-й граф Лукан, маршал Бингхэм возбужденно потер руки. Его гениальный замысел близился к осуществлению. Разведка доложила: бронированное чудище уползло от Uschaky, и теперь узурпатор остался практически без охраны. Его поезд охраняют только sotnya kazaks и взвод стрелков.

Жестом Бингхэм подозвал адъютанта:

– Конвей, передайте приказ бригаде Мэтьена: атаковать станцию Uschaky. Предварительно он должен разрушить пути направления на Moscow. Пленных не брать. Уничтожить всех, кто находится на станции. Да поможет им бог.

И уже когда гелиограф замигал, отсылая приказание, добавил:

– Британия ждет, что каждый из них выполнит свой долг…

…В зеркале гелиографа вспыхивал и гас солнечный блик. Безусый субалтерн переводил это мерцание на человеческий язык. Выслушав последнюю фразу о Британии и долге, генерал Мэтьен[73] хмыкнул и пробормотал что-то насчет напыщенных идиотов, которые наслаждаются праздным пустословием. Впрочем, это была обычная шотландская ворчливость: в душе он просто аплодировал замыслу командующего. Вчера, когда бригада по заранее проложенным через болота гатям прошла в глубокий тыл русских, он уже понял, что именно ему в этой войне достанется самая главная роль. Что из того, что операцию задумал Бингхэм? Героем станет тот, кто осуществил…

…Мэтьен отогнал видение русского царя, разваленного на части лихим сабельным ударом, и вызвал к себе полковых командиров и старших офицеров. После получасового совещания четвертая кавалерийская бригада начала движение. Впереди были слава, ордена, почести и, главное, – невероятное, упоительное чувство победы…

Рассказывает Егор Шелихов

Когда «Железняк» ушел, государь вышел из вагона и давай вдоль поезда вышагивать. До паровика дойдет, постоит и назад, до самого последнего вагона. Там тоже постоит и обратно. Так и бродит туда-сюда. Да еще дымит без остановки. Одну папироску докурит, глядь – уже другую зажигат. Мы-то с Филей, ясно дело, рядышком. Так и мотаемся. Государь-батюшка молчит, только и сказал, чтобы казаки да стрелки, что вдоль поезда стоят, честь ему каждый раз не отдавали да во фрунт не тянулись. А сам все шагает да шагает.

Мне Махаев говорит, мол, вот как батюшка наш за своего дружка задушевного, Ляксандру Михалыча переживат. Будто сам не вижу. А вот только чего переживат – понять не могу. Я ж «Железняка» изнутри не один раз видал, броню его руками щупал. Так ведь ее не то что пуля – граната не вдруг возьмет. Чего ж переживать?

Один из моих государю телеграмму вынес от Рукавишникова. Прочитал батюшка наш телеграмму, бросил и за новую папиросу. Я незаметно, носком сапога поддел ленту, прочитал. «Прибыл тчк веду бой». Ну, ясно. Сейчас Ляксандра Михалыч англичанишкам покажет, почем фунт лиха. Чего ж переживать?

Государь вроде как поуспокоился. Шагает уже не быстро, а так, вроде прогуливается. Шагов пять-шесть пройдет, остановится, постоит и опять пойдет. До конца поезда дошел – велел себе бокал цимлянского вынести. Добро, коли успокоился, а то ведь за последние три дня аж с лица спал. Ни разу толком пообедать не изволил. Вот сейчас ему доложат, что «Железняк» на Питер пошел, вот тогда… Да вона, всадники показались, должно с донесениями торопятся…

…Богородица-заступница! Не наши это, не наши! Как же это, как же пропустили-то англичашек к самому государеву поезду?!

У нас труба тревогу затрубила. Выкатились из поезда все наши – и стрелки, и атаманцы. Я своими разом командую, Филя – своими. Мои два «Единорога» из поезда вытащили, махаевские тоже. Вдруг смотрю – государь наш у кого-то «Бердыш» забрал, примеривается сам стрелять. Нет, он из «Бердыша» палит – не многие так умеют. «Бердыш» государю боле всего по душе. Он его на свой лад «ручником» именует. А все ж не порядок, чтоб сам царь-батюшка в бой шел…

– Государь, – говорю, – уходите отсюда. Мы их задержим, а вы уходите. Сейчас паровик тронется, и от англичан вас увезет…

А государь в ответ усмехается: не дури, мол, Егорка, некуда уезжать. Англичане, чай, не глупее тебя: должно, путь уж разобрали.

Я ему: тогда, мол, на коней и уходи, государь. А он только что не хохотать: да ты что, братишка, удумал? Это я, значит, во чистом поле один поскачу? Чтоб наверняка убили? А потом похлопал меня по плечу и спрашивает: а чего это ты, Егор, переполошился? Сколько, говорит, у нас здесь пулеметов?

Тут только до меня и дошло: нас хоть и немного, всего с полсотни, но в поезде-то четыре «Единорога» да «Бердышей», почитай, десятка три. Плюс «сенокосилка». Как она стреляет, я пока не видел, но государь говорил, что запросто десяток пулеметов может заменить. А англичан тех сколько? Ну пусть сотен восемь наберется… Государь уже командует: два «Единорога» – у паровика, два – у хвостового вагона. Всем остальным залечь под вагонами. Патроны не беречь, но стрелять не раньше, чем на триста шагов подойдут. Огонь, говорит, по моей команде.

Тут мои лейб-конвойцы и Филины стрелки махом кинулись выполнять, а мы, стало быть, рядом с государем залегли, за колесами укрылись. Рядом наши связисты да генералы с прочими офицерами лежат, у паровика – бригада паровозная.

Ждать-то недолго пришлось. Англичане враз развернулись да лавой на нас и пошли. Ежели бы, наприклад, со стороны смотреть – красивше ничего не сыскать, когда конные, да лавой. Горны у них трубят, пики перед себя опустили, у гусаров доломаны развеваются… Красиво, кабы не на нас шли. А так… вот ужо шагов пятьсот до нас осталось, а вот и четыреста… вот ужо не боле трех сотен будет… Матушка-заступница, оборони, спаси государя!

Интерлюдия

Генерал Мэтьен подавил в себе мальчишеское желание пойти в атаку в первых рядах. Но остаться в тылу – нет, это уже было выше его сил! Поэтому он принял компромиссное решение: первым в атаку устремился 6-й уланский, а Мэтьен скакал впереди 10-го гусарского. Но гусары не желали быть вторыми и, нещадно шпоря коней, догоняли и обгоняли улан. Мэтьен видел, как вдоль поезда мечутся фигурки в мундирах дикарского покроя, они что-то тащили, суетились, но тщетно, тщетно! До поезда оставалось уже не более двух с половиной сотен шагов…

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

Когда кавалерия приблизилась метров на триста, предбоевой мандраж у меня прошел. Впрочем, как и всегда. Я отчаянно, панически, до судорог и колик в животе, боюсь драки, но в последние мгновения страх куда-то уходит, и бой я уже начинаю с холодной головой. Британцы начали атаку правильным развернутым строем, но к середине дистанции услужливо сбились в кучу, явив собой замечательную цель. Вот до чего доводит соперничество! Каждый из этой шайки мечтает лично полоснуть меня клинком. А что я им сделал? Понятия не имею. Однако хватит разглагольствовать, дистанция – двести метров, пора.

Я поудобнее перехватил свой РПК (что бы там Димыч ни говорил, а его «Бердыш» – РПК в чистом виде!), примерился, поймал в прицел особо нахального улана:

– Огонь!

Если вам не доводилось слышать, как одновременно рявкают четыре десятка пулеметов, причем четыре из них – крупняки, вы многое потеряли. Сильнее этого – только жуткий рев чудовищной Димкиной «сенокосилки». Я не садист, и кровью особо не наслаждаюсь, но это! Семьсот бравых кавалеристов, которые мгновение назад уже чувствовали, как под их клинками разваливается на части мое туловище, теперь превратились в одуревшую от ужаса мешанину еще живых и уже отправившихся в гости к создателю. По полю словно прошлись косой. Метафора, конечно, банальная, но другой просто не подобрать. Кавалеристы валятся как колосья. Крупнокалиберные пули рвут конские и людские тела на части, точные очереди ручников выцеливают пытающихся выбраться из этого ада. Лошади уже не ржут, а точно воют в предсмертной тоске.

Неожиданно боковым зрением я зацепляюсь за что-то непонятное, «неправильное». Оторвавшись от прицела, скашиваю глаза… Богоматерь Казанская! Из-под вагона, выставив над рельсами вместо оружия свою механическую шестнадцатимиллиметровую камеру «Зоркий» (производства завода «Братьев Рукавишниковых»!), ведет документальную съемку «героический фронтовой кинооператор» Сергей свет Рукавишников! Да уж… Вот тебе и «с «Лейкой» и блокнотом, а то и с пулеметом»! Вот он переводит объектив с панорамы уничтожения на линию стрельбы, стараясь захватить широкий план обороняющихся лейб-конвойцев и стрелков. Молодчик!..

…Верховых уже нет. Пора бы, кстати, и кончать бойню: нам вполне могут пригодиться живые пленные.

Я кричу, срывая голос, пытаясь прекратить огонь. Ну да, щаз! С тем же успехом я мог бы попробовать переорать рев движков реактивного истребителя. Приходится передать команду по цепочке.

Смолкает последний «Единорог», и наступает удивительная, звенящая тишина. Слышно, как где-то вдалеке возмущенно орет обиженная ворона, как осыпаются потревоженные камушки балласта по насыпи, как дышат мои соратники. Я поднимаюсь на ноги. Вот и исторический кадр для нашего фронтового оператора: император всея Руси стоит, опираясь на пулемет. Ни дать ни взять – государь-победитель!

Рядом поднимаются мои соратники. Отряхиваются, оглядывают поле боя. Да какого боя – уничтожения. Тут и там видны только отдельные шевеления. Причем видно, что шевелятся в основном лошади, более живучие, чем люди. Вот так! Стрельба велась менее минуты – я даже один магазин своего «Бердыша» добить не успел. А двух кавалерийских полков – как не бывало! Как там у классика: при тысяче стволов на километр фронта, о потерях противника не докладывают![74]

Внезапно Куропаткин выхватывает саблю, взметывает клинок в небо:

– Ур-ра-а-а!

Клич подхватывают все. Атаманцы и офицеры потрясают клинками, стрелки палят в воздух из винтовок. Рядом со мной Шелихов командует что-то неразборчивое… э-эх! Черт возьми, ну зачем, зачем вы, охламоны, меня на плечи подняли?! Ну ладно, ладно, восхищайтесь! Вот еще минутку и – достаточно. Хватит, я сказал!

Меня осторожно спускают на землю. Оказавшись на твердой поверхности, я приказываю отыскать живых пленных и доставить ко мне. Минут через десять лейб-конвойцы приволакивают белого от потрясения лейтенанта, парочку уланов и одного трясущегося гусарского субалтерна. Остальные пленные, числом около трех десятков, безучастно сидят под конвоем пары стрелков.

– Ну-с, господа британцы, как вам прием на русской земле?

Лейтенант нервно облизывает губы. Субалтерна бьет крупная дрожь.

– Не слышу ответа. Впрочем, он мне и не нужен. А вот, кстати, господа офицеры, я не ошибаюсь: Теннисон[75] еще жив?

Лейтенант облизывается и кивает. Субалтерн трясет головой, точно взбесившаяся лошадь.

– Благодарю вас, господа. Убрать, – это уже к казакам. Взглядом нахожу Глазенапа, – вот что, ротмистр…

За спиной грохают выстрелы. Резко оборачиваюсь. Англичане оседают на насыпь с дырками в головах.

– Егорушка! – сладким, как мед, голосом, ласково говорю я. – Убрать – это значит увести с глаз моих, а не пристрелить!

Егор виновато хлопает глазами. Так-с, ну ладно. Придется и остальных…

– Махаев, Шелихов! – Оба моих «верных» кидаются ко мне, точно псы, которым свистнул хозяин. – Вот что, ребятишечки, раз уж так склалось – разберитесь-ка и с остальными альбионцами…

Секунду-другую парни соображают: должны ли они сами перебить пленных или все-таки можно перепоручить это действо своим подчиненным? Наконец, придя к заключению, что их личное участие не является обязательным условием выполнения приказа, они быстро отправляются отдавать команды. Через секунду англичан гонят в поле, туда, где трое стрелков деловито устанавливают принесенный пулемет.

Я собираюсь вновь вернуться к Глазенапу, но вдруг замечаю побледневшего Куропаткина, который смотрит на все происходящее расширенными глазами. Это что у нас тут такое?

– Господин полковник! – От звука моего голоса он вздрагивает, как от удара. – Что случилось?

Он с усилием отрывает взгляд от происходящего, собирается с духом и выпаливает:

– Ваше величество, но это же пленные! Разве можно?..

Ах, вон в чем дело! Мягкотелый и беззубый XIX век! Ну-ну… Нужен урок. Горький, но необходимый…

– Полковник Куропаткин!

Рефлексы – великое дело! Он немедленно вытягивается в струнку:

– Я, ваше величество!

– Доложите мне: с каким государством Россия сейчас находится в состоянии войны?

Он задумывается, но через мгновение выпаливает:

– Официально – ни с каким. Реальное же положение вещей тако…

– Достаточно! Если мы сейчас ни с кем не воюем, откуда у нас военнопленные?

Куропаткин опять задумывается. Пауза затягивается. Придется ему помочь…

– Алексей Николаевич, а как называются люди, с оружием в руках борющиеся против существующего порядка? Например, не признающие законов Российской империи?

Это ему понятно. Он светлеет лицом:

– Бандиты, ваше величество!

– Как должно поступать с бандитами в условиях введенного военного положения?

– Казнить на месте, ваше величество!

Ну вот, а теперь самое главное:

– Раз так, Алексей Николаевич, то будьте любезны, помогите казака…

Ах, черт! Перебивая меня на полуслове, гремит пулеметная очередь. Но Куропаткин вроде бы понял. По крайней мере, незаметно, чтобы он облегченно переводил дух.

Все время разговора мои уши терзает назойливый звук. Я оглядываюсь… Млять! Беспокойный Димкин «братец» вовсю стрекочет своей камерой. Так, я не понял: он что, всю эту сцену расправы с захваченными британцами заснял?!

– Господин Рукавишников!

Он опускает камеру и подбегает ко мне:

– Ваше величество, ваше величество! Какие кадры! Это же первая в истории батальная лента! Ах, вы не понимаете…

В его глазах сияет чистый, ничем не замутненный восторг. Творческая интеллигенция, мать ее… Как же, герой! Заснял избиение несчастных кавалеристов, потом так же спокойно заснял сцену расстрела пленных, и ведь ничего в груди не ворохнулось!.. Обалдеть…

– Дайте сюда вашу камеру!

Он чувствует какой-то подвох и вцепляется в аппарат, как мать в младенца:

– Зачем, ваше величество?..

– Пленку засветить.

– Как?! – Рукавишников бледнеет, губы начинают мелко дрожать. – Зачем?!

– Послушайте, ну вы хоть понимаете, что именно вы засняли? Ведь это же… – вот, блин! Куропаткин рядом! И весь превратился в слух… – В общем, так. Военную кинохронику – мне на проверку! Я буду вашим цензором![76]

Непутевый Рукавишников приятно пунцовеет от такого сравнения. А что: Пушкин – «солнце русской поэзии», а этот, может, станет «солнцем русского кинематографа»? Свободное дело…

Ладно, теперь с Глазенапом:

– Ротмистр! Организуйте-ка отправку телеграммы в Лондон, господину Альфреду Теннисону. Текст: «Альфреду Теннисону, поэту. Только что я уничтожил два ваших кавалерийских полка. Жду новой поэмы «Атака легкой кавалерии-2». В самое ближайшее время постараюсь предоставить сюжеты для написания поэм «Атака легкой кавалерии-3 и 4». Заранее приношу извинения за возможные расхождения в родах войск. Ценящий Ваш литературный талант, император Николай».

Рассказывает Дмитрий Политов

(Александр Рукавишников)

После того памятного боя под Лихославлем государь-император принял решение присвоить моей бронероте особый статус. Чтобы всякие там Волосюки и присные нас ненароком своим «умелым» командованием не угробили.

Посовещавшись с Куропаткиным и Духовским, Олегыч подписал указ о формировании лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского полка. Ядром полка должна была стать моя дружина. По штату нам полагалось иметь бронедивизион – шестнадцать штурмовых бронемашин «Медведь», восемь кавалерийских эскадронов, гаубичную и пушечную батареи. Впрочем, штаты полка подверглись изменению практически сразу – в состав был временно включен «Железняк», а мои гаубицы МЛ-20, напротив, были у меня отняты и составили нечто вроде РГК[77]. Да и ШБМ у нас оставалось всего две – хорошо хоть, что из Стальграда довольно быстро прислали еще четыре штуки.

Зато кавалерией меня обеспечили по полной программе. Правда, мне была нужна «ездящая пехота», а дали казаков. Хорошо хоть, что я оговорил себе право лично отобрать людей. Отобрал всего три сотни. В основном пластунов.

Вот и вышел у меня не полк, а, скорее, усиленный батальон. Зато я по своему текущему званию не слишком нагло мозолил глаза «военным фундаменталистам». Были в окружении императора такие… твердолобые. Которые стеной вставали против внедрения новшеств. А уж как они встретили назначение на должность командира полка какого-то свежеиспеченного подпоручика, вчерашнего прапорщика, позавчерашнего шпака… Однако у нашего государя-батюшки Олегыча особо не забалуешь: поскрипели твердолобые, пошушукались по углам, но открыто никто выступить не посмел.

Но и с такими небольшими силами мы, используя неожиданные тактические приемы и боевую технику, за пару месяцев отодвинули «линию фронта» аж до самого Питера! Собственно, линии фронта, как таковой, не было. Ну не хватало у «англичан» силенок, чтобы выстроить достаточно протяженную оборону – максимум на десять-пятнадцать километров. Все боевые действия велись в непосредственной близости от Николаевской железной дороги. Вот это и позволяло нам раз за разом обходить куцую линию обороны и обрушивать на противника удар с тыла. Обычно хватало пары эскадронов, подкрепленных четверкой «Медведей», да залпа «Железняка», чтобы «англичане» начинали отступать, постепенно переходя в паническое бегство, бросая артиллерию и амуницию. Потери противника исчислялись тысячами – хорошо хоть, что 99 процентов потерь приходилось на пленных. Такая, с позволения сказать, «война» принесла мне определенные дивиденды – после особенно удачных «сражений», сопровождавшихся большим количеством пленных и захваченных орудий, Олегыч не забывал повышать мой статус в глазах военного сословия, присваивая на совершенно законных основаниях (за геройство!) ордена и внеочередные звания. Так я стал, в конце концов, капитаном и кавалером орденов Святого Георгия 4-й степени и Святого Владимира 4-й степени с мечами.

Впрочем, я понимал, что это только мне кажется – слишком легко нам даются победы. С точки зрения современников, все наши бои выглядят вполне серьезно. А, самое главное, люди в этих боях гибнут вполне реально!

Финалом усилий моего друга по повышению моего авторитета стало пожалование мне титула графа. Причем в формулировке именного указа было отмечено: «В ознаменование выдающихся заслуг перед Государством и в связи с днем ангела». Вот так, из грязи в князи! На мой робкий вопрос: «А на хрена?» – Олегыч веско ответил, что может назначить меня хоть генералом, но даже довольно прогрессивные Столетов, Алхазов, Куропаткин и Духовский все равно будут относиться ко мне… пренебрежительно. Черная кость, она и есть черная кость. Пусть даже генеральское звание вполне объективно станет наградой за мои реальные заслуги. А вот титул ставит меня с ними на одну доску. Теперь я вполне могу на равных (почти на равных) участвовать в заседаниях Военного Совета. И генералы хотя бы начнут прислушиваться к моим словам и рекомендациям по использованию боевой техники.

Чехарда «маневренной войны» постепенно довела нас, в конце концов, до города Тосно, где мы и встали, упершись лбом в хорошо подготовленную линию обороны. Здесь меня и застало начавшееся всеобщее наступление верных Николаю войск. На линии соприкосновения мой полк заменили пехотой Столетова. Выведя своих людей в резерв, я принял небольшое пополнение – еще четыре ШБМ «Медведь» и две сотни пластунов.

Нашим сведениям о противнике Столетов не то чтобы не поверил, но… решил проверить. После проведенной разведки боем командующий Центральной группой войск убедился, что с наскоку Тосно не взять и без моей помощи не обойтись. Ну что же – это давало мне лишний повод доказать преимущество брони и маневра над старыми и косными тактическими схемами. Поэтому приказ «выдвинуться к Тосно и принудить к молчанию вражеские батареи» я воспринял с энтузиазмом.

Железнодорожная ветка действительно была цела и два раза проверена нашей инженерной разведкой. Расположение батарей противника и ориентиры для стрельбы изучены. Осталось только прийти и победить…

…Мы вляпались в ловушку всеми колесами…

На этот раз минные закладки под ж/д полотном были сделаны очень хитро и остались необнаруженными вплоть до самого момента подрыва. И подловили нас на широкой нейтральной полосе. В трех километрах от позиций наших войск.

Первая мина рванула непосредственно под составом – аккурат под вторым паровозом. Шедшие за ним вагоны сошли с рельсов и только чудом не опрокинулись. Пропахав ими около пятисот метров, «Железняк» остановился.

Тут же стало понятно – ждали именно нас – бронепоезд подвергся артиллерийскому обстрелу из засады. По счастью, противник не стал ставить в засаду тяжелые орудия – их довольно трудно замаскировать. Решили, что нам хватит десятка полевушек. Настоящей толщины брони англичане не знали – мощный и неожиданный обстрел не нанес «Железняку» фатальных повреждений – обошлось без пробитий. Но тем не менее потери были довольно внушительными – нам почти напрочь вынесли пулеметы подбойного борта и оба башенных «гатлинга». Количество убитых и раненых превысило пять десятков.

Я скомандовал покинуть и отцепить сошедшие с рельсов вагоны. Почему не сработал открывающий механизм автосцепки, было непонятно, но времени на выяснение не было. Под огнем противника мои бойцы с помощью ломов, кувалд и чьей-то, ведущей разгульный образ жизни, матери отцепили задние вагоны и второй паровоз.

«Железняк» дернулся вперед, но тут рванула вторая мина – прямо под передней контрольной платформой. Скорость мы набрать еще не успели, поэтому бронепоезд с рельсов не сошел, только головная платформа. Но положение я оценил как критическое. Рано или поздно, но неподвижную мишень, в которую мы превратились, разнесут артиллерией. Или подкрадутся и взорвут динамитом. Или пустят нам в лоб паровоз-брандер. Мелькнула мысль объявить эвакуацию, но как бросить тяжелое вооружение и приборы? Предварительно их уничтожить? Существующие в единичных экземплярах 120-мм орудия и ПУАО? Ну нет… Надо продержаться до подхода помощи.

Я быстро нацарапал в блокноте: «Попали в засаду. Потеряли ход. Подвергаемся обстрелу. Выручайте!» Подозвав двух бойцов, вручил им записку и велел любой ценой добраться до наших. А сам начал организовывать оборону из подручных средств. Сняв несколько «Единорогов» с неповрежденного борта, мы поставили их на треноги и разместили под вагонами. Вражеские батареи лупили по нам практически в упор – с расстояния в километр. Но тот же километр – оптимальная дистанция стрельбы для станкачей. И где-то минут через десять наши пулеметчики заставили замолчать орудия мятежников. Одной проблемой стало меньше.

Но тут нас начали обкладывать пехотой, причем по всем правилам осады – с обеих сторон. Заняв круговую оборону, мы в течение часа отбили две атаки. Впрочем, атаки довольно вялые. Но вскоре к противнику подошло подкрепление, и он сразу активизировался.

Теперь против нас действовали настоящие англичане, а не поддерживающие узурпатора русские. Не прошло и нескольких минут, как «красные мундиры» пошли в атаку. Да так лихо! Компактными группами англичане быстро продвигались вдоль полотна дороги. Одновременно с двух сторон. И если со стороны головной части «Железняка» мы еще смогли хоть как-то противостоять, развернув под покореженной взрывом головной платформой группу из пяти человек с «Бердышами», то со стороны «отрубленного» хвоста пришлось хуже.

Англичане довольно легко достигли находившихся в двухстах метрах от нас сошедших с рельсов задних платформ. Укрепившись там, противник постепенно подтянул к своему импровизированному укрытию полноценную роту и массировал ружейный огонь. Моим бойцам, защищавшим хвост бронепоезда, пришлось очень несладко. Один за другим были выбиты два расчета «Единорогов». Под прикрытием двух сотен стволов отдельные английские смельчаки подкрадывались почти вплотную к «Железняку» и кидали в нас ручные бомбочки. Бомбочки явно были начинены черным порохом и никаких повреждений бронепоезду нанести не могли. Но лежавшим под вагонами защитникам постепенно приходилось все дальше и дальше отползать от хвостовой площадки. Это было чревато скорым выходом противника в мертвую зону. А там и до динамитных шашек может дойти…

Надо было срочно придумать какой-нибудь оригинальный ход, чтобы выманить англичан из укрытия. Мимоходом пожалев, что отдал императору своих лучших пулеметчиков Яшку и Демьяна, я прошел по составу и собрал два десятка дружинников с «Бердышами» и «Мушкетонами». Выведя их к хвостовой площадке, коротко обрисовал предстоящую задачу – если англичане все-таки поднимутся в атаку, подпустить супостата поближе, выскочить наружу и смести атакующих автоматическим огнем в упор.

Полные решимости бойцы выстроились у торцевой двери, тщательно распределив очередность покидания вагона, чтобы не создать при высадке пробку в дверях.

Я осторожно приоткрыл верхний люк, высунул голову и во всю мощь легких заорал:

– Hey you, dirty sheep fuckers! When i’ve meet your whore-mothers I did’em in a head! And your pig-like sisters eat my balls! And I’m gonna screw your wicked ass too![78]

На той стороне одновременно взревело несколько сотен глоток. Проняло! Гордые альбионцы без команды кинулись в атаку. Ну что, друзья, теперь наш черед… Красные мундиры все ближе и ближе.

– Ну, с богом, братцы, пошли! – командую я и первым выскакиваю из вагона.

Что-то, словно кувалда, бьет меня повыше колена. Нога сразу подламывается, я падаю. Над головой свистят пули, и я начинаю стрелять в ответ из своего «Мушкетона». Выскочившее следом за мной дружинники валятся, словно снопы, под массированным огнем, но уцелевшие тоже палят в ответ. И вот, о чудо! – в густых вражеских цепях стремительно появляются бреши. Они все увеличиваются и увеличиваются. Но нас всего два десятка, а врагов вдесятеро больше!

Но тут сквозь сухую трескотню ружейных выстрелов доносится гулкое «Бум! Бум! Бум!». Этот звук я узнаю в любом шуме – так стреляет «Единорог». И сейчас этот звук доносится из-за спины англичан. Неужели еще один наш пулемет оказался во вражеских руках? Но нет – за красномундирными шеренгами вырастают угловатые корпуса штурмовых бронемашин. На их башнях пляшут красные факелы выстрелов.

Наши!!! Родной бронекавалерийский полк пришел на подмогу! Англичане судорожно мечутся под перекрестным огнем и падают, падают, падают…

Кажется, меня все-таки ранили – все плывет перед глазами. Как в тумане, я вижу притормозивший рядом «медведь». Из него выскакивает и несется ко мне командир бронедивизиона подпоручик Засечный.

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

К моей огромной радости, Димыч в этой передряге пострадал незначительно – схлопотал пулю в ляжку навылет. Чего никак не скажешь о «Железняке» и его бравой команде. Концевая контрольная платформа и две задние бронеплощадки сошли с рельсов и только чудом не ухнули под откос, у второго бронепаровоза – три пробития брони, серьезно поврежден котел, на передней бронеплощадке снарядом заклинило орудийную башню. Общие потери команды бронепоезда составляют тридцать шесть убитых и тридцать пять раненых, двенадцать из которых – тяжелые.

Сейчас передо мной стоит генерал Столетов и, судя по его убитому виду, особого счастья от лицезрения моей царственной особы он не испытывает…

– Николай Григорьевич, не могли бы вы повторить мне то, что сказали по телефону, – я демонстративно щелкаю крышкой брегета, – семь с половиной часов тому назад?

Вид становится еще более убитым:

– Я сказал вам, ваше величество, что если вы дадите мне «Железняк», то мои войска взломают оборону противника…

– Вы получили то, что просили?

– Так точно, ваше величество.

– Доложите результаты.

Столетов – боевой генерал и далеко не трус. Но ему стыдно за то, что своей задачи он не выполнил. О чем он и рапортует.

Повисает длинная пауза.

– Николай Григорьевич, кто виноват в том, что бронепоезд попал в засаду?

Он делает вялую попытку «сохранить лицо»:

– Разведка сообщала… – Но, видимо, в моих глазах отразилось что-то «такое», что он тут же выправляется: – Я, ваше величество!

И, не дожидаясь моих следующих вопросов, по собственной инициативе бухает:

– Готов понести заслуженное наказание.

Ладно, значит, не зря про него писали… в смысле – напишут, что генералом он был дельным, боевым и отважным.

– Генерал Столетов! То, что вы понимаете свою ответственность, – замечательно. Наказание вы, разумеется, понесете, но сейчас мне нужно не ваше раскаяние и не ваша голова, а взломанная оборона противника. На выполнение задачи – сутки. Исполняйте. И учтите: тяжесть вашего наказания будет зависеть от исполнения приказа.

Он медлит, слегка мнется. Затем все же рискует:

– Ваше величество, я могу рассчитывать на подкрепление?

– Можете. Батарея «московских львов» в вашем распоряжении. И лейб-гвардии бронекавалерийский.

Он несколько секунд осознает услышанное, затем молча козыряет и выходит из штабного вагона. Ну, если я в нем не ошибся – он сейчас землю носом рыть будет, станет бритишей зубами грызть, но оборону их прорвет. И тогда…

– Связь с командиром отдельного кавкорпуса мне. Немедленно!

Отдельный кавалерийский корпус – это, прошу прощения за каламбур, отдельная история. Получив сообщение о покушении на своего друга, повелителя и подателя всех жизненных благ, генерал-майор Ренненкампф, за полтора месяца до того отправленный, по большой просьбе генерал-адмирала, на Дальний Восток командиром четвертой кавалерийской дивизии, остановил движущиеся полки и метнулся за новостями. За тридцать два часа он доскакал до Тюмени, из которой вышел неделю тому назад, занял со своими драгунами телеграф и не пускал туда никого до тех пор, пока его собственные связисты не связались с Кремлем и не получили четких инструкций, по получении которых новоиспеченный генерал свиты Ренненкампф извинился перед тюменскими властями за причиненное неудобство и умчался назад к своим полкам.

10-й Новотроицко-Екатеринославский генерал-фельдмаршала Потемкина-Таврического, 11-й Харьковский, 12-й Мариупольский генерал-фельдмаршала князя Витгенштейна драгунские и 4-й Донской казачий графа Платова полки отреагировали на краткую, зажигательную речь своего комдива о гибели Александра, воцарении Николая и предательстве «дяди Вовы» исключительно правильно и по существу. Мысль о том, что мятежный Питер будет взят на клинки, солдаты и младшие офицеры встретили дружным ревом «Ура!» и здравицами в честь нового царя Николая.

Взбодренный таким поведением своих «бравых ребятушек», Павел Карлович двинулся ускоренным маршем в направлении Оренбурга, дабы прихватить с собой еще и уральских казаков. Это не было его личной инициативой, просто под шумок и во всеобщей неразберихе такую мысль присоветовал Данилович, явившийся в Москву на помощь своему воспитаннику. Я не проконтролировал, а связистам – им только дай чего-нибудь передать. Это они мигом!

В результате марш 4-й кавалерийской дивизии привел к удивительным последствиям. В Оренбурге Ренненкампф неожиданно встретился с «Искендером», он же – «полковник Волынский». То есть – с опальным великим князем Николаем Константиновичем[79]. Моим двоюродным дядюшкой.

Сей достойный муж прославился тем, что хотя и был, подобно всем великим князьям Романовым, первостатейным ворюгой, но, в отличие от других, то ли по скудости ума, то ли по странной склонности характера, воровал не у России, а у самих же Романовых. Лично. За что и был семейным советом моих милых родственничков объявлен безумным, лишен всех чинов и званий и сослан последовательно во Владимирскую губернию, Умань, Оренбург и Туркестан.

Находясь в Оренбурге, сей достойный представитель дома Романовых женился на казачке, чем приобрел изрядную популярность в глазах казаков Оренбургского казачьего войска. Он завел у себя аналог лейб-конвоя из самых отмороженных представителей казачества[80] и теперь, получив известие о гибели двоюродного брата, решил, что пришла пора и ему попробовать побороться за престол.

В Оренбурге, куда Николай Константинович явился из Туркестана, его «программу» по занятию престола и устройству государства Российского на принципах, близких к пугачевским, приняли если и не с восторгом, то как минимум без большого внутреннего сопротивления и душевных мук. Давненько уже в империи не наблюдалось самозванцев, а ведь при них такое раздолье всем «путающим личную шерсть с государственной». Короче говоря, к прибытию Ренненкампфа в Оренбурге уже имелось два кое-как сляпанных полка будущей «императорской гвардии» и примерно пятитысячная орда из беднейших казаков, киргиз-кайсаков и разного рода голытьбы, претендующих на звание императорской армии. Пытавшийся противодействовать самозванцу генерал Маслаковец[81] был схвачен и избит. Не казнили его исключительно из-за нехватки времени.

Вот в эту-то «идиллию» Павел Карлович и ввалился с грациозностью длинноносого посетителя магазина «Посуда». Выслушав проникновенное обращение вороватого кандидата на русский престол, получив для себя лично обещание возвести Ренненкампфов в княжеское достоинство, а для своих драгун и казаков – по тысяче десятин земли на брата, Павел Карлович, в свою очередь, поинтересовался у уральской старши́ны, какого черта здесь, собственно говоря, делает этот клоун? Что, цирк уехал, а клоуны остались? После чего совершенно серьезно предложил собравшимся прекратить комедию, новоявленного «Пугача» арестовать, а самим собираться и двигаться в Москву, на соединение с частями законного императора.

Николай Константинович порекомендовал Ренненкампфу чапать на запад, по дороге, проторенной его немногочисленными тевтонскими предками-моржами в 1242 году, а наиболее ретивые казачки вызвались выписать Павлу Карловичу прогонные. На этом диспут и завершился, перейдя на новый качественный уровень. Дело в том, что у Ренненкампфа имелись четыре тачанки с «Единорогами» и конно-пулеметная команда с шестью «Бердышами». Эти два «джокера» парой очередей поверх голов наставили «заблудших овец» на путь истинный.

Николай Константинович был арестован. Он яростно сопротивлялся аресту, бодая зубами кулаки драгунов, а своими ребрами – сапоги служивых. Поэтому оклемался только по приезде в Москву, где сейчас и находится, проживая в уютном помещении, любезно предоставленном Бутырской тюрьмой. Небольшая часть казачьей старши́ны покончила с собой, не вынеся мук совести (некоторые мерзавцы умудрялись заколоть себя штыком в спину или выстрелить в голову ДВА раза). Остальные же незамедлительно присягнули на верность Императору Николаю II (за пару месяцев до коронации!). В результате дальнейший путь Павел Карлович совершал во главе трех дивизий – 4-й кавалерийской и 1-й и 2-й Оренбуржских Добровольческих казачьих. По прибытии в Москву оренбуржцы выяснили, что теперь от наказания их сможет спасти только массовый героизм, но, как ни странно, не сильно огорчились этому. Наоборот, они всеми силами стараются проявлять требуемый «массовый героизм», успешно освоили новое оружие и влились в состав нового формирования: Отдельный кавалерийский корпус, куда вместе с ними вошли также 4-я и 7-я кавалерийские дивизии и шесть конных батарей…

Подчиненные Глазенапа, взбодренные моим начальственным рыком, ретиво бросаются исполнять приказание. Меньше чем через минуту мне докладывают, что генерал-майор свиты Павел Карлович Ренненкампф у аппарата.

– Павел Карлович. Готовьте своих и часов через десять выдвигайтесь в район сосредоточения. Связистов высылайте прямо сейчас. Немедленно, по окончании сосредоточения, ваши дивизии выходят в тактический и оперативный тылы противника. Ваши предложения, задания на марши и планы преодоления противодействия противника жду у себя через четыре часа.

В трубке – бравый голос Ренненкампфа. Задачу понял, начинает выполнять. Давайте-давайте, Павел Карлович. Сейчас вы сделаете первый шаг в создании стратегической кавалерии…

Интерлюдия

Лорд Валлентайн широкими шагами мерил свой кабинет. Хотя «гениальная операция» по ликвидации матриканта, задуманная Бингхэмом, блестяще провалилась, еще ничего не потеряно. По сообщениям с фронта, бронепоезд попался-таки в тщательно спланированную засаду и, похоже, вышел из строя надолго. Наступление группы Столетова если и не отражено, то как минимум остановлено. Конечно, есть еще группа принца Корфского, которая упрямо двигается к Тихвину, но это направление второстепенное и, кроме всего прочего, можно укрепить Шлиссельбург, усилить вторую линию укреплений в районе Мги… Есть группа Алахазова, но и она тоже застряла под Гатчиной. А главное: сегодня в Санкт-Петербург прибывают новые британские части! Три пехотные и одна артиллерийская бригады, кавалерийская дивизия и королевский гвардейский полк ирландских стрелков. Это огромная сила, которая вполне в состоянии управиться с целым военным округом громоздкой, неповоротливой и рыхлой русской армии. Вообще, «Владимир Александрович» был не очень высокого мнения об армии «своей» державы. Познакомившись с вышколенной, дисциплинированной и отменно подготовленной армией Британской империи и сравнив ее с русскими частями, состоящими из малограмотных солдат, которые могли не то что открыто не выполнять приказы командующего, а и поднять на штыки собственных офицеров, лорд Валлентайн пришел к выводу, что сражение этих двух армий будет поединком рапиры и дубины.

Именно сейчас свежие британские войска могут изменить ход всей кампании. Если еще поднажать на группу Столетова, то она может покатиться назад. Тогда группа Алахазова окажется под угрозой нападения с тыла и тоже будет принуждена отойти. А это означает, что матрикант опять не смог взять Санкт-Петербург, и в этом году, скорее всего, уже не сможет. Несмотря на все свои технические новинки. А вот он, российский регент, наоборот, получает вполне реальные шансы взять Москву, и тогда великий князь Владимир Александрович покажет, на что способен истинный представитель дома Романовых, борющийся за восстановление Православия и Самодержавности на Святой Руси…

Валлентайна прошиб холодный пот. То, о чем он только что подумал, было отнюдь не насмешкой. Наоборот, эти мысли были его собственными! Боже! Боже! Ведь он же не только не Романов, но даже и не русский! Но почему тогда ему все чаще и чаще снятся по ночам какие-то странные пейзажи с раскрашенными русскими церквями, почему он то и дело забывает долить молоко в чай, почему, наконец, он все чаще и чаще в разговоре с британцами думает по-русски и лишь переводит свои мысли на английский?! Он что – становится русским?!![82]

Рассказывает императрица Татьяна

(Моретта)

Вот уже четвертый день она не находила себе места. Это было ужасно: каждый день ждать известий с фронта, понимая, что ее, словно маленькую девочку, оберегают от правды. Вчера Ники как обычно прислал ей телеграмму, в которой сообщал, что у него все нормально, что он по-прежнему любит ее, ждет скорой встречи… И больше ничего! Только через три часа от своей старшей статс-дамы Анны Карловны Энгельман она узнала, что дрянные англичане (подданные ее бабушки – этой грязной, толстой, отвратительной Виктории! Какое счастье, что теперь она больше не носит этого омерзительного имени!) подло подкрались к штабному поезду Ники и хотели убить ее любимого и всех его офицеров. Оказывается, Ники вел настоящий бой и собственными руками перебил целую тысячу врагов! А потом трусливые англичане заманили в ловушку очаровательного и любезного Нerr Rukavicshnikow’а, который все время делает ей такие чу́дные, удивительные технические подарки, и ее любимый, во главе своих верных казаков, бросился своему другу на выручку.

Зачем, зачем он все это делает сам?! А вдруг его убьют? Ей стало очень страшно: она представила себе, как он лежит на холодной осенней земле, молчаливый, неподвижный. И уже никогда не обнимет ее, не шепнет ей на ухо, что она – его самая любимая маленькая девочка, не поцелует, не… У них никогда не будет детей! От ужаса она закрыла лицо руками и разрыдалась.

Фрейлины кинулись к ней с водой и ароматическими солями. Но приступ уже прошел, и теперь ею овладела холодная ярость. Бросив свите короткую благодарность, она твердо подошла к своему секретеру.

Усевшись поудобнее, она взяла автоматическую ручку (еще один подарок Нerr Rukavicshnikow), лист бумаги с ее личными водяными знаками и начала писать. Пусть эта отвратительная старая ведьма знает, как сильно может любить и ненавидеть женщина из рода Гогенцоллернов и Романовых!

Письмо Татьяны

(перевод с английского и немецкого языков)

Часть, написанная по-английски

Мне неприятно писать вам (так в тексте – с маленькой буквы), но обстоятельства принуждают меня окончательно и однозначно объясниться с вами.

Руками ваших наймитов убит мой любимый свекор, моя свекровь – моя вторая мать! – облачилась в вечный траур, вы приказали вашим солдатам убить моего мужа, и я полагаю, что будет справедливо заставить вас и ваших подданных сполна заплатить за это. Когда я пишу вам эти строки, мой муж, Великий Император Великой Империи, празднует очередную победу, которую он одержал над вашей так называемой армией, хотя я полагаю, что, если несколько десятков человек личного конвоя Императора могут полностью истребить два кавалерийских полка, последние не только не имеют права считаться армией, но вряд ли даже имеют право считаться взрослыми мужчинами. Или вы гоните на войну детей? Впрочем, зная вас, я не слишком удивлюсь этому.

Я полагаю, что вы и ваши подданные надеетесь как обычно, после очередной подлости (я затрудняюсь назвать иначе нападение без объявления войны, хотя вы, разумеется, думаете иначе) отсидеться на своем островке, наивно полагаясь на защиту многочисленного флота и морские просторы. Спешу вас разочаровать: считая это непреодолимыми препятствиями, вы заблуждаетесь. На этот раз я могу вам твердо обещать, что война будет отнесена туда, откуда она пришла. Если я имею хоть малейшее влияние на своего мужа (а могу вас без хвастовства заверить, что мое влияние на искренне и горячо любящего меня супруга весьма велико), то я сумею уговорить, убедить его довести эту войну до окончательного решения проблемы, известной под названием «Британская Империя». Впрочем, не думаю, чтобы мне пришлось слишком долго уговаривать и убеждать его. Не сомневаюсь, что ваши шпионы, коих вы завели при каждом европейском дворе, информировали вас о том, что он собирался сделать с вами шесть лет назад. Полагаю, пришло время его желанию исполниться.

Разумеется, вы рассчитываете на помощь ваших многочисленных родственников, но поверьте – вы переоцениваете ваше влияние и их возможности. Я уверена, что мой любимый и любящий брат не задумываясь придет к нам на помощь, что же касается остальных, то кто из них посмеет противостоять объединенной мощи России и Германии?

Я счастлива, что уже не ношу того имени, которое могло бы напомнить мне о вашем существовании. Хочу уведомить вас, что отныне я не считаю вас своей родственницей и искренне надеюсь, что вы заплатите за свои преступления в самом ближайшем будущем.

Часть, написанная по-немецки

Мерзкая старая обезьяна, гадящая на сечку, рогатая скотина, изъеденная проказой! Раз ты, вшивая задница, решила, что послать специальный военный отряд для убийства императора – цивилизованный способ ведения войны, то можешь быть уверена: тебе [далее следует труднопереводимый кусок текста, в основном состоящий из грубой немецкой брани] очень скоро нанесут ответный визит. Передавай привет своему муженьку-ублюдку и всем своим приятелям, которые уже заждались тебя в аду!

Я надеюсь, что, когда ты будешь читать это письмо, тебя хватит удар!

Искренне ненавидящая тебя,

Татьяна, божьей милостью Императрица Всероссийская

Дописав, она, по укоренившейся с детства привычке, проверила и исправила ошибки, еще раз перечитала, сложила письмо конвертиком, запечатала своей личной печатью и, подумав, твердо вывела адрес: Лондон, Букингемский дворец, Виктории, пока еще королеве Англии, от Татьяны, Императрицы России. Затем подозвала Энгельман:

– Анна Карловна, я прошу вас позаботиться, чтобы это письмо было отправлено по указанному адресу. И, – она чуть задумалась, – постарайтесь отправить это письмо не по официальным каналам, а через доверенных людей государя.

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

Я еще раз перечитываю телеграмму, которую мне положил на стол вездесущий Шелихов. Теперь информацию о том, что творится в Питере, мы получаем кружным путем – через Стокгольм и Берлин. Задержка по времени – часов шесть-восемь. Интересно, а «Володьке» через сколько времени информация приходит?

Значит, англичане еще пригнали войска. Плохо, но не смертельно. Однако как бы не пришлось и нам еще войска подтягивать… Впрочем, в Питер отбыли четыре группы, подготовленные Альбертычем, и, если я что-нибудь в чем-нибудь понимаю, в самом скором времени этим бритишам доведется постоять в почетном траурном карауле…

…Под телеграммой лежит второй экземпляр решения на прорыв Столетова и утвержденное мной решение на наступление Ренненкампфа. Порадовал Павел Карлович, порадовал. То, что я прочитал, живо напомнило мне операцию «Багратион», рейд Мамонтова и прорывы конно-механизированных групп сорок четвертого – сорок пятого годов. Все же не зря про этого парня писали… то есть напишут, что он был гением от кавалерии. Кстати, надо будет отыскать ему в ординарцы Семена Буденнова. Жаль только, что сейчас казачонку Сеньке всего пять лет…

Интерлюдия

В прошлой своей жизни вчерашний выпускник Нижегородского коммерческого училища, окончивший его с Малой золотой медалью, Николенька Воробьев был сламщиком-крохобором…

Причем слово «крохобор» его никак отрицательно не характеризовало. Это профессия такая, уличная. Крохоборы собирали по широким улицам Нижнего окурки! Потом они разбирали мерзлые «чинаши», тщательно отдирая папиросную бумагу от табака и распределяя табачную массу по сортам. Махорку клали к махорке, табак к табаку, причем отличали длинноволокнистые сорта от табака резаного! А уж затем эта сырая, промерзлая масса раскладывалась на бумаге, размещалась на печке и начиналась сушка, процесс деликатный, требующий за собой глаз да глаз. Важно было не пересушить табак, чтобы аромат не потерялся, а с другой стороны, надо было не оставлять его слишком влажным, иначе он не будет куриться – а только дымить и стрелять длинными, красными искрами. Готовый табак снова отправляли в табачные лавочки, где его фасовали в красивые коробочки и вновь продавали важным бобрам…

А что такое сламщик? Жить «на сламу» означало для уличных мальчишек жить в долгой и крепкой дружбе. «Сламщики», члены одной преступной «семейки», должны были всем делиться между собой, каждый обязан был во всем помогать своему другу.

Так что был Воробушек, не знавший своих отца и матери и названный так за свою общую субтильность, живость и веселость, вполне себе ничего таким пацанчиком и подавал большие надежды стать со временем, впоследствии, известным уличным фармазоном…

Однако не было бы счастья Николеньке, да…

На Светлую Пасху, выходя из собора, молодая супруга банкира Ивана Рукавишникова обратила внимание на редкостной красоты оборвыша, который прикорнул прямо на мраморных ступенях и спал на них, свернувшись калачиком, непробудным невинным сном.

Воробушек, изволите ли видеть, только что вернулся из одного канавинского рублевого борделя, где, ради светлого праздничка, Дунька-Простодыра, добрая душа, обслужила его совершенно бесплатно. Понятное дело, от этого наш «ребеночек» преизрядно утомился да и уснул, пригревшись на весеннем солнышке.

На чумазом ангельском личике «малыша» застыла такая нежная, детская, доверчивая улыбка, что банкирша душевно умилилась, и сердце ее облилось горячей заботой о ближнем, да так сильно, что между ляжек, прикрытых тончайшим кружевным батистом, изрядно повлажнело…

Кучер Селифан, безропотно выполнявший все капризы своей барыни, подхватил на руки новую барскую игрушку и отнес так и не проснувшегося Воробушка в фаэтон…

Отныне судьба Николеньки была решена – подавать новой маман пяльцы и шелка для вышивки, чинно высиживать на долгих обедах, учить в классной комнате латынь и грамматику, бегать в лавочку за новой лентой и с надушенной запиской к матушкиному другу… Обычная жизнь юного пажа.

Все так и было бы! Если бы однажды старый[83] злой банкир не решил за какую-то небольшую провинность (по его мнению, юный Керубино вовсе не должен был помогать маман примеривать лифчик) выгнать Воробушка из дома.

Впрочем, совсем уж злым банкир не был – поместил воспитанника в патронируемое семьей Рукавишниковых Коммерческое училище.

В училище Колька развернулся вовсю: крепко дрался, со всеми ругался, таскался к гулящим девкам. И неизвестно чем закончил бы свои подвиги, если бы как-то раз ему, отсиживавшему тридцатидневный (!) карцер, не попались в руки литографированные лекции по высшей математике… От скуки стал он листать страницы, покрытые загадочными цифрами. А когда вышел на свободу с чистой совестью, так прямо и сказал училищному инспектору:

– Люблю математику. Хочу быть профессором.

И что вы думаете? Своим быстрым умом уличного жигана он быстро нагнал всю пропущенную программу и скоро стал в классах первым учеником! Правда, в основном только по математическим дисциплинам и всем предметам, где требовались вычисления. К счастью, в Коммерческом училище такие предметы в основном и преобладали: бухгалтерия, коммерческая арифметика, коммерческая корреспонденция, товароведение… Даже география и та была коммерческой.

Нижегородское купечество, открывшее училище по подписке, давшей пятьсот тысяч (!) рублей, деньги на всяческую ерунду, вроде эстетик или философий, тратить не желало…

А может быть, все дело было в том, что в училище преподавали великолепные специалисты? Достаточно сказать, что лекции там читали восемь профессоров и доцентов Казанского университета и пять профессоров и доцентов Политехнического института. В учебном процессе принимали участие также ведущие преподаватели Петербургского Технологического института, Училища правоведения, Военно-юридической и Николаевской инженерной академий, Демидовского юридического лицея. Вот так! Для юных хулиганов Попечительский совет приглашал виднейших ученых.

И стал бы Воробушек как минимум известным бухгалтером или даже – кто знает? – выдающимся математиком, если бы… ах, это если бы!

Уж остались позади учеников все восемь учебных классов, и теперь выпускники радостно пели свою училищную песню:

Ликуй, семейство молодое,

Ликуй, кружок бухгалтеров,

Сегодня здесь мы зрим родное:

Сестер, всех братьев и отцов!

Ликуй семейство молодое, —

Настала дивная пора:

В бокалах искрится хмельное…

Ура! Ура! Ура! Ура![84]

Вот это-то хмельное Николеньку и подвело! Вспомнил он вдруг старые обиды, взял бутылку «Нового Света», хорошенько взболтал игристое вино, прицелился, сделав в уме точный баллистический расчет – и угодил выпущенной пробкой пришедшему поздравить выпускников банкиру Ивану Рукавишникову точнехонько в левый прищуренный глаз…

– Возьму-ка я его в свою дружину, – отхохотавшись, сказал младший брат злого банкира, также присутствующий при выпуске. – Грех разбрасываться такими стрелками! Ерема, проследи, чтобы этот шкет не баловал!

Судьба Николеньки сделала очередной кульбит – он попал в Стальградскую добровольную народную дружину. Дядька Еремей гонял своего подопечного в хвост и гриву. И по прошествии некоторого времени Воробей стал снайпером-виртуозом. Немудрено с таким-то куратором! Несколько раз проверявший мастерство стрелка Хозяин, как все в дружине величали Александра Михайловича, неизменно шутил, что у парня в голове баллистический компьютер. Что это за штука такая – компьютер, Коля не знал, но похвалу чувствовал.

…Когда грянуло сообщение о смерти императора, Хозяин собрал своих бойцов, сел на бронепоезд и поехал воевать за своего друга цесаревича. Потом был первый бой, когда броневик, на котором ехал Воробушек, попал в засаду. Дядьку Еремея чуть не убили! И немало солдат узурпатора пало в тот день от убийственно точных выстрелов Николеньки.

А через несколько дней старый злой офицер отбирал снайперов для некоего важного дела. Этот упырь заставлял бойцов резать руки и жрать милых белых мышек. Николеньку вывернуло несколько раз, но он мужественно прошел все испытания. После было три недели изнурительных тренировок. А потом была поездка кружным путем, через Великий Новгород и Ригу, в блистательный Санкт-Петербург.

И вот сейчас Колька-Воробей, снайпер-дальнобойщик экстра-класса, сидел на пыльном чердаке здания Биржи и, поглаживая кончиками пальцев «фузею», через узкое слуховое окошко наблюдал, как на противоположном берегу Невы, на Дворцовой набережной, старый злой узурпатор чествует английские войска. И Николай Воробьев знал, что, невзирая на разделявшие его и цель полверсты и сильный поперечный ветер, он не промахнется.

Интерлюдия

Лорд Валлентайн гордо выпрямился в седле. Здесь, на набережной Невы, он вдруг ощутил себя настоящим хозяином ситуации. Мимо него, салютуя, проходили британские и русские солдаты. Могучая сила отправляется на фронт громить войска матриканта. Без своего бронепоезда он уже вполовину слабее, и, даже если ему удастся подойти к Санкт-Петербургу, теперь найдется что противопоставить дикарю из варварского XX века!

Лорд Валлентайн скосил глаза и удовлетворенно посмотрел на британские броненосцы, стоящие на Неве. «Нептун»[85], «Гектор» и «Вэлиент»[86]. Улыбнувшись, он подумал, что если только войска узурпатора приблизятся к столице на расстояние орудийного выстрела, то…

А ведь переиграть этих простачков – морских офицеров – оказалось довольно просто!

Чихачев и его офицеры «из-под шпица», получив известия об аресте своих близких, впали в прострацию и были не в состоянии принимать решения. Не помог даже прямой приказ генерал-адмирала сопротивляться до последнего. Алексей был далеко, в южных морях, а беда – вот она, под боком. Возможно, будь связь с генерал-адмиралом постоянной, но, увы, – англичане заблокировали все телеграфные линии.

Командир военно-морской базы, он же губернатор Кронштадта, не получая команд от непосредственного начальства и под давлением ежедневных посланий от регента, в которых он получал звания, награды и обещания расстрела, попал в сложное положение. С одной стороны – приказы из Петербурга, с другой – Морское Собрание, в котором большинство офицеров мысль о пропуске английского флота в столицу не допускали категорически. Командир форта «Император Павел I» заперся в форте вместе со всем своим гарнизоном и объявил, что всех великих князей он в гробу видел, присягал императору – а потому при появлении первого британского вымпела на горизонте форт откроет огонь.

Морское Собрание в массе своей было героично и наивно, а потому бессильно перед политтехнологиями будущего.

Владимир Александрович лично прибыл в Морской Корпус и объявил о награде кадетам младших классов – дозволении сопровождать официальную делегацию на английскую эскадру вместе с гвардейцами почетного караула.

На эскадре кадетов в познавательных целях развезли по всем кораблям и транспортам.

С флагами расцвечивания корабли и суда эскадры проходили форты. Экипажи выстроены в парадной форме вдоль борта. На шканцах каждого – десятилетние мальчики из младшей роты Морского Корпуса гордо стояли в строю, гадая, видят ли их отцы с кораблей и фортов Кронштадта.

Форты молчали…

Таким образом, прямо в город удалось доставить две пехотные дивизии и кавалерийскую бригаду. А непосредственно в Неву вошли пять боевых кораблей.

Ну, держись, матрикант…

Додумать лорд Валлентайн не успел. Что-то со страшной силой ударило его в грудь, дыхание перехватило, в глазах вспыхнули ослепительные огни. Он попытался вдохнуть, и тут же невыносимая боль пронзила все его тело. Лорд Валлентайн увидел, как к нему стремительно мчится булыжная мостовая. «Нет, так нельзя! – мелькнула в голове мысль. – Это неправильно!» Затем наступила тьма…

Маrk Тwain, «Innocents Abroad Again», Chapter «The gap»

Марк Твен, глава «Прорыв» из романа «Простаки снова за границей»[87]

Милях в тридцати от Санкт-Петербурга – не того Санкт-Петербурга, что расположен на берегах Миссури, а того, который столица России, – протекает речка с отвратительно непроизносимым названием Мста. Местность вокруг соответствует отвратительности названия: сплошные болота и сырые, холодные, хвойные леса. Если в этих местах встречаешь человека, то сразу думаешь о том, что, должно быть, перед вами – закоренелый преступник, ибо кого еще божий или человеческий суд может заставить жить в таком месте? Не иначе как закоренелого грешника, дабы он раскаялся в своих грехах и уверовал в божью милость.

Вот в этих-то местах я оказался. Причем не по приговору суда, а по собственному желанию. Вернее сказать – по собственной глупости.

Всего четыре месяца назад я, поддавшись на уговоры моих друзей, принял приглашение русского наследника Николая[88] и направился к нему в гости в Россию. Приехав на место, я с удивлением обнаружил, что приехал удивительно не вовремя, а именно в самый разгар семейного скандала. Дядя наследника, родной брат русского царя, решил, что быть царем намного интереснее и привлекательнее, нежели одним из многочисленных царских родственников. Ведь он не уступает царю ни в происхождении, ни в благородстве, ни в чистоте помыслов! И, в конце концов, кто сказал, что «царь Владимир», названный так в честь одного из почитаемых в России святых, звучит хуже, чем «царь Александр»?

Ободренный подобными рассуждениями, царский брат занялся химией и изготовлением бомб, справедливо полагая, что такое умение может оказаться не лишним. В процессе своих увлекательных занятий он, со всей присущей ему чистотой помыслов, «совершенно случайно» отправил под откос поезд, в котором изволил путешествовать его старший брат, а в соответствии с врожденным благородством – послал вооруженных людей проверить: может, кто-нибудь уцелел? Разумеется, только для того, чтобы помочь бедолагам…

Однако наследник Николай оказался весьма разумным молодым человеком. Хорошо зная своих многочисленных родственников и прекрасно представляя их душевные качества, он завел у себя потешный обычай: не путешествовать без вооруженной охраны. Просто так, на всякий случай. Вдруг на них нападет медведь или дикая, бодучая коза?

В результате теплой встречи тех, кто был послан дядей, с теми, кто охранял племянника, первые скончались. Все. Попили ли они из холерного колодца или свалились в этот самый колодец, доподлинно неизвестно. Известно лишь, что охранники наследника очень удивлялись и говорили, что они даже и не представляют себе, что бы это такое могло случиться?..

Дальше – больше. Дядя заявил, что племянника он не знает и первый раз видит. И вообще – у его брата детей не было! Племянник, опешивший от такой наглости, с горя короновался новым императором, и ему стало решительно не до скромного Марка Твена. Он начал строить свою державу.

В пику ему дядя тоже начал строить державу. А так как он не очень твердо представлял себе, как, собственно говоря, это делается, то он решил найти умных людей и попросить их ему помочь.

Самые умные – это, разумеется, англичане. Их-то дядюшка и попросил помочь. И сердечный, дружелюбный Джон Буль немедленно откликнулся на его просьбу. И приехал помочь.

Всему миру известно, что никого так не любят, как англичан. Этих прекрасных, душевных людей обожают по всему свету. Их любят в Индии, в Африке, в Америке. Их любят пуштуны и бирманцы, ашанти[89] и буры, а маори[90] – так те просто обожают англичан! Злые языки утверждают, правда, что англичан они обожают исключительно в жареном виде, но дядя императора Николая считал это гнусными измышлениями и подлыми инсинуациями.

Пользуясь такой всеобщей любовью, англичане прибыли в Санкт-Петербург в количестве примерно тридцати полков и к вящей радости местных жителей сообщили, что отныне они будут помогать строить счастливую жизнь.

Ваш покорный слуга Марк Твен до сих пор поражается черной неблагодарности, которую император Николай выказал по отношению к бескорыстным добродетельным англичанам. Вместо того чтобы пасть ниц перед столь мудрыми и всеми любимыми учителями и умолять их уделить ему хоть толику их несравненной мудрости, молодой человек собрал войска, вооружил их и решил вышвырнуть непрошеных гостей вон из своей страны.

Англичане были поражены его безумством. Они пытались убедить его, что он по своей молодости и необразованности заблуждается и глубина его заблуждения составляет не менее тысячи миль. По просьбе главного учителя и наставника, фельдмаршала Бингхэма, генерал Мэтьен отправился лично к молодому императору, дабы объяснить ему его ошибку.

Генерал не любил путешествовать один, а потому прихватил с собой два кавалерийских полка. С таким сопровождением Мэтьен рассчитывал убедить императора изменить свою точку зрения на английскую помощь, отказаться от своей дикости и присоединиться к хору тех народов, что от всего сердца прославляют мудрое и доброе правление английских джентльменов.

Однако все произошло не так. Сотня диких солдат и диких офицеров, служивших молодому императору, подло напали на англичан в тот момент, когда те уже совсем было собирались напасть первыми. В результате два кавалерийских полка и сам генерал Мэтьен умерли. Совершенно неожиданно. Должно быть, местная незнакомая кухня оказалась слишком тяжела для британских желудков.

А император не унимался. Он послал одного из своих друзей, генерала Ренненкампфа, отправиться к англичанам, найти там фельдмаршала Бингхэма и передать ему, что император остался приверженцем прежних взглядов и не желает видеть англичан в России. Что Ренненкампф и сделал.

Когда я увидел огромную массу людей, отправляющихся в сторону от фронта, то по присущей мне трусости решил отправиться с ними. Я неплохо знал генерала Ренненкампфа и потому попросил его разрешить мне сопровождать его в его поездке. Генерал удивился, похмыкал в свои пышные усы и спросил, действительно ли я хочу этого?

Не чувствуя подвоха, я заверил его, что хочу, и очень.

Генерал покачал головой и сказал, что если я хочу, то он велит привести мне лошадь. Что и было сделано незамедлительно.

Моя лошадь была добрым, кротким существом, с умными глазами и покладистым характером. У нее был только один недостаток: она не любила американцев! Что и продемонстрировала мне в полном объеме. Прежде чем мне удалось укротить ее, она изрядно вываляла меня в грязи и вымочила в нескольких встречных ручьях и речушках. Но это было еще не самым большим моим разочарованием.

Оказалось, что мы едем не в тыл. Вернее, в тыл, но не к своим войскам, а к англичанам. Для чего генерал Ренненкампф задумал обходной маневр по непроходимым болотам вдоль речки Мги.

Подробности этой поездки я запомнил плохо. Помню только, что кони увязали в болоте по брюхо. Они храпели и бились, тщетно ища под копытами твердую опору, а окружавшие их люди в высоких меховых шапках упрямо тянули животных через трясину. С неба посыпался промозглый осенний дождь, но замерзшие и окоченевшие казаки двигались через болото, пробиваясь вперед с упорством, характерным скорее не для людей, а для муравьев. И это упорство было вознаграждено. Болото сменилось открытой водой, дно стало плотнее, вода – глубже, а холод – пронзительнее. Кто-то сказал, что до твердого и сухого места уже недалеко – не более пяти миль.

Мы сбились вместе и с удвоенным усилием потащили вперед пушки, зарядные ящики и несколько легких повозок с «единорогами». Офицеров заметно не было, но не потому, что их не было вообще, а потому, что они наравне со всеми толкали застревающие колеса, тянули упрямящихся лошадей, волокли на широких спинах тяжелые ящики, патроны в мешках и охапки карабинов, оберегая их от воды. Когда же я попытался увильнуть от участия в этом увлекательном занятии, моя лошадь, очевидно войдя в сговор с казаками, просто сбросила меня в воду, как раз к тому месту, где у орудийного колеса не хватало еще одной пары рук…

Ровно через пять миль мы наконец выбрались на долгожданный берег – на сухое место. Ну, почти сухое: пожухлая трава была мокрой от хмурой мороси, которая сыпала и сыпала с хмурого неба.

Мне ужасно хотелось развести костер, обогреться, просушить одежду, но… Вот тут-то и выяснилось, что офицеры – друзья солдатам только иногда. В остальное время – начальники. Раздались команды:

– По коням! В колонну по три! Становись!

Навстречу выходившим из воды летели всадники. Впереди мчался генерал Ренненкампф, точно сошедший с картинки, до которых так охочи все мальчишки на свете. Пышные усы, твердый взгляд, дорогой конь под богатой сбруей. Рядом с ним – адъютанты, ординарцы, вестовые. Прямо как на картинке, которую восхищенный мальчуган долго таскал в кармане и она затерлась на сгибах, перепачкалась грязью и чернилами и надорвалась в двух или трех местах.

Всадники были перепачканы болотной грязью и мокры от воды, которая окружала их и сверху, и снизу. Даже генерал – и тот не уберег своего мундира. На боку и на животе у него расплывались бурые пятна, а к воротнику и фуражке пристала болотная трава, отчего он напоминал vodyanogo.

Но это совсем не огорчало Ренненкампфа. Да он, должно быть, и не замечал этих дополнений на своем мундире. Подскакав к нам, генерал осадил коня, да так резко, что тот присел. Осмотрев свое промокшее войско, он остался доволен. Разумеется, не тем, что все промокли, а тем, что даже мокрые солдаты все равно остаются солдатами, если у них сухой порох.

После небольшого совещания, на котором русские офицеры почему-то вспоминали не тактику и стратегию, а чьих-то матерей, было принято решение постараться успеть навестить англичан за ужином. Мы вскочили на наших лошадей и, замерзшие до крайней степени, поскакали туда, где дружелюбные и воспитанные английские джентльмены приготовили для нас горячий ужин.

К моему ужасу, оказалось, что нам приготовили не горячий ужин, а горячий прием. Стоило нам подъехать к городу Боровичи, где, как нам было известно, сидят англичане, как тут же раздался орудийный салют. Англичане радостно приветствовали нас, забыв, правда, что их пушки почему-то заряжены боевыми снарядами. Моя замечательная лошадь, которая не любила американцев, не сплоховала и тут. Она умудрилась подставиться под выстрел шрапнелью, в результате чего неожиданно издохла, а мне чувствительно попало в плечо, из-за чего я и оказался лежащим на земле.

Мимо меня пронеслась повозка с «единорогом», и я решил, что лежать в повозке будет лучше, чем на мокрой и холодной земле. Я окликнул казаков, сидевших в этой повозке, и они тут же подобрали меня, утверждая, что делают это лишь потому, что были близко знакомы с моей матушкой. После чего мы помчались дальше, вылетели на позицию британских орудий, и тут произошло нечто невероятное: казаки неожиданно начали стрелять по мирным, ничего не подозревающим англичанам.

Я попытался урезонить их, объяснив им всю необоснованность их поступка, но они только отмахнулись, а потом неожиданно потребовали, чтобы я помогал им. Пришлось подавать ленты с патронами, потом помогать переустанавливать пулемет… Короче говоря, в себя я пришел только тогда, когда казаки вежливо потрясли меня за плечо и попросили перестать стрелять, потому что англичане уже кончились. Все.

Успокоенный и ободренный таким известием, я решил было, что раз англичане кончились, то вместе с ними кончились и мои мытарствия, но – ах! – как я заблуждался!

Генерал Ренненкампф, подъехавший лично убедиться в том, что мы живы и целы, на отменном французском заметил, что рад видеть во мне храброго и умелого солдата, а не только салонного щелкопера. И как ему, генералу Ренненкампфу, видно, в Соединенных Штатах помнят генерала Вашингтона и войны с англичанами. Ума не приложу, что он этим хотел сказать?..

Пока я размышлял над этой загадкой, мы довольно быстро поехали куда-то. Когда я спросил об этом у нашего возницы, казак посоветовал мне замолчать. Лишь через шесть часов, уже ночью, я понял, что казак не требовал тишины, а назвал город – Неболчи[91].

Маленький гарнизон этого городка, состоявший из одного русского батальона и двух рот шотландских горцев, был так удивлен нашему появлению, что совсем позабыл о правилах bon ton[92] и даже никак нас не поприветствовал. Казаки объяснили гарнизону, что берут их для обучения правилам поведения в обществе. Они разоружили солдат и для начала потребовали построиться в колонну. Первое занятие началось немедленно. Кто-то из местных жителей пожаловался на поведение шотландцев: что-то связанное с домашней скотиной, спиртными напитками, деньгами и молодыми женщинами – не могу вспомнить точно. Казаки приняли жалобы жителей близко к сердцу и тут же принялись воспитывать невоспитанных горцев: задрали им юбки и… Впрочем, не думаю, что эта сцена нуждается в подробном описании: все мы в детстве хоть раз принимали участие в чем-то подобном. Правда, тут казаки несколько переусердствовали, хотя понять их можно: взрослые люди куда хуже поддаются воспитанию, чем дети. Но, во всяком случае, можно решительно утверждать: шотландцы, которых воспитывали казаки, в будущем будут вести себя намного лучше. Все, без исключения. Разумеется, я имею в виду тех, что в будущем будут вести себя хоть как-то…

Отряд Ренненкампфа отдыхал в Неболчи сутки. Должно быть, Железный генерал – а именно так его прозвали в войсках – вспомнил, что солдаты его не железные, и смилостивился. Зато дальнейшее было просто невероятным! Города: Тихвин, Волохов, Гатчина – все они промелькнули перед нами, словно картинки в калейдоскопе. Единственное, что я запомнил из этого безумного вояжа: когда фельдмаршал Бингхэм с уныло повисшими усами отдавал генералу Ренненкампфу свою шпагу, несколько британских офицеров шептали самые страшные ругательства, которые знали. Неожиданно генерал повернулся к вашему покорному слуге и поинтересовался, что именно говорят эти славные джентльмены цвета спелого томата? Я попытался, как мог, смягчить реплики британцев, но генерал попросил сохранять при переводе абсолютную точность.

Услышав мой перевод, Ренненкампф расхохотался. Затем подозвал своего переводчика и попросил перевести англичанам такое… В общем, генерал Ренненкампф сообщал британцам, что имел сомнительное удовольствие знавать их матерей, бабушек по обеим линиям, жен, дочерей, сестер, племянниц, их самих, их слуг, собак, лошадей, а также всю Англию вместе с королевой и парламентом. Причем все они ему не понравились. Разумеется, все это было высказано хоть и с немецкой обстоятельностью, но с русской экспрессией.

Англичане были так поражены, что один из них даже заплакал. И неудивительно: представьте себе, что вы, за много миль от дома, встретите вашего отца! И он будет недоволен ни обстоятельствами встречи, ни вашим поведением! Поневоле заплачешь…

Наш вход в Санкт-Петербург был прост и незамысловат. Войска узурпатора сложили оружие, а внезапные морозы не дали возможности британскому флоту удрать из Финского залива. Три дня Железный генерал Ренненкампф принимал капитуляцию города и управлял им, пока в город не прибыл сам император…

Интерлюдия[93]

Наверное, разведки держав сталкивались друг с другом на земле, в воде и над землей еще до того, как человек окончательно победил иных конкурентов за звание главенствующего на Земле вида. Не зря же ведь стали просто сказочными персонажами эльфы, гномы, фэйри и тролли… Знающие люди, пусть и зараженные несколько тенденциозным подходом к истории, уверены, что боевые пловцы фараона во времена оны сходились с греками и персами, а тщательнейшим образом законспирированные шпионы Рима дорастали до советников парфянских царей. Никто, как говорится, не может знать всего, и это единственное, что можно считать доподлинной истиной…

Однако истина и в том, что очень часто разведкам недружественных стран требуется поговорить. Поговорить напрямую, без посредников. Обменяться условиями ультиматумов, прояснить намерения, а иногда (пусть и крайне редко) – объединить силы против общего врага. К сожалению, руководители таких структур редко могут позволить себе встречи друг с другом – и еще реже желают таких встреч. Слишком уж о многом им придется умолчать, слишком много сил придется потратить на самоконтроль, слишком долго обдумывать каждое сказанное слово. Встречаться должны курьеры, знающие не больше, чем им позволено сообщить, даже под пытками.

Именно для таких случаев в столицах сложившихся на сегодняшний момент держав живет несколько достоверно известных, можно сказать, патентованных шпионов. Нет, они не подслушивают разговоры премьер-министров и монархов, не убивают полководцев и, боже упаси, не отравляют колодцев и источников. Совсем напротив: вот этот русский господин – респектабельнейший житель Лондона. Между нами говоря, побольше бы таких жителей. Вспомнить хоть ублюдков Джонни Висельника или Келли Костолома. Охотно поменял бы десяток таких на еще одного… как его там? Да невелика разница, в сущности, Иван он Петрович или Анемподист Феофилактович. Важно, что он не творит ничего более противозаконного, чем скрупулезное чтение английских газет и флотских сборников, посещение театров и музеев, прогулки по мощеным дорогам Вест-Энда. За совсем невеликую цену легко можно выяснить содержание депеш, пересылаемых им по дипломатической почте – это выжимки из тех же самых, уже упомянутых источников, доступных любому жителю Лондона за смешное количество гиней (или пенсов, если вы не настолько благородны, чтобы мерить свои расходы в гинеях). Иногда этот господин вечером в четверг позволяет себе некоторое количество хорошего коньяка с гаванской сигарой, в пятницу поднимается на полчаса позже заведенного распорядка, в субботу и воскресенье посещает церковную службу при церкви в русском посольстве.

Факт в том, что он давно известный всем хоть сколь-нибудь заинтересованным людям работник несколько специфических департаментов, иногда менявших названия. И работа нашего «дорогого друга» состоит именно в этом – быть всем известным работником этих самых департаментов. Так что если потребуется передать некое личное послание русским интриганам – вы приглашаете на пунш господина Ковалева, эксцентричного героя Крымской войны, перевалившего за полсотню лет, но физически еще весьма крепкого. Готового, что называется, и по физиономии незадачливому обидчику врезать, и перед прекрасной дамой не оконфузиться в некоторых вопросах, профессионального историка, как раз вопросы Крымской войны и изучающего.

Правда, на сей раз все несколько иначе. На сей раз господин Ковалев пригласил на пунш господина… ну-у-у, Джон Смит ничем не хуже Джерома Саммерли или любого другого английского имени, правильно? Как и Ковалев не хуже Федорова. Что делать – как раз во время проклятой Крымской молодой и перспективный баронет стал известен своим коллегам из Петербурга. И вот уже больше тридцати лет приходится выполнять те же обязанности, что и господин Ковалев. То есть работать всем известным сотрудником определенных департаментов, готовым выслушать сообщение либо таковое передать…

Стоило, правда, отметить, что на сей раз с Сергеем Николаевичем (натурально Ковалевым, без обмана, обвеса и пр.) согласился побеседовать некий господин Стивенс, сменивший обычного партнера по «курьерской» судьбе, господина Смита. Даже жаль – с отставным капитаном, каковым представился Смит, у Сергея Николаевича сложились вполне дружественные отношения, благо он и собеседник интереснейший, и шахматист отменный. А вот Джейкоб Стивенс… Он если и курьер, то уж очень необычный. Дорогущие гаванские сигары в неброском, но полностью золотом портсигаре, далеко превосходящем по стоимости годовое жалованье Сергея Николаевича, говорили сами за себя. Кроме того, он сам легко именовал курьера Николасом (согласно давней договоренности еще со Смитом, которому имя Николас оказалось приемлемым), однако разрешение на обращение «Джейкоб» дать «позабыл», предпочитая оставаться «господином Стивенсом».

А еще, вопреки сложившейся практике, господин Стивенс не торопился спрашивать господина Ковалева о непосредственной причине встречи. От разговора о погоде, совершенно бессмысленного, – к разговору о живописи, литературе, философии.

Вот от нее-то разговор потихоньку и начал склоняться в правильное русло.

– Любопытное противоречие, дорогой друг. Вы высказываете определенное пристрастие к творениям ваших славянофилов, однако же трудно не заметить вашу искреннюю симпатию к нашей литературе.

– Ничего странного в этом нет, господин Стивенс. Ведь тот же Хомяков никогда не высказывал вражды ни к западным идеям, ни к каким бы то ни было конкретным народам. Мне вспоминаются его слова: «Ложится тьма густая на дальнем Западе, стране святых чудес». Лично мне горько, что народ короля Артура и Мерлина, народ Шекспира, Адама Смита, Диккенса враждует с нашим. Это представляется мне чудовищной ошибкой – наверное, с обеих сторон, будем справедливы.

– Увы, друг мой, иногда неразрешимые противоречия вынуждают народы взяться за меч…

– Между Великобританией и Россией попросту нет сколь бы то ни было значительных неразрешимых противоречий. В конце концов, Россия никогда не сможет завести адекватные военно-морские силы и торговый флот, а следовательно, не сможет соперничать с вами в колониях. Вопросы же влияния на спорных сухопутных территориях можно и должно улаживать к взаимной пользе без военных действий.

– Это официальное мнение ваших шефов, Николас? – немедленно отреагировал британец. – Вы готовы полностью отказаться от каких-либо намерений по обзаведению собственными колониями? И допускаете возможность повторного обсуждения по разделу сфер влияния в Азии?

Экий, однако, въедливый персонаж. За каждое слово готов клещами уцепиться. Философия философией, а палец ему в рот не клади. Без тени брезгливости всю руку откусит и на голову нацелится.

– Это, скорее, мой личный анализ, но, в общем и целом… колонии, знаете ли, не только дают прибыль, они требуют нешуточных первоначальных вложений. В сегодняшней ситуации России их просто не потянуть. То же самое касается и флота – может быть, ценой абсолютного разорения народного хозяйства мы и способны построить у себя и заказать на верфях других государств сравнимое с английским количество броненосцев, но это вызовет гораздо больше проблем, чем решит. Уверяю вас, мои шефы и их руководство прекраснейшим образом отдают себе в этом отчет. Что же до Азии… то этот вопрос можно обсудить. Но только и сугубо после вывода оккупационных сил…

– Николас, Николас, к чему эти дурацкие обидные штампы? Лучше скажите, как вы смотрите на ситуацию в целом. В философском, так сказать, смысле.

Черт побери. Мир катится в тартарары: на родине полыхает полноценная гражданская война, довеском идут восстания на окраинах с русскими погромами, плюс ко всему – боевые действия с сильнейшей державой мира. Сейчас бы в Россию, в Кронштадт, ловить в прицел супостата… А вот приходится сидеть здесь, за тыщи верст, около умиротворяющего зрелища горящего камина и витийствовать перед старым невозмутимым засранцем.

– По моему мнению, и Россия, и Великобритания находятся в исключительно трудном положении.

– Вы не дипломат, Николас, – невесело усмехнулся Стивенс. – Дипломат обязательно стал бы расписывать трудности, в которых находится моя страна, напрочь игнорируя собственные.

Одной из инструкций, полученных Ковалевым давным-давно, было соблюдение полной откровенности в тех вопросах, которые не касались сути передаваемой информации. Иначе говоря, курьер обязан был строго, без малейших добавлений собственного мнения и своих соображений, передать другому курьеру послание. А вот в обмене мнениями на посторонние темы никоим образом не запрещено высказывать собственные соображения, сколь бы крамольными они ни казались.

Строго говоря, именно так Сергей Николаевич когда-то и попал в курьеры: довелось ему нелицеприятно и беспристрастно высказать свое мнение одному высоко сидящему и далеко глядящему господину… вот и околачиваем груши в Лондоне.

Зато уж теперь-то можно определенно не стесняться. Дальше Лондона не пошлют.

– Просто наши трудности вполне очевидны, господин Стивенс. Помимо внутренних неурядиц, мы вполне можем влезть в войну со страной, обладающей самым значительным мобилизационным ресурсом в мире, весьма богатой и обладающей безусловным превосходством на море. Иначе говоря, вы вполне можете подготовить, снабдить и перевезти куда угодно армию любой численности. В отличие от России.

Англичанин вскинул брови, затем прикрыл на несколько секунд глаза, явно повторяя про себя прозвучавшую фразу, и довольно кивнул.

– Хм. Вполне исчерпывающе. И в точности соответствует истине, признаться, не ожидал с вашей стороны столь адекватного понимания ситуации. Какие же трудности в таком случае вы видите с нашей стороны, дорогой друг?

Улыбаетесь, господин Джейкоб? Ничего, это поправимо. Как говорится, постой-ка, брат мусью.

– Несмотря на безусловное превосходство в ресурсах и подавляющее преимущество военно-морских сил, в конечном итоге все будет решаться в сражениях сухопутных частей. Благодаря вторжению ваших вооруженных сил…

– Экспедиции, дорогой друг, экспедиции. С целью защиты Петербурга от возможной угрозы со стороны немцев.

– …Так или иначе, но вся императорская армия, за исключением петербургского округа, благодаря появлению английских войск склонилась на сторону законного императора.

– Если говорить о цесаревиче как о…

– …На сторону ЗАКОННОГО ИМПЕРАТОРА, – веско повторил Сергей Николаевич, и гость счел за лучшее отступить. Пока. А курьер получил возможность продолжить. – Таким образом, ваших текущих сил для победы абсолютно точно не хватит. Вся эта мышиная возня под Петербургом закончится появлением трех-четырех полнокровных армейских корпусов, и только-то. А с гибелью ваших войск в Питере исчерпается невеликий кадровый резерв для комплектования армии. Можно мобилизовать хоть двадцать миллионов человек, возможно, вы даже сможете их вооружить и снабжать… Но кто будет учить эти толпы воевать? Вы либо потратите по самым скромным оценкам от года до двух лет на их обучение, либо ваши силы ждет судьба «Великой армии» Наполеона, – при одном упоминании о корсиканце господин Стивенс скривился, будто сжевавши недозревший лимон целиком. – И в любом случае это приведет к немыслимым расходам, экономика империи пошатнется… Полагаете, французы, немцы, американцы будут смотреть на это спокойно? Я уж молчу о внутренних сложностях – пока-то вас только ИРА с фениями и беспокоят, не видывали вы, господа, голодных бунтов и прочей пугачевщины. Самое же главное…

– Николас, вы положительно слишком увлекаетесь сочинениями господина Диккенса, – неожиданно прервал Ковалева англичанин. Его пальцы начали выстукивать какую-то знакомую дробь на золотом портсигаре. – Этот господин любил нагнетать ужасы и выдавать их за реальную действительность… но в какой-то степени все, что вы говорите, справедливо. Что же вы полагаете главным?

Ну, раз уж взял паузу, как говаривал один из знакомых актеров, так держи ее до конца. В данном случае русского курьера паузу взять заставили… Но суть-то от этого не меняется? Раскурим трубочку, чуточку затянемся… м-да, это не сигары господина Стивенса, но тоже пробирает.

– Все войны, которые вела Англия, были экономически оправданны. Англичане способны отважно сражаться против сколь угодно сильного противника, но они должны видеть смысл, видеть конкретную выгоду, которую принесет война. Это очень хорошее качество, очень хорошее… и именно поэтому воевать всерьез вы не станете. Не существует таких объектов в России, завоевание которых для вас принесет выгоду, сравнимую с возможными затратами. Будете спорить, господин Стивенс? В то же время потери, понесенные в ходе крейсерских операций русской эскадры…

– Пиратских, дорогой друг, пиратских операций! – Голос англичанина отнюдь не дрожал и даже не повышался.

– С точки зрения международного права, господин Стивенс, это, безусловно, справедливо, – широко улыбнулся ветеран Крымской кампании. – Однако в этом смысле требование интернировать эскадру и обстрел войсковых транспортов без мало-мальски внятных объяснений, не говоря уж об объявлении войны… я, право, даже затруднюсь подобрать соответствующий термин. А вот участие регулярных войск Британской империи в боевых действиях против русской армии…

– Позвольте, но великий князь Владимир…

– …как раз напротив, определяется вполне четко. То же пиратство, философски-то говоря, только на суше.

– Что ж, – господин Стивенс, не торопясь, потянулся к своему дорогущему портсигару за сигарами, кои Сергей Николаевич, увы, позволить себе не мог. Все-таки содержание «курьеров» – отнюдь не главная статья расходов русской политической разведки. Остается утешаться тем, что курение, как говорят какие-то олухи, вредно для здоровья. Чушь собачья, разумеется. Переложение басни господина Крылова про лису и виноград, которая, в сущности, тоже переложение басни господина де Лафонтена.

– Что ж, – повторил англичанин, – ваша позиция представляется мне обоснованной и в какой-то степени осмысленной. – Курил англичанин с явным удовольствием, смакуя и наслаждаясь. Сразу видно: он не время тянет, а именно что любимым делом занят. – Однако есть некоторые нюансы. Вам не доводилось изучать некоторые аспекты войн с Наполеоном? Да вот хотя бы и Русской кампании. Я имею в виду, изучать в вашей обычной манере – скрупулезно, с привлечением пары-тройки десятков источников на нескольких языках, что выливается не более чем в 1–2 печатных труда ежегодно?

– Настолько скрупулезно – не доводилось, – приподнял руки Ковалев. – В чем-то, конечно, это неправильно. Mea culpa. Или, как говорил один наш писатель, ленивы мы и нелюбопытны…

– Не прибедняйтесь, Сергей Николаевич, – улыбнулся гость… или, точнее, хозяин – если смотреть несколько дальше стен Батчер-стрит, 224. – Речь об иных аспектах, которые любой народ не слишком любит переносить на страницы учебников и монографий. Вы ведь наверняка гордитесь победой над этим новым Александром Македонским из Франции? А о средствах, которыми победа была достигнута, наверняка не хотели бы слишком уж задумываться?

– Ставлю сотню фунтов против двух пенсов, почтенный господин Стивенс, вы сейчас упомянете нашу герилью.

– Только отчаянный транжира мог бы принять подобные условия, – отшутился Стивенс и на секунду перешел на русский, чтобы процитировать Льва Николаевича. – «Дубина народной войны», – проговорил он с некоторым акцентом. – Как правило, ваши писатели и историки говорят о героизме русских крестьян – о, не поймите меня неправильно, они и в самом деле защищали родину, но не стоит забывать, как именно. С французов, которых угораздило попасться этим «дубинам», могли снять шкуру. Их могли закопать живьем.

– Или обложить шаромыжника соломой со всех сторон, да и подпалить, помолясь. Солому, разумеется, не шаромыжника, не настолько уж наши крестьяне душой зачерствели… Как же, читывали да и слыхивали тоже от иных достойных доверия инвалидов.

– Вот об этом я и говорю, Николас. – Забавно, господина Толстого англичанин удостоил правильным произношением имени-отчества, а нам, значит, можно и энглизированный вариант скормить. – Между великими державами иногда возникают противоречия, которые приходится решать на поле боя. Война – это, в конце концов, продолжение политики, некая естественная часть взаимоотношений народов. Этот вид взаимоотношений также должен подчиняться определенным правилам, пусть и неписаным. Наши же сражения все более переходят в область варварства и гнусности.

– В чем вы видите, собственно говоря, нарушение границ?

– В первую очередь – действия принца Алексея. Если захват Сингапура и можно в какой-то степени понять, а пиратство в Индийском океане в какой-то мере уравновесить присутствием экспедиционного корпуса в Петербурге, то варварский обстрел индийских портов и уничтожение Мельбурна переходит все границы. Пожары в городе, убийства и грабежи мирных жителей… Вы хотите получить все это в своей столице?

– Во-первых, великий князь исходил из того, что мы фактически находимся в состоянии войны. У нас только недавно появилась возможность хоть какой-то связи с эскадрой – увы, очень эпизодической и нерегулярной. Во-вторых, гибель сотен русских моряков, которых артиллерия Сингапура расстреливала почти в упор, более чем уравновешивает весьма аккуратные бомбардировки портовых сооружений и военных казарм. Что же до Мельбурна… грабежи и пожары в Мельбурне, приведшие к его фактическому уничтожению, – отнюдь не вина русских солдат. Это дело рук местного населения, оставшегося без догляда со стороны полиции и сил самообороны.

– Которые к этому времени были уничтожены вашими солдатами, дорогой друг. Не так ли?

– Увы, дорогой друг, – ну-ка, как господин Стивенс отнесется к подобному обращению? Нормально отнесся, просто мимо ушей пропустил, – таковы превратности сражений. Между прочим, это отнюдь не мы привлекли полицию, чиновников и даже пожарников Мельбурна к отражению нашей десантной операции… и уж само собой, никто их не заставлял трижды пытаться отбить порт. Атаковать полнокровный гвардейский полк с пулеметами и легкой артиллерией, стоящий на подготовленных (хоть и наспех) оборонительных позициях, силами колониальных войск и ополчения – это, уважаемый, верное самоубийство. И, уж конечно, незачем нас винить в том, что население Мельбурна столь охотно принялось грабить и резать друг друга – уж такие у вас соотечественники, господин Стивенс. Между нами говоря, если из какого-нибудь Саратова убрать полицию – там через пару дней такое начнется…

– Что ж, моральный климат австралийских колонистов и впрямь… оставляет желать лучшего. Хорошо, ваши объяснения в какой-то степени приняты. Скажите, Николас, в чем состоит сообщение ваших руководителей для нас?

Пожалуй, лучше сперва докурить трубку. Больно уж сообщение будет… неожиданным. И как раз касательно только что упомянутых правил и границ. Ага… вот теперь можно.

– Через несколько дней наш посол предъявит вашему премьер-министру ультиматум. В качестве дружеской услуги мы не станем рассылать его прессе и даже ультиматумом можем не называть – так, пакет предложений в ходе переговоров. Мне поручено донести до сведения премьера некоторые дополнения к ультиматуму, которые не войдут в окончательный текст.

– Это крайне интересно, дорогой друг. Прошу вас, я весь внимание.

Англичанин в последний раз с наслаждением затянулся, затем потушил сигару, откинулся на спинку кресла и чуточку прикрыл глаза. Сосредотачивается, значит. Хочет запомнить все дословно.

– В случае неготовности Великобритании к остановке боевых действий и эвакуации военного и гражданского персонала оккупационных сил все суда, захваченные русским флотом, будут затоплены, по возможности на фарватерах британских сеттльментов. Грузы также будут уничтожены. Кроме того, будет полностью уничтожен Сингапур – и порт, и военно-морская база, и город.

Видели ли вы когда-нибудь солидного, исключительной респектабельности джентльмена, способного с места из положения сидя подпрыгнуть на полметра? А вот господин Ковалев с этих самых пор рассказывал, что видел. Правда, через некоторое время соглашался признать, что полметра – это чересчур. Но за фут держался до последнего. Как знать, может и не вполне преувеличивал…

– Постойте, постойте, друг мой, что значит «полностью уничтожен»? – буквально возопил англичанин, поднимая руки к небу. – Что вы хотите этим сказать?

– Будут сожжены все городские строения. Будут взорваны все склады и инфраструктура порта. В городе будут хаотически расставлены минные поля. Не слышали об этой выдумке времен американской гражданской войны? Лежит себе такая дура взрывчатая, землей присыпанная, никому не видная. Неверный шаг – и все, не шагать больше своими ножками, разве что сучить их остатками. Разумеется, часть наших призов мы затопим прямо на рейде Сингапура. И добавим мин – как обычных, так и глубинных. Это, знаете ли, выдумка одного из наших флотских офицеров – к стандартной мине цепляется особой проволокой произвольного диаметра специальный балласт. Мина опускается на дно порта. Со временем – то ли через день, а то ли через месяц, это уж от выдумки минера зависит – проволока разъедается, мина поднимается к поверхности. Хорошо, если поднимется днем и вдали от корабля, а вот если ночью и под самое днище… Разумеется, мы эвакуируем население Сингапура, то есть выгоним его вон из города. К глубокому сожалению, мы не убеждены, что в этой суматохе сможем уберечь от гибели работников порта – инженеров, строителей, врачей или…

– Перестаньте немедленно! – На англичанина, враз состарившегося лет на тридцать, страшно было смотреть. Все до единой морщины, скрываемые ранее холеной ухоженной кожей, теперь выявились наглядно; лицо покраснело, как будто при запое многодневном; даже иные крупные кровяные жилки явно обозначились. – Не хочу слышать этих гнусностей! Вы… вы… вы…

– Господин Стивенс, – резко, холодно оборвал эмоциональную речь русский курьер. – Вы должны осознавать, что имеете дело с людьми, не бросающими слов на ветер. Вы должны помнить, что его высочество – внук Александра Благословенного, который предпочел уничтожить свою древнюю столицу, но не отдать ее врагу. Вы должны понимать, что Сингапур для нас значительно менее ценен, чем Москва.

– Николас, – спокойным, но каким-то жалобным голосом молвил англичанин, – но вы-то, вы-то должны понимать, какое это чудовищное преступление! Вы, поклонник Диккенса и Шекспира, неужели…

– Господин Стивенс! – вот тут можно и эмоций подпустить – благо, ничего играть и не надо. Есть они, эмоции, как же без них – самому ведь себя страшно слушать было. – Я всецело с вами согласен! Поэтому и прошу – уже даже не только как посланник, но и от себя лично. Доведите до премьера наши дополнения к ультиматуму, помогите остановить это безумие! Любой приемлемый для наших держав мир будет во сто крат лучше того кошмара, который…

Что-то было сказано не так. Где-то посередине этого короткого монолога англичанин «включился». Теперь перед русским разведчиком вновь находился невозмутимый, сильный человек, потомок покорителей большей части известного мира. Впрочем, может быть, он просто пришел в себя, независимо от сказанного. Может же такое быть?

– Вы правы, Николас, вы тысячу раз правы. Можете мне поверить, мы ценим подобное отношение, и мы найдем возможность отблагодарить вас как настоящего друга Британии. Премьер будет своевременно извещен. Мы даже готовы предложить чуть большее…

Вот это новость… впрочем, какая, к черту, новость? Конечно, обычные курьеры не имеют полномочий предлагать что-либо… но и так было ясно с самого начала, что господин Джейкоб Стивенс – не обычный курьер. Точнее, так: господин «Джейкоб Стивенс». Чем-то его лицо кажется неуловимо знакомым.

– Так вот, – продолжил англичанин, – мы готовы донести до премьера ваши… хм… предложения, скажем так. И готовы всем своим авторитетом способствовать заключению взаимовыгодного соглашения. Но за это послезавтра, в это же время, в этом же месте персонально вы представите мне гарантии, что губернатор Сингапура не сможет более публично выступать. Более того, я абсолютно уверен, что губернатор уже погиб. При захвате… да черт с вашей тактичностью, помолчите! Хорошо, пусть будет «при штурме». Вот именно, губернатор наверняка погиб при штурме Сингапура. Или скончался от ран, полученных при штурме. Пусть ваши начальники подумают, какого рода гарантия могла бы ме… нас устроить. Мы постараемся отплатить любезностью… но разговор продолжим только при этом условии. Вы поняли меня, Николас?

Какой там курьер… этот господин, ставлю тысячу фунтов против двух пенни, и на губернаторов может кричать, и на парламентариев. Имеет, надо думать, все права и возможности.

– Разумеется, сэ… господин Стивенс. Мое начальство будет в точности извещено о ваших условиях. Если позволите…

– Разговор окончен, Николас, – резко поднялся английский «курьер», отшвырнув собой кресло. Впрочем, дойдя (скорее, даже «добежав») до двери кабинета, «Стивенс» сменил гнев на милость и позволил хозяину догнать себя…

Из вежливости Сергей Николаевич любезно проводил гостя до дверей. Вернувшись же, застал картину несколько для себя неприятную.

Во-первых, запертая на весьма хитрый замок дверь кабинета была любезно приоткрыта. Во-вторых, новый гость (молодой еще человек, простенько и со вкусом одетый) беззастенчиво дегустировал «Кинзмараули», позаимствованное из стенного бара. Между прочим, замаскированного и опять же закрытого на непростой замок. В-третьих, гость, к сожалению, обладал достаточно узнаваемой внешностью.

Как раз на собственную внешность, запечатленную неизвестным английским художником на невеликом портрете, гость и любовался.

Товарищ Кухулин[94], как же. Знаменитый лидер недавно появившейся, но уже очень известной Ирландской республиканской армии. Именно на предмет его поимки господин «Стивенс» еще в начале разговора и просил русскую разведку посодействовать – мало ли, вдруг да и случится как-нибудь в сети уловить. А уж за ними, за молодцами из Букингема, доброе дело не пропадет. Вот и примерное словесное описание товарища Кухулина, переложенное толковым художником на бумагу. Кстати, что показательно, довелось видеть вчера ровно такое же в гостях у милейшей Беллатрикс Хардинг (многим людям определенного ремесла значительно лучше известной в прошлом как Белл Бойд). Но вероятность, что американцы будут искать госпо… товарища Кухулина, уничижительно мала. Разве что с целью вложиться в расширение его «бизнеса», хе-хе.

– М-да, сюрприз. И весьма неприятный. Я-то полагал, что еще с полгодика у меня есть. Вот ведь не было печали…

Ну да, вот именно. Вежливый господин со всеми необходимыми, подтвержденными начальством Ковалева полномочиями, просивший называть его Владимиром Петровичем, оказывается, еще и организатор успевшей скандально прославиться ИРА. Незаурядный, надо сказать, организатор – то-то даже в Лондоне среди джентльменов резко вырос спрос на трости с клинками и «бульдоги» (между нами говоря, с такой же тростью передвигается и сам господин Ковалев. Только клинок в ней не английский, а златоустовский – подарок старых приятелей). Террорист, мать его так, он же борец за независимость Ирландии и за справедливость в целом.

Кстати, уж так получилось, что Ковалеву он был известен и в своем подлинном воплощении. Вот ведь складывается судьба, и не хотелось бы знать, поелику во многия знания содержатся многия печали, а поди ж ты… Бывший гвардейский корнет Шенк, ну как же, сын закадычного сухопутного приятеля времен резни за Севастополь. Черт, как же хотелось бы повидаться со старым другом, да еще для пущего эффекта – с шустовским коньячком да на третьей батарее посидеть. Не столь известной, как Малахов курган, но, уж будьте уверены, не меньше металла и взрывчатки отразившей. Одна беда – нет уже на свете барона Питера фон Шенка, в крещении Петра Шенка… а его сына Ковалев только разок-другой и видел, Петька показывал во время оно на приеме в Петербурге. Даже и напоминать стыдно.

Обнаружь англичане в доме «курьера» террориста ИРА… говорят, на заре становления службы была пара случаев (и с «их» стороны, и с нашей), когда «курьеры» включались в неположенную им активную работу. Ответ в обоих случаях был одинаков – зверское убийство господ курьеров какими-то неизвестными бандитами.

В том-то, знаете ли, и беда подобного рода агентов – никакими полезными знаниями они не обладают по определению, потому и возиться с допросом и перевербовкой никому не интересно. А вот намекнуть их смертью противоположной стороне, что ведет она себя напрочь неправильно, – другое дело.

– Надо сказать, Владимир Петрович, портретик весьма близок к оригиналу. Из чего неизбежно вытекает…

– Ну да, конечно, – подавил легкую зевоту гость, отложив портрет в сторону. – Художник, безусловно, либо видел меня, и довольно близко, либо писал со слов видевшего близко. Причем скорее второе – для бертильонажа этот портрет все же не подойдет, у меня, как видите, совершенно другие уши и нос чуточку иной… зато вот этот шрам на подбородке так запросто издалека не разглядеть. Значит, у англичан есть кто-то, видевший меня без грима… а это, уверяю вас, любезнейший Сергей Николаевич, весьма узкий круг. Ограниченных лиц, хе-хе.

Ну да ладно, это в конце концов моя печаль. Вернемся к нашим делам. Признаю, беседа проведена великолепно. Хотите сменить место службы? В свои личные помощники и консультанты хоть сейчас возьму, на майорскую должность и соответствующий оклад.

Хотя этот мне ваш экспромт… ну откуда вы идею с минами взяли? Ведь бред же откровенный! Да и нет в эскадре подобного количества мин. Там, говоря откровенно, мин вообще почти нет. Мы всегда считали, что в Кронштадте они нужней.

– Разумеется, – не без самодовольства кивнул бывший гардемарин, – увы, дальше продвинуться не получилось. Осколок английского снаряда… и где вы на русском флоте видели хромого гардемарина? Хромой адмирал – куда ни шло, а вот остальные должны передвигаться со скоростью мысли, как Гермес олимпийский… – Откинувшись на спинку кресла, Сергей Николаевич начал неторопливо набивать трубку первосортным виргинским табаком. – При подобном способе минирования возникнет столько неразрешимых проблем… но ведь британцы-то этого не знают, правильно? На худой конец можно и просто бочки с капустой притопить вместе с десятком мин – пусть гадают, какая из постепенно всплывающих емкостей опасна для жизни, а какая – только для обоняния.

– Ну ладно, допустим. А Москву зачем припомнили? Не обговаривали мы с вами подобную-то аналогию! И то сказать, историки до сих пор спорят, были ли поджигатели и с чьей стороны.

– Да из принципа! – неожиданно шарахнул Ковалев своим немаленьким кулаком по столу. – Пусть он, тварь такая, поймет, что уж коли мы древнюю столицу спалили, лишь бы врагу не досталась, – так и их дрянной Сингапур при случае с землей сровняем.

– Хм… – одними глазами и краешками губ улыбнулся террорист. – Эк вы прониклись идеей… а ведь у нас даже и связи с адмиралом пока что нет. На днях обязательно будет, а пока – увы.

Черт, а ведь трубка уже была почти готова. Но после подобного признания со стороны господина Шенка она сама по себе выпала из рук. И табачок весь рассыпался… да и черт бы с ним, с табачком. Пусть хоть сгорит весь, сколько его ни есть! Вместе с долбаной вперехлест через клюзы Виргинией! Как это – нет связи???

– Так это все что – блеф? Владимир Петрович, а сам-то великий князь в курсе угрозы? Мы что…

– Полегче, Сергей Николаевич, – тихо, но как-то очень уверенно попросил гость. Неторопливо обновил бокал с «Киндзмараули», зачерпнул печеночного паштета. – Полегче относитесь к жизни, милейший господин Ковалев, а то еще инфаркт раньше срока грянет. В конце концов, сие не нашего ума дело… или вы все же решили принять мое предложение о смене работы? Ага, по глазам вижу, что согласны. А согласие, да будет вам известно, есть продукт при полном непротивлении сторон. Что ж – нет, великий князь не в курсе нашего дополнения к ультиматуму. И нет – это не блеф. Видите ли, получилось так, что я довольно близко знаком с его императорским высочеством и могу с уверенностью судить о его основательности и изобретательности. Если его вынудят оставить Сингапур военными средствами – генерал-адмирал выполнит все, перечисленное нами в ультиматуме, и сверх того. Сингапур проще будет отстроить на новом месте. А на старом – оставить памятный камень с надписью: «Здесь, мать нашу, стоял Сингапур, мать его, уничтоженный русскими, мать их». Хе-хе, хе-хе…

М-да. Общение с ирландскими повстанцами и английскими бандитами явно обогатило лексикон бывшего гвардейца. Интересно, а есть ли что-то непонятное этому прыткому господину с хорошими знакомствами?

Как ни удивительно, Владимир Петрович немедленно ответил на сей не заданный вопрос:

– Одно мне непонятно, дражайщий Сергей Николаевич. Вот за каким бесом господин Стивенс потребовал от нас голову губернатора Сингапура? Ведь чушь же, бессмыслица! Чем он им особенно опасен-то?

Неужели же главный террорист Англии столь по-детски некомпетентен в таких вопросах? Да и то сказать – молод еще, весьма даже молод. Ладно уж, спросим этого олуха вежливо, без иронии и насмешки.

– Быть может, тем, что способен предъявить телеграмму, в которой ему предписывается арестовать русскую эскадру? А вот если ни его, ни телеграммы не будет – легко будет представить дело как самоуправство господина губернатора. Лишняя возможность сохранить лицо при заключении мира. С другой стороны, без губернатора как весьма авторитетного свидетеля легко повернуть дело так, что именно наша эскадра и напала на мирно спящий Сингапур. И требовать адекватного наказания за пиратские действия.

– Я тоже об этом подумал, – кивнул гость, вновь воздав должное грузинскому вину. – Не такой уж горький я пропойца, знаете ли… Не выходит что-то. Решительно не складывается. Если англичане не идиоты (а они, к сожалению, весьма даже умны), то под исходящим номером той телеграммы в Адмиралтействе уже лежит что-то совсем пустяковое. Какой-нибудь выговор юнге Джексону за утрату казенного имущества, а именно трех крыс и одной кучи крысиного дерьма.

– Но ведь мы можем предъявить настоящее письмо…

– Подделка, Ватсон, грубая подделка! – явно кого-то цитируя, немедленно перебил гость.

– …и губернатора, который охотно подтвердит получение приказа из Адмиралтейства.

– А вот тут они так просто не отделаются. – На сей раз Шенк улыбнулся вполне широко и весьма злорадно. Немного помолчал, явно смакуя какую-то особенно гадкую для англичан мысль, а потом вновь насупился. – Вот только ничего доказать не получится. Слово губернатора против слова того, чья подпись стоит на письме. Одно письмо против другого письма. Если мы нажмем на все кнопки… ну в смысле задействуем все наши возможности… нет, все равно доказать не сможем. В самом лучшем случае добьемся тихой отставки этого господина, кем бы он там ни был.

Поспешили вы, Сергей свет Николаевич, с обвинением господина террориста в некомпетентности. Из молодых он, да ранних. И ведь крутится в голове что-то такое… вот оно! Неужели?

– Знаете, Сергей Николаевич, – немедленно отреагировал Володя, – выражение вашего лица даже самый заурядный физиогномист переведет как «Эврика! Эврика!». А я, смею похвастаться, физиогномист незаурядный. Никак мысль удачная посетить соизволила? Познакомьте же меня с оной, неудобно заставлять гостью ждать!

Торжествующий курьер одними глазами указал на стенной шкаф.

– Извольте взглянуть. Код 321 654, ячейка 12.

Интересно, в каких чинах наш гость пребывать изволит? С одной стороны, для генерала (или действительного статского советника) маловат годами… зато, с другой стороны, для кого-то менее полковника уж больно хорошо осведомлен. А вот к шкафу переместился натурально со скоростью какого-нибудь коллежского регистратора.

Сюрприз номер один – после введения кода дверь шкафа открылась вместе с изрядным куском стены. Сюрприз номер два – не особенно и толстенькая папочка, извлеченная из 12-й ячейки. Точнее – фотография на первой странице документов из папки.

– Ешкин дрын… – наконец хоть что-то пробило невозмутимость улыбчивого гостя. – Вот ни фига себе, так ни фига себе… Какие люди сегодня у нас на костре, а? Или наш почтенный… кхем, даже и выговаривать жутко… решил подработать «курьером»? Так всего курьерского жалованья ему и на сигареты не хватит – во всяком случае, на те, к которым он привык.

Разумеется, на этом фото господин «Стивенс» выглядел иначе – без роскошных усов, рыжей шевелюры и аккуратной бородки. Но установить тождество английского «курьера» и человека, запечатленного на беспристрастной фотографической пластинке, смог бы и не самый великий математик.

– Полагаю, все ясно, – решил подытожить данную тему Ковалев. – Вероятно, приказ на задержание эскадры был подписан этим господином. И в устранении губернатора Сингапура заинтересованы не столько британцы в целом, сколько наш уважаемый «Стивенс» в частности. Понятно, почему наш дорогой друг решил явиться на встречу с курьером лично. Кроме того…

Тут торжествующий и слегка упивающийся собственной проницательностью Сергей Николаевич обратил внимание, что товарищ Кухулин не особенно и прислушивается к его словам. Шенк зачарованно переводил взгляд с ячейки на ячейку шкафа. Восхищенное молчание длилось долгих минуты две. Затем «ирландец» непроизвольно шумно сглотнул слюну и уточнил:

– И много тут у вас народа? И по какому принципу досье собирали? К слову, хорошо бы каталог… ага, вижу. Подобраны по алфавиту, но есть и список соответствия для отбора по должностям. А за каким чертом вам, военно-морскому разведчику, сдались промышленники и перевозчики… нет, дайте сам догадаюсь. Это, будем думать, владельцы верфей либо основные флотские поставщики.

Пришедший в нешуточную ажитацию ирландский террорист и русский разведчик в едином лице выдвинул кресло к самому шкафу, открыл ячейку за нумером «тридцать» и принялся торопливо перекладывать исписанные убористым почерком листы и разномастные газетные вырезки.

– Источники информации, разумеется, сплошь общедоступные – газеты, сборники, журналы… – бормотал полностью погрузившийся в какие-то свои мысли бывший гвардеец (впрочем, точно ли «бывший»?). – Так, сведения о культурных интересах данного господина… ага, любит он старых испанских поэтов. Кратенькие выводы… надо же, и до психопрофиля додумался, самородок уральский, кулибин недобитый…

Признаться, была надежда на то, что столичному гостю понравится картотека, которую Сергей Николаевич собирал добрых пятнадцать лет. Даже завел себе секретер стенной, в коем под большим секретом скрытно хранилась нешуточная коллекция алкогольных напитков, дабы «друзья»-англичане, вдумчиво покопавшись, раскрыли именно этот его «секрет», а мимо совершенно открыто расположенного шкафа и прошли бы (кстати, товарищ Кухулин именно так и поступил). Но на подобное впечатление Ковалев, конечно же, не рассчитывал.

Еще менее он рассчитывал на окончательную реакцию наконец пришедшего в себя гостя. На настоящую, прямо-таки демоническую ярость.

– Уроды! Шлимазлы перерезанные! Бегемоты беременные! Гипотенузы производные! Инфузории трахнутые! Амебы неделимые! – краткий перечень русских ругательств сменился какими-то уж вовсе непереводимыми ирландскими идиомами. – Всех придушу, кого догоню! Почему такого шкафа не было у этого придурка Епифанова в столице? Почему местный атташе, мать его так, даже списка всех строящихся военных кораблей не имеет? Почему посольские на простые вопросы молчат, как дубины народной войны? Почему, мля, какой-то курьер собственную картотеку собирает? – бушевал гость.

Впрочем, Владимир Петрович довольно быстро успокоился. Молодости вообще свойственны быстрые смены настроения. Неконтролируемая ярость сменилась легкой улыбкой и хитрым прищуром.

– В обход всяческих строжайших инструкций, между прочим, собирает, – продолжил гость с того места, на котором остановился. – Уж не обижайтесь, Сергей Николаевич, но, пожалуй, я свое предложение о сотрудничестве возьму назад.

Ну, началось. Не глядите на то, что этот террорист молод и горяч. Он все-таки начальство. Которое за твои достижения себя, любимого, отметить не забудет, а за свои упущения тебя же и накажет.

– Не выйдет у вас моим личным консультантом и советником поработать. Не быть вам капитаном, уж не посетуйте. И в Лондоне особо не задержитесь – какой из вас, к черту, «курьер»? А быть вам, господин хороший, для начала подполковником. И начнете вы с дополнения вашей картотеки нашими данными, секретными и не очень. И сидеть вам в стольном граде Москве… да-да, не удивляйтесь, скоро опять столицей будет… на окладе денежного содержания, ничего общего не имеющим с заработками «курьера», кроме слова «рубль». Правда, и рабочий день у вас обещается ненормированный, и с выходными будет не все замечательно. Согласия, уж простите, спрашивать не буду – кадровый голод у нас дичайший, в области мало-мальской систематизации накопленных данных конь не валялся, так что Отчизна зовет, Отечество требует.

– Да нет, отчего же, я готов, конечно же… – теперь уже Ковалев чуть не утратил дар речи. Этакий вот перепад судьбы – от пятнадцатилетнего гардемарина, заработавшего себе в Крымскую хромоту благодаря английскому осколку, и «вечного курьера» в пятьдесят до «для начала подполковника». «Для начала», особо отметим. То есть при нормальной работе возможно и «продолжение». – Только, с вашего позволения, я бы хотел уточнить один момент.

– Для вас, душа моя, что угодно. Хоть десять моментов уточняйте.

– Губернатор Сингапура.

– А, вот оно что, – с полуслова подхватил проницательный ирландец Владимир Петрович. – Душу невинную губить не хотим, мальчики кровавые в глазах и все такое. …Ну а что поделать, Сергей Николаевич? Он очень уж не нужен англичанам и не особенно, если подумать, нужен нам. Почему бы ему и не скончаться от полученных в ходе боев за Сингапур ранений?

Ковалев тяжко вздохнул, попытавшись как-то утишить внезапный «выстрел» головной боли. Нет, все-таки есть в тех, кто идет нам на смену, некая червоточинка, некая черта нехорошая. Вот сейчас ради пущей эффективности и достижения поставленной цели этот молодчик готов списать в общем-то почти невиновного человека, да еще скорее всего пленного. А на что будет готов дальше? Не случится ли так, что еще через несколько поколений на Земле останутся одни только циничные человекообразные чудовища? У которых не будет ничего святого, ничего запретного? Которые в конце концов друг друга, как пить дать, сожрут.

Сергей Николаевич и совсем было углубился в рассуждения о порочности человеческой натуры, но вдруг заметил, что гость откровенно насмешливо на него, печальника о человечестве, взирает. Очередной экзамен, мать его яти, решил устроить. Видимо, и без него, Сенеки доморощенного, все уже решено и учтено. Но раз ответ ожидают – попробуем его предоставить.

– Английские чиновники такого ранга бывают двух типов. Одни соблюдают инструкцию от сих пор до сих, доступны строго в приемные часы, в общем – механизмы, артикулом предусмотренные. Но встречаются и те, кто не чужд некоторых деловых интересов. Такие, как правило, контролируют все аспекты дел, имеют собственную сеть интересных знакомств и стоящих осведомителей, даже собственную разведку. Причем частенько держат своих помощников не только вознаграждением, но и каким-то достаточно убойным компроматом. Вот если бы господин бывший губернатор…

– Передал нам свою сеть, ага, – в очередной раз прервал Ковалева русский ирландец. Он с трудом оторвал взгляд от картотеки, но, потянувшись было к вину, внезапно резко поменял намерение и остановился на сельтерской воде. – А это дело долгое, и без него явно невозможное. Ешкин дрын, если еще и тот регион вспомнить… какой-нибудь дядюшка Сунь будет доверять только внучатому племяннику дядюшки Люня, которого хорошо знал сам господин Хо. Новому человеку в эту систему нипочем не вписаться. Да, это определенно выход…

– Значит, господин губернатор пока еще не погиб от полученных ранений? – скрупулезно уточнил уже бывший курьер.

– М-дя-я… – русский ирландец вновь вернулся к данным об английском госте – на сей раз, если не подводит память о расположении листов, к кое-каким заметкам о коммерческих интересах дражайшего «Джейкоба». – Не нравится мне ваша розовая кофточка, герр Стивенс, и вообще… Давайте на том и остановимся, господин миротворец: ежели этот наш пленник из «деловых», будем с ним решать вопросы, ну а нет – какая жалость, что господин губернатор скончался, не вынеся позора мелочных обид. Устраивает вас такая формулировка, Сергей Николаевич?

– Вполне. Более вопросов не имею, ожидаю инструкций.

– Вот и славно, дорогой господин Ковалев. Сейчас ступайте себе почивать, послезавтра ответьте господину… кхем… Стивенсу согласием по вопросу судьбы губернатора Сингапура. Будет вам к тому времени гарантия, будет, да такая, что сам архангел Гавриил поверит, не то что… Да не вскидывайтесь вы так, голубчик! Если все получится ко взаимному удовольствию, то «погибнет» сей баловень судьбы в пожаре так надежно, что и опознают его только по какому-нибудь кольцу или чему-то вроде. А я, с вашего позволения, посмотрю кое-что еще в вашей картотеке.

Господин Ковалев (представления не имеющий о своей нешуточной схожести с американским блюзменом Джимом Бирнсом, собственно и не родившимся еще) тяжело приподнялся, прихватил трость и оставил Шенка наедине со шкафом. И некоторыми неприятными мыслями.

Из Лондона «товарищу Кухулину» придется уходить. Если подобного рода картинки, как давешний портрет, появятся у каждого «бобби», будет весьма неуютно. Возникнет гнусная вероятность попасться какому-нибудь особенно глазастому оборотню в погонах – совершенно случайно, что самое обидное. Будем вдумчиво перебирать окружение на предмет поиска иуды. А то дожили, понимаешь, – всю родную Ирландию продают в его лице. Ратуйте, православные! То есть, конечно, католики. Хотя и православным придется поработать.

Но прежде надо бы как следует хлопнуть дверью, прищемив от души чьи-нибудь яйца. И вот в этом картотека господина Ковалева (надо же – от того, из будущего, отличается только отчеством… но как отличается, а? За одно имя с фамилией надо, во избежание путаницы, расстрелять – разумеется, не этого Ковалева, а того Ковалева) может оказать небольшую, но очень важную помощь.

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

В Санкт-Петербург мы, что называется, «заскочили на минуточку». Честно говоря, я и раньше не одобрял Петра I за его идею устроить столицу в такой опасной близости от границ. Последние события лишь подтвердили мою правоту. Столица, в которую могут «заглянуть на огонек» войска противника, – не столица! Правда, в 1812-м французы заглядывали в Москву именно «на огонек», да и немцы в сорок первом… но все же не так неожиданно. Да и Ленинградская блокада у меня из головы не идет. А потому, как говаривали (или будут говаривать – некогда мне за литературными новинками следить!) персонажи чеховской пьесы «Три сестры»: «В Москву, в Москву!» Решено и подписано: столицу переносим в Первопрестольную. Вот только доделаю кое-что. Напоследок…

Вообще-то я не слишком вожделею внешних атрибутов власти. То есть все эти парадные выходы, приемы, внешняя мишура – все это мне не требуется. Я вообще считаю, что если у тебя власть есть – это и так должно быть всем видно. Вот как, например, у Димыча в Стальграде. Он ведь не в генеральском мундире по своим владениям ходит, а все его в лицо узнают. Димка рассказывал, что иной раз он по заводу идет, вроде ни с кем ничего, а в это время споры прекращаются, производительность увеличивается, да и народ как-то… подтягивается, что ли. А ведь он один, ну, вдвоем с кем-нибудь шагает, без помпы, без охраны, без конвоя…

Может, у меня так же, может – нет, но только сегодня – случай особый. Сегодня придется быть при полном параде, потому как сегодня дело предстоит историческое. Эпохальное, я бы сказал…

На Марсовом поле – океан народа. Такое ощущение, что сюда собрался весь Петербург с окрестностями. Вдоль по периметру парад-плаца выстроились войска: часть гвардейских полков, московские полки, отныне приравненные по статусу к гвардейским, казаки. Погода преподнесла один из тех редких, но приятных сюрпризов, которые нет-нет да и встречаются в нашей жизни. В ноябрьском небе Санкт-Петербурга – ни облачка, солнце горит начищенным пятаком. Сияющие штыки, сияющие клинки, сияющие сапоги, сияющий приборный металл, сияющие лица – короче, все сверкает и прямо-таки лучится гордостью от победы. Плюс к этому – новенькие парадные мундиры, белые лаковые ремни. В общем, не войско – картинка!

По углам расположились «Медведи». Их башенные стрелки изредка проверяют сектора обстрела, переводя прицел пулемета с одной цели на другую. Выглядит это устрашающе – словно большой сытый хищник в полусне приподнимает голову и взрыкивает.

А на самом парад-плаце выстроены в колонны другие войска. У этих ничего не сияет: штыки и клинки – по причине отсутствия, сапоги – да они ваксу видели дай бог, чтоб неделю тому назад, ремней не наблюдается – не положены им ремни, мундиры изодраны, а уж лица… Небритые, осунувшиеся, головы опущены…

На Марсовом поле выстроены взятые в плен русские и британские войска. Двадцать пять тысяч триста сорок два рядовых, девять тысяч восемьсот три сержанта и унтер-офицера, десять тысяч триста шестьдесят восемь обер– и штаб-офицеров, сорок два генерала и три адмирала. Всего вместе – сорок пять тысяч пятьсот пятьдесят восемь человек. Правда – это не все. Еще почти двадцать тысяч пленных на всеобщее обозрение не выставили: раненые, покалеченные, в общем – убогие. Их народу показывать не стоит: еще жалеть начнут. А этого нам не требуется…

Пронзительно гремят фанфары, и на Марсово поле в сопровождении лейб-конвоя и «ближнего круга» выезжает императорская чета. То есть мы с Мореттой-Татьяной. В открытых белоснежных «Жигулях».

Сначала я собирался принимать «парад» на своем любимом изабелловом жеребце, получившем за доброту и кротость нрава звучное имя Маньяк. Но в последний момент отказался от этой идеи: укротить его с помощью шпор, хлыста и ненормативной лексики я могу, но на окружающих это обычно производит гнетущее впечатление…

Иногда я задумываюсь: от всей ли души подарили мне этого непарнокопытного убивца московские купцы или все-таки преследуя некие, неизвестные мне темные цели? Прежде чем я обуздал это строптивое, обладающее исключительно высоким самомнением и на редкость подлым характером существо, мне пришлось проверить песок манежа на мягкость всеми частями моего бренного тела. Все дело в том, что поначалу, вдохновленный воспоминаниями об учении дедушки Дурова и Александра свет Невзорова, я пытался действовать исключительно лаской и уговорами. Вершиной этого метода воспитания стала попытка Маньяка упасть на землю и перекатиться с боку на бок, причем я, как он полагал, останусь в седле. По крайней мере, в начале этого маневра. Не знаю, что бы со мной было, не успей я высвободить ноги из стремян и отскочить в сторону, но после этого я плюнул на весь свой невеликий запас гуманизма и любви к животным, послал куда подальше Дурова с его уголком и Невзорова с его гиппофилией, а Маньяк тут же свел близкое, длительное и крайне неприятное для него знакомство с хлыстом, которое он запомнил навсегда. С тех пор у нас с ним установился вооруженный нейтралитет, по условиям которого он, в общем, терпит меня на спине, а я раз в день осчастливливаю его горбушкой с солью и воздерживаюсь от применения шпор и хлыста. Но, тем не менее, я не гарантирован от его хитрых и подлых фортелей. А ну как ему придет в голову побаловаться при всем честном народе?..

Моретта сидит на заднем сиденье, а я стою рядом с водителем – унтер-офицером из состава лейб-гвардии бронекавалерийского полка. Вместе мы объезжаем колонны пленников. Иногда я чуть трогаю водителя за плечо, «Жигули» останавливаются, и я пристально вглядываюсь в кого-нибудь. Это оказывает на всю колонну шоковое воздействие: многие опускают голову еще ниже, некоторые норовят опуститься на колени. Рано еще, рано, по сценарию другое задумано…

Наконец объезд завершен. Автомобиль останавливается у невысокой трибунки, на которой в картинном, тщательно спланированном беспорядке стоят мои ближние. Отдельной группкой рядом стоят свежепроизведенные молодые подпоручики, из числа уцелевших после юнкерско-кадетского восстания «павлонов», николаевцев и михайловцев. Чуть в сторонке – все тридцать семь выживших кадетов. В офицеры они не произведены – это уже было бы слишком, но на груди у каждого неброско поблескивает Георгиевский крестик.

Сзади раздается мощный рев двигателя. Это подъехал на еще одном «Медведе» Димыч. Ему удалось уговорить меня использовать броневик в качестве трибуны. Я упирался как мог, но он, зараза такая, сумел перетянуть на свою сторону почти все мое окружение. Видите ли, броневик символизирует мощь оружия и автопрома! Когда эту белиберду повторяли, словно ученые попугаи, Ренненкампф, Шелихов, Гревс и Духовский – я еще держался, но когда Татьяна со своим милым акцентом заявила мне: «Если ты будешь говорить с броневика, милый, то это будет символизировать мощь нашего оружия и нашей промышленности», – я сдался. Хотя меня до сих пор не покидает ощущение, что плевать Димычу на автопром, а вот над историей похихикать хотелось…

На башню «Медведя» залезать крайне неудобно, и я поначалу хотел ограничиться капотом. Но хитрый Димыч внес в конструкцию некоторые усовершенствования, заключавшиеся в приваривании к борту стальной лесенки, а на крышу башни прочных поручней. Накануне я два часа репетировал «восхождение», стремясь добиться, чтобы это выходило быстро, но не создавало впечатление спешки. И вроде бы мне это удалось. Тренировки не прошли даром – я пулей взлетаю на броневик и величественно выпрямляюсь. Ну, с богом…

– Что, доигрались?

Я произношу это негромко, но все молчат, так что слышно в самом дальнем уголке.

– А я ведь к вам обращаюсь, – пристальный взгляд в сторону русской части пленников. – Ладно эти, островитяне, они приказ выполняли, но вы… Э-эх! (Энергичный взмах рукой.) Видеть вас не могу – противно. Убирайтесь на все четыре стороны. И чтоб духу вашего в России не было. Сейчас же на поезда, до границы и взашей, к… (Долгая пауза.)

В колоннах шевеление. Такого пленники не ожидали. В самом деле не ожидали. Прогнать из России, в никуда? А здесь семьи, дома, Родина…

Внезапно, по единому порыву, колонны русских с воем рушатся на колени. Несколько «пленных» офицеров, посчитавших, что дворянам и офицерам на колени бухаться невместно, попытались остаться стоять. Но оказавшиеся рядом солдатики моментально опускают их «ниже плинтуса» и приводят в общее, коленопреклоненное состояние. Не самыми джентльменскими способами. Шум такой, что я просто молчу. Проходит минута, другая…

Постепенно из этого человечьего воя начинает ясно выделяться:

– Батюшка, смилуйся! Отец родной, прости, пощади! Бес попутал!

Я молчу с неприступным видом. Так, дальше у нас по сценарию…

На парад-плац выходит священник. В толпе по краю Марсова поля шепот: «Иоанн, протоиерей Иоанн!»[95] Он подходит ко мне, низко кланяется:

– Прости их, великий государь! Не ведали заблудшие, что творят. Не лишай их родины. Я, монах недостойный, молю тебя за них. Будь милосерден. А они, всем сердцем раскаявшись, отслужат тебе твою милость. В том и присягнуть могу. – Он поднимает вверх крест, а потом опускается передо мной на колени.

– Поднимитесь, святой отец. И не просите за них больше. Я-то их, может быть, и простил бы, да Родина предателей не простит!

Словно в подтверждение своих слов я оглядываюсь на свою свиту. Ренненкампф деловито разглаживает усы, Гревс застыл изваянием, Волкобой что-то тихо шепчет Долгорукову. Татьяна нервничает. Она понимает русский уже достаточно и сейчас искренне сочувствует пленным. Ведь ни я, ни Васильчиков не предупредили ее о сценарии…

Неожиданно из толпы народа выскакивает и мчится к нам невысокая крестьянская девушка в простенькой, но чистой одежде, со сбившимся назад платком и развевающейся косой. Она подбегает к «Жигулям» и бросается на колени перед Мореттой:

– Матушка, заступница, помилуй! Попроси государя помиловать их, – она всхлипывает и заливается слезами. – Брат у меня там… Глупый он… обманули его…

Татьяна растроганно шмыгает носом и смотрит на меня, словно на икону. Затем вылезает из машины и подходит к броневику. В наступившей тишине звенит ее голос:

– Муж мой, ваше величество! Я тоже прошу вас о пощаде для этих несчастных…

Я, немного отвернувшись от толпы, делаю вид, что задумался. Тишина становится оглушающе давящей. Наконец я поворачиваюсь к пленным:

– Хорошо, я пощажу вас. Но вот что же мне с вами делать? В армии вам места нет, а на что ж вы тогда нам?

Рев из коленопреклоненной массы становится оглушительным:

– Батюшка, да куды хошь! Хоть в Сибирь!

Я делаю вид, что задумываюсь:

– В Сибирь? Ну, в Сибирь – так в Сибирь! Да будет так! Пока вы – мне не подданные! Отправляю вас всех к великому князю Павлу, на строительство. Если заслужите – он сам вам даст свое поручительство. Только с ним, с его поручительством, вы снова – подданные России. А пока вы лишены всех прав и моей защиты!

Васильчиков прыгает в седло быстро подведенного вестовым коня. Привстав в стременах, князь зычно кричит:

– Лишенцы! Слушай мою команду! К погрузке на поезда! Для строительства Транссибирской магистрали! По-ротно! Первая рота – прямо, остальные – на-пра-ВО! Шагом, марш!

Под грохот барабанов колонны строителей Транссиба покидают Марсово поле. Каждая рота, проходя мимо нас, орет: «Великому государю, Николаю Александровичу, слава! Ура!» Молоденькая крестьянка, «сестра» кого-то из лишенцев, целует Татьяне руки. А из верхнего люка броневика появляется Димыч. Он смотрит на меня снизу вверх и ехидно спрашивает полушепотом:

– Величество, а когда уже знамена бросать будут?

Я незаметно показываю ему кулак. Шутки ему все… А у меня ведь еще вторая серия осталась…

…Вновь взревывает движок «Медведя», я вцепляюсь в поручень, чтобы не сверзиться с этой верхотуры. Но Димка ведет тяжелую машину очень аккуратно и плавно. Меня даже не качает. Мы не спеша подъезжаем к стоящим на парад-плаце англичанам:

– Я буду говорить с вами по-русски. Кто знает этот язык – поднимите руки!

Жидкая поросль рук взметывается над угрюмыми колоннами.

– Говорить буду медленно, поэтому успеете перевести услышанное своим товарищам.

Пауза.

– Вы напали на нас без объявления войны! Вы влезли к нам в дом! Подло, как ворье среди ночи. Почему? Чем мы вас обидели? Мы украли у вас хлеб? Мы грабили ваши дома? Мы насиловали ваших жен и дочерей? Мы убивали ваших братьев?

Англичане молчат, но молчание их становится каким-то испуганным. Кажется, будто тишина наполнилась страхом и ожиданием чего-то невыносимого. Многие косятся на башенный пулемет у моих ног.

– Вы скажете, что вы солдаты и выполняли приказ. А я вам отвечу: тот, кто выполняет подлый приказ, бесчестный приказ, солдатом считаться не может! Ваша страна и ваша королева до сих пор молчат. Никто не интересуется, живы вы или уже умерли. Вы им не нужны! Но и нам вы не нужны. А потому я поступлю с вами так: вы все, сколько вас тут есть, невзирая на бывшие ваши чины и звания, отправитесь в Сибирь. Там вы станете работать, пока не отработаете то, что разрушили, украли или слопали. После этого – на пароход, и катитесь куда угодно! Нам человеческое отребье без надобности! На время пребывания в России вы лишаетесь всех прав. Вы – никто, вас нет! Будете работать – будут кормить. Ступайте. Ни мне, ни остальным людям вы больше не интересны.

Колонны смыкаются и под конвоем серьезных пехотинцев со штыками наперевес медленно шагают вслед за лишенцами. Эти уже не пытаются идти в ногу, да и «ура» вряд ли кто закричит. А и не надо. Мне ваше «ура» – до лампочки. Главное – дело сделано. «Дядя Паша» получит на свою «стройку века» лишние полста тысяч пар рук. Для начала…

Интерлюдия

Посол волновался и потел. Премьер-министр, сэр Рэндольф Черчилль, буквально кожей ощущал, как ему неуютно. Крайне неуютно…

Рядом с бароном Стаалем[96], русским послом, – человек в черном мундире одного из русских гвардейских полков, кажется драгунского или конно-гренадерского. В отличие от посла офицер стоял совершенно спокойно, словно изваяние. Премьер-министра что-то смущало в этом офицере, но он никак не мог понять, что именно…

Позади этой пары располагались несколько русских гвардейцев. Еще одна странность. Ни секретаря посольства, ни обычно сопровождающих посла чиновников не было. Только гвардейские офицеры, застывшие, словно неживые. Один из них внезапно проявил признаки жизни, протянув послу кожаную папку. Посол затравленно посмотрел на стоящего рядом офицера, собрался с духом:

– Правительство его императорского величества императора всероссийского Николая выражает свое недоумение действиями правительства ее величества. Неспровоцированные враждебные действия, выразившиеся в появлении британской эскадры в территориальных водах России, и высадка британских частей без объявления войны на суверенной территории Российской империи вынуждают правительство его величества требовать объяснений. Правительство Российской империи уведомляет правительство ее величества о том, что все военнослужащие British army и Royal Navy, которые по истечении 24 часов, начиная с настоящего момента, будут захвачены в пределах Российской империи с оружием в руках, считаются бандитами, на коих не распространяются условия соглашений о военнопленных.

Черчилль напрягся. Мерзавцы! Десять дней тому назад «Таймс» вышла с траурной рамкой на титульном листе. Еще бы! Почти тысяча человек убита в результате атаки бригады легкой кавалерии на штаб проклятого императора проклятой России. А чего стоит эта издевательская телеграмма Альфреду Теннисону, которую напечатали чуть ли не все иностранные и даже некоторые британские газеты? Пленные? «Гардиан»[97] уже опубликовала статью, в которой оппозиция подняла вопрос о судьбе британских солдат и моряков в русском плену. Что их ждет? Их отпустят после войны? Но войны-то нет! И что с ними будет? С ними поступят как с обычными разбойниками? Сошлют на каторгу? Welcome to Siberia![98] Или просто вздернут на площадях Санкт-Петербурга?!

– Также правительство его величества выражает обеспокоенность судьбой русской эскадры, которая в нарушение всех соглашений была интернирована в порту Сингапура. Мне поручено сделать официальный запрос правительству ее величества о столь недружественных действиях в отношении России.

Премьер-министр Британской империи в ярости сжал кулаки. Черт побери! Да мы бы с радостью отпустили эту дьявольскую эскадру! При попытке интернировать русских они захватили и до сих пор удерживают военно-морскую базу Сингапур, они разнесли своими снарядами порт Коломбо, разграбили Сидней, сожгли склады в Калькутте, а теперь свирепствуют на морских путях Индийского океана. Мы были бы счастливы, если бы эти русские корсары убрались из вод Индии, только как, во имя всех святых, сообщить этим чертовым флибустьерам, что их император приказывает им продолжать путь, куда бы они там ни шли!

– Правительство Российской империи передает вам, милорд, и в вашем лице всему народу Великобритании следующее: для государства, чья армия семь лет тому назад потерпела в Южной Африке сокрушительное поражение от горстки фермеров-ополченцев[99], а восемь лет тому назад была разбита дикарями-горцами в Азии[100], вы ведете себя крайне нагло и неосмотрительно.

Сэр Рандольф Черчилль едва не взвыл от негодования. Негодяи! Он уже хотел ответить что-то резкое, как вдруг понял, что смущает его в русских офицерах, пришедших вместе с послом. Они смотрят на него как… как… как на неодушевленный предмет, на вещь. На него, премьер-министра величайшей, сильнейшей империи мира, они смотрят как на вещь!

По спине премьер-министра пробежал холодок. Конечно, лорд Солсбери был не прав, но ведь все знают, что за печальной историей, повлекшей за собой его безвременную гибель и приход самого Черчилля на пост премьера, видна рука России. А что, если эти офицеры…

Сэр Рэндольф Черчилль облился холодным потом. А что, если взрывы на пороховых заводах Йоркшира не случайность? И авария на крейсере «Имперьюз» тоже? А сведения об активизации фениев и данные о поставке оружия какой-то новой ирландской организации «Ирландская республиканская армия»? Если все это не случайность, а продуманный ответ России на действия Британии?

Но если все это не случайность, то тогда… тогда вот эти самые офицеры прибыли, чтобы обеспечить нынешнему премьеру встречу с предыдущим. Да, наверняка это убийцы. Его убийцы. Палачи. Смотрят на него ледяными глазами ангелов смерти…

– Однако, государь Николай милосерден и готов помиловать вас всех при условии, что британские войска, находящиеся на территории Российской империи, немедленно сложат оружие и после оплаты правительством Британской империи убытков, понесенных по их вине, немедленно будут депортированы за пределы России.

Нет, не может быть! Вот так попрать, перечеркнуть все нормы и правила международных отношений?.. Может. Очень даже может быть! Ведь Черчиллю докладывали, что страшные рассказы об окружении молодого императора ходили уже в те времена, когда он еще был цесаревичем. Сотни людей, без суда и следствия брошенные в мешках под Невский лед, тысячи запоротых насмерть нагайками страшных kazak’ов, десятки тысяч принудительно обритых, словно каторжники. А регент… Позавчера сэру Рандольфу Черчиллю принесли телеграмму из Санкт-Петербурга. Во время совместного парада отправляемых на фронт британских и русских частей был убит velikiy knyaz’ Владимир Александрович. Убит при большом стечении людей пулей крупного калибра. Причем, по сообщениям очевидцев, никто не только не видел стрелявшего, но и звука выстрела никто не слышал… Солсбери застрелили на ступенях его дома. А кто сейчас живет в этом доме?..

– Русская эскадра должна быть немедленно освобождена, и правительство Британской империи должно предоставить основательные гарантии, что никаких препятствий дальнейшему следованию эскадры со стороны Британии чиниться не будет.

«А может, вызвать охрану и арестовать этих убийц прямо здесь?» – мелькнула в голове шальная мысль. Но Черчилль тут же отогнал ее прочь. Какая охрана? Судя по виду русских гвардейцев, они легко расправятся и с самим премьер-министром, и с его охраной, и вообще со всеми, кого найдут в доме. А потом спокойно отправятся пить vodka из samovar…

– Правительство его величества императора Николая требует, дабы виновные в столь вопиющих нарушениях международных договоров и соглашений между нашими странами были немедленно арестованы и преданы суду.

Надо отдать им все, все, что попросят. Авантюра, в которую втравил его сэр Мориер, дорого обходится Британской империи, но теперь надо соглашаться на все. На все, потому что покойный маркиз Солсбери со своей политикой «блестящей изоляции» довел Англию до такого состояния… Да у Англии сейчас нет ни одного союзника на континенте! А этот новый русский император, похоже, не остановится ни перед чем. Господи, какие же у этих русских страшные, холодные глаза!..

– Мне поручено передать вам, милорд, что, если в течение 24 часов нам не будет сообщено об исполнении наших гуманных и справедливых требований, правительство его величества оставляет за собой полную свободу действий. Честь имею.

«Боже, – подумал Черчилль, – а ведь это – война! Значит, напрасными были все усилия, благодаря которым удалось перехватить письмо русской императрицы. Написанное лично королеве, должно быть, в минуту крайнего раздражения, это письмо непременно привело бы к войне. Прочти королева хоть половину этого письма (без учета грязных ругательств, написанных на родном языке обеих женщин), никакие доводы парламента не смогли бы остановить эту разъяренную фурию. Хорошо хоть, что императрица не догадалась разослать копии своего письма в газеты, как сделал со своей чертовой телеграммой ее чертов муж. Значит, все напрасно: это – война!» Расширенными от пережитого волнения глазами он смотрел, как четко, словно на параде, русские офицеры сомкнулись вокруг посла и вышли из кабинета. Когда дверь закрылась за последним из них, Черчилль перевел дух. Он еще жив. Правда, никто не знает – надолго ли? Неожиданно он расхохотался. Ведь это же так смешно: к премьер-министру Британской империи привели его будущих убийц, познакомиться. Представиться, так сказать. «Алиса, это пудинг. Пудинг, это Алиса…» Ну разумеется, разве может воспитанный человек иметь дело, да еще такое «интимное», с незнакомцем? Как там было? «…Вы не могли бы представить меня вон тому джентльмену у камина? – О, конечно! – Будьте любезны. – Сэр Арчибальд, позвольте представить вам сэра Чарльза Коунта. – Очень приятно. – Мне тоже, сэр Арчибальд. А теперь позвольте сообщить вам, что у вас горит ботинок…»

А ведь они пришли убивать не только его, нет! Им нужно будет убить королеву Викторию, принца Уэльского и еще многих. Впрочем, многих ли? После десятка-другого успешных политических убийств все поймут, что связываться с Россией себе дороже. И тогда…

Черчилль хохотал, хохотал и все никак не мог остановиться. На глаза навернулись слезы, он икал и стонал от смеха. Все его тело сотрясала крупная дрожь. В голове билась одна-единственная мысль: «Неужели теперь всегда будет так: нет человека – нет проблемы?!»

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

После окончания «гражданской войнушки» (именовать эти события полноценной гражданской войной язык не поворачивается!) наступил черед множества давно запланированных, но так пока и неосуществленных дел. К которым относилось и окончательное решение вопроса с сепаратизмом, национализмом, трайболизмом и тому подобными прочими «измами»…

– Федор Логгинович! – Я встаю из-за стола и делаю несколько шагов навстречу пожилому человеку в генеральском мундире с созвездием орденов на груди. – Прошу вас, проходите, присаживайтесь!

Генерал от инфантерии Гейден склоняет голову:

– Здравия желаю, ваше величество! Право же, нет нужды так заботиться обо мне…

– Простите, Федор Логгинович, но уж мне лучше знать, как относиться к моим вернейшим сторонникам. Егор! Распорядись, чтобы нам подали чай, коньяк и что там к этому положено. Или вы, – это уже снова Гейдену, – предпочитаете кофе?

Гейден смущенно бормочет благодарственные слова. От кофе он отказывается, в чем я, собственно говоря, и не сомневался. В досье Гревса (которое оказалось в этом случае полнее досье Васильчикова) четко указано: «…предпочитает цейлонский чай из Коломбо, без молока, две ложечки сахара и ломтик лимона…»

Едва только он оказывается возле моего стола, как лейб-конвоец тут же подает на стол два стакана чаю с лимоном, сахарницу и киевское варенье в серебряной вазочке.

Я прихлебываю ароматный чай и тут же обращаюсь к Гейдену:

– Федор Логгинович, как мужчина мужчине, скажите – страшно было в Гельсингфорсе?

Он смотрит на меня внимательно, а потом спрашивает в свою очередь:

– Прошу меня извинить за дерзость, ваше величество, но можно сперва спрошу вас я? Когда британцы на ваш поезд налетели, страшно было?

– Нет, – его взгляд потухает, а лицо становится таким, словно он попробовал несвежее яйцо. – Страшно не было. Было жутко. От ужаса в животе холодело и дыхание перехватывало.

Он усмехается. Его лицо вновь оживает, а в его глазах пляшут озорные чертики:

– Вот и мне, ваше величество, страшно не было. Было намного хуже. Живот по-старчески подводило…

Я смеюсь, и он вторит мне надтреснутым смешком. Так, взаимопонимание достигнуто…

Судя по выражению напряженного лица, Гейден собирается дать мне обстоятельный отчет в своих действиях за весь период противостояния с узурпатором. С удовольствием бы послушал, но…

– Федор Логгинович, надо бы порасспросить вас о ваших действиях в княжестве Финляндском, похвалить и наградить вас за верную службу, но поверьте – некогда. Времени совсем нет. Так что давайте считать, что я вас уже расспросил, похвалил, а к наградам вернемся чуть позднее.

Он совсем тихо и чуть огорченно вздыхает. Ничего, ваше высокопревосходительство, огорчаться вам не из-за чего. Уж поверьте. А вот озабоченность у вас сейчас появится…

– Мне известно, что происходило на территории финляндских губерний в период мятежа. Более или менее, но известно. Мне известно, что вы, разоружив части, которые посчитали ненадежными, наводили железный порядок там, куда могли дотянуться. Мне известно о предательстве чухонцев, о поставках британского оружия, о бунтах и мятежах. Федор Логгинович, сколько сейчас вооруженных бандитов на территории княжества Финляндского? И кстати: прошу вас обращаться ко мне «государь». Короче.

Гейден задумывается. Губы его начинают шевелиться – он ведет какие-то непонятные мне расчеты. Наконец, видимо, удовлетворившись полученным результатом, он сообщает:

– Полагаю около пятнадцати-двадцати тысяч. – И тут же уточняет: – Я имею в виду тех, кто вооружен хорошим оружием. Английским или нашим.

– А всего сколько? Всего тех, кто будет оказывать реальное сопротивление?

– Боюсь предположить. Возможно, наберется до пятидесяти тысяч.

Та-ак. Полста тысяч – это серьезно. ОК, значит, будем решать по-взрослому…

– Федор Логгинович! Я бы хотел вернуться к вопросу о награждении. Я хочу освободить вас от должности генерал-губернатора Финляндского княжества.

При этих словах он чуть не роняет стакан. Его лицо вытягивается, и на нем явственно читается: «Ни х…я себе награда!»

– Мною решено учредить в Великом княжестве Финляндском должность наместника. И я намерен назначить наместником генерала-фельдмаршала Гейдена. Как вы полагаете, Федор Логгинович, он справится?

Секунду он осмысливает услышанное, затем встает, расправляет плечи:

– Благодарю покорно, ваше императорское величество! – И, увидев, что я поморщился, тут же поправляется: – Государь, я оправдаю ваше доверие!

– Не сомневаюсь, Федор Логгинович, не сомневаюсь. Но попрошу вас учесть, что, кроме ликвидации мятежа, я считаю необходимым окончательно решить вопрос с так называемой «автономией» чухонцев. Шведский язык запретить, денежное обращение – как в России, налоговые льготы – к черту! Сделайте мне из этих обезьян верноподданных. Кто будет противиться – на Транссиб! Дядюшка Павел нуждается в рабочих руках. А на освободившиеся земли – наших крестьян, из числа отслуживших солдат.

Гейден молчит, переваривая эту программу, потом произносит:

– Государь, верьте: сделаю все, что в моих силах.

– В ваших силах, любезный Федор Логгинович, будет очень и очень многое, – я протягиваю ему лист бумаги. – Этим приказом вам переподчиняются 77-й пехотный Тенгинский Его Императорского Высочества великого князя Алексея Александровича полк, 79-й пехотный Куринский Его Императорского Высочества великого князя Павла Александровича полк, 80-й пехотный Кабардинский полк, 16-й гренадерский Мингрельский полк, 1-я Кавказская стрелковая бригада, 1-й Кавказский стрелковый артиллерийский дивизион, Кубанская пластунская бригада, 1-я Кавказская казачья дивизия, 1-й Кавказский казачий дивизион и 1-й Кавказский саперный батальон. Эти части имеют основательный боевой опыт в трудных природных условиях: горы, «зеленка»… Полагаю, что с учетом тех сил, которыми вы располагаете к настоящему моменту, этого будет достаточно, чтобы ликвидировать чухонский мятеж на корню. Кстати, если вы вдруг ликвидируете мятеж вместе с чухонцами – бог вам на помощь. Лично я о них плакать не стану. Расстреливайте, вешайте, жгите, высылайте в Сибирь – делайте что угодно, но чтобы я об этом мятеже к следующей осени не слышал! Максимум срока вам – один год, с момента вступления в должность.

А в помощь вам, дорогой мой Федор Логгино-вич, я направляю Петра Аполлоновича Грессера[101], который займет должность генерал-губернатора Великого княжества Финляндского. Он неплохо проявил себя на посту обер-полицмейстера и градоначальника Санкт-Петербурга, но во время правления узурпатора из Питера выехать не сумел – следили. Формально я должен наказать его за сотрудничество с врагом народа, но фактически он все делал правильно, много помогал мне, так что…

Гейден кивает. Между тем я продолжаю:

– Дам вам еще двух человек. Вы сможете использовать их по своему усмотрению, но прошу вас учесть, что это боевые офицеры и близкие мне люди. В случае непредвиденных ситуаций они будут вам полезны. Егор!

Шелихов склоняется ко мне:

– Братишка, передай, что я вызываю Джорджи и Исаева. И скажи, чтоб мухой.

Через минуту в кабинет входят Георг Корфский и участник операции похищения Моретты капитан Исаев.

– Вот Федор Логгинович, прошу любить и жаловать. Георг, принц Греческий, Исаев Макс… тьфу ты, черт, Владимир Николаевич. Джорджи в последней кампании командовал пехотной бригадой, и, надо заметить, неплохо командовал. Капитан Исаев служит по ведомству князя Васильчикова. И проявил себя тоже с лучшей стороны.

Это истинная правда. Георг оказался очень и очень неплохим командиром, эдаким «слугой царю, отцом солдатам». Он привел в божеский вид два бунтарских полка, назначил своей волей новых офицеров из своих греков (отчего эта бригада теперь носит неофициальное прозвище «спартанцы»), сам лично несколько раз водил своих бойцов в атаки – в общем, очень хороший генерал. И неважно, что молодой, зато – толковый.

Лейб-гвардии капитан Исаев в той памятной операции «Бегство» ничем особым себя не проявил (но и не запятнал), а вот как чиновник-организатор показал себя с самой лучшей стороны, удостоившись похвалы самого «серого кардинала» от КГБ – Альбертыча. Серьезный, вдумчивый, легко ориентирующийся в хитросплетениях внутриорганизационной политики – идеальный организатор. А кроме того, излишним гуманизмом и другими комплексами не отягощенный, ни бога, ни черта не боящийся. Думаю, что оба у Гейдена хлеб даром жевать не станут. Может, Джорджи и заменит потом старика. Или еще где наместником станет. У меня планы обширные…

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

БОЖИЕЙ МИЛОСТЬЮ,

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОР

И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский

и прочая, прочая, прочая

Объявляем всем НАШИМ верным подданным Великого княжества Финляндского:

С прискорбием и душевной болью видели МЫ, как в грозную пору мятежей, бунтов и вражеского нашествия вели себя НАШИ подданные в Великом княжестве Финляндском. Несть числа изменам и противуправным деяниям сих подданных НАШИХ, о лежащем на них долге забывших. Приняв дарованные НАМИ благодеяния и свободы, значительные против остальных жителей Державы НАШЕЙ, жители Великого княжества Финляндского с готовностью изменяли присяге на верность Российской империи, в сговор с врагами вступали и чинили многие беды оставшимся верными НАМ мирным людям.

В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся Мы к вам! Власть на всех уровнях потеряла доверие населения. Политиканство вытеснило из общественной жизни заботу о судьбе Отечества и гражданина. Насаждается злобное глумление над всеми институтами государства. Великое княжество Финляндское, по существу, стало неуправляемым.

Воспользовавшись предоставленными свободами, возникли экстремистские силы, взявшие курс на ликвидацию Самодержавности, развал Государства НАШЕГО и захват власти любой ценой. Циничная спекуляция на «национальных чувствах» – лишь ширма для удовлетворения амбиций. Ни сегодняшние беды своего народа, ни его завтрашний день не беспокоят политических авантюристов. Создавая обстановку морально-политического террора и пытаясь прикрыться щитом народного доверия, они забывают, что осуждаемые и разрываемые ими связи устанавливались на основе куда более широкой народной поддержки, прошедшей к тому же вековую проверку историей. Сегодня те, кто по существу ведет дело к свержению государственного строя, должны ответить перед матерями и отцами за гибель многих сотен жертв межнациональных конфликтов. На их совести искалеченные судьбы беженцев. Из-за них потеряли покой и радость жизни десятки тысяч честных людей.

Даже элементарная личная безопасность людей все больше и больше оказывается под угрозой. Преступность быстро растет, организуется и политизируется. Великое княжество Финляндское погружается в пучину насилия и беззакония.

Углубляющаяся дестабилизация политической и экономической обстановки в Великом княжестве Финляндском подрывает наши позиции в мире. Кое-где послышались реваншистские нотки, выдвигаются требования о пересмотре наших границ.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к воздаянию каждому по делам и заслугам его. Повелеваем отныне Великому княжеству Финляндскому никакими льготами и благоприятствиями против остальных частей Империи Нашей не располагать.

Законы Финляндские, отличные от законов империи Российской, недействительны и более законной силы не имеют.

Объявляем о введении единых для всей империи Российской налогов и таможенных пошлин на всей территории Великого княжества Финляндского.

Объявляем о роспуске Сейма Финляндского отныне и навсегда.

Объявляем о введении на всей территории Великого княжества Финляндского судебной системы, действующей в остальных частях Империи НАШЕЙ.

Объявляем об отмене кроны финской, до сего дня хождение имевшей, и замене ее рублем российским на всей территории Великого княжества Финляндского.

Объявляем об отмене выпуска особых знаков почтовой оплаты для Великого княжества Финляндского.

Объявляем об отмене использования языков шведского, немецкого или какого бы то ни было иного для официальных сообщений и документов во всем Великом княжестве Финляндском. Русский язык признается государственным на всей территории империи Российской.

Объявляем о введении на территории Великого княжества Финляндского воинской повинности, по единому для всей империи Российской образцу.

Запрещается отныне и навсегда издавать газеты, журналы, учебники и прочую литературу на территории Великого княжества Финляндского на любом ином, кроме русского, языке.

Объявляем о создании должности Наместника нашего в Великом княжестве Финляндском.

Жалуем сию должность генералу свиты нашей, генералу-фельдмаршалу графу Гейдену Федору Логгиновичу.

Дано в Санкт-Петербурге, в день 22 Ноября, лета от Рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят восьмого, Царствования же Нашего в первое.

На подлинном, Собственною Его Императорского Величества рукою подписано

«Николай»

УКАЗ

О ВВЕДЕНИИ НА ВСЕЙ ТЕРРИТОРИИ ВЕЛИКОГО КНЯЖЕСТВА ФИНЛЯНДСКОГО ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ

Наместник Императора и Самодержца Всероссийского, Николая Александровича, полностью отдает себе отчет в глубине поразившего Великое княжество Финляндское кризиса, он берет на себя ответственность за его судьбу и преисполнен решимости принять самые серьезные меры по скорейшему выходу из кризиса.

Наместник намерен незамедлительно восстановить законность и правопорядок, положить конец кровопролитию, объявить беспощадную войну уголовному миру, искоренять позорные явления, дискредитирующие Великое княжество Финляндское. Мы очистим улицы наших городов, деревни, хутора, леса и горы от преступных элементов, положим конец беззаконию.

Отныне на всей территории Великого княжества Финляндского, вплоть до особого распоряжения, вводится ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ.

Устанавливается:

1. Особый режим въезда и выезда, а также ограничение свобод передвижения по всей территории Великого княжества Финляндского.

2. Усиление охраны правопорядка и объектов, обеспечивающих жизнедеятельность населения.

3. Запрещение проведения собраний, митингов, уличных шествий и демонстраций, а также иных массовых мероприятий.

4. Запрещение забастовок.

5. Ограничение движения транспортных средств и их досмотр.

Вводится:

а) комендантский час с 20 00 до 06 00 по Пулковскому времени, вплоть до отмены чрезвычайного положения;

б) предварительная цензура для ВСЕХ печатных изданий; временный арест печатной продукции, поступающей в Великое княжество Финляндское из-за рубежей Державы Российской, вплоть до отмены чрезвычайного положения;

в) приостановка деятельности всех общественных организаций, вплоть до отмены чрезвычайного положения;

г) проверка документов в местах скопления людей, а при имеющихся данных о наличии у подданных Российской империи оружия – личный досмотр, досмотр вещей, жилища и транспортных средств;

д) запрещение продажи оружия, спиртных напитков, вплоть до отмены чрезвычайного положения;

е) временное изъятие у граждан огнестрельного и холодного оружия и боеприпасов, ядовитых и взрывчатых веществ, вплоть до отмены чрезвычайного положения;

ж) задержание нарушителей общественного порядка, не являющихся жителями данной местности, вплоть до отмены чрезвычайного положения.

15 декабря 1888 года. Гельсингфорс

Наместник ИМПЕРАТОРА

И САМОДЕРЖЦА ВСЕРОССИЙСКОГО,

НИКОЛАЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА

генерал-фельдмаршал, граф Гейден Ф..Л.

За председателя Комитета

Государственной Безопасности Великого княжества Финляндского его Высочества

Георга, принца Греческого,

графа Корфского

Товарищ председателя Комитета

Государственной Безопасности Великого княжества Финляндского лейб-гвардии

подполковник Исаев В. Н.

Интерлюдия

Снова комната с камином… Хрустальные бокалы с кларетом, тонкий аромат сигар…

– Итак, джентльмены, – в одышливом голосе, несмотря на глухость и натужность, явственно проглядывает ехидство, – наша авантюра окончилась крахом. Провал. Фиаско. Собственно, как я и предполагал…

– Прекратите, баронет! – скрежещущий голос, в котором прорезываются металлические нотки. – О чем, позвольте узнать, вы предполагали? Вам было известно о русских «юникорнах» и об их количестве? О блиндированных мобилях и поездах? О перевооружении русской армии на малокалиберную магазинную винтовку? О создании стратегических соединений кавалерии? О новейших артиллерийских системах? Если вы знали об этом, сэр, то позвольте вас поздравить: в вашем ведомстве разведка поднялась на недосягаемую высоту! Снимаю шляпу. Но тогда какого черта…

– Милорд, милорд!

– А, оставьте, сэр! Если вы обо всем этом знали, то хотелось бы знать: почему вы не проинформировали нас заранее?!

– Джентльмены, – чуть резковатый голос прервал готовую вспыхнуть ссору, – мне кажется, что мы собрались здесь не для того, чтобы найти виновного…

– Которого, кстати, нет нужды искать, – ввернул моложавый голос. – Бедняге Черчиллю ни за что не выпутаться из этой передряги!

– …а с тем, чтобы определиться: что нам делать теперь? – закончил резкий голос.

– Я полагаю, для начала было бы неплохо точно определиться с нашими потерями, – сухой и скрипучий голос. – Исходя из этого, следует подумать и об адекватном ответе. Британская империя еще никогда не проигрывала войн, не отомстив за поражение.

В наступившей тишине отчетливо слышался плеск волн на побережье острова Святой Елены. В воздухе запахло гарью сожженного Белого дома[102].

– Милорд. Наши потери составляют пятьдесят две тысячи солдат и офицеров Ее Величества. После последнего транспорта с ранеными, прибывшего в начале ноября, из Экспедиционного корпуса не вернулся ни один человек. По сообщениям русских газет, – говоривший рапортовал четко, по-военному, – штаб корпуса, во главе с фельдмаршалом Бингхэмом, взят в плен. Потери флота составили: три броненосца, вмерзшие в лед в Санкт-Петербурге, два броненосца, крейсер и две канонерские лодки потоплены русскими миноносцами и огнем береговой артиллерии. В качестве трофеев русским достались также семь войсковых транспортов.

– Должен добавить к этому печальному списку, – вмешался баритон, своими интонациями и тембром наводивший на мысли о больном сенбернаре, – следующее: один крейсер захвачен русскими в Сингапуре. Там же уничтожены три миноносца и канонерская лодка. В Коломбо от русского обстрела взорвался и затонул крейсер, гарнизоны Бомбея, Калькутты, Сиднея, Мельбурна и Коломбо потеряли в общей сложности шестнадцать тысяч человек убитыми и ранеными. В Индийском и Тихом океанах русскими потоплено или захвачено семьдесят девять торговых судов разного типа, водоизмещения и назначения.

– Итого, – подвел итог резковатый голос, – около семидесяти тысяч солдат, офицеров и моряков, четырнадцать военных и восемьдесят шесть транспортных судов. Это, конечно, значительные потери, но для империи это не слишком большой урон. Мы все еще сильны. И очень сильны.

– Прошу меня извинить, джентльмены, но этот список не окончен. С глубоким сожалением вынужден сообщить, что активизация бандитов в Ирландии, отмеченный рост активности канадских метисов и брожение в сикхских полках представляют собой ряд тщательно подготовленных мероприятий, руководство которыми взяли на себя господа, говорящие по-русски. Разумеется, мы не располагаем неопровержимыми уликами, но факты красноречиво говорят нам об их причастности…

– Вы уверены, сэр?

– Лично я – да. Уже одно то, что все эти… м-м-м… события начали происходить сразу же после высадки первого британского солдата на русский берег, говорит о многом. И я не удивлюсь, джентльмены, если завтра на Британскую армию в Индии нападут гильзаи, патаны или бирманцы, вооруженные русским оружием. В избытке снабженные боеприпасами, амуницией и всем остальным, что необходимо для войны. И, очень возможно, возглавляемые инструкторами, говорящими по-русски…

– Византийцы! – баритон, исполненный благородного негодования. – Кто дал этим варварам право так вести себя с европейцами?!

– Ну, вероятно, – исполненный яда фальцет, – тот, кто подстрекал кавказских горцев, готовил мятежи в Средней Азии, вооружал финнов и поляков…

– Вы забываетесь, милорд! Одно дело помочь стонущим под игом тирании народам, и совсем другое – подбивать на мятеж дикарей и сепаратистов!

– Действительно! Кто может быть цивилизованнее кавказских горцев или бухарского эмира?!

– Учтите, милорд, что Бухара существовала уже тогда, когда русские с дубинами в руках еще только отвоевывали свои леса у медведей!

– Увы, милорд, увы! А в Индии государство возникло тогда, когда наших с вами предков и на Британских островах-то не было!

– Джентльмены! Я еще раз напоминаю вам: мы собрались здесь не для того, чтобы выяснять, кто виноват, или соревноваться в патриотизме! Мы должны принять решение о дальнейших действиях. Русские не должны чувствовать себя безнаказанными!

– Милорд. Я могу с уверенностью сказать, что в настоящий момент империя не готова дать адекватный ответ русским на поле брани. У нас есть корабли, есть полки, есть люди, но, by Jingo, – скрежещущий голос вспомнил словечко времен последней Русско-турецкой войны и кризиса на Балканах, – у нас просто нет оружия. В смысле: оружия, сопоставимого с русским. Предположим, мы уговорим нашего уважаемого коллегу привести войска из Индии…

– Ни за что! – отчеканил командный голос.

– Сэр, я ведь сказал «предположим». Итак, мы перевезли войска из Индии. Где они высадятся, не столь важно. Итак, у нас есть армия в сто – сто пятьдесят тысяч солдат. Отлично обученных ветеранов. И что? Русские разнесут ее в пыль своими «юникорнами», как только наши солдаты покинут зону досягаемости корабельной артиллерии. Да и там они не будут чувствовать себя в безопасности: новейшие русские артсистемы могут расстреливать наши корабли, находясь вне зоны досягаемости морских орудий. Предположим, что мы введем воинскую повинность…

– Катастрофа! – хор из нескольких голосов.

– Я сказал «предположим»! Мы соберем под наши знамена три, четыре, а то и пять миллионов солдат. И что? Сколько требуется времени, сэр, чтобы сделать из зеленого новичка солдата?

– Не менее года! – вновь отчеканил командный голос. – Это если пехотинец. Кавалерист, артиллерист, сапер требуют более длительной подготовки.

– Благодарю вас, сэр. Итак, через два года у нас армия из пяти миллионов человек. Мы высаживаемся в России… Сэр! Совершенно неважно, где мы высаживаемся! В конце концов, у России достаточно протяженная береговая линия, чтобы мы могли отыскать подходящие места для высадки. Мы высаживаемся. И что дальше? Русские просто подвозят больше «юникорнов», больше патронов, подтягивают блиндированные мобили и поезда, их кавалерия свирепствует на наших коммуникациях. В результате у русских не тридцать тысяч, а три миллиона британских пленных. Dixi![103]

– Откровенно говоря, картина безрадостная, – скрипучий голос не мог скрыть волнения. – Милорд, неужели все действительно ТАК скверно?

– На самом деле, сэр, – резкий голос чуть заметно дрогнул, – все гораздо, ГОРАЗДО хуже! В нарисованной картине не упомянуты восстания фениев в Ирландии, мятежи метисов в Канаде, бунты сикхских полков и, наконец, не рассматривается возможное вторжение русской армии в Индию. При этом они либо договорятся с Абдурахман-ханом, либо пройдут через Персию…

– Либо, – вежливое замечание, сделанное совершенно мертвым голосом, – либо и то и другое.

Долгая пауза, напоминающая кладбищенскую тишину или молчание склепа…

– Джентльмены! А что мешает нам бить врага его же оружием? У нас проблемы с фениями? Назревают мятежи в Канаде и Индии? Так давайте же отплатим той же монетой: устроим восстания на Кавказе, в Средней Азии, в Финляндии, в Польше, в Прибалтике… Пусть византийцы на собственной шкуре прочувствуют ту мерзость, которую они уготовили нам!

– Сэр, как было бы хорошо, если бы ваши слова можно было превратить в дела. Сейчас в Среднюю Азию отправлен новый генерал-губернатор, генерал от инфантерии Духовский. Как нам стало известно, одной из поставленных перед ним задач является ликвидация автономии Хивы и Бухары. Что он и станет делать со всей старательностью. Новым генерал-губернатором на Кавказе назначен генерал Алахазов, командовавший одной из армий во время… в Петербургской операции. Он сам из кавказских народов, так что, возможно, сможет ликвидировать остатки сепаратизма относительно мирно, но можно быть уверенным, что любая попытка мятежа будет пресечена им быстро, жестко и кроваво. В Финляндии уже сейчас целыми хуторами расстреливают или высылают в Сибирь даже за кремневое ружье, найденное в доме. Русские солдаты гоняют финских патриотов по лесам, словно диких зверей. В Польшу направлен генерал Ренненкампф, наделенный самыми широкими полномочиями. За один только месяц он заслужил у поляков красноречивое прозвище «Вешатель», а выражение «галстук Ренненкампфа», обозначающее петлю, стало крылатым. В Эстляндских и Лифляндских губерниях, где еще недавно мы могли рассчитывать на благожелательное отношение к нам и к нашим интересам, свирепствует полковник Волкобой со своими казаками. По любому поводу, даже подозрению, людей ссылают в Сибирь, а то и просто казнят на месте. Мне сообщили, что одна из латгальских семей была выслана только за то, что при прохождении через их фольварк нашего гусарского эскадрона глава семьи продал солдатам Ее Величества воз сена, а хозяйка угостила их молоком.

– Негодяи!

– Возможно, но хочу заметить, что все эти негодяи – люди, безусловно и беззаветно преданные императору Николаю. И потому любое выступление сейчас, сэр, приведет лишь к окончательному разгрому нашей агентуры, и без того уже изрядно прореженной стараниями этой новой организации «кей-джи-би». Нет, джентльмены, сейчас мы должны признать: без тщательной подготовки, без перевооружения, без реорганизации армии нам не удастся ничего!

– Вот в связи с последним мне бы хотелось, – бодрый моложавый голос, – обратить ваше внимание, джентльмены, на предложение некоего Бэзила Захарофф[104]. Фирма «Норденфельдт», чьим представителем является Захарофф, информировала нас о своей готовности начать массовый выпуск пулеметов системы Максима…

– Позвольте, сэр, но, насколько мне известно, – скрежещущий голос приобрел ироничную окраску, – мистер Максим имел один из «юникорнов» еще до всей этой… Петербургской операции. Так почему же фирма «Максим-Норденфельдт» не желает производить их? Мне думается, что в этом случае патриотизм неуместен!

– Мало того что сам Максим купил «юникорн» непосредственно у самого Рукавишникова, но и нам удалось захватить несколько этих пулеметов во время… Петербургской операции. Правда, к сожалению, захваченные нами «юникорны» сильно покорежены. Однако совершенно неожиданно выяснилось, что они, как это ни странно, отличаются по конструкции. И тот, который был приобретен у Рукавишникова, прекрасно работает в помещении и на полигоне, но совершенно не выносит полевых испытаний! Его клинит уже на втором десятке патронов. Что с ним сделали эти московиты, сказать пока сложно, но… Тщательно измерив все детали, господин Максим сумел повторить конструкцию, но она повела себя еще хуже оригинала – отказы и поломки начались уже при испытании в мастерской!

– Какого рода поломки? – уточнил скрежещущий голос.

– В одном случае порвало затворную раму, в другом – повело ствольную коробку.

– Из ваших слов следует, сэр, что русские примитивно надули Максима, продав не то, на что он рассчитывал?

– Самое удивительное, что тот пулемет, который продали русские, был испытан и работал прекрасно. Но потом…

– Джентльмены, джентльмены! Это очень интересно, но стоит ли отвлекаться на мелочи?

– Ну хорошо, а разве нельзя хоть как-то восстановить трофейные пулеметы?

– Все попытки собрать из нескольких разбитых «юникорнов» один целый пока ни к чему не привели. Точно повторить «юникорн» Максиму не удалось. Однако должен заметить, что, хотя пулемет системы Максима значительно уступает «юникорну» по мощности и скорострельности, он вполне может служить его заменой. Англии нужны хоть какие-нибудь пулеметы! А Захарофф предлагает наладить производство пулеметов Максима и готов производить их по две-три сотни в год…

– Мало! – сообщил лающий баритон.

– Полагаю, милорд, что в дальнейшем возможно увеличить производство. Особенно если подключить завод компании «Виккерс и сыновья». Далее, сейчас нами рассматривается новая магазинная винтовка Ли-Метфорда, которая должна быть принята на вооружение. Перевооружение армии на новое оружие – вот наша главная задача.

– Интересно, во что все это обойдется казне?

– Нам хватит людей, и кораблей, и денег, чтоб воевать, – скрежещущий голос процитировал песенку семьдесят восьмого года, когда русские стояли под Константинополем.

– Но самое главное: пора ответить русским на их же манер.

– Каким образом, сэр?

– Бэзил Захарофф предлагает оказать помощь в найме людей, которые могли бы… затруднить производство на русских заводах. Деньги решают многие проблемы… Кроме того, можно было бы привлечь охотников, например на тигров, снабдить их нужным оружием и…

В комнате у камина воцарилось молчание.

– Я полагаю, что время наступило! – одышливый голос прозвучал решительно. – Действительно, пора. Пора британскому льву показать, что у него есть клыки и когти. «Все чувства хороши, когда они взаимны, не так ли?»

Последовавшая за этими словами пауза была несколько неловкой. Всем собравшимся было слишком памятно: где и при каких обстоятельствах они узнали эти слова[105].

– Но только при этом было бы желательно, – резковатый голос казался чуть смущенным, – было бы очень желательно, чтобы лев не оставил слишком много следов.

Rudyard Kipling, «Soldiers’ Ballads»,

Chapter «The private of the 6-th lancers»

Редьярд Киплинг, стихотворение «Рядовой 6-го уланского полка» из сборника «Солдатские песни»:

Выдал пять фунтов вербовщик —

Дженни, будем гулять.

Семь лет оттянем, не взропщем,

Вернусь я к тебе опять.

Ор сержанта, кулак капрала

Не давали нам отдыхать.

Военной науки немало

Стараясь нам преподать.

А когда покидали Портсмут

По серым, седым волнам,

Славу героев и подвиг

Нам посулил барабан.

Слава, добытая с бою…

Гордись, кто ею богат!..

Огнем и водой ледяною

Нас привечал Кронштадт.

Но мы проскочили юрко,

В тот раз не пойдя ко дну.

По улицам Санкт-Петербурга

Уланы идут на войну.

Лихо кони заржали,

Кавалеристы – вперед!

И тут нам урок преподали —

У русских есть пулемет.

Науку войны изучили

Тогда вдоль и поперек.

До сей поры не забыли

Тот русский «Единорог».

Пули – что твои сливы,

Выкосят вмиг эскадрон.

Лупят и в хвост и в гриву,

Зажали со всех сторон.

Нам бы назад податься,

Да гонит вперед приказ.

Но казакам сдаваться

Не желал ни один из нас!

Те, кто в живых остался,

Галопом, на борт, домой!

Но русский мороз посмеялся:

Лед в заливе – стеной!

И за последним боем

Снова жестокий урок:

Колоннами под конвоем

Мы бредем на восток.

Степи, леса и горы,

Реки – не переплыть…

Загнаны в темные норы

Кирками руду долбить.

Лондон, Глазго и Дублин —

Все забыли про нас.

Попробуй, норму не выполни —

Выпорют сей же час!

Дженни меня не дождется,

Я здесь сойду с ума!

Боже, храни королеву!

Будь проклята Колыма!

Rudyard Kipling, «Soldiers’ Ballads»,

Chapter «Unicorn»

Редьярд Киплинг, стихотворение «Единорог» из сборника «Солдатские песни»

Признаемся по-деловому, честно и наперед:

Мы получили урок, а впрок ли нам он пойдет?

Не отчасти, не по несчастью, не затем, что пошли на риск,

А наголову, и дочиста, и полностью, и враздрызг,

Иллюзиям нашим – крышка, все – к старьевщику и на слом,

Мы схлопотали урок и, надо сказать, поделом.

Отнюдь не в шатрах и рощах изучали наши войска

Шестьдесят градусов широты Евразийского материка,

От Кронштадта до Тосно, вдоль и поперек,

Их преподал без жалости нам русский «Единорог».

Все это наши дети поймут (мы-то с фактом – лицом к лицу!);

Лордам, лентяям, ловчилам урок – отнюдь не только бойцу.

Закосневшие, ожиревшие пусть его усвоят умы.

Денег не хватит урок оплатить, что схлопотали мы.

Ну, получил достоянье – гляди, его не угробь:

Ошибка, если усвоена, – та же алмазная копь.

На ошибках, конечно, учатся, – жаль, что чаще наоборот.

Мы получили урок, да только впрок ли пойдет?

Ошибку, к тому же такую, не превратишь в торжество.

Для провала – сорок мильонов причин, оправданий – ни одного.

Поменьше слов, побольше труда – на этом вопрос закрыт.

Империя получила урок. Империя благодарит!

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

За всеми набежавшими неотложными делами я совсем забыл о Сергее Рукавишникове и потому был очень удивлен, когда Шелихов доложил мне, что «Ляксандры Михалыча братец, ну тот, блаженненький, аудиенции испрашивают».

– Давай, Егор, его сюда. Сейчас узнаем, что этому деятелю искусств понадобилось.

Рукавишников-блаженный входит в кабинет шумно и неуклюже. Пытается подражать строевому шагу гвардейцев на плацу. На сюртуке – Владимир с мечами – награда за Питерскую кампанию. Интересно, что это он при таком параде?

Подойдя ближе, Сергей Михайлович Рукавишников останавливается, преувеличенно громко щелкает каблуками:

– Ваше величество! Согласно вашему приказу, я его привез!

Новое дело! Кого он, черт меня побери совсем, привез?! И зачем?!

Рукавишников между тем продолжает:

– Угодно ли вам будет просмотреть сейчас или велите подождать?

Да что смотреть-то?!!

Видя мое замешательство, Рукавишников-неординарный стушевывается и мямлит:

– Как же так, ваше величество?.. Вы же сами повелеть изволили… себя моим цензором и критиком… а мы-то старались… лента на семьдесят восемь минут… как вы и велели… героическая…

О господи! Так вот ты о чем…

– Прошу прощения, господин Рукавишников. За множеством дел сразу и не сообразил… Так вы привезли фильм?

Он расцветает:

– Да, ваше величество. И, не хвалясь, скажу – это потрясающе. Когда вы предлагали мне некоторые сцены, я даже не мог предположить, как сильно они будут смотреться на экране, – блин, да он еще и льстить пытается? Но Рукавишников-необычный тут же продолжает: – Когда бы вы смогли посмотреть, ваше величество?

А что? В конце концов, я что, не заслужил себе… сколько он там сказал? Я что, не могу семьдесят восемь минут отдохнуть? Могу!

– Давайте прямо сейчас! – Рукавишников-своеобразный приятно пунцовеет. – Не стоит откладывать в долгий ящик. Егор! Распорядись, чтобы господину Рукавишникову помогли. Выдели ему пару человек в помощь, пусть дежурные укажут небольшой зал, распорядятся занавесить окна… что-нибудь еще?

Подумав секунду, Сергей Михайлович просит подыскать зал с возможностью подключения проекционного аппарата к электрической сети дворца. Ну что ж, это можно. С тех пор как Димыч на собственной шкуре уяснил правоту Козьмы Пруткова, неоднократно говаривавшего «Нельзя объять необъятное», он честно поделился несколькими «своими» великими изобретениями с местными купцами и фабрикантами. Кое-что он все-таки оставил за собой, к примеру, стекольные заводчики вряд ли смогут продолжать изготовление ламп накаливания, если «благодетель Александр Михайлович» перекроет канал поставки вольфрамовой проволоки или, скажем, упрется в плане продажи запчастей и расходников к вакуумным насосам, но все же электрические лампочки поставляет на рынок уже не только (и, даже, не столько!) завод «Бр. Рукавишниковы», а заводы из Гусь-Хрустального, Никольска, Казани и прочих мест нашей необъятной родины. Во все возрастающих количествах поставляют. Так что во всех залах Большого Кремлевского дворца уже горят электрические люстры, светильники, бра, а кое-где даже и такая роскошь, как торшеры, имеется. Электричество свое – автономный генератор. Сеть охватывает весь дворец, однако подключиться к ней вот так, с посторонним агрегатом, можно не везде. Но для Рукавишникова-одержимого такое местечко отыщется…

– Все готово, государь, – рапортует прибывший лейб-конвоец. – Господин Рукавишников в малой гостиной все подготовили и вас просят пожаловать.

– Передай, что сейчас будем. Егор! – Шелихов вырастает рядом. – Ты вот что, братишка, распорядись-ка, чтобы государыня тоже пожаловала.

– Слушаю, государь.

Егор быстр и расторопен. Двое казаков тут же уносятся за Мореттой-Татьяной. Ну-с, пойдемте, полюбопытствуем…

– Любимый! – О, вот и благоверная прибыла! Глаза сверкают неподдельным интересом, «боевая раскраска», неплохой набор драгоценностей. Что-то будет… – Любимый, а почему граф Рукавишников (фамилию она до сих пор произносит с милым немецким акцентом: «Рукафишникофф») не зашел ко мне? Я догадываюсь, почему он меня избегает. И совершенно правильно! Я не люблю, когда обещания не выполняются, а в прошлый раз он обещал…

– Солнце мое! – надо прерывать этот словесный поток, пока любимая супруга не потребовала сослать ни в чем не повинного Димыча в Сибирь! – Сокровище мое, это не тот Рукавишников. Не граф, а его брат, Сергей.

Глазки потухают, губки обиженно поджимаются. Прямо ребенок, которого поманили конфетой, а потом подло сожрали сами…

– Милая, он тоже собирается нас чем-то удивить…

– Да? – полное отсутствие интереса. – Он опять заснял на ленту наш выход?

Увы, полет творческой фантазии пока не понятен императрице Российской. Воспитание при прагматичном и приземленном прусском дворе дает себя знать…

Мы рассаживаемся в малой гостиной, где окна уже задернуты плотными шторами, на одной из стен натянут белый полотняный экран, а около своего кинопроекционного агрегата приплясывает от нетерпения Рукавишников-неправильный. Кроме царствующей семьи на просмотр приглашены великая княгиня Ксения, генералы свиты Васильчиков, Ренненкампф и недавно пожалованный этим титулом Гейден, только сегодня прибывший в Москву из своих чухонских чащоб; а также офицеры свиты, фрейлины, камер– и статс-дамы императрицы и весь лейб-конвой, свободный от дежурства. Гаснет свет… Ну, с богом…

С первых же секунд я потрясен. Оказывается, то ли сам Димыч, то ли кто-то из его подручных усовершенствовали проектор, и усовершенствовали весьма. Фильм, конечно, немой, но Рукавишников-чокнутый нажимает на какой-то рычаг, и в зале раздается торжественная, величавая музыка. Если я не ошибаюсь, это что-то из «Садко» Римского-Корсакова. Под эту музыку всплывают титры:

«Широка и обильна русская земля».

На экране колосящиеся поля, по которым идут бесконечные цепи косарей. Связанные снопы от горизонта до горизонта. Нефтяной фонтан, надо полагать, – Баку, вагоны угля – Донбасс, панорама ярмарки – Нижний Новгород.

«Счастливо и богато живет русский народ под мудрым призором своего государя».

Рукавишников снова нажимает рычаг, меняя пластинку (или что там у него? Ролик? Валик?) с записью, и теперь гремит русская плясовая. На экране – счастливые лица, деревенская свадьба, веселье рабочих в день зарплаты, крестины. Масленичные гулянья, катания с гор… Еще нажатие рычага – музыка сменяется чем-то более изысканным. Эдакое попурри из бальных танцев. Бал в каком-то то ли дворянском, то ли купеческом собрании. Бал в гимназии. Бал в военном училище… А вот веселые покупатели в лавке, радостные крестьяне везут муку с мельницы – битком набитые мешками возы. По Волге проходит нарядный пароход. И, наконец, появляется «виновник» – покойный Александр III. Здорово загримировали: я даже подумал сперва, что съемка – документальная. Музыка в очередной раз сменяется. Нечто классическое. Император с мудрым видом выслушивает доклад сановников, а вверху экрана появляются размытые фабричные и сельские пейзажи, многочисленные толпы людей… Вот он напряженно склоняется над картой России, и сквозь нее начинают проступать виды железных дорог с мчащимися поездами, реки с караванами барж, проселки с вереницами обозов. И снова пейзажи: сельские, городские, тайга, горы, пустыни…

«Наследник всегда готов помочь государю. И он, и его супруга не знают большей заботы, чем о благе земли русской!»

– Милый, – жаркий шепот Моретты, – милый, я не помню, где это было?

На экране мы с Татьяной посещаем какую-то воинскую часть. А вот мы с ней в больнице, навещаем скорбящих. Вот мы в поле, беседуем с крестьянами и крестьянками. Вот я в цеху, видимо, – в конструкторско-модельном, принимаю участие в споре каких-то молодых людей с одухотворенными лицами и горящими глазами. Вокруг развешаны схемы, диаграммы, а на столике стоит модель некоего аппарата, мне неизвестного. Вот мы в окружении рабочих и инженеров, а вот Моретта одна, в женской гимназии. Вот мы на каком-то празднестве, а вот Татьяна, снова одна, принимает участие в крестинах. Ей протягивают младенца, она улыбается доброй улыбкой…

Однако! Парню удалось использовать возможности немого кино на всю катушку! Каждый жест, каждое мимическое движение лица несет свою смысловую нагрузку. Звук как бы и не нужен: все понятно без слов. Молоток!

Но я отвлекся, а на экране уже все изменилось. Из темноты наплывают титры:

«Но у нашей Родины есть враги!»

В кадре – панорама Лондона…

«ВРАГИ!»

Мешки денег и какие-то темные личности в сюртуках, надо полагать – банкиры. Их сменяет зрелище марширующих английских колонн, британский военный флот…

«ВРАГИ!!!»

На экране – королева Виктория. Перед ней карта России, в которую крайне несимпатичные личности во фраках, с орденскими лентами втыкают британские флажки в районы Донбасса, Баку, куда-то в Среднюю Азию.

«Они хотели бы разделить нашу державу, разорвать ее на клочки, закабалить и поработить нас!»

Камера показывает вереницы скованных людей, которые что-то делают, дружно взмахивая мотыгами.

«Но Россия сильна и могуча!»

Поворот рычага, и звучит «Гром победы». В парадном строю стоят русские войска. Камера плывет мимо пехотинцев, кавалеристов, казаков. Бесконечные ряды пушек. А вот и наши крейсера под Андреевским флагом режут штевнями морские волны…

«Народ единодушно готов защитить свою Родину».

Сцены проводов в армию. Из деревень, городов, с гор и долин, из лесов и степей идут новобранцы. Сперва их провожают благообразные старики с окладистыми бородами, картинные инвалиды с Георгиевскими крестиками на вылинявших шинелях, потом – вагоны-теплушки, в которых молодые парни пляшут под гармошку, поют, задумчиво курят, сидя у открытых дверей, обозревая леса, реки, тучные нивы и не менее тучные стада, и, наконец, их тепло встречают улыбчивые офицеры и унтера, жмут руки, похлопывают по плечам. Вот новичкам помогают обживаться в казармах, вот их первая примерка обмундирования, первый обед в столовой…

«Мы готовы дать отпор».

Кажется, эти кадры я узнаю: наши учения. Точно! Вот рассыпались цепью стрелки, вот палят орудия, вот несется казачья лава.

«Но в семье не без урода».

Господи! Да ведь это «милые» родственнички: «дядя Вова», Сергей Александрович, «дядя Коля», кузены… Они пьют, танцуют, развлекаются. Кадры, очень может быть, что и документальные: охота великого князя Николая Николаевича-младшего, кутеж «дяди Вовы» с гвардейскими офицерами, Сергей Михайлович рыбу удит… О-па! Если и была документальная съемка, то она кончилась: Сергей Александрович преувеличенно нежно целует своего адъютанта… Музыка становится тревожной. Появляются титры:

«Что мне Русь, лишь бы елось досыта и пилось допьяна!»

О! Сцена заговора великих князей. В мрачной полутемной комнате собрались Романовы. «Дядя Вова» разглагольствует, обращаясь то к остальным, то к кому-то, кто остался за кадром:

«Мы не желаем ничего менять! Мы – Романовы, и нас должны ценить уже за это! Как он смеет мешать нам жить так, как мы хотим?!»

Остальные Романовы бурно одобряют зажигательную речь Владимира. А Сергей Александрович вскакивает и орет с перекошенным лицом. На экране титры:

«И щенка его окоротить!»

Остальные Романовы тоже вскакивают. Крупным планом стиснутые кулаки. Безумные глаза. Распяленные рты:

«ОКОРОТИТЬ!!!»

А ловко он это подвел. Вот зритель видел Императора и цесаревича в трудах, в заботах о благе державы, а вот развлекаются дармоеды, которым все эти государевы заботы – по барабану! И их покой готов нарушить мудрый государь… Сразу поверишь в заговор. Да-а, СМИ – великая вещь! Если фильм и дальше так же разумен и толков, то лет через пять-шесть после его выхода на экран даже старые царедворцы будут качать головой и спрашивать себя: «И как это мы, старые дурни, заговор-то проглядели?» Ну, у Димыча и братец! Эйзенштейн, блин!

…Так, я опять что-то проглядел. На экране уже идет поезд. В вагоне Александр III, маменька Мария Федоровна, я, собственной персоной, Моретта, Ксения. У нас с императором какое-то обсуждение документов: спорим, соглашаемся, пишем, зачеркиваем; а матушка-императрица что-то рассказывает младшим представительницам правящей фамилии. Как здорово поймали выражение лиц: Моретта именно так, широко распахнув глаза, смотрит, когда ей что-то очень интересно. И Ксюша настоящая так же себя ведет: все старается рассказчику в лицо заглянуть… Та-а-ак, а это что за персонаж? Из-за двери в салон заглядывает какой-то человек в казачьем чекмене, но по повадке держаться только иностранец не сообразит, что это – не казак. Ага, удовлетворенно шевельнул губами, пошел куда-то. Вот оно что: он к Владимиру Александровичу на доклад…

«Они там все».

«Дядя Вова» кивает, что-то прикидывает.

«На следующей станции нам надо сойти».

Следующий кадр показывает, как Владимир Александрович и его спутник, воровато оглядываясь, сигают из вагона, а на какой-то подозрительной штуковине дымится фитиль.

Покойный «дядя Вова» стоит в окружении чуть ли не всех великих князей в каких-то кустах. Что это они тут делают? А… понятно: типа военный совет в Филях…

«Всех нужно добить. Чтоб никто не ушел!»

Сергей Михайлович сосредоточенно кивает и, подозвав какого-то хлыща с мерзеньким выражением лица, отдает приказы. Мерзенький утвердительно кивает.

А Владимир Александрович тем временем машет рукой:

«В столицу, срочно. Ее Величество королева Виктория готова купить у нас Россию».

На экране жуткие кадры разгромленного поезда. Цесаревич лично выносит на руках безжизненное тело императора. Укладывает на сено, прикрытое ковром. Начинает отдавать какие-то распоряжения. К нему подбегают казаки, офицеры. В этот момент Александр III приподнимается. Слабым взмахом руки он призывает сына к себе:

«Сын мой. Я вручаю вам Россию в тяжелый час. Будьте мужественны, тверды в вере и чисты в мыслях. Ваш народ будет верен вам, но и вы будьте верны ему. Правьте справедливо».

Крупным планом: император находит рукой ручку супруги и неожиданно стискивает ее:

«Позаботьтесь о матери, о братьях и сестрах и покарайте виновников сегодняшней беды».

Оп-па! А ведь в реалиях покойный не совсем так говорил. Впрочем, историю всегда можно слегка (или не слегка!) переписать, ведь как говорил… скажет… или не скажет… в общем, согласно Оруэллу, «Кто владеет прошлым – тот владеет настоящим»[106]. Так что тут все в наших руках…

…Тьфу ты, окаянствие! Опять я что-то пропустил. На экране уже въезд цесаревича с супругой в Москву. Так, ну вот тут – точно, кинохроника. Долгоруков, Духовский, Келлер… А это что такое?

«По всей стране катится волна народного гнева против подлых убийц».

Какие-то одухотворенные люди жгут портрет Владимира Александровича. Крестьяне показывают кукиш купцу, который стоит у открытых вагонов с надписью «Петербург». Вагоны пусты, но крестьяне явно не желают загружать их мешками со своих подвод. Покрутившись, купец неожиданно плюет, лично захлопывает один из вагонов и присоединяется к крестьянам. Казачья станица. Тут явно сбор ополчения. Над улицей – растяжка, на которой надпись: «Смерть предателям!» Старики напутствуют молодых, а те, уже с винтовками за плечами, обнимают чернобровых казачек и, построившись в походную колонну, быстро скачут куда-то за горизонт.

«Весь народ, вся страна, поднимается на борьбу с врагом!»

Так, а это что? Польша, ну конечно… Варшава. Окутанные дымом пушки на Маршалковской. Толпа каких-то вооруженных людей в конфедератках разбегается, за ними вдогон летят драгуны.

«Лишь немногие подлые душонки готовы поддержать иуд».

На экране кабинет в Зимнем. Владимир Александрович мечется как тигр в клетке. Остальные Романовы сидят потупившись. Но вот «дядя Вова» перестал метаться.

«Надо просить о помощи англичан. Пусть помогут нам справиться с этим русским быдлом!»

Ишь ты! Ловко он повернул. Романовы, стало быть, себя и русскими уже не считают. Ай да Рукавишников, ай да сукин сын!..

Звучит «Правь, Британия!», и на экране появляются корабли. Надо полагать, это анимация, ибо где этот Пырьев недорезанный мог заснять столько британских посудин?! А вот и британские войска. Куда это они крадутся? Господи, воля твоя!..

Панорама Петергофа. Гуляющие люди, фонтаны. Внезапно в толпу гуляк врезаются всадники. Один из них привстал в стременах:

«Все как один грудью встанем на защиту великого регента, Владимира Александровича!»

Ба, да это «дядя Сережа»! Он еще что-то кричит, но внезапно хорошо одетый мужчина, с крестиком в петлице фрака, поднимает над головой трость:

«Адъютанта своего в жопу поцелуй! Долой убийцу, да здравствует Император Николай Александрович!»

Сергей Александрович направляет на оратора своего коня. Сотни рук хватают его за узду, дядя Серж в ужасе кричит, хлещет по головам нагайкой. Ему с трудом удается вырваться. Отъехав шагов на сто, он оборачивается:

«Я вам покажу!»

Грозный рокот барабанов, и к дворцам Петергофа выходят англичане. Толпа подается назад. «Томми» вскидывают винтовки. Залп!

Толпа бежит. Вниз по уступам «Большого Каскада» медленно плывет тело девочки лет двенадцати, в расплывшемся по воде белом платьице. Мужчина с крестиком в петлице подхватывает ее на руки, поворачивается к англичанам:

«Убийцы!»

Рядом с ним студент, гимназисты, еще несколько мужчин:

«УБИЙЦЫ!!!»

Они бросаются навстречу англичанам. Новый залп. Британские шеренги, печатая шаг, идут вперед со штыками наперевес.

С земли поднимается окровавленный гимназист. Он грозит англичанам кулаком и кричит, неистово распялив рот:

«Будьте вы прокляты! Государь отомстит вам!»

Татьяна прижимается ко мне:

– Милый, это… это было?.. В самом деле? – ее голосок дрожит от волнения. – Мы мало покарали их! Ты мало покарал их!! Мало!!!

Она срывается на крик. В зале шевеление, показ прерван. Зажжен свет, фрейлины мечутся как угорелые. Г-жа Эйгельман командует:

– Государыне плохо! Воды!

Я наклоняюсь к Татьяне:

– Дорогая, если ты хочешь, мы прекратим это…

– Нет! – она выпрямилась и теперь сидит прямо и твердо. – Нет, я хочу это видеть!

Да уж… Если бы сейчас здесь объявился бы англичанин, боюсь, что, когда мою ненаглядную удалось бы оттащить, бедолагу пришлось бы собирать по кусочкам…

Тем временем фильм продолжается. Мелькают кадры подготовки войск. Августовская попытка штурма благоразумно опущена, но зато во всей красе показаны бронепоезд, бронеавтомобили, огнеметы…

А вот и коронация. Сплошная хроника с необходимыми пояснениями. Возможно, игровыми являются крупные планы, но и тут я не уверен. Ну-ну…

Моретта прильнула ко мне, снова переживая моменты этого торжественного дня… Нет, все-таки надо бы ей нервы полечить. Что-то она уж очень бурно на все реагирует. А ведь ей еще детей рожать. Но если она будет так же отзываться на все внешние раздражители – ей ребенка не выносить! Нет, дорогая Танюшка, нервы мы тебе будем лечить! Хоть бромом, хоть гальванизмом, но лечить будем. И вылечим!..

Ха, а вот это – чистая сказка! На вокзале парад войск, уходящих на фронт. И Мое величество произносит перед ними речь:

«Друзья! Братья! К вам обращаюсь я!..»

Та-а-ак! Рупь за сто: я знаю, кто написал текст этой «речи». Да и вообще весь сценарий… Ну, граф, тебе и в самом деле лучше нам с Мореттой на глаза не попадаться! Не знаю, что ты ей там обещал, но от меня ты огребешь – мало не станет! Хохмач, блин…

О, вот и снова англичане. И Романовы с ними. Они что-то горячо обсуждают. Один из англичан, видимо Бингхэм, поднимает голову от карты:

«Я думаю, мы сможем поймать его…»

Второй, молодой и нахальный, тут же вытягивается в струнку:

«Позвольте это сделать мне, сэр! Я привезу вам голову этого императора!»

В кадре «дядя Вова»:

«А как Ее Величество относится к нашей идее?»

Англичанин одобрительно похлопывает Владимира Александровича по плечу:

«Ее Величество полностью одобряет наш план. Вонючие русские не должны встать с колен!»

М-да… А это не перебор? Как бы после такого фильма, показанного в ярмарочный день, не прокатилась волна английских погромов…

Англичанин меж тем продолжает:

«Вам, принц, будут уплачены ваши тридцать тысяч фунтов».

Ну, это ясно. Намек на тридцать сребреников. Но вообще-то нельзя не признать: агитка получилась удачная. А что, если…

Нет, блин, в самом деле! А если перевести этот фильм на другие языки и покрутить его по миру? Что этот блокбастер вне конкуренции – это ясно. Других-то все равно нет. Так-так-так… Ну, немцы примут этот фильм нормально, итальянцы – пожалуй, тоже. Испанцы? Да… Португальцы? На ура пройдет: они с бритишами сейчас не в ладах… Греки? Нормально. Скандинавы? Тоже… А в Штатах? Бли-и-ин!..

Ух ты! На экране уже атака легкой кавалерии. Документальные кадры, но как все здорово вписалось! Нет, право слово: Серега – молоток! Надо будет его в баронское достоинство возвести…

Так, а вот тут «Железняк», попавший в засаду. Рукавишников… Твою мать!.. Это такой грим шикарный или это он своего братца уговорил сыграть? Рукавишников-граф озирает на экране свое воинство. Закопченные от порохового дыма, полуголые, в картинно намотанных бинтах. Он поднимает руку:

«Велика Россия, а отступать некуда. За нами – Государь!»

Да так тебя!.. Тоже мне, Клочков-Диев, новоявленный! У разъезда Дубосеково… А в реальности, мне потом Никитин рассказывал, дружок мой Димыч жутким матом всех крыл – причем и своих, и врагов! Только своих по-русски, а британцев по-аглицки…

«Железняк» опоясывается огненным кольцом выстрелов. Но англичане все ближе и ближе. Вот первый из них добежал в мертвую зону пулеметов, ударил прикладом в броневую дверь. Вот второй, третий…

Татьяна изо всех сил сжимает мою руку. Англичане тащат ящик с динамитом. Так, сейчас мне оторвут кисть…

На экране мое величество в развевающейся за плечами бурке мчится вперед, во главе лейб-конвоя. Ну сценарист-зараза… А Неву я, случайно, переплывать не буду? Раненый…

Англичане бегут в панике, бросая по пути ружья, сабли, теряя амуницию. Всадники лихо рубят бегущих. На экране какие-то титры, но я не успеваю их прочитать. Татьяна нашла в темноте мои губы и жарко целует меня, успевая в промежутках шептать:

– Любимый, ты – герой! Но поклянись, что больше ты не станешь так рисковать! Не заставляй свою маленькую Моретту бояться за тебя!

Да, велика ты – волшебная сила искусства!

Когда мне наконец удается снова посмотреть на экран, там уже парадный въезд моего величества в Москву. Снова хроника.

Бегут радостные люди с цветами, стоят шпалерами полки победителей. В зале гремит «Славься!».

На экране идут с хлебом-солью Долгоруков, Бунге, Столетов, еще кто-то, в окружении солдат, крестьян, рабочих. На экране титры:

«Государю-императору».

Колосятся нивы.

«Хозяину земли русской».

Дымят фабричные трубы.

«Хозяину земли русской».

Куда-то мчатся поезда.

«Хозяину земли русской».

Плывут корабли.

«Хозяину земли русской».

Парадом шагают войска.

«Хозяину земли русской».

На экране колокольня с раскачивающимися колоколами. И из аппарата гремит звон колоколов.

Из тьмы всплывает и вьется под невидимым ветром русский триколор. Белый. Синий. Красный. Черт, да он же кадр раскрасил!

СЛАВА!!!

Загорается свет. Вот это да! То, что Татьяна умиленно рыдает, меня нисколько не удивляет. Говорю же, что будем ей нервы лечить. Но то, что слезу смахивает Гейден, что у Ренненкампфа подозрительно блестят глаза, то, что Васильчиков реально не знает, куда отвести взгляд, – это я вам доложу…

Егор выхватывает шашку:

– Государю-батюшке ура!

Ого! А потолок не рухнет? Интересно, Димыч там у себя на заводах, в компании с Гореглядом, психотропов никаких не разработал? Ну, Сергей свет Рукавишников, быть тебе бароном…

Царствуй на страх врагам!

«Прогрессор» на престоле

Авторы благодарят ветеранов форума «В вихре времен» (www.forum.amahrov.ru)

Анатолия Спесивцева, Валерия Кирсанова,

Александра Карпова, Владислава Вощеникина,

Александра Романова, Сергея Шкенева,

Александра Кулькина, Андрея Туробова,

Олега Таругина, Александра Голодного,

Рустама Динисламова,

Булата Шакирова, Милослава Князева,

Алексея Доморацкого, Ольгу Дорофееву,

Сергея Акимова

за активное участие в шлифовке произведения и технические консультации.

Пролог[107]

Я сидел на жесткой койке и смотрел на свои руки. Приговор, услышанный вчера утром, не стал неожиданностью. «Смертная казнь через повешенье. С учетом прежних заслуг и воинского звания заменить на расстрел». По Высочайшему повелению. И на том спасибо…

Я снова посмотрел на свои натруженные руки, потом случайно перевел взгляд на китель. Было невыносимо горько, когда с него срывали ордена и эполеты. Ведь не на балах и не во дворцовых кулуарах заслужены, а потом и кровью… Трансильвания, Туртукай, Силистрия, Рущук… Я честно служил и честно воевал. Когда покойный император сделал меня военным министром, казалось, что впереди – долгая, счастливая дорога. Я знал, что могу многое сделать на своем посту и многого могу достичь. И достиг бы…

…Тогда в декабре на процессе… вот уж действительно – процесс! Меня обвинили во всех смертных грехах. Шпионаж в пользу Британской империи, саботаж в армии, участие в покушении на священную особу государя императора… Я знал, что все это – ложь, и, что самое удивительное, судьи, прокурор, да и большая часть тех, кто сидел в зале, – разумеется тех, кто сидел в первых рядах, а не этой черни, которая орала «Смерть предателю!», – все они знали, что это ложь. Чушь и ересь! А о том, в чем я действительно виноват, никто и не упомянул. А ведь я виноват… или не виноват? Да, я искренне считал, да и по сю пору считаю: совершенно неважно, какое имя носит император, сидящий на троне, ибо не он – империя. Империя – это люди: министры, генералы, солдаты, крестьяне… А император – это всего лишь фасад, знамя, и какое кому дело до того, что на этом знамени начертано: «Владимир» или «Николай»?..

Да, я ошибся, выбирая сторону. Мой старый товарищ Федор Гейден сидел на процессе в первом ряду, в новом мундире, с созвездием орденов на груди. Не просто генерал свиты, а генерал-фельдмаршал. Новый император, надо отдать ему должное, оказался не глуп. Одной рукой жестоко карая тех, кто выступил против него, другой – ласкал и щедро одарял тех, кто верен… Я невольно усмехнулся: ротмистр Ренненкампф, лошадник, не знающий и не разбирающийся ни в чем, кроме седел и шпор, уже полный генерал, да еще и в свите. Духовский, мой однокашник, с которым некогда приятельствовали, – генерал от инфантерии. Васильчиков, который вряд ли добрался бы до четвертого[108] класса, – председатель всемогущего КГБ… А ведь все они не отличаются ничем особенным, кроме разве какой-то мистической, не человеческой, а прямо-таки собачьей преданности молодому императору. Вот только Гейден…

Вспоминаю свои телеграммы Гейдену, сначала уверенные, потом истерические и, наконец, умоляющие, в которых я приказывал, требовал, просил прислать войска генерал-губернатора Финляндии к Петербургу. Помнил и ответ – единственный ответ, которым старый друг и товарищ удостоил меня. Набор грязной площадной брани. Федор выбрал верную сторону, пожалуй, единственный раз в своей жизни. А я впервые в жизни поставил не на ту карту. И вот теперь несу за это кару. И не только я…

Мою просьбу выполнили. На столе стоит фотография семьи. Жена, двое сыновей. Борис[109] не дожил до позора – он погиб где-то под Тосно в бою с бронепоездом. Сергей…[110]

Сергей вышел подпоручиком в Преображенский полк. Я тогда не шевельнул пальцем для протекции сыну, но умница Сереженька все же был первым по выпуску. Пошел в лейб-гвардию… Это был единственный раз, когда я дал слабину на допросах. Я был готов присягнуть, что сын ни в чем не виноват, но следователь сказал мне, что, во-первых, по распоряжению императора сын за отца не отвечает, а во-вторых, это уже не имеет значения, так как, к сожалению, при уходе из Петербурга Преображенского полка озверевшие солдаты подняли Сергея на штыки. И сообщил это таким будничным, казенным тоном, словно говорил о поломанной табуретке или порванном ботинке, что я сначала и не понял, о чем идет речь…

…Да, про меня говорили – груб и деспотичен, но только так и можно командовать. Армия не место для сантиментов и нежностей. Я приказывал и требовал, чтобы мои приказания выполнялись, и разве это не мой долг? Разве не долг моих подчиненных выполнять приказы? Я привнес в армию много нужного, дельного – по-настоящему дельного, просто необходимого для реорганизации армии на новый лад. Да, до многого я не додумался, но кто бы мог предугадать появление в военной науке такой неучтенной величины, как Рукавишников?! Откуда можно было ожидать внедрения скорострельных автоматических картечниц, блиндированных мобилей, новых артиллерийских систем? Я не был ретроградом, но знать не знал, как применять подобное, нигде еще не виданное оружие. И никто не знал, разве что император… Вот уж кто в полной мере сумел распорядиться всеми новинками, так это Николай. Должно быть, он заранее был предупрежден об изобретениях своего друга и долго-долго обдумывал и рассчитывал, как применять это новое оружие. Возможно, ему помогали Гейден, Духовский, да тот же Васильчиков, который хоть и не был никогда особенным талантом, все же имел боевой опыт. И вот потом…

Потом было страшное. Но, несмотря на все эти новые штучки, мне все же удалось не допустить полного развала армии, части подчинялись моему командованию, фронт держался – пятился назад под ударами «Николаевского монстра» и чертовых броневиков, но держался! И вдруг – все сломалось. В одно мгновение, неуловимое, как солнечный зайчик, все рухнуло. Англичане побежали, русские части бросали оружие… Ренненкампф неожиданно провел уникальный обходной маневр и вломился в наши тылы, точно слон в посудную лавку. Сам он никогда не додумался бы до такого, но вместе с молодым императором оказались такие признанные стратеги, как Столетов, Алахазов, Драгомиров…

Великий князь Владимир мог бы еще что-то сделать, но император Николай… Этот мальчишка не пожелал быть просто вывеской или штандартом. Его иезуитский ум нашел новый способ ведения войны – убийство руководителей. Кто-то из приспешников, возможно, тот самый Васильчиков, который никогда не был особенно умен, но всегда славился своим снобизмом и… нет, не жестокостью, но жесткостью, набрал и подготовил убийц, которые застрелили великого князя на параде.

Я вздохнул. Конечно, это не самый благородный способ ведения войн, но… Император сберег жизнь своих солдат, сохранил силы. Приходится признать, что Николай абсолютно прав. Жаль, удивительно жаль, что я выбрал не ту сторону…

Лязгнули засовы на двери. Уже пора? А-а, это священник… Что? Да, святой отец, я хочу исповедаться…

…Вот и все. И путь земной окончен. Почти…

Я встал, выпрямился, поправил пенсне. И спокойно зашагал между конвоирами туда, где уже топтался полувзвод солдат возле исщербленной кирпичной стены…

Часть 1

Основы мультикультурной экспансии

Послезнание только помогало нам предвидеть негативные последствия того или иного шага, но верных рецептов дать не могло.

Григорий Романов (великий князь Павел)

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

Вот и пролетели первые полгода моего царствования. Завтра наступит новый, 1889 год. И сегодня, в последний день уходящего года, можно подвести промежуточные итоги. За эти месяцы было сделано и много и мало одновременно. Чертовски много, если сравнивать не то что с реальным Николаем II, а, пожалуй, и с любым русским императором. И чертовски мало по сравнению с тем, что еще предстоит сделать…

Подавление мятежа стоило дорого – экономика получила сильный шокирующий удар, но, к счастью, сумела выстоять. Впрочем, наша экономика на девяносто процентов аграрная, и пострадала в основном промышленность. К счастью, до физического разрушения производственных мощностей не дошло, но материальные и финансовые связи между фабрикантами, банкирами и потребителями порвались довольно сильно. Однако хозяйство стального короля Рукавишникова не понесло потерь, поэтому Димыч сразу после окончания «гражданской войнушки» приступил к реализации крупномасштабных проектов – разработке месторождений Урала и Сибири. И очень скоро в стране появится гематит с горы Магнитная и золото с приисков на реке Лена. Стальград «выкинул» несколько «отростков», и теперь в Российской империи активно работают двенадцать «государственных товариществ», сочетающих в себе достоинства казенных и частных предприятий.

Сам Димыч, граф Рукавишников, непонятным образом умудряется сочетать должности командира лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского полка и начальника Департамента промышленности, науки и торговли. Жалуется, что мало спит, но дело тянет. Полк мы используем в качестве учебного – прогоняем через него строевых унтер-офицеров, механиков-водителей штурмовых броневиков, башенных стрелков, техников, оружейников-ремонтников.

Молодые гении – Попов и Герц наконец-то разродились открытием. С помощью некоего Шнирельмана, «подаренного» Стальграду в прошлом году великим князем Алексеем Александровичем, создали первый в мире приемопередатчик на коротких волнах с дальностью действия в тысячу километров. Правда, работать пока приходится телеграфным ключом, но ведь лиха беда начало!

Афанасий Горегляд, двадцать лет проработавший главным инженером химкомбината «Корунд», практически закончил строительство первого в России химического предприятия, превосходящего по масштабу все, имеющиеся в мире. Аммиак, азотную и серную кислоты гнали сотнями тонн. А это минеральные удобрения и взрывчатка, моющие вещества и напалм, бездымный порох и красители. Но, кроме этого, Горегляд удивил всех – оказалось, что еще в «прошлой» жизни он увлекался дельтапланеризмом. И, попав в молодое тело, вернулся к занятию любимым хобби, построив несколько моделей «планеров», как их здесь назвали. Причем два летательных аппарата оснастили экспериментальными ротативными двигателями. Из-за всех этих обстоятельств в Стальград зачастили Николай Егорович Жуковский и Дмитрий Иванович Менделеев.

«Дядя Паша», великий князь Павел Александрович, он же бывший первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Григорий Романов, вовсю развернулся на строительстве Транссибирской железной дороги. Темпы просто «стахановские» – к весне обещают полностью закончить прокладку маршрута, а на некоторых участках уже кладут рельсы. Если так пойдет и дальше, то можно ожидать окончание строительства не через десять, как «в реале», а через пять лет. И после этого перекинуть имеющиеся людские ресурсы и технику в европейскую часть России – здесь тоже нужны железные дороги.

Димкин дедуля, Владимир Альбертович, «в миру» Виталий Целебровский, получив карт-бланш на создание военной разведки, творит чудеса. И как он умудрился всего за год подобрать среди сослуживцев по Военно-учетному комитету[111] и офицеров Главного штаба достойных кандидатов на должности разных уровней своей организации? Создание централизованной структуры – очень важная часть дела, но агентура гораздо ценнее. Удивительно, но и с этим у Альбертыча все было в порядке – до вербовки австрийских генштабистов[112] пока не дошло, но глыба сдвинулась с мертвой точки. Новые «полевые» агенты, лично отобранные и обученные Целебровским, не считали вербовку осведомителей постыдным занятием и предавались этому процессу с огромным воодушевлением, выдумкой и мастерством. Мало того – Виталий Платонович замахнулся на формирование частей специального назначения. Впрочем, одна такая рота «спецназа ГРУ» у него уже была – после окончания мятежа он так и не вернул в Стальградскую народную дружину снайперскую команду, успешно осуществившую ликвидацию узурпатора – великого князя Владимира Александровича.

Еще круче действует Дорофеич – Илья Петрович Дорофеев, он же Владимир Петрович фон Шенк, бывший корнет лейб-гвардии Гусарского полка, официально ушедший в отставку после прошлогоднего памятного случая с «утоплением» лакея и поркой камердинера великого князя Николая Николаевича-младшего[113]. Дорофеич, дослужившийся в прошлой жизни до звания генерал-майора и должности заместителя начальника 5-го управления ГРУ[114], попав на Британские острова под личиной идейного борца за освобождение Ирландии, резвился вовсю – создал подпольную боевую организацию под названием Ирландская республиканская армия. С помощью некоторого количества денег из личных «сбережений» цесаревича Николая и великих князей Алексея и Павла, а также присланных из России винтовок «Пищаль» стальградского производства и инструкторов – «чистокровных» ирландцев, – с трудом говорящих на английском, зато свободно владеющих русским матерным, начал полномасштабную партизанскую войну на Зеленом острове. Причем «по-взрослому» – с полным разгромом гарнизонов и полицейских участков, разрушением административных зданий и убийством английских чиновников. Специально обученные боевики ИРА устраивали диверсии и акты саботажа на английских военных заводах. Венцом их действий стала диверсия, уничтожившая два десятка готовых орудийных стволов крупного калибра на заводе Армстронга. А каждый ствол – это несколько тысяч человеко-часов квалифицированного труда. Четыре недавно спущенных на воду броненосца Королевского флота остались без орудий главного калибра. На изготовление нового комплекта уйдет полтора-два года.

Гейден закончил «умиротворение» Финляндии и почиет на лаврах. Собственно, примерно шестьдесят процентов финнов включились в строительство Транссиба или осваивают труднодоступные районы Сибири и Дальнего Востока, но на освободившиеся земли прибыли жители из Нечерноземья или центральных губерний России, и демографической пропасти в Великом княжестве Финляндском не наблюдается. Наоборот, там, скорее, демографический бум…

В Польше посложнее. Павел Карлович наводит порядок на просторах Царства Польского с таким размахом, что иногда мне кажется – если он будет продолжать такими темпами, то через десять лет в Русской Польше не останется ни одного поляка. Это, конечно, полезно в плане заселения Сибири, но что же потом с пустыми землями делать?

Наш доблестный генерал-адмирал плотно засел в Сингапуре, совершенно не собираясь его отдавать. Связь с ним наконец-то наладилась, но на мое предложение бросить все и следовать во Владивосток Платов ответил отказом. Мотивировав тем, что отдавать все «нажитое непосильным трудом» – большая глупость и Сингапур – ключ к английской торговле между Китаем и Индией. Ладно, с неисполнением приказов я потом как-нибудь разберусь! Но вот на мое робкое замечание, что да, отдавать хоть и жалко – да надо, иначе большая война будет, и разозленные англы нагонят туда коробок со всего света, и кончится это все тем, что рано или поздно все равно его отобьют. Или блокируют плотненько и подождут, пока бравая русская эскадра с голодухи кони двинет. Лучше самим отдать в обмен на какие-нибудь преференции. В ответ «злобный пират» предложил устроить Второй Берлинский, а еще лучше Парижский конгресс и на нем официально изъять из договора о морском праве статейки, подписанные в 1856 году[115]. Мол, захватив город и порт, а также проводя взятия призов в океане, русские были в рамках правового поля, и точка! Враждебные действия против кораблей Российского императорского флота англичане произвели? Произвели! Неуважение к флагу – уже повод для войны, а враждебные действия по отношению к боевому кораблю, да еще и в своей гавани – casus belli[116].

Обставить все это нужно предельно корректно, заявив, что Британия и королева… конечно, ни при чем, но ее вероломные подданные… Которых русские за это наказали достойным образом. Мы, конечно, вернем собственность короны законной владелице. Но за это… только из дружеского расположения потребуем денонсации Парижского трактата о морском праве и небольшой островок в Индийском океане. Где впоследствии создадим пункт материально-технического обеспечения флота.

Армия постепенно перевооружается. Магазинными винтовками обеспечены все полки первой линии, и уже более половины дивизий перешли на новые штаты, имея на вооружении не только винтовки, но и ручные и станковые пулеметы, минометы, гранатометы, а также современные средства управления и связи, включая телефонную и радиотелеграфную. Правда, почти никто из армейских командиров низшего и среднего звена не умеет всем этим богатством пользоваться, да и с тактикой у них не очень. Их приходится обучать на трехмесячных курсах типа нашего «Выстрела». С низшими чинами проще – есть новый устав, и в каждом полку присутствуют инструкторы из числа унтер-офицеров, успевших принять участие в подавлении мятежа, – через год войска получат необходимую подготовку. Сложнее с командирами высшего звена – полковников и генералов взялся обучать Куропаткин, неплохо усвоивший те нововведения, что я вносил по ходу гражданской войны. Очень хочется надеяться – хотя бы по прошествии пары лет армия станет современным инструментом ведения войны!

Отдельной статьей идут земельные реформы и работа по созданию трудового законодательства. Промышленность развивать, конечно, надо, но не варварскими же методами! Те условия труда и отдыха, что созданы у Димыча в Стальграде, для остальных российских рабочих – сказка, мираж, несбыточный сон! То, что рассказал при последней встрече Бунге, не просто ужасно, а вообще не поддается описанию! Рабочих держат в казармах, точно каторжан, грязь, антисанитария, поборы, удержания, вычеты, штрафы… Нет, ребята, это мы будем не то что менять, а каленым железом выжигать! И попробуй-ка мне кто бунтани! Транссиб райскими кущами покажется! Никель и кобальт с Таймыра нам тоже нелишними будут…

А что касаемо земли, то тут непаханое поле! И община, и постоянная переверстка земли, и низкая агрокультура… Как говорится – начать да кончить! Так что дел нам еще предстоит – ог-го-го! И за что хвататься первым – пока сам не представляю.

И если еще вспомнить, что у нас на повестке дня – война с Японией, которую пока никто не отменял, а только отложили, то мое правление начинается весьма и весьма насыщенно. Даже, я бы сказал, – перенасыщено! Так что – здравствуй, жопа, Новый год…

Рассказывает Сергей Платов

(великий князь Алексей)

Я смотрю на покрытые грязной пеной, но все еще лазурные волны бухты Нью-Харбор. Или как называют ее все мои подчиненные – Новой гавани[117]. Заходящее солнце светит в правый висок, окрашивая стоящие в порту корабли в розовый цвет. Прямо напротив губернаторского дворца лежит покрытая густыми джунглями громада острова Пулау Блаканг Мати[118], прикрывающего бухту с южной стороны. На его западной оконечности прячутся батареи форта Силосо – шесть девятидюймовых орудий, две шестидюймовые противодесантные скорострельные пушки, казармы, склады, соединенные подземными ходами. Да, намучились мы с ними во время прошлогоднего штурма – почти полсотни солдат и моряков потеряли.

Для меня было неприятной неожиданностью узнать, что начатые в 1878 году работы по усилению береговой обороны Сингапура полностью завершены. Британские инженеры разместили форты по обе стороны от входа в Нью-Харбор. Они построили батареи Пазир Паньянг на полуострове Лабрадор и Силосo на Пулау Блаканг Мати. Крутые скалы и густые мангровые болота, окружающие эти фортификационные сооружения, действовали как отличные естественные преграды против нападающих. К тому же все укрепления великолепно вписаны в ландшафт и прекрасно замаскированы. Уже после захвата города я обнаружил, что форты связывает тоннель, проходящий под дном пролива.

Мало того – в 1881 году англичане установили минные заграждения в водах между двумя фортами и на восточном входе в гавань для дальнейшего усиления обороноспособности. Заякоренные мины располагались прямо под поверхностью воды. Для гостей Сингапура британцы оставили в минных полях безопасный канал, по которому суда проводили лоцманы. Судя по оставленным в кабинете командира гарнизона записям, заграждения регулярно меняли конфигурацию.

Все это делало Сингапур практически неприступной для штурма крепостью. Однако мы начали атаку из гавани. Впрочем, не вынуди меня англичане своим ультиматумом, да не утопи они первым же выстрелом пароход «Москва», эскадра благополучно бы покинула Нью-Харбор. Воевать в предложенных условиях очень не хотелось. Но когда твои корабли оказываются запертыми во вражеской ловушке, а со всех сторон смотрят тяжелые пушки, штурм – единственный выход из положения. Думаю, британцы сто раз пожалели о том, что загнали нас в тупик своим беспримерным по наглости предложением. Подумать только – нам предписывалось снять с орудий замки и под конвоем английских судов следовать обратно!

А теперь хрен вам, «хозяева морей», по всей роже! Еще раз оглядываю стоящие в гавани корабли. Наша главная ударная сила – «Нахимов», «Корнилов», «Мономах» и «Донской». И здешнее приобретение – «Маринеско», бывший корвет HMF[119] «Аметист», а также три номерных двухсоттонных миноносца. Прибавилось быстроходных транспортов – было из чего выбирать, – перехвачено в море и захвачено в портах более семидесяти штук! К кораблям Доброфлота добавились «Москва» (бывший «London»), «Дон» (бывший «River Thames»), «Англия» (бывший «Sahara»), «Бурятка» (бывший «Princess of China»), «Бабка Лукерья» (бывший «Empress of India») и «Сингапур», чье название осталось без изменения.

Кроме этих трофеев, переименованных мной в соответствии с вызванными ассоциациями, склады ломятся от реквизированного в Коломбо и Бомбее чая и кофе, риса из Калькутты, засоленной австралийской баранины. Хватает и полученного из тех же источников оружия и боеприпасов. Кроме этого, в Мельбурне прихвачены несколько замечательных станков: для проточки валов, для нарезания зубьев, для шлифовки внутренних поверхностей мотыля. Это нам все во Владивостоке пригодится. Вряд ли вопрос с Японией удастся решить без потерь, а корабли во Владике чинить просто не на чем.

Эх, Владик, Владик… И когда мы уже туда попадем? Полгода прошло – ни фига себе путешествие затянулось! А в России сейчас зима, морозец… Здесь же, рядом с экватором, – вечное лето и сорок градусов в тени, не считая девяностопроцентной влажности.

Я отошел от распахнутого окна и сел за стол. Может, кликнуть вестового и спросить хинной воды? Но в дверь внезапно постучали и без вызова.

– Заходи! – разрешаю без особой радости. Чувствую копчиком, что предстоят какие-то неотложные дела, но совершенно не хочу ничего делать – так расслабляюще закат подействовал.

Входит Эссен[120] в сопровождении начальника штаба Алексеева[121].

– Ваше высокопревосходительство! Час назад в порту отшвартовался немецкий пароход «Гамбург»! – вытянувшись в струнку, доложил Эссен. – На нем к нам прибыли гости…

– Ну, не тяните кота за яйца, Николай Оттович! – поощрительно советую я. – Кто такие, куда путь держат, чего хотят?

– Позвольте, я их сюда приглашу? – неожиданно спрашивает Эссен.

Это еще что за новости? На хрена мне немецкие купцы? Что-то Николай Оттович мудрит. За прошедшее с момента выхода из Питера время мне удалось немного выбить дурь, что завелась в его голове после общения с нашим обожаемым цесаревичем (ох, простите, уже императором!), но все-таки иногда в нем проскакивает этакое… вольнодумство. Что для человека военного – непростительно. Вопросительно смотрю на Евгения Ивановича, и тот едва заметно кивает. Мол, Эссен дело говорит.

– Хорошо, зовите! – обреченно машу рукой. Похоже, от неотложных дел не отвертеться.

В кабинет бодрым, почти строевым шагом заходит… мать моя, императрица!

– Да это же Шнирельман! – удивленно восклицаю я. – Мойша Лейбович, если мне не изменяет память?

– Так точно! – встав по стойке «смирно», рявкает бывший преподаватель электротехники в Гальваническом классе. Ничего себе выправка! Это кто же с ним так поработал? Неужели Димыч? Ведь я Шнирельмана в Стальграде оставил еще прошлой весной. В помощь Попову и Герцу.

– Какими судьбами, Мойша Лейбович? Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет! Вон креслице, – радушно предлагаю я.

– Благодарю, ваше высокопревосходительство! – чеканит Шнирельман, спокойно усаживаясь. А ведь при первой встрече, помнится, он при аналогичном приглашении едва на краешек стула присел – робел сильно. А теперь заметно, что человек исполнен чувства собственного достоинства. Да и по фигуре и лицу видно – окреп физически и морально. Возле рта жесткая складка залегла, глаза стали… как у снайпера в засаде.

– Как-то вы, Мойша Лейбович, по-строевому… Откуда таких манер набрались? – любопытствую я.

– В мае прошлого года записался в Стальградскую народную дружину! – огорошил меня Шнирельман. – Окончил подготовительные курсы, получил диплом пулеметчика.

– Ни хера себе! – вырывается у меня. – Ох, простите, господа! Да… это полезная школа жизни! А с чем к нам пожаловали?

– Вот письмо от его сиятельства графа Рукавишникова! – Мойша Лейбович протягивает мне небольшой запечатанный конверт.

– Александра Михайловича? Это когда он графом стал? – удивляюсь, проверяя целостность печатей. Хм, а символ на них какой-то странный – нечто, напоминающее микроскоп.

– В октябре прошлого года! – отвечает Шнирельман и, закатив глаза, цитирует: – В ознаменование выдающихся заслуг перед государством и в связи с днем ангела!

– Ну-с, посмотрим, что его сиятельство написать изволили… – достаю из конверта несколько листков бумаги.

«Превед, кроссавчегг!» – стоит сверху на первой странице. На секунду кажется, что реальность вокруг начинает мерцать. Но нет – показалось. Давненько ко мне таким образом не обращались! Ну, блин, Димыч и шутник! Впрочем – это отличная кодовая фраза. Сразу становится понятным – письмо действительно написано своим.

«Серега, ты в натуре крут, как вареное яйцо! Про твое пиратство все газеты мира пишут. Маладца! Но мы здесь тоже на жопе ровно не сидели. Подробности в хронологическом порядке на следующих страницах (с пятой по двенадцатую).

А пока слушай сюда: Мойша прибыл, чтобы обеспечить тебя прямой связью с Москвой! На зафрахтованном нами пароходе с проверенной надежной командой (не смотри, что немецком – это для отвода глаз), задекларированное как сельскохозяйственные машины, находится оборудование для монтажа радиотелеграфной станции. Мойша принимал в создании самое непосредственное участие и сам вызвался доставить ее тебе, смонтировать, проверить и настроить. Так что – до связи в эфире!

Эх, чуть не забыл! На страницах со второй по четвертую – кодовые таблицы. Это на всякий случай – никто нас не услышит, но вдруг…

Подпись: Димыч.

P. S. А сейчас сюрприз!»

Ниже нарисован смайлик. И что за сюрприз может быть круче прямой радиосвязи на девять тысяч километров? Даже в мое время такое было на грани фантастики, пока не появились спутники. Да и вообще – не побоялся Димка письмо с таким текстом через полмира отправлять?

Внезапно листок бумаги словно беззвучно вспыхнул у меня в руках, секунда – и на пол сыплется невесомый пепел. Вот ведь, блин, шутник хренов!

Шнирельман едва заметно улыбается, видя мою секундную растерянность. Видимо, знал, чертяка, о «сюрпризе». Интересно, а остальные листочки тем же макаром не развеются? Я ведь быстро прочитать о произошедших в мое отсутствие событиях просто не успею. Да и коды…

– Не беспокойтесь, ваше высокопревосходительство! Остальные бумаги не прошли обработку химикатами! – словно читает мысли Мойша.

– Сколько тебе потребуется на монтаж оборудования?

– Четыре дня! – удивляет Шнирельман.

– Погоди-ка… – быстро прикидываю в уме. Чтобы сигнал был устойчивый, нужна высокая вертикальная антенна или большое антенное поле. Он тут собирается за полнедели башню типа Эйфелевой или Шуховской построить?

– Александр Михалыч предложил воспользоваться для подъема антенны аэростатом! – объясняет мои сомнения Мойша.

– Ага, понял – связь только по расписанию. Ладно, это уже хорошо! Что тебе нужно? Люди, материалы, моральная поддержка?

Мойша усмехнулся уголками губ.

– Два десятка человек для разгрузки и доставки оборудования на место установки. И желательно, чтобы у них руки росли не из жопы. В ящиках – очень хрупкие предметы!

– Знаю, знаю! Радиолампы! – язвительно улыбнулся я. Мойша взглянул на меня, как на заговоривший портрет. Типа: мы это только полгода как придумали, а генерал-адмирал уже все знает. – Найдем рукастых, не беспокойся. Монтажники у тебя свои?

– Так точно! Бригада из двенадцати человек!

– А помещение для размещения оборудования тебе разве не нужно?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство! Станцию разместим в специальном сборно-щитовом домике.

– Тоже Александр Михалыч предложил?

– Он самый! – кивнул Мойша. – Причем для Сингапура сделали облегченную конструкцию, а для России – утепленную и приподнятую на балках.

– Так вы и на родине радиотелеграф монтируете?

– Так точно! Попов развертывает станцию в Омске, при штаб-квартире великого князя Павла Александровича, а мы после вас поплывем во Владивосток.

– Это хорошо! – киваю одобрительно. – Теперь я не только с Москвой общаться смогу!

До этого счастливого момента связываться с друзьями приходилось кружным путем, через Филиппины и САСШ. Письма шли по два месяца. Поэтому о произошедших в России событиях имел крайне отрывочную информацию, составленную из доступных (при грабежах портовых городов) английских газет и того минимума, что Димка с Олегом сочли необходимым написать в депешах. Хорошо, что сейчас расщедрились.

Потому, думаю, было вполне понятно, что просто так отпускать «по делам» Мойшу Лейбовича я не собирался, решив хорошенько попытать его обо всем, что случилось на родине за время моего отсутствия. Письменное изложение на нескольких страницах – это, конечно, замечательно, но рассказ очевидца – еще лучше. Но хитрый еврей, отговорившись почти постоянным сидением в Стальграде, ловко перевел стрелки на старшего стрелка своей охраны, непосредственно принимавшего участие во всех боях, начиная от «битвы» под Лихославлем и заканчивая капитуляцией британского экспедиционного корпуса. И пришлось георгиевскому кавалеру Алеше Пешкову, бывшему стальградскому дружиннику, а ныне ефрейтору лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского полка добрых три часа рассказывать во всех живописных подробностях перипетии гражданской войны. Рассказчиком он оказался замечательным, образы создавал живописные, характеристики участникам давал объемные, сцены «экшена» искусно перемежал «лирическими отступлениями», и я только под конец сообразил сопоставить имя и фамилию ефрейтора с известным мне классиком советской литературы.

– Алексей, а как тебя угораздило в Стальград попасть? – поинтересовался я.

– Так я с одиннадцати лет «в людях», ваше высокопревосходительство, а три года назад записался на завод господина Рукавишникова разнорабочим. Окончил вечернюю школу, техническое училище, стал работать токарем. Но больше всего мне военное дело полюбилось – рукопашный бой, стрельба из револьверов и винтовок. Этому нас, бойцов добровольной народной дружины, сам Хозяин и его помощник Еремей Засечный учили. Так в стрельбе из пулемета я таких успехов достиг, что Ляксандра Михалыч приказал меня во внутреннюю дружину перевести, что караулы по всему заводу несла. Слова мне еще тогда странные сказал: «Кто же тебя горьким назвал, сладкий ты мой?» Ну, Хозяин наш шутник-то известный.

Я громко рассмеялся – настолько фраза из старого анекдота диссонировала с подтянутым молодцеватым видом сидящего передо мной солдата.

Получив исчерпывающую информацию, не стал больше задерживать несостоявшегося пролетарского писателя (хотя кто его знает, может, еще и состоится? Напишет роман «Отец»…), распорядился разместить всю прибывшую команду на берегу и поставить их на довольствие.

Радиопереговоров ждал, как божественного откровения, – ночами не спал, предвкушая разговор. Я им, балбесам, все выскажу. И про тактику, и про стратегию, и про остальные премудрости. Да имей я в своем распоряжении те силы, которыми так бездарно распоряжались мои друзья, военные действия сейчас бы велись непосредственно на Британских островах!

Видимо, ребята тоже горели желанием пообщаться, так как при первом (после пробных прогонов) сеансе связи император Николай и Рукавишников присутствовали лично. Из-за этого получился почти телефонный разговор – радисты в целях экономии времени вели передачу без шифрования.

[11:27:31] Сингапур: У аппарата ГА Алексей.

[11:27:42] Москва: У аппарата ЕИВ Николай, Рукавишников.

Из-за присутствия радиотелеграфистов приходится общаться в рамках официоза:

[11:27:53] Сингапур: Здравия желаю, ВИВ!

[11:28:02] Москва: И вам не хворать, дядя!

Так и вижу ехидную усмешку Таругина – нашел, блин, дядю!

[11:28:09] Москва: Как самочувствие людей и состояние техники? Хватает ли медикаментов, продуктов, боеприпасов?

[11:28:22] Сингапур: Больных малярией 13 человек, медикаментов и продовольствия хватает с избытком. Состояние техники крайне плохое. Практически восьмидесятипроцентный износ судовых машин. Что можем – ремонтируем на месте, но не хватает запасных частей. Я посылал вам список необходимого два месяца назад.

[11:28:52] Москва: Список получили. Давай сверим!

[11:28:57] Сингапур: Давай! Нужны: рабочие и инженеры с Балтийского завода.

[11:29:11] Сингапур: Матросы.

[11:29:15] Сингапур: Офицеры.

[11:29:19] Сингапур: Провиант.

[11:29:25] Москва: Ты говорил, что провиант в Синге есть.

[11:29:38] Сингапур: Рис задолбал.

[11:29:52] Москва: Гречку прислать?

[11:30:12] Сингапур: Главное – муку. Ржаную. Хлеба хотим. Черного. А так и гречку тоже.

[11:30:34] Москва: Понял.

[11:30:38] Сингапур: Эскадра полгода в боях. Кончилось все. А то, что есть, – паллиатив военного времени.

[11:30:46] Москва: Понял.

[11:31:09] Сингапур: Броневые плиты различной толщины и размеров.

[11:31:27] Сингапур: Новые трубки для котлов.

[11:31:44] Сингапур: Хорошо бы новые котлы взамен поврежденных и изношенных.

[11:31:56] Москва: Это вряд ли.

Вполголоса матерюсь, а радиотелеграфист машинально отбивает ключом все мною сказанное:

[11:32:04] Сингапур: Мать вашу через [удалено цензурой] и долго [удалено цензурой], перевернув кверху [удалено цензурой].

Только через полминуты радиоволны доносят поставленную за сольное выступление оценку:

[11:32:46] Москва: Живописно!

Представляю, как ребята там ржали. Ладно, продолжим…

[11:33:04] Сингапур: Снаряды.

[11:33:14] Сингапур: Патроны к стрелковке.

[11:33:23] Сингапур: Орудия взамен выбитых.

[11:33:31] Москва: Хорошо.

[11:33:58] Москва: Через неделю к вам прибудет пароход. Тоже «немецкий», как предыдущий. На нем запчасти по списку, ремзавод, боеприпасы, медикаменты, оружие, топливо, моторные лодки.

[11:34:06] Сингапур: Можно подробнее?

[11:34:09] Москва: Ну, сам напросился. Лови!

[11:34:12] Москва: [Опись груза.]

[11:42:06] Сингапур: А люди?

[11:42:28] Москва: Две бригады ремонтников, всего 48 человек, из них три инженера. 146 матросов, 22 офицера. Два специалиста от Альбертыча, один от Васильчикова.

[11:42:55] Сингапур: Понял. Без комитетчика никак?

[11:43:12] Москва: Порядок должен быть.

[11:43:35] Москва: Как там «Маринеско»?

[11:43:42] Сингапур: Захваченный корвет «Аметист» – старая рухлядь, построенная в 1871 году. Им только туземцев пугать. Его бы уже списали, если бы не мы.

[11:43:42] Москва: А я-то думал…

[11:48:38] Сингапур: До «Аметиста» класса «Самоцветы» еще пятнадцать лет!

Не удержался, сказал в сердцах. Таругин ни хрена по флоту не помнит, вот и нафантазировал себе нечто. Радиотелеграфист покосился на меня удивленно. Мол, адмирал может видеть будущее?

На другом конце эфирного моста молчали целую минуту. Видимо, усваивали информацию.

[11:50:17] Москва: Давай об англичанах. Они тут на нас с предложением мира вышли. Чего бы от них потребовать в качестве компенсации морального вреда?

[11:50:42] Москва: Кроме денонсации Парижского договора 1856 года и острова в Индийском океане, как ты в письме предлагал?

[11:52:36] Сингапур: ХЗ.

[11:52:37] Москва: Надо.

[11:52:40] Москва: Для торга.

[11:53:53] Москва: Мы тут уже целый список репараций составили.

[11:53:59] Москва: Денег требуем. Сто лимонов. Фунтов. Золотом.

[11:54:03] Москва: Тебе какое-нибудь специальное оборудование нужно?

[11:54:10] Сингапур: Надо подумать.

[11:54:17] Москва: Земли под базы ВМФ?

[11:54:26] Москва: В смысле – еще островов.

[11:57:07] Сингапур: Можно запросить Ямайку.

[11:57:11] Сингапур: Под настроение.

[11:57:58] Сингапур: А самим потихоньку обустраиваться на датских островах.

[12:03:15] Москва: Может, лучше о. Св. Елены? Или Ирландию? Все равно ведь не отдадут.

[12:04:31] Сингапур: Пофиг.

[12:04:52] Сингапур: Но лучше запросить побольше, а потом, когда они оху… [удалено цензурой] сильно удивятся – поторговаться и сбавить. Мы сейчас их за яйца держим – можем хоть бриллианты из королевской короны требовать. В общем, я подумаю.

[12:05:22] Москва: Ну, думай. Время есть. Союзнички предлагают помирить – приглашают поучаствовать в мирной конференции. В Париже.

[12:06:03] Сингапур: Когда?

[12:06:12] Москва: Не скоро. Пока соберутся да регламент обсудят – лето или осень текущего года.

[12:06:51] Сингапур: Понял. Буду иметь в виду.

[12:07:07] Москва: Ты точно не хочешь Синг оставлять?

[12:07:43] Сингапур: Точно. Все равно, пока во Владике бухта ото льда не очистится, мне здесь сидеть.

[12:08:17] Москва: И японцев нагибать не передумал?

[12:08:33] Сингапур: Нет.

[12:09:01] Москва: Ладно, тебе виднее. Только без фанатизма!

[12:09:28] Москва: Конец связи.

[12:09:34] Сингапур: Конец связи.

Вот и поговорили…

Рассказывает Илья Дорофеев

(Владимир фон Шенк)

Вот уж не думал, не гадал, ешкин дрын, что когда-нибудь буду носить имя мифологического персонажа. Разрешите представиться, господа: товарищ Кухулин, командующий Ирландской республиканской армией.

Начиналось все достаточно прозаически. После громкой и скандальной истории с недоутопленным лакеем пришлось оставить военную службу и отправиться за океан с простейшей задачей: сформировать отряды ирландских добровольцев, вернуться на Зеленый остров и устроить английским оккупантам веселую жизнь. Всего-то делов, ешкин дрын, ни больше ни меньше. В активе финансовая помощь Его Высочества цесаревича, опыт генерал-майора ГРУ, молодость тела. В пассиве все остальное.

Большой путь начинается с малого шага – прибыв в Бостон, вычислил район проживания ирландской диаспоры. Где собираются и общаются, не скрывая мыслей и чувств, настоящие мужики? Правильно, в пабах. Например, в «Фиолетовом трилистнике». А теперь достаточно только завести приятелей из соответствующего контингента да разобраться в оперативной обстановке, что при наличии денег и умении дружелюбно и заинтересованно слушать и сопереживать совершенно не является проблемой.

Послушать было что. После устроенного англичанами тотального геноцида в пятидесятых годах «просвещенного» девятнадцатого века, когда в Ирландии умерло от голода, болезней и массовых расстрелов более миллиона человек, много ирландцев предпочли эмиграцию каторге и смерти, укрывшись в Новом Свете. У парней хватало смелости, решимости, любви к родине, ненависти к оккупантам. Не было главного – вождя и боевой организации.

Как возглавить новое движение? Первоначально я рассчитывал на зажигательные речи в лучших традициях неудержимого Фиделя. Благо, и слушать его на митингах доводилось неоднократно, да и пожать руку, ешкин дрын, простому военному советнику в чине старлея товарищ команданте не брезговал. Только в дело вмешался случай…

Ирландский виски – продукт, конечно, неплохой, но против нашей водочки… не тянет, прямо скажу. А молодость гусарского тела и без малого полувековой опыт поправки здоровья дают результат, сильно выделяющийся на фоне хоть и крепких, но не отличающихся опять же правильной организацией употребления парней. Уж не помню, по какому случаю мы в тот раз набрались (да и подраться успели раза три), но, видя меня почти вменяемого, причем сохраняющего вертикальное положение, в то время как большинство собутыльников мирно дрыхли, уронив вихрастые рыжие головы на заляпанные столы, хозяин паба и он же по совместительству бармен О’Лири, крепкий дедок лет шестидесяти, покачал головой и глубокомысленно выдал:

– Влад, ты не русский! Так могут пить только ирландцы. Признайся: ведь были в роду предки из нашего народа?

– Конечно, не русский! Я остзейский барон! – ответило вместо разума «тело».

Видать, ешкин дрын, по пьяной лавочке гусарский корнет фон Шенк берет надо мной верх! Причем на этом гордом заявлении «тело» не остановилось, начав перечислять всех своих благородных предков. О’Лири только обалдело кивал, выслушивая длиннющий список имен. Внезапно на десятом колене лицо бармена изменилось, и он, жестом прервав мой монолог, попросил:

– Влад, повтори, пожалуйста, как звали твоего предка, который приплыл на берега Балтики вместе с викингами!

– Маклинн! Его звали Маклинн! Думаю, что он был шотландцем.

– Нет, – тихо, но твердо сказал О’Лири. – Мак в переводе с гэльского – сын. А Линн – один из самых старых наших кланов. Выходит, я не ошибся – ты действительно имеешь ирландские корни!

Опаньки! А вот это уже серьезно! Спасибо тебе, гусар, за нежданную помощь – теперь я для этих ребят не просто случайный собутыльник, иностранец, сочувствующий их борьбе с английскими оккупантами. Чем крепки эти парни – так это родственными связями и клановыми отношениями.

Уже на следующий после пьянки день народ в баре О’Лири знал новость. Ко мне постоянно подходили какие-то незнакомые мужики, одобрительно хлопали по плечу, чокались кружками и стаканчиками. И стал с этого момента отставной российский корнет для изгнанников полностью своим, да с фамильным авторитетом кланов за плечами.

Была, правда, еще одна проверка – бой на мечах. Притащили и в Америку свои фамильные ценности, берегущие память о предках. Моим противником оказался ражий детинушка, в мирной жизни работающий грузчиком в бостонском порту. Схватку организовали в старой конюшне, где в иное время устраивали кулачные бои, прообраз профессиональных боксерских поединков. Что интересно – всем процессом руководил все тот же бармен О’Лири, местный авторитет.

Удар, блок, клинок противника проскальзывает, а мое лезвие останавливается у его горла. Еще атака, еще пара финтов, и чужой меч вылетает из сильной, но не изощренной фехтовальной школой руки, а мой упирается в грудь. Ну, где ему? Меня ведь настоящие профессионалы учили: в гусарском полку месье Рабиньяк, потомок наваррских королей, перебравшийся в Россию после Великой французской революции, а в «той» жизни старшина Петренко, бывший смершевский «волкодав». Зрители, а посмотреть на «дуэль» собралось два десятка мужчин, одобрительно шумят.

– Достаточно, воины! – перекрывая шум, командует О’Лири.

Парни получили последнее доказательство моей «ирландскости», а я – вышитую чьей-то женой эмблему фамильных цветов клана Линн.

Дело пошло на лад. Мои искренние чувства, ораторское мастерство и методы политтехнологий вкупе с возможностью и желанием финансировать освободительную борьбу дали необходимый результат. Посражавшись в фракционных склоках (не зря дедушку Ленина прилежно конспектировал, ох не зря), продавив свою точку зрения и набрав три десятка горячих сторонников, через пару месяцев пересек на далеко не белом пароходе океан, вернувшись на родину. Да. С этого момента именно родину, потому что в дело надо верить по-настоящему.

Джон О’Лири, открывший в портовом Дублине новый паб, принял на себя обязанности резидента. Базу создали неподалеку – в горах Уиклоу. Первичной ячейкой организации будут пятерки – метод проверенный. Потом прошедшие проверку боем ребята сами станут командирами пятерок, а наиболее талантливые – координаторами сетей.

Подобно партизанскому движению в Великую Отечественную, мы сделали ставку на помощь беспощадно угнетаемых лендлордами, потерявших родных и близких крестьян. Небольшая денежная помощь из русских средств, защита от управляющих поместьями лендлордов (пришлось кое-кого показательно покарать) – и окрестное население стало нашими преданными разведчиками и снабженцами.

Первый ощутимый удар нанесли уже через месяц. Пропустивший сквозь свои застенки не одну тысячу патриотов, полицейский участок в Уэксфорде неосмотрительно оставил камеры пустыми, отправив очередных «постояльцев» на каторгу и виселицу. Счет к полицейским очень высок, мои парни просто горели ненавистью, забывая об осторожности. Но первое серьезное дело должно быть громким, воспитательным и без потерь. Поэтому я, проведя на месте будущей акции возмездия командирскую рекогносцировку, несколько дней разрабатывал план.

…Сухо щелкнул выстрел из «Кистеня» с глушителем, и полицейский у двери, получив пулю в сердце, свалился безвольной куклой. Счастливчик – он умер легко и быстро. Повинуясь бесшумным командам, вперед вышли гранатометчики, запалили фитили на бутылках и метнули стеклянную тару в окна. Никаких сеток и решеток – не пуганы и не научены. Звон, вспышки жадного коптящего пламени, первые жуткие крики. Да, коктейль Молотова прост в изготовлении и страшен при применении по живой силе. Вторая серия, третья… Двухэтажное здание полыхает, как вязанка высушенного хвороста, воздух раздирают вопли заживо сгорающих, звонко щелкает черепица, трещат деревянные стены. Превратившиеся в комки огня человеческие тела пытаются выскочить в окна, выбежать в двери… Выстрелы из «Кистеней» и «Клевцов» обрывают мучения. Однако треть моих храбрых бойцов блюет на улице.

Хорошо, что вопрос отступления тщательно продуман заранее, поэтому из городка убрались без потерь. В полузаброшенном сарае верных полчаса вставлял ума соратникам, доходчиво объясняя, какая их ждет теперь война. Да, говорил и раньше, но любые слова легки, пока не подкрепляются делом. Кросс на пределе выносливости к месту базирования подвел итог и дал необходимую психологическую разгрузку.

Через полмесяца прибыл долгожданный корабль с вооружением «от товарища Рукавишникова товарищу Кухулину». Мы получили ручные пулеметы, винтовки, револьверы, гранаты и, разумеется, деньги. С ними прибыли два инструктора: офицер князя Васильчикова ротмистр Михайлов и казак-рукопашник урядник Лихопляс. На новый уровень поднялись тренировки – втроем мы показали курсантам, что такое настоящие нагрузки. Михайлов взял на себя контрразведывательные мероприятия, Лихопляс – организацию комендантской службы. Буквально за неделю базовый лагерь окончательно обрел строгие военные черты, добавились учебные места.

Дополнительным обстоятельством, делающим жизнь полиции гораздо интересней, явилось использование в акциях закрывающих лицо шапочек-омоновок, цветных повязок на рукавах для опознавания в бою своих, и системы боевых жестов и знаков.

Деньги от Его императорского Высочества – это, конечно, замечательно. Но зачем отказываться от самоокупаемости в богатой Англии? Пришла пора познакомить банковское сообщество с революционными экспроприациями в лучших традициях товарищей Кобы и Камо! С поправкой на опыт конца двадцатого века, разумеется.

– … На пол! Лежать! Кто дернется – смерть!

Страшные фигуры в черных масках с зелеными повязками на левой руке, лежащие в ужасе на полу посетители, труп полицейского в растекающейся луже крови, трясущиеся банковские служащие.

– Мне нужны ключи от хранилищ! – тихим скучным голосом объявляю я. – Кто начинает говорить первым, тот живет дольше!

Судя по перекошенной праведным негодованием роже управляющего, клиент еще не пуган.

– Да как вы смеете?!

Бах! На полу прибавляется еще один труп.

«Тяжелая пуля в лоб прекрасно закрывает рот», – каламбур от Аль-Капоне.

– Ответ неправильный! – голос из-под маски пугающе спокоен. – Вопрос тот же: мне нужны ключи от банковских хранилищ!

Горячее дуло «Кистеня» прикасается ко лбу старшего кассира. О, а этот клиент уже готов! Трясущимися руками господинчик протягивает мне большую бренчащую связку.

Через полчаса две кареты увозили пятерку налетчиков с полными мешками. В банке остались два трупа и надпись красным на стене: «IRA». Очень доходчивое сочетание.

Возить деньги специальными экипажами – довольно опасный, но высокооплачиваемый труд. После нашего вмешательства он стал предельно опасным и на фоне этого недостаточно оплачиваемым. Отказываться выдать деньги налетчикам в характерных масках и с повязками на руках подобно игре в «русскую рулетку» с полным барабаном. Достаточно было положить два экипажа инкассаторов и охраны в полном составе, как остальные стали в разы сговорчивее.

Решив финансовый вопрос, нормально натаскав первую тридцатку, приступили к расширению дела. Конечно, можно ждать пароходы из Америки, но зачем? Практически каждый ирландец в возрасте от тринадцати лет горит желанием стать добровольцем ИРА. Отобрали сразу шестьдесят человек и параллельно с учебой приступили к обеспечению безопасности базы. Есть такое понятие: «договорная зона». Грамотно простимулированное официальное английское управление страдает поразительной слепотой, а повстанческие элементы не реализуют здоровые устремления там, где живут. Докладываю: наша стимуляция оказалась исключительно правильной. Конечно, в первое время гробы несколько подорожали… но потом на смену идейным, тупым и упертым пришли понятливые и вменяемые чиновники с гибким и прогрессивным мировоззрением. Так и хочется сказать: либеральные, толерантные и политкорректные, ешкин дрын.

Управляющие поместьями лендлордов после поразившего их «морового поветрия» в виде отравления пулевым свинцом тоже сочли состояние превентивного неурожая вполне естественным для земель Зеленого острова. Конечно, полиция не отличалась подобной сговорчивостью, но умирать за одну зарплату… Развернувшийся во всю широту необозримой русской души Михайлов внедрил положенную агентуру, обеспечил контрразведывательные мероприятия. Любой новый человек, появившийся в радиусе сорока миль от лагеря, немедленно засекался местными жителями, а потом быстроногий мальчик приносил весть, подкрепленную недурственным словесным портретом незнакомца. И огромную роль в функционировании системы играло то, что за продукты питания мы исправно платили. Крестьяне не спрашивали, откуда берутся деньги. Все знают, что товарищу Кухулину их дают лепреконы.

«Политико-воспитательная работа является неотъемлемой чертой поддержания высокого боевого духа». Звучит казенно? А вот болеющий за свою воинственную паству католический священник стоит больше, чем корабль с оружием. Нам подошел только третий, поскольку с первыми двумя произошли несчастные случаи по причине профессиональной непригодности и непонимания политики партии. В общем, этот грех я взял на себя. Но принявший необычный приход третьим отец Максуин оправдал самые лучшие надежды, не говоря о том, что оказал неоценимую помощь контрразведке, сохраняя, впрочем, тайну исповеди.

Список наших дел рос стремительно. Освобождение и отправка в Америку заключенных, разгром полицейских участков, ликвидация наиболее одиозных чиновников колониальной администрации (индивидуальный террор – очень доходчивая штука), уничтожение карательных воинских команд возле городка Кипкенни.

…Просматриваемая почти насквозь дубовая роща, казалось бы, не представляла опасности, но боевая пятерка ИРА укрылась именно в ней – полученные от осведомителя лейтенантом Тейлором данные были однозначны. Конечно, «безликие» достаточно опасны, но не для шести десятков солдат Ее Величества. Держа наготове оружие, первый взвод углубился под тень лесных великанов. Минуты через три после того, как солдаты скрылись за густым подлеском, оттуда донеслась частая ружейная пальба. Настолько частая, что казалось – там стреляет несколько десятков стволов. До этой минуты англичане никогда не слышали «голос» пулемета.

Взвод, попавший под перекрестный огонь двух «Бердышей» и пули сидящих на деревьях «бекасников»[122], перестал существовать в считаные секунды. Никто из солдат даже не успел выстрелить в ответ. Затем на полянке, ставшей «полем смерти», появились быстрые черные фигуры в масках. Хлопки револьверных выстрелов – быстрый контроль, и бойцы ИРА растворяются среди листвы.

Как поступит обычный пехотный командир в таком случае? Правильно: выдвинется к месту гибели попавших в засаду солдат. Выдвинется и постарается оказать помощь плюс захочет разобраться в происшедшем. Может быть, лейтенант Тейлор и успел что-то понять. Но вот рассказать о еще одной смертоносной новинке, именуемой «двойная засада», он точно никому не смог. Пулеметные очереди, взрывы самодельных ручных гранат, пули сменивших позиции «бекасников»… Финита.

Со вторым подразделением – полноценной ротой при двух пятнадцатифунтовых орудиях – пришлось немного повозиться. Целый день снабженные биноклями разведчики аккуратно отслеживали их путь, пока умаявшиеся в карательном походе вояки не встали лагерем у берега протекающей через местечко Терлес реки. Четыре утра, самое тяжелое время дежурства. Дозорных бесшумно вырезали ирландские пластуны урядника Лихопляса, а рванувшиеся к беззащитным палаткам гранатометчики под прикрытием снайперов мгновенно превратили спящую тишину в полыхающий и взрывающийся филиал ада. Кинувшихся в разные стороны горящих солдат встречало избавление от мук в виде кинжального пулеметного огня с трех сторон. В завершение эффектно рванул боекомплект орудий.

Конечно, англы не оставляют попыток ликвидировать одиозную фигуру. Убийцы с ядом, адскими машинами, компактными стволами (уже собрал нехилую коллекцию) и острым железом идут потоком. Попытки вербовки моих сторонников, внедрения агентуры осуществляются с завидным упорством. Только методам контрразведки меня учили зубры из СМЕРШа, а уж у них противники были в разы покруче. Агенты кололись на связи, на предпочтениях в еде, по итогам незаметных, но дотошных обысков, на фальшивых непроработанных легендах. Парни Михайлова, как и он сам, бодрости не теряли и свою задачу выполняли идеально.

Графство Ленстер только номинально считается находящимся под управлением Британской короны. На самом деле там правят мои люди. Та же судьба в ближайшее время ожидает графство Манстер. В тренировочных лагерях как пунктах постоянной дислокации находится по десять боевых пятерок, остальные регулярно прибывают на тренировки и для совершения акций. Пора переносить боевые действия на территорию противника!

Больше трехсот боевиков перебираются на Британские острова. В Лондон, Бирмингем, Ньюкасл, Ливерпуль. Начинаются мелкие диверсии на военных заводах. Но в основном мои люди приглядываются. Чего не скажешь о политическом терроре!

Лондон мгновенно превратился в город с самой насыщенной криминальной хроникой. Ни один, даже самый высокий пост не является защитой от меткой пули и отточенной стали. Финские ножи, револьверы, винтовки, растяжки, просто гранаты и коктейль Молотова в окна… Ухищрения, предпринимаемые живыми мишенями, требовали определенного напряжения ума, но столетняя разница в опыте проведения терактов не оставляла врагам шансов. Расправляясь с «ястребами», мы не забывали оказывать нужное давление на умеренных политиков. «Вы не трогаете нас, мы оставляем в живых вас» – основная идея ночных диалогов трясущихся от ужаса лордов в исподнем с нежданными гостями.

Не от большого ума ряд депутатов на заседании парламента предложил использовать систему взятия и казни заложников. К слову, действия пытающихся подавить национально-освободительную борьбу врагов уже и без этого мало чем отличались от зверств немецко-фашистских оккупантов на советской земле. Англы жестоко поплатились – на всех инициаторов нового законопроекта началась настоящая охота. Их находили и уничтожали по всей Англии. Не спасали стены уединенных поместий и десятки охранников.

Сорвавшейся с цепи английской прессе были противопоставлены изощренные методы информационной войны. Серия интервью журналистам ведущих лондонских газет: мы не грабители и убийцы, мы мстители. И список злодеяний англичан, за которые мы их караем. И вдобавок небольшое предупреждение акулам пера: переврете хотя бы одно слово, господа, – уничтожим вас и ваших близких, а здания газет сожжем! Листовки с аналогичными текстами. Для солдат, чиновников, обывателей. Очень многое можно сказать даже в нескольких предложениях.

…Марш вдов. Пятитысячная колонна ирландских женщин в траурных одеждах с плакатиками, на которых были написаны имена погибших за свободу и умерших от голода отцов, сыновей, братьев. Единственные мужчины в колонне – католические священники. Весь путь по улицам женщины пели псалмы полными горя и печали нежными голосами. Прохожие плакали и присоединялись к колонне. Находились те, кто хотел запретить и прекратить. Но на защиту от полиции встали сами полицейские. Раскаяние – великое чувство. Уволенные со службы, многие из них впоследствии пополнили наши ряды.

Конечно, моя власть в отряде является абсолютной. Но никогда не стоит упускать случай укрепить авторитет. На очередную идею навела заметка в газете о выставке регалий в Британском музее.

– … Сэр, к вам посетитель.

Подписав очередные акты приема экспонатов из Египта, господин директор уточнил у секретаря:

– Цель?

– Прошу прощения, сэр, пожертвования.

– Хорошо, пригласите.

Не люблю тянуть кота за хвост – войдя в кабинет, достаю из оперативной кобуры «Кистень» и кладу его на стол перед собеседником.

– Сэр? – Он удивленно вскидывает на меня глаза.

– Я Кухулин, командующий Ирландской республиканской армией!

– Но, сэр… – Директор в растерянности замолкает, не зная, как выразить сомнение в словах вооруженного гостя. Просто сейчас я не похож на портреты, напечатанные во всех газетах: на мне накладные рыжие усы, такие же брови, глаза прячутся за стеклами затемненных очков. А зачем давать рассмотреть себя вблизи свидетелю, которого я не планирую устранить? Да-да, оставлю в живых. Не из гуманизма, а в чисто рекламных целях. Мол, вот такой он, наш дракон, – строгий, но справедливый…

Неторопливо достаю из внутреннего кармана глушитель и ставлю его на револьвер. Выстрел звучит негромко, но в столешнице образуется дыра, а лицо визави обдает щепками.

Директор бледнеет и отшатывается, насколько ему позволяет спинка стула. Вот теперь поверил – такая штука, как бесшумный револьвер, имеется только у меня! Об этом полезном приспособлении много пишут в газетах. По слухам, глушитель пытались воспроизвести очень многие, начиная от лондонских налетчиков и заканчивая британскими военными, – тщетно!

– Что вам угодно, сэр? – испуганно блеет важный господин. Как бы кондратий не хватил бедолагу.

– Я пришел за тем, что принадлежит моему народу по праву!

– Н-но, сэр?..

– Или я получу регалии ирландских королей в вашем кабинете, или мы возьмем их сами. Во втором случае вы станете последним директором Британского музея, а сегодняшний день – последним днем существования самого музея.

– Сэр, здесь собрано достояние всей мировой культуры!

– Которое было захвачено солдатами Ее Величества силой. Говоря просто – узаконенным вашей королевой разбоем.

Щелкаю крышкой часов:

– У вас тридцать секунд на принятие правильного решения. Постарайтесь не ошибиться.

Через неделю в Лимерике представители древних кланов Макмурроу, О’Брайенов, О’Нейлов, Маклафлиннов и О’Конноров гадали, зачем они собраны в неприметном доме. Зайдя в комнату, здороваюсь (гэльское наречие дается все лучше) и приглашаю в зал.

Вы видели, как плачут пожилые, видевшие жизнь и имеющие власть мужчины? Даже у меня, старого циника, дрогнуло сердце. Не вытирая слез, они нежно гладили лежащие на подушечках клановых расцветок родовые мечи и короны.

«Ирландия, любовь моя…»

Джон О’Лири выполнил мою просьбу – нашел по-настоящему великого поэта. Уильям Батлер Йейтс, совсем молодой человек с горящим сердцем и огромным талантом. Романтика партизанского лагеря, беседы с бойцами, участие (под строжайшим контролем) в боевой операции, проповеди наших священников… Что еще надо, чтобы упавшие на благодатную почву семена дали обильные всходы?

Разве что вождь. Неуловимый и беспощадный, уничтожающий врагов и помогающий друзьям, герой своего народа. В общем, Кухулин. Парнем занимались умело, деликатно и продуманно, сочетая эффектные и эффективные методы. Результат не заставил ждать.

«Слышишь мерную поступь? Это воинов твердый шаг!»

Стихи, поэмы, баллады.

«Ирландия, ты будешь свободной! Пусть духом воспрянет мой гордый народ!»

Пришлось обеспечить его охраной – англичане далеко не дураки и быстро подсуетились, назначив за голову Уильяма кругленькую сумму.

«Бей, ливень пуль! Жги, яростный огонь! Пришло на землю отомщенье!»

Массовый приток добровольцев становится проблемой. К середине лета количество бойцов ИРА достигло тысячи, организовано еще два тренировочных лагеря. В церквях вместо проповедей священники читают его стихи. Очередной корабль из России привез уже шестнадцать инструкторов.

И тут грянул гром – пришло сообщение о покушении на российского императора и его семью. Сначала я подумал на Альбертыча, решившего расчистить дорогу к трону для Олега. Но вскоре выяснилось, что цесаревич не погиб при покушении только чудом. А после из России пошли совсем странные новости: великий князь Владимир объявил себя императором, а цесаревича самозванцем. В конфликт решило вмешаться английское правительство. Бо-о-о-о-о-ольшая ошибка!

Ввод в Россию английского оккупационного корпуса я воспринял как личный вызов. Для бойцов ИРА тоже не секрет, кто является преданным и честным союзником. Как вывод – пули полетели гуще, а гранаты начали взрываться чаще.

Кстати, железные дороги Англии (лучшие для этого времени) отчего-то пребывают в излишней расслабленности. И о ужас! В английском языке отсутствует словосочетание «рельсовая война». Непростительное упущение. Тренировки парней тоже с чего-то надо начинать. Например, с перебрасываемых в Дувр войск.

…Перед меловыми скалами побережья паровозик, тянущий колонну двухосных вагончиков, дал гудок и стал набирать ход. Инерция и скорость сыграли против батальона пехоты, когда взрыв мины снес пару метров железнодорожного полотна, отправляя воинский эшелон под откос. Грохот, лязг разрываемой стали, вопли гибнущих солдат… Через пять минут воплей заметно добавилось – гранатометчики забросали место катастрофы бутылками с коктейлем Молотова. Истошные крики за спиной заставляли даже видавших виды бойцов вздрагивать и нервно оборачиваться. Записавший на свой счет очередное дело, отряд без потерь покидал место диверсии.

Следующей жертвой стал набитый войсками транспорт в том же Дувре. Кто следит за работой грузчиков? Конечно, официальное лицо имеется, но в тот день оно было занято исключительно мыслями о ценности своей никчемной жизни. В итоге в форпик корабля попали весьма огнеопасные и взрывоопасные предметы (не надо технику безопасности нарушать. Хочешь жить долго – сиди дома, а не шастай за моря на чужие земли узурпаторов поддерживать), снабженные часовым механизмом. Пожар в открытом море повлек панику и давку – плохо у джентльменов с воинской дисциплиной. Полагаю, необходимо прививать соответствующие навыки. Регулярными тренировками, к примеру.

Судя по оперативным данным, спастись удалось немногим. Соответственно, цена головы «личного врага Короны» опять поднялась. Если бы только не запрет современников… Устроить парням экскурсию по Букингемскому дворцу и вырезать на сувениры королевскую семью – как два пальца об асфальт. Но большая политика пока не нуждается в элегантном и обаятельном слоне для горшков своей посудной лавки. Пока…

Получившее громкую, имеющую мощный политический резонанс оплеуху правительство Великобритании попыталось реабилитироваться – начались повальные аресты всех лондонских ирландцев. Девяносто девять процентов из них абсолютно непричастны, хотя многие сочувствуют делу освобождения. Но в сети попались и наши связники. Зверствующим полицаям мы делаем предложение не усердствовать, а то подобная любовь к своей работе может дурно сказаться на здоровье. Некоторые пересматривают свои поступки, аресты с их участием теперь, как правило, заканчиваются бегством арестантов, но большинство полицейских продолжают упорствовать. Разумеется, я этого ждал.

Берется чугунная крышка от котла. Ровным трехдюймовым слоем на нее наносится взрывчатка. Пропитанное экологически чистым костным клеем (чем вонючей – тем крепче) тонкое хлопчатобумажное полотно производит первоначальную фиксацию конструкции. Сверху на незасохшем клее аккуратно раскладываются поражающие элементы, к примеру, обычные пули. Лучше всего с работой справляются женщины. Первый слой, снова фиксирующее полотно и второй слой. Последний кусок липкой и «благоухающей» ткани, изделие отправляется на просушку. Что получили? Новое оружие, несущее смерть. Мину направленного действия.

Лондон немыслим без кеба. Поэтому никого не удивил очередной подъехавший к зданию Скотленд-Ярда экипаж, разве что встал он несколько неудачно. В определенный миг, сделав резкое движение рукой, кебмен спрыгнул на землю и рванул за угол. Грохот мощного взрыва, вой поражающих элементов, нашинкованные в винегрет трупы руководителя оперативной группы по ИРА и его ближайших помощников. Суматоха, крики, пальба в воздух, к месту происшествия собираются полицейские, многие детективы выходят из побитого пулями здания. Толпа блюстителей британского закона представляет собой прекрасную групповую мишень. С незначительным временным расхождением взрывы разносят еще два фальшивых кеба. Зрелище не для слабонервных: то, что осталось, лучше собирать совковыми лопатами. Буквы «IRA» и листовки на соседних улицах просветляют даже тупые полицейские мозги.

Новое имя «Смерть-Кухулин» не доставляет мне особого эстетического удовольствия, но позволяет с гораздо большей эффективностью вести необходимые переговоры.

Кстати, мины направленного действия оказались прекрасным подспорьем в разгроме отдельных английских гарнизонов в Ирландии, как, впрочем, и противопехотные. Данные о приказах командования по цепочке связников и тайников теперь передают сами английские офицеры (я только забочусь о жизни своих солдат, никакого нарушения присяги, сэр Кухулин), поэтому следование подразделений в походном строю по строго оговоренным маршрутам не приводит к пролитию крови. Разве что в прицелы снайперов попадают слишком рьяные проверяющие.

Венцом наших партизанских действий стали нападения на военные заводы Виккерса и Армстронга. Да, это большие предприятия, и у них есть солидная охрана. Человек по тридцать… с револьверами. Они ничего не смогли сделать против хорошо спланированной атаки двухсот боевиков. Все-таки до надежной защиты стратегических объектов тыла здесь еще не додумались.

У Виккерса мы уничтожили оборудование – высокоточные металлообрабатывающие станки. Жаль, что персонал по ночам не работает, но ведь ничего не мешает нам навестить их дома немного позднее? Через недельку-другую… А у большинства квалифицированных рабочих семьи. Нет, мы не монстры какие – никого убивать не будем, но реальная угроза жене и детям заставит работяг задуматься: а так ли им хочется быть передовиками производства?

На заводе Армстронга нам, можно сказать, повезло – из-за ошибок логистики на складе готовой продукции скопилось два десятка орудийных стволов крупного калибра – ГК новых броненосцев. Почему так вышло, ведь обычно столь ценные предметы делаются чуть ли не поштучно, и комплекты сразу отправляются на корабли, мы выяснять не стали. К чему? Улыбнулась фортуна – отлично! Практика показала, что изделия, на каждое из которых ушло несколько тысяч человеко-часов квалифицированного труда, легко уничтожаются засунутым в жерло зарядом взрывчатки, сформованной в форме колбаски.

В общем, устроили мы гордым альбионцам весьма несладкую жизнь – ну так не хрен, ешкин дрын, угнетать своих соседей и лезть во внутренние дела суверенных государств!

Рассказывает Григорий Романов

(великий князь Павел)

К Спасской башне мой автомобиль, роскошный черный «жигуленок», подлетел на полном ходу, испугав лошадей чьей-то пароконной коляски, выезжающей навстречу из ворот. Одна из лошадок даже встала на дыбы, и конюху совместно с двумя солдатами охраны пришлось потратить несколько минут, чтобы навести порядок и освободить проезд. Наконец движение через ворота восстановилось, и «Жигули» медленно проехали на территорию Кремля. Начальник караула виновато вытянулся во фрунт с рукой у козырька, часовые замерли, взяв «на караул по-ефрейторски».

«С этой новой формой сразу и не поймешь, что за полк! – недовольно подумал великий князь, небрежно махнув перчаткой к козырьку. – Хотя смотрится элегантнее, чем Сашины сюртуки и шаровары…»

Я усмехнулся, поймав себя на мысли реципиента. Сознание тридцатилетнего великого князя редко досаждало мне проявлениями своего «я», давая знать о себе в основном в регулярном желании натянуть гусарские рейтузы да иногда в неожиданных для восьмидесятилетнего старика поступках. Помолодеть сразу на полстолетия – это, знаете ли… В остальном личность Павла, человека мягкого и безалаберного, хотя и высокомерного, таилась где-то за гранью подсознания. Даже известие об арестах родственников, включая близкого с детства брата Сергея, не затронуло в душе ничего.

Команда внедренцев не встречалась в полном составе больше года – с той памятной посиделки прошлой зимой во дворце великого князя Алексея Александровича на Мойке. Конечно, за это время мы общались по делам – особенно первое время приставал Алексей-Платов по проблемам Морведа (здесь помог больше мой опыт не инженера-кораблестроителя, а секретаря Ленинградского обкома – судостроение являлось важнейшей отраслью экономики города, и вникать в его проблемы приходилось не поверхностно).

Затем вопросы строительства Транссиба заставили плотно общаться со Стальградом – металлоконструкции, механизмы, квалифицированные рабочие, монтажники, – это стало основной проблемой, куда более сложной, чем тайга, болота и горы. Не думаю, что это общение доставляет большое удовольствие внучку моего приятеля… Хотя и сам Дима, то бишь Александр Михайлович Рукавишников, тоже не подарок… Где сядешь – там и слезешь…

Наверняка ведь с его, стервеца, подачи молодая императрица прислала мне в Омск обеденный сервиз с императорскими вензелями из Зимнего дворца – наплел, небось, как бедный дядюшка в тайге обедает из одного котла с медведями…

Тогда, в восьмидесятых, провокационная статья в «Шпигеле» о свадьбе «в Таврическом дворце и взятом из Эрмитажа сервизе» стала первым сигналом о конце карьеры. А свадьба была скромная, на даче, пятнадцать человек – какие сервизы?

Андропов тогда так и сказал: «Не обращай внимания, мы знаем, что ничего подобного не было». Ну, так дайте информацию, что не было, какие проблемы? «Хорошо, мы разберемся…» Разобрались, мать вашу… Даже перед выборами первого президента СССР специально создавали комиссию Верховного Совета по этой посуде с перепугу – вдруг с Горбачевым конкурировать захочу…

Я с трудом стряхнул с себя воспоминания из «той жизни». Конечно, по сравнению с Политбюро здешние интриги – детский сад. Чтобы разобраться с основными точками силы и факторами влияния в современной империи, мне хватило несколько месяцев, тем более что «послезнание» было вполне основательным. Организация «стройки века» также не потребовала ничего сверхъестественного – в моей жизни ударных строек хватало.

На то, чтобы создать свой «обком», ушло полгода. Как учили – «кадры решают все». Благо ни с кем ничего не надо согласовывать и утверждать. На бюджет акционерного общества Госплана нету…

Сегодня мой «Омский двор», как его называют в свете, сконцентрировал у себя контроль над всеми ресурсами Сибири и Дальнего Востока. После того как полдюжины купцов, заводчиков и один не понявший «политику партии» губернатор резко съехали по социальной лестнице вниз (а трое стали к каторжной тачке) – сибирское чиновничество реагирует на распоряжения из Омска, как райкомы на планы пятилетки.

Весть об убийстве Александра III и самозванце в Петербурге напрягла, но особого беспокойства не вызвала. Дворцовый переворот – слишком мало, чтобы раскачать Россию. Даже с английским экспедиционным корпусом вкупе.

Перед поездкой в Германию на коронацию Вильгельма II поговорить с Ники толком не удалось, пришлось на фоне официальных мероприятий на свой страх и риск провести переговоры с рядом германских фирм.

Вот и Большой Кремлевский дворец. Автомобиль плавно остановился у крыльца. Начальник моей личной охраны ротмистр Московичев распахнул дверцу. Бывший начальник жандармского отделения в Томске был замечен за хватку и сообразительность, а когда Отдельный корпус жандармов влился во вновь организованный КГБ – я забрал его в свою свиту.

Группу встречающих возглавлял уже известный мне Гревс:

– С прибытием, Ваше Высочество. Его Величество ожидают вас в кабинете…

«Свежепомазанный» самодержец Земли Русской выглядел как начальник отдела секретариата ЦК КПСС перед пленумом. То есть невыспавшимся и задерганным.

– Здравствуй, Ники.

– С приездом, Григорий Васильевич! Присаживайся. Как там Рейх и мой братец Вилли? Не обижал?

– Ну что ты… Репутация моя там известная – гусар и фанфарон, сосланный царственным братом Александром в сибирскую глушь. Так что – дали шефство над прусскими кирасирами и австрийскими уланами – и успокоились на этом. И слава богу. Было время заняться делами. Я там несколько контрактов с Круппом и кильскими судовладельцами заключил. Причем корабельщикам надо платить из казны.

– Григорий Васильевич, – скривился император, – тебе про казну рассказать – или сам догадываешься?

– Догадываюсь, что после мятежа ничего хорошего там быть не может! Но… но нам остро необходимы металлоконструкции из Германии.

– Неужели нельзя заказать в Стальграде? – вскинул глаза Ники.

– Можно! – вздыхаю и начинаю объяснять…

Мосты… мосты стали настоящим проклятием Транссиба. Дорога спроектирована по водоразделу. Только вот высоты здесь идут не так, как в европейской части России, а по отдельным пикам, соединенным перевалами и перерезанным глубокими лощинами. Строительство начали сразу на трех участках: Западно-Сибирская железная дорога от Челябинска до Оби, Средне-Сибирская – от Оби до Иркутска, Уссурийская – от Владивостока до Хабаровска. Вторым этапом планируется соединить Байкал с Хабаровском. Третий – Кругобайкальская линия.

Если на Западно-Сибирский участок мостовые фермы, изготовленные в Стальграде, можно доставить по железной дороге, на Средне-Сибирский – сплавом, то на Уссурийский – только морем через Владивосток. А там – Амур, между прочим, если кто не помнит… Через него мост в «той» истории три года строили. Из Киля на германских судах металлоконструкции доставлять дешевле и безопаснее, чем Доброфлотом. У САСШ на западном побережье металлургии еще толком нет…

– Теперь понял, – кивнул император, выслушав мой обстоятельный доклад. – Ладно, на такое дело деньги найдем.

Обсуждение железнодорожных проблем затянулось на добрый час. Снова всплыла тема КВЖД. Вроде бы уже решили еще в позапрошлом году – при яростном сопротивлении «августейшего адмирала» Платова, – что КВЖД в ближайшие лет тридцать-сорок не будет… Ах да, Ники же японскую делегацию ждет. Что ж, пройдемся еще раз по основным позициям.

Северная Маньчжурия сейчас – полупустыня, по которой бродят кочевники со своими стадами. Когда «в той жизни» Россия построила КВЖД, приграничные районы Китая стали заселяться в пятнадцать раз быстрее, чем наше Приамурье. Через пять лет китайский хлеб стал успешно конкурировать с амурским, вызвав упадок русского земледелия в Приамурье. Наши инвестиции в КВЖД и Порт-Артур на самом деле оказались инвестициями в китайскую экономику и пагубно сказались на развитии собственного Дальнего Востока. Тем более что вывозить по этой дороге и через этот порт нам оказалось нечего – доля России в торговле на Дальнем Востоке не превышала двух процентов в лучшие годы.

– А что там за войнушку ты с китайцами на Амуре устроил? Как ее – Желтуга? – спросил император, перестав делать пометки по ходу беседы.

– Точно. Речка Желтуга с китайской стороны Амура. Ты не поверишь – шлихтовое золото в неимоверных количествах. Бесконтрольная добыча с 1882 года. По прикидкам наших старателей, за это время там не меньше десяти тонн взяли. Целая хунхузская республика образовалась, этакая Амурская Тортуга. Даже свой президент был.

– Маньчжур?

– Еврей! – усмехнулся я. – Карл Иоганн Фассе. Из будапештских адвокатов, телеграфистом работал.

– Фигасе! И что?

– Послал казаков, хунхузов разогнали. Потом маньчжурский отряд появился. Казачки, как в Албазине, неделю оборону держали, пока Корф воинскую команду с артиллерией не подогнал.

– И что теперь китайцам отвечать?

– Да пусть дипломаты попереписываются… Я там уже форт поставил, дорогу построим. Нет, не отдадим! Золото нужно. В бюджет закладывали шестьдесят тысяч рублей на версту – выходит за восемьдесят. Но главная проблема, конечно, люди. То бишь их отсутствие. Всех, кого ты осенью прислал – порядка восьмидесяти тысяч мятежников и пленных англичан, я уже к делу приставил, но нужно еще три раза по столько же. Сейчас целыми эшелонами везут финнов и поляков. Хорошо, но пока их дисциплине научишь – семь потов сойдет… с них. А то и шкурка от кнута облезет. Да и работают эти «европейцы» из рук вон… Нужны нормальные работники, свои, исполнительные, инициативные и обученные. Но… Крестьян от хозяйства не оторвешь – только-только устраиваются на неосвоенных землях. Казаков с их льготами на работы калачом не заманишь – да и не надо это, они на своем месте. Китайцев и корейцев около десяти тысяч уже работает, на уссурийском участке в основном – но производительность труда крайне низкая. Забрал из острогов и с Сахалина почти всех ссыльнокаторжных – около тридцати тысяч. Ну и воинские команды из гарнизонов, извини, припряг – каторжников охранять.

– В славных советских традициях? Зря ты это…

– Да ладно, с кем им там воевать? Не сорок первый, чтоб сибирские дивизии Москву спасали. Да и нет там дивизий, к сожалению. Потом, я же не просто их конвоировать поставил, я им школы для обучения на машинистов, дорожных мастеров, телеграфистов открыл. Они потом не в деревню свою вернутся, а на Транссибе останутся с хорошей профессией.

– И сколько у тебя работающих на круг выходит? Если без семей считать?

– Всего около двухсот тысяч человек. А нужно полмиллиона!

– Ладно. Люди будут. Скоро. У нас тут аграрная реформа на сносях – крестьян из центральных губерний переселять надо – ну, это ты в курсе. Опять же «кровавая гэбня», «замирение» окраин… короче, нужно наладить прием и расселение нескольких десятков тысяч ссыльных. Кхм… Многих десятков. Ну и к делу всех пристроить, естественно…

– Пристроим, не вопрос!

– Кстати, Григорий Васильевич, давно интересуюсь: а как в Сибири иностранцы приживаются? Вроде уже лет двести туда ссылаем, еще со шведов и ливонцев, кажись…

– Ты знаешь, сразу в глаза бросилось, что почти вся высшая администрация в Сибири – остзейские немцы. Чуть ли не с Екатерины такая традиция пошла. И не скажу, что это плохо – чиновничество там не так распущено. Да и попам нашим не шибко с туземцами разгуляться дают – в смысле насильственного крещения язычников. Кстати, немцы перед бурятами-буддистами испытывают неподдельный трепет. И буряты им симпатизируют – что-то у них общее есть. То-то они в гражданскую Унгерна обожествляли.

Мы посмеялись.

– А теперь давай о крестьянах, – вернулся я к больному вопросу. – Ты же выкупные платежи отменил! Как в ближайшие годы крестьянина от своей грядки оторвешь? Что вы там с «декретом о земле» решили?

Земельный вопрос поднимался в нашем общении неоднократно, причем каждый из команды попаданцев имел по нему свое мнение. Подкрепленные тем или иным объемом знаний и опыта, наши рассуждения оставались чисто умозрительными. И не потому даже, что никто из нас не был специалистом по сельскому хозяйству. Просто этот вопрос не имел в истории России примеров положительного решения. Послезнание только помогало нам предвидеть негативные последствия того или иного шага, но верных рецептов дать не могло.

Император мрачно насупился, подошел к накрытому столику и плеснул в фужеры коньяк.

– Твою записку я читал. Завтра Государственный совет. Пока по Столыпину: разрешение выхода из общины, создание Крестьянского банка, принудительное землеустройство и усиление переселенческой политики! – Ники чокнулся с моим фужером и выпил. – Да понимаю я, что этот вековой фугас когда-нибудь нужно разрядить, не надо на меня так смотреть! Но не могу же я завтра вот так просто взять – и отобрать шестьдесят процентов сельскохозяйственных земель! Это только у дворян! А если еще и церковные земли…

– Будешь ждать, когда помещичьи усадьбы жечь будут? Шестнадцать лет осталось…

– Не будут – поджигалки поотрываю… Дай мне годик. Я сейчас дворянство, эту «опору престола», повоспитываю – через год отчуждение земель пройдет «по многочисленным просьбам нетрудящихся» влет. Да и пойми – нам промышленность строить надо. А что я с этого крестьянина с его шестью десятинами возьму? Гусар в продотряды посылать буду? Ты извини, Григорий Васильевич, за цинизм – но державе сейчас нужно, чтобы крестьянин разорялся, шел на завод или ехал на целину. А кулак концентрировал площади, обрабатывал их с помощью батраков, кормил страну и гнал зерно на экспорт. И когда я у помещиков землю отберу – она не на куски должна быть порезана, а присоединена к большому, хорошо организованному хозяйству.

– Ну и в чем разница? Помещик, кулак… Про классовую борьбу в школе рассказывали?

– Рассказывали. Только батрак батраку рознь. Я не Столыпин. У него расслоение деревни происходило, а индустриализации не было. Разорившийся крестьянин превращался в люмпена – в деревне или в городе, неважно. Вот и накопили «революционные массы». А у меня он будет иметь выбор – и за кусок хлеба батрачить не пойдет. И будут не батраки, а хорошо оплачиваемые сельскохозяйственные рабочие. Которые позже станут механизаторами и прочими… доярами.

– Значит, как в девяносто первом году? Из социализма – в дикий капитализм, из патриархальных общинных отношений – в буржуазные: каждый за себя? Не жалко мужика-то?

– И ты туда же… Мне Димон уже всю плешь проел: «Землю не делить, общины превратить в колхозы», – а он им трактора и сеялки поставлять будет… А кто этими колхозами рулить будет, кто заработки делить будет, какую-никакую бухгалтерию вести, наконец? Они ж там друг друга в вилы возьмут на первом же колхозном собрании. Большевики вон и то с заводов «двадцатипятитысячников» в председатели призывали. Потому как одно дело мужику какому-нибудь Давыдову, из города с наганом приехавшему, подчиняться – или своему соседу Петьке, дед которого моему деду при царе Горохе аршин веревки задолжал…

– Ну, были же недавно «народники»… Можно как-то грамотную молодежь в деревню привлечь?

– С непредсказуемым результатом, ага… Знаешь, Григорий Васильевич, я что-то в наши девяностые годы в социалистические идеалы веру-то подрастерял. И в «моральный кодекс», и в «единую общность – советский народ». Я уж лучше на мужицкий инстинкт собственника поставлю…

…Я смотрел на этого молодого – молодого в квадрате – человека. Вот странно – при общении со всеми «нашими» мне вполне комфортно обращаться с ними по «здешним» именам. Наверное, это оттого, что я не знал их ранее и моя память не конфликтует с памятью реципиента. Олег же обращается к нам, как правило, «настоящими» именами – при отсутствии посторонних, разумеется. Интересно, в нем от Николая вообще ничего не осталось? Или просто настолько сильная натура, что для второго сознания места просто нет?

– Скажи, Ники… Вот ты сейчас собираешься «строить» дворян. КГБ – «в лучших традициях» – ты создал, преданными полками обзавелся – короче, собираешься развернуть террор. Ни красным, ни белым его не назовешь – скорее, опричнина. Какими ты видишь пределы этого террора? Под какой идеологией? На кого будешь опираться? Силовики – это орудие, это не опора. Вот всю семейку романовскую к ногтю взял – зачем? Претендентов на престол боишься?

Император насупился:

– Во-первых, не всю семейку: младших не тронул, воспитаем. Во-вторых, претендентов на трон у нас половина монарших столов Европы – только свистни. А считаю я, уважаемый Григорий Васильевич, что семейка «наша», Романовы оказались недостойны той ответственнейшей роли, которую возложила на них История. Не справились с управлением-с… Если пароход утонул и пассажиры погибли – капитан по-любому должен сесть, какой бы распрекрасной души человеком он ни был! Вот я их и приговорил. Не тебе рассказывать, какую роль в крушении «той» монархии они сыграли. А потом, знаешь, честно скажу – если бы хоть кто-то из них в Златоустовском монастыре себя человеком показал – ну хоть обматерил меня, что ли, – освободил бы, честное слово… Теперь об опоре. Я сейчас хочу из дворян сделать то, чем они по жизни и должны быть, – служилое сословие. Вернуть, так сказать, к истокам… Активные сторонники «вольностей дворянских» и всякие Обломовы при этом поедут к тебе – дорогу строить и Сибирь заселять…

– И за что ты Обломова репрессируешь? Как турецкого шпиона?

– Угу. Или уругвайского. В стране должна быть дееспособная элита. Прекраснодушные Обломовы сдали империю и в семнадцатом, и в девяносто первом. И опираться мне сейчас в этом, кроме как на крестьян, не на кого. Разрушая общину, я делаю крестьянина мобильным. Активная часть поползет вверх по социальной лестнице – и обязаны этим будут только мне. Это и есть моя опора.

– Из крестьян, поднявшихся по социальной лестнице, получаются разночинцы. Которые начитаются известных книжек и станут тебе не опорой, а могильщиком. И начнешь ты их давить с помощью тех же дворян. А там и пролетариат появится. И пошло по кругу… И когда же придем к всеобщему счастью и благоденствию? Или хотя бы к стабильности?

Моя ирония, по-видимому, вывела собеседника из равновесия. Встав из-за стола, Николай-Олег подошел к окну и с минуту стоял спиной ко мне, разглядывая что-то в зимнем кремлевском дворе. Повернувшись и пристально глядя мне в глаза, негромко произнес:

– К всеобщему? Тогда же, когда и к коммунизму… Я ведь, Григорий Васильевич, у вас учусь. У большевиков. Террор должен быть целевым и соразмерным, направленным на конкретный сегмент общества и достаточным для нейтрализации деструктивного потенциала этого сегмента. Как вы – в двадцатые годы «красный террор» против дворянства и Церкви, в начале тридцатых – крестьянство, в конце тридцатых – интеллигенция и переродившаяся красная бюрократия… А стабильность… В России самыми стабильными были царствования Александра III и Леонида Брежнева. И оба раза после «стабильности» сразу наступала смерть империи. – Накопившееся раздражение заставило его повысить голос: – «Россия беременна революцией» – это когда было сказано? Она уже беременна! И это не лечится! Так что я лечить не буду – я кесарево сечение сделаю!

Николай присел к столу и залпом допил коньяк.

– Ладно, Григорий Васильевич, извини. Давай к делу. Я предлагаю тебе завтра стать председателем Государственного совета. И начать реформы. Обязанности председателя акционерного общества Транссиба ты сможешь выполнять и из Москвы.

Я помедлил и тоже взял фужер с коньяком. Собственно, раздумывать особо не о чем, только как сформулировать…

– Понимаешь, Ники… Госсовет должен проводить твою линию. Все окончательные решения за тобой. Поэтому в должности председателя там должен быть проводник твоей воли – хороший исполнитель без самодеятельности. Этакий интерфейс без искажений. Я думаю, ты такого легко найдешь. А я, если ты не возражаешь, продолжил бы заниматься Транссибом там, на месте.

Николай внимательно посмотрел мне в глаза и поднял свой фужер.

– Ну хорошо. Я введу должность наместника по Сибири и Дальнему Востоку. Делай инфраструктуру и строй там «общество будущего». Тем более оттуда народ ссылать некуда, – улыбнулся Николай, пригубив коньяк. – Слушай, а давай Ленинград построим? На Лене где-нибудь?

– На Лене не получится. Там Новосибирск, то бишь Новониколаевск, строить нужно – на пересечении Оби Транссибом. Кстати, о Ленинграде. После переноса столицы в Питере наверняка возникнет интеллигентско-дворянская фронда. Там будут концентрироваться все тобой недовольные.

– Вот и хорошо – пусть концентрируются: профилактировать легче будет. А в Питере, Григорий Васильевич, у нас будет культурная столица России – вот так оригинальненько… Я там оставил Российскую академию наук, из Эрмитажа первый государственный публичный музей сделаем… Как-то так.

– Спасибо, Ники! – совершенно искренне сказал я.

Когда встреча завершилась, провожая меня в дверях, император сказал:

– А Новосибирск мы не Новониколаевском назовем. Построй там настоящую столицу Сибири, не хуже Ленинграда. И мы назовем ее Романов-на-Оби.

Я уезжал в Омск со смешанным чувством. Олег – молодец, и есть в нем что-то от того, настоящего, главного «хозяина», о котором даже в его времена вспоминали со смесью почтения и страха. Он крепко взялся и останавливаться не собирается. Но с другой стороны – ведь есть и те, кто мог бы лучше, разумнее, правильнее… Я пил чай в раскачивающемся вагоне, а в голове злой осой бились мысли: «Хорошо, что эта штуковина попалась Таругину. Какой-нибудь дерьмогад такого бы наворотил… Но почему, почему она попалась этому мальчишке, а не мне?»

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

Сегодня первое в мое царствование заседание Государственного совета[123]. Для заседания выбран Николаевский дворец[124] в Кремле.

Я прохожу мимо Чудова монастыря[125]. Занятно все же разглядывать строения, не дошедшие до нас «в той, другой жизни». Монастырь интересный. По сути, это один большой дом со встроенными церквями, здорово отличающийся по внешнему виду от привычных нам монастырей – эдаких пограничных крепостей-застав…

А ведь это будет единственный монастырь на территории Кремля. Пока есть еще один – Вознесенский, но скоро придется его сносить: в Кремле острая нехватка административных зданий. Построим вместо него, как и у нас, 14-й корпус Кремлевской администрации…

От размышлений об архитектуре Кремля я плавно перехожу к тому, что меня сейчас ожидает. Государственный совет… В нем минимум четыре партии: либералы – сторонники покойного Лорис-Меликова[126], славянофилы – под общим руководством Каткова и Победоносцева, военные – сторонники Драгомирова и, наконец, недобитые скобелевцы – последователи покойного «Белого генерала». И все вот это вот я сейчас буду разгребать, мирить, ставить в позу…

Впрочем, не так страшен черт, как его малюют. Самыми горячими сторонниками «бархатного диктатора» Лорис-Меликова являются Бунге и Сольский[127]. Поправка: Бунге ЯВЛЯЛСЯ горячим сторонником незабвенного изобретателя «диктатуры сердца». Сейчас Николай Христианович – мой горячий сторонник. И Димкин, кстати, тоже. А Сольский сильно болеет, потому серьезного противодействия от него ожидать, пожалуй, не приходится. Кто там еще? Статс-секретарь Каханов? С ним, возможно, и договоримся…

Славянофилы… Тут как карта ляжет. Могут попробовать и противодействие оказать. Хотя вряд ли. У них парадом «Змей» заправляет, а он-то точно знает, что великие князья Романовы пребывают не в карантине по случаю вспышки инфекционной болезни, а… в несколько иных… местах. И ожидает их весьма скорый… Ну, в общем, ни хрена хорошего их не ожидает. А Победоносцев отнюдь не дурак и идти следом за Романовыми не собирается. Ему еще жить не надоело…

Драгомировцы… Могли бы оказать серьезное сопротивление, но на моей стороне Гейден, Столетов, Алахазов, Духовский, Данилович… Да и сам Михаил Иванович во время мятежа был более чем лоялен ко мне. Ко всему прочему арестован и вскоре предстанет перед судом основной оппонент Драгомирова – Ванновский. Так что с этой стороны проблемы если и будут, то совсем незначительные…

Скобелевцы… Этих в Госсовете и вовсе немного. Редкин, Мансуров – вот, собственно говоря, и все. Правда, скобелевцы могли бы рассчитывать на помощь лорис-меликовцев и драгомировцев, но об этом смотри выше…

Взбодренный такими рассуждениями, я вхожу в Николаевский дворец. Лейб-конвойцы распахивают двери, и я появляюсь в большом зале.

С шумом отодвигаются кресла, и все, кто только ни на есть в этом зале, встают. Я милостиво киваю собравшимся и прохожу в центр зала, где у небольшого столика, покрытого красным сукном, стоит мое кресло-трон с высокой спинкой, на которой изображен государственный герб.

– Здравствуйте, господа! Прошу садиться.

Совсем рядом со мной с трудом опускается в кресло Государственный контролер Сольский. Недавно он перенес инсульт, или, выражаясь здешним языком, апоплексический удар, и теперь может перемещаться, только опираясь на две толстые палки.

– Дмитрий Мартынович, – тихо говорю я. Сольский заинтересованно поворачивается, – я попрошу вас впредь не вставать при моем появлении. Ваши заслуги достаточны, чтобы иметь привилегию приветствовать государя сидя.

Он благодарно кивает, а я обращаюсь уже ко всем собравшимся в зале:

– Господа члены Государственного совета. Сегодня у нас на повестке дня множество крайне важных вопросов. Но первым, хотя и не самым главным, я полагаю, должен стать вопрос о новом председателе Государственного совета.

Зал напряженно молчит. Естественно, ведь прежним председателем был турецкий шпион, враг народа Михаил Николаевич Романов. Предлагать же кого-то на этот пост разумно опасаются. Во-первых, потому что назначать председателя Госсовета – прерогатива императора, во-вторых, кто его знает, чего государь император сейчас отчебучит?..

Наконец поднимается седой ветеран с созвездием орденов. Как же, бишь, тебя? Еще помню – фамилия у него занятная…

– Ваше императорское величество! – Вспомнил! Дондуков-Корсаков[128]! – Если мне будет позволено высказать свое мнение, то, вероятно, как администратор, проявивший себя великолепнейшим образом, князь Ливен[129] мог бы весьма удачно управляться с делами…

Ливен? А почему бы и нет? Хотя… Ох, не нравится мне этот взгляд Победоносцева. Вроде как одобряет… Ну, вот уж нет, господин «Змей», вашему ставленнику ходу нету. Нечего было в Твери отсиживаться, когда противостояние между мной и «дядей Вовой» было в апогее. Выбирал, на чью сторону встать выгоднее? Ну, вот и не обижайся!..

– Я полагаю, что для князя Ливена найдется более интересная должность. Еще кто-нибудь?

Победоносцев ерзает. Что, не выходит каменный цветок?

Госсовет молчит, как рыба об лед. Ладно, придется мне. Все сам, все сам…

– Если других кандидатур нет, то я считаю, что на пост председателя следует назначить генерала Черткова! Это человек, много и плодотворно работавший над военной реформой, неоднократно в боях доказавший свою преданность императору и народу России.

А еще Чертков – близкий друг Гейдена и не особо дружил с великими князьями. Но об этом говорить необязательно…

Седой генерал встает, склоняет голову и по моему знаку проходит к председательскому креслу. Вот он уселся и выжидательно смотрит на меня. Я киваю Филе, тот подает мне папку. Достаю подготовленные листки и протягиваю Михаилу Ивановичу:

– Пожалуйста, господин председатель…

Чертков встает, откашливается:

– Господа члены Государственного совета. Сообщаю вам, что волей государя императора в совет назначены следующие новые члены: граф Рукавишников Александр Михайлович, князь Васильчиков Сергей Илларионович, генерал Духовский Сергей Михайлович, член-корреспондент Императорской академии наук Менделеев Дмитрий Иванович. Образуется новый постоянный департамент – промышленности, наук и торговли. В его компетенцию будут входить рассмотрение законопроектов и бюджетных ассигнований в области развития промышленности и торговли, а также просвещения; дела об утверждении уставов акционерных обществ и железных дорог; выдача привилегий на открытия и изобретения. Главой этого департамента назначается граф Рукавишников.

Чертков переводит дух, а я в это время разглядываю присутствующих на предмет реакции на услышанное. Победоносцев сидит молча и неподвижно, но рядом с ним заметно шевеление. Нехорошее такое шевеление…

Чертков между тем продолжает:

– Государь возлагает на нас, господа, следующие обязанности: рассмотреть и решить вопрос о гарантиях рабочим в отношении минимального размера заработка, о ликвидации общины в деревне, об изменении правил и принципов всех видов образования, о создании профессиональных союзов промышленных рабочих и работников транспорта, о предоставлении преимуществ титульным нациям, о бюджете на наступивший год.

В зале гробовое молчание. Господа члены Госсовета переваривают полученную информацию. Хотя насчет «гробового» молчания я, пожалуй, перегнул палку. Молчание, скорее, заинтересованное.

Чертков зачитывает мою программу реформ. Обязательный монетизированный минимальный заработок. Дабы у господ промышленников не возникло желания засчитать в МЗ стоимость койки в казарме и кредита в фабричной лавочке. Профессиональные союзы с правом надзора за охраной труда и промышленной безопасностью на предприятиях. Раздел крестьянской земли не по числу едоков или мужиков, а по количеству средств обработки земли, с правом преимущества для тех, у кого надел по этому критерию больше. Народное образование выводится из-под присмотра Синода и передается Министерству просвещения. Гимназии – для всех, кто в состоянии заплатить. Реальные и технические училища. Сельские училища с упором на агрономию, животноводство и прочее. Обязательное шестиклассное образование.

И, наконец, самое главное: преимущественные права титульной нации, то есть великороссов, малороссов и белорусов. Снижение налогов, преимущественное право при занятии государственных и выборных должностей. Льготы по вероисповеданию. Короче говоря: «Самодержавие, народность, православие!» Отныне и вечно!

Во время доклада я исподволь наблюдаю за Победоносцевым. Константин Петрович сидит совершенно спокойно, но по тому, как замертвели его скулы, я понимаю: он многим, очень многим недоволен. Но молчит. И не только потому, что боится. Возможно, просчитывает варианты противодействия.

Чертков переходит к заключительной части доклада. О! Скулы у Победоносцева ожили. Значит, или он придумал, чем противодействовать, или смирился и просчитал варианты на сотрудничество. Еще бы знать, что он выбрал?..

…Распределение вопросов по комиссиям… Глухое сопротивление одних, поддержка других… Господи, дай мне сил!..

…Рассматривается расходная часть бюджета. Тут, похоже, нервничают все. Хотя, приватно докладывал мне Долгоруков, все члены Госсовета, в общем, не против программы, предложенной Бунге. В дни перед заседанием Госсовета Долгоруков по собственной инициативе выполнил весьма серьезную миссию. Он приглашал к себе в гости членов Госсовета. Поодиночке. Хлебосольство бывшего хозяина Москвы было известно всем, и никто приглашения не отклонил. И не пожалел об этом: повара у Владимира Андреевича пользуются заслуженной славой. А во время обеда «князь Володька» исподволь начинал делиться полученной от меня информацией о программе будущего заседания. И отслеживал реакцию. Некоторые из гостей Долгорукова даже предлагали некоторые изменения и дополнения к бюджету, часть из которых после соответствующего доклада Владимира Андреевича была включена в окончательный вариант…

…Так, ну, вот и все. Голосование по бюджету окончено. Принято. Не единогласно, но большинством голосов. Господи, как я устал! А ведь еще не конец…

– Господа. Я благодарен вам за проделанную работу. Надеюсь, что и впредь наши заседания будут столь же полезны и плодотворны. – И уже к Черткову: – Господин председатель. Если вопросов больше нет, то…

Чертков кивает и встает рядом со мной:

– Господа, заседание окончено.

Зал поднимается, начинает расходиться. Пора…

– Константин Петрович! – Победоносцев оглядывается. – А вас я попрошу остаться…

…Через час я покидаю зал заседаний. Победоносцев если и не понял всего, то, во всяком случае, принял к сведению. «Змей» обещал поддержку. Хотя это еще ничего не значит. Что он мог сказать другого после заявления, которое, если отжать воду, озвучить все намеки и недосказанности, звучит примерно так: «Константин Петрович, я вас очень ценю и уважаю. Вы мой наставник, вас высоко ценил мой покойный отец. Но если вы попробуете мешать мне – раздавлю, как клопа! И душевными муками терзаться не буду»? Так что будем посмотреть. И следить…

– Серж!

– Да, государь. – Васильчиков весь внимание.

– Организуй-ка мне слежку за «Змеем». И прослушку тоже. Донесения – мне на стол. Каждую неделю…

Рассказывает Дмитрий Политов

(Александр Рукавишников)

Вот ведь не было печали – сидел себе тихо-спокойно на славной должности владельца заводов и пароходов – и так мне хорошо было… Вставал не раньше восьми часов утра да с полчасика сладко потягивался. Потом часовая тренировка, контрастный душ, массаж. Завтракал по-человечески – в отдельной столовой, на фарфоре, кашка да бутербродики с ветчинкой, чаек сладенький, газетка свежая… Неспешно покушаешь, статейки глазами пробежишь, папироску выкуришь, горничную Глашку за попку ущипнешь, пешочком из особняка до конторы прогуляешься – красота.

А теперь на ходу, между умыванием и одеванием, пару пирожков сжую – и то ладно! Ну, может, еще кренделек горячий, купленный на углу Мясницкой и Лубянки, по пути из дворца на службу съем. Уже и на утреннюю разминку с трудом десять минут выкраиваю. Некогда, некогда, времени практически нет – столько на меня сразу навалилось забот, – я ведь теперь не олигарх какой, а член Госсовета, мать его, глава Департамента промышленности, наук и торговли, в придачу граф и командир лейб-гвардии бронекавалерийского полка. Когда в крайний раз горняшку вечерком валял – уже и не помню. Встаю в шесть утра, спать ложусь в два-три, не до постельных утех. Жалею, что в сутках не тридцать часов.

Друг сердечный, его императорское величество, как-то после очередного доклада спросил участливо:

– Что-то ты, братишка, с лица спал – бледный какой-то, похудел! Мундир гвардейский как на вешалке висит! У тебя, часом, глисты не завелись?

– Иди ты в жопу! – вежливо ответил я. – С таким графиком работы, как у меня, – не до глистов! Я теперь как мокрая соль…

– Это как? – Олегыч удивленно наморщил лоб.

– Как-как… Не высыпаюсь! – усмехаюсь хмуро. – А еще раз так подъебнешь – в морду дам и не посмотрю, что хозяин Земли Русской!

– Ну ладно, извини, Димыч! – Николай делает вид, что раскаивается, а у самого в глазах бесенята веселые скачут. Как же – взбодрил друга!

Мне этой бодрости надолго не хватило – быстро рассеялась. С утра в присутствие – дела государственные, прием посетителей, просмотр рапортов, отвешивание люлей подчиненным. Департамент образован всего пару месяцев назад, штаты не заполнены, имеющиеся чиновники сбиваются с ног, кутерьма и неразбериха. Мало того – больше половины функционеров среднего и низшего звена пришлось спешно заменять в процессе работы. Не справлялись – привыкли в других департаментах приходить на работу к десяти, два часа тратить на обед, а домой отправляться в шестнадцать тридцать. А я сразу завел такой порядок – подчиненные не должны приходить на службу позже руководителя и уходить раньше его. Не нравятся такие порядки – пошли вон с волчьим билетом! Теперь назначение на вакантные должности в мою контору отдельные несознательные господа воспринимают как отправку на Транссиб. Я только выгляжу раздолбаем и сибаритом, а на самом деле по натуре жуткий педант: люблю четкое планирование и систематизацию. И требую того же от других.

Однако когда еще работа Департамента промышленности, наук и торговли устаканится? Очень не хватает Сашки Ульянова – тот всегда большую часть текучки на себя брал. Но, к сожалению, пришлось отпустить его в университет доучиваться. Заодно дал ему задание – подобрать полсотни толковых ребят и после окончания учебы организовать научно-исследовательский институт фармакологии. Обещал за год управиться – хорошенечко подготовиться и все экзамены сдать экстерном. Ему тоже некогда пять лет убивать – время не ждет! Звонил тут на днях, рассказывал, как его в альма-матер бывшие однокурсники и товарищи по борьбе с царизмом «ласково» приняли – он в универ пришел в мундире гвардейского подпоручика, с крестом Георгия четвертой степени на груди. Ну, вылитый царский опричник и кровавый сатрап. Какие-то особо умные личности даже побить его пытались. Всемером на одного, храбрецы… Ага, побили… Сашка их так отмудохал, что всех в больничку свезли с многочисленными ушибами мягких тканей головы и переломами конечностей. Удивительно, но один из пострадавших, самый храбрый, додумался на Ульянова жалобу в деканат подать. Дурака выперли из университета с формулировкой: за клинический идиотизм.

Сейчас Сашку заменяют сразу два человека – Тихон Петрович Скобин, пожилой дядька в слишком маленьком для его возраста чине титулярного советника, опытнейший зубр делопроизводства, и дружинник моей стальградской «банды» Коля Воробьев, бывший бродяжка, а после снайпер-дальнобойщик экстра-класса, заваливший с расстояния в полверсты самого узурпатора. Воробьев, кроме невиданно меткой стрельбы, отличался огромными успехами в математике, что позволило ему с отличием окончить Нижегородское коммерческое училище[130]. Вкупе старый и молодой давали неплохой результат, но до высот Ульянова пока не дотягивали. Ну, тот тоже не сразу начал рекорды усидчивости ставить – почти год к секретарскому стулу притирался.

– Еженедельный отчет о работе государственного консорциума «Кораблестроитель», – докладывает Скобин, подавая тоненькую картонную папку.

– Доложите кратко, Тихон Петрович! – устало прошу я. И без того кучу бумаг с утра перелопатил. – Надеюсь, реструктуризация и модернизация идут по плану?

– Точно так-с! – степенно отвечает помощник. – Графики поставок нового оборудования на казенные верфи не сорваны, как в прошлый раз. Новый начальник верфей Галерного островка сообщает о законченном ремонте основных стапелей и строительстве новых.

– Ну, с ремонтом они затянули, хотя это старый начальник был виноват, – вспоминаю я. Месяц назад в срочном порядке пришлось выпинывать на пенсию заслуженного деятеля кораблестроительной промышленности адмирала Ракова. Хотя лично мне хотелось его расстрелять за саботаж и манкирование служебными обязанностями. – А что со строительством? В какой стадии оно находится?

– Восьмидесятипроцентная готовность! – не заглядывая в отчет, докладывает Скобин.

– Хорошо, если так! Хоть что-то радует! – без улыбки говорю я. – И еще… Тихон Петрович, уточните на Галерном островке – как у них с размещением новоприбывших рабочих из Стальграда!

– Понимаю-с, – кивает помощник. – О своих людях беспокоитесь? Все узнаю в лучшем виде и немедленно доложу-с!

Консорциум «Кораблестроитель» – еще одна моя головная боль. Помнится, этот хомут Олегыч с Серегой Платовым хотели взвалить на меня еще в прошлом году. Император тогда меня «спас» – послал сына Коленьку и братца Лешеньку по известному адресу. Но вот не стало Александра Третьего – и мне прибавилось забот. Ко всем прочим проблемам еще и отечественное кораблестроение поднимать.

– А как успехи в Николаеве? Напомните!

– Там работы ведутся с опережением графика-с. Сорокапроцентная готовность сооружений! – по памяти ответил Скобин. – Ну, так они и начали с чистого листа-с! Однако Варварин доложил на прошлой неделе, что стапеля будут готовы к закладке кораблей уже в июне-с.

– Да, это хорошо! – резюмирую я. Моисей Варварин – инженер Стальградской верфи, отправленный в Николаев «на усиление». Талантливым администратором оказался мужик – я от него подобной прыти не ожидал, рассчитывал, что стапели построят к осени. Надо будет его чем-нибудь наградить – «Анну», что ли, на шею повесить?

После Скобина заходит Коля Воробьев, неся в руках изящную кожаную папочку с каким-то золотым тиснением и чьими-то вензелями. Любит паренек мишуру – это у него так беспризорное детство сказывается.

– Тут это… Александр Михалыч, то дело, что вы мне вчера поручили… – издалека начал Воробей. Да, ораторское искусство – не его конек. – В общем… вот!

Он извлекает на свет божий несколько сплошь исписанных цифрами листов бумаги. Старательно разложив их передо мной на столе, Коля с гордым видом отходит на пару шагов, окидывая взглядом получившийся натюрморт.

– Воробей, твою мать, это что?! – хриплю я. Сил нет даже на мат. – Объясни нормальным языком! Или ты решил, что я Лобачевский?

– Дык… хозяин, это… того… – мямлит Коля, но под моим взглядом вытягивается в струнку и четко рапортует: – Расчет потребности в квалифицированных кадрах, технике, оснастке, материалах и времени на реализацию проекта «Бешеный пес».

– Так-так… – озадаченно качаю головой. Верно, сам вчера поручил Воробьеву рассчитать все вышеперечисленное. Только не ожидал, что он за сутки управится. Проект «Бешеный пес» – это строительство боевого корабля нового типа. По технологии, уже обкатанной на речных пароходиках, – шаблонно-плазовым методом. – Ты, Воробей, конечно, мастер вычитать, делить, умножать и складывать, но вот оформляешь свои выводы просто отвратительно! Ну и где у тебя итоговые цифры?

Коля, потупившись, ткнул пальцем с въевшейся под ногтем оружейной смазкой в обведенные квадратиками числа.

– Это в каких единицах измерения? В ньютон-метрах али тройских унциях? – продолжаю издеваться.

– В человеко-часах! – на мгновение закатив глаза от моей тупости, ответил Николай.

– Четыреста тридцать пять тысяч человеко-часов на один корабль?

Воробьев кивнул.

– Переведи попонятней! – неопределенно потребовал я.

– Три месяца работы для двух бригад из двухсот тридцати четырех человек! – задумавшись всего на пару секунд, ответил ходячий калькулятор.

– Работающих в две смены по десять часов без выходных и праздников? – уточнил я.

Коля снова кивнул.

– Значит, так, Воробей, мне из тебя сведения силком тянуть неохота! – решительно говорю я. – Чтобы к вечеру оформил все как положено – в виде таблицы, где нормально видно каждый параметр и его значение.

Раздосадованный Николай торопливо собирает листочки со стола, складывает их в свою роскошную папочку и, понурив голову, топает на выход.

– Эй, Воробей, стоять! – командую я.

Коля четко разворачивается через левое плечо и вытягивается в струнку. Все-таки здорово его Емеля в свое время муштровал.

– За то, что расчеты так быстро сделал, объявляю благодарность!

Николай сразу расцветает в улыбке.

– Ладно, топай к себе! – разрешаю я. – Выезд через полчаса!

Обедать мы едем в полк. Родной лейб-гвардии бронекавалерийский Лихославльский расквартирован на севере Москвы, в новом военном городке, построенном полгода назад. Во время поездки Воробьев сидит на правом переднем сиденье «Жигулей» и настороженно оглядывает окрестности. «Мушкетон» с примкнутым прикладом лежит на его коленях. На заднем сиденье бдят, посматривая в свои сектора ответственности, Яшка с Демьяном. У обоих «Бердыши» с круглыми магазинами на семьдесят патронов. А в багажнике автомобиля лежат еще два СКЗ, цинк патронов и «Фузея»[131]. Мало ли что… Это не Стальград – Москва – город большой, и всех приезжих не проконтролируешь. Я отчего-то абсолютно уверен, что «просвещенные мореплаватели» полученные от нас плюхи не простят, придумают асимметричный ответ.

В полку я ежедневно провожу три часа. Обязанностей командира с меня никто не снимал, но благодаря хорошему заместителю – капитану Брусилову[132] – у меня нет необходимости присутствовать в казармах целыми днями, вникая в каждую мелочь.

Доклад о состоянии личного состава и матчасти, проверка документации, обход территории постоянного пункта дислокации. Процедура отработанная и занимает всего час. Затем традиционный обед с офицерами, половина из которых – мои бывшие дружинники, включая командира бронедивизиона, героя подавления мятежа, поручика Еремея Засечного.

Полк укомплектован до штатов – восемь линейных кавалерийских эскадронов, разведэскадрон, пулеметный эскадрон с «Единорогами» на тачанках, гаубичная батарея, артиллерийский дивизион, бронедивизион, минометный дивизион, инженерно-саперная рота, рота связи. Всего тысяча восемьсот человек, из них полторы тысячи строевых, шестнадцать штурмовых бронемашин «Медведь», десять полуторок «Самара», восемь тракторов «Вол», четыре шестидюймовые гаубицы МЛ-20 «Московский лев», двенадцать легких 87-миллиметровых полевых пушек, тридцать два 82-миллиметровых миномета, шестнадцать 120-миллиметровых минометов, пятьдесят четыре крупнокалиберных пулемета. В каждом отделении пулеметчик с «Бердышом», снайпер, гранатометчик с 40-миллиметровым «Тромблоном»[133]. В каждой роте четыре станкача и четыре «подноса». Мощь по нынешним временам очень большая. Мы можем в одиночку порвать пехотную дивизию, что не раз делали с войсками узурпатора. Но я не собираюсь на этом останавливаться – в перспективе кавалеристы должны пересесть на бронетранспортеры, вся артиллерия перейти с конной на механическую тягу, обоз – поменять пароконные фуры на грузовики.

После сытного обеда по закону Архимеда… а вот уж фиг! Поспать, как рекомендует детская присказка, не получится – а кто будет командиров подразделений тактике учить? Полтора-два часа занятий на картах и макетах и раз в неделю выезд на полигон для отработки усвоенного материала. На лекциях присутствуют не только мои «бронекавалеристы», но и два десятка офицеров из других полков. В чинах не ниже капитанского. Это император распорядился – вроде как мы лучше всех новую тактику, связанную с появлением броневиков и автоматического оружия, усвоили. К счастью, сейчас все эти полковники слушают меня крайне внимательно, аккуратно конспектируют, вопросы задают по существу.

А ведь в начале курса отношение к лектору, то есть ко мне, было крайне специфическим. Балансирующим на грани между пренебрежением и презрением. Большинство курсантов в гражданской войне поучаствовать не успели и «лихославльцев» в бою не видели, зато все знали, что новоиспеченный командир гвардейского полка – вчерашний купчишка. Эх, как мне иной раз хотелось дать кому-нибудь из слушателей в рожу, чтобы вместе с парой зубов вынести с лица наглую ухмылку. Однако проведенные в феврале большие маневры сразу расставили все по своим местам. Лейб-гвардии бронекавалерийский Лихославльский полк наголову разбил несколько подразделений, использующих старую тактику. И император добавил огоньку по итогам: выгнал с командных должностей «побитых» офицеров, заодно понизив их в звании.

Мотивация была простой: на курсы изучения новой тактики ходили? Ходили. Те приемы, которыми уничтожили вверенные вам подразделения, изучали? Изучали. Но ничего в ответ не предприняли. Значит, зря потратили служебное время, что приравнивается к саботажу. Вот после этого мои лекции стали пользоваться бешеной популярностью.

– «Огонь, маневр и рукопашная схватка – основные способы действий пехоты!»[134] – нарочито скучным голосом вещаю я. – Огневого превосходства над противником современная пехота добивается повышением плотности ружейно-пулеметного огня. Согласно новым штатам, на один пехотный батальон приходится триста восемьдесят четыре скорострельные магазинные винтовки «Пищаль», тридцать два ручных пулемета «Бердыш», двенадцать станковых пулеметов «Единорог», что в целом дает нам плотность ружейного огня в три пули на один погонный метр фронта. Однако путем маневра подвижными средствами усиления, а также применяя фланговый, косоприцельный и перекрестный огонь, мы можем добиваться на отдельных участках фронта плотности в восемь-десять пуль на погонный метр.

Полковники уже не зевают от моего монотонного голоса, как на первых занятиях, а тщательно записывают «перлы мудрости», небрежно изливаемые на их головы.

– Основными задачами пехоты считаю следующие: в наступательном бою, сочетая огонь и движение, сблизиться с противником, атаковать его, захватить в плен или уничтожить в рукопашной схватке! Закрепить за собой захваченную местность! – я продолжаю по памяти пересказывать Боевой устав пехоты Красной армии. – В оборонительном бою мощным и метким огнем и решительными контратаками отразить атаки противника, нанести ему тяжелые потери и удержать за собой обороняемую местность!

Я останавливаю свою неспешную прогулку вокруг большого, три на два метра, макета местности и спрашиваю слушателей:

– Кто уже имеет в своем подразделении пулеметную роту? Поднимете руку!

Из двадцати «курсантов» руки поднимают шесть-семь человек. Да, пока еще довольно медленно идет комплектование полков по новым штатам. Ничего – Стальград постепенно наращивает темпы производства, и к концу года пулеметчики будут полностью оснащены.

– Маловато! – констатирую я. – Но следующая информация все равно будет вам полезна! Итак, пулеметная рота во взаимодействии с артиллерией обеспечивает пехотному батальону и броневикам решительное продвижение вперед в наступлении и во встречном бою и упорное удержание своих позиций в обороне.

Слушатели напряженно строчат карандашами в блокнотах.

– В обороне огонь пулеметов роты в сочетании с огнем артиллерии является основой пехотного огня. Взводы пулеметной роты целесообразно придавать стрелковым подразделениям батальона для совместных действий. При этом управление ротой рассредоточивается.

– Простите, господин капитан, но на вчерашних занятиях вы подчеркивали важность массирования ружейно-пулеметного огня! – жестом попросив разрешения, задает вопрос моложавый подполковник с седыми висками. – Да и только что вы говорили о достижении огневого превосходства над противником за счет повышения плотности огня! Так как можно сочетать массирование и повышение плотности с рассредоточением пулеметной роты?

– Хороший вопрос! – улыбаюсь я. – А про маневр подвижными средствами усиления я говорил?

– Так точно! – кивают сразу несколько человек.

– Приданные стрелковым ротам пулеметные расчеты и являются этими самыми средствами усиления. Таскать по позициям двенадцать пулеметов не слишком удобно. Они будут мешать друг другу при передислокации, их маневр труднее скрыть, да и замаскировать в одном месте десяток «крупняков» – тяжелая задача. Гораздо выгодней маневрировать группами по два-четыре ствола, добиваясь на отдельных участках огневого превосходства.

Слушатели понятливо кивают, продолжая черкать в блокнотах.

– Получив задачу, командир пулеметной роты обязан произвести разведку местности и противника, решить, как целесообразнее в данной обстановке использовать пулеметную роту, и свои соображения доложить командиру батальона. При рассредоточении командир роты контролирует срок готовности к открытию огня, время и порядок переподчинения взводов стрелковым подразделениям, порядок питания боеприпасами. Он же определяет местонахождение резерва и пункта боевого питания, чтобы вовремя оказать помощь на наиболее угрожаемом участке. К тому же командир обязан проверять действия взводных командиров, приданных стрелковым подразделениям. Распределять цели, рубежи развертывания, огневые позиции, следить за правильностью маскировки, назначать общие ориентиры и единые способы целеуказания.

Шорох грифелей по бумаге. Слушатели торопливо фиксируют бесценные сведения. Делаю паузу, чтобы успели все записать. Дождавшись, когда последний офицер поднимает на меня глаза, продолжаю лекцию:

– Командир пулеметной роты обязан постоянно заботиться о питании пулеметов боеприпасами, смазкой, водой, запасными частями и всем необходимым, проверять состояние пулеметов, сбережение и уход, следить, чтобы пулеметы всегда были в полной исправности и боевой готовности. А теперь прошу всех пройти к макету! Сейчас я покажу, как использовать пулеметы в наступлении и встречном бою.

Целый час мы «возимся в песочнице», передвигая игрушечных пулеметчиков. Офицеры узнают, как организовать работу самого мощного на сегодняшний день пехотного оружия. Они активно задают вопросы, в них чувствуется неподдельный интерес. Надеюсь, что данная группа в совершенстве освоит новую тактику и с инициативой будет использовать ее на поле боя.

ППД полка покидаю около пяти часов пополудни. Пока едем обратно в департамент, дремлю на заднем сиденье – «Жигули» ведет Николай. Полчаса сна, умывание холодной водой, и я снова готов к работе.

Вечерняя проверка состояния дел, доклады начальников отделов о проделанной за день работе. Промышленный отдел радует сообщением о подготовке плана комплексного развития сталелитейных заводов, научный до сих пор возится с досье на ученых по составленному мной списку. Благодарю первого, ласково (на первый раз) журю второго. Теперь выбранные отборочной комиссией литейщики получат дотации, льготные кредиты, технологии и смогут обучить персонал в Стальграде, а вот ученым придется какое-то время плыть против течения самостоятельно. В принципе шестеренки нового госучреждения начали крутиться почти в нормальном режиме, деятельность нашего департамента набрала обороты. Дальше мощность будет только нарастать. Однако сколько еще предстоит усилий, чтобы работа не заглохла? Поэтому сегодня мне опять не светит раннее возвращение домой. Сижу на службе до девяти вечера, перечитывая рапорты сотрудников и составляя план приоритетных задач на завтрашний день.

Если кто думает, что, вернувшись во «дворец», светлейший граф Рукавишников ест ананасы, жует рябчиков и заваливается спать на пуховую перину, то глубоко ошибается! Впрочем, сегодня я приехал домой немного раньше обычного и могу нормально поужинать – с закусками, горячими блюдами, за обеденным столом. А не в кабинете бутербродами и чаем.

Вместе со мной за стол садятся Николай, Яков и Демьян. Последние перед этим совершили обход наружных постов и внутренних помещений особняка. Я разливаю по стопочкам «очищенную», и мы, молча чокнувшись, выпиваем водку и принимаемся за расстегаи с грибами.

– Все в порядке, Хозяин! – негромко сообщает Яшка. Демьян подтверждающе кивает с набитым ртом. – Ребята бдят, день прошел без происшествий! Вот только…

– Что?! – поднимаю глаза от тарелки.

Яшка переглядывается с Демьяном, и тот едва заметно кивает. До сих пор не могу понять, кто главенствует в этой парочке.

– Показалось нам, что за машиной следят! – получив одобрение товарища, единым духом выпаливает Яков.

– Это как? – удивляюсь я. – «Хвоста» я вроде не видел! Да и кто за нами угонится?

– Стационарные посты наблюдения, Хозяин! – прожевав расстегайчик и заев его парой ложек горячего мясного бульона, поясняет Демьян. – Одни и те же людишки вертелись по пути из дома в департамент и обратно. Причем вертятся они не первый день.

– Я четырех насчитал! – добавляет Коля.

– Молодец! – хвалит Яков. – Мы с Демкой только троих!

– Значит, они маршрут пробивают… – задумался я. – Места удобные для засады или чего похожего ищут… Вот что, ребятушки: завтра я поеду на службу на час раньше и по другой дороге – береженого Бог бережет!

– А небереженого – конвой стережет! – ощерившись, закончил поговорку Демьян. – Надо их… – Он делает своими громадными, размером с голову ребенка, кулачищами движение, словно сдавливает чье-то горло.

– Мы с Демкой завтра в цивильное переоденемся да пройдемся по засеченным местам! – с нехорошей ухмылкой, сулящей супостатам необычные ощущения, объясняет хватательное движение напарника Яков.

– Правильно! – привычно одобряю. И не менее привычно добавляю: – Только аккуратно!

– Хозя-а-а-а-ин… – укоризненно тянет Демьян.

– Да знаю я, что ты сама аккуратность, но лишний раз напомнить не мешает! И если схватите кого – везите не сюда, а в полк. Допросить разрешаю, но без меня к третьей степени не приступать!

Мужики переглядываются, одинаково ухмыляются и понятливо кивают.

– Сделаем в лучшем виде, Хозяин!

– А ты, Воробей, вызови завтра в Москву Савву Алексеевича!

– Лобова? Начальника СБ? – зачем-то уточняет Николай и тут же, поняв, что сморозил глупость, густо краснеет и утыкается носом в чашку с бульоном.

Сообщение о слежке не мешает мне с аппетитом продолжить ужин – не так часто в последнее время удается побаловать себя хорошей едой. Все на бегу или между делом. На сладкое клубника со взбитыми сливками. Десерт простенький, но вкусный. А сложного повариха просто не успела бы приготовить – нечасто мы кушаем дома.

Хорошенько подкрепившись, перехожу в кабинет. На столе уже лежит запломбированный пакет, доставленный нарочным из Нижнего Новгорода сегодняшним вечерним поездом, – ежедневный отчет «братца Мишеньки», на подробный разбор которого у меня всегда уходит остаток вечера. А часть ночи тратится на выработку советов по управлению таким сложным хозяйством, как Стальград. Михал Михалыч Рукавишников неплохо исполняет в мое отсутствие обязанности директора Стальградского завода, он внимательный, цепкий к мелочам руководитель, но порой не видит общего за частным. Приходится постоянно контролировать его действия.

Вот и сейчас – он очень скрупулезно, вплоть до мельчайших подробностей описывает подготовку к серийному выпуску нового, восьмидесятисильного двигателя, забыв упомянуть про то, без чего все производство движков повиснет в воздухе, – запуск новой линии автомобильных электрических свечей. Впрочем, главное не в этом. Важнее всего – скорое открытие первой очереди нефтеперегонного завода, которое позволит нам гнать бензин в товарных количествах, а не двадцать бочек в день, как сейчас.

Это поможет ускорить автомобилизацию армии и страны в целом. Уже сейчас по дорогам бегают две сотни «Жигулей» и полсотни «Медведей». А ведь через полгода заработает конвейер автомобильного завода – и из его ворот будут ежедневно выезжать пять легковых автомобилей, три грузовичка-полуторки и один броневик. И в следующем году в серию пойдет проходящий сейчас полигонные испытания трехосный бронетранспортер «Вепрь», который позволит перевозить отделение солдат.

Так, пока не забыл, надо написать Михаилу ответное письмо, заострив его внимание на проработке комплекса мер по подготовке оборудования и персонала для автозавода. Необходимые шаги в этом направлении уже сделаны, но лишний контроль не помешает.

Что еще? Мишенька сообщает, что рабочие речных верфей перешли на трехсменный график. Не потому, что не успевают строить самоходные баржи, а исключительно в целях практического обучения заканчивающих годичный курс Стальградского профессионально-технического училища сварщиков и сборщиков. В мае у нас будет три тысячи молодых квалифицированных работников – двенадцать полных бригад для государственных верфей. Это означает, что уже этим летом мы сможем быстро и качественно строить шесть кораблей проекта «Бешеный пес» одновременно.

Закончив с отчетами, принимаюсь за очередное «изобретение» – восстанавливаю по памяти устройство пушки ЗИС-3 и реактивной системы залпового огня БМ-13. Надеюсь, что в ближайшие годы мы получим неплохую дивизионную пушку с унитарным заряжанием вместо того недоразумения, что стоит на вооружении сейчас, и в придачу невиданное чудо-оружие, аналогов которому не будет еще долгое время.

Отрубаюсь в два часа ночи. Очередной самый обычный рабочий день миллионера, графа, государственного деятеля и просто очень уставшего человека закончен.

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

Сегодняшнее утро – особенное. Сегодня мы с Татьяной второй раз в этом мире отмечаем Восьмое марта. Дражайшая супруга, императрица всероссийская, еще нежится в постели, а я вот уже вторую минуту пытаюсь отбиться от нападающих на меня Шелихова и Махаева. Упс! Филя неожиданно изменяет своей привычке бить руками, и я еле-еле уворачиваюсь от удара ногой в голову. Ох ты ж! Из немыслимого согнутого положения мне удается сбросить захват Егора и уйти с линии удара, которым тут же награждает меня щедрый Махаев. Ага! Егор чуть приоткрылся, и, кажется, не специально. На!.. Блин! Егора-то я достал, но вот Филя повис у меня на плечах, и стряхнуть его будет не так уж и легко… А если так?.. Кувыркаюсь назад, сминая Махаева своим весом… Все, братцы-кролики, приехали! Теперь я один на ногах стою, и встать у вас шансов нет! И не дергайтесь… Да твою же мать!.. Оба моих бравых адъютанта резко раскатываются по полу. В разные стороны!

– Батюшка, – Махаеву не терпится пояснить мне мою ошибку, – ты вперед не щади нас. Упали – так добивай! А то вишь, как вышло…

Вышло, вышло… Я вас добью, а где потом новых таких же отыщу?

– Нет уж, Филя. Я вас добивать не стану. Вы мне еще и живыми пригодитесь. – От нежданной похвалы оба расцветают. – Так, ладно… Закончить занятия! Умываться и жрать!

Обязательные водные процедуры после занятий «утренней гимнастикой» были введены по требованию Татьяны, которая, недели две тому назад, очаровательно сморщив носик, заявила: «Милый, иногда мне кажется, что я завтракаю на конюшне!» И поэтому водные процедуры перенесены с «после завтрака» на «до завтрака»…

Завтрак проходит как обычно. Я, Гревс, Махаев, Шелихов, полдесятка лейб-конвойцев и Моретта. Хотя день сегодня не совсем обычный. Или совсем не обычный…

Перед завтраком я вручил Татьяне два букета орхидей. Один – большой – из наших оранжерей. Другой – маленький, просто-таки миниатюрный – из мастерских Фаберже.

Удивленная Моретта расцветает, любуясь живым букетом, предварительно приколов ювелирный себе на капот. Она трогательно благодарит меня и делает попытку скомкать завтрак, переведя его в… ну, скажем, в другое помещение. И в другое положение…

Но в ее планы грубо вмешиваются Махаев и Шелихов, притащившие откуда-то свой подарок – целую корзину роз и невероятных размеров (не меньше аршина в диаметре!) печатный пряник. На прянике изображена, по мнению неизвестного мне мастера, царица – огромная, дородная бабища, состоящая из одних округлостей. Надпись на прянике гласит: «Царица моя». Судя по всему, такой пряничный каравай подают на крестьянских свадьбах или сговорах.

Татьяна в изумлении озирает это «великолепие», когда Гревс обращается к ней с изящным поклоном:

– Ваше Величество, позвольте и мне поздравить вас с вашим праздником…

С этими словами Александр Петрович вручает ей маленькую севрскую[135] бонбоньерку, скромно отмечая, что она расписана самим Георгом ван Осом[136].

Сказать, что Татьяна удивлена, – вообще ничего не сказать! Она ошарашенно оглядывается по сторонам. Ее взгляд натыкается на двух лейб-конвойцев, держащих в руках букеты тюльпанов. После чего она окончательно понимает, что не понимает решительно ничего, и поворачивается ко мне:

– Милый, я забыла какой-то праздник? Прости, любимый, но я еще плохо знаю ва… наш календарь. Сегодня мои име… – тут она вспоминает, что ее день ангела был около месяца тому назад, и окончательно стушевывается. – Сегодня какой-то большой праздник?

А что? Сейчас вот как издам указ, и станет у нас восьмое марта – Восьмым марта! А и в самом деле?..

– Видишь ли, счастье мое, я вдруг подумал, что в России совсем нет праздников для женщин. Вот я и решил: пусть день восьмого марта станет женским днем. В этот день женщины будут самыми любимыми и самыми главными…

Блин! Последнее было лишним! Не успел я доразвить свою «светлую» мысль, как Моретта тут же сообразила, что можно получить из этого праздничка! Она будет главной! То есть все будут в этот день подчиняться ей. И только ей! Ну, это она погорячилась…

Пока ей вручают подарки остальные лейб-конвойцы и прибывший в Малую гостиную по делу Глазенап, я с превеликим трудом растолковываю ей, что хотя женщина и будет в этот день главной, но все же не до такой степени, чтобы отменять мероприятия государственного значения!..

Убеждение затягивается, а надо уже поторапливаться. Дело в том, что сегодня в Москву прибывает делегация Страны восходящего солнца…

Когда пушки «черных кораблей» командора Пэрри[137] поставили точку в истории изоляции Японии, маленькие желтые люди с островов кинулись за знаниями Запада. И хотя многие будущие японские офицеры отправились обучаться в Сен-Сир[138] или в Прусскую академию Генерального штаба, основными их учителями стали англичане. Именно англичане учили раскосеньких детишек богини Аматэрасу-оо-ми-ками[139] побеждать на море и на суше, именно англичане обучали будущих японских полководцев и флотоводцев, командиров рот, батарей, эскадронов и вахтенных офицеров. Что было и не удивительно: к этому времени за британцами закрепилась слава бойцов, не проигравших ни одной войны…

Когда во время моего посещения Японии случился весьма неприятный инцидент с японскими хронокарателями[140], раскосые и лопоухие умные головы сразу сообразили: жди беды! Ответ России на такое вопиющее нахальство будет скорым и жестоким. Концентрация войск на Дальнем Востоке подтвердила это предположение. А уж когда из Кронштадта вышла крейсерская эскадра под командованием генерал-адмирала и взяла курс на Владивосток, самый тупой японец понял – русские собираются воевать.

Но самурайский дух в сынах Ямато был силен, и они не стали праздновать труса, а принялись весьма активно готовиться к «горячей встрече» заморских гостей. Неизвестно, чем бы закончилась эта операция, но тут как раз случились несколько событий, в корне изменивших взгляды японцев на предстоящее им тесное общение с подданными Российской империи.

Во-первых, при попытке англичан интернировать Платова современная морская крепость Сингапур была мгновенно захвачена.

Во-вторых, русская эскадра устроила тотальный террор в Индийском океане, и все попытки англичан пресечь расшалившихся современных корсаров либо не имели никаких последствий, либо, как в случае с Сиднеем, имели явно отрицательные результаты.

В-третьих, армия Британской империи, высадившаяся на территории России, была не просто разбита, а молниеносно уничтожена. При этом флоту Ее Величества опять досталось на орехи.

Проанализировав полученную информацию, умные головы Страны восходящего солнца попытались вообразить себе последствия столкновения с победителями своих учителей. Нарисованная их воображением картина ужаснула японское руководство. Как приватно сообщал нам германский консул в Японии, император Мацухито устроил истерику, объявил, что в самом скором времени поменяет премьера, а нескольких из своих советников, особо ратовавших за сближение с Англией, заставил покончить с собой. После чего, сообразив, что репрессии – дело хорошее, но на них далеко не уедешь, «наш раскосый кузен» Мацухито обратился к моему Величеству с нижайшей просьбой: не нападать на маленькую, беззащитную Японию, полностью осознавшую свои ошибки, дать возможность загладить и искупить. В своем послании Мацухито заранее соглашался на все, кроме оккупации Японии и потери независимости, умоляя принять его посольство и обсудить с ним условия примирения. В конце послания высказывалась робкая надежда на то, что «великий и могучий северный собрат» не затаит зла на глуповатого, но, в сущности, такого преданного и любящего младшего брата.

Если отбросить все восточные красоты и цветистости, это фактически было изъявление готовности принять капитуляцию на любых разумных условиях. Уже на следующий день по получении этой телеграфной депеши мы с Долгоруковым сочинили ответ. Если отжать из него воду, получилось бы следующее: «Приезжайте, а там посмотрим».

По получении сего послания японская делегация, возглавляемая ни много ни мало самим премьер-министром Курода Киетака[141] и почему-то министром внутренних дел Сайго Цугумити[142], немедленно отправилась в Россию. За два с половиной месяца они пересекли Тихий океан, Северную Америку, Атлантику и с неделю тому назад высадились в Гамбурге. Откуда по железной дороге двинулись в Москву. И вот сегодня, восьмого марта по русскому календарю и двадцатого – по европейскому[143], эта представительная делегация наконец прибывает.

…Окончательно выяснить отношения с моей благоверной удалось часа через три. И из-за этого ведомству Глазенапа пришлось отправлять телеграммы с пожеланием попридержать японцев, чтобы императорская чета успела привести себя в порядок для встречи высоких (шутка!) иностранных визитеров.

Наконец они прибыли. На вокзале их встречали Долгоруков и Васильчиков (новый глава МВД Манасеин прихворнул). Почетный караул, оркестр и все такое прочее. Руководителей японской делегации привезли в Кремль на машине, остальным пришлось удовольствоваться каретами. Ну, вот и они…

Я с любопытством разглядываю вошедших в Андреевский – тронный зал Кремлевского дворца – японских сановников. И кто из них кто? Оба невысокие, оба плотненькие, оба усатые, оба в черных мундирах с созвездиями орденов. Интересно: а как их вообще различают? Впрочем, с их точки зрения, мы с Мореттой отличаемся только по фасону платья и наличием у меня усов…

Ага. Тот, который чуть повыше, с усами чуть поменьше, – премьер-министр Курода Киетака. Он-то и сообщает мне о том, что Величественные врата, Сын неба, Великий судья, Воплощенное божество, Ступени к трону, Высокий Дворец, Владыка судеб[144] Мацухито просит оказать ему несравненную честь позволить считать себя моим младшим братом. Ну, мы еще будем посмотреть, нужны ли мне такие родичи? Хотя после ареста большинства Романовых в моей семье масса вакансий. По крайней мере на роль «ступеней к трону» он вполне может претендовать…

Премьер Курода меж тем продолжает распинаться. Он говорит с той удивительной интонацией, которая всегда приводит в растерянность и замешательство человека, ранее не слыхавшего японской речи из уст ее коренных носителей. Когда он только начал говорить – любо-дорого было посмотреть на мою ненаглядную Татьяну. Услышав шипяще-рычащие слова японца, она крупно вздрогнула, побледнела и успокоилась лишь после того, как услышала перевод, но и теперь еще нет-нет да и подрагивает при звуках «мелодичного и напевного» японского языка, которые Курода Киетака произносит своим «нежным и ласковым» голосом.

А Курода между тем продолжает говорить и говорит такое!.. Вот не уверен я, что всего того, что предлагают японцы, удалось бы добиться в результате военной операции. Ну, разве что очень большой кровью…

– …Его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, – вещает мне переводчик, – отказывается от притязаний на Курильские острова, в том числе острова Малой Курильской гряды, в пользу великого и могучего северного соседа…

А вот это очень и очень важно. Если мне не изменяет память, на острове Шикотан находится месторождение рения[145] – единственное в мире экономически целесообразное при добыче, между прочим! А рений нам очень пригодится, когда начнем делать катализаторы для производства хорошего бензина и реактивные двигатели!

– …Его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, предлагает великому российскому императору занять порты Вакканаи и Абашини на острове Хоккайдо, дабы могучий северный сосед мог разместить там своих людей, надзирающих за добрососедством и укладом в Империи Ниппон…

Та-ак, а Вакканаи – это у нас где? Японцы с готовностью разворачивают карту… Мать моя, датчанка! Они ж базу на другом берегу Лаперузова пролива предлагают. Ой, шо деется, шо деется?

– …Его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, предлагает великому господину северной державы обратить свой взор на владения его младшего брата, Сына неба, на острове Цусима. Там великий император России может основать свое поселение или занять уже имеющееся для нужд военных и торговых кораблей великого северного соседа…

Афигеть! Вот и закончилось дело, начатое аж в 1861 году![146] Теперь у нас будет база на Тихом океане – не чета Порт-Артуру. И Японию держит под контролем, и Корею…

– …Его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, хотел бы привлечь благосклонное внимание своего старшего брата, повелителя Севера, к островам Комундо[147], где великая северная Империя могла бы также получить удобный порт для своих военных нужд. Япония, со своей стороны, окажет этому начинанию северного соседа всемерную помощь, и его Небесное Величество император Японии, демонстрируя свою добрую волю, – господи, ну и лицо стало у господина премьера! Точно больным зубом маринованный перец раскусил! – готов пересмотреть или отменить условия Тяныдзинской конвенции[148] в пользу своего старшего брата, императора России…

Вот это да! Если я помню, англы с этих островов только два года как убрались! И потребовали гарантий, что Комундо и порты Кореи не станут объектами русской экспансии! Ну, правда, сейчас господам островитянам не до подтверждения своих требований. Будут много о себе воображать – Серегу Платова на них натравлю! Уж он-то, флотоводец наш великий, заради двух роскошных военно-морских баз англичанам такую свистопляску учинит – туши свет, сливай масло!..

Я погружаюсь в мысленное созерцание картины того, как по команде «Фас!» Платов выводит свои крейсера в Атлантику и устанавливает вокруг Британских островов морскую блокаду. Димыч еще крейсеров построит, и тогда Англия тихо загнется от голода. Или не загнется, но все равно: через пару лет ее можно будет брать голыми руками. Потому как особо крупных стратегических запасов сырья у них нет (если вообще они есть), а с полезными ископаемыми на островах негусто. Уголь, немного олова, малость свинца, чуть-чуть железа – вот, собственно говоря, и все. Ни порох производить, ни взрывчатку, ни сталь легированную…

…Опаньки! Оказывается, пока я мечтал о покорении Британии, эти дети Ямато продолжали свое низкопоклонство. По услышанному окончанию монолога я догадываюсь, что Курода Киетака только что предложил мне разместить часть наших военных заказов на японских заводах за половину цены. Ясно: хотите технологию слизать? Ну, это запросто: разместим на японских заводах и фабриках заказы на пошив сапог для армии. А вообще – мысль здравая, надо будет с Димкой посоветоваться. Может, он у джапов чего и надумает разместить. Они шикарные работяги и вполне могут выполнять какие-нибудь операции, требующие особой точности…

– …Его Небесное Величество император Японии просит своего великого старшего брата простить его за ту ошибку, которую нерадивые слуги его Небесного Величества допустили во время прошлого визита равного небу великого повелителя России. Виновные, осознав свою низость, покончили с собой…

Ну, в этом-то можно было не сомневаться: у них с этим строго. Ежели что не так – сеппуку, и никаких гвоздей! А это что за группа людей со скорбными лицами и катанами в чехлах? Это что, основных виновников сюда привезли? Надеюсь, они не станут прямо здесь себе животы резать?..

– …Его Небесное Величество император Японии, заботясь о жизни, здоровье и благополучии своего царственного старшего брата, да пошлют ему боги десять тысяч лет жизни, повелел назначить одного из членов императорской семьи дзисаем[149]. Им стал четвертый сын его Небесного Величества…

Сайго Цугумити выталкивает вперед мальчика лет семи-восьми. Черт возьми, что-то я слышал об этих дзисаях. Если память мне не изменяет, бедный дзисай не должен был ходить в баню, стричься и бриться, ему категорически запрещено ловить на себе насекомых, он не ест ничего мясного, а на женщин глядеть и вовсе не имеет права. А уж если на меня свалится какая-нибудь беда или я, не дай бог, серьезно заболею, то дзисая объявят виноватым и убьют, полагая, что тем самым облегчат мою участь.

Господи, несчастный малыш! И ведь наверняка это не то что не родной сын, даже не родной племянник императора. Усыновили, небось, какого-нибудь мальчонку-бедолагу, вот теперь ему и будет всю жизнь небо с овчинку казаться. Не-е, так не пойдет!

– Минуточку! – Переводчик осекается на полуслове и с ужасом глядит на меня. – Я бы хотел уточнить: где будет жить мой дзисай?

Курода Киетака рычит что-то. Переводчик сообщает, что дзисай будет обитать во дворце в Токио.

– Не, так не пойдет. Мой дзисай должен жить рядом со мной.

Премьер и глава МВД Японии, выслушав перевод, синхронно кивают. Мне показалось или они и в самом деле кивнули одобрительно? Может быть, я попал?..

– Милый, а дзисай – это что? – интересуется Татьяна.

Пока я шепотом растолковываю ей, кто этот мальчик и какая участь его ждала бы, оставь я его в Японии, глава японской делегации опять сообщает нечто благожелательное. Правда, таким тоном, что кажется, что он объявляет о своем желании сожрать меня живьем…

– …Его Небесное Величество император Японии, преклоняясь перед знаниями старшего царственного собрата, так много знающего об обычаях Страны восходящего солнца, послал девять потомков славных и древних родов из девяти главных провинций Ниппон, дабы они хранили покой бесценной сияющей жемчужины здоровья вашего величества…

Здрассте! Вот только этого мне и не хватало! Между тем девять мужиков с серьезными мордами и длинными свертками, в которые упакованы катаны, делают шаг вперед и синхронно, точно по неслышимой команде, кланяются. Весело! Что мне прикажете с ними делать?!

– Их Небесное Величество, император Японии, освободил их от присяги на верность ему и их дайме. Они принесли присягу вам, и отныне, ваше императорское величество, вы, и только вы, вольны в их жизни и смерти, в их телах и душах. Если же они не нужны вам, его Небесное Величество ходатайствует перед своим старшим братом о милости: даровать этим недостойным кайсяку, дабы облегчить им уход…

Та-ак! Значит, если я не возьму этих гавриков на службу, они немедля отправятся сеппуку совершать? Не, блин, нормально! Хорошо устроились…

А может, и в самом деле: послать Егора – пусть последнему башку снесет?! Девятка безучастно, словно скульптурная группа, стоит, ожидая решения… Нет, пожалуй, я их все же возьму, вот только…

– Хорошо. Пусть эти люди служат мне. Но только если они перейдут в православие…

Я не успеваю закончить, как переводчик бросает девятерым что-то короткое, повелительное. Все девятеро рявкают «хай!»[150] и дружно извлекают из-под кимоно нательные крестики. В зале разносится странный речитатив:

Отце нась, изе еси на небеси!

Да сватица имя твое…[151]

Мать моя датчанка! Да они ж «Отче наш» шпарят! И довольно уверенно. Но до чего ж забавно!..

…Хреб нась насусьный даздь нам днесь!

И остави нам дорги наси…

Блин, вот это номер! Ладно, все, убедили: беру! И с Мацухитой помирюсь…

…И не введи нась во искусение,

Но избави нась ат рукавого.

Аминь.

Аминь-то аминь, да вот чего ж делать-то? Серега Платов спит и видит, как показательно выпорет японцев. Как только очистится ото льда залив Петра Великого – Сингапурский и Владивостокский крейсерские отряды объединят силы, и начнется у раскосеньких веселая жизнь! Одно радует – посланное к генерал-адмиралу судно вовремя доставило в Сингапур радиостанцию. И я успею отдать «стоп-приказ».

…Нась ради церевек и насего ради спадзения

Ссседсяго с небес

И вопротивсегося от духа Свята и Марии девы

И воцеровецисися…

Ух, ты! Они уже «Символ веры» читают! Интересно, они мне тут весь молитвослов с псалтырем выдадут, или все-таки у них есть кнопочка для остановки?

…И паки грядуссяго со славою судидзи

дзивым и мертвым,

Его дзе царствию не будет конца.

И в духа святаго, госьпода дзивотворяссяго,

Изе от отца исходяссяго,

Изе со отцем и сыном спокраняема

и сравима, грагорявсего пророки.

Во едину святую, соборьную

и апоссорьскую црковь.

Исповедую едино крессение

во оставрение грехов.

Цяю воскресения мертвых,

и дзизни будуссяго века.

Аминь.

Слава тебе господи, вроде кончили… А то бы еще чуть-чуть, и хохотать бы мне до завтрашнего ужина. Могу себе вообразить: «… Твоих вериких брягодеяниих на нась бывсих, сравяссе Тя хварим, брягосревим…»

Рассказывает генерал от кавалерии Павел Ренненкампф

Утро встретило бьющим в глаза ярким солнечным светом и прохладой. Денщик Семен распахнул шторы в спальне, вестовой Никанор сдернул с меня одеяло. В дверях застыл ординарец – гродненский лейб-гусар Иван Сидорин. Вот и выспался! Этим троим мучителям глубоко наплевать, что я вчера, а вернее – сегодня, только в три часа пополуночи спать лег. Вернее сказать: провалился и забылся…

…Вот уже пятый месяц, как я в Польше. Работа адова. Раньше как-то никогда не задумывался, сколько поляков нас ненавидит. Теперь знаю: все. Все!

Нет на свете ни одного, рожденного под сенью крыл «Белого орла»[152], ни одного, хоть раз произнесшего: «Jeszcze Polska nie zginкіa»[153], кто относился бы к России без лютой, фанатичной ненависти. И эту ненависть я прочувствовал на собственной шкуре!..

…Семен подпрыгнул и попытался достать меня подъемом стопы. Ага! Как говаривал однажды государь: «Бог дал человеку ноги, чтобы на них стоять, а не чтобы ими размахивать!» Перехватив ударную конечность, я вписался в движение и от всей души швырнул своего денщика-телохранителя, сопроводив бросок чувствительным пинком. Семен в полете попытался перегруппироваться, но времени ему не хватило, и он кубарем покатился по полу. Пока он не опасен. Оглядываюсь: Сидорин поймал Никанора на удушающий захват, так что и второго противника наша пара вывела из строя. Бой окончен…

– Закончили! – Два моих адъютанта: казачий сотник Дмитрий Гурьев и подпоручик Александр Армфельт оставили бесплодные попытки оторвать друг дружке головы. – Завтракать, друзья, завтракать…

Мы все сидим за одним столом. Так еще у государя повелось: вместе служим, вместе едим, вместе, коли доведется, и помирать будем. Никанор чуть задевает локтем Армфельта. «Сашенька» морщится: графу Армфельту еще непривычно завтракать за одним столом с нижними чинами. Ну, да лиха беда начало – когда-то и мне казалось это странным. Просто потом, когда в Йокогаме меня прикрыл собой атаманец, принявший предназначенную мне разрывную пулю, я понял: государь прав. Как всегда, прав. И теперь младший брат того самого урядника Гурьева служит у меня адъютантом. В прошлом месяце, когда в меня стреляли в Театре Вельки[154], именно Дмитрий захватил одного из террористов живьем. Видимо, мне на роду написано быть должником казаков Гурьевых…

– Ваше превосходительство! – Сидорин протягивает мне какую-то бумагу. – Из КГБ велено передать. Незамедлительно…

Телеграмма? Ну-ну… Захвачены при попытке украсть оружие?.. Молодцы, что на месте не расстреляли… Так-так-так… гимназисты… чертовы мальчишки!..

– Ну-ка, Иван, пусть меня соединят с округом… Иосиф Владимирович? Ренненкампф. Этих захваченных допросить, выяснить все о семьях. Пусть свяжутся с местным управлением КГБ, возьмут казачков и арестуют всех их близких родственников. Всех до последнего человека. Самих задержанных и их отцов – выпороть на площади. Ударов по десять достаточно. И сразу после порки – на Транссиб. Что? Да, я тоже полагаю, что нужен циркуляр на будущее. Благодарю вас.

Итак, что мы имеем? Есть восемь сопляков, которые попробовали утащить оружие из расположения драгунского полка. Их поймали, допросили. Следователь КГБ считает, что взрослые в заговоре участия не принимали. Понятно… Непонятно одно: какого… этим пащенкам дома не сиделось?! Куда их папаши с мамашами смотрели?! Ну вот теперь и расплатятся за свой недогляд… А у России появятся еще недоброжелатели! Так же, как и у Павла Карловича Ренненкампфа…

Я – боевой офицер и под пулями ходил – не кланялся. И вел свои полки в атаку на англичан под Питером. А уж эти-то «краснопузые» точно знали, что ничего хорошего их в плену не ждет, и защищались с отчаянием смертников. Но я их не боялся. Вернее, не так боялся, как теперь, когда подумаю, что в любой момент какой-нибудь ошалевший поляк или полячка могут всадить в меня пулю из револьвера, как в беднягу Голубцова – прежнего председателя КГБ Царства Польского, подсыпать яд в чай, как бедолаге Саблукову – губернатору Варшавской губернии.

После прошлогоднего манифеста «царя Володьки» о независимости Польши местные паны, как выразился государь, «вконец обурели». У нас не было месяца, чтобы какой-нибудь паненок не устроил собственное powstania[155]. Причем некоторые случаи просто-таки анекдотичны. Не далее как в прошлом месяце два полудурка (иначе этих «мыслителей» не назовешь!) – бывшие «коронные шляхтичи» Миньковский и Дембовский – сколотили отряд в полтораста душ, вооружили их чем смогли (раздобыли даже гладкоствольную пушку «времен Очакова и покоренья Крыма»!), и началось! Два славных польских «полководца» захватили станцию Гродиск неподалеку от одноименного города, арестовали телеграфистов и велели им передать в Лондон депешу королеве Виктории с просьбой о принятии «независимой Польши» под Британский протекторат. Следующая депеша ушла в Париж. В ней содержалось предложение об обмене посольствами и гарантировалось признание нынешних французских границ «независимой Польшей». Подписаны оба этих послания были «президентом независимой Польской республики» Миньковским и «премьером» той же республики – Дембовским.

После чего, оставив на станции охрану из двух десятков олухов с девятнадцатью винтовками шестнадцати различных систем, «президент» и «премьер» двинулись в Гродиск, где осадили здание полицейского управления. Сдаваться прибывшим из Варшавы войскам они отказывались, ожидая, видимо, что прямо сейчас с безоблачного весеннего неба на них свалятся британские колониальные войска и дружественные французские зуавы. Вместе с французским послом…

Следователи КГБ, давясь от смеха, рассказывали, как были шокированы незадачливые правители «независимой Польши», когда до них, наконец, дошло, что ни одна из их «эпохальных» телеграмм не пересекла границ Российской империи. Миньковский даже заявил протест, дескать, при этом было нарушено его право переписки. Задыхаясь от смеха, один из следователей вопросил: «А вы телеграммы оплатили?» Получив отрицательный ответ, он под гомерический хохот своих товарищей процитировал Уложение о почтовых сборах, гласящее, что корреспонденция доставляется лишь, когда она оплачена надлежащим образом[156]. Можно представить себе, что началось в подвале, когда «президент независимой Польской республики» удрученно заметил: «Niestety głupi grosze. Przy innych okazjach mądrzejszy ode mnie będzie!»[157]

Я не знаю, кто рассказал государю об этом случае, но долго хохотал, когда один из приговорных списков вернулся с пометкой: «Миньковскому – пожизненно. А то в следующий раз за телеграммы заплатит!»

Но все остальное – совсем не смешно. В меня стреляли трижды, в Ромейко-Гурко – четырежды. Правда, мне в карету еще дважды пытались подложить «адскую машину». Буквально на прошлой неделе ранили председателя съезда мировых судей Варшавской губернии, месяц тому назад убит полицмейстер Келецкой губернии, полтора месяца назад – мятеж в Ломжинской губернии. Совсем не смешной…

…Я видел людей, разорванных на куски артиллерийским снарядом. Я видел, что творят пулеметы с бегущими пехотинцами. Я видел, как казаки-оренбуржцы пластают врагов шашками «от плеча до седла»… Все это я видел. И думал, что больше никогда не убоюсь вида крови. Но когда я увидел семью полицмейстера из Стависки, вернее, то, что с ними сделали бунтовщики, – меня замутило, как сопливого кадета. Изуродованные тела детей, судя по обилию крови, разрубленных косами живьем, истерзанные тела жены и старшей дочери полицмейстера, сам несчастный, подвешенный над костром, на котором он «закоптился»… В тот день я снова поклялся, что никогда и никому ничего не прощу!..

…Доклад о расселении польских деревень в Опоченском уезде… Подписал… Рапорт о переселении семисот тридцати двух жителей Белограйского уезда… Есть… Донесение об уничтожении банды около Любстова в Кольском уезде… Ничего, ничего, господа поляки: сибирский климат вам полезен… Так… Приговор военно-полевого суда… двадцать девять человек… смертная казнь через повешение… Утверждаю…

– …Павел Карлович, – Саша Армфельт вошел в мой кабинет, – графиня Гаук просит вас принять ее.

– Проси…

Никанор и Иван стоят сзади меня. Если графине придет в голову несчастливая фантазия пострелять по русскому генералу – ее обезвредят еще до того, как она сумеет всерьез поднять оружие. Были уже подобные случаи…

В кабинет не входит, а вплывает расфранченная дама, лет эдак… ладно, не будем нескромными. В конце концов, ей не так уж и много лет, чтобы драгоценности и наряды совсем затмили ее собственный облик.

– Прошу, сударыня, – поднявшись, я указал ей на кресло. – Что вас привело ко мне?

Но вместо того, чтобы усесться на предложенное ей место, женщина внезапно упала передо мной на колени:

– Ваше превосходительство! Я прошу, умоляю вас о снисхождении. Она еще совсем молода, глупа. Низкие и дурные люди наговорили ей о ее дяде «bohaterze Powstania»[158] – и вот девочка решилась…

– Сударыня, во-первых, встаньте. Во-вторых, постарайтесь внятно изложить: о ком идет речь и чего вы хотите от меня…

– Ваше превосходительство! Пощадите ее! Не отправляйте ее в Сибирь. Мы с мужем готовы поклясться, что этого больше не повторится…

– Сударыня, вы не ответили на вопрос: за кого вы просите?

– Ах, ваше превосходительство, я прошу за нашу племянницу – Агнешку. Ведь это она стреляла в вас…

Ага. Вот оно, значит, как… Тетушка пришла просить за свою племяшку-террористочку… Точно! Вспомнил! Это та стерва, которая еще Армфельта за руку укусила…

– Сударыня, поймите: ваша племянница совершила преступление против родины и народа…

Графиня Гаук залилась слезами. Жаль ее… Э-э, да гори оно все ясным пламенем! На свой страх и риск выпишу этой дуре десяток плетей и домой! К тетушке и дядюшке – лечить выпоротую жопу!

Когда я сообщил графине о своем решении, истерика перешла в другое состояние: Гаук пыталась целовать мне руки. Я всегда ненавидел подобные проявления…

– Одну минуту, сударыня. Я только свяжусь с Варшавским КГБ…

Через пять минут у меня на столе начал стучать телеграфный аппарат:

«Гаук зпт агнесса брониславовна зпт полька зпт 1869 года тчк обвиняется в шести терактах зпт в том числе четырех успешных тчк следствие ведется тчк следователь по особо важным делам надворный советник Никольский».

Никольский вообще-то человек дельный. И лишнего шить не будет. Здесь вам не Россия, где можно состряпать дело против казнокрада или проворовавшегося подрядчика. Здесь война…

– Сударыня, вынужден вам отказать. Агнесса Гаук замешана в шести терактах, и я не могу ее помиловать. Да и не хочу: пусть получит то, что заслужила…

Гаук снова бросилась на колени. Может быть, генерал не так понял? А может быть, его превосходительство хочет благодарности? Какой угодно! Она сама готова отблагодарить его превосходительство…

– Так, ну хватит! Армфельт, проводите госпожу графиню!

Поручик вежливо, но твердо подталкивал Гаук к дверям, когда она прошипела:

– Chien pouacre Russe! Tu vas payer![159]

– Allemand, s’il vous plait[160], – усмехнулся я.

Вот так. У Павла Карловича Ренненкампфа еще один враг…

Интерлюдия

Уже полгода, как в районе горы Магнитная не умолкает ни на секунду грохот огромного строительства. Унитарное предприятие «Магнитогорск-сталь» (пятьдесят процентов казенного капитала, пятьдесят – компании «Братья Рукавишниковы») ударными темпами строит металлургический гигант. Взметнулись ввысь многосаженные трубы, рядами встали кауперы, гордо выставили широкие бока доменные печи. Рядом на стройплощадках поднимались новые цеха. Мартены, конверторы, линии розлива. Огромный блюминг и несколько многозаходных прокатных станов. И целое море, целый океан людей. Под снегом и дождем, при солнечном сиянии и в неверном свете прожекторов они, точно неутомимые муравьи, трудятся не покладая рук на стройке…

– Ну что, господин ротмистр, как сегодня план? – Высокий человек в дорогом «автомобильном» костюме с модной застежкой-«молнией» и высоких ботинках на толстой каучуковой подошве посмотрел на офицера в выцветшем жандармском мундире.

– Думаю – на сто восемь процентов за эту неделю выйдем! – Жандарм потер переносицу. – Наш лагерь, во всяком случае…

– Смотрите, – удовлетворенно кивнул модник, – а то ведь не выполним!

С этими словами он показал на огромную растяжку, висящую над железнодорожными путями между двух кауперов. На закопченном, некогда трехцветном, а ныне буром полотнище красовались аршинные буквы: «Первой годовщине коронации – первая плавка!»

Ротмистр еще раз потер переносицу и, попрощавшись, заторопился куда-то, по своим делам. А модник широким шагом двинулся дальше вдоль строящегося цеха. Так быстро, что просто не мог заметить странных, оценивающих взглядов, которыми обменялись двое рабочих у него за спиной.

По виду обычные работяги, разве что наемные, а не мобилизованные – именно так на стройке Магнитогорска было принято называть заключенных, – эта пара не привлекала ничьего особого внимания. Один из них методично закручивал громадные болты сборных конструкций, второй что-то подправлял в паровике грузоподъемного механизма. Вокруг возились и суетились другие рабочие, занятые каждый своим делом, покрикивали десятники, надсаживались, перекрывая шум стройки, мастера. Тот, что крутил болты, неожиданно густо выматерился: сорвавшийся ключ чувствительно съездил рабочему по ноге…

Над строительством разнеслись размеренные удары колокола, и тут же завопили мастера и десятники:

– Шабаш! Шабаш! Обед! Обед!

Точно из-под земли, вынырнули откуда-то конвойные с карабинами наперевес, окружили мобилизованных, выстроили в колонну и погнали всю ораву туда, где вдалеке дымились и исходили паром огромные артельные котлы. Вольные разбредались группками или поодиночке, тащили припасенные узелки с нехитрой домашней снедью. Некоторые направились к низкому одноэтажному бараку, на крыше которого стояли огромные, сколоченные из досок буквы «Столовая».

Двое рабочих уселись рядышком, развернули узелки, доставая свои припасы. Один из них, крепкий мужик лет сорока с дочерна загоревшим обветренным лицом, протянул второму вареное яйцо:

– Спробуй-ка…

Тот, тоже крепыш, но помоложе, взял яйцо, быстро очистил, надкусил и чуть покривился.

– Аль не свежее?

– Нет, хорошее. Боже мой, чего бы я сейчас не отдал за нормальное яйцо, приготовленное… – Он замялся, словно подыскивая слово, и неожиданно закончил шепотом: – Soft-boiled.

Загорелый посмотрел на своего визави неодобрительно. Затем придвинулся и зашептал:

– Послушайте, лейтенант. Ведь вас, кажется, предупреждали: ни при каких обстоятельствах не говорить на родном языке!

– Прошу прощения, я просто забыл это проклятое слово… Больше этого не повторится.

– Очень надеюсь. А вы хорошо рассмотрели прошедшего мимо нас инженера? Запомните: это сам Горегляд, изобретатель «Единорога». Даю вам три дня на подготовку. После исполнения немедленно уходите.

– Слушаюсь…

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

Сразу после завтрака ко мне явился Димыч. Не как представитель крупного капитала, а как вполне себе гражданский чиновник, их сиятельство граф Рукавишников, член Госсовета, глава Департамента промышленности, наук и торговли. И с порога спустил на меня собак.

– Здорово, твое величество! Я больше не могу работать в таких условиях! Где, блин, обещанные моему департаменту полномочия? Почему я до сих пор не имею права нагибать министерских? В патентном бюро – бардак, сотрудники – идиоты. Воротилы отечественного бизнеса – поголовно ворье. Ну, или через одного. Я бы их вывел в поле, поставил лицом к щербатой кирпичной стенке и пустил бы пулю в лоб! Блин, если те товарно-денежные отношения, что сложились у нас в стране, вообще можно назвать бизнесом! Да я сейчас «лихие девяностые» со слезами умиления вспоминаю! Там хоть по понятиям разбирались, а тут – ни законов, ни понятий! Я в таких условиях ни за что не отвечаю! Понял? Пока ты мне в стране порядок не наведешь!

На этой ноте я прервал своего друга:

– Твою мать, Димыч! Иди ты на хер! Ты все равно отвечаешь за все! Хочешь – расстреливай сотрудников, хочешь – вешай! Мне пофиг! Но чтобы дело делалось! Причем хорошо и в срок! Гениев я тебе не рожу – работай с теми, кто есть! И полномочий я тебе отсыпал выше головы, запрет только на массовые казни. А вот если ты не знаешь, как ими распоряжаться, – это сугубо твои проблемы! Включи, блин, мозги, если они не отсохли! А будете меня доставать – пошлю всех и уеду. В отпуск. На море. Доступно изложил или требуется перевод?

Димыч ошарашенно смотрит на меня, а затем начинает тихо хихикать. Постепенно он смеется все громче и все заразительнее. Я не выдерживаю и подключаюсь к нему. Минуты две мы хохочем, как два идиота. Наконец отсмеявшись, он спрашивает:

– Величество, а какое сегодня число, ты не помнишь?

– Ну… – Я лихорадочно соображаю, какой сегодня день нагадал мне календарь…

– Понятно… – Димка сокрушенно качает головой. – Совсем заработался, да? Если че, то сегодня первое. Апреля, месяца…

Блин! Разыграл меня! Вот собака… Ну-ну… Я тебе тоже устрою похохотать…

Тем временем Димка быстро докладывает мне о ходе ревизии в патентном бюро и пробирной палате. Я подбрасываю ему пару советов, он обещает подумать. А вот я, кажется, уже подумал. И придумал…

– Слушай, Димыч. А ты когда последний раз в театре был?

Рукавишников озадаченно чешет в затылке и сообщает, что со времен достопамятного бритья[161] он в театре и не был. Все как-то не успевал…

– А что?

– Да ничего. Понимаешь, что-то у нас с культурной жизнью затык получается. Надо бы больше внимания уделять культурной обработке населения…

Димка задумывается. Затаив дыхание, я слежу за ним…

– Слушай, Олегыч! Так все просто: нужно какой-нибудь надзирающий орган над всеми этими операми-балетами поставить!

Заглотил-таки приманку!..

– Не понял. – Я стараюсь говорить ворчливо, недоверчиво. – Цензура у нас уже есть…

– Да не, не цензура! – Все! Рыбка на крючке. – Знаешь, что-то типа Министерства культуры! Что худсоветы, чтобы репертуары утверждать…

Остапа понесло! Димка в красках расписывает мне все преимущества новой управляющей структуры, рисует яркими мазками перспективы возможной идеологической борьбы… Лишь через полчаса он, наконец, успокаивается и, вспомнив, что у него через четверть часа заседание департамента, исчезает. Ну, мил друг, сейчас…

– Егор!

Шелихов влетает в кабинет. Значит, первое апреля?

– Статс-секретаря ко мне.

Через десять минут у меня в кабинете стоит статс-секретарь, а рядышком сидит симпатичная барышня-стенографистка.

– Подготовьте указ о создании Министерства культуры. В его ведении правовое регулирование, а также разработка проектов нормативных актов по вопросам: культуры, искусства, кинематографии, историко-культурного наследия, средств массовой информации и массовых коммуникаций, информационного обмена, вещания дополнительной информации, печати, издательской, полиграфической деятельности, архивного дела, международного культурного и информационного сотрудничества, а также межнациональных отношений. Цензорский надзор переподчиняется данному министерству, организационно и структурно оставаясь в составе Комитета государственной безопасности. Министром культуры Российской империи назначаю графа Рукавишникова, Александра Михайловича. На исполнение – сорок пять минут. Мне на подпись уже в трех экземплярах, заверенных малой государственной печатью. Вопросы?

Статс-секретарь уносится исполнять. А я погружаюсь в текущие дела. Транссиб, Магнитка, ДнепроГЭС… Вчера был поганый день: обсуждал с Духовским среднеазиатские дела – ясности пока нет. У Менделеева произошел взрыв в лаборатории, и еще чудо, что никто не пострадал. Ребята Васильчикова носом землю роют, но никаким терактом тут и не пахнет: Дмитрий Иванович работает со взрывчатыми веществами, а там столько нестабильщины, что и без всяких террористов того и гляди на околоземную орбиту выйдешь. Кусками. Еще вчера Бунге в отставку просился – еле-еле старика уговорил. Финансовая реформа идет, хромая на все четыре ноги… Первое апреля, говоришь?..

Указ уже с печатями ложится мне на стол. Подписываю…

– Филя! – и когда Махаев «встает передо мной, как лист перед травой»: – Скорохода во Дворец Госсовета. Вручить графу Рукавишникову под подпись.

Сейчас что-то будет…

…Когда Димыч врывается ко мне в кабинет, я бросаю взгляд на часы. Однако… Он появился здесь через пятнадцать минут. Десять минут шел скороход, значит… Да вам, батенька, можно на Олимпиаду! Почти километр плюс три лестницы за пять минут! Могем…

– Ты что, сдурел?!

– Не понял?

– Какое, на х… министерство?! У меня что – работы мало?!

– А у кого ее мало? Покажи мне, я его нагружу…

– Ты че, какая культура?! Мало мне завода, мало мне ваших верфей, мало мне этого гребаного департамента?! Я и так по четыре часа сплю…

– Бли-ин! Да ты вон как – еще и высыпаешься? Лично у меня больше трех часов не получается… А тебя, значит, еще чем-нибудь догрузить можно, до кучи…

Димка сбавляет обороты. Он знает, что все засланцы здесь работают на износ, и решает зайти с другого конца:

– Нет, ну почему я?! Я что – театрал? Я что – самый культурный? Назначь кого-нибудь, но я-то?..

– Кого-нибудь? Предлагай. Я что, по-твоему, могу такое дело какому-то Станиславскому или Михаилу Чехову поручить? Ну, ты предлагай, предлагай!..

Димыч смят, раздавлен и уничтожен. Понурив голову, он медленно бредет к выходу из кабинета. Когда он уже переступает порог, я окликаю его:

– Граф! Эй, граф! – Он медленно поворачивается с убитым видом. – Напомни-ка мне, с какого числа ты у нас министр?

– С первого апре… Гад ты, величество! Так ведь и до инфаркта доскакаться можно!

На его лице написана такая неподдельная обида, что мне приходится достать из стола коньяк и рюмки.

– Ну извини, братишка! – Я жестом приглашаю его за стол. – Мировую?

– Да ладно, ладно… – говорит Димыч, враз повеселев, – я тоже хорош. Действительно, нашел время когда шутки шутить…

После четвертой «мировой» рюмки он уходит на свое заседание. А у меня уже через минуту – новый посетитель. Николай Авксентьевич Манасеин пришел с проектом нового уголовно-процессуального кодекса…

…Через два часа, когда мы добрались до сто шестьдесят восьмой статьи, в кабинет, чуть не сбив с ног Махаева, влетел Димыч:

– Государь! Беда! На Магнитке – взрыв на домне. В Горегляда стреляли…

– Пошел ты, граф, знаешь куда?! Два раза хохма – уже не хохма…

Но Димыч уверяет меня, что День дурака тут ни при чем. Блин, только этого нам и не хватало! Теракт?..

Рассказывает председатель КГБ генерал свиты князь Васильчиков

Я еду в Кремль, на прием к императору. Увы, безвозвратно канули в Лету те славные и счастливые времена, когда я каждый день был рядом с государем в должности его адъютанта и близкого друга. Другом, впрочем, я остаюсь и по сей день, но общаться с ним лично – хорошо если раз в неделю случается. А так – по телефонной связи. Но сегодня – сегодня иное: дело столь срочное, столь безотлагательное и столь конфиденциальное, что даже телефону доверять не стоит – лично, с глазу на глаз.

Кремлевская охрана козыряет, пропуска не спрашивая. А к чему спрашивать, если меня, моего шофера, моего адъютанта каждый из внутренней стражи обязан в лицо знать? Правда, и до сих пор действует правило «внезапного вопроса». Вот и он:

– Ваше сиятельство! Какой по счету от входа была ваша каюта на «Адмирале Нахимове»?

– Пятая, Михалыч, пятая.

Спрашивающего я тоже давненько знаю. Еще в кругосветку с государем вместе ездили. Бородатый урядник чуть улыбается, делает шашкой «подвысь». Все, можно проходить.

– Сергей Илларионович, – к нам подходит лично начальник императорской охраны генерал-майор Гревс с тремя казаками. – Прошу вас.

Александра Петровича я тоже знаю давненько. Менее, чем государя, но давненько. Дружбы между нами особой нет, но доверительные приятельские отношения – как и у всех, кто был и есть в «ближнем круге». Государь еще иногда его в насмешку «кругом первым» именует, по дантовому «Аду».

– Государь велел сразу по прибытии вас, Сергей Илларионович, к нему проводить.

А вот это уже интересно. Откуда бы государю знать, что новости у меня, отлагательства не терпящие? Неужели не доверяет и кто-то из моих докладывает? Так, с этим потом разберемся, а пока папку поудобнее перехватить и скорым шагом за Гревсом…

У дверей государева кабинета – неразлучные Шелихов и Махаев. На секунду я задумываюсь: а когда же эти двое отдыхают? Ведь в досье на Егора четко указано: «…из напитков предпочитает пшеничную или кизиловую водки, из еды – жареную дичь с гарниром. Наиболее интересующий тип женщин – блондинка, лет 20–25, среднего роста, с ярко выраженными женскими формами…», а на Филимона: «…из напитков предпочитает домашние настойки: на калгане, на брусничном листе и на чабреце, из еды – жаркое с соленым огурцом. Наиболее интересующий тип женщины – жгучая брюнетка, лет 20–25, высокая, среднего телосложения…» Интересно, когда они успевают насладиться «жареной дичью с гарниром», «жарким с соленым огурцом» и всеми перечисленными напитками? Или блондинками и жгучими брюнетками 20–25 лет? И еще: как это они умудряются, если верить этим же досье: «… в состоянии алкогольного опьянения обязательно исполняет песню на высочайшие стихи «Если завтра война»? Лично я их пьяными года полтора как не видел. Если не больше… В одном я уверен точно: мои сотрудники придумывать ничего не станут – чревато, знаете ли. Может, эта парочка время научилась растягивать?..

– Сергей Илларионович, проходите незамедлительно. – Махаев понижает голос: – Государь ждет с нетерпением. Дважды уже осведомлялся! – И, окончательно перейдя на шепот, доверительно предупреждает: – Гневен…

Егор кивком подтверждает слова своего друга. Спасибо вам, добрые души! «Гневен» – это куда как плохо. Ну, да где наша не пропадала…

– А, вот и ты! – Государь бросается ко мне, но, сделав два шага, внезапно останавливается.

– Здравия желаю, ваше императорское величество!

– И тебе того же и по тому же месту! – и тут же без всякого перехода: – Ты чем там у себя занимаешься? Я тебя для чего председателем КГБ назначил?

Вот так так?! С места – в карьер! Помилуй бог, что же это произошло, что государь так на меня кидается?

Меж тем он продолжает:

– Ты что, Серега, заработался, глаз замылился? В отпуск тебя отправить?

Молчу, потому что не понимаю, что отвечать…

– Как это твои архары допустили, чтобы в Горегляда кто-то выстрелить посмел? – И с этими словами он бросает на стол кожаную папку. – У тебя – СТРУКТУРА! За тобой – ИМПЕРИЯ! А ты?..

– Государь, но покушение на Горегляда – невероятное стечение обстоятельств…

– Невероятное? – Ох! Вот это взгляд у него стал… – Невероятное, говоришь? А по-моему, то, что случилось, – вероятное! И даже естественное…

Из брошенной на стол папки государь вытащил сшитый документ и сунул его мне:

– Вот на-ка, прочитай и ответь: какого черта служба безопасности у Дим… у графа Рукавишникова работает круче, чем государственная структура, ответственная за разведку и контрразведку?

Протянутые мне листы я взял не без внутреннего содрогания. Но, пробежав глазами первые несколько абзацев, успокоился:

– Государь, прошу вас сказать мне: как давно вы получили эти сведения?

Он бросает на меня быстрый грозный взгляд:

– Сегодня утром. Но какое отношение это имеет…

– Самое прямое, государь. Вот. – Я протягиваю ему открытую папку. – Извольте взглянуть.

Государь начинает читать мое донесение и проект плановых мероприятий противодействия, а я, в свою очередь, начинаю вдумчиво изучать информацию, «любезно» предоставленную службой внутренней безопасности торгового дома «Братья Рукавишниковы». Так, значит… Серьезные профессионалы у их сиятельства графа Рукавишникова трудятся… получили информацию из главной конторы фирмы «Виккерс»… сопоставили с информацией по мистеру Бэзилу Захарову… ага, а вот про вмешательство Foreign Office они не в курсе… а зря! Прикормленный шифровальщик нам много интересного сообщил! Ну, дальше… забавно, а по нашим данным, пароход «Клеопатра» отходит не седьмого, а восьмого, возможно, опечатка в расписании… или неразбериха в конторе… это мы знаем… ага, охотник на крупного зверя… Томас Корбетт… у нас та же информация… полковник Чалмерс – тоже знаем… Пармавадид Сигнх – да… а где О’Гэри? И что это за Кэмпбелл? Не знаем такого… возможно разночтение… О’Гэри – ирландец, Кэмпбелл – явно шотландец, возможно, что это один и тот же человек, только О’Гэри – имя, а Кэмпбелл – псевдоним…

Подведем итоги. Графские безопасники самостоятельно добыли и проработали информацию о готовящихся диверсиях. Нужно отдать им должное – хорошо проработали, качественно. Кое-что раскопали, чего и мы не знаем. Но вот вторая часть плана, та, что касается не только диверсий, но и покушений, осталась вне поля их зрения. Интересно: если, а вернее, когда государь прикажет работать вместе с рукавишниковскими, мы должны делиться с ними всей информацией? Или мне все же будет дозволено самому решать: что показывать, а что – нет?

Тем временем государь уже дочитал мои документы и теперь пристально меня разглядывает. Словно впервые видит. По его лицу очень трудно понять: сердится он или, наоборот, награждать сейчас будет.

– Та-ак. И почему я узнаю обо всем этом вселенском безобразии только сейчас?

– Государь, у вас ведь и так дел хватает. Пока не было ясной картины происходящего, я не считал нужным…

– Знаешь, Серж, ты хоть иногда спрашивай. Вдруг я это нужным посчитаю, а?

Оттаял государь. Гроза миновала…

– Государь, а какой смысл снабжать вас «сырой», непроверенной информацией? Или только информировать, а планы противодействия не разрабатывать?

Он характерно прикусывает губу и некоторое время молчит. Потом машет рукой:

– Добро, убедил. Значит, так: свяжешься с начальником стальградской «безопасности» Саввой Лобовым. Информацией поделишься, какой сам захочешь. Но чересчур ребят не опускай: вам вместе работать. Сколько тебе надо дней на все про все?

– Полагаю, что недели три. – Запас не повредит. Управимся-то, скорее всего, за две недели, но мало ли что…

– И чтобы больше никаких выстрелов в наших людей! Лично отвечаешь, головой! Как же вы так, всё знали, а покушение на Горегляда прошляпили?

– Государь, мы вели эту группу уже месяц, отслеживая связи. Потому и стрелка взяли через пятнадцать минут после выстрела. Он сдал еще троих, в том числе и местного резидента – офицера британской разведки. Никаких терактов и диверсий они изначально не планировали. Их основная задача, про которую мы знали, – сбор информации. И мы уже собирались кормить их дезой. Подготовили двух агентов, чтобы в нужное время подставить их англичанам. Но тут… Их старший словно с цепи сорвался. На допросах выяснилось, что покушение – частная инициатива британца. У них бытует мнение, что именно Горегляд является изобретателем «Единорога». Вот гордый бритт и решил отомстить. Вроде как у него брат в том самом уланском полку служил, который вы, государь, из пулеметов расстреляли. Заранее теракт не готовился, действовали спонтанно, крайне непрофессионально. Потому я и сказал: это нападение – просто невероятное стечение обстоятельств. Вот мы и не отреагировали вовремя…

– Сергей, я тебя не узнаю! – удивленно воззрился на меня государь. – Что за выражение: «вроде как»? Ты контрразведчик или писатель-натуралист? Твои определения должны быть четкими, а информация – трижды проверенной!

– Простите, государь, зарапортовался! – виновато прячу глаза. – Просто дело это… Странное! Ну, не ведут себя так профессионалы, не ведут! Это же кадровый разведчик, а тут на него словно помутнение разума нашло. Его брат совершенно точно погиб под пулями вашего конвоя. Вот он и затаил обиду.

– Не понимаю! – покачал головой государь. – Он что – институтка? Или старая дева истерическая? Это же англичанин – холоднокровное существо. Это же их пословица: «Месть – блюдо, которое надо подавать холодным!» А он… Может, он пьян был? Или обкурился? Или грибков поел? С чего вдруг опытный разведчик – а неопытного резидентом не поставят – вдруг возмечтал отмстить за смерть братана? Да еще человеку, даже на поле боя не присутствовавшему? «Единорог» изобрел? Так пулемет вообще придумал до него Хайрем Стивенс Максим – чего б уж тогда Максимку не замочить за его изобретение?

– Не знаю, государь! Только действовал он в состоянии аффекта.

– Аффекта? Ну ладно, допускаю, что любимый убиенный брат каждую ночь являлся резиденту призраком бледным со взором горящим в окровавленном саване и заклинал слезно: «Отмсти за подлое мое убийство!» Спать не давал. И в конце концов настолько надоел, что резидент и решил – пойду отмщу… Однако не сходится! Он в таком состоянии подошел бы и стрелял в упор! Так нет – он человека с винтовкой послал! Но при этом «действовали спонтанно, крайне непрофессионально»? Что-то мне это напоминает… Дядя Вова вот тоже так: прикидывался приличным человеком, а потом вдруг взял да поезд взорвал. Ладно, Сергей, ступай! А мне подумать надо…

Рассказывает Григорий Романов

(великий князь Павел)

…Хозяин Ближней дачи вопросительно смотрит на меня. Я чувствую, что его охрана топчется за дверью в ожидании команды. За окном – солнечный майский день, сквозь редкие подмосковные сосны проглядывает глухой зеленый забор. Внезапно накатывает тоска по густому хвойному запаху енисейской тайги, ощущению простора, незыблемости и вечности сущего, к которым я сподобился прикоснуться только в своей второй жизни…

– Ну, так что, Григорий Васильевич, я даю команду шашлыки ставить или Олежку подождем? – возвращает в реальность голос Владимира Альбертовича Политова, моего самого старого знакомца в этом мире, поскольку познакомились еще в «том»…

Политов был человеком Огаркова[162], и Николай Васильевич представил его мне в далеком 1979 году. Сейчас «подполковник Виталий Платонович Целебровский» возглавляет недавно созданное Главное аналитическое управление Генерального штаба. Эта структура создана Политовым лично с нуля, о ее истинных функциях в самом Генштабе знают всего несколько человек. Формально военной разведкой в России продолжает заниматься канцелярия Военно-учетного комитета с весьма немногочисленным штатом и военными агентами в десятке столиц.

– Да пойдем уже на речку, пожалуй… Как тут, в Сетуни, рыба-то есть?

– А то! Чай, не двадцать первый век! – засмеялся Владимир Альбертович. – Пойду команду дам.

Получив распоряжения, обслуга (или охрана?) объекта, с легкой руки Политова получившего среди узкого круга посвященных наименование «Ближняя дача», удалилась. Пара домиков и барак за глухим забором были выстроены прошлой осенью на «том самом» месте близ села Волынское и числились за каким-то интендантским ведомством. Невзрачная форма нестроевых, в которую одеты немногие попавшиеся на глаза обитатели объекта, на мой взгляд, плохо гармонировала с проскакивающим у них цепким взглядом и ловкостью движений. Из оружия на виду только «Берданка» со штыком у часового в воротах.

На берегу Сетуни стоял небольшой стол под навесом, шезлонги, у мангала колдовал средних лет кавказец в форме ездового.

– Прошу вас, Ваше Высочество, – пригласил меня к столу Политов. – Спасибо, Тигран, можешь идти, дальше мы сами.

Сегодня 9 мая. Я приехал в Москву по своим «транссибовским» делам, график встреч и переговоров очень плотный, но отказываться от приглашения Политова «отметить День Победы» не стал. Скоро должен подъехать император, для всех убывший утром с высочайшей инспекцией на один из подмосковных полигонов. По случаю никому здесь не ведомого праздника мы сегодня «сообразим на троих» – как выразился Володя Политов…

Два броневика «Медведь» и роскошный пижонистый белый лимузин, носящий в этой реальности издевательское название «Жигули» (славно пошутил Володин внучок), показались на дороге минут через сорок. За это время мы успели опробовать шашлык под грузинское вино и обсудить несколько тем из прошлой и нынешней жизни.

Едущий последним броневик, затормозив, развернулся поперек дороги примерно в полукилометре от нашей стоянки ниже по течению Сетуни. Первый свернул на проселок и проскочил вдоль реки вверх по течению. Лимузин направился в нашу сторону. Владимир Альбертович с интересом наблюдал, как из броневиков выскакивают башибузуки из лейб-конвоя и растворяются в окружающем ландшафте. Из не доехавших до нас метров пятьдесят «Жигулей» появился Николай в полевой форме и двинулся в нашу сторону. За ним с солидной корзиной в руках поспешал его адъютант Шелихов.

Молча пожав друг другу руки, мы дождались, пока Егор, с подозрением зыркая по сторонам, не выложил принесенные припасы и побежал назад к лимузину. Автомобиль взревел двигателем и отъехал на триста метров.

– Ну, здорово, деды! – обнял нас Олег. – С праздником вас! Чувствую, уже все кости мне перемыли и сегодня с плинтусом ровнять будете? Хорошо, хоть Дорофеич еще не добрался…

– Это тебя не спасет, – проворчал Владимир Альбертович, споро раскладывая на мангале свежую партию шашлыков. – Давай, разливай, Твое Величество – ты сегодня самый молодой…

Сегодня мы втроем вернулись в «свой» мир. Николай, Павел и Целебровский куда-то исчезли. За столом у подмосковной речки сидели два тридцатилетних «деда» и один двадцатипятилетний «внук». Олег даже стал называть нас на «вы» – хотя раньше его положение и наш «здешний» возраст делали обращение на «ты» вполне естественным. Получившая соответствующие указания охрана в зоне слышимости не появлялась (да и в зоне видимости тоже; «не боись, на версту никто лишний не подойдет», – бросил Политов с интересом озирающему окрестности Олегу).

– За вашу Победу, товарищи ветераны! – провозгласил Олег, разлив принесенный Шелиховым коньяк.

Мы дружно чокнулись и выпили.

– Интересно, кайзеру сейчас не икнулось? – произнес Политов, накладывая в тарелку салат. – Ты что же, Олежек, всерьез на вечный мир с Германией рассчитываешь? Турцию собираешься в Тройственном союзе заменить?

– С чего бы это – Турцию? Австрию, старики, Австрию. Совместно с Венгрией. С Антантой один раз уже обломались, Владимир Альбертович. Что нам на этих граблях топтаться-то? – Олег с аппетитом расправлялся со своей порцией шашлыка. – И «не надо нас дурить» – вы наверняка не хуже меня знаете, что ни в каком Тройственном союзе Россия не будет. Да и Тройственный союз – так, сказка, миф, мираж… Можно считать – «Двойственный союз», да и то – дело это куда как не обязательное…

– Вот я как раз об этом. Воевать не будем и в союзе не будем – будем ждать, когда до нас у тевтонов очередь дойдет… Или ты считаешь, что в следующем веке наши хлеб и нефть им меньше нужны станут?

– А я, дорогие мои ветераны, английской королеве родственник, между прочим… – Олег выловил вилкой маслину. – Поэтому поступать собираюсь – как мои заклятые английские друзья. Я брата Вилли надеюсь на кого-нибудь другого натравить, так чтобы они друг дружку лупили долго, надежно и качественно. А я буду помогать обоим: кузену нашему – открыто, а тем, другим, – тайком. Через шведов, к примеру, или через Бразилию…

– О как! И где ж ты их, этих «нибудей» возьмешь? – восхитился Политов.

– У тебя уже есть кто-то на примете? – одновременно поинтересовался я.

Олег наполнил наши рюмки.

– Докладываю. Пока мы с вами будем воевать турка и поднимать крест на Святой Софии, свободолюбивые чехи и словаки сбросят австрийское иго и провозгласят реставрацию Чешского королевства. Которое Россия и признает через пять минут после провозглашения. Странно было бы не признать королевство, в котором королем будет мой младший братик Мишкин.

– Цесаревич Михаил? – уточнил Политов.

– Он самый! – кивнул Олег.

– А австрийцы?

– А австрийцы будут молиться, чтобы у наших командармов на картах были внятно обозначены их границы – а то заблудится кто-нибудь до Вены… Поскольку всех австрийских союзников в Европе займет в это время Вилли своим канканом в Галлии – они окажутся одни в этом жестоком мире…

– Хорошо выбран момент! – похвалил Альбертыч. – Что дальше?

– Дальше исполнится вековая мечта братского польского народа: воссоединение под скипетром славянского монарха. И получат они из моих державных рук… ну, не суверенную, независимую, но вполне себе автономную Польшу… со столицей в древнем Кракове. Это произойдет сразу после того, как лихие польские уланы и храбрые жолнежи под нашими знаменами закончат Турецкую кампанию – вот они-то и получат. А то, что эти жолнежи говорят не совсем по-польски, а точнее – совсем не по-польски, так это никого не волнует. С австрийцами в Кракове разберемся. А мой титул «Царь Польский» придется изменить на «Великопольский». Братья-монархи, надеюсь, поймут…

Мы с Политовым переглянулись и одновременно фыркнули. Ну, мальчишка! Даже о титуле подумал, стратег!

– Теперь отвечаю на ваши вопросы! – продолжил Олег. – Оно конечно, кузен Вилли галлов расколошматит. Но не с таким разгромным счетом, как мы англичан в недавнем прошлом или турок – в недалеком будущем. А братец Вилли безумно заинтересован в приращении территорий своей империи. Причем как можно скорее. Вопрос: где эти самые территории взять? Как гласит старый анекдот: тут есть два варианта. На востоке, сиречь у нас, и в Африке, Азии – типа колонии. По тому же самому анекдоту: если на Востоке, так это – ващще! Будет ему, как говорится, щасье! Тут и пулеметы, и броневики, и новые артсистемы, и новые средства связи, и общее превосходство в тактической подготовке – сами понимаете, что готовим мы наших офицеров по меркам конца ХХ века. И самое главное: знает об этом не только Вилли, но и вся королевская, пардон, кайзерова конница, вся кайзерова рать. Так что сразу соваться на Восток они не рискнут. А землицы хоцца. Значит, начнут либо французов грабить на предмет колоний, либо…

Мы с Политовым снова переглянулись. М-да, как говаривал мой обкомовский водитель Паша – «мастерство не пропьешь»… Российский император пока нас ничем не удивил – почти все им сказанное мы обсудили за полчаса до его приезда.

Выпив по второй, мы подождали, пока Альбертыч закончит колдовать у мангала. Олег по очереди посмотрел на нас с Политовым. Потом вновь перевел взгляд на меня:

– Ну, давай, Григорий Васильевич, не тяни… Что не так?

– Да, в общем, все так, Олег… Только все это германской проблемы не решит. Скорее усугубит. Парадокс в том, что при любых раскладах на сданных историей картах мы проиграем – раньше или позже.

Олег от неожиданности подавился куском мяса.

– Первый путь – на стороне Антанты – мы уже проходили, – продолжил я. – В нем по-любому выигрывала Англия, у которой выигрыш за долги забрали Штаты. Сейчас этот путь для нас уже закрыт, поэтому обсуждать его не будем. Второй путь – тот, который ты выбрал, – дружественный Германии нейтралитет в ее конфликте с Францией и, безусловно, Англией. Позиция могла бы быть выигрышной, если бы Франция оказала серьезное сопротивление и война затянулась. Россия смогла бы делать то, чем занимались САСШ в нашу Великую войну, – наживаться на поставках воюющим странам. И победителями в их войне стали бы мы. Но… Вероятность почти нулевая. Кайзер раскатает Францию – и не ослабнет, а только усилится. Что он будет делать, когда на европейской поляне вы с ним останетесь вдвоем?

– Во-первых, у нас с ним есть взаимные обязательства. Да-да-да, – махнул рукой Таругин. – Все понимаю. Несмотря на все обязательства, со временем претензии все равно появятся. Не у Вилли – так у его наследников. И если под ним окажется вся Западная Европа, то как мы мышцу ни качай – у него мышца всяко толще будет, однозначно… На наши танки, еропланы и пулеметы у него будут Шлиффен, Мольтке и Людендорф. А также орднунг унд дисциплин. Плюс свое собственное… Но есть еще две карты в колоде, которые вы, деды, вроде бы рановато со счетов списали…

– Это какие же?

– Да Англия ж, чтоб ей! – Олег, не дожидаясь нас, с чувством выпил рюмку коньяку. – Если, а вернее сказать – когда Вилли займется добыванием колоний и строительством Германской империи, «в пределах которой никогда не заходит солнце», британцы взвоют так, словно им кое на что наступили и потоптались там с изощренным садизмом. И обязательно начнут сколачивать блок для противодействия нашему родственничку. Полагаю, что основными участниками в этом блоке станут поколоченные франки и некоторая часть латиноамериканцев в качестве поставщика пушечного мяса. Возможно также участие китайцев. Ну и САСШ в качестве кормушки, источника военных материалов и золота. И вот тут на сцену выходит вторая карта…

– Предлагаешь массовый политический террор? – Альбертыч нехорошо усмехнулся. – А знаешь, как в серьезных кругах твой «кегебе» именуют? «Тайный приказ», и Васильчиков у тебя вместо Малюты Скуратова! Ты что ж, стервец, со Службой делаешь?! Ишь, навострились «липу» мастрячить да кураре в вену неугодным ширять! И, думаешь, этого достаточно?!

Олег медленно поднялся и посмотрел на Политова-старшего таким взглядом, что тот осекся на полуслове.

– Я, стало быть, стервец и Службу, стало быть, испоганил? – протянул нехорошим тоном Император. Именно Император – по-другому называть его в этот момент не хотелось. Вот так же обычно Хозяин… – А ты, значит, тут – в роли бокового судьи? А кому я все полномочия дал, кому Васильчикова только что не напрямую подчинил? Кто должен был, используя свой богатейший теоретический и практический опыт, из службы Службу сделать? Покойный «ас Пушкин» или один знакомый мне генерал ГРУ?

Альбертыч взгляд императора выдержал и ответил спокойно:

– Я должен был, я. И делал! Только у тебя, Олежек, уже конвейер включился. И процесс скоро станет неконтролируемым! Какая агентурная работа, какие агенты влияния, какие литерные мероприятия? Выбивать признательные показания – это работа спецслужбы? Да твои дуболомы, кроме как в Женеву киллеров заслать, ни на что не способны! А о том, что в западных газетках тебя уже «Николаем Кровавым» назвали, – не в курсе? Никого не напоминает?

– Напоминает. А вот скажи-ка мне, Владимир Альбертыч, знаешь, как тебя в КГБ и ГПУ прозвали?

– Знаю, «Никон». И что?

– Никого не напоминает?

Они мерились взглядами минуты две. Потом Политов спокойно отвел взгляд и тихо, но твердо сказал:

– Хватит, дружок, бодаться, словно молодые бычки! Одно ведь дело делаем! Совместно работать надо! – Он помолчал и вдруг неожиданно продолжил: – Надумаешь нас убирать – так лучше сам предупреди. Скажи, так, мол, и так – ступайте, отцы, на покой. Всем легче будет…

Олег смешался и вдруг как-то виновато произнес:

– Лады. Только уж и вы, если вдруг надумаете меня… того, то лучше заранее предупредите. Всем легче будет…

За столом повисла неловкая пауза. Внезапно Олег хлопнул рукой по столу:

– Прости, Владимир Альбертович! Наговорил я тебе тут лишнего – прости. Сам видишь: у тебя работа нервная, а у меня – и того нервней. И уж извини, твоей подготовки у меня нет…

– Да ладно… – Никогда не видели смущенного генерала ГРУ? Зря! Преинтереснейшее зрелище, доложу я вам… – Ты меня прости, дурака старого. Привык, понимаешь, что надо мной – начальство еще более серьезное, нежели я сам. Если что – поможет, подскажет, подправит… А ты же у нас – как ледокол, впереди прешь, и пока – тьфу-тьфу! – вроде во льдах не затирает. Прости, что не то ляпнул: самому тянуть всех надо, да видишь – не всегда успеваю…

– Мир! – Таругин разлил по рюмкам коньяк и широко улыбнулся. – Мне без вас, старики, тяжко будет!

Выпили мировую, помолчали. Потом Политов-старший минут двадцать негромко перечислял внимательно слушающему Олегу перечень необходимых, на его взгляд, первоочередных мероприятий по КГБ. Сам Альбертыч, как я понял, в данном случае перед Васильчиковым «светиться» не желал категорически, поэтому «накручивал» императора.

– Григорий Васильевич! – внезапно оторвал меня от размышлений Олег. – А вы с Огарковым могли в восемьдесят четвертом взять власть?

Вначале я подумал, что Таругину уже «захорошело» и потянуло на откровенные разговоры, но, взглянув в глаза, понял, что император отнюдь не пьян.

Гм. Хороший вопрос. Заданный самому себе тысячи раз…

– Скорее, в восемьдесят третьем.

– Даже так… Но вас «сделали»… – о чем-то размышляя, произнес Олег. – За вас была армия, за Горби – КГБ, и вас «сделали»… И сейчас вы хорошо знаете, кто, как и где…

После паузы Олег внезапно обратился к Политову:

– Владимир Альбертович, скажите честно: когда Димка вам мнемотранслятор отдал, почему вы все не ушли… в восемьдесят третий?

Политов вскинул голову. Потом посмотрел на меня. Ну что ж…

– Владимир Альбертович никогда не бросил бы тебя и внука! – ответил я за Политова. Помолчав, добавил: – А я отказался.

Таругин ждал, не задавая вопросов, но было понятно, что он хочет услышать продолжение. Я тоже молчал.

– Ну ладно. Не хотите – не говорите. Вопросы, как говорится, – не по окладу. Хотя догадываюсь… Думается, что не захотели вы тем самым заниматься, за что меня сейчас топчете… Чтоб вас «Кровавым» газеты называли – не хотели… Хотя вас ведь все считали сторонником «жесткой» линии, а ленинградские диссиденты чуть ли не со Сталиным сравнивали…

– Ты почти прав. – Я задумчиво покрутил в руке пустую рюмку. – Но только почти. Видишь ли, Олег, в жизни, как в шахматах, – нельзя «перехаживать»… И я считаю это правильным. Мы, – я кивнул на хмуро смотревшего перед собой Политова, – свою империю уже просрали…

– Вот оно как… – тряхнул головой Таругин. – Теперь, значит, считаете – моя очередь…

– Тебе мы ее просрать не дадим! – Альбертыч пристукнул ножом об стол. – Не затем приехали.

Все облегченно рассмеялись. Потом долго говорили об «историческом будущем» – то есть наших ближайших перспективах, которые в «том мире» описаны в школьных учебниках истории. Олег искренне полагал, что я в партийных архивах читал многое, что в учебниках не написано, – говорить пришлось много…

На западе наливался красками кровавый закат.

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

Оставив автомобиль на улице, я не торопясь вхожу в Златоустовский монастырь[163]. Конвой следует за мной так же не спеша. Разумеется, то, что тут происходит, – дело исключительно благое, да и делается это по моему же личному «социальному» заказу, но все равно торопиться неохота. Я ж не зверь…

Часовые у входа делают на караул. Небрежно киваю им и шагаю дальше. Молодец все же Васильчиков! С винтовками часовые только здесь, а дальше ребятки на постах с «Клевцами» или «Мушкетонами». По струнке вытягиваются, глазами едят, но бдительности не теряют.

Полгода тому назад я как официальный глава Русской Православной Церкви договорился с архимандритом Московским о передаче государству Златоустовского монастыря. Взамен Московская епархия получала изрядный кусок земли в ближнем Подмосковье, там, где сейчас ударными темпами строилась Рублевская дорога. Плюс ассигнования на строительство нового монастыря. Волки остались сыты на радость целым овцам. И теперь в бывшем монастыре на страх врагам внешним и внутренним располагается штаб-квартира и основные здания Комитета государственной безопасности, КГБ. Той самой милой аббревиатуры, от которой уже сейчас у многих нервный тик делается. А то ли еще будет…

…У Васильчикова – темные от хронического недосыпа круги под глазами. Видно, что он чертовски устал. Я делаю себе заметку на память: в этом году обязательно отправить Сергея Илларионовича на отдых. В смысле – в отпуск. Пусть месячишко поваляется на крымском пляже, попьет вина из новосветских подвалов, покрутит с нескучными девочками. А то ведь загонит себя Серж, а где я ему замену отыщу?..

– Государь, все готово. – Васильчиков кивает куда-то себе за спину, туда, где начинается спуск в обширные монастырские подвалы.

Там, возле здоровенных, кованых, позапрошлого века дверей угнездилась обычная стойка с конторкой, около которой стоит навытяжку блестящий жандармский поручик – эдакая кровь с молоком, добрых двух метров ростом, в сверкающей амуниции и прямо-таки сияющем мундире. При взгляде на этого молодца мне вдруг становится смешно: как же он, бедненький, в охраняемые двери сам пролазит? Они ж ему, дай бог, чтобы не до пояса! В голове тут же рисуется занимательная картинка: блестящий жандармский поручик, при шашке и револьвере, покряхтывая, на четвереньках вползает в низкий дверной проем…

Подавив улыбку, я вслед за Васильчиковым низко наклоняюсь, оберегая лоб от мощной каменной притолоки, прохожу в двери и начинаю спускаться по истертой узкой каменной лестнице, скупо освещенной несколькими электрическими лампами. Снова дверь. Большой зал, из которого уходят темные, так же слабо освещенные коридоры. Опять дверь. Подвалы у монахов были – ой-ей-ей! Интересно, а что они в них хранили? Освященный кагор? Или это с тех времен осталось, когда монастыри крепостями были? Селитряные подвалы, запасы провианта…

…Следующая дверь оказывается последней. По крайней мере, на нашем маршруте. Ярко горят лампы числом поболее двух десятков. Низкое сводчатое помещение, разделенное незримой границей на две неравные части. В одной части, где царит мягкий полумрак, стоят массивное кресло, десяток обычных конторских стульев и два стола. В другой, ярко залитой светом, – пара скамей. Так-с, ну, кресло – это для меня. Усаживаюсь. Можно начинать.

Железные двери распахиваются, и внутрь вталкивают грязного, заросшего человека в непонятной одежде. Он взмахивает руками, восстанавливая равновесие, и рапортует хриплым, сорванным, но каким-то удивительно знакомым голосом:

– Гражданин следователь, заключенный номер четырнадцать дробь сто двадцать восемь прибыл.

Да, если бы не голос, никогда бы не узнал в этом зэке некогда холеного, лощеного, сановного педераста – великого князя Сергея Александровича.

– Обвинение? – роняет уголком рта один из сопровождающих Васильчикова.

– Шпионаж в пользу Британской империи. Злоумышлял на покойного государя Александра III и нынешнего, Николая Александровича…

– Признаете вашу вину?

– Полностью. Я понимаю, что мне нет прощения, но прошу вас, позвольте ходатайствовать перед государем. Пусть мне сохранят жизнь. Я искуплю, я оправдаю, я…

Наверное, он готов еще что-то пообещать, но в этот момент вталкивают следующего арестанта. Бородатого Михаила Николаевича. Я с удовлетворением смотрю на его изодранный мундир и солдатскую шинель. Вот и встретились, великий, блин, наместник императорский, проводник, блин, политики российской на, мать его, Кавказе. Который горцев до того замордовал, что они чуть-чуть только восстание не подняли. И своего собственного покушения на мою особу не устроили. Политик, млять…

– …Обвинение?

– Саботаж в армии с целью ослабления обороноспособности России, – голос звучит тускло, безжизненно. – Шпионаж в пользу Оттоманской империи.

– …Обвинение?

– Саботаж в армии с целью ослабления обороноспособности России, – голос звучит тускло, безжизненно. – Шпионаж в пользу Австро-Венгрии.

– Признаете вашу вину?

– Полностью…

Он говорит еще что-то, вроде бы кается, просит дать загладить, искупить. А меня вдруг, точно обухом по голове, ударяет воспоминание из той, прошлой жизни…

…Я, только что вернувшийся из армии старший сержант, сижу за столом в квартире моего деда. Сам хозяин квартиры сидит напротив меня. Мы уже уговорили одну бутылочку под закуски и салат, а сейчас приканчиваем вторую – под жареную курицу. В далеком детстве я воспринимал его как какого-то сказочного великана – огромного, с большим животом и громким басом, с яркими глазами и сильными, но добрыми руками, которые так часто гладили меня по голове, созвездие орденов и медалей на майские и ноябрьские праздники. А теперь передо мной сидит невысокий расплывшийся старик с морщинистым лицом, седым пушком на лысой голове, хриплым, слабым голосом и рядом орденских планок на легком, летнем пиджаке. Дедушка, родной, это я вырос или ты постарел?

Застольная беседа серьезна и вдумчива. Как да что. Как кормили, во что одевали, чем вооружали. Дед – фронтовик, поэтому об Афгане, который мне довелось повидать, он не расспрашивает. Просто смотрит как-то… с пониманием, что ли? И вот от этого понимания я и решаюсь спросить о том, что в нашей семье всегда было под запретом…

Дед сидел. Дважды. До войны и после. Так называемые сталинские репрессии. И теперь я очень хочу узнать: за что? Что мог мой дед – инженер, коммунист – сделать такого, что его посадили?

От его ответа я опрокидываю рюмку на скатерть. Оказывается, дед считает, что его сажали с единственной целью: чтобы не дать ему спиться.

– Ну а что буровику делать? Денег у нас – с избытком, а потратить их куда? Эх, Олежка, мы там так пили, что иной раз субботу вместе с воскресеньем теряли! Бывало, в пятницу начнешь, а глаза открыл – понедельник! А как арестуют – водки нет! Работаешь тем же инженером, на том же нефтепромысле, зарплата – та же, кормежка – да, считай, тоже одинаковая, а водки нет! Только так меня и спасли!

Он смеется и наливает нам еще по одной. Из дальнейшего рассказа я узнаю, что именно во время второй, послевоенной, отсидки дед даже попал на Выставку достижений народного хозяйства, где и получил бронзовую медаль. То, что он лауреат ВДНХ, я знал, а вот что это было во время его заключения…

– Вот, а когда выпустили – вещи все вернули, в чем забирали. А как же! И пальто кожаное, и часы у меня были, золотые, – он, кряхтя, встает, лезет в шкаф и показывает мне свои золотые наручные часы, – а ботинки я у охранника на чемодан сменял. Чтоб было в чем зарплату за три с половиной года увезти…

Он еще что-то рассказывает, но меня больше интересует другое: в чем его обвиняли-то?

– В безродном космополитизме вроде. Или в буржуазном национализме. Не помню.

– Дед, а как допросы, показания? Ты подписывал?

Он вдруг подбирается и выплевывает грязное ругательство:

– Х…й им в ж…пу по самые муде, чтоб не пропердеться и еблом дристать, а не подпись![164] Ну, двинули меня пару раз, а потом следователь и говорит: «Таругина больше не бейте, а то он сразу весь белый стал! Сейчас кинется!» Больше и не били…

Мы выпиваем еще по одной рюмке, а потом дед начинает рассказывать мне, что бы он сделал с писателем Солженицыным («Вот же, млять, фамилия! Говорящая! Ох, Олежка, не зря говорят, что бог шельму метит!»), автором знаменитых книг об «ужасах сталинских репрессий», попадись он ему в руки. От его фантазий мне становится не по себе, и следующую рюмку я выпиваю за великую фортуну борзоописателя «Архипелага ГУЛАГ», которая не свела его с моим дедом на узенькой дорожке…

…Я не знаю, что вытворяли с господами Романовыми и их прихлебателями сотрудники Васильчикова, но раз они стоят на своих ногах и не харкают кровью – ничего такого, чего нельзя было бы пережить и перетерпеть. Так что ж они так «поют»? Рокоссовский, Горбатов, Поликарпов – ни один из них не признавался ни в чем. А уж там методы воздействия были – о-го-го! Так чего ж эти все признают, ничего не отрицают?! О, еще один…

– …Обвинение?

– Саботаж с целью подрыва обороноспособности Российской империи и шпионаж в пользу Уругвая.

– Признаете вашу вину?

– Полностью. Я понимаю, что мне нет прощения, но прошу вас, умоляю: пусть мне сохранят жизнь. Я искуплю, я оправдаю, я… я буду ходатайствовать перед государем…

Да-с, ничего у меня так родственнички. Трусливая сволочь! Может, в самом деле: плюнуть, да и в расход их, к чертовой бабушке? На кой нам такие нужны?.. Рабочие руки? А что они делать-то могут? К тому же сегодня я читал очередное донесение Гейдена, в котором Федор Логгинович помимо прочего сообщает, что в вотчину «дяди Паши» отправлено еще восемьсот пятьдесят три семьи ссыльнопоселенцев. Считай, не менее полутора тысяч пар рабочих рук. И это если баб не считать. Ну, и на кой мне сдались эти Романовы?..

– …Государь, – Васильчиков тихо шепчет мне на ухо, – все. Больше нет…

– Все признались?

– Да.

Я внимательно оглядываю сидящих на лавках зэков. Пустые глаза, ничего не выражающие лица… Быстро же вы сломались, господа члены царствующего дома! А ведь кто-нибудь из вас мог занять престол, случись что с императором! М-да, хорошо, что я вами всерьез занялся…

Встаю с кресла и выхожу на освещенное место. Они увидели меня, а через секунду осознали – кого они увидели! Секундная пауза, а потом с лавок раздается дикий жалобный вой:

– Ваше величество! Пощадите! Помилуйте!

Сановная нечисть валится на колени и пытается ко мне подползти. Картинка, достойная кисти Босха. Особенно меня умиляет Сергей Александрович, истово тычущий своего жену-адъютанта Мартынова носом в пол, приговаривая: «Кланяйся, Анатоль, кланяйся! Николя добрый, он нас помилует! Я же его на коленях качал…» От осознания того, что некогда этот любитель мужчин качал на коленях маленького Николая, мне становится мерзко. Представляю себе, о чем он при этом мечтал, выродок!

Слюнявый Мартынов кланяется так, словно вознамерился пробить в монастырском подвале пол. Рядом с ним усердствуют Николай Константинович и Миш-Миш[165] – сынок Михаила Николаевича. Кое-кто из Романовых не перенес столь вольного обращения со своей персоной со стороны следователей КГБ и сменил монастырскую камеру на другое место жительство. Надо полагать – в районе N-ского круга вотчины Сатаны… Но оставшихся, все одно – до черта!..

Меня начинает утомлять это завывание. Пора и побеседовать:

– Ну-ка, вы, уроды! Заткнулись быстро. Иначе я сейчас уйду, а вот этих милых людей, – жест в сторону костоломов Васильчикова, – попрошу научить вас вести себя в присутствии императора и самодержца!

Вопли мгновенно стихают.

– Значит, так. Головы мне ваши не нужны. Вы сами тоже, но, к сожалению, вы носите мою фамилию. Так что убивать вас не будут, но в ссылку, на вечное поселение – сегодня же. Сидеть будете поодиночке, в монастырях, без связи с внешним миром. Охрана с вами общаться не станет. Кто решит постричься в монахи – подумаем. Газеты и журналы получать будете. Письмо можете отправить, одно. Мне. Если придумаете, чем вы можете быть полезны. Понравится – посмотрю, что с вами дальше делать. Все ясно? Не слышу ответа.

Романовы вразнобой сообщают, что им ясно.

– За сим – прощайте, милые родственнички. Надеюсь, что больше вас не увижу.

Вокруг меня смыкается лейб-конвой, и мы гордо уходим. Уже на лестнице меня догоняет Васильчиков:

– Государь, их и в самом деле по монастырям?

– Серж, ты с ума сошел? Помнится, мы с тобой уже оговаривали этот вопрос…

– Вас понял, государь. – И уже кому-то из своих: – Николай Воинович, распорядитесь: действия по плану «Народ». Акция прикрытия – директива «Неман»…

Интерлюдия

– Дядька Сысой! Ну, дядька Сысой! Ну, расскажи: чего еще-то в суде было-то?..

Пожилой мастер в железнодорожной тужурке, не обращая внимания на стенанья молодых слесарей, положил на место разводной ключ, обстоятельно вытер руки обтирочным концом. Затем даже не прошел, нет – прошествовал к курилке, так же, не суетясь, уселся на скамейке, поерзал, устраиваясь поудобнее. Молодые рабочие бросились к нему, но мастер все так же неторопливо вытащил кисет и принялся набивать махорочкой маленькую обкуренную трубку. Закончив священнодействовать, он начал не спеша рыться в карманах в поисках спичек.

Этого издевательства молодые рабочие депо уже перенести не могли. К трубке мастера протянулись сразу три горящие спички, две коробки со спичками и один тлеющий трут.

– Ну, дядька Сысой, ну не томи – рассказывай…

– Дак вот, робята, я и говорю: привезли нас, значит, в суд. А там народу – страсть! Но нас ведут, точно бар каких, до самых мест проводили. Любезно так, усадили, спросили, не надо ли, мол, чего. И еще других приводят, аккуратно эдак вот рассаживают. А мастеровщины – со всей Москвы собралось! И с Трехгорной, и от Эйнема, и от Абрикосова… Ну мы, ясно дело, меж собой переговариваемся, как да что друг дружке рассказываем. Тут вдруг глянь: что за притча такая?! Входят какие-то, по повадке судить – мастеровые, а по одежке – купцы, не иначе! Мы сперва оробели, а потом стали расспрашивать: что такое? Мастеровые с-под Нижнего, из Стальграду…

Мастер вкусно затягивается, выпускает клуб дыма. Молодые сидят как на иголках, ожидая продолжения.

– Так вот, стальградские нам порассказали такое!.. Хошь – верь, хошь – нет, а только заработки у них супротив нашенских – втрое! Мало что не вчетверо!

Новый клуб дыма, новая пауза…

– Дык вот, заработки – это еще что! Ляксандра Михалыч Рукавишников им и школы устроил для рабочих, и для деток ихних. И больницы у них при заводе, и не казармы у них, а вовсе – коти… коты… котежды, о!

Мастер гордо обводит взглядом молодых.

– Дядь Сысой, а че это – котежды?

– Дура, это так называют – котежды, а поглядеть – дома! Свои собственные. На четыре семьи! И каженной семье – вход отдельный. И которы женились – тем разом такую квартиру и выделяют.

– Ну да? – Один из молодых недоверчиво чешет в затылке, сбив на сторону картуз.

– Да вот так, мил друг. И Рукавишников, хозяин ихний, кажное лето детишков ихних собирает и отправляет к морю. Лагерь он им устроил… этот… пионерский, о!

– И скока ж это наприклад встает? – теперь уже интересуются сразу несколько молодых. Хором.

– А нискока! Ляксандра Михалыч из своего карману за все кладет!

– Живут же люди, – завистливое многоголосье.

– И то! Они каженное воскресенье за него земные поклоны бьют. А коли в цехах где встретют – он мимо пройдеть, а они его в спину-то – крестить. Чтобы, упаси господь, не приключилося с ним чего…

Трубочка догорела. Мастер начал аккуратно выстукивать ее о каблук.

– А в суде-то че было? Ну с этими, преступниками. Которы супротив государя?..

– Дак вот, вывели их всех и почали спрошать: что, мол, да как? А те честно говорят: шпионили, значит, пакостили всемерно. Как сказал один, что господина Рукавишникова убить хотел, – стальградских едва-едва казаки сдержали. Все ж двое добрались, в морду его дрызнули. А потом и вовсе страшное: государь-то, батюшка, хочет, чтоб по всей Рассее было как в Стальграде. А дядьям его это ясно – супротив горла! Они и его убить замышляли. Тут такой шум поднялся – спаси Христос! Все с мест повскакали, все лезут. Один с Трехгорки сапог с себя стятнул – да в них и пустил. Попал…

Потом все закончилось. Добер, государь, добер. За такое вешать прилюдно, на площади нужно. А он их только в ссылку определил. Не могу, мол, кровь проливать.

Мастер встал, отряхнулся:

– И вот че я вам скажу, робяты: изведут нашего государя! Через доброту свою он и пропадет. Ежели народ за нашего государя не встанет – как есть изведут…

Газета «Московские ведомости»

от 20 июня 1889 года

«…Следуя по Костромской губернии, обоз с осужденными проезжал деревню Логиново Галицкого уезда. Внезапно крестьянин Демьян Ермилов узнал одного из осужденных – гражданина Романова С. А. С криком «Убивцы! На государя умышляли!» Демьян Ермилов вместе со своим соседом, крестьянином Яковом Кузнецовым, схватили топоры и бросились к осужденным. Конвой в составе двух казаков и шести солдат, возглавляемых поручиком фон Смиттеном, не пропустил возбужденных крестьян к осужденным, и тогда Кузнецов метнул топор, попав в голову осужденного Романова С. М., нанеся ему смертельную рану. На крик Ермилова сбежались остальные крестьяне деревни Логиново. Узнав в осужденных врагов народа, миряне вооружились топорами, вилами и прочими сельскохозяйственными орудиями и напали на конвой. Конвой пытался не пропустить решительно настроенных крестьян к осужденным, стрелял в воздух, но все было тщетно! Солдаты и казаки были избиты возбужденными патриотами, а поручика фон Смиттена связали, при этом оторвав с мундира погон, отобрав и сломав шашку и испортив револьвер. Через несколько минут жизнь изменников родины оборвалась под тяжестью народного гнева.

Государь повелел произвести тщательное расследование происшествия. Демьян Ермилов и Яков Кузнецов как зачинщики сданы в солдаты, остальные же участники самосуда сосланы на вечное поселение в Великое княжество Финляндское, где во избежание сговора расселены по хуторам…»

Интерлюдия

– …Так вот, молодой человек. Вам, как одному из лучших студентов, предоставляется стажировка по будущей специальности. Все попробуете, так сказать, пощупаете своими руками. Вот здесь распишитесь. И вот здесь тоже. Ну-с, разрешите поздравить нового секретаря Харьковского губернского суда. А на то, что «временно исполняющий обязанности», внимания не обращайте. Кем бы вы ни стали по окончании курса: адвокатом ли, прокурором ли – нынешняя практика вам весьма пригодится. Помянете еще мои слова. Весьма. Проездные извольте получить в кассе университета…

Утренний чай с куском ситного, быстро побрился – и бегом в суд. На извозчика тратиться жалко, хотя и маменька, и братец не забывают «бедного студиозуса». Вчера шестьдесят рублей получил. Хватит и за квартиру уплатить, и на питание достаточно, и можно еще с Оленькой Верховской в театр… А на извозчика, право слово – жалко. Ничего худого нет в том, чтобы своими ногами полторы версты. А что у нас со временем? Поспеваю…

В присутствии вечная толкотня. Кто с жалобой, кто с просьбой, кто с заявлением. Кому справочку дать, кому выписка из дела нужна. Лиза Батурина, машинистка в канцелярии, уже вовсю по клавишам стальградской «печатки» стучит. А вот и оно, мое место. Мое…

Около конторского стола уже ждет господин. Хоть и в штатском, а выправка военная. Это уже и гадать не надо, откуда. Что же вам угодно, господин из Комитета?

– Здравствуйте. Слушаю вас…

Штатский удостоверение вынул, раскрыл, показал. Для верности еще и сам представился:

– Ротмистр Черемисов. По представлению губернского Комитета государственной безопасности прошу вас, господин секретарь, перевести дела за номерами триста шестьдесят восемь и триста девяносто три в разряд преступлений против народа и государства и пометить, что рассмотрение их будет вестись в особом, предусмотренном для такого случая порядке.

– Позвольте, ваше благородие, как же это? – Пальцы быстро перебирают папки с делами. – Я отлично помню: это же дела казнокрада Елатомцева и купца второй гильдии Смирнова, уличенного в поставках некачественной муки. Где же тут измена родине? Обычная уголовщина. К чему же тут особый порядок?..

Ротмистр слегка улыбается:

– Мне вас так и описали, господин секретарь. Горячий, увлекающийся, но дельный, знающий и учиться хочет… Вы пометочку-то поставьте, а вот далее… Вы, кстати, когда обедать ходите?

– В полдень, – непонятно, зачем спрашивает, но отвечать приходится. С господами из Комитета лучше не ссориться. – Тут за углом кухмистерская есть. Недорого и вкусно.

– В полдень, значит. – Черемисов щелкает крышкой часов. – Не позволите ли присоединиться?

– Сделайте одолжение, ваше благородие…

– В таком случае до встречи, господин секретарь…

…В кухмистерской гомон и сутолока. В воздухе разлито целое море запахов. Так, если взять пять, нет – шесть… семь… восемь кусков черного хлеба, то можно обойтись и без котлет. Тарелка щей с говядиной и восемь кусков черного хлеба. И еще три стакана чаю. Вот если есть так каждую неделю, тогда можно будет не только сходить с Олечкой в театр, но и подарить ту серебряную брошку, которая ей так понравилась. И еще останется на три книги: Оуэна, Писарева и «Жизнь Вольтера». А кому нужны эти котлеты? Прекрасно и без них обойтись можно…

– …Господин секретарь! Сюда!

Ротмистр Черемисов машет из-за стола у окна:

– Присаживайтесь, располагайтесь. – Он снова щелкает часами. – А вы точны. Это приятно. Уж не обессудьте: я чуть раньше пришел, вот и взял смелость на вас тоже заказать.

Канальство! Он же даже не котлеты взял! Мясо! Да еще самый дорогой гарнир – жаренный с грибами и луком картофель. Если завтра и удастся сэкономить, то дальше все равно придется выбирать: или брошь, или книги…

…Черемисов отпил из кружки с квасом:

– Знаете, господин секретарь, мне вдруг стало как-то очень грустно. Последний раз я так ел, когда вышел в полк. Еще подпоручиком. Боже, как же давно это было! Спасибо вам большое, что вытащили меня сюда!

Он улыбается, но не мне, а чему-то своему. Наверное, вспоминает свои юные годы. Он уже почти старик: ему, верно, около тридцати…

– …Вы не слушаете меня, господин секретарь?

А? Чего? Оказывается, пока я разглядывал его, он что-то там говорил, а я и прослушал! Неудобно-то как!

– Я говорю, что вы, скорее всего, рассчитывали на нечто большее, чем ежедневная монотонная рутина в канцелярии губернского суда?

– Нет, почему же – рутина? Среди дел иногда попадаются очень любопытные…

А ведь прав этот «гэбэшник», прав. Если не считать той забавной истории, когда пьянчужка укусил настоятеля городского собора за лодыжку, ничего любопытного в делах и нет. Обычные тяжбы, скучные разбирательства. И на судебных заседаниях ни разу не был. Только в канцелярии…

– А вы, господин секретарь, не хотели бы заняться чем-то более интересным? Ну, к примеру, послужить у нас делопроизводителем следственной части?

– А какая разница? Что в губернском суде бумажки подшивать, что у вас?

– Ну, не скажите, сударь мой, не скажите… А вести протоколы допросов? И следователь, если он, конечно, не дурак, всегда прислушается к доброму совету. А вы ведь наверняка захотите давать советы…

Интересно. «Если он, конечно, не дурак…» А дураков в их ведомстве не держат, всем известно… Соглашаться?

– Соглашайтесь, молодой человек, не раздумывайте. Где еще вы найдете такую, с позволения сказать, школу, как у нас?

А, была не была! Если воевать, так по-военному! В конце концов, что это за практика такая: сидеть в канцелярии и перебирать папочки с делами?!

– Я согласен, ротмистр…

– …Ваше благородие, господин следователь, да какой же я враг народа? Ну, бес попутал – купил муку из проросшего зерна. Так на копеечку же польстился! Семья-то, семья – это ж шесть ртов! Как всех прокормить?

– Не враг народа, говорите… Ну-ну. А то, что хлебом из вашей, так сказать, муки восемь человек отравилось, причем из них двое – маленькие детишки – до смерти? Это как?

– Так ведь, ваше благородие, ну кто ж знал, что детишкам-то? Мне б этот грех отмолить, а? Я бы и за вас свечку поставил…

– Ну, со свечками мы после разберемся, а пока скажите-ка мне вот что… Сами бы вы не додумались такую пакость делать. Так кто-то подсказал?

– Помилуйте, ваше высокоблагородие, да кто ж подсказывать-то станет? Ну, вот как есть, бес попутал…

– Господин делопроизводитель, запишите: подследственный упорствует и от дачи показаний отказывается. Значит, так: перерыв, а подследственного увести. Пусть поразмышляет…

Следователь Рославлев отодвигает папку с бумагами:

– А что, молодой человек, не испить ли нам с вами чайку, пока господин Смирнов размышляет и пока ему… хм… помогают собраться с мыслями? Подсаживайтесь-ка к моему столу…

Чай горячий и ароматный – не чета тому, что в кухмистерской.

– Сухарики берите… По вашему лицу вижу, что хотите что-то спросить, так?

– Да. Василий Федорович, но какой же он враг народа? Вор – да, но враг?..

Рославлев молчит, сосредоточенно мешая в стакане ложкой.

– Ну, в самом деле, ну, украл. Ну, люди пострадали. Но разве за это можно…

– Что «можно»? Можно ли за это в Сибирь? Да сколько угодно. Но вот скажите-ка мне, молодой человек: вот закатаем мы его в Сибирь. А кто в его лавке останется? Жена? Правильно, она и останется, благо половина имущества на нее записана. И что, думаете, она не станет худую муку продавать? Да еще как станет, даже больше чем этот сиделец. Ей же мужу посылки надо в Сибирь слать. А, скажете, не знала она, что он муку из проросшего зерна в дело пустил. Может быть, только верится слабо. Супруга его из самого что ни на есть купеческого звания и всю эту торговую премудрость не хуже мужа разбирает. Так что, вернее всего, знала. А раз так, то и ответ ей вместе с мужем держать…

– …Господин следователь! Подследственный Смирнов на допрос просится.

– Ну, раз просится – допросим. Вели, голубчик, чтоб привели. Давайте-ка, молодой человек, посмотрим да послушаем: не поумнел ли наш отравитель?..

– …Ай-яй-яй, гражданин Смирнов. Да как же это вы так? Должно быть, упали?

– Ваше превосходительство, да какой там «упал»?! Это же ваши… так отделали…

– Да что это вы такое говорите?! Да неужели же вы хотите сказать, что служащие Комитета государственной безопасности вас ударили? Не может быть!

– Да как же не может быть, ваше превосходительство. Как есть отделали – мое почтение. Особенно этот вот старался!

– Нет, в этом надо разобраться. Подследственного увести, а вас, ефрейтор Кузьмин, я попрошу остаться… Ну, что, Петр Прович, упирается?

– Упирается, вашскабродь. Ну, да ништо: и не таких упертых ломали.

– Так давай, голубчик, давай. Только уж постарайтесь, чтоб больше не жаловался. И на сегодня нам его больше не присылать. Как там у вас Елатомцев поживает?

– Да как сказать, вашскабродь? Вроде доходит…

– Как думаешь, Петр Прович: к завтрашнему дню дойдет?

– К завтрему, Василий Федорович, непременно дойдет!

– Вот и хорошо, вот и славно. Чайку с нами не выпьешь, Петр Прович?

– Отчего же не почаевничать. Я вот туточки примощусь…

– Вот, молодой человек, не желаете ли Петру Провичу ваш вопросец адресовать?

– Да я вот только хотел сказать, господин ефрейтор, что Смирнов, разумеется, вор, но разве так можно? Нужно?

Ой! Что-то я, должно, не то спросил. Ой, какое у него лицо стало… аж пятнами пошло…

– Вы, Петр Прович, успокойтесь. Чайку вот, сухарик… Молодой человек просто не знает…

– Э-эх, барчук, да моя б воля была б, я б таких без суда, без следствия на березу! Со всем выводком!

– Видите, молодой человек, как повернулось. Я каюсь, не ожидал, что Петр Прович столь близко к сердцу ваш вопрос воспримет… Дело в том, что четыре года назад у него вот от такой муки вся семья сестры потравилась…

– Да кабы сестра, барчук, а ведь она мне заместо матери была… Враг он, народу враг, России враг! Правильно государь велел, таких в Сибирь гнать, всего лишать. Пусть там грехи свои замаливает!

– Вот видите, молодой человек. Глас народа – глас божий! Петр Прович у нас как раз тот самый народ и есть…

– …Итак, господин Елатомцев, если я вас правильно понял, приказ украсть деньги, отпущенные на ремонт моста, вы получили от резидента британской разведки?

– Так.

– И приказ вы выполнили, так?

– Так.

– Ну что ж, тогда вот тут подпишите, и все – мы вас больше не задерживаем. Ступайте-ка, голубчик, в камеру, сил для суда набирайтесь. А кстати, резидент британской разведки – статский советник Смагин? Из Министерства путей сообщения?

– Да…

– Ну, вот и славно. Молодой человек, дайте ему еще последний листик подписать. Вот и хорошо, голубчик, вот и умница. Ну, ступайте, Елатомцев, ступайте… А славно мы с вами сегодня, Володя… Вы позволите мне вас так называть?

– Пожалуйста, Василий Федорович. Мне будет очень приятно…

– Славно мы сегодня, Володя, потрудились, правда? Давно у нас на этого Смагина сигналы поступали, что с казенными деньгами слишком вольно обращается, да вот все никак не подступиться было. И тут – такой подарок. Славно…

– …А-а, господин Смирнов! Душевно, знаете ли, рад, что снова к нам попросились. Душевно рад. Проходите, присаживайтесь. Жалоб больше нет? А то вид у вас какой-то нездоровый…

– Ва… ваше превосходительство! Пощадите!

– Да что это вы, сударь мой?! Немедленно встаньте с колен! Иначе…

– Батюшка! Отец родной! Пощади!

– Эх, Смирнов, Смирнов… Ну вот скажи ты мне на милость: много ли заработал-то на этой муке?

– Так ведь… батюшка… три рубли на рупь… Все отдам, все до копеечки, только не погуби! Заставь за себя богу молиться, сердечный…

– Да-а… Три рубля на вложенный рубль. А знаете, Володя, вот странность: читал я когда-то одного из запрещенных ныне авторов – немецкого еврея Маркса. Так вот, господин Маркс изволил писать, что при трехстах процентах прибыли не найдется такого преступления, на которое не пошел бы капитал. Как полагаете, молодой человек, это наш случай?

– Совершенно точно, Василий Федорович, наш! Словно про него этот Маркс написал…

– Батюшка! Заступник! Отец родной! Не знаю я никакого Марксу!..

– Так-таки и не знаешь?.. Ефрейтор!

– Нет! Не надо! Солгал я, господин следователь! Знаю Марксу! Оченно хорошо знаю! Вредный жид! Он сам ко мне приходил и велел муку порченую продать! Велел в драгунский полк!.. А я испугался, только по пекарням продал!

– Ты смотри, как повернулось… Володя, запишите: обвиняемый Смирнов добровольно признался в связях с социалистическими организациями. Сообщил о приеме курьеров и делегатов из-за рубежа…

– …Василий Федорович, разрешите вопрос?

– Конечно, Володя, спрашивайте.

– А как с Марксом-то быть? Я, каюсь, сам его читал когда-то… Правда, не понял ничего. Мне брат давал. Но вы не подумайте: он потом от этого отошел…

– Да я, Володенька, и не думаю. Я знаю, что он сейчас у господина Рукавишникова правой рукой… Мы, уж извините, прежде чем вас приглашать, семь раз вас проверяли-перепроверяли. Но вы хотели что-то спросить?

– Как же с Марксом-то быть, Василий Федорович? Ведь Смирнов не то что не читал его, а и узнал-то про него только сейчас…

– Ну так что же? Маркс – враг, и Смирнов – враг. Пусть ему легче станет, бедолаге, что не один он враг народа… Да, собственно, мысль про капитал и триста процентов прибыли отнюдь не Марксу принадлежит. Он ее у Теодора Даннинга[166] украл! Был в Англии такой профсоюзный деятель и публицист… – И Василий Федорович процитировал по памяти: – «Капитал избегает шума и брани и отличается боязливой натурой. Это правда, но это еще не вся правда. Капитал боится отсутствия прибыли или слишком маленькой прибыли, как природа боится пустоты. Но раз имеется в наличии достаточная прибыль, капитал становится смелым. Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживленным, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы. Если шум и брань приносят прибыль, капитал станет способствовать тому и другому. Доказательство: контрабанда и торговля рабами…»

…Вот и лето миновало. Как-то незаметно, быстро. Прошло – и нет! Хотя, если подумать: сколько хорошего было за эти три месяца! И театры, и балы, и Олечка Верховская, и Катенька Белышева… И рыбалка, и охота. Петр Прович замечательные места знает… И, конечно, Рославлев… Но сегодня я увижу его в последний раз. Через два дня начнется курс, так что сегодня вечером – на поезд и в Казань…

– …Что ж, Володя, вот и настала печальная пора прощания. Я, уж извините за прямоту, привязался к вам. Привык.

– Я буду скучать по вас, Василий Федорович. Вы мне стали как родной…

– Приятно слышать, приятно слышать. Ну, и какое впечатление вынесли вы, молодой человек, из вашей практики?

– Знаете, Василий Федорович, я очень рад, что в России есть такая служба, как ваша. И не сочтите за лесть: что здесь служат такие люди, как вы!

– Спасибо на добром слове, Володенька, спасибо. А ведь у меня к вам есть дело. Будет у нас с вами, Володя, сейчас очень важный разговор. И для вас, и, не скрою, для меня тоже. Володя скажите, как вы относитесь к тому, чтобы работать у нас?

– Да я же… Я, господин коллежский асессор… Я сам хотел… думал, вот курс окончу – и буду к вам проситься. Возьмете?

– Очень рад, Володенька, очень рад. Рад, что не ошибся в вас, не ошибся…

– Вот только боюсь, справлюсь ли?

– Справитесь, Володя, справитесь. Можете быть уверены. Вот-с, возьмите. Это в вашу Казанскую alma mater: характеристика, результаты стажировки, отзыв начальства. Можете прочесть: конверт, как видите, не запечатан. Да-с, а вот тут распишитесь. А вот эту бумаженцию сразу же по прибытии в университет отнесете в губернское управление КГБ. Там уже в курсе… Ну-с, коллега, за сим желаю вам доброй дороги и успехов в учебе!

– До свидания, Василий Федорович. Можно мне вам писать?

– Конечно, Володя, конечно. Буду очень рад. Вы ведь, так сказать, теперь мой крестник. Удачи вам, Володя!

Интересно, что там, в конверте, написано? Эх, любопытство сгубило кошку – посмотрю! Отзыв… «…Проявил себя… внимательный и усердный работник… благодарность за выполненную во внеурочное время работу… быстрый ум…» Быстрый ум – надо же?! А приятно все-таки, что тебя оценили! Та-ак, что тут еще? «Оценка за практику – превосходно»! Замечательно! Есть чем похвастаться перед братцем. А через три годика и вообще ему нос задирать станет неуместно: в КГБ работа не проще, чем у него…

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

…После обязательной утренней гимнастики – русской гимнастики, разумеется, – я усаживаюсь завтракать. Татьяна в утреннем туалете чмокает меня в щеку и устраивается рядом. Вместе с нами завтракают неразлучные Шелихов с Махаевым, Гревс, несколько лейб-конвойцев, двое караульных самураев и две фрейлины Моретты. Подозреваю, что она приглашает их за общий стол в пику мне. Показать, что и у нее имеется свой собственный «ближний круг». Хотя, возможно, я и ошибаюсь…

Юкио Хираока и Таканобу Хасуда – в крещении Федор и Матвей – единственные, кто озаботился молитвой перед началом завтрака. Теперь они чинно сидят за столом, аккуратно отщипывая маленькими кусочками ветчину, хлеб, яичницу. Они полностью отказались от японской кухни и только чай пьют не из чашек или стаканов, а из японских… не знаю, как они правильно называются, но похожи на пиалы.

Неистребимая привычка – читать за столом. Я вскрываю столовым ножом пару официальных писем, а после них принимаюсь за газеты. Ха, поглядите-ка! «Дядя Паша» собственной персоной. За спиной какие-то люди, паровой экскаватор, штабеля бревен… «Его высочество великий князь Павел Александрович на читинском участке трассы Великого сибирского пути». Неплохо, неплохо… Что-то давно я от «дяди Паши» весточек не получал. Читинский участок… А это сколько в процентах от всего объема строительства?..

– …Милый, – голосок Татьяны звучит раздраженно и обиженно, – милый, ты, что, меня не слышишь?

О-па! Оказывается, моя ненаглядная уже минуты три мне что-то рассказывает, а я и не замечаю! Мамочка моя, императрица вдовствующая! Святители-заступники, не выдавайте! Сейчас такое начнется!..

– Ну что ты, счастье мое, я внимательно тебя слушаю.

– Да? – в голосе сквозит недоверие. – И как же, ты считаешь, следует поступить?

Все. Хана! Если бы я имел хоть малейшее представление о том, с чем «следует поступить»? Или с кем?

В отчаянии я оглядываюсь. О! Гревс изображает у себя над головой корону, Егор яростно разглаживает усы, а Филя Махаев пытается встать «во фрунт», не вылезая из-за стола. Чего-чего? Ага! Значит, Татьяна имеет в виду прибытие к нам с официальным дружественным визитом Вильгельма.

– Солнце мое, что касается визита твоего брата (мои сподвижники облегченно кивают – угадал!), то мне кажется… мне кажется…

Шелихов изображает из салфетки некое подобие пологой лестницы. Гревс чуть плещет ложкой в стакане. Махаев, оскалившись, яростно раздирает руками рябчика. Спасибо, братцы!..

– …Мне кажется, что проводить весь прием в Петергофе не стоит. Все-таки туда ехать часов двенадцать, если не больше. Полагаю, что куда разумнее будет мне принять Вилли в Москве, а ты, если, конечно, хочешь, можешь вместе с Донной, племянниками и Мишкиным выехать в Петергоф завтра же. Через пару-тройку дней мы к вам присоединимся…

Жена смотрит на меня, изумленно раскрыв глаза:

– Любимый, ты… ты – удивительный человек! Я была готова поклясться, что ты не слушаешь свою глупенькую Моретту, что ты совсем закопался в свои противные газеты и забыл обо мне… Нет, я, конечно, читала про Юлия Цезаря, который мог делать несколько дел одновременно, но ты!..

Ее глаза светятся таким счастьем, что я решаю расплатиться хотя бы за часть незаслуженных комплиментов:

– Счастье мое, что бы я ни делал, я еще и люблю тебя. И всегда об этом помню…

Она расцветает улыбкой. Как приятно, что такой малостью можно доставить радость хорошему человеку!..

…После завтрака я отправляюсь в кабинет. Нынче у меня множество дел. Во-первых, сегодня у меня с докладом премьер-министр, светлейший князь Долгоруков. Во-вторых, явятся Васильчиков и Манасеин и начнут поливать друг дружку грязью, грозиться подать в отставку и вообще – требовать невозможного! В-третьих, сегодня нужно, наконец, дать ответ Бунге на его предложения о профессиональных союзах и соответствующих изменениях в трудовом законодательстве. А ведь есть еще в-четвертых, в-пятых, в-шестых… И в довершение ко всему завтра прибывает Вилли. Бли-и-ин, ну почему я не умею растягивать время?! Сделал бы себе сегодня в сутках часов эдак шестьдесят – все бы и успел…

…Грохот артиллерийского салюта, почетный караул вытягивается еще больше, оркестр врубает встречный марш на всю катушку, и окутанный белыми клубами пара локомотив, наконец, соизволяет остановиться. Из вагона, грозно встопорщив свои знаменитые усы, появляется хозяин Земли германской, могучий кайзер, великий вождь, солнце нации – короче говоря, наш Вилли. Братец названый.

– Здравствуй, брат! Я рад снова встречать тебя на Русской земле!

– Здравствуй, брат! Я счастлив снова быть на Русской земле!

Мы обнимаемся. Затем я целую руку Донны (разумеется – императрицы Августы, но я же свой и могу именовать родственницу по-домашнему!), а следом подхватываю на руки радостно взвизгнувших племянников: Вилли и Фрица.

– Приветствую ваши высочества на земле дружественной России. Ну, что новенького в Берлине?

Восьмилетний Вилли начинает было обстоятельно повествовать мне о тяготах учебы и обязанностях наследника, но неугомонный живчик Фриц нетерпеливо перебивает брата:

– Папа говорит, что тебе, дядя Ник, нужно побольше трудиться по ночам…

– Это еще зачем? – Вот тебе и здрасте! – Дружок, ты уверен, что папа всерьез считает, будто я мало устаю за день?

– Нет, просто он говорит, что, если ты не будешь больше трудиться по ночам, у нас еще долго не будет кузенов…

Моретта, горячо обнимающая брата, отшатывается от него, мгновенно покраснев как маков цвет. Вильгельм смущенно переводит взгляд с нее на меня. А добродетельная Донна заносит карающую длань над филейной частью нарушителя приличий…

С трудом удержавшись, чтобы не расхохотаться во все горло, я заступаюсь за племянника:

– Ну что вы, сестра, – Фриц, сообразивший, что ляпнул что-то не то, моментально прячется за моей спиной. – Фридрих совершенно прав: нам уже стоит подумать о наследнике, и мне, разумеется, нужно постараться. И потрудиться…

Татьяна смущенно улыбается, Донна, слегка покраснев, тоже. «Однорукий рыцарь», сообразив, что я не обиделся, хлопает меня по плечу:

– Уж потрудись, братец, потрудись! – громогласно провозглашает он на весь вокзал. – Ради таких, как они, – он указывает на своих сыновей. – Стоит постараться! Уж поверь мне!

– Рад стараться! – рапортую я.

Моретта краснеет еще сильнее. Обе свиты фыркают, уже не в силах сдерживаться, лишь лейб-конвойцы стоят с отсутствующим видом. Не то чтобы они были лишены чувства юмора, просто немецкого из них почти никто не знает. И правильно! «В многия мудрости – многия печали…»

…Так как на этот раз автомобилей уже пять, то в них размещаются не только обе царствующие четы, но часть свитских. Фриц усаживается рядом с водителем в автомобиле кайзера, чем приводит Вильгельма-младшего в глубокое уныние. Которое я пресекаю самым простым способом: приглашаю мальчишку сесть возле НАШЕГО водителя. Сердца германских принцев я, кажется, покорил. А всего-то и надо – плюнуть на протокол. И правильно: ни один протокол не стоит того, чтобы из-за него пролилась одна-единственная слеза хотя бы одного ребенка!

В Кремле нас встречает еще один парад. В парадном строю проходят гвардейцы, скачут кавалергарды и атаманцы. Правда, один занятный штрих: замыкают колонну фыркающие двигателем «Медведи» с задранными «по-походному» стволами. Забавно, а если… вернее, когда Димыч танки сделает – в почетном карауле танки будут ходить? Право же, Гревс перегибает палку со своей любовью к технике…

…Я рассчитывал провести переговоры завтра, когда Татьяна и Донна с детьми уедут в Петергоф. Но Вилли вносит свои коррективы в мои планы. Сразу же после парада он поворачивается ко мне:

– Любезный брат мой, мне совершенно необходимо переговорить с вами наедине. По вопросу, решение которого не терпит отлагательства, – многозначительно произносит он.

Такое нарушение протокола свидетельствует, что Вилли очень, ОЧЕНЬ жаждет со мной побеседовать! Я заинтригован! Ну-с, молодой человек, и что вы нам хотите сказать?..

…Возле кабинета изваяниями застыли Петр и Алексей – Дзюнда Хасуда и Дзэмэй Аюгава. Лейб-конвой остался за дверями, в кабинет вместе с нами прошествовали только братья Шелиховы: Егор и Степан. Степан, старший брат Егора, теперь прочно занял должность адъютанта при кайзере. За прошедшие три года он уже более-менее освоил немецкий язык, носит чин уланского лейтенанта, вот только напрочь отказывается переодеваться в прусский мундир из своего, атаманского. Впрочем, как высказался Вильгельм еще на нашей с Татьяной свадьбе: «Мундир не может заменить чистоты души и преданности сердца!» «Однорукий рыцарь» всегда тяготел к красивым фразам…

Мы с Вилли усаживаемся у стола, наши адъютанты стоят поодаль. Пожалуй, их стоит отпустить.

– Егорка, можешь пока быть свободен. Братец, – я поворачиваюсь к Вильгельму, – может, и Степана отпустим?

– Идите, Штефан. – Вильгельм величественно взмахивает рукой. – Вам есть о чем поговорить с братом.

Оставшись одни, мы секунд пять смотрим друг на друга молча. Затем я, как гостеприимный хозяин, предлагаю Вилли коньяк, сигары, закусить чем бог послал.

Он нетерпеливо отмахивается:

– Ники, у меня к вам серьезный разговор. Скажите мне сейчас как брат брату, – он вперивается в меня своими чуть выпуклыми глазами, – что вы станете делать, если завтра я объявлю войну Франции?

Вот так. Кончилась отсрочка, полученная год назад с помощью уникально бессодержательного письма. Ну что, Ваше Величество: пора открывать карты?

– Вилли, я скажу тебе совершенно честно и прямо. Если ты нападешь на лягушатников завтра, то послезавтра, – он напрягается, – я объявлю войну Турции. А послепослезавтра мои полки будут стоять в Константинополе.

Вильгельм смотрит на меня изумленно. Он пытается понять: где тут подвох? Сейчас поймешь.

– Но еще я хочу добавить, брат: если Австро-Венгрия попробует вмешаться – хоть как-нибудь, хоть два патрона туркам подарит или хоть два сантиметра земли себе попробует прихватить, – раздавлю, как жабу! Даже на турок плюну, но в Вену на белых «Жигулях» въеду!

Он собирается что-то сказать, но сейчас я должен изложить ему все. Чтобы он не питал каких-то надежд:

– Подожди, Вилли. Я не собираюсь помогать французам. Твои дела с ними – это твои дела. Если ты предупредишь меня о своих действиях заранее, то за день до твоего вторжения я денонсирую договор с французами. А начнешь войну – помогу, если потребуется. Но и ты учти: турки и славяне – это мое дело! Полученной от меня информацией можешь распорядиться по своему усмотрению. Хочешь – предупреждай шенбруннского засранца, хочешь – оставь его мне на растерзание. После этого можешь Австрию к своей империи присоединять – мне они без надобности. Но в любом случае помни, брат: славян я соберу под свою руку. Всех. И храни господи того, кто рискнет мне помешать!

Вильгельм переваривает услышанное. Наливает себе рюмку коньяку, закуривает сигару. Затем осторожно интересуется:

– Ники, я хотел бы напомнить тебе, что у меня есть некоторое количество поляков…

– Это – НЕ славяне! – рублю я. – Со своими поляками можешь делать все, что тебе угодно, а мои поляки – коренные жители Сибири! Но чехи – славяне, и словаки тоже.

– А например, хорваты?

– Это тоже не славяне. Забирай их себе, если они тебе нравятся. Вместе со словенцами. Но Дубровник – славянский город. И будет в конце концов портом в Сербском генерал-губернаторстве. Царногоры, болгары, сербы – мое! Так было и так будет!

Вильгельм смотрит на меня… нет, не испуганно, а скорее, потрясенно. Он предполагал, видимо, что ему придется долго и нудно меня уговаривать. Что-то просить, что-то предлагать, долго торговаться… А никакой торговли не получается! Все уже решено, и осталось только оговорить мелкие детали вроде демаркационной линии на Балканах, размеров моей помощи и оплаты за нее. Это еще что, любезный братец! Хочешь, я тебя доконаю?

– Я очень рад, Вилли, что ты приехал ко мне с этим вопросом именно сейчас. Потому что иначе мне пришлось бы ехать в Берлин уже на следующей неделе. Дело в том, – я «доверительно» понижаю голос, – что буквально вчера я утвердил планы войны с Турцией. Все уже разработано, рассчитано и выверено. Весной следующего года на Кавказе, в Бессарабии и в Крыму начнется сосредоточение войск. Флот будет готов выйти в море, как только отшумят весенние шторма. Согласись, – я приобнимаю его за плечо, – лучшего момента нам с тобой не дождаться! Мы друзья, уважаем интересы друг друга и, значит, не станем друг другу мешать. Англия пребывает в шоковом состоянии после общения со мной в прошлом году и не полезет. Значит – вперед!

Вильгельм молчит. На его лице написана такая адская работа мысли – аж усы шевелятся! Все, сейчас будут сбой системы и перезагрузка!..

– Ники, но… Я понимаю твое отношение к туркам… двести лет войн… – начинает он неуверенно. – Возможно, мы можем оговорить с тобой и интересы Рейха… Надеюсь, ты согласишься с тем, что вся территория Османской империи… Собственно, а нужна ли она тебе?.. Я имею в виду – целиком… Пойми меня правильно: я полностью поддерживаю и разделяю твои устремления… где-то даже. Но и у нас есть интересы в Турции… Я имею в виду – свои… наши… интересы Рейха.

Что, Вилли, обалдел? То ли еще будет?..

– Разумеется, брат. Я совсем не против рассмотреть и твои интересы. Но вот только одно: у меня есть кое-какие интересы во Франции. Надеюсь, что обсуждение взаимных интересов будет двусторонним?

На кайзера жалко смотреть. Он пытается сообразить, какого лешего русским понадобилось во Франции и сможет ли он это дать? Но по прошествии пяти минут он, наконец, сдается. Понятно: думалка перегрелась…

…Мы чуть не опаздываем на парадный обед. То есть мы опоздать не можем – просто его начало сдвигают по времени. Восемь раз. В последний раз Егор приватно сообщил мне, что «матушка-государыня закипать начинают. И шипят уже…». Но зато достигнуты договоренности по основным позициям. Вилли получит пару портов в Ираке и концессии на нефтедобычу. Ой, да господи, что у нас – своей нефти мало? Зато по Франции мы договорились о следующем: Мартиника – наша. Станочный парк Ле-Крезо и, если немцы до них доберутся, Гавра и Тулона мы получим по «остаточной стоимости». То есть по цене металлолома. Хотя я сомневаюсь, что Вилли доберется до Тулона. Да и до Гавра тоже. Затем: среди пленных и на оккупированных территориях можно будет вербовать квалифицированных рабочих в Россию. За это Вилли попросил сто пулеметов. Я предложил по пулемету за каждую тысячу навербованных. Сошлись на сорока пулеметах сейчас и тридцати потом.

Кстати, братец просто-таки с ножом к горлу пристал: продай да продай ему патент на «Единорог»! Да блин горелый! Во-первых, патент не мой, а Рукавишникова, а во-вторых, я не уверен, что этот патент стоит продавать. Хотя… Лицензию все-таки стоит продать. Наверное. Денюжки нам пригодятся. К тому же, если я не ошибаюсь, у французов уже первые экземпляры «Гочкиса» появляются… Ладно. С этим потом. А сейчас я, пожалуй, и пообедать не откажусь…

Нас встречают сияющий электричеством зал, гром оркестра, великолепно сервированный стол и… и сердитые лица Моретты и Донны. Детишкам-то все равно: Вилли-младший и Фриц быстро нашли общий язык с Мишкиным, который их совсем немного старше.

Мишкин тоже здесь. После всех печальных событий годовой давности он отправлен в Александровский кадетский корпус. Там к нему в качестве местных «дядек» подключились кадеты-кавалеры, те самые, что уцелели во время Октябрьского восстания. Попав в надежные руки старших кадетов, постреляв из револьвера, винтовки и пулемета, Мишкин окончательно плюнул на свои прошлые военно-морские увлечения, и теперь его кумирами являются два Александра – Македонский и Невский, Суворов, Ренненкампф и старший брат. По данным Васильчикова, в корпусе у Мишкина под подушкой хранятся цветные открытки серии «Государь и православное воинство громят врагов Отечества». И самой любимой его открыткой является моя раскрашенная фотография верхом, в алом чекмене и с шашкой на излет, которую неугомонный Рукавишников-барон успел щелкнуть в момент нашей атаки на бритишей, прищучивших «Железняк».

На летние каникулы Мишкин прибыл в Москву, где тут же попал в заботливые руки Татьяны, Шелихова, Махаева, Васильчикова, Глазенапа и всех прочих окружающих меня сподвижников. Татьяна мгновенно занялась с ним немецким и литературой, Шелихов и Махаев – рукопашным боем и стрельбой. Долгоруков показывал ему работу министерств и ведомств, и Мишкин даже умудрился отдать одно толковое распоряжение: чтобы чай пить ходили не всем столом, а оставляя одного дежурного («Ну надо ж было малыша чем-то повеселить, государь, – одышливо объяснял мне Владимир Андреевич. – Вот и развлекли, как сумели. Заставили всех уйти, а ему потом показали: мол, стол-то – пустой!»). Васильчиков долго водил его по кабинетам и в конце концов сумел дать мальчишке более-менее разумное представление о своей работе, опустив, разумеется, некоторые моменты. Глазенап познакомил наследника с работой связи, дал постучать ключом, показал, как устроен телефон, – короче говоря, после общения с Глазенапом Мишкин долго сидел, чуть не замотавшись в добрый километр медной проволоки, пытаясь собрать телеграфный аппарат. В общем, впечатлений на него обрушилось столько, что последнюю неделю он только и мог восхищенно уточнять у меня: «И вы, братец, все это знаете?!»

Так что сейчас Мишкин взял шефство над своими младшими кузенами и весь день активно посвящал их в таинства свежеполученных познаний. Поэтому Вилли-младший и Фриц где-то даже расстроены началом обеда. Им еще так много нужно было спросить, узнать и понять у такого взрослого и солидного «господина кадета», а тут…

За столом Моретта дуется и шепотом выговаривает мне, что я ее совсем забыл, что она мне не нужна и хотя она знала об этом всегда, но все же надеялась, а вот теперь… Короче говоря, исполнять совет Фрица мне придется начинать уже нынешней ночью, причем со всем прилежанием, иначе она так и будет дуться… Ну да ладно: где наша не пропадала!

Рассказывает Илья Дорофеев

(Владимир фон Шенк)

На втором году активной боевой деятельности Ирландской республиканской армии самодеятельность наконец-то закончилась. Российская империя не только накачала военную мышцу, но и создала достойную разведку, обросла агентурой, приступила к плановому ведению «диверсионного хозяйства». Мне поступили четкие приказы, новые средства ведения войны – крупнокалиберные пулеметы и снайперские винтовки, гранатометы и минометы, прибыла еще одна группа инструкторов и боевиков – специалистов по групповому оружию.

Что интересно – дипломаты России и Великобритании, сидя в Париже, ведут мирные переговоры, а на Британских островах царит настоящая массовая истерия. Победоносное выступление русской армии и флота вызвало в Англии ожесточенный зубовный скрежет. Да, пинок гордые бритты получили смачный. «Ястребы» с пеной у рта орали с трибуны парламента, газеты выли на разные лады, требуя всего и сразу. В первую очередь – поставить на колени обнаглевших русских варваров. Все это напоминало вакханалию, творившуюся в прессе и Конгрессе США перед Карибским кризисом. Эх, ешкин дрын, недодавили мы тогда… Чертов кукурузник на попятную пошел. А сейчас – хер вам, господа! На императора Николая где сядешь – там и слезешь! И для самых крикливых есть отличное лекарство – мягко досылаемое затвором в патронник. Впрочем, бегать за каждым, стрелять, проводить контроль… Тяжелая работенка, несовместимая с рациональной организацией труда. Как нас учили старшие товарищи в разведшколе ГРУ? Бить в самые уязвимые точки!

Где вся эта воинствующая шушера собирается? В своих клубах, салонах, пабах. Что стоит пробраться туда под видом обслуги и разложить толовые шашки. А эти милые английские домики так смешно складываются после взрыва – и хоронить никого не надо! Но это все тоже мелко! Вскоре одна интересная дата будет отмечаться – пятое ноября, празднование чудесного избавления короля Якова, и все интересующие нас фигуранты соберутся в одном месте…

…Традиционный, проводящийся перед каждой сессией парламента осмотр Вестминстерского дворца йоменами прерывается самым бесцеремонным образом. Из черноты темного угла большого зала бесшумно появляются расплывчатые фигуры. Призраки? Нет – звучит несколько негромких хлопков, и стражники валятся, заливая кровью истертые плиты. Над распростертыми на полу зала заседаний телами мгновенно возникает страшная фигура «безликого» с белой повязкой на руке и револьвером, «украшенным» толстой трубкой глушителя. Боевик привычно делает «контроль» и снова исчезает среди теней. Двадцать минут – и в здании не остается живых охранников.

Бойцы ИРА споро заносили доставленные на барже по Темзе ящики мелинита. Вот и пригодился накопленный изряднейший запас взрывчатки и не имеющие аналогов средства взрывания. К реализации плана я приступил с особым цинизмом – здание Вестминстерского аббатства вкупе с Биг-Беном является историческим памятником, гордостью англичан и визитной карточкой Лондона. Вот и получат, суки, от всей широты русской души новое украшение набережной – развалины всемирно известного комплекса. Снесем все на хер, чтобы, ешкин дрын, до седьмого колена помнили, твари! Пришлось напрячься, вспоминая положения «Руководства по подрывным работам» и формулы расчета потребного количества ВВ. До трех часов ночи распределяли у несущих стен и соединяли детонирующим шнуром заряды. Что я, что бойцы уломались по полной. Но оно того стоило.

Ровно в полночь, когда вокруг парламента собралась изрядная толпа и запылали первые чучела Гая Фокса[167], из-под земли раздался глухой удар и, окутавшись клубами пыли, башня Биг-Бена рухнула на самое большое скопление народа. Стены аббатства, на протяжении многих веков успешно противостоящие времени, сложились, как карточный домик. Пороховой заговор[168] получил логическое завершение.

…Военный корабль – это единение брони, мощных орудий и хорошей мореходности. Из истории известно, что вывод стальной махины из строя, не говоря уже об утоплении, представляет собой далеко не тривиальную задачу. Но насколько корабль защищен снаружи, настолько же он беззащитен изнутри. Когда в полыхающей топке котла самый обычный на вид кусок первоклассного кардиффа внезапно взрывается, разнося паровые трубки и глуша команду кочегаров, это страшно, но почти не сказывается на боеспособности – на корабле может стоять до двадцати котлов. И потеря одного – всего лишь досадная помеха. Да, в походных условиях котел не восстановить, но в базе есть ремзавод и запас котельных трубок. Хотя после русской взрывчатки товарища Горегляда помочь может только капитальный ремонт.

Однако «угольная мина» не одна – раз за разом гремят в топках взрывы. И вот уже потерявший ход и безвольно раскачивающийся на волнах броненосец становится обузой для всего отряда. И буксировать тяжело, и бросить нельзя. И он такой не один – аналогичные диверсии происходят почти на каждом корабле эскадры, – ведь бункеровались они в одном порту. Кому-то везет больше – отделываются всего парой котлов, кто-то почти полностью лишается хода. Проверка запасов топлива ничего не дает – фальшивый уголек выглядит как кардифф, пахнет как кардифф и по весу не отличается. Можно посоветовать пробовать каждый кусок на зуб. Если зубов хватит… Эскадра, идущая с «дружественной» миссией в Сингапур, застревает на Фолклендах.

Новинок удостоились и мои излюбленные английские железные дороги. Оригинальное приспособление, придуманное белорусскими партизанами во время Великой Отечественной, безотказно действует шестьюдесятью годами ранее – «партизанский клин»[169] стабильно отправляет поезда под откос. Самое приятное заключается в том, что следов диверсии не остается. Их просто не рассмотреть под грудой хлама, в который превращается эшелон.

После практических упражнений с подрывом стволов морских орудий на заводах Армстронга нашего пристального внимания удостоились другие предприятия военной промышленности – заводы Виккерса и Уитворта. Сколько времени уходит на изготовление одного пушечного ствола? Слово «много» относится к правильному ответу. А на изготовление специализированных станков? «Очень много» дополняется не менее существенным: «И очень дорого». Заряд в металлической оболочке легко превращает достижение инженерного гения в груду металлолома. Достаточно положить фугас на станину и поджечь фитиль запального шнура. После нашего недружественного визита проще построить предприятие заново, чем мучиться с ремонтом.

Да, господа Армстронг, Митчелл, Виккерс и Уитворт были очень возмущены. Требовали голову командующего ИРА, погашения убытков государством, охраны предприятий войсками, карательных операций… Вот только они забыли, что никакие деньги, как, впрочем, и жадность, не делают фабриканта пуленепробиваемым. Пришлось эффектно напомнить – началась охота на оружейных фабрикантов.

А до кучи мы решили разобраться со всеми, кто кует меч Британской империи, – высококлассными инженерами, квалифицированными рабочими и в особенности с изобретателями. Послезнание без проблем позволило выбрать несколько сотен человек, чьи действия в будущем помогут Англии сохранить и преумножить славу «Владычицы морей». Ну, мы ведь не звери – для начала всем занесенным в проскрипционные списки делалось предложение сменить страну пребывания на расположенную несколько восточней Британских островов. К сожалению, добрым увещеваниям вняли считаные единицы. Среди них Уильям Уайт[170] и Джон Айзек Торникрофт[171]. Остальные, видимо, сочли, что климат Туманного Альбиона подходит им больше, нежели континентальный. В итоге вскоре газеты украсились некрологами о скоропостижной смерти в результате передозировки свинца в организме блестящих математиков и преподавателей Йоркширского научного колледжа Барра и Струда, великолепных инженеров-изобретателей Парсонса, Максима, Норденфельда, талантливых кораблестроителей Рида, Ренделла, Ярроу и многих других…

Параллельно проводилась зачистка комсостава армии и флота – «машина смерти» скосила десятки офицеров армии и флота, которые могли бы прославить Великобританию.

В ответ на невиданный разгул диверсий и террора британское правительство решило объявить в стране чрезвычайное положение и послать в Ирландию карателей. Большая часть Кабинета министров была деморализована постоянными политическими убийствами и не хотела предпринимать резких действий, а премьер-министр Рэндольф Черчилль подал в отставку и скрывался в поместье под охраной целой армии телохранителей, но общественность в лице самой демократической на свете прессы давила… Планировались массовые аресты и казни местных жителей, взятие заложников из числа женщин и детей. В общем – типичные действия современных эсэсовцев на оккупированной территории.

Однако «зондеркоманды» так и не вступили на землю Зеленого острова. Уиклоу и Арклоу, два порта, где был преподан запоминающийся урок. Транспорты с войсками едва успели причалить, как с берега по ним открыли беспощадный огонь. Работали крупнокалиберные пулеметы и минометы. Все, кто находился на верхней палубе, полегли за секунды. Зажигательные мины превратили набитые солдатней трюмы в смертельные ловушки. Выгоревшие, полные обугленных трупов суда стали жутким, но впечатляющим «украшением» пейзажа.

Конечно, после такого можно ждать визита парочки броненосцев, которые, прикрывая высадку войск, превратят окрестности в лунный ландшафт. Но тут вступила в действие вторая часть моего плана – дипломатическая. Поскольку почти все «непримиримые» политики уже мертвы, пришло время поговорить с «умеренными». «Безликие» похищали их или навещали в собственном доме, а специально отобранные и обученные бойцы проводили беседы. Суть которых сводилась к следующему: вы не трогаете нас, мы не трогаем вас! Волна террора быстро пойдет на убыль (тем более что практически все фигуранты уже устранены), если английское правительство выполнит ряд условий. Нет, мы не станем требовать формальной независимости Ирландии (пока не станем!), но де-факто она должна состояться. И так еще по нескольким пунктам. Что интересно – внешне Британия «сохраняет лицо», а ирландцы получают множество послаблений. Добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом, – постепенно все видные члены Кабинета «осознали» всю пагубность предыдущего политического курса. Террористические акты и диверсии прекратились (просто закончились цели) – и чрезвычайное положение было отменено. На свободу выпустили несколько сотен томящихся в тюрьмах ирландцев. Естественно, что эти люди выбирались по предложенному нами списку. Бойцов ИРА среди них не было, в основном под случайные аресты попадали сочувствующие при небольшом проценте наших мелких помощников.

Годичная диверсионно-террористическая война на Британских островах закончилась скрытой капитуляцией противника. Мы достигли всех поставленных задач. Но пока я жив, метрополия не сможет спать спокойно. В любой момент при малейшем нарушении англичанами негласных правил теракты, налеты и диверсии снова начнут терзать сердце «Империи, над которой никогда не заходит солнце». А жить я собираюсь долго…

Рассказывает Сергей Платов

(великий князь Алексей)

Больше года прошло, как я покинул родину. Если честно – устал уже по чужим морям болтаться. Скорее бы домой, за работу. Взяться за модернизацию флота, да и вообще всего Морского ведомства. Хорошо еще, что мирная конференция, проведенная в Париже по итогам моего «Южного морского круиза» и «Северной катастрофы» (как называли в английских газетах разгром и пленение экспедиционного корпуса под Санкт-Петербургом), прошла достаточно быстро – всего две недели отняла. Во Францию я с пятью офицерами штаба прибыл инкогнито на немецком пароходе. Иначе мне в обозримые сроки из Сингапура в Марсель было не добраться. Уже на месте я встретил и возглавил русскую делегацию – больше трех десятков дипломатов, экспертов, помощников.

Октябрь в Париже – бархатный сезон. Со всех сторон слетелись в мировую культурную столицу представители творческой, мать ее, интеллигенции – художники, поэты, писатели и прочая шваль. Погода стоит великолепная – золотая осень во всей красе. Даже мне, технофилу до мозга костей, чуждому всякого рода «прекрасного», захотелось прогуляться по бульварам, посидеть в кафешке под полотняным навесом, поболтать с первым встречным об искусстве плетения макраме. Жаль, что важные дела отнимали почти все мое время – не до прогулок. Так, пару раз прошелся, переодевшись в цивильное и надвинув широкополую шляпу до бровей. А то без маскировки меня сразу узнают на улицах – во всех парижских газетах мои портреты. Я для лягушатников почти герой – надрал зад их вечным противникам. Круче только император Николай и генерал Ренненкампф.

Мирная конференция, созванная благодаря стараниям Франции и Германии, взявших на себя роль посредников, проходила довольно бурно. За столом переговоров мы рубились с обосравшимися «хозяевами морей» по-черному: я наотрез отказывался возвращать Сингапур и отдавать пленных, пока проигравшая сторона (это определение даже в официальные протоколы попало, словно мы действительно войну вели) не выполнит все мои условия. Требовал репараций, денежной компенсации в сто миллионов фунтов, островов в Атлантическом, Индийском и Тихом океанах, включая Ямайку и остров Святой Елены. Грозился снова вывести на океанские пути свои крейсера, стращал тотальным уничтожением морской торговли и массовыми расстрелами попавших в плен солдат экспедиционного корпуса, как захваченных на территории Российской империи вооруженных бандитов.

И доломал-таки: гордые британцы, засунув в жопу свое уязвленное достоинство, как миленькие согласились на выполнение моих требований. Чему очень поспособствовала серия терактов, проведенных на Британских островах бойцами Ирландской республиканской армии, устранивших наиболее одиозных и упертых политиков-ястребов. Их в упор расстреливали прямо на улицах из револьверов, им бросали гранаты в окна квартир, им поджигали особняки и загородные дома. Волна заказных убийств просто захлестнула добрую старую Англию. Под раздачу попали наиболее одаренные изобретатели вроде «отца паровой турбины» Парсонса или спроектировавших дальномер профессоров колледжа Барра и Струда. Пули настигли заводчиков Армстронга, Виккерса, Митчелла и Уитворта. А также десятков прогрессивных офицеров армии и флота. Особенно меня порадовала смерть адмирала Джона Фишера – возможно, что теперь флот Ее Величества останется без «Дредноута». Пиком стала диверсия, когда в ночь с четвертого на пятое ноября, в разгар празднования чудесного избавления короля Якова, взлетело на воздух Вестминстерское аббатство. Погибло больше сотни человек, еще полтысячи покалечило – вокруг здания парламента, как обычно в «Ночь Гая Фокса», собралась большая толпа. Случившееся стало увесистым шлепком по носу наглым лимонникам. Наверняка к этому бессмысленному с точки зрения выгоды деянию Дорофеич лично руку приложил – чувствовались его цинизм и некий черный юмор. После такого громкого случая до самых тупых дошло, что всякий, кто призывает к войне с Россией, очень быстро попадает на мушку «бекасникам» или получает стилет в бок.

Поторговались, конечно, не без этого. В общем, денонсировали мы Парижский договор 1856 года. И все стороны признали действия Военно-морского флота Российской империи в Индийском и Тихом океанах совершенно законными. Включая перехват судов и захват городов. Напротив – действия британского экспедиционного корпуса сочли огромной ошибкой.

Итоговое коммюнике гласило: «Русские действовали в состоянии отражения неспровоцированной агрессии, вызванной эксцессами исполнителей – отдельных гражданских и военных чинов Британской империи, неправильно интерпретировавших приказы руководства». Конец цитаты. Виновные, естественно, будут строго наказаны. А в качестве возмещения морального ущерба Российская империя получит денежную компенсацию в сумме двадцати миллионов фунтов. Британцы под это дело новый заем объявили. Вроде как для выкупа пленников, томящихся в тяжелой неволе «на сибирских рудниках». Еще нам достались два острова в Индийском океане, один в Атлантическом (но не Ямайка, конечно!) и один в Тихом. Для организации поэтапного возвращения английских военнопленных решили создать специальную комиссию. На том и разошлись.

Ну, наконец-то! Можно ехать домой! Правда, столица сменила дислокацию, так что какое-то время придется жить в гостинице. Или как они там гостей размещают? И что мне теперь с собственным дворцом на Мойке делать? Продавать? А вот фиг вам, товарищ Таругин! Не стану я в Москве жить! Невместно генерал-адмиралу российскому службу без моря нести! Решено – сделаю необходимые визиты к друзьям-попаданцам, отчитаюсь, денег из казны выбью – и в Питер!

Так… Фронт предстоящих работ настолько широк, что надо хотя бы начерно программу набросать – за какое дело первым хвататься. Для начала неплохо эскадру из Сингапура вывести. На Балтику вернуть, раз Япония лапки кверху подняла? Пожалуй, нет… Пусть во Владик идут. И все наворованное, ох, простите, честно реквизированное туда тащат. Транспортов для перевозки хватит – взятые в качестве призов я так и не отдал. Кстати, надо бы устроить в Сингапуре генеральную уборку – в том смысле, что разрушить до основания все, чего нельзя открутить и увезти. Хотя… здания оставить, надо же людям где-то жить.

Лейб-гвардии Гусарский полк надо на место постоянной дислокации возвращать. Ребята хорошо себя показали во время десантов – пробить через императора создание корпуса морской пехоты и сделать гусаров его основой. Опыта у них сейчас выше головы – ни одно подразделение в мире столько раз не высаживалось на вражескую территорию за столь малый промежуток времени.

Затем надо заняться обустройством баз на вырванных у англов островах. Однако с кондачка тут не решить – нужны планы строительства. Работа не на один год. Для начала квартирьеров туда послать – точные карты составить, глубины в бухтах промерить, общие условия оценить. Хорошо, пишем вторым пунктом… Или третьим? Запутался…

Очистить Синг – первое! Вернуть гусар в Питер – второе! Отправить разведку на острова – третье! Четвертое…

А там еще пятое, шестое, десятое… Записать, пока не забыл? Достаю блокнот и карандаш, открываю чистую страницу, но, так и не написав ни строчки, принимаюсь смотреть в окно вагона. Просто так смотреть, бесцельно… Поезд подъезжает к западной границе России. Здесь в отличие от Парижа уже чувствуется зима – выпал первый снег. Мысли скачут с одной незначительной темы на другую. Спохватываюсь, что больше года не был в бане. Понятно, что мылся, но чтобы в парную да с веничком… А потом в прорубь и снова в парную! И квасу! По цепочке ассоциаций «баня – водка – девки» вспоминаю, что крайний раз имел бабу уже очень давно – полтора месяца назад в Сингапуре. Была там у меня китаяночка… Эх, хороша! Владела какой-то древней техникой орального секса – так у меня во время полового акта волосы на спине дыбом стояли! Может, свистнуть ребятам, чтобы при эвакуации Синга и ее прихватили? Да, так и сделаю! А вот парижские телки мне как-то не глянулись – натуральные коровы! Такой у них сейчас эталон красоты, что без трех складок на животе – никак! Э-э-э, что-то я увлекся – настроение таким… приподнятым стало. Надо отвлечься!

Снова беру карандаш и начинаю старательно записывать пункты программы. Зачистить Синг (или пусть живет?), загнать гусар, послать разведчиков далеко и надолго…

Да, а ведь ехать мне еще два дня!

Рассказывает Дмитрий Политов

(Александр Рукавишников)

– А Зимний на мой вкус – красивей! – сказал Алексей, когда мы высадились из автомобилей возле главного подъезда Большого Кремлевского дворца.

– Зато в Кремле территорию контролировать проще и удобней! – возразил Николай. – Это же настоящая крепость – поставил на стенах часовых – и спи спокойно!

– Я смотрю, твоя паранойя неизлечима! – усмехнулся адмирал.

– Благодаря моей паранойе, как ты ее называешь, мы уцелели во время покушения!!! – неожиданно резко ответил Николай. – И давай уже не будем возвращаться к этому вопросу!

– Хорошо, хорошо! Уже никто никуда не ползет! – В притворном ужасе Алексей Александрович поднял руки. – Чесслово, ваше императорское величество, больше не буду!

– Хватит уже собачиться! – шикнул я на друзей. – Блин, как дети малые! Не приведи Господь – охрана услышит! И что они о нас подумают? Что их героические начальники – просто дураки?

Генерал-адмирал Российского императорского флота великий князь Алексей Александрович Романов, пират Индийского океана, как его окрестили в английских газетах, захватчик Сингапура, Калькутты и Сиднея, похудевший и загорелый, скромно прибыл в Москву простым пассажирским поездом из Варшавы всего лишь полчаса назад. Мы еще даже толком не успели поздороваться – на вокзале демонстрировали официоз.

Пройдя сразу в кабинет, скинули шубы на руки ординарцам и, наконец, смогли нормально поздороваться и обняться. Все-таки почти год Сережку Платова не видели!

– Ну и как тебе после жарищи южных морей наши ноябрьские морозы? – улыбнулся Николай, усаживая Алексея Александровича в кресло для почетных посетителей. – За окном сейчас минус пятнадцать градусов, между прочим!

– Дык я же к вам не прямым беспересадочным рейсом «Аэрофлота» прилетел! – усмехнулся Алексей. – Почти три недели в Европе, а потом на поезде через западные губернии – достаточный срок, чтобы привыкнуть к холодам!

– Ну, тебе водочки накатить или коньячку? – гостеприимно поинтересовался Николай. – Рекомендую – калганная! Шелихов в отпуск домой ездил, так из родной станицы привез.

– Давай! – махнул рукой адмирал. – Но только одну – с морозца сам Бог велел! Эх, печень моя, печень…

Николай сам разлил по рюмкам деревенскую водку, мы чокнулись и махнули залпом, закусив хрустящими солеными огурчиками из хрустальной вазочки.

– Что, все еще мучает? – заботливо поинтересовался я.

– Ну, как сказать… Периодически напоминает! – прислушался к своим ощущениям после выпитого Алексей. – На югах-то белые люди от разных тропических болезней в основном джином спасаются. А мне этот способ профилактики противопоказан. Пришлось употреблять в огромных количествах разбавленный лимонный сок и хинную воду. Но Бог миловал – пронесло, не подхватил ничего. И, в общем, по эскадре потерь от болезней было мало – десятка четыре.

– Так давай я ребят кликну и лимонаду прикажу! – предложил Николай и позвонил в колокольчик. – И мы тоже по стаканчику выпьем! Как-то, знаешь, после подавления мятежа мы с Димычем стали гораздо меньше водки жрать!

– Да ну? – поразился Алексей. – Ну, это же все! Конец света – Олегыч и Димыч ведут трезвый образ жизни! Там снаружи еще дождь из лягушек и жаб, первый вестник апокалипсиса, не начался?

– Смейся, смейся! – улыбнулся Николай, отдавая распоряжение ординарцам принести прохладительные напитки, чай, кофе и легкую закуску. – Хорошо смеется тот, кто смеется в последний раз!

– Ой, напугал! – радостно воскликнул Алексей Александрович. – Это как бы намек, что я могу в опалу попасть? Слышал, что семейку Романовых ты изрядно проредил! Твой КГБ всех пересажал…

– Нет, так легко ты, дружище, не отделаешься! – усмехнулся Николай. – Мы тебе особую пытку приготовили – торжественную встречу и награждение «Георгием» первой степени!

– Бля-а-а-а! – испуганно замахал руками адмирал. – Пожалейте, братцы, только не это! Речуги, небось, часа три двигать будете! Да и первая степень… Гм… не слишком ли круто?

– Нормально! – отрезал Николай. – Ты у нас чуть ли не единственный герой в этой заварухе! Большая часть Романовых в мятеже замешана – за то и сели. Кстати, а как Николай Николаевич погиб?

– Неужели не доложили? – съехидничал Алексей.

– Только факт гибели, без подробностей! – без тени улыбки ответил Николай.

Когда дело касалось его так называемой семейки, друг Олегыч был непреклонен – по его твердому убеждению, вся эта великокняжеская сволочь должна сидеть в тюрьме.

– Значит, так… – начал генерал-адмирал. – Погиб он в Мельбурне. Обстановка сложилась крайне тяжелая – город два раза из рук в руки переходил. Эти идиоты бросили против нас ополчение, сформированное из полицейских, чиновников и даже пожарных. И местные жители огоньку добавили. В буквальном смысле – в городе начались грабежи и пожары. Контингент там сам знаешь какой – бывшие каторжники. Ну, а мы маху дали – слишком увлеклись. Высадились сразу на пирсы – регулярные части растрепали и занялись привычным делом – конфискациями. Продовольствие, снаряжение, уголь и прочее по списку. А они возьми да в контратаку пойди. При поддержке того самого ополчения. Загнали нас снова в порт. Ну, гусары, что нашей главной ударной силой были, начали их пулеметами с баррикад косить. Народу поубивали – страсть! Те через какое-то время – врассыпную, кто уцелел. Наши – за ними. Тут-то эта беда и случилась – на пирс, где «Маринеско» стоял, какая-то городская банда выскочила. А там как раз погрузка раненых шла. Только тяжелых человек двадцать, а всего около сотни. В том числе и командир лейб-гвардии Гусарского полка великий князь Николай Николаевич Романов-младший. Ему осколком по башке прилетело. Бандитов было несколько десятков, и все наши там бы, прямо на пирсе, и легли, но Николай Николаевич лично возглавил легкораненых. Местных частично перебили, но большей частью просто прогнали. А великий князь в бою две пули в грудь получил. Умер, не приходя в сознание, у меня на руках. Похоронен со всеми надлежащими почестями в Коралловом море.

– Надо же! – с легкой досадой произнес Николай. – «Долговязый» геройски погиб в бою! Ладно, может, и к лучшему, а то после мятежа от авторитета царской семьи только ноль без палочки остался!

– Сам виноват! – ухмыльнулся Алексей. – Кто в прокат фильму историческую «Император в октябре» запустил, где в главных злодеях вся верхушка Романовых?

– О, ты смотрел уже? – улыбнулся Николай. – А я тебе хотел специальный показ организовать. Где сподобился?

– В Варшаве! – ответил генерал-адмирал. – На открытии нового аттракциона – кинематографического театра братьев Рукавишниковых «Иллюзион». Естественно, был аншлаг, все билеты проданы чуть не на месяц вперед, но меня Ренненкампф контрамаркой снабдил. Вот так я и приобщился к высокому искусству! Кто автор-то, кстати? Ты или Димыч?

– Ты будешь смеяться, но я к этому никаким боком! – серьезно ответил Николай. – Картину мне уже готовую показали. А автором сценария и режиссером выступил братец Димыча старшенький – Сергей Михайлович.

– Ни хера себе! – поразился Алексей Александрович. – Ну, тогда это новый Эйзенштейн растет! Какие там кадры с телом невинно убиенной девочки, плывущим вниз по каскаду петергофских фонтанов, – народ в зале рыдал! А когда в финале император с шашкой прискакал спасать милого друга Рукавишникова – зрители настоящую овацию устроили. В общем, это надо было видеть. Эмоции народа просто через край били. Словами не передашь. И вообще, знаешь ли, дружище, я только сейчас понял, что из всех искусств для нас, верной опоры российского императора, важнейшим является кино!

Мы с Николаем громко рассмеялись.

– Ладно, товарищи, поскольку я, наконец, вернулся в родные пенаты, то пора приниматься за модернизацию флота! Вы, если не врали, построили чуть ли не десяток новых стапелей, поменяли оборудование на заводах и обучили пару тысяч рабочих. Когда я могу ждать первые броненосцы? Если вы мне хотя бы десяток наклепаете, мы устроим англам такой террор, что прошлогодние приключения им покажутся невинной шуткой!

– Вот что, Леша, пулеметов, ох, извини, броненосцев я тебе не дам! И не проси! – с улыбкой объявил я. – Клепать сейчас броненосцы нет смысла. Построить нечто вроде «Ямато», как тут намедни Николаша предлагал, – мы еще долго не сможем. Даже если спроектировать кораблик поменьше. Раза в три… Не тот уровень технологий. Броню освоили, дальномеры есть, с радиосвязью почти наладилось, но все остальное – йок! Артиллерия главного калибра, машины, системы управления – ничего пока не готово. А изготавливать, тратя время квалифицированного персонала и материальные ресурсы, на типичные для данного исторического этапа броненосцы, которые морально устареют через год, – увольте!

– Так, а что ты мне в прошлом году песни пел? – скривился, будто слопал лимон, Алексей Александрович. – Про шаблонно-плазовый метод, электрическую сварку и модульную сборку своих речных пароходиков? И турбину мы тогда испытывали! Неудачно, правда… Орудия ты мне показывал. Вернее – стволы! Это все где?!

– Это все есть! – Я успокоительно положил руку на рукав адмиральского мундира. – Только тратить все это на броненосцы мы не хотим!

– Плохо! Неконструктивно! – Алексей Александрович встал из кресла и задумчиво прошелся по кабинету. – Броненосцы необходимо строить именно сейчас, чтобы укрепить оборону Балтики. Если не получается у господина Рукавишникова, то на заказах Российского императорского флота заработают герр Крупп и месье Крезо. Будем заказывать то, чего не хватает и сами не умеем. Насчет того, что корабли быстро устареют, можешь не беспокоиться, с учетом модернизаций лет пятьдесят будут на плаву и при деле!

– Предлагаешь инвестировать наших потенциальных противников? – прищурился Николай. – Помогать им создавать рабочие места, улучшать оборудование, модернизировать производство?

– Это когда же Франция с Германией успели нашими противниками стать? Пусть и потенциальными? – удивился генерал-адмирал. – Что тут за ветры дули ураганной силы в мое отсутствие?

– Есть кое-какие основания вывести эти страны из круга наших друзей… – переглянувшись со мной, медленно и отчетливо произнес Николай.

Алексей, вопросительно подняв правую бровь, терпеливо ждал пояснений, но их не последовало. Вместо этого Николай изволил пошутить:

– Помнишь, что мой батя-покойник говорил? У России есть только два союзника: ее армия и флот!

– Кстати, далеко не дружественные отношения с англичанами не мешали нам заказывать у них корабли и необходимое оборудование! – с усмешкой сказал генерал-адмирал, подходя к сервировочному столику и наливая себе стакан лимонада.

– Казна практически пуста, дружище! – огорошил Николай. – Мы еще от последствий мятежа не оправились. А наши злейшие друзья в долг поверят?

– К тому же есть немаленькая вероятность, что, даже наскреби мы на три-четыре броненосца, они нам не достанутся! – вставил я.

– Никто не предлагает заказывать боевые корабли целиком, нам бы сначала достроить заложенные! – веско сказал Алексей. – И потом – непоставка заказанного и оплаченного оборудования ударит по недобросовестным заводчикам сильнее, чем по нам. Международная репутация того же Круппа будет подорвана, а мы без труда переразместим заказ у французов.

Адмирал еще раз прошелся по кабинету и добавил:

– Кстати, насчет денег можешь сильно не беспокоиться! Генерал-адмиралам российского флота не впервой оплачивать необходимые стране корабли за свой счет. Так поступал мой предшественник, почему так не поступить мне?

– Ты не понял, Леш! – негромко ответил Николай. – Нам через пару лет будет насрать на международную репутацию Круппа. С Германией может начаться война, и я очень сильно сомневаюсь, что они настолько дорожат своей репутацией заводчиков, что в разгар боевых действий между нашими странами достроят заказанные корабли. Вернее – достроят, но оставят себе. И плакали наши денежки!

– Эх, здорово тебя контузило! – весело рассмеялся Алексей. – Это ты не понял: корабли мы строим у себя, у немцев, французов и тех же англичан мы покупаем то, что у нас получается хуже! Раз уж Стальград бессилен…

– Бля! – выдохнул Николай и посмотрел на меня. – А ты чего молчал? Я ему битый час про войну твержу, а он совсем другое имел в виду!

– Кстати, систему оплаты госзаказов в нашем времени помнишь? – Алексей Алексеевич тоже посмотрел на бедного русского купчину. – С федеральным заказом работал когда-нибудь?

– Нет, никогда! – понурился я.

– Могу рассказать, если хочешь. Не дураки придумали! Обжегшись несколько раз с неисполнительностью частников, наше государство научилось платить предоплату по контрактам так, что до полной и окончательной поставки и приемки товара ни копейки в жадные лапки не попадало!

– И что? – не понял я.

– И ничего! – отрезал адмирал. – Любые попытки урезать бюджет Морского ведомства будут пресекаться быстро и решительно! Ну, что примолкли? Сказать больше нечего?

– А чего говорить? – грустно сказал Николай. – Хочешь потратить свои личные деньги на бесполезные, морально устаревшие, не успев сойти со стапеля, корабли? Да, пожалуйста! А платить жалованье экипажам ты тоже из своих средств будешь?

– Да поймите вы, крысы сухопутные, у нас в достройке «Император Александр II» и «Память Азова». Прекращать их строительство сейчас – выгнать с трудом набранных квалифицированных рабочих и оставить флот без крупнотоннажных кораблей на много лет! – горячо сказал Алексей Александрович.

– Выгонять мы никого не собираемся! – решительно стукнул кулаком по столу Николай. – Вот только не нужны нам такие крупнотоннажные суда! Лучше их уже на стадии строительства разобрать, чем потом тратить казенные деньги на обслуживание никчемных корыт! У них ведь ни брони толковой, ни машин нормальных, ни артиллерии! Да одна батарея «Московских львов» раскатает твои броненосцы в блин, даже не приближаясь к морю!

– Точно! – восхитился Алексей. – Бронировать их еще не начали. Как раз подойдут стальградские бронеплиты. Артиллерия – да, тут сказать нечего. На Обуховском заводе до сих пор восхищенно языками цокают от того ствола, что им Димыч показал. Обещали с его стволами такие орудия поставить, что англичанам небо с овчинку покажется. Ну, а машины, у кого они сейчас лучше?

– Блин, Димыч, ну хоть ты этому мореплавателю скажи! – воззвал к моей помощи Николай. – Тут бьешься, твою мать, бьешься, а ему как об стенку горох! Черт упертый!

– Ты, знаешь, Олегыч, а ведь в Лешкином предложении есть некоторый резон! – призадумался я. – Если и правда? Поставить на них стальградскую броню, дальномеры, системы управления огнем, современную артиллерию? Даже энергетические установки мы можем сделать, пусть и в ограниченном количестве – водотрубные котлы на жидком топливе и машины тройного расширения. Вот турбины нужной мощности – пока нет, не сможем. В результате получатся совсем другие броненосцы. И шпионам мозги запудрим! Вот только кто проект под новые материалы и вооружение переделает?

– А что? Разве крупповская броня тяжелее сталежелезной? – делано простодушно улыбнулся Алексей.

– Ты это… про крупповскую помолчи! – Я шутливо приложил палец к губам. – Не дай бог, кто-то услышит и превратно истолкует! Стальградская – это броня! Никто больше, включая твоего любимого Круппа, такую сейчас не делает и в ближайшее время не сможет! Гарвей свой способ только в прошлом году запатентовал, а до цементирования лет через десять додумаются!

– Да не вопрос, терминологию я оспаривать не буду! – усмехнулся Алексей Александрович. – Надо прикинуть, сколько веса может съесть совершенно другая система подкрепления бронеплит, да и остальное… Необходимо как минимум собрать Кораблестроительный отдел Морского технического комитета, всех, кто выжил во время мятежа.

Перестав мерить шагами кабинет, Алексей присел в кресло. Пару минут генерал-адмирал беспечно покачивал носком ботинка, насвистывал непонятный веселый мотивчик, а потом вдруг поинтересовался у собеседников:

– Тут насчет войны с немцами кто-то обмолвился и «московские» пушки хвалил, а про экстраординарные траты на подготовку к этой войне ничего не сказал. Хохзее-флот мне в Либаве матом встречать или на береговые батареи их таки выделят?

– Выделят! – пообещал Николай. – Как только в серийное производство запустим, так и начнем потихоньку распределять.

– Отлично! – довольно потер руки генерал-адмирал и попросил: – Александр Михайлович, не в дружбу, а в службу, подай, пожалуйста, мой кейс! Вон он, возле тебя стоит.

Я поднял притулившийся к моему креслу большой, больше напоминающий саквояж портфель из потертой шотландки с большими медными застежками. Мельком подивившись его тяжести, передал просимое Алексею. Он запустил внутрь руку и начал выкладывать прямо на ковер разнообразные предметы: револьвер «Кистень», две серебряные ложки, мясорубку стальградской работы с ручным приводом, объемистую кожаную папку с «орлом» и вензелем.

Глянув на ассортимент, мы с Олегычем заржали в голос.

– Тут… тут только лифчика для полного комплекта не хватает! – давясь смехом, пробурчал Николай.

– Сей предмет нынешним модницам неизвестен! – отмахнулся Алексей.

– Тогда – кружевных панталончиков! Трусов сейчас тоже не носят… – сказал я, вытирая выступившие слезы.

– Я не фетишист! – гордо ответил адмирал.

– А ложки? – поинтересовался Николай.

– Что ложки? – переспросил Алексей.

– Ложки тебе зачем?

– А ложки приходится с собой носить как память о доме… чтоб не украли! Сингапурская привычка, – объяснил генерал-адмирал.

– А мясорубка – память о чем? – спросил я.

– О Пенанге! – совершенно серьезно ответил Алексей.

– Это еще что?

– Город такой. В тех краях, – с легкой грустинкой в голосе ответил адмирал. – Крепость там стояла и сипайский полк. Такая мясорубка была…

Мы с Олегычем переглянулись – было абсолютно непонятно, прикалывается над нами Сережка Платов или говорит на полном серьезе.

– Тут вот один старый проектик завалялся, – раскрывая на коленях папку с вензелем, сказал Алексей. – По переводу всех прибрежных крепостей в подчинение Морского ведомства. Брат так и не успел подписать, надеюсь, у племянника время найдется!

– Фигня делов! – протягивая руку за документом, сказал Николай. – Сейчас завизирую!

Олегыч, пребывая в состоянии аффекта от устроенного Алексеем забавного спектакля, подмахнул проект, даже не подумав, что теперь ВСЕ прибрежные крепости будут подчиняться морякам, а не сухопутным комендантам. Аккуратно вынув из рук Николая подписанный документ, адмирал нарочито небрежным жестом отложил его в сторону и достал из папки новую бумагу.

– Раз пошла такая пьянка, то хорошо бы подписать представление на награды для старших офицеров! – Алексей внимательно посмотрел на меня и императора. – Мужики, представляете, какая засада, я не знаю, как посмертно моряков орденами наградить. Здесь так не принято. Надеюсь, пенсион их семьям пустая казна потянет?

– На святое дело деньги найдем! – отбросив игривое настроение, строго ответил Николай. – И с наградами что-нибудь придумаем! Может, новый орден введем. Специально для таких случаев.

– Отлично! – благодарно кивнул адмирал и стал убирать выложенные в ровный рядок на ковре предметы обратно в свой объемистый «кейс». Внезапно он притормозил погрузку.

– Совсем забыл с этими разговорами, – хлопнул себя по лбу Алексей, доставая из портфеля немного помятый лист бумаги. – Тут вот еще один документ, о формировании частей Береговой обороны. Здесь же перечень полков, которые туда войдут. Крепостные части, саперы всякие, гусары вот… сами захотели. А что? Мобильный резерв необходим. Штаты по опыту боевых высадок я расписал. Ребята привилегии лейб-гвардии не хотят терять, так я думаю, в этом проблемы нет?

Николай от неожиданности поперхнулся.

– Гусары? Лейб-гвардии Гусарский полк? В Береговую охрану? Они там что – перепились до белой горячки? Они точно пойдут?

– После возвращения в Питер не пойдут, а побегут! – усмехнулся Алексей. – Лейб-гвардия практически разгромлена или в Сибири дорогу строит. Ну-ка, ответь мне: где сейчас цвет и гордость Русской армии – Семеновский и Преображенский полки?

– Э-э-э… охраняют границу! – с заминкой ответил Николай.

Гвардейцев в полном составе закатали в Кушку. Искупать кровью измену. И если бы они не отвратились в последний момент от Владимира Александровича – то сейчас совместно с другими блестящими столичными полками укладывали бы шпалы на Транссибе. Бессрочно… А на Кушке у них есть шанс.

– Ну, и гусары тоже будут охранять границу! Морскую! Тем более что лейб-гвардейские привилегии остаются. И старшинство полка… по штатам развернутого в бригаду.

– Я так понимаю, что под скромной вывеской Береговой охраны подразумевается Морская пехота? – уточнил Николай, ставя на документ подпись.

– Она самая! – довольно улыбнулся генерал-адмирал. – В преддверии неизбежной, как ты уверяешь, войны с немцами я предвижу, что и в этот раз враги назовут наших бойцов «Черная смерть»!

– Есть у нас отличная идейка – если все получится, то немцы до берега просто не доплывут! – заявил Николай.

– Ну-ка, ну-ка! – Адмирал поудобнее расположился в кресле и, закинув ногу на ногу, изобразил лицом максимальное внимание.

– Хочу предложить в качестве основной ударной силы флота многоцелевой артиллерийско-торпедный корабль, пригодный для выполнения самых различных боевых задач – от разведки до крейсерских и набеговых операций! – торжественно продекламировал я. – Это будет совершенно новый тип корабля! Назовем его «Фрегат». И построим огромной серией!

Реакция Алексея Александровича была странной – он весело рассмеялся.

– Ох, Димыч, ты уж прости… Но ты так это произнес… Сейчас я должен проникнуться пафосом и ответить тебе в духе: дерзайте, мой юный друг! Меч победы будет выкован на верфях Стальграда! Ладно, к делу… Во-первых, в реале никто не отменял существующий класс фрегатов! А во-вторых, хотелось бы узнать краткие тактико-технические характеристики предлагаемого тобой шедевра передовой кораблестроительной мысли!

– Изволь: стандартное водоизмещение одна тысяча триста тонн, полное – полторы тысячи тонн; длина – девяносто два метра, ширина – девять с половиной, осадка – три с небольшим.

– «Новик»?[172] – улыбнулся Алексей. – Энергетическая установка – водотрубные котлы на жидком топливе и турбины?

– Ну почти! – подмигнул я. – Будем ставить четыре дизеля суммарной мощностью восемнадцать тысяч лошадок! С ними максимальная скорость достигнет двадцати восьми узлов по проекту, дальность плавания составит шесть тысяч миль экономическим шестнадцатиузловым ходом.

– Дизели? – вскинул глаза Алексей Александрович. – Опять я что-то за время странствований по южным океанам пропустил? Когда это у нас появились дизели, если сам Рудольф, если мне память не изменяет, приступит к их проектированию только через пару лет?

– Да тут смешная история получилась! – обрадовался адмиральскому удивлению Николай. – Один из инженеров Димыча недавно учудил. Димыч, расскажи!

– Не далее как месяц назад прибегает ко мне Майбах и тащит чуть не за ухо белобрысого испуганного паренька, – с удовольствием начинаю рассказ. – Я спрашиваю: что случилось, Вильгельм? А он отвечает со своим неистребимым акцентом: «Александр Михайлович, увольте меня немедленно!» Я натурально в шоке, а Майбах продолжает: «И назначьте на должность начальника конструкторского бюро номер три вот этого милого молодого человека!» Выяснилось, что парень в инициативном порядке разработал двигатель внутреннего сгорания, основанный на принципе воспламенения распыленного топлива от соприкосновения со сжатым разогретым воздухом. Каково?

– Нормально! Не оскудела еще русская земля талантами! – восхитился генерал-адмирал. – Надо же – придумать дизельный двигатель за несколько лет до Дизеля!

– Наши дизели правильней называть «корбутами»! – улыбнулся я.

– Корбут? – попробовал слово на вкус Алексей. – А почему такое странное название?

– Изобретателя зовут Александр Петрович Корбут. Он из белорусов, отсюда и такая фамилия.

– Молодец, парень! И все же мне непонятно: максимальный ход в двадцать восемь узлов? Это вообще как? Первый дизель и такие характеристики? Ох, прости – корбут!

– Так это же проектная скорость! – объяснил я. – Корбут, предназначенный для установки на эсминцах, еще даже не построили!

– А как мощность рассчитали? – не унимался дотошный адмирал. – И скорость без опытового бассейна?

– Математически! – пожал я плечами. Не говорить же адмиралу, что в приемной вместе с другими ординарцами сидит Коля Воробьев – живой суперкомпьютер.

– Так, ну понятно: если на практике скорость составит хотя бы двадцать узлов – это все равно будет невиданный рекорд! Ну ладно, с двигателями разобрались. Какое на твоем «универсальном» корабле вооружение?

– Вооружение – две поворотные четырехтрубные торпедные установки, три 120-миллиметровых орудия «Гром» в бронированных башнях, аналогичных тем, что стояли на «Железняке».

– Ну, вашего «Николаевского монстра» я видел – внушает! – хмыкнул Алексей. – Можно про орудия поподробней?

– Длина ствола пятьдесят калибров, масса снаряда тридцать восемь килограммов. Максимальная дальность стрельбы – шестнадцать километров, живучесть ствола – две тысячи выстрелов. Угол возвышения орудия от минус пяти до плюс сорока пяти градусов.

– Не поверил бы, если сам бы уже не увидел! Вы с ними воевали – как они в бою?

– Замечательно себя показали! Правда, после фактических полевых испытаний пришлось снаряд переделывать – укоротили его немного, соответственно снизилась масса, возросла скорость и настильность. Практическая скорострельность при ручном заряжании составила семь выстрелов в минуту.

– Неплохо! – похвалил адмирал. – Ладно, с артиллерией разобрались. Что за торпеды?

– Они пока проектируются! Но к моменту спуска на воду головного корабля будут готовы! Планируются следующие характеристики: калибр – пятьсот десять миллиметров, длина – семь с четвертью метров, вес – две тонны, вес боевой части – четыреста двадцать килограммов. Дальность при сорокапятиузловом ходе – десять тысяч метров!

– Сколько?! – недоверчиво переспросил Алексей Александрович.

– А при тридцатипятиузловом ходе дальность составит восемнадцать тысяч метров! – похвастался я. – Это оттого, что вместо сжатого воздуха в парогазовом двигателе хотим использовать чистый кислород. Как у японцев с их «Лонг лэнсами»!

– А, ну да – это ведь опять математические вычисления! – рассмеялся адмирал. – Пока не увижу это своими глазами на испытаниях – не поверю! Двигаемся дальше – какое бронирование?

– Борт – двадцать миллиметров, палуба – тридцать миллиметров, рубка и лоб башни – пятьдесят миллиметров.

– Все это неплохо, но… Корабль уже заложен?

– Первые восемь единиц – в августе! Шесть в Николаеве, два в Питере. Через пару недель планируем заложить еще четыре.

– Чего?! – оторопел Алексей Александрович. – Целую дюжину эсминцев без моего ведома заложили?! Блин, про пустую казну мне песни поете, а стоимость корабля хоть умозрительно кто-нибудь прикинул? Даже во время Первой мировой «Новик» был очень дорогим кораблем для своего класса. Так во сколько миллионов выльется строительство такого корабля сейчас? Не лучше было потратить эти деньги на броненосцы?

– Каких миллионов? – язвительно спросил я. – Ты все еще тамошними категориями мыслишь? Из двадцать первого века! Стоимость строительства при выходе на серию не будет превышать, по всем расчетам, семисот тысяч рублей. Возможно, что головной обойдется несколько дороже, но уж никак не миллион!

– Димыч, ты сумму точно посчитал? – задумчиво потер лоб генерал-адмирал. – А стоимость торпед включил?

– Пока нет. Но мы планируем делать обыкновенные парогазовые. Выдумывать ничего не стали – взяли готовую схему. А преимущества такой энергетической установки в простоте и дешевизне производства, а также нетребовательности в обслуживании.

– Кроме того, парогазовая энергетическая установка обеспечивает отличные показатели дальности действия и скорости! – вставил слово Николай.

– И потребует огромной доли ручного труда при производстве, – продолжил генерал-адмирал. Затем, улыбнувшись в усы, продолжил, сбавив голос до шепота: – Признайся, Димыч, у тебя при расчетах стоимости рабочие вкалывают только за еду и по двадцать часов в сутки?

– Блин, Леха, что за бред?! – возмутился я. – У меня в Стальграде нормальный десятичасовой рабочий день! И самая высокая зарплата по стране! При расчете стоимости это учитывается. Как и то, что квалификация, к примеру, моих токарей позволяет им изготавливать детали по чертежам! И насчет доли ручного труда ты очень сильно заблуждаешься! Понятно, что автоматизацией там не пахнет, но разбивка всех технологических процессов на цепочку небольших операций очень здорово способствует ускорению и удешевлению производства в целом! Ты знаешь, почему мои орудийные стволы готовы брать на Обуховском заводе, хотя они делают и свои? Да потому, что у нас на один ствол уходит всего пятьсот семьдесят человеко-часов, а на Обуховском – три тысячи! И так по всем техпроцессам!

– Ладно, зайдем с другой стороны! – вздохнул Алексей. – Ты в курсе, сколько сейчас стоит постройка одного миноносца? Полтора миллиона рублей золотом! И это миноносец, а не инновационный эсминец, как ты предлагаешь!

– «Воруют!» – процитировал я с усмешкой.

– На казенном заводе Морведа? – нарочито округлил глаза адмирал.

– За счет отработанной технологии и дешевых материалов цену можно опустить! – заявил Николай, все время спора тихо сидевший за своим столом. – Леша, у Димыча ведь повсеместно электросварка используется, а не заклепки. Прокат стальной – свой собственный. Броня – своя! Машины, оборудование, вооружение – все свое. И накручивать на таком деле он не будет! И люди у него работают значительно лучше, быстрее, качественнее.

– Блин, вам хоть кол на голове теши! – рассердился Алексей Александрович. – Хрен с вами, рассчитали вы стоимость… своим математическим способом. А как вдруг появились оборудование и подготовленный персонал? Клонированием?

– Делением! – улыбнулся я. – Еще в мае Стальградское техническое училище выпустило двенадцать полных бригад. И все лето эти рабочие стажировались на речных верфях.

– И какие сроки строительства? Год, полтора, два?

– Точно не скажу, но по расчетам… математическим – три месяца! Ох, нет – вру! Воробей делал расчет для двух бригад, работающих посменно. А у нас сейчас выходит одна бригада на один корабль. Значит – полгода. Думаю, что к спуску на воду мы и торпеды успеем сделать.

– Три месяца?! Полгода? Они у тебя реактивные, что ли? – с нескрываемой иронией в голосе спросил адмирал.

Генерал-адмирал вскочил с кресла и стал задумчиво вышагивать по кабинету. Нарезав десяток кругов, Алексей остановился напротив меня и сказал:

– Верится с трудом, но проверить можно только одним способом – попробовать на практике! Вопросов по изготовлению у меня больше нет.

– Ну, блин, слава богу! – радостно воскликнул я.

– Но есть вопросы по применению! – охладил восторг адмирал. – Вот вы, такие умные, скажите мне: при встрече с линейным флотом что будет?

– С чьим? И зачем нашим с ним встречаться? Новый класс кораблей предназначается для уничтожения крупных боевых кораблей противника, действуя в составе отряда себе подобных. Замечу: одиночных кораблей противника или небольших соединений. Ставить эсминец в линию при современном эскадренном сражении «стенка на стенку» – глупость.

– Ага, подлавливать небольшие караваны на переходе морем? – скривился Алексей Александрович. – Это вы «убийцу броненосцев» решили смастрячить по типу горшковского МРК?[173] Дешево и сердито? Ладно, раз вам так загорелось, я согласен! Шесть штук на Черное море, восемь – на Балтику!

– Почему так мало? – оторопел я.

– А больше на хер не нужно! – криво усмехнулся генерал-адмирал.

– Я планировал строить на шести стапелях по одной штуке каждые три месяца! С оборудованием и вооружением!

– А зачем? – ехидно поинтересовался Алексей.

– Как это – зачем? «Новиков» в реале сколько построили?

– Время «Новиков» еще не пришло! – отрезал адмирал.

– А что мешает? – недоумевал я.

– Отсутствие дизельного топлива и береговой инфраструктуры! Это раз! – загнул один палец Алексей. – Электрификации. Это два! Механизации! Три! И самое главное – обученных людей. И в экипажи, и на берег. Нам матросиков, прежде чем на «коробки» запускать, приходится по полгода грамоте учить! Это четыре!

– Хорошо, отвечаю тоже по порядку! – Я приготовился загибать пальцы. – Первое – дизтопливо произвести легче, чем достать качественный уголек. А инфраструктура – дело наживное. Второе – электрификация будет неизбежной по-любому, как восход солнца. И развитие механизации. Что касается людей… Обученный персонал – твоя вотчина. До спуска на воду первого кораблика серии пройдет полгода. Есть время подготовить. Учи грамоте, создавай училища, курсы повышения квалификации – на то ты и генеральный адмирал флота российского!

Алексей Александрович посмотрел на меня с жалостью.

– Как ты сказал: дизтопливо произвести легче? Где произвести?

– Весной Стальградский нефтеперегонный завод запустил первую линию. Через месяц запустим вторую. И такие же заводы можно построить на Черном море и Балтике.

– В Стальграде, это хорошо. И в Питере и Севастополе – тоже неплохо, а в море-то где взять? Значит, крейсерские операции вычеркиваем…

– А танкеры на что? Если уж я на такую серию кораблей замахнулся, построить пару танкеров – не проблема!

– Не пару, далеко не пару! – устало улыбнулся Алексей. – Беда в том, что весь мир ходит на угле. Перехватит супостат танкер с дизтопливом – и все, самый лучший крейсер можно списывать как боевую единицу!

– Ну, наш танкер убежит – он быстроходный! – прихвастнул я. – Собственно, мы эти кораблики для глубоких океанских крейсерских операций и не предлагаем – автономность не та, всего дней тридцать. Для крейсирования мы немного позже построим океанские рейдеры. Броненосные крейсера с очень большой автономностью. Тысяч на шесть тоннажа.

– Блин, а со мной вообще кто-нибудь советоваться собирается?! – возмутился Алексей Александрович. – Они тут без меня новую концепцию придумали, а генерал-адмирал сбоку припека? И эти люди называют себя моими друзьями? О, горе мне, горе! На минуточку нельзя вас оставить, не говоря уже про год! Давайте договоримся: решения о строительстве кораблей вы без меня принимать не будете, хорошо? Мне ведь потом все, что вы понастроите, в бой вести!

– Уговорил, черт красноречивый! – расхохотался я. – Как же мы без адмирала?

– А до авианосцев вы еще не додумались? – съехидничал Алексей.

– Подумываем! – небрежно ответил Николай. – Если серьезно: Афанасий построил и облетал дельтаплан с мотором. Так эта штука взлетает с пятачка! Ему полоса всего двадцать метров в длину нужна. Вполне можно для морской разведки использовать.

– А дальность у этого чуда технической мысли какая? – скептически скривил губы адмирал.

– Дальность? – переспросил я. – Фиг знает, он пока на дальность не летал. Так, сейчас прикинем… Почти два часа полета при скорости шестьдесят километров…

– Все понятно! – перебил меня Алексей. – Дальность никакая! В качестве разведчика не годится, а использовать его как корректировщика… Так маленьких раций, чтобы с него огонь корректировать, в природе пока не существует. В общем – с этими дельтапланами возни будет больше, чем от них пользы. Вот как только доведете проект создания воздушного флота до уровня хотя бы начала тридцатых годов двадцатого века той реальности, то милости прошу ко мне! Тогда и авианосцы можно строить. И…

– Да понял я все, понял! – в свою очередь, перебил я адмирала. – Какой же ты ретроград, твое высокопревосходительство! Хочешь уже готовенькое получить! А кто будет бедного изобретателя и фабриканта спонсировать? На свои ведь кровные изыскания веду!

– Ничего, потом на производстве наживешься, толстосум! – отмахнулся Алексей. – Так вы мне все-таки скажите: против кого нож точите? Чем вам Германия насолила?

– Пока ничем! – вздохнул и пожал плечами Николай. – Но Альбертыч считает: война между нашими странами – дело времени! И лучше нам быть готовыми заранее! А пока потренироваться на кошечках – показательно выпороть Турцию и Австро-Венгрию. В конце концов, нам проливы нужны или нет?

– Сами по себе? Или как база флота? – хитро прищурился адмирал. – И если как база, то против кого?

– А кто у нас сейчас считает себя самым крутым в том болоте? – скривился, словно от зубной боли, Николай. – Неужели Италия с Грецией? Кстати, о греках – ведь неплохой повод для войны: потребовать у турок очистить Крит и передать его под наш протекторат. Мы, мол, греков-единоверцев защищаем!

– Да повод – дело десятое! – задумчиво сказал Алексей. – Значит, вы все-таки планируете устроить махач с Англией?

– Блин, можно подумать, что ты будешь возражать!

– Буду возражать, если полезем нахрапом, без подготовки! Если нам удался прошлогодний гамбит, это не значит, что так будет везти и дальше! А вот хорошенько подготовившись…

– Ну, мы ведь и не призываем начать войну с Великобританией следующей весной! – вставил я. – Вот как с Турцией разберемся…

– Да там и разбираться особо не с кем! – презрительно бросил Алексей Александрович. – Их флот – куча ржавого барахла. Самый новый броненосец спущен перед прошлой войной. Да если у них вдруг «Дредноут» появится или даже парочка – пользы не прибавится! Десять лет назад они имели на Черном море вполне современный флот, мы не имели ничего! И что? Макаров их ссаными вениками гонял, то бишь паровыми катерами с шестовыми минами! Их броненосцы почти от стенок не отходили. И с тех пор организация турецкого флота не претерпела видимых изменений. Думаю, что, начни мы сейчас, даже с тем, что имеем – «Екатериной», «Синопом» и «Чесмой», – туркам ловить нечего! Вот только… боюсь, что опять нагличане вмешаются. И на этот раз не парой колониальных канонерок, а бронированным кулаком из десятка современных кораблей! А нам в базе, как прошлой осенью на Балтике, отсиживаться нельзя – иначе проливы нашими не станут.

– Вот потому мы начали строить эсминцы с торпедным вооружением! – с энтузиазмом воскликнул я.

– Дались тебе эти… эсминцы! – в сердцах рявкнул адмирал. Я понял, что он в самый последний момент удержался от матерного термина. – И торпеды не сверхоружие! Напомни мне хотя бы один бой надводных сил в Первую или Вторую мировые войны, в котором вражеский корабль был утоплен торпедами! Уточню – если он до этого не был избит артиллерией до полной потери возможности к сопротивлению.

– Блин, Серега, твою мать! – срываюсь на крик. – Нашел что в качестве примера предложить! В обе мировых войны сражались корабли примерно одинакового технического уровня! Увеличилась дальность и скорость торпед – так и артиллерия увеличила скорострельность, точность и ту же дальность! А мы хотим выставить против врага инновационный корабль, опережающий общий уровень развития лет на двадцать!

– На сорок, а то и на шестьдесят! – спокойным тоном, примирительно сказал адмирал. – Если вы сделаете торпеды с теми характеристиками, что ты озвучил, – то это уровень Второй мировой.

– Тем более! – тоже сбавляю громкость. – И что могут турки, да даже и англичане противопоставить торпедам, имеющим дальность, сопоставимую с дальностью максимальной стрельбы современных орудий? К тому же данные орудия имеют скорострельность – один выстрел в три минуты, про точность я вообще молчу.

– Чего ты меня учишь? Я эти ТТХ лучше тебя знаю! – тихим усталым голосом говорит Алексей. – Ладно, будь по-вашему: согласен испытать ваши супер-пупер-эсминцы в бою! Но если они себя не оправдают – будешь строить то, что закажу, и без всяких возражений? По рукам?

– Договорились! – Мы пожали друг другу руки.

– Значит, первый «Новик» будет спущен на воду уже через…

– В апреле! Если не отстанем от графика.

– Маловато у меня времени на подготовку экипажей, не находишь? Ну, допустим, что часть матросиков и почти всех офицеров я возьму со своей пиратской эскадры, ей все равно во Владике на ремонте долго стоять придется. Пошлю туда сменные экипажи из новичков. Мои флибустьеры – ребята проверенные, боевые, смелые, хватает инициативных и тактически грамотных. Но ведь для комплектации двенадцати кораблей их не хватит? Сколько человек нужно для управления твоим эсминцем?

– Сто семьдесят три человека. Из них двадцать два офицера, тридцать семь унтеров. Полагаю, что в качестве костяка пираты подойдут, а недостачу восполним за счет нового призыва. Если набрать грамотных, а лучше – имеющих техническое образование людей, то за полгода вполне можно подготовить необходимое количество моряков. Нам и нужна-то всего тысяча с небольшим низших чинов.

– Было бы неплохо! – грустно усмехнулся Алексей. – Только где же их взять-то, грамотных, а уж тем более готовых техников? Или ты со своего завода рабочих отдашь? Жертва, конечно, достойная, но это как микроскопом гвозди забивать.

– Нет, дорогой генерал-адмирал, квалифицированных рабочих я тебе, естественно, не предложу! Но обещаю, что в ближайшее время у тебя отбою не будет от призывников со средним и высшим техническим образованием!

– Это как?! – искренне удивился Алексей Александрович. – Неужели массовый приход попаданцев?

– Таких людей можно найти гораздо ближе! – усмехнулся долго молчавший Николай. – Как думаешь: сколько у нас в стране студентов?

– Э-э-э, так если вы на них рассчитываете – то это дохлый номер! Призыву они не подлежат, а идти служить в армию или флот считают недостойным. Вот когда начнется война, мы можем рассчитывать на некоторое количество добровольцев. А в мирное время хренушки! Только на войне их придется использовать как пушечное мясо – просто не успеем подготовить нужных специалистов.

– Есть у нас одна задумка, при воплощении которой приток добровольцев просто захлестнет призывные пункты. Ты еще отбирать будешь – самых лучших оставлять.

– Ну, блин, заинтриговали! – откинулся на спинку кресла Алексей. – Ладно, черти, колитесь, чего вы там припасли?

Интерлюдия

Чем себя занять после воскресной обедни, семинарист не знал. Товарищи звали в трактир, поесть постных пирогов с белорыбицей и выпить свежего кваса – отказался, не хотелось шума. Засесть в общежитии с книжкой? Все имеющиеся уже читаны-перечитаны, разобраны по словам и тщательно проанализированы. Нет, и к книгам сегодня душа не лежала. Пошел бесцельно бродить по городу, наслаждаясь первым снегом и легким морозцем.

Вроде бы на вечер планировалось очередное собрание, но в этот раз он туда не пойдет. За последние полгода посещать социалистический кружок перестали очень многие товарищи. А смысл читать Маркса и готовиться к борьбе за народное счастье, если новый император уже сделал в этом направлении гораздо больше, чем они мечтали? Одно только введение профессиональных союзов, призванных защищать пролетариат от капиталистов, чего стоило? А ведь еще и крестьянскую реформу обещают! Ходят упорные слухи, что скоро царь раздаст крестьянам всю помещичью землю, а самих помещиков загонит в армию простыми офицерами.

– Чего загрустил? – Знакомый по кружку незаметно догнал и толкнул в бок. – Скучаешь?

– Думаю…

– Чего думать, разложить надо да вдуть, чтобы дым из ушей пошел! – скабрезно пошутил знакомый.

Семинарист едва заметно поморщился.

– Что, некому? – хихикнул парень. – Так давай в рукавишниковский «Иллюзион» завалимся, с барышнями познакомимся? Сегодня новый журнал показывать начнут!

Поскольку художественных фильмов было пока всего три штуки, из них полнометражный – прошлогодний «Император в октябре», до сих пор идущий с аншлагом на вечернем сеансе, народ ходил в синематографический театр Рукавишниковых посмотреть «журналы» – серию трехминутных кинофильмов, рассказывающих о жизни в стране и за рубежом. Журналы обновлялись раз в неделю. Стоило это развлечение всего три копейки в дневные часы и пользовалось бешеной популярностью у молодежи, выбравшей «Иллюзион» в качестве своеобразного клуба. Ведь перед показом можно попить в фойе кофе с булочкой, чая с крендельком, а то и пива с баранкой. А уж после, познакомившись с девушками, отправляться «по интересам» – просто погулять по городскому парку, в кафе или сразу, если девка окажется сговорчивой, на квартиру к друзьям.

– Что-то не тянет! – откровенно признался семинарист. Ему хотелось, чтобы приятель оставил его, наконец, в покое, чтобы продолжить бесцельное кружение по улицам, ловя губами легкие пушистые снежинки.

– О, смотри! Премьера! – внезапно воскликнул назойливый знакомый, показывая на афишную тумбу. – Новая полнометражная кинолента «Адмиралъ». Режиссер Сергей Рукавишников. В главной роли Константин Станиславский. Говорил тебе, надо в «Иллюзион» идти!

– Так ведь премьера, там, наверное, все билеты на неделю вперед раскуплены! – ответил семинарист, которому тоже захотелось посмотреть новый фильм. Нашумевший «Император» он смотрел четыре раза и каждый раз выходил из зрительского зала обалдевшим.

– Ничего! Мой родственник в синематографе полотером работает. Он меня уже проводил пару раз. Там можно на полу в боковом проходе посидеть. Только берет он за это удовольствие целый полтинник! У тебя деньги есть?

Семинарист торопливо пересчитал наличность – чуть больше рубля, все его деньги до конца месяца. А, ладно! Будь что будет! Потом можно попоститься, но зато уже вечером рассказать товарищам в общежитии про новый фильм. В том, что это будет незабываемое зрелище, он не сомневался.

– Пойдем! – решительно сказал семинарист, и они быстро зашагали к синематографу.

Действительность превзошла самые смелые ожидания. Кинолента, снятая по мотивам южного похода русской эскадры, поражала размахом батальных сцен. Морские бои, горящие и тонущие корабли, залпы орудий создавали причудливую фантасмагорическую картину. Временами семинаристу казалось, что это он сам стоит на мостике крейсера «Варяг» рядом с адмиралом и смотрит на выходящие из предрассветного сумрака английские броненосцы. И, судя по реакции, весь зрительный зал разделял его чувства – публика аплодировала, когда русские высаживались под огнем на скалы Сингапура, стучала ногами при виде заносчивых британских офицеров, выдвигающих эскадре ультиматум, свистела в четыре пальца, глядя на убегающих под ударами русских моряков солдат Ее Величества. А в финале, когда эскадра адмирала выходила на смертный бой с десятком броненосцев Королевского флота, народ в зале в едином порыве встал. В наступившей тишине отчетливо было слышно доносящуюся из фонографа песню:

Наверх вы, товарищи, все по местам!

Последний парад наступает,

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

А на экране гордо реял на мачте русского крейсера Андреевский флаг. Он был цветным – ярко-синий крест на кипенно-белом полотнище.

К сожалению, саму битву не показали – после слов «Конец фильма» на экране появилась надпись «Продолжение следует». Но больше всего поразили идущие за этим титры: «Хочешь помочь нашим морякам? Запишись во флот!» Расходилась публика чрезвычайно задумчивая.

На следующий день, сразу после занятий, семинарист рванул вместе с десятком сокурсников на приемный пункт, развернутый в полицейском участке. Там уже скопилась изрядная очередь – больше ста парней. Однако здесь полностью отсутствовал звуковой фон, сопровождающий такое большое скопление молодых людей, – никто не шутил, не ругался, не толкался, не лез вперед. Два подтянутых молодцеватых унтер-офицера с медалями за прошлогоднюю кампанию ходили вдоль вытянутой колонны, раздавая вновь прибывшим листы с анкетами, карандаши, забирая уже заполненные бумаги. Для удобства заполнения рядом стоял десяток небольших столов. К ним тоже образовались небольшие очереди. Потом из глубины участка хмурые полицейские притащили еще несколько столов и пару конторок. Семинаристу повезло – одну из них поставили совсем рядом с ним, и он, быстро сориентировавшись, успел положить на нее свой листок.

Анкета оказалась довольно простой. В ней не понадобилось указывать социальное положение и вероисповедание. Зато нужно было указать возраст и образование. Причем степень последнего требовалась очень точная: в графе «начальная школа» указывалась необходимость подчеркнуть нужные слова: «умею читать», «умею читать и писать», «читаю и пишу свободно».

Быстро заполнив нужные строчки, семинарист отдал анкету унтерам и принялся ждать. Вскоре выяснилось, что вызывают не в порядке живой очереди, а выкликают по именам. Семинариста вызвали в числе второго десятка.

В отдельном кабинете за большим канцелярским столом сидел молодой офицер с белым крестиком ордена Святого Георгия на груди и нашивкой за ранение. Нетрудно догадаться, что награду и рану он получил, воюя с англичанами.

– Поручик лейб-гвардии Измайловского полка фон Смиттен, – представился офицер, жестом предлагая семинаристу присаживаться.

Внимательно перечитав лежавшую перед ним на столе анкету, поручик поднял на посетителя глаза и негромко спросил:

– Так, значит, вы хотите служить во флоте, Иосиф Виссарионович?

Часть 2

Цветы ядовитого ветра

Рассказывает Дмитрий Политов

(Александр Рукавишников)

Май в 1890 году выдался жаркий. Причем послезнание подсказывает – и лето будет таким же. На Россию обрушивается первая волна засухи. Неурожаи продлятся три года. Хорошо, что мы помнили об этом и заранее создали на государственных элеваторах приличный запас зерна.

По новой традиции собираемся всей компанией праздновать День Победы. Дед обещает замечательный шашлык, «пикник» организован на «Ближней даче» – секретной резиденции на берегу Сетуни. По легенде, в этих местах сегодня проходят совместные маневры лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского и лейб-гвардии Атаманского полков. Четыре кольца оцепления вокруг нашего мангала! Не то что муха не пролетит – червяк не проползет!

Собрались все, даже Дорофеев, который наконец смог на некоторое время оставить свой пост руководителя Ирландской республиканской армии, успешно снизившей в прошлом году демографическую нагрузку на инфраструктуру Британской империи.

По возвращении «блудного сына» официально восстановили в гвардии, а накануне вместе с Гореглядом, в обстановке хоть и торжественной, но при весьма ограниченном количестве приглашенных, наградили в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца. Бывший корнет лейб-гвардии Гусарского полка Владимир фон Шенк получил из рук императора один из высших орденов Российской империи – Апостола Андрея Первозванного. С формулировкой: «За организацию и успешное проведение боевых действий на территории противника и подрыв его обороноспособности». Награждение этим орденом автоматически возводило дядю Илью в кавалеры ВСЕХ орденов Российской империи, за исключением Святого Великомученика и Победоносца Георгия и Святой Екатерины. Но последний – извините, пол не тот, а вот «Георгия» он бы получил тут же, да сам отказался. Этот орден дают только за подвиги на поле боя, а Дорофеич на поле боя как-то побывать не сподобился… Еще Илье Петровичу присвоили внеочередное звание подполковника лейб-гвардии. Афанасия Ивановича Горегляда наградили орденом Святой Анны второй степени за «неоценимый вклад в повышение мощи империи».

Так что сегодня у нас было целых три повода для выпивки. Роль председателя собрания взял на себя Альбертыч. Дождавшись, когда накрывавшие на стол вестовые удалятся за пределы слышимости, дед самолично наполнил рюмки водкой и негромко сказал:

– Друзья, мы встретились сегодня по очень торжественному поводу. Мы отмечаем День Победы! И неважно, что это событие здесь еще не произошло. И, скорее всего, не произойдет. Будет немало славных побед, но такой страшной войны, как Великая Отечественная, мы не допустим! Однако этот день навсегда останется в нашей памяти. За Победу, товарищи!

Мы встали и, повторив «За Победу!», выпили.

– А что, друзья, не сделать ли нам девятое мая государственным праздником? Так сказать – в ознаменование всех побед русского оружия? – с улыбкой спросил Николай.

– Дело хорошее, надо подумать! – одобрил Павел Александрович. – Но лучше сделать это после какой-нибудь по-настоящему громкой виктории!

– Вот разгромим турок… – мечтательно сказал император.

– А ты что же, собираешься целый год с ними воевать? – удивился дед. – Мы ведь планировали начать летом!

– Товарищи, а вы окончательно решили? – спросил Павел Александрович. – Страна едва-едва оправилась от последствий Гражданской войны, а тут новая!

– Ну, дядя, операция против турок несравнима по напряжению даже с нашей прошлогодней войнушкой! Легкой прогулки не будет, но по всем расчетам османов мы вынесем быстро и качественно! – ответил Николай. – Владимир Альбертыч, подтверди!

– Истину глаголешь, государь! – усмехнулся дед. – Сейчас самый подходящий момент для нападения и завоевания проливов. Султан Абдул-Хамид Второй довел Османскую империю до полного развала. Впрочем, в этом постарались его предшественники. Флот в упадке, армия – просто толпа кое-как вооруженных людей. Только ошибки нашего командования и вмешательство англичан не позволили России добиться всех поставленных целей еще в прошлую кампанию[174]. Сейчас – совсем другая ситуация.

– Я вообще не сомневаюсь в победе над турками! Все, что они могут выставить против нас, – старый ржавый хлам! – решительно сказал генерал-адмирал Алексей Александрович. – Однако существует немалая вероятность, что бритты снова вмешаются. Понятно, что создать коалицию, подобную той, которая воевала против нас в Крымскую войну, англичашки не смогут. Но и без того у них огромный перевес в тяжелых кораблях. Очень надеюсь, что все приготовленные Димкой сюрпризы сработают!

– Кстати, сухопутные силы полностью готовы! – заметил Николай. – На острие прорыва пойдут лейб-гвардии бронекавалерийский Лихославльский и полностью перевооруженные и снаряженные по его образцу лейб-гвардии Атаманский и Кирасирский полки.

– Сколько всего? – спросил Дорофеич.

– На европейском ТВД: три кавалерийских и шесть армейских корпусов, всего около двухсот тысяч человек, – ответил Николай. – Сотня штурмовых броневиков «Медведь», полторы сотни бронетранспортеров «Вепрь», свыше шестидесяти новых гаубиц МЛ-20, больше тысячи пулеметов «Единорог», ручников «Бердыш» два десятка… тысяч. Кроме того, четыре бронепоезда, точные копии «Железняка»…

– Только вместо паровозов мы используем тепловозы с новыми корбутами, аналогичными тем, что мы ставим на эсминцы! – вставил я.

– На Кавказском фронте: один кавкорпус, две горские кавдивизии и три армейских корпуса, – невозмутимо продолжил перечислять Николай. – Плюс двадцать один батальон армянского ополчения. Эти сами в драку рвутся, у них к туркам уже счеты имеются. Хотя резни еще не было…

– Была, – ввернул Альбертыч. – Еще в семьдесят первом была. Не такая масштабная, но осадочек, как говорится, остался.

– Про «Медведей» я слышал, да и видел уже не раз, пока сюда добирался, а вот что это за зверь такой – «Вепрь»? – спросил дядя Илья.

– Прошлогодняя разработка – бронетранспортер на базе пятитонного грузовика «Зубр». Трехосный, полноприводный. Движок восьмидесятисильный. Броня противопульная – двенадцать миллиметров. Вмещает отделение стрелков. Вооружен станковым «Единорогом» на турельной установке. Внешне смахивает на старый добрый советский БТР-152. Правда, выпущен ограниченной партией – не прошел войсковых испытаний. Будем обкатывать в бою – почти все бэтээры пошли в три полка. Мой Лихославльский, Атаманский и Кирасирский. Кстати, бронедивизион в моем полку частично перевооружен новыми пушечными броневиками – с трехдюймовкой в башне.

– Здорово! Это же практически танк уже, только колесный! – похвалил дядя Илья. – Альбертыч рассказал, что вы не стали заморачиваться и просто скопировали ЗИС-3[175], МЛ-20 и ОБ-25?[176]

– Есть такое дело! – подтвердил я. – Отлично зарекомендовавшие себя образцы! Только небольшая поправка: шестидюймовая гаубица только называется МЛ-20, а на самом деле это копия гаубицы Д-1[177].

– Все это хорошо, но ведь воюет не техника, люди! Как обстоят дела с подготовкой солдат и офицеров? – уточнил Дорофеев.

– В целом отлично! – ответил император. – Костяк корпуса – солдаты и офицеры, принимавшие участие в разгроме мятежников и интервентов. Остальные – прекрасно обученные профессиональные военные. Знают и с пользой применяют новую технику и тактику.

– А что флот? – повернулся Дорофеев к генерал-адмиралу.

– Матчасть готова, но мне нужно больше времени на подготовку экипажей! – твердо ответил Алексей Александрович. – Эсминец не пулемет, научиться им пользоваться гораздо сложнее! А ведь, кроме техники, необходимо разработать и освоить новую тактику.

– Сколько тебе еще нужно времени? – напрямую спросил Николай.

– Не меньше пары месяцев, а лучше…

– Даю тебе срок до начала июля! – решительно сообщил император.

Генерал-адмирал только молча кивнул в ответ.

– Да, вот еще что. – Олегыч обмакнул в солонку пучок зеленого лука и принялся им аппетитно хрустеть. – В Болгарии князя менять надо.

– В смысле? – удивился дядя Илья. – Ты там не республику учинить задумал?

– Еще чего не хватало! – хмыкнул император. – Может, им еще генсеком Димитрова поставить? Да нет, я не про то. Просто Кобурги на Балканах – это неправильно. Да и имя у него какое-то не болгарское. Фердинанд…

– А какое ж ты имя для князя болгарского правильным считаешь? – улыбнулся Дорофеев. – Михаил, что ли?

– Ну, зачем Михаил… Евгений, например. Очень хорошее болгарское имя… – вернул улыбку Николай.

– И кто это у нас Евгений? – поинтересовался генерал-адмирал с таким видом, словно почувствовал какой-то подвох.

– Алексеев, Евгений Иванович. Капитан первого ранга и георгиевский кавалер, между прочим… – небрежно пояснил император.

– Между прочим, это мой начальник штаба! – немедленно взвился Алексей Александрович.

– Хороший? – с едва уловимой издевкой спросил Николай.

– Да, таких еще поискать!

– Отлично, значит, сможет и с Болгарией управиться! – рассмеялся Николай.

– Да почему его?! – упорствовал Алексей Александрович.

– Да потому, блин! – начал закипать Николай. – Объясню для тех, кто в тан… э-э-э… на броненосце: бастард он. Дедули моего, незабвенного Александра-Освободителя…

– С чего ты взял? Ну, вот с чего ты взял?! Сплетен бабских наслушался?! – почти выкрикнул генерал-адмирал.

– А ты его хоть раз видел, начштаба твоего? Он же на тебя как две капли похож! Сам-то не ошибаешься типа: кто перед тобой? Начштаба или зеркало?! – тоже повысил голос император.

– Я в отличие от тебя не пью!..

– Чего-о?!

– Того! Не отдам! Толковый начштаба самому нужен!

Император смерил генерал-адмирала тяжелым взглядом.

– Значит, так, – начал он тихим, спокойным тоном, каким в свое время допрашивал пленных. – Прикажу и отдашь. Причем в тот срок, в какой укажу. Это понятно?

– Понятно… – помолчав, сказал Алексей. – Мне вот только не понятно…

– Брэк! – Дорофеич встал из-за стола и вклинился между ними. – Вы что сцепились, горячие финские парни? Нам только драки в День Победы не хватало! Уймитесь!

– Я только не понимаю… – начал было Сергей, но дядя Илья тут же оборвал его:

– Ты вот чего скажи, Олежек, а как ты это с дипломатической точки зрения проводить собираешься?

Помедлив секунд пять, Николай очень толково и доходчиво изложил план «дипнаезда» на Блистательную Порту. Волнения на Крите[178] достигли критической точки, там уже начинается резня местного населения. Российская империя как официальный защитник православия вступается и требует передачи Крита под управление наблюдательного совета с Джорджи[179] во главе. Турки, ясен хрен, не согласятся, вот вам и повод. Проход армий через Румынию и Болгарию уже согласован, а Румыния даже снова готова принять участие в боевых действиях…

– Молодец! – подвел итог услышанному Павел Александрович. – Все понятно. Работа проделана значительная, подготовка проведена капитальная, успех вряд ли подлежит сомнению.

Поскольку с закусками мы быстро покончили, вестовые принесли источавший аппетитные ароматы шашлык. Жестом отпустив суетящихся вокруг стола солдат, император встал и поднял рюмку.

– Товарищи! Рядом с нами сидят два человека, которые лично бились с умным и умелым врагом. Это Григорий Васильевич Романов и Афанасий Иванович Горегляд. А раз есть они – праздник всегда с нами! Так выпьем за них, за их неоценимый вклад в общее дело, за Победу, товарищи!

– Ура! – гаркнул Дорофеич, лихо отправляя водку в рот.

Под дружественные похлопывания по плечам ветераны выпили, и все принялись за еду. Разговор на время прекратился.

– А вот скажите мне, други верные, чего полезного вы придумали и сделали за время моего отсутствия? – небрежно поинтересовался Илья Петрович. – Ну, ты, Альбертыч, мне уже на прошлой неделе все по своему ведомству рассказал, а вот как, например, обстоят дела на главной стройке века?

– Очень хорошо обстоят! – серьезно ответил Павел Александрович. – Полностью закончены участки от Челябинска до Омска и от Владивостока до Хабаровска. В принципе дорога протянулась уже до Оби, но дальше моей временной столицы регулярного грузопассажирского сообщения по-ка нет.

– Отлично! – искренне похвалил Дорофеев. – А что скажут представители промышленности?

– Ну, про корбуты ты уже слышал? Теперь Руди Дизель отдыхает! – усмехнулся я. – Сейчас над усовершенствованием работаем – хотим уменьшить, чтобы в танк влез. Афанасий Иванович, кроме химзавода, авиацию развивает!

– Вот с этого места поподробней! – попросил Илья Петрович.

– Сделали вполне надежную модель мотодельтаплана! – похвастал Горегляд. – Майбах нам под него ротативный тридцатисильный двигатель создал.

– А как насчет самолета? – вкрадчиво поинтересовался Дорофеев. – При прочих равных самолет с нормальной схемой всяко лучше вашего «крыла Рогалла»! И если уже создана принципиальная работающая схема ротативного двигателя, то что вам стоит тупо увеличить мощность?

– Мы сейчас над этим работаем! – ответил Горегляд. – К проекту подключились Жуковский и Менделеев. Надеюсь, что в следующем году мы будем иметь настоящий самолет типа По-2. Простой в пилотировании и надежный, как лом! Ведь почему в 1903 году братья Райт сляпали этакое страшилище? Да потому, что просто не знали – как должен выглядеть самолет. И весь мир методом проб и ошибок шел к нормальной аэродинамической схеме долгие годы. У нас есть большое преимущество в данном вопросе! Мы знаем, как это сделать!

– И сделаем! – добавил я. – Не в следующем году, так через пару лет! А до того враги могут идти по проторенной дорожке и строить дельтапланы. Если получится…

– Авиация – это очень хорошо! – кивнул Илья Петрович. – Полк торпедоносцев гарантированно сносит с поверхности моря все живое! Ну а пока их нет, потренируемся на кошечках… Слышал, что вы скоростные торпедные катера осилили?

– Есть такое дело! – Я вскочил на любимого конька. – Торпедный катер «Скат». Водоизмещение – семнадцать тонн. Каркас стальной, обшивка алюминиевая. Бронированная рубка. Две торпеды. Восемь двигателей внутреннего сгорания суммарной мощностью шестьсот сорок лошадей, максимальная скорость – тридцать пять узлов!

– Глиссирующий? – уточнил Дорофеев.

– Нет, килевой. С хорошей мореходностью. Правда, с небольшим запасом хода – всего двести миль. Но мы построили для их обеспечения плавбазу.

– Неплохо! – похвалил Илья Петрович. – А что за торпеды? Я знаю, что вы их и на эсминцы ставите.

– Торпеды на уровне Второй мировой! – горделиво сказал я. – Калибр – пятьсот десять миллиметров, длина – семь с четвертью метров, вес – две тонны, вес боевой части – четыреста двадцать килограммов. Дальность при сорокапятиузловом ходе – десять тысяч метров!

– Ого! – восхищенно воскликнул Дорофеев.

– При тридцатипятиузловом ходе дальность составит восемнадцать тысяч метров! – не преминул добавить я. – Назвали «Таранами»… Правда, на флоте это название отчего-то не прижилось. Там все больше «рыбками» кличут.

– Это потому, что слово «таран» имеет вполне определенное значение! Отличное от того, что делает торпеда! – словно малолетним дебилам, объяснил генерал-адмирал.

– Спасибо, Сережа, а то мы не знали! – язвительно сказал Дорофеев. – Ладно, будем считать технический ликбез законченным. Новинками я доволен – вы тут зря на месте не сидите.

– Ну, раз экскурс в мир техники закончен, то я предлагаю третий тост! – негромко сказал дед. – Величество, наливай!

Олегыч неторопливо расплескал водку по рюмкам. Все молча встали.

– Выпьем за наших соотечественников, всех, кто воевал на полях сражений, кто ковал им в тылу оружие, за тех, кто не вернулся…

– Хорошо сказал! – на выдохе произнес Илья Петрович, опустошая рюмку. – Эх, сколько раз я этот чертов третий тост произносил… Сколько друзей схоронил…

Дорофеев уселся на место и пригорюнился.

– Отставить грусть! – скомандовал дед. – Они погибли, чтобы мы жили! Давай-ка, возьми гитару да спой! Тысячу лет твоих песен не слышал.

Илья Петрович послушно взял стоящую в сторонке гитару, взял несколько аккордов, проверяя настройку, пару секунд посидел, настраиваясь, а потом запел:

А на войне как на войне,

А нам труднее там вдвойне,

Едва взошел над сопками рассвет,

Мы не прощаемся ни с кем,

Чужие слезы нам зачем,

Уходим в ночь, уходим в дождь, уходим в снег.

Батальонная разведка,

Мы без дел скучаем редко,

Что ни день – то снова поиск, снова бой,

Ты, сестричка в медсанбате,

Не тревожься бога ради,

Мы до свадьбы доживем еще с тобой[180].

Допев, Дорофеев взял поднесенную дедом рюмку, встал и громко предложил:

– Давайте выпьем за могущество и военную мощь нашей Родины!

– Ныне и присно! – добавил Альбертыч.

– Во веки веков! – подхватил Николай.

– Аминь! – закончил я.

Вскоре, как это часто бывает, общее застолье распалось на небольшие компании. Дед обсуждал что-то с Дорофеевым, Павел Александрович делился с Афанасием Ивановичем административным опытом, а Николай на пару с генерал-адмиралом решили расставить все точки над «ё».

– Я тебе пацан сопливый? – тихонько, чтобы не услышали «старики», наезжал адмирал. – Что за херня? Мы договаривались – флотом командую я!

– Ну, блин, и командуй! – тоже тихо отвечал император. – Кто, блин, тебе мешает?!

– Ты мешаешь!

– Я?! Совсем обурел, водоплавающий?! Да тебе создан режим наибольшего благоприятствования!!! Новую технику – тебе, лучшие кадры из последнего набора – тебе! Что ни попросишь – все даем! А ты, зараза, одного человека в государственных целях отдать не хочешь! Можно подумать, что я Алексеева к себе лакеем забираю!

– Серега, ты, в натуре, не прав! – вмешался я, пока эти альфа-самцы не сцепились по-настоящему. – Алексеев – не твой крепостной! Он на государственной службе! И начальство решило, что на другом посту капитан первого ранга принесет России больше пользы! Ты вообще про субординацию забыл? Решил, что ты один главный, а мы группа обеспечения?

– Сережа, ребята правы! – веско сказал незаметно подкравшийся дед. – Не путай личную шерсть с общественной! Мы все должны работать в команде!

Генерал-адмирал завернул сложную матерную конструкцию и повернулся к нам спиной. Постояв так несколько секунд, он обернулся и совершенно спокойным голосом сказал:

– Я все понял! Приношу свои извинения! Если Алексеев нужнее на посту князя Болгарии – забирайте. Одна просьба – после Босфорского десанта. Мне тяжело будет найти на должность начштаба подходящего человека, и куда сложнее ввести новичка в курс дела накануне серьезной операции.

– Принято! – сказал император, протягивая Алексею руку.

Дождавшись, когда мужики обменяются рукопожатием, дед хлопнул обоих по плечам и ушел к Дорофеичу, рассудив, что миссия по примирению конфликтующих сторон успешно завершена.

Выпив мировую, Николай все-таки решил прояснить один из вопросов, касающихся новинок отечественного кораблестроения.

– Вот скажи мне, Леша, почему ты отказался ставить на броненосцы двенадцатидюймовки с длиной ствола в сорок калибров? – решительно спросил у адмирала император.

– А, так солнце нашей промышленности уже настучать успело? – осклабился Алексей Александрович. – Отвечу по порядку! Ну, во-первых, у Димыча столько стволов все равно нет, сам знаешь, что крупнокалиберные орудия – изделия штучные и чрезвычайно трудоемкие.

Николай вопросительно посмотрел на меня.

– Истинная, хоть и печальная правда! – кивнул я. – Чтобы перевооружить «Екатерину», «Чесму» и «Синоп», требуется восемнадцать орудий. Это, блин, на два года работы! Сейчас готово всего шесть штук.

– Вот именно! – ехидно сказал Алексей Александрович. – Это по два ствола на корабль. Вместо двух стволов на барбетную установку – один. При этом кормовая установка вообще остается старой. И зачем нам этакая недовундервафля? С орудиями, способными вести загоризонтную стрельбу?

– Так именно для этого! Раскатать британцев с недоступной для их орудий дистанции! – с энтузиазмом воскликнул Николай.

– Эх вы, сапоги… – с отеческой усмешкой произнес адмирал. – Дистанция – всего лишь одна из составляющих морского боя. И не всегда большая дистанция – благо. Время стрельбы на расстояние в сто – сто двадцать кабельтовых еще придет. Построим новый тип боевых кораблей, где и будут стоять предложенные Рукавишниковым двенадцатидюймовки. Не волнуйся, не пропадут эти замечательные пушки!

– Ну а ты чего сделал, морячок? Поставил на броненосцы старье из Особого запаса?

– Это не совсем то старье, что ты имеешь в виду, Ники! Там из Особого запаса только стволы – все остальное сделано заново, причем ничего выдумывать не пришлось – унификация, кроме затворной группы, с предложенными Димычем артустановками, – объяснил Алексей Александрович. – Тебе подробно рассказать, почему я предложил ставить на «Катю» и ее систершипов восемнадцатидюймовые орудия с длиной ствола двадцать калибров?

– Ну, давай, водоплавающий, просвети нас, темных сапогов! – улыбнулся Николай.

– Самое главное – для новой артиллерийской системы нашлись готовые стволы. Весьма значительная экономия средств и особенно времени!

– Так! – кивнул император, загибая палец. – Согласен, фактор важный!

– Использование этих пушек дало привычную дистанцию боя для наших моряков. Артиллеристов не пришлось переучивать, что опять-таки сэкономило нам кучу времени на тренировки и боевое слаживание экипажей броненосцев. Они занимались учебными стрельбами всего три месяца, но даже такой небольшой срок позволил достичь высоких результатов. А время нам, сам понимаешь, дорого!

– Хорошо, и с этим доводом я, пожалуй, соглашусь! – загибая второй палец, сказал император.

– Новый тип фугасных снарядов – спасибо Афанасию Ивановичу за взрывчатку – весьма жуткая вещь! Испытания показали, что даже близкие разрывы корежат корпуса мишеней – обшивка расходится, образуя многочисленные течи. Мало того – выходят из строя машины и механизмы. А уж прямое попадание – апокалипсис местного масштаба. Причем нам не понадобятся специальные бронебойные снаряды – для английской компаундной брони хватит простых фугасов. Тем более что баллистика нашего главного калибра позволяет вести навесной огонь, при котором снарядам противостоит тонкая палубная броня.

– Да, это весьма существенный довод! – покачал головой Николай, загибая третий палец. – Можно будет топить вражеские броненосцы одним выстрелом?

– Ну, почти… – рассмеялся Алексей Александрович. – Скорее – гарантированно выводить из строя одним-двумя попаданиями, ради которых придется сделать несколько десятков выстрелов. У нас пока нет артиллерийских радаров, лазерных дальномеров, электронных вычислителей и прочей необходимой любому прогрессивному флоту машинерии!

– Моя недоработка! – развел я руками. – Причем замечу – самолетов-разведчиков и спутников-шпионов тоже нет. И в ближайшее время не предвидится!

– Весьма жаль! – в тон мне ответил адмирал. – Но ты уж постарайся, чтобы хоть в следующем веке…

– Непременно, ваше благородие! – шутливо поклонился я. – И противокорабельные сверхзвуковые ракеты, и ядерные силовые установки…

Император, глядя на нашу пикировку (которую по счету? Я уже сбился), рассмеялся и произнес:

– И заметь, Димыч, я не требую от тебя баллистических межконтинентальных ракет с разделяющимися боеголовками! Мои запросы гораздо скромней!

– Да, скромней… Тебе, блин, танки подавай! Причем в таком количестве, чтобы хватило на целую механизированную армию!

Теперь рассмеялись уже все. Выпили по рюмашке за здоровье наших ветеранов, закусили, и тут Алексей Александрович, понизив голос до конфиденциального шепота, сказал:

– Но вышеперечисленные достоинства крупнокалиберных короткоствольных орудий будут здорово перекрыты в случае нашей победы!

– Хм, это как? – удивился Николай. – Мы что-то получим от этих пушек ПОСЛЕ победы?

– Да! – гордо кивнул адмирал. – Причем получим очень полезные вещи!

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовался я. – Колись, чего ты там придумал, стратег, блин, недоделанный!

– Вот смотрите – почему такие большие орудия, пользующиеся популярностью во многих флотах мира, довольно быстро сошли со сцены, уступив место шестидюймовкам, а после соответствующего усовершенствования – десяти– и двенадцатидюймовкам? Это ведь уже гораздо позже все снова стали строить подобных монстров – но уже длинноствольных и на совсем другом техническом уровне…

– Ответ простой – скорострельность! – ответил я. – Один выстрел в десять минут – совершенно неприемлемо в морском бою. И это при дистанциях в двадцать-тридцать кабельтовых и скоростях под пятнадцать-шестнадцать узлов. В современном морском сражении такое орудие может сделать один выстрел. Больше просто не успеет.

– Правильно, дружище! – хлопнул меня по плечу Алексей. – Ты знаешь, что англичане, не будь дураками, засылали разведчиков на стапели, где производилось перевооружение наших броненосцев?

– Конечно, знаю! После того как их Лобов поймал, я сам с ними беседу проводил!

– А потом с ними ребята Васильчикова работали, когда светлейший граф Александр Михайлович, как и подобает законопослушному гражданину, сдал шпиенов в КГБ! – с нехорошей ухмылкой добавил Николай.

– Ну, значит, не всех поймали! – ляпнул адмирал. А когда мы с императором возмущенно вскинулись, примирительно добавил: – Или они уже успели сведения наверх передать! Тем не менее информация о том, какие орудия русские ставят на броненосцы, дошла до лордов Адмиралтейства. Что очень нам помогло!

– Чего? Слив инфы нам помог? – поразился я.

– И довольно значительно! – с усмешкой подтвердил Алексей. – Ведь что подумали многомудрые «хозяева морей», узнав, что русские ставят на свои «коробки» гигантские карронады? Что глупые варвары повторно наступили на грабли, пойдя по итальянскому пути! У тех орудия имели «бешеную» скорострельность – аж четыре выстрела в час! Ну, прогресс на месте не стоит, и русские вполне могли довести скорострельность до десяти выстрелов в час.

– Да, такие пушки англичан не напугают! – довольно сказал император.

– Скорее наоборот – расслабят! – подтвердил адмирал. – Они же, бедолаги, не в курсе, что благодаря стараниям инженеров графа Рукавишникова черноморские броненосцы могут давать четыре залпа за пять минут! И это не считая скорострельных «Громов», которые на средней дистанции сделают из любого корабля противника дуршлаг.

– Так в чем наш послепобедный выигрыш? – уточнил император Николай.

– Да в том, что в случае нашей победы весь мир будет строить броненосцы с такими пушками. А у наглов, я в этом уверен на сто процентов, в отсутствие направляющей руки невинно убиенного ирландскими товарищами адмирала сэра Джона Фишера и эмигрировавшего в Россию кораблестроителя сэра Уильяма Генри Уайта возникнет концепция «дальнобойных», «сокрушающих» броненосцев с очень толстой броней. Приснился мне такой в прошлом году… «Аннигилятор»…

– Кстати, про интересные названия! – встрепенулся Николай. – Мне решительно не нравится «Екатерина Вторая Великая»! Вы знаете мое отношение к этой бабе!

– Да, знаем… Мол, не Великая она была, а просто умела умных мужиков в свою койку класть, – усмехнулся я. – И что ты предлагаешь? Переименовать «Катю» в «Сашу»? Типа в честь мученически погибшего отца?

– Хм… «Александр III Мученик»… – Император задумчиво покатал название на языке. – Годится! Сегодня же подпишу указ!

– Эй, а меня вы спросить не забыли? – ехидно напомнил о своем присутствии генерал-адмирал.

– А корабль не твоя личная яхта, а государственная собственность! – отрезал Николай. – Будет «Александром»! Я сказал!

– Да черт с тобой, самодержец недорезанный! – Алексей обиженно отвернулся и отошел к столу, сделав вид, что проголодался.

– Ну чего ты с ним так… резко? – упрекнул я друга. – Только помирились…

– Да, блин, достал уже Сережа Платов! – в сердцах сказал Николай. – Флотоводец великий! Ведет себя так, словно он удельный князь, а флот – его вотчина! Ты мне лучше скажи – он точно к сроку успеет?

– Уверен, что успеет! – подумав, ответил я. – В принципе все готово!

Рассказывает Сергей Платов

(великий князь Алексей)

Подготовка к захвату пролива Босфор шла полным ходом и до нашего появления в этом мире. Делалось это как при моем царственном «отце» Александре с порядковым номером «Два», так и при «братце» Саше.

Почти десять лет назад, в далеком 1881 году, на особом совещании в Питере приняли долгосрочную кораблестроительную программу, приоритетным направлением которой стало возрождение Черноморского флота. При этом на флот сразу после завершения формирования возлагалась обязанность овладеть проливом Босфор, а если повезет – то и Дарданеллами. Достигаться это должно за счет качественного преимущества русского флота над турецким и увеличения количества транспортных судов, предназначенных для перевозки десанта. Захват проливов задумывался не из-за неприязни к Турции и желания захапать новые территории, а исключительно для обережения акватории Черного моря от посягательств неких враждебных сил. Поскольку турки не считались достойным противником на море, под термином «враждебные силы» скрывалась Великобритания.

Ведь что произошло в последнюю Русско-турецкую войну? Флот Великобритании стоял в Босфоре, готовый в любой момент обрушиться на беззащитное черноморское побережье России. Из-за этой угрозы победоносная русская армия, остановившись почти под самыми стенами столицы поверженного врага, не смогла нанести финального удара и обеспечить своей стране выгодную позицию при заключении мира.

Сразу после захвата контроля над проливами русское командование собиралось перегородить фарватеры минными заграждениями и разместить для их прикрытия береговые батареи. Для комплектации батарей тяжелыми орудиями учредили так называемый Особый запас. Это делалось в условиях строжайшей секретности. Помнится, пару лет назад, когда Ники в разговоре с отцом проговорился, что знает о его существовании, император вставил мне большой фитиль, справедливо рассудив – поделиться с цесаревичем секретной информацией мог только я. Затем случился еще один тяжелый разговор с «братцем Сашей» – после того как Его Величество узнал, что я посмел своей властью распотрошить запас для обустройства береговых батарей на Дальнем Востоке. Даже тогда, в самый разгар Японского кризиса, Особый запас считался неприкосновенным!

Планы начали проводить в жизнь практически сразу после совещания. Осенью того же года в Оттоманскую империю прибыл капитан 2-го ранга Макаров[181], назначенный командиром колесного парохода «Тамань», стоящего в Константинополе стационером.

Выполняя полученные из-под шпица указания, Макаров осуществил в проливе полноценную разведку: уточнил места размещения береговых батарей, их состав, определил наиболее удобные места высадки десанта, провел гидрографические и картографические съемки и даже несколько раз тайком по ночам под носом у турок ставил, а затем снимал мины, чтобы определить их отклонение от вертикали на течении.

В 1883 году на верфях РОПиТ[182] в Николаеве и Севастополе заложили будущую основу ударной мощи флота – броненосцы «Екатерина II» (позже переименованный в «Александр III»), «Чесма» и «Синоп». Корабли имели водоизмещение одиннадцать тысяч тонн и несли по шесть 305-миллиметровых орудий главного калибра, расположенных довольно непривычно – четыре из шести орудий концентрировались в двух барбетных установках на носу. Причем расположенных не вдоль корпуса, а поперек. Это делалось для увеличения веса залпа, но не бортового, как во всем мире, а носового – броненосцы спроектировали для ведения встречных боев в узком проливе и обстрела береговых батарей.

Броненосцы спустили на воду и ввели в строй несколько раньше, чем в нашей истории, – уже в 1888 году они могли отправиться в поход. Я хотел усилить ими свою дальневосточную эскадру. Именно для проводки их через проливы летом того года в Севастополь ехали император с наследником. Не доехали – как раз в пути и произошло покушение. А потом стало не до броненосцев – я застрял в Индийском океане, где все решали крейсера.

Спасибо Димычу – он про них не забыл. Сразу после назначения Рукавишникова исполнительным директором концерна «Кораблестроитель» светлейший граф принялся за улучшение – на броненосцах планировалось заменить все орудия, котлы, часть броневого пояса и поставить новые системы управления.

Модернизация мне понравилась – замена сталежелезной брони на стальградскую (гетерогенную цементированную[183]) существенно облегчила корабли, ведь при аналогичной прочности новые плиты были значительно тоньше. В целом на этом экономилось больше семисот тонн, что помогло, не перегружая корабли, установить новое вооружение и оборудование. Теперь броненосцы несли три восемнадцатидюймовых двадцатикалиберных орудия в трех барбетных установках с противоосколочными куполами и по восемь 120-миллиметровых скорострелок «Гром», установленных в казематах. Башни поставить не удалось – по расчетам, слишком сильно возрастал «верхний» вес. Можно было, конечно, провести модернизацию по образцу предложенной в 1899 году – срезать часть корпуса, сделав батарейную палубу верхней. Но это лишнее время и деньги – быстрее и дешевле окажется построить новые корабли. От малокалиберной артиллерии отказались полностью. Вместо бронеплощадок с установленными на них 37-миллиметровыми противодесантными пушками Гочкиса надстройки «украсились» дальномерными постами. Управление огнем осуществлялось по проложенным к орудиям проводам с помощью ПУАО[184]. От смены котлов тоже отказались в процессе переделки – это отняло бы пару лет.

На сегодняшний день эти «утюги» уверенно опережали по своим тактико-техническим характеристикам любые корабли мира. Эх, будь их у меня хотя бы десяток, к англичанам быстро пришел бы толстый полярный лис, но… Димыч, гад такой, встал насмерть, не желая тратить ресурсы на производство «морально устаревших корыт».

В реальной истории в начале девяностых годов на Черном море заложили еще три броненосца – «Георгий Победоносец», «Двенадцать апостолов» и «Три святителя». Но мы по понятным причинам решили от этой троицы отказаться, сделав ставку на «минные крейсера» проекта «Бешеный».

К дате начала операции, 5 июля 1890 года, мы имели восемь единиц этой серии: «Бешеный», «Безумный», «Страшный», «Злой», «Дикий», «Смелый», «Грозный», «Ужасный». «Адмиральский призыв» дал нам несколько тысяч образованных молодых людей, лучшими из которых укомплектовали две трети штатов. Оставшуюся треть составили опытные «пираты».

Несмотря на мою любовь к большим кораблям, я понимал, что главная ударная сила флота не броненосцы, а именно они – эсминцы, уже прозванные «Бешеной стаей». И случись нам схватиться с англичанами – рвать борта их броненосцев клыками быстроходных торпед будут эти «псы».

Для операции в эскадру, кроме броненосцев и эсминцев, собрали шесть канонерских лодок[185], восемнадцать транспортов с войсками, шесть тральщиков и корабли нового типа: плавбаза «Днепр» – носитель разведывательно-дозорных планеров и плавбаза «Волга» – носитель катеров-торпедоносцев. До полного сходства с памятным сновидением[186] не хватало только плавбазы «Дон» – носителя мини-субмарин. Подлодок в нашей альтернативной реальности пока не было, а вот скоростные торпедные катера с дизельными двигателями и мотодельтапланы, называемые тут «планерами», эксплуатировались вовсю. Мало того – я натурально охренел, когда узнал, что некий инженер Найденов, талантливый пилот-самоучка из стальградского КБ, за год тайком подготовил три десятка пилотов.

Противопоставить этой армаде турки ничего не могли. Их флот не получал крупные боевые корабли с 1879 года. Основная ударная сила состояла из броненосца «Мессудие» (водоизмещение девять тысяч тонн); четырех броненосцев по шесть тысяч тонн («Османие», «Махмудие», «Азизие» и «Оркание»); броненосца «Ассари-Тефтик» (четыре тысячи тонн) и нескольких мелких (по две тысячи тонн водоизмещением) броненосцев береговой охраны «Ассари-Шевкет», «Люфти-Джелиль», «Авни-Иллах», «Фетхи-Буленд» (тот самый, что гонялся за «Вестой»), «Иджалие». Все корабли несли дульнозарядные орудия с хреновой баллистикой и невысокой скорострельностью и имели броню из мягкого железа. Они почти не отходили от стенок, обучения экипажей не проводилось, боевых стрельб тоже. По сути, все это «добро» – просто ржавый хлам, неспособный к выходу в море.

На береговых батареях Босфора стояли семи– и девятидюймовые дульнозарядные орудия, стреляющие на двадцать кабельтовых, – мы, не напрягаясь, легко могли уничтожить их с безопасного расстояния.

Как только красный солнечный диск показался над горизонтом, эскадра увеличила ход и начала перестроение. Вперед вышли броненосцы. На них возлагалось самое главное – уничтожение береговых батарей. Командовал броненосным отрядом опытный вице-адмирал Казнаков[187].

За ними на расстоянии десяти миль тремя кильватерными колоннами шли основные силы. В правой выстроились сведенные в один отряд канлодки под флагом контр-адмирала Назимова[188]. Их основной задачей являлось непосредственное прикрытие транспортных судов на переходе и при высадке. В левой колонне находилось два дивизиона эсминцев (по три единицы), в центральной шли транспорты с десантом – тремя стрелковыми полками (Нахимовским, Корниловским и Истоминским), артиллерийским полком и механизированной разведротой на броневиках «Медведь».

Сам я держал свой флаг на «Бешеном», которым командовал Эссен.

Турецкий берег открылся в семь часов тридцать две минуты. Я стоял на крыле мостика и наслаждался ясным солнечным утром. Впрочем, радовался не столько красоте природы, а погоде, при которой ничего не помешает броненосцам вести прицельный огонь.

– Радиограмма с «Александра»! – доложил выглянувший из рубки начштаба Алексеев. – Дистанция до Румели-Фенер[189] по дальномеру сорок кабельтовых. Отряд начинает пристрелку!

В этот самый момент идущие впереди броненосцы окутались клубами белого дыма.

– Бог им в помощь! – Я медленно перекрестился. Первая бомбардировка проливов началась.

Начальник штаба повторил мой жест.

– Евгений Иванович! Радируйте на «Днепр» – пора запускать наблюдателей!

– Слушаюсь! – Алексеев вернулся в рубку.

Вскоре с нашего «авианосца» взлетели три дельтаплана, набрали высоту в триста метров и медленно двинулись в сторону берега. Жаль, что сделать из них корректировщиков артогня мы так и не смогли – радиостанции пока что занимали целый корабельный отсек, а передавать координаты цветными ракетами, миганием электрическим фонариком, жестами, вымпелами или иным способом представлялось затруднительным. Поэтому летчики просто наблюдали за общей обстановкой. А в данном случае должны были, сменяясь через каждый час, сообщать результаты обстрела.

Солнце тихонько карабкалось по небосводу. Прошло всего полчаса, а на мостике начало ощутимо припекать – только порывы легкого ветерка изредка освежали разгоряченное лицо. Однако пора работать. Я вздохнул и полез в полутемную рубку. Вестовой немедленно задраил за мной крышку бронированного люка. Большие вентиляторы поддерживали в отсеке приятную прохладу – спасибо Димычу, который подумал о такой мелочи. Мало того – три «бешеных» из восьми строились по специальному плану – в качестве командирских кораблей. На них и рубка попросторнее, чтобы штаб подразделения вместить, и радиостанций две штуки, да и жилых кают повышенной комфортности побольше. Правда, платой за это послужил запас торпед – их всего на два залпа. Собственно, первый «адмиральский» эсминец достался мне, а два других – командирам дивизионов Макарову и Витгефту[190].

Увидев командующего, офицеры вытянулись в струнку.

– Докладывайте! – оглядев по очереди подчиненных, приказал я.

– Эскадра закончила перестроение сорок минут назад. Отряд Казнакова открыл огонь двадцать три минуты назад. Курс сто девяносто пять, эскадренная скорость двенадцать узлов, прямо по курсу Румели-Фенер, дистанция тридцать пять кабельтовых! – четко отрапортовал Алексеев. – До поворота на новый курс – двенадцать минут.

– Спасибо, Евгений Иванович, – кивнул я начальнику штаба.

Ну, что же… Подождем… Я медленно прошелся по рубке и остановился возле узкой смотровой щели. Отсюда отчетливо видно, как идущие впереди «Александр III», «Чесма» и «Синоп» каждую минуту окутываются облаками белого дыма. Броненосцы вели беглый огонь – видимо, уже хорошо пристрелялись. Турецкие батареи молчали. Неужели прорвемся без потерь? Тьфу ты! Не говори «гоп»! Накаркаешь! Но все же… неужели прорвемся?

Я так замечтался, что не услышал, как ко мне обращается командир Алексеев, и тому даже пришлось деликатно тронуть меня за рукав кителя.

– Что? – выныриваю из мира сладких победных грез.

– Радиограмма с «Днепра», ваше высокопревосходительство! Первая тройка воздушных разведчиков только что села, и пилоты доложили об эффективности поражения вражеских батарей.

Так, ну посмотрим! Я внимательно читаю поданную записку. Ничего себе! Это как?.. Перечитываю три раза, а когда поднимаю глаза от бумажки, вижу, что все присутствующие в рубке офицеры смотрят на меня. Этак выжидательно смотрят… Не буду их разочаровывать!

– Поздравляю, господа! – негромко говорю я. – Результаты стрельбы броненосцев впечатляющие – полностью уничтожены батареи Фенераки, Каридже, Беюк-Лиман.

– Ура! – тихонько выдохнули офицеры.

– Евгений Иванович! Командуйте к повороту! Займемся Анатолийской частью!

Основные силы флота через пять минут легли на курс 110 и уменьшили ход до шести узлов. Ударная группа развернулась на курс 300. Еще сорок минут обстрела, и существование прекратили батареи Юм-Бурну и Пайрас. После подтверждения воздушной разведкой результатов броненосцы повернули к устью пролива. Началась вторая фаза боя – прорыв. Теперь отряду Казнакова противостояли орудия, стоящие в глубине Босфора – на батареях Филь-Бурну, Кичели-Бурну, Анатоли-Кавак, Мавро-Моло, Сары-Таш и Румели-Кавак. И снова турки предпочли не открывать огня.

– Кроется здесь какой-то подвох, – тихонько пробурчал себе под нос стоящий рядом Алексеев.

– А мне кажется, что они просто испугались! – не согласился Эссен. – По данным разведки, у них полный развал – практически абсолютная потеря боеспособности.

– Вашими бы устами, Николай Оттович… – Алексеев неопределенно хмыкнул.

Мне тоже было не по себе. Слишком легко протекала операция. Конечно, мы хорошо подготовились, да и турки уже не те, что в последнюю войну. Правда, следует учитывать спешно перевооруженный англичанами противодесантный корпус. Да и сбрасывать со счетов самих «хозяев морей» нельзя. Хотя в позапрошлом году они получили от нас хороших звиздюлей, наверняка захотят поквитаться. Поэтому следует ждать от них чего угодно – вплоть до прямой атаки. Зря, что ли, британская Средиземноморская эскадра под командованием вице-адмирала Джорджа Трайона и младшего флагмана контр-адмирала Маркхэма второй месяц стоит у Принцевых островов в Мраморном море. А это восемь вполне современных броненосцев, не считая всякой мелочи вроде миноносцев. По мощи просто не сравнить с той колониальной шелупонью, которую мы гоняли ссаными вениками в Индийском океане. Это настоящий флот, а не канонерки, призванные пугать туземцев.

Ну, что же, если они рыпнутся – у нас есть чем их встретить. Бриттов ждет большой сюрприз.

А между тем сражение шло своим чередом – к полудню ударный отряд закончил бомбардировку и полностью втянулся в пролив. С «Волги» спустили восемь торпедных катеров, и они на экономичной, двадцатипятиузловой скорости унеслись к Стамбулу. 1-й дивизион «бешеных» догнал Казнакова и пристроился броненосцам в кильватер. За ними в Босфор вошли транспорты с десантом и отряд канлодок. 2-й дивизион задержался, чтобы прикрыть основные силы со стороны Черного моря. С «Днепра» начали подъем всей авиагруппы – сейчас нам требовалась самая свежая информация о действиях турок.

Высадка планировалась в Бешикташе – небольшом поселке севернее турецкой столицы. Здесь размещался пехотный полк урезанного состава. Шестьсот человек при трех офицерах. Еще на подходе с транспортов начали спускать мотоботы и шлюпки. Не прошло и двадцати минут, как на берег выкатилась первая волна – тысяча десантников, большинство из которых являлись ветеранами Индоокеанских рейдов. Успевших выйти из казарм и даже построиться турецких солдат смели автоматическим огнем за тридцать секунд. До самого вечера высадке никто не мешал.

Несколько рот 19-й пехотной дивизии 2-го пехотного корпуса (так называемого «противодесантного») появились возле плацдарма уже в полной темноте. К этому времени на берег высадились все три стрелковых полка и взвод бронеавтомобилей. Попытавшись атаковать с ходу, турки попали под хорошо организованный пулеметный огонь и откатились, чтобы перегруппироваться и с наступлением утра попробовать снова. На рассвете к Бешикташу подтянулись еще две турецкие дивизии.

Русские, словно не замечая приготовлений турок к атаке, продолжали спокойно заниматься выгрузкой артиллерии и оставшихся «Медведей». Однако беспечность оказалась наигранной – едва турецкие солдаты, подбадривая себя частыми (но неприцельными) выстрелами из скорострельных карабинов, вышли из-за укрытий, по ним с канонерских лодок немедленно открыли огонь главным калибром. Двенадцать шестидюймок работали по узкому фронту. Ряды османской пехоты скрылись в густом дыму и клубах пыли. К их чести, почти никто не побежал назад. Во 2-й пехотный корпус набирали самых лучших, наиболее умелых и храбрых солдат и офицеров. Они продолжали атаковать защитников плацдарма. Однако прорвавшихся через заградительный огонь канонерок встречали пулеметные очереди. Турки гибли тысячами, но безрассудно шли вперед. В какой-то момент мне, наблюдающему за развернувшимся сражением с мостика «Бешеного», показалось, что черные шеренги захлестнули позиции Истоминского полка.

В окопах началась рукопашная схватка. Однако командир полка подполковник Семенов вовремя ввел в бой резервную роту, и врага почти мгновенно выбили с позиций. Штурм захлебнулся – уцелевшие аскеры повернули назад. Авиаразведка докладывала, что турки готовят новый штурм плацдарма и накапливают силы, но в полдень десантники сами начали наступление.

Сначала был мощный полуторачасовой артиллерийский обстрел, в котором приняли участие броненосцы и канонерские лодки. Затем в атаку пошли «Медведи». Под прикрытием их брони двинулись цепи пехоты. Полностью деморализованные артналетом турки начали разбегаться. Десантники, подавляя массированным огнем отдельные очаги сопротивления, быстро продвигались вперед. К вечеру наши части почти повсеместно вышли к берегу залива Золотой Рог, полностью захватив районы Пера и Галата. Наиболее сильное противодействие противник оказал возле старых янычарских казарм, на севере Пера. Здесь десантники, подтянув гаубицы, положили целый турецкий батальон.

По общему плану десантный корпус должен был дождаться начала общего штурма города и, пока армейцы шли с запада и северо-запада, ударить через залив по юго-восточной стороне Стамбула, в самый тыл обороняющихся. Однако радиограмма из штаба Балканской армии повергла меня в состояние легкого недоумения – генерал от кавалерии Павел Ренненкампф сообщал: несмотря на то что вверенные ему части полностью вышли на распланированные для штурма рубежи, атака начаться не может – генерал ждет прибытия государя императора. Мать его за ногу! Вот оно – таругинское воспитание! Шагу без него сделать не могут! И что мне теперь, возле берега до морковкиного заговенья торчать? От нечего делать я приказал флоту с наступлением рассвета начать бомбардировку города.

Через час авиаразведка донесла, что к Стамбулу медленно и осторожно ползет английская эскадра. Впереди шли три миноносца, за ними броненосные крейсера «Орландо»[191] и «Аврора», и только в десяти милях от передового отряда – основные силы. Восемь новейших броненосцев, пять современных крейсеров и пятнадцать миноносцев. Очень внушительно! На пару секунд я позволил себе поддаться панике – ведь против этой армады мы имеем всего три броненосца, шесть канонерок, восемь эсминцев и десять торпедных катеров. Дождавшись, когда адреналин заставит сердце стучать чаще, разгоняя кровь по венам, делаю несколько глубоких вдохов. Голова ясная, тело горит – лучшее состояние для хорошей драки.

– Евгений Иванович! Командуйте сниматься с якорей и ложиться на курс 140! Покажем лимонникам, кто на море хозяин!

Алексеев звонким от волнения голосом репетует команду. Эскадра отходит от города и, прибавив ход, начинает сближение с британцами, на ходу перестраиваясь полумесяцем – дивизионы эсминцев выдвигаются на фланги, по центру идут броненосцы. Торпедные катера до поры прячутся за строем «Бешеных». Канонерки остаются прикрывать зону высадки.

До вероятного противника всего час быстрого хода. Передовой отряд, вступив с нами в зрительный контакт, закладывает широкую циркуляцию, возвращаясь к главным силам. А вот и они! Красиво идут, черти! Прямо как в финальных кадрах культового фильма, полгода идущего в синематографических театрах с непременными аншлагами.

Впереди «Виктория»[192], за ней «Трафальгар», дальше вроде бы что-то типа «Энсона»[193], но на таком расстоянии не различить. Да и не нужно, если честно – я и так знаю, что вся бригада «адмиралов»[194] находится здесь. Во второй колонне старички «Инфлексибл» и «Эдинбург». За ними броненосные крейсера – все семь штук типа «Орландо»[195] и восемнадцать миноносцев (передовой дозор уже занял свое место в общем строю).

Война между Великобританией и Россией не объявлена. Но хитрожопым бриттам не впервой вести боевые действия без официального предупреждения. Однако сейчас, наученные горьким опытом, англичане на рожон не лезут – над флагманом взлетают сигнальные флаги. Посмотрим, что они там пишут!

– Флаг-офицер, мать твою! – орет Эссен. – Заснул?!

– Никак нет, ваше высокобродие! – скороговоркой выпаливает молоденький мичман, напряженно всматриваясь в приближающиеся английские корабли. – Пишут, что рады приветствовать нас. Спрашивают, не нуждаемся ли мы в чем?

– Совсем охренели, суки?! Нашли, блядь, что спросить! – развеселился я. – Или не знают толком, с чего разговор начать? Мичман, поднять сигнал: нуждаемся в запасе воды и угля!

– Пишут, что не имеют возможности предоставить воду и уголь! – через пять минут озвучил аглицкий ответ флаг-офицер.

– Тогда напиши так: провожу маневры и учебные стрельбы боевыми выстрелами. На норд – опасность! На зюйд – опасность! На вест – опасность! На ост – опасность! Прошу покинуть опасную зону!

Пока сигнальщики поднимали флаги, в рубке царила гробовая тишина. Если сейчас нагличане пожелают нам удачных маневров и отвернут, то… пусть живут. В спину бить не будем. Но ведь они не отвернут… Так и есть – «Виктория», и не подумавшая менять курс, украшается новыми сигналами.

– Требуем немедленно застопорить машины, лечь в дрейф и быть готовыми принять досмотровые партии! – почти прошептал мичман.

– Юноша, что вы там мямлите? – рявкнул Эссен. – Извольте говорить громко и четко!

– Да не кричите так, Николай Оттович! – морщится Алексеев. – И так все понятно – бритты все-таки решились на обострение.

– Да, проявили свою звериную сущность! – усмехаюсь я и тут же командую: – Радируйте Макарову, Витгефту и Казнакову: ордер номер три! Торпедная атака по сигналу! А пока они перестраиваются, потянем время – напишем англичанам: на каком основании требуете лечь в дрейф и хотите проводить досмотр?

Оба дивизиона «бешеных» начали расходиться в стороны, охватывая вражескую (да, уже вражескую!) эскадру. «Александр», «Чесма» и «Синоп» приняли на пятнадцать градусов левее, чтобы не перекрывать мне директрису. Ложиться на более крутой курс, чтобы открыть углы обстрела для своих кормовых артустановок, им было ни к чему – на борт у них все равно могло стрелять два орудия из трех. Так что пусть так и прут вперед строем пеленга – лобовая проекция всяко меньше, чем боковая.

Ордер номер три – атака на контркурсах двух кильватерных колонн противника. «Псы» бьют торпедами головные корабли, затем отходят, перезаряжают аппараты, разворачиваются и нападают на концевые. Наши броненосцы связывают боем уцелевших, давая возможность эсминцам отойти. Флагманский «Бешеный» и его напарник «Безумный» проводят «контроль».

Схема сложная, «минные крейсера» непрерывно маневрируют, но только так можно реализовать наш главный козырь – скоростные дальнобойные торпеды, – не попав при этом под огонь главного калибра противника.

В ответ на наш простой вопрос о полномочиях англичане предпочитают ответить выстрелом. С «Виктории» прилетает шестнадцатидюймовый подарочек. С большим недолетом. Ну что же – они сделали свой выбор. Понеслась!

– Мичман! Дайте бриттам сигнал: «Вы сделали большую ошибку!» Евгений Иванович! Радируйте «псам» – атака!

Бой начинается на дистанции сорок кабельтовых. Для нас, имеющих самые совершенные на сегодня дальномеры и электромеханические баллистические вычислители (по сути – механические компьютеры) стрельбы, это дальность эффективного огня. Для британцев – предел. Стрелять можно, попасть затруднительно. К тому же скорострельность их главного калибра – один выстрел в три минуты.

«Александр» спокойно начинает пристрелку. Добившись накрытия третьим залпом, передает данные мателотам, и «Чесма» с «Синопом» открывают беглый огонь. «Инфлексибл» скрывается среди разрывов. Эге! Во дает Казнаков! Таким манером, глядишь, и торпеды не понадобятся – он раньше эсминцев всех бритишей на дно пустит!

Отчетливо вижу несколько попаданий во вражеский корабль. На нем вспыхивают пожары, и, так и не сделав ни единого выстрела, «Инфлексибл» вдруг резко вываливается из строя и прет точняком на своего флагмана. Повреждены рули? Возможно…

Отряд Казнакова переносит огонь на «Эдинбург». Ого! Не зря Николай Иванович полгода дрючил комендоров – попадание с четвертого залпа. И в следующем залпе еще три накрытия! Старичок броненосец, снижая ход, окутывается клубами дыма и пара. Попали в котлы? «Александр» переносит огонь на следующую жертву – броненосный крейсер, вынужденный подставить борт, обходя поврежденный броненосец. А «Чесма» и «Синоп» продолжают долбить полностью потерявший ход «Эдинбург». Да они же его, как мишень, расстреливают – в каждом залпе не меньше одного-двух попаданий! Ну, молодцы!

Еще три минуты беспрерывного обстрела – и вражеский корабль начинает быстро крениться, ложась на левый борт. Минус один! А «Инфлексибл» за это время, так и не сумев устранить неисправность рулевого управления, преодолел расстояние до флагмана. Не может быть – на «Виктории» даже не пытаются увернуться, и кованый таран товарища пробивает борт! Вот так шутка![196]

Н-да… Не перестаю удивляться гримасам истории! Вот если бы сам, собственными глазами не увидел – ни за что бы не поверил в такое совпадение! Как говорил классик: если в реальной истории происходило что-то невероятное, то историки называют это очередным парадоксом, а если то же самое случается в АИ – все дружно скажут «рояль»! Вот вернемся мы на базу, и народ у нас спросит: а что с «Викторией»? И что мы им ответим? «Она утонула…»

Тем временем две стаи «бешеных псов», резко увеличив скорость, сблизились с противником и открыли огонь из скорострелок. Макаров атаковал броненосные крейсера, а Витгефт – броненосцы. В головах обеих английских кильватерных колонн творилось сущее столпотворение – корабли смешались в кучу, – и момент для пуска торпед был самый подходящий. И ребята не подкачали – Степан Осипович и Вильгельм Карлович, получив в свое распоряжение быстроходные дальнобойные торпеды, просто влюбились в это мощное оружие. Весенние тренировки не прошли даром – первый же залп 2-го дивизиона оказался настолько результативным, что все присутствующие в рубке «Бешеного» офицеры замерли на несколько секунд, а потом разразились криками «Ура!» – «Трафальгар» и идущие за ним «адмиралы» скрылись за настоящей стеной воды и пламени.

После того как дым рассеялся, стало видно, что «Трафальгар» просто исчез, следующий броненосец уходит под воду носом, а у третьего отсутствует корма – он тоже не жилец.

Макарову повезло меньше – его торпеды достали всего один крейсер. Правда, не повезло еще трем миноносцам – они тоже резво спикировали на дно. Но была ли в том вина торпед или постарались артиллеристы – мы так и не поняли.

Степан Осипович вышел на связь, запросив разрешение на атаку концевых миноносцев. По плану он должен отходить на перезарядку аппаратов, но, видимо, не смог удержаться. Особой опасности для его дивизиона я не видел – ему изначально достался более слабый противник, поэтому я дал добро. И Макаров не подкачал – его эсминцы и катера устроили в хвосте английской колонны легких сил настоящее избиение. В течение десяти минут «бешеные псы» отправили в гости к Нептуну восемь миноносцев.

А паре «Бешеный» и «Безумный» досталась почетная роль добивающего – мы сблизились с головными кораблями британцев на пятнадцать кабельтовых. Что интересно – по нам никто не стрелял. Возможно, что из-за столкновения «Инфлексибла» и «Виктории» управление английской эскадрой было потеряно. Эссен приказал довернуть вправо на тридцать градусов и, дождавшись сокращения дистанции до двадцати кабельтовых, разрядил один из аппаратов, целясь по еще державшейся на плаву «Виктории». Торпеды попали удивительно кучно – две вспороли борт флагмана, одна досталась «Инфлексиблу». Оба корабля утонули в считаные минуты.

С «Безумного» тоже дали четырехторпедный залп, но добились всего одного попадания – в пытающийся обогнуть «кучу-малу» «Хоув». Ему хватило – броненосец переломился пополам и мгновенно скрылся под водой. И как мы узнали немного позднее – остальные торпеды с «Безумного», проскочив нестройную шеренгу уцелевших «адмиралов», нашли себе цели в колонне легких сил – досталось крейсерам «Австралия» и «Галатея». Первый утонул сразу, а второй продержался всего полчаса.

Прошло всего сорок минут после первого выстрела англичан, а от их эскадры остались только рожки да ножки. Каким-то чудом еще держался на плаву с оторванной кормой «Кампердаун». «Родней», «Коллингвуд» и «Бенбоу» торопливо разворачивались, ведя огонь из всех орудий – явно для собственного успокоения, – было даже непонятно, куда они стреляют. Легкие силы британцев пронесло на контркурсе мимо нашего броненосного отряда. Крейсера «Орландо», «Нарциссус», «Иммортелит» и «Аврора» обстреляли «Александра» и «Синоп». И даже добились нескольких попаданий. Однако стальградская броня успешно выдержала обстрел. Словив в ответ несколько стодвадцатимиллиметровых снарядов, «Иммортелит» потерял ход и загорелся. Идущие за крейсерами миноносцы попытались произвести торпедную атаку, но не преуспели – им для гарантированного поражения своими самодвижущимися минами Уайтхеда необходимо было подойти к нашим кораблям на пистолетный выстрел. Однако стоящие в казематах броненосцев скорострельные орудия «Гром» успешно поставили огневую завесу, через которую англичанам так и не удалось пробиться – потеряв четыре миноносца, бритты отвернули.

Таким образом, силы противника оказались разбиты на два отряда – броненосцы бежали на юго-восток, а крейсера оказались у нас за спиной, двигаясь на северо-запад. И мне теперь нужно быстро решить – кем заняться в первую очередь. Проблема заключалась в том, что легкие силы следовали в направлении зоны высадки, где им могли противостоять лишь канонерские лодки контр-адмирала Назимова. А их все-таки слишком мало для сопротивления четырем броненосным кораблям и полудюжине миноносцев.

– Евгений Иванович! Радио Макарову – пусть догоняет крейсерский отряд англичан, а мы займемся броненосцами.

– Слушаюсь! – радостно проорал Алексеев, бросаясь выполнять распоряжение.

Вообще в рубке «Бешеного» царила эйфорическая атмосфера. А ведь бой еще не закончен!

– Господа! Все по местам! – рявкнул я на офицеров. – Радируйте Витгефту – надо обойти бриттов с головы, а мы с броненосцами навалимся сзади. Да, я знаю, что Вильгельм Карлович еще не перезарядился. Пускай работает артиллерией, не входя в зону эффективного огня противника. И потом – у него пять катеров есть, которые еще не стреляли. Их задействуйте. Ему и нужно всего лишь притормозить эти утюги.

2-й дивизион, прибавив ход до максимального, пошел на пересечку бодро уматывающим аглицким броненосцам, стреляя по «Роднею». Тот отвечал из всех стволов, но не добился успеха. Три катера, значительно вырвавшись вперед, лихо пошли в атаку на ставший головным «Бенбоу». Малокалиберные пушки «адмирала» развили бешеный темп стрельбы, но не смогли остановить торпедоносцы. Один за другим катера выпустили торпеды и отвернули. Вот тут им и не повезло – британцы сумели несколько раз попасть в юркие, быстрые кораблики. Один из катеров получил точно в середину корпуса шестидюймовый снаряд и мгновенно скрылся под водой. Второму досталось два подарочка поменьше – по тридцать семь миллиметров. К несчастью – в кормовую часть, проделав в ней большие дыры. Катерникам пришлось сбросить скорость, чтобы вода не захлестывала пробоины. Это их и погубило – англичане быстро пристрелялись по «хромой утке», еще пара минут – и очередной снаряд разворотил корму. Потерявший ход катер беспомощно закачался на волнах.

Третий торпедоносец, уже успевший оторваться от своих собратьев на целую милю, развернулся и поспешил на помощь. Однако англичане, дождавшись момента, когда он подойдет к поврежденному товарищу поближе и притормозит, обрушили на ребят настоящий град – катера просто исчезли за столбами разрывов.

Эта трагедия происходила у нас на глазах, но мы ничем не могли помочь парням – слишком далеко. Оставалось скрипеть зубами от бессилия. Однако гибель катеров оказалась ненапрасной – две выпущенные ими торпеды все-таки настигли «Бенбоу». Броненосец начал медленно заваливаться на борт, заставляя идущие следом «Родней» и «Коллингвуд» искать пути обхода. Их капитаны приняли правильное решение – взяли левее, чтобы оказаться подальше от настигающих «бешеных псов». Но тем самым они приблизились к заходящим с той стороны «Александру», «Чесме» и «Синопу».

И адмирал Казнаков не преминул этим воспользоваться – теперь по «Роднею» лупили не только скорострелки эсминцев, но и восемнадцатидюймовки броненосцев. То и дело встающие возле бортов британца столбы воды указывали на накрытие, но попаданий почему-то не было. «Родней», словно заколдованный, продержался целых пять минут, ответным огнем повредив полубак эсминца «Злобный» и надстройку «Синопа». Потом везение закончилось – оставшиеся два катера, сделав очень широкую полупетлю, зашли с носовых углов и всадили свои торпеды почти в упор. В цель угодили четыре штуки – на месте английского броненосца вырос гигантский столб дыма, похожий на ядерный «гриб». А когда он опал, корабля на поверхности моря уже не было.

Теперь нам противостоял одинокий «Коллингвуд».

– Евгений Иванович! Радируйте Казнакову – преследовать британца до последнего. Думаю, что втроем они с ним справятся. А нам пора идти на помощь Макарову – там противник серьезнее. Николай Оттович, командуйте разворот на сто восемьдесят градусов.

Эссен кивнул и дал команду рулевому. «Безумный» синхронно повторил наш маневр.

– Евгений Иванович! Не забудьте сообщить о развороте Витгефту! А то с Вильгельма Карловича станется – будет, как заведенный, выполнять последний приказ. Вон он как в «Коллингвуд» вцепился! А там и Казнаков без него прекрасно справится. Пусть «псы» следуют за нами. И запросите у Макарова обстановку. Может, он уже утопил всех, а мы к нему на помощь спешим, надрываемся.

2-й дивизион, прекратив обстрел «Коллингвуда», начал разворачиваться. «Злобный» взял на буксир уцелевшие катера. Видимо, у них кончилась горючка. Да и сам поврежденный эсминец заметно сдал – все больше и больше отставал от товарищей. Отряд Казнакова, выстроившись в ряд, пристроился точно в кильватерный след британца, окучивая того из шести орудий. Учитывая, что противостояло им всего две вражеских двенадцатидюймовки, поединок не должен продлиться долго.

– Макаров отвечает, что успел перезарядить торпедные аппараты и уже добил «Иммортелит»! – доложил Алексеев. – И еще три миноносца сильно повредил артиллерией. Сейчас ведет перестрелку с оставшимися тремя крейсерами, постепенно обходя голову их строя и вынуждая отклоняться к весту, подальше от зоны высадки.

– Молодец! – похвалил я лихого адмирала. – Николай Оттович! Ложимся на курс 315, чтобы зайти к ним с левого борта и взять в клещи!

– Слушаюсь! – улыбнулся Эссен, предвкушая новый бой. А то всего два подранка, записанные на счет в сегодняшней бойне, – маловато.

– И сбросьте скорость – пусть нас догонит Витгефт. Нет смысла насиловать корбуты – ситуация у Макарова не критическая.

Снизив ход до двадцати узлов, мы дождались эсминцев 2-го дивизиона и неторопливо пошли на перехват английских крейсеров. Через полчаса на связь вышел Казнаков, порадовав сообщением о гибели «Коллингвуда». Правда, крепко досталось «Чесме» – англичанин, погибая, сумел влепить нашему броненосцу снаряд в надстройку. Погибло двадцать шесть моряков.

– Передайте Казнакову: «Флагман выражает удовольствие!»

Все-таки наши ударные силы проявили себя сегодня с самой лучшей стороны. Я, честно говоря, не ожидал от броненосцев такой прыти. Думал, что они просто свяжут противника перестрелкой, а «псы» под шумок будут рвать англичан по одному. Но Казнаков меня приятно удивил: это же надо – за каких-то два часа утопить артиллерийским огнем три вражеских корабля! И не какие-нибудь лоханки, а вполне современные броненосцы. Рано, ох рано Димыч их списал! Они еще повоюют! Впрочем, я прекрасно понимал, что половина заслуги в сегодняшнем разгроме принадлежит именно Рукавишникову и его инженерам. Взять те же броненосцы – хрен бы они что сделали, не поставь на них светлейший граф новые орудия, дальномеры и ПУАО.

В принципе – в исходе сражения я уже не сомневался. Сейчас главное – не лезть на рожон, а четко и спокойно добить деморализованного врага, стараясь по возможности сберечь людей и матчасть.

Видимо, англичане тоже поняли, что битва проиграна: как только мы приблизились к крейсерам, на мачте идущего головным «Орландо» взвился белый флаг. Минутой позже его примеру последовали «Нарциссус» и «Аврора». А еще через пять минут – избитые, но каким-то чудом державшиеся на плаву миноносцы.

Сражение закончилось полным поражением англичан. Наверняка оно войдет в историю как первый эскадренный бой броненосцев с массированным применением минного оружия. Для нас теперь главное – не почивать на лаврах, а продолжать укреплять флот в преддверии новых морских битв. Ведь могу поспорить на ящик коньяка – «хозяева морей» не захотят расставаться с этим титулом и рано или поздно попытаются отыграться. «У короля много…»

Рассказывает поручик лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского полка Еремей Засечный

Месяцы тяжелой подготовки пролетели незаметно. Хозяин гонял полк в хвост и гриву, но добился того, что все подразделения стали действовать как единый живой организм. Численность бронекавалерийского значительно возросла – был усиленный батальон, стала чуть ли не бригада. Причем от кавалерии у нас ничего и не осталось уже – все на механической тяге. Разведка на «Медведях», стрелки на «Вепрях», артиллерия на грузовиках «Зубр», обоз на полуторках «Самара».

И наконец, случилось то, к чему так долго готовились, – война. Да не с кем-то, с врагом старинным – турками. Государь наш батюшка за греков единоверных вступился, коих на островке каком-то османы резать собрались. Потребовал этот остров под свое покровительство отдать, да султан уперся – не отдал, собака. Так, стало быть, мы сразу в поход и двинулись, благо, что все войска готовы были. Я так думаю, что не случись того островка с греками, так царь-батюшка да Хозяин еще чего другого придумали бы. Они на такие вещи мастаки. Александр Михалыч мне потом объяснил, что это на дипломатическом языке называется мудреным латинским словом «казусбели». «Повод к войне», по-нашему. Еще сказал, что туркам по-любому не отвертеться – конец им пришел.

Полк наш еще в июне к болгарской границе перебросили. И как сигнал по радио пришел – так мы сразу и выступили. Завели моторы да поехали потихоньку. Мой бронедивизион в середине колонны идет – как главная ударная сила. Часть броневиков, что в него входят, – особые. В башнях не пулеметы, а пушки! Трехдюймовые! Хозяин их почему-то «танками» назвал. Хотя они на баки совершенно не похожи!

Середина лета на черноморском побережье – благодатная пора! Жарко светит яркое солнышко. Дни длинные, ночи короткие – за десять-двенадцать часов можно отмахать добрую сотню километров, если бы не дороги. Движемся мы по самому берегу – местность тут полудикая, всего два больших города на пути – Варна да Бургас. Болгария – красивая страна, много садов, вообще яркой южной зелени, почти как на моем родном Тереке. Только тут еще и ласковое море рядом – шуршит мелкой галькой волна, блестят белые барашки на гребнях.

Хозяин, как утром из палатки вылезет, посмотрит на это благолепие да скажет загадочно: «Лепота-то какая, так и хочется отель с оллинклюзивом здесь построить!» Что такое лепота и отель – я уже знаю, а про этот самый «оллинклюзив» меня Сашка Ульянов просветил – мол, это по-аглицки «все включено». Вот и думай теперь – что Александр Михалыч в виду имеет, когда такое говорит.

В каждой деревушке нас, как родных, встречали – не забыли еще болгары, кто их от турок десять лет назад освободил. Мужики кувшины с домашним вином и пузыри с виноградной водкой тащат, бабы – сыр и хлеб, девки так и норовят на шею броситься и расцеловать. В общем, замечательно нас привечают.

Так и шли два дня, как Хозяин сказал, «в обстановке непрерывного праздника». А потом начались неприятности…

На рассвете 1 июля на внешних постах ночного бивака завязалась перестрелка – секреты засекли неприятеля. Полк поднялся по тревоге. 10-й взвод бронедивизиона, посадив на броню стрелков, выдвинулся на фланг и внезапно обрушился на противника всей мощью. Часть турок побежала, но большинство, что удивительно, с ожесточением сопротивлялись, пока их не перебили. Мы тоже понесли значительные потери – лихославльцы потеряли двенадцать человек убитыми и двадцать восемь ранеными. Гололобые даже умудрились подбить один из «Медведей» – кинули, твари, связку динамитных шашек под колеса.

– Прямо самураи какие-то! – непонятно сказал Хозяин и велел привести к нему пленных.

На поле боя нашли всего десяток живых. После быстрого допроса выяснилось, что нас атаковал полк из особого противодесантного корпуса. В него зимой собрали самых лучших солдат и офицеров из всей турецкой армии. А агличашки их скорострельными американскими ружьями вооружили, пулеметами «Максим» со своими расчетами да взрывчатку дали. И вроде как значительная часть офицеров – чуть ли не с ротного командира начиная – состоит из англичан.

Услышав все это, Хозяин посмурнел лицом и велел собирать совещание.

– Итак, господа, увеселительная прогулка по живописному побережью закончилась! – объявил Александр Михалыч, когда командиры подразделений собрались через полчаса в его палатке. – Разведка докладывала, что британцы вооружили три дивизии винтовками Ремингтона и дали несколько пулеметов, но про необыкновенную стойкость этих частей мы узнали только сейчас. Если они и дальше будут сражаться с таким мужеством и умением, то мы потеряем всю бронетехнику еще по пути к Стамбулу.

В этот момент на столе зазуммерил полевой телефон. Командир взял трубку, назвался и молча выслушал доклад.

– Хреновые дела, господа! Сегодня на рассвете противник атаковал не только нас. После продолжительной артиллерийской подготовки несколько полков турок напали на наш авангард – Атаманский и Кирасирский полки. Там до сих пор идет бой. Потери в живой силе и технике еще подсчитываются, но, по первым прикидкам, они довольно большие. Командарм Ренненкампф выехал на капэ кирасир, чтобы лично оценить обстановку. Возможно, что раньше времени придется разворачивать наши главные силы. А это грозит потерей темпа наступления, что может привести к тому, что основная масса турецкой армии сумеет как-то оправиться и начать оказывать серьезное сопротивление.

Командир по очереди оглядел присутствующих, задержав взгляд на мне.

– Поэтому приказываю: усилить боевое охранение и головной дозор. Огонь открывать с дальней дистанции, не ждать, когда они с динамитом под колеса бросаться начнут. Капитан Брусилов!

Заместитель командира полка вскочил, словно его толкнула под зад пружинка.

– Распорядитесь перестроить полк из походных колонн в походно-боевые! Выступаем через час!

– Слушаюсь! – отчеканил Брусилов.

– Садитесь, капитан! – махнул рукой Хозяин. – Думаю, что противник намеревается, пользуясь численным преимуществом, разгромить наши авангардные части. Наша задача – погасить этот порыв, окружить и полностью уничтожить их элитные войска. Все, господа, за дело! Поручик Засечный, а вас я попрошу остаться!

Офицеры быстро, но без суеты покинули палатку. Александр Михалыч сделал вокруг опустевшего стола пару кругов и обернулся ко мне:

– Вот что, Ерема… На твой дивизион ляжет основная тяжесть борьбы с этими самураями-янычарами! Наше преимущество – скорость, огонь, маневр! Их и надо реализовывать. «Единороги» эффективно поражают цели на дистанции в километр, трехдюймовки бьют на три! Этим и пользуйся. А для защиты от гранатометчиков посади на броню лучших стрелков. Турки наверняка будут пытаться поразить наши машины из засад. Начнут прятаться по кустам, канавам и прочим естественным укрытиям. Поставь задачу десантникам – пусть стреляют по всему, что пошевелится в «зеленке»! Если они перестараются и прибьют парочку крестьян – я их за это ругать не буду. Понял?

– Так точно!

– Ну и молодец! Ступай, готовься к маршу! У разбитого «Медведя» оставь ремлетучку и полувзвод для охраны. Пусть догоняют, как починятся.

До самого вечера мы двигались с максимальной осторожностью. Как и советовал Хозяин – десантники с брони лупили очередями по всем опасным местам. И даже пару раз действительно покрошили засевших в кустах у дороги турок с динамитными шашками.

Место для лагеря выбирали с особым тщанием – проверили все подходы, прочесали овражки и сады в радиусе километра. Наметили ориентиры, распределили и пристреляли сектора, чтобы не путаться в темноте. Не успели мы закончить все дела, как меня вызвал командир. Убедившись, что дивизион неплохо перенес дневной переход, техника в порядке, а личный состав начал принимать пищу, я пошел в штабную палатку.

Здесь уже собрались несколько офицеров полка. Рядом с Александром Михайловичем сидел знакомый подполковник – Виталий Платонович Целебровский. Его Хозяин, когда увлечется, отчего-то «дедом» называет. Доложив, что вверенная мне матчасть в исправности, а люди хоть и устали, но бодры, я присел за стол. Постепенно палатка заполнилась командирами подразделений. Приняв доклады, Александр Михайлович встал и представил собравшимся своего гостя, назвав его «представителем военной разведки». Поскромничал – уж я-то знал, что Целебровский всей разведкой заведует.

– Господа, я прибыл в расположение вашего полка, чтобы лично донести важные сведения, только что поступившие от наших разведгрупп и полевых агентов, – сказал подполковник, устало вставая с раскладного стула. – Итак, что мы имеем? Нам противостоит хорошо подготовленный, вооруженный и полностью укомплектованный пехотный корпус. Все его солдаты имеют винтовки Ремингтона (надеюсь, что все помнят их тактико-технические характеристики?) и достаточный запас патронов. В продовольствии и воде нужды не испытывают. Сегодня они понесли серьезные потери, но все еще очень сильны. А главное – их боевой дух весьма и весьма высок. В так называемый противодесантный корпус набрали не только наиболее умелых бойцов, но и наиболее фанатичных. На участке ответственности Атаманского полка уже зафиксированы случаи издевательств над пленными русскими солдатами.

– Атаманцы попали в плен? – по-бабьи всплеснул руками Брусилов.

– Да, турки захватили трех раненых казаков, – кивнул Целебровский. – Мои разведчики отбили… то, что от них осталось. Я продолжу? Командиры дивизий – опытные генералы, хорошо показавшие себя в прошлую кампанию. Командиры полков – молодые прогрессивные офицеры, рвущиеся показать свою состоятельность. Личный состав горит желанием сбросить нас в море. В целом враг нам достался непростой. Конечно, когда подтянутся наши главные силы – мы раскатаем любого противника, но авангард оторвался от них в среднем на семьдесят километров.

– Полтора дневных перехода, – тихонько вставил Брусилов.

– Именно, Алексей Алексеевич! – Подполковник не стал ругать капитана за то, что тот посмел повторно его перебить. Целебровский даже как-то поощрительно улыбнулся заместителю командира полка. – Поэтому нам нужно продержаться эти самые полтора дня. По моим проверенным данным, турки начнут массированную атаку завтра на рассвете. Против трех наших полков, не имеющих между собой оперативной связи, противник бросит до трех дивизий. Это около тридцати тысяч человек при двухстах орудиях и даже… при сотне пулеметов.

– Пулеметы английские? – уточнил Брусилов.

– Да, системы Максима. Их ТТХ вы тоже должны были изучать при подготовке.

– Как же – помним, помним… – сказал капитан. – С нашими не сравнить – скорострельность низкая, патрон слабоват, задержки, зависимость от водяного охлаждения, но все же, все же… Это правда, что пулеметы обслуживаются английскими расчетами?

– По нашим данным – только некоторая часть. Все пулеметы сведены в батареи. По двенадцать штук. И использовать они их будут, скорее всего, массированно. Изысков тактики не предвидится. Никаких кинжально-фланкирующих обстрелов – просто тупо выставят все машинки по фронту. Поэтому я настоятельно рекомендую избегать лобовых атак. Все-таки дюжина пулеметов на относительно узком участке – не шутка.

– Значит, так, господа, – поднялся Рукавишников. – Непосредственно перед нами стоит практически полнокровная дивизия – двенадцать тысяч человек при полусотне пушек и трех десятках пулеметов. Я не сомневаюсь в стойкости наших людей и надежности техники, но все-таки перевес шестикратный. А то, что противник этот чрезвычайно опасный, вы могли убедиться утром. Предлагаю следующий план: как только турки пойдут в атаку, мы измотаем их обороной, а потом, используя механизированные части, обойдем с обоих флангов. И образовавшийся мешок накрываем артиллерией. Прошу высказываться.

Командиры подразделений по очереди одобрили предложение Александра Михалыча.

– Уверен, что бронедивизион успешно справится! – сказал я, когда пришел мой черед. – Но все-таки считаю: главное – чтобы наш центр не провалился!

– Правильно мыслишь, Ерема! – кивнул Хозяин. – На всякий случай в резерве оставим взвод «Медведей». А чтобы стрелки имели достаточную устойчивость – подготовим позиции. Перекрытые ячейки для пулеметов, окопы полного профиля. В общем – зароемся в землю. А теперь, господа, прошу к карте – наметим линию обороны.

Всю ночь полк зарывался в землю. Подготовили две линии траншей – основную и запасную. На правом фланге разместились два взвода «Медведей» и три взвода «Вепрей», на левом, прижатом к морю, – один взвод броневиков, зато пушечных, и два взвода бронетранспортеров. Еще один взвод «Медведей» остался в резерве, на случай прорыва встав рядом с артполком и обозом.

Как и ожидалось, турки атаковали на рассвете. Их тактика не отличалась оригинальностью – они просто перли более-менее стройными рядами на нашу линию обороны. Наши полковые трехдюймовки начали собирать обильную кровавую жатву еще на стадии развертывания противника. Турецкие батареи активно отвечали, но с меткостью у них было не очень – ни один разрыв не встал ближе двухсот метров от наших позиций. А после короткого ответного налета «Московских львов» турецкие пушки вообще замолчали.

Когда враги приблизились на тысячу метров, огонь открыли наши пулеметчики из фронтальных ячеек. И тут же к ним присоединились минометчики. Но турки, не считаясь с потерями, рвались вперед – их изрядно прореженные цепи подошли на триста-четыреста метров. Тут в дело вступили стрелки ручных пулеметов и снайперы. Смелые аскеры валились сотнями, но продолжали тупо переть на нас, беспрерывно стреляя из своих американских ружей. Но, как и в случае с их артиллеристами – не попадая. Немудрено – на ходу, да с такого расстояния. Ремингтон не пищаль, дальность его эффективного огня всего двести метров.

Враг подходил все ближе, огонь наших стрелков усилился. Заработали гранатометчики. Потери турок уже исчислялись тысячами, но движение непрерывно продолжалось.

– Блин, да это же в натуре какие-то роботы, мать их! – негромко пробормотал Хозяин, следя в бинокль за полем боя. – Зомби…

Мы стояли в наскоро отрытом блиндаже (всего два наката). Мне тоже показалось на мгновение, что нас атакуют не живые люди – слишком уверенно, презирая свистящую вокруг них смерть, двигались на нас синие шеренги янычар. Словно эти самые зомби – вставшие мертвецы, про которых мне Александр Михалыч как-то рассказывал. А вот что за роботы такие? Надо будет потом спросить – в целях повышения образования, как шутит Хозяин.

– Мне кажется, что пора начинать контратаку! – раздался за спиной спокойный голос.

Все офицеры штаба, приникшие к смотровой щели, обернулись. Подполковник Целебровский спокойно сидел за раскладным столом и, дымя папиросой, делал какие-то пометки на расстеленной карте.

– Что? – вскинул на нас глаза Виталий Платонович, заметив, что все внимание обратилось на него. – Неужели не пора?

– Да, вы правы, ваше высокоблагородие! – с ноткой легкой иронии в голосе произнес Рукавишников. – Поручик Засечный! Атакуйте!

– Есть! – Я щелкнул каблуками и бросил ладонь к фуражке. И, уже выходя из блиндажа, услышал краем уха шепот Хозяина:

– Ну, дед, ну, блин, дает!

Наверху уже свистели пули – аскеры приблизились на сто-двести метров. Пригибаясь, рванул к стоящему неподалеку «Медведю». По его броне тоже пощелкивал свинец, поэтому я, не став испытывать судьбу, обогнул машину и залез внутрь с подбойного борта. Так, еще пара секунд – фуражку долой, натянуть шлемофон, подключить ТПУ. Черт, где ракетница? Ага, вот она – на своем месте, в гнезде. И чего это я так разволновался? Приоткрываю верхний люк – пошла родимая! Как шутит Хозяин – сигнал «три зеленых свистка». Даже сквозь сплошную ружейную пальбу слышно, как взревывают пять десятков моторов. Надеюсь, что Сашка Ульянов на левом фланге увидел ракету и тоже заводит движки.

– Осколочный!

Заряжающий отработанным движением бросает на лоток снаряд. Сочно лязгает затвор. Поехали!

«Медведь» плавно трогается с места и начинает разгоняться. Ну все – сейчас мы этим янычарам покажем кузькину мать! В маневрирующий на большой скорости броневик не то что из пушки – из винтовки не враз попадешь.

Мчимся прямо по полю, подпрыгивая на ухабах, огибая шеренги турецкой пехоты. «Медведи» и «Вепри» разворачиваются в две линии. Есть – мы точно на фланге противника. Огонь, ребята, бей их! Пулеметы бронетранспортеров начинают косить врага. А мне стрелять еще рано – поберегу снаряды для более вкусной цели. Вот сейчас выйдем в тыл. Тут где-то должны быть пушки и пулеметы…

Вот же они! Как и говорил Целебровский – эти дураки выставили в ровный рядок свои нелепые, с толстыми кожухами водяного охлаждения «максимы». Без укрытия – просто под деревьями.

– Короткая!

Выстрел! Удачно легло – словно городошной битой, снесло сразу три пулемета. Соседним тоже неплохо досталось тяжелыми осколками из сталистого чугуна. Идущие следом броневики тоже выпускают несколько снарядов. Вражеская батарея тает на глазах. Видно, как там мечутся фигуры в красных мундирах. Англичане? Ну, побегайте… пока. Ах ты ж, сволочь! Крайний пулемет выплевывает в мою сторону длинную очередь. Пули колотят по броне, словно град. Этак он мне панораму разобьет, гад такой!

– Осколочный!

Получи, британец, подарочек! Эх, поторопился я – промазал. Добил несколько уже поврежденных, а этого бойкого не достал.

– Осколочный, мать твою! Водила, возьми правее!

Забираем подальше, выходя из сектора обстрела. Чем плохи эти тяжелые английские установки? Маневренность у них никакая! Наш «Единорог» при угрозе с фланга или тыла можно в одиночку на другое место переставить, а эту чушку только вдвоем-втроем и разворачивать. Сейчас мы их по дуге объедем… А вообще чего это я? Убегаю от него? Что он мне сделает? Броню поцарапает? Вот Яшка Кузнецов, командир 1-го взвода, быстрее меня сообразил – налетел на вражину и задавил к ебеням! Маладца!

Вперед, вперед! Где позиции их артиллерии? Вот ведь хрень какая пошла – ямы дурацкие понакопаны, а в них железки торчат. Это они так от атак бронесил берегутся? Нет… Вот я дурак – не соображаю ничего в горячке! Это ведь и есть искомые вражеские батареи – только по ним «Львы» отработали. Значит, приехали? Пора остановиться? Наверное, пора – с другой стороны показались броневики Сашки Ульянова. Кольцо окружения замкнулось.

Подавая пример, мой «Медведь» первым тормозит и разворачивается. Остальные повторяют маневр. Только взвод Демьяна Ермилова, как учили на маневрах, отъезжает и встает подальше, спиной к нам – прикрывает тыл. Правильно – вдруг там еще кто-то остался. Хотя вряд ли… Мы же километра на четыре отмахали. Какая глубина построения по турецкому уставу полагается дивизии? Вроде как раз километра три. Так что – все здесь, в «мешке». Но пару машин все-таки нужно будет еще дальше послать. Но сначала сигнал! Так, ракетница где? Где, где… в гнезде! На своем месте! Перезарядить… а чего так руки трясутся? Все-таки переволновался, словно новичок в первом бою. Приоткрываю люк – пошла родимая! Зеленая, значит, все в порядке – задача выполнена. В ответ с позиций полка тоже выпускают зеленую ракету – порядок, нас увидели. Можно начинать ровнять турок с землей. Однако… уже некого! Присматриваюсь – и никого не вижу! Это что же? Мы всех перестреляли? Все двенадцать тысяч? Ни хрена себе…

Ан нет! Смотрю на поле и вижу – шевелятся там. Есть еще живые. Просто залегли. Не выдержали. Впрочем, что их винить – под перекрестным пулеметным огнем дрогнет самый отчаянный храбрец.

Целых четыре часа после боя мы собирали с этого поля пленных – офицер на турецком предлагал бросать оружие и выходить с поднятыми руками, а эти придурки продолжали тупо лежать, надеясь, наверное, что расточатся небеса и воинство Джабраила придет к ним на помощь. Шевельнуться им не давали – на каждый выстрел с их стороны начинали лупить два-три пулемета. Всех, кто поднимался с земли, не выпуская из рук винтовок, – валили снайперы. Поначалу сдавшихся было мало – отдельные единицы. Но постепенно мозги аскеров вставали на место – кто-то, не желая смириться с поражением, вставал и принимал смерть от пули бекасника, те, кто выбирал жизнь, бросали «ремингтоны» и поднимали над головой руки.

К полудню мы согнали в узкий треугольник между двумя выстроившимися клином взводами «Медведей» толпу примерно в четыре тысячи голов. Потом до самого вечера прочесывали все окрестности – Рукавишников не хотел оставлять в тылу ни одного вражеского бойца. При прочесывании не церемонились – лупили по всем, кто еще шевелился. Ведь желающие сдаться уже сделали это. Все равно и с нашей стороны были потери – несколько раз на поле завязывались настоящие перестрелки с затаившимися недобитками.

Всего лихославльцы потеряли в этом сражении сто тринадцать человек. Из них убитыми – тридцать четыре. Основные жертвы пришлись на момент апофеоза атаки, когда турки приблизились к окопам на двадцать-тридцать метров. К счастью, они нигде не смогли подойти ближе – в рукопашной шансов получить случайную пулю в упор или нож в спину гораздо больше.

Собрав нас вечером на совещание, Хозяин сказал, что в принципе доволен – первый бой полк провел грамотно. Хотя потерь вообще можно было не допустить – при таком-то превосходстве в автоматическом оружии. В общем, Александр Михайлович не баловал – ругать не стал, но и не хвалил. Хотя он прав – за что хвалить, – ведь коли мы солдаты, то это всего лишь наша работа, которую нужно делать быстро и качественно.

На следующее утро бойцы, что ночью присматривали за похоронными командами турок, доложили – супостаты положили в землю более семи тысяч человек. Из них, судя по мундирам, – восемьдесят англичан. Примерно поровну сержантов и офицеров. В плен британцы не сдавались – я их даже зауважал маненько.

Мы своих покойных похоронили отдельно. К тому же решив потом перезахоронить на родине. Хозяин вообще сначала хотел взять тела с собой, но сообразил, что на такой жаре это недопустимо. Могилка хоть и временная, но сделали все честь по чести – отпели, отсалютовали…

В восемь часов, проверив технику и личный состав, двинулись вперед. Особое внимание уделялось питьевой воде – впереди пойдет местность, в которой ее не будет хватать. Поэтому солдаты заполнили фляги, а также заранее запасенные бочонки.

В течение дня мы догоняли редкие разрозненные группки уныло бредущих на юг аскеров – остатки разгромленной вчера дивизии. Сопротивление нам оказали только один раз – кто-то очень смелый шарахнул из кустов, которые тут же накрыли многослойным огнем. Под вечер возле какой-то деревушки с непроизносимым названием нам попыталось противостоять довольно большое подразделение. Судя по активности и организованности, не из вчерашних. Они даже что-то вроде траншей успели выкопать с помощью местного населения. Правда, неглубоких – примерно по пояс. Но даже вырой они окопы для стрельбы стоя с лошади – это бы их не спасло. «Медведи» привычно обошли с флангов, причесывая турок продольным огнем, а «Вепри», дождавшись, когда нестройная стрельба с той стороны утихнет, подошли к позициям противника на полсотни метров и выгрузили десант. Стрелки, в уже привычной манере лупя во все, что шевелилось, быстро зачистили остатки полевых укреплений. Взяли несколько пленных, в том числе и человека в красном мундире. Лейтенанта Королевского Уэльского фузилерного полка.

С ним Александр Михалыч решил поговорить лично. Допрос продолжался полтора часа. Сначала, конечно, офицерик покочевряжился, но после вызова Демки сразу заговорил. Еще бы – я сам через раз пугаюсь, когда рожу Демкину вижу. Так что прапорщику, кавалеру орденов, командиру 2-й роты бронедивизиона Демьяну Ермилову даже кулаки показывать не пришлось. А они у него знатные – размером с голову. Всего-то вошел в палатку и улыбнулся. Однако англичашку от этой улыбки пробрало.

И напел он про все, что знал, что только слышал и о чем догадывался. Всего британцы прислали в Турцию пять тысяч военнослужащих. Большая часть – в составе бригады морской пехоты и пулеметных команд, раскиданных по разным турецким подразделениям. Меньшая – инструкторы и в редких случаях командиры рот или батальонов. Подробно рассказал, где и как размещаются все названные им британские военные. И что все они очень боятся «Единорогов» и «злых русских казаков». Общее настроение – упадническое, воевать не хотят, но все-таки будут – честь заставит.

В общем, раскололся до донышка, как сказал Хозяин. И в самом конце, когда Рукавишников уже конвой вызвал, чтобы офицерика увести, тот стал орать, что русские воюют неправильно: вместо себя посылают на вражьи головы дождь из пуль и осколков, а уж опосля подбирают то, что уцелело.

– Наглы начинают выть! – прокомментировал Рукавишников рассказ лейтенанта, когда того увели. – Это хороший признак! Значит, мы все делаем правильно. Так держать, господа офицеры!

Рассказывает есаул лейб-конвоя Его Императорского Величества Егор Шелихов

Вот и сподобили меня Господь да государь Царьград повидать. Ужо второй день, как мы сюда прибыли. Государев личный состав да бронепоезд «Железняк», фыркнув корбутами, в самом лагере и остановились. Хотел было Александр Петрович государя в городе разместить, да батюшка наш не позволил. Так прямо и сказал: «Нечего, Александр Петрович, нечего. Охрану в городе сложнее ставить, чем в лагере». А потом и повелел: пусть, мол, путя проложат, там, стал быть, ставка евойная и будет.

Нам-то с Филей и государевым конвоем чего? Нам оно только к лучшему. В лагере и впрямь государя легче охранить, от беды уберечь. Вот когда к Царьграду отправлялись, оченно государыня-матушка наша убивалась! Вцепилась в государя – не пущу, мол, говорит! Ты – государь то есть – опять в драку самолично полезешь, особливо коли дружок твой первеющий – граф Рукавишников – рядом будет! Он-то, говорит, известный шалопут: где что ни загорись – там его и ищи! А у тебя, говорит, наследник скоро появится – матушка-то наша, Татьяна Федоровна, чижелая ужо, – так ему что, сиротой расти? Не пущу, говорит, и весь разговор!

Государь уж и так ее и эдак уговаривал и на образах клялся, что не полезет сам в бой, и отца своего, светлой памяти Александра Мученика, и деда своего – Александра Освободителя в пример приводил: мол, были ж они под Плевной – и ничего, а государыня все свое гнет. Я, говорит, отца твоего хорошо помню, так он-то разумный был человек, зазря в пекло не лез, а ты, мол, самолично на англичан в атаки сколько раз ходил? Батюшка-то ей, мол, ни разу, а она – что ж тогда в ленте[197] показывают? Короче, отпустила государя только после того, как он при ее духовнике снова на образах поклялся. Да и с нас с Филимоном она – матушка-то наша – такую же клятву взяла. Чтоб, значит, государя ни за что никуда не отпускали. Мол, хоть силою вяжите, а только чтоб ни-ни!

Ну, про то, чтоб государя силой повязать, – это государыня погорячилась. Поди-ка свяжи его, когда он сам кого хошь повяжет, но поклялись. И с япончиков этих, которые теперь при государе состоят, тоже клятву взяла. А тем что? Поклонились, ровно аршин проглотили, рявкнули свое «хай!», опять стоят, словно и неживые.

И ехали мы ажно целую неделю. Сперва – до Киева, посля – до Румынии, потом – по Болгарии, а там уж и до Царьграда рукой подать. В Румынии государя ихний король принимал – Король Первый[198]. Чтоб все, значит, знали, что у них он – первый. Так этот Король – родственник нашей государыни. Не то он ей двоюродный дядя, не то она ему троюродная внучка. Я, честно, так и не разобрал, да оно мне и не надобно. Главное, что этот «король Король» нашему государю – союзник. И армия его сейчас под командой Павла Карловича через Болгарию в Турцию ужо вошла и вроде даже воюет… Хотя ежели армия этого короля Короля такая же, как то, что перед нами парадом прошло, – Павлу Карловичу не позавидуешь! Или, вернее сказать, румынам этим не позавидуешь! Пал Карлыч, он – ого! Он в Оренбурге казачков в чувство приводил, а уж наши-то – всяко-разно посурьезнее румынов будут…

В Букуреште мы всего день пробыли и дальше поехали. В страну Болгарию. Про энту Болгарию мне дядька мой рассказывал. Они со старшим братом моим, Степаном, в той Болгарии турка в семьдесят седьмом воевали. Степка-то у нас – молчун, а дядька мой, Тимофей, – говорун, каких поискать. И про Плевну нам рассказал, и про башибузуков, и про всякое разное. Вина, помню, они тогда привезли. Лудогорского, что ли? Слабоватенькое такое, кисленькое…

В Болгарии нам вроде бы и рады были, а вроде и не очень. Народ простой радуется. Цветы в поезд бросают, священники на каждой станции, мимо которой проезжаем, молебен благодарственный служат, где остановимся – хлебом-солью встречают. И во стольном городе Софье встречали – ну почти как в Москве, после того как Володьку-иуду да его аглицких прихвостней разгромили. Флаги повсюду, штандарты государевы. Из роз агромадный вензель его выложили, цветами всю дорогу нам засыпали. И князь болгарский, Фердинанд[199], вроде радовался. Кинулся к государю, обнять-облобызать норовит…

А только государь вроде как не радуется. Посмотрели мы с Филей на него, посмотрели, перемигнулись и прикидывать начали: как нам на случай чего Фердинанда этого скрутить да присных его, как государь говорит, ликвидировать. Как класс. И Александр Петрович Гревс тем же часом велел нам за княжьими людишками в оба глаза приглядывать. Ну да это мы уж ученые. Сами знаем, что к чему…

Ввечеру и Павел Карлович Ренненкампф со своими к государю прискакал. Весь штаб свой на конь посадил да наметом-то двенадцать верст и летел, торопился батюшке нашему доложиться. Государь его обнял да в кабинет, да вдвоем они много о чем говорили. Всю-то ночь напролет судили-рядили, а о чем говорили – о том только мы с Филей и знаем, потому как никого кроме в кабинете том не было, да казаки со стрелками вокруг – в три кольца стояли. Только мы про то, о чем государь с Пал Карлычем говорили, до самого своего смертного часа никому не расскажем. Потому как тайна государева…

На другой день Пал Карлыч с штабными ихними ускакали, а к государю – вот чудеса – Сергей Илларионович прибыли. И опять три часа совещались, а потом – раз! – и точно не было никого. И пошел государь к князю Фердинанду на обед.

За обедом ничего вроде и не было. Разве что…

Князь все за государя пил, а тот – за дружественную Болгарию да за братский болгарский народ, за героев Шипки, за героев Плевны… А вот за князя только один бокал и поднял, и так, вроде как нехотя… А вечером велел лейб-конвой и лейб-стрелков в ружье поднять и быть наготове. И ведь как знал… хотя, конечно, знал. Незачем болгарскому князю имя Фердинанд носить. Уж на что я невеликого образования человек, а и то понимаю: Фердинанд – имя не болгарское. А немцы пущай у себя, в немецкой земле правят…

Ночью шум, пальба, суматоха… К нам, правда, никто сунуться не посмел, да и правильно: и мы-то сами почитай дивизию остановим, а к нам еще из гарнизона три пехотных да казачий полки подошли, государя охранять. А поутру – с добрым утром! Являются к нам выборные от болгар, государя просят дать им князя из матушки России. Фердинашку-то они ночью свергли и под арест посадили. Вот теперь, мол, и просят, чтобы из России у них князь был.

Мы-то с Филей поначалу думали, что государь им сейчас братца своего младшенького, Михаила Александровича, предложит, а он какого-то морского капитана им называет – Алексеева Евгения Ивановича. Мы про такого даже и не слыхали. А только как потом фотографическую карточку увидели – так и обомлели! Этот капитан первого ранга Алексеев на государя похож, только разве что лет на двадцать постарее будет. А уж на невинно убиенного великомученика императора Александра, отца государева, – ну, как брат родной. Ровно две горошины из одного стручка вынули!

Спасибо Александр Петрович нам потом разобъяснил. Это государя нашего дядя, да только дед государев, император Александр Освободитель, не по закону его прижил, а так, на стороне. Ну, ясное дело, байстрюка, пусть хоть бы и императорского, кто терпеть захочет? Вот бедолагу в море и сослали. Весь прошлый год он при Его Высочестве генерал-адмирале начальником штаба состоял, в боях лично геройствовал, при взятии Мельбурна десантной партией командовал. За то ему государь после возвращения лично крест Георгиевский на грудь повесил.

И теперь вот настал час: стал Евгений Иванович князем Болгарским. Все ж болгарами сподручнее управлять, чем по морю-океану в скорлупе железной болтаться. При деле опять же состоять будет…

Три дня мы в Софье болгарской провели, а потом дальше поехали. И вот тут уж почти до самой бывшей турецкой столицы – без остановок. Не к самому Царьграду, ясно, а к Адрианополю. Туда, где Павел Карлович уже ставку государеву оборудовал…

Вот тут и армия наша. Здесь ужо – натуральный парад, а не игрушечный, как в Букуреште. Почитай, три кавалерийских корпуса да шесть армейских. Ну, то есть, конечно, не все они здесь собраны: часть их по стране рассыпаны. Турок бьют, порядок наводят… Но и в самом лагере войска прилично. И бои ведут, к Царьграду рвутся. Государь разом с Пал Карлычем советоваться ушел, а мы под дверями кабинета… тьфу, ты! То есть у самой штабной палатки и расположились.

И слышим: государь вдруг ка-а-ак рявкнет! И пошел, и пошел честить на все корки. Слов не разобрать, а только мы уже ученые: коли он таким тоном рычит, так, значит, ругается. И вдруг отчетливо так:

– …Да тебя в конюхи отдать! Коням хвосты крутить! – и еще кое-чего добавил. По матери…

Эшелон с нашими конями лейб-конвойскими нас уже на месте дожидался, так что мы теперь снова верхами. Хорошо это и превесьма, да только видеть Пал Карлыча в конюхах – увольте! Отошли мы от палатки в сторону: незачем нам такое слышать. У нас сейчас с Филей дела и другие есть. Вот, к примеру…

– Здорово, господа-товарищи!

– И вам здравствовать, – степенно ответствует один из адъютантов Павла Карловича, донской сотник Гурьев. А второй адъютант, подпоручик конных гренадер Армфельт, щелкает каблуками и четко приветствует:

– Здравия желаю!

Мы подходим поближе и присаживаемся к столу, стоящему под полотняным навесом. На столе – самовар, закуска нехитрая. Ну, да мы к ним не столоваться пришли – чай, нас и так не худо кормят.

– А что, господа-товарищи, – осторожно закидывает удочку Филя. – Не слыхали ль вы чего нового? Скоро ль у Царьграду будем?

Ренненкампфовы переглянулись меж собой, помолчали, а потом заговорили враз. Выходит так, что до решительного наступления только государя и ждали. У Царьграда-Константинополя турок уже, почитай, и нету. Остатки пяти дивизий, да какие-то ополченцы. Еще англичане, накажи их господь! Всего одна бригада морской пехоты – вроде как для охраны посольства. А на море, говорят, наши моряки намедни под командой государева дядьки Алексея Александровича аглицкий флот утопили!

За этим разговором да за самоваром не заметили, как и время пролетело.

Рассказывает Олег Таругин

(император Николай II)

Вот чего никогда не любил, так это подхалимажа! Пусть даже из лучших побуждений! Ренненкампф умудрился задержать наступление своей армии на целых два дня с единственной целью: штурмом Стамбула должен командовать, по его мнению, сам государь. Вот так. И только так! В общем, когда он мне все объяснил, я ему вложил. По-дружески, но от души. Даже матушку его, кажется, помянул. Нет, я все-таки иногда со своих ближних балдею: надо ж такое удумать?! Там десант на берегу уже третий день сидит, а Паша, мать его, вместо того чтобы нанести по городу одновременный удар с двух сторон, как планировали, начал политесы разводить!

Ренненкампф сперва краснел, потом бледнел, а после выдал:

– Государь, я осознал свои ошибки и прошу отстранить меня от командования Балканской армией!

– Павел Карлович… Да душу твою, вперехлест, об забор! На кого я тебя сейчас менять буду, ты подумал? Какого лешего ты тут опять со мной в игры играешь? Пока дела будешь сдавать да пока новый командарм принимать их будет – десант так в блокаде и останется?! А ну, прекратить! Докладывай лучше, когда планируешь Европу от турок очистить?

Ренненкампф деловито доложил, что войска – на позициях, в исходных районах для атаки. Наступление пойдет двумя сходящимися ударами. Десантники, захватившие районы Пера и Галата, ударят в тыл обороняющим город туркам. На острие удара пойдет лейб-гвардии бронекавалерийский Лихославльский полк. Почти сотня броневиков и бронетранспортеров, против которых у турок, да и кого бы то ни было, еще пока противоядия нет. Не время еще для артиллерии ПТО, а все другое не работает. Полевую пушку в движущийся броневик не навести, старые «маузеры», равно как и новейшие «ремингтоны», стальградскую броню не берут. А вот пулеметы броневиков на поле боя – смерть гарантированная. Турки Лихославльский полк уже «кнутом шайтана» именуют. Привели мне тут одного такого, образно мыслящего…

– …Государь, – Павел Карлович усмехается в свои роскошные усы, – позвольте представить вам одного из моих «гостей».

Повинуясь его знаку, ординарцы распахивают дверь, и к нам под конвоем вводят седоусого и седобородого, щедро украшенного орденами осанистого турка.

– Вот, государь, рекомендую: Гази Ахмед Мухтар-паша[200], мушир[201] и великий визирь султана.

– Великий визирь Блистательного и Великолепного Абдул-Хамида II, – неожиданно каркает турок на приличном русском языке и продолжает: – Шейх-уль-Ислама, покровителя правоверных и потрясателя вселенной…

Ага. Дурью своей он ее потрясает! Впрочем, позвольте-ка, что-то я про этого тезку милицейской собаки слышал… или читал?.. Точно! Единственный турецкий генерал, которому удалось добиться хоть чего-то в последнюю войну. Правда, помнится, его потом поколотили…

– Итак, вы, любезный – «Победоносный»? А какие же победы вы одержали, чтобы заслужить подобный титул?

– Ваше величество, – снова каркает турок, – я могу напомнить вам сражение у горы Кизыль-тапа и бой у села Даяр… И если бы не ваше дьявольское оружие…

– Что-то я не помню таких сражений… Павел Карлович, а вы не напомните мне, что это за битвы такие?

– Ваше императорское величество, позвольте мне ответить…

Высокий седоватый генерал-майор-кавказец делает шаг вперед. Я помню его. Это Исмаил Хан Нахичеванский, герой Баязета[202]. Странно, а мне казалось, что он должен быть в армии Алахазова…

– Это были мелкие стычки! – сообщает Исмаил Хан. – Во всех крупных сражениях Мухтар-паша потерпел поражение, но полного разгрома избежал. Потому-то на фоне остальных турецких полководцев, почти все из которых были отданы под суд за «особо успешное» руководство войсками, мушир Мухтар-паша был объявлен «гази» – победоносным. Ошибочность данного титула он в полной мере продемонстрировал в нынешнюю кампанию.

По мере того как Хан Нахичеванский давал эту убийственную характеристику пленному полководцу, тот смотрел на оратора все злее и злее. Когда же Исмаил Хан закончил, турок вдруг выплюнул какую-то длинную тираду на непонятном мне языке:

– Bu kвfirler olarak hizmet sadik. Bir kopek daha kцtь demektir![203]

Хан Нахичеванский мгновенно ответил пленнику на том же языке:

– Eski bir Зakal, Эngiliz aslant tablosundan hurda whimpers hizmet vermektedir. Ve peregryzet kez geri Зakal kэrdэ ve aslant boрazgenЗ kaplan, hizmet![204]

От услышанного турок вдруг поник, сгорбился, втянул голову в плечи, а потом сокрушенно произнес:

– Evet, evet haklisin. Allah bize sirtini dцndь…[205]

Я даже не успел ничего спросить, как мне тут же любезно сообщили перевод тюркской перебранки. Да-а, русский язык, конечно, великий и могучий, но восточные – цветисты и образны. Даже ругаются так, словно сказку из «Тысячи и одной ночи» рассказывают…

– Я благодарен вам, генерал Хан Нахичеванский, за ваши слова. Особенно мне понравилось про тигра. – Он слегка смутился, но взгляд мой держит. – Вы хороший генерал, и я надеюсь, что и вы, и ваши потомки всегда будут моей верной опорой. А что касается вас, мушир, то, по-моему, ваши поражения закономерны. В прошлую войну вы были вооружены лучше нас. И сильно вам это помогло? Ну а то, что мы с прошлой войны не стояли на месте, – так это естественно. Когда ваш султан отвечал на наши справедливые требования, то должен был бы вспомнить, как тринадцать лет назад наши войска уже стояли в виду Константинополя. Но он, ослепленный своим самомнением и надеждами на британскую помощь, дал мне оскорбительный отказ. Ну, и каково ему теперь?

Турок подавленно молчит, а я поворачиваюсь к Ренненкампфу:

– Павел Карлович, распорядитесь, чтобы мушир получил почетное место на нашем параде в Царьграде. Кстати, я желаю видеть генерал-майора Хана Нахичеванского в своей свите…

На следующий день наступление на Стамбул продолжилось. Собственно, теперь это уже можно было бы назвать каким-то парадным маршем. Остатки полевых войск противника практически не оказывали сопротивления. К вечеру первого дня наши войска заняли Лозенград[206], Родосто[207], а передовые разъезды казаков добрались до Черкезекей. Всего за два дня наши войска подошли к самым стенам. Штурм начался практически сразу после перегруппировки – удар наносился с трех сторон. С запада и северо-запада атаковали солдаты Ренненкампфа, а заждавшиеся в Галате морпехи ударили через Золотой Рог прямо по центру города и дворцу султана. Жаль, но Абдул-Хамиду удалось сбежать в последний момент.

Завязались ожесточенные уличные бои. В Стамбуле остались только те, кто желал до конца сражаться с русскими, – сборная солянка из различных подразделений. Разношерстно вооруженные, имеющие большие проблемы с боеприпасами, действующие без связи друг с другом, турецкие солдаты бились с храбростью обреченных.

Воевали они таким образом: небольшой отрядик, как правило не превышающий по численности сорок-пятьдесят человек, занимал и пытался удерживать какое-нибудь здание. Наши штурмовые группы, состоявшие из пары броневиков, четырех орудий и двух взводов пехоты и саперов, наткнувшись на очередной турецкий шверпункт, брали такие «укрепления» за пару часов. В отдельных случаях, когда не могли справиться сами, вызывали огонь гаубиц, после работы которых оставались только груды битого камня.

Больше всего возни пришлось на долю англичан, занявших целый квартал, – они отбили две попытки штурма и сумели пережить артобстрел.

Но всякое сопротивление имеет свой предел – сломаться может даже клинок дамасской стали, особенно если согнуть его посильнее. А мы давили, как паровой каток, – неспешно, но неотвратимо. И наступило, наконец, очередное утро, когда в Стамбуле не раздалось ни одного выстрела – просто некому было стрелять.

А на следующий день капитулировала английская бригада морской пехоты, к уничтожению которой мы готовились с особым тщанием, подогнав для ее разгрома несколько лишних батарей минометов и гаубиц. Правда, британцы оговорили почетные условия сдачи – сохранение знамени и прочих атрибутов вроде духового оркестра.

…Я стою на Галатской башне и обозреваю панораму города, расстилающегося у моих ног. Рядом со мной – Егорка и Филя, которых этот вид явно не впечатляет. Махаев покуривает папироску и презрительно поглядывает то в одну, то в другую сторону. Наконец, отшвырнув окурок, он обращается ко мне:

– Государь, может, пойдем уже отсюда, а то, не ровен час, пальнет какая-нибудь сволочь недобитая!

– Верно, государь, пойдем уже! – поддерживает друга Шелихов. – Ну чего тебе в этом городе сдалось? Дикари ведь кругом немытые!

– Дикари, говоришь, немытые? Ну-ну… – За что люблю Егорку, так это за абсолютную уверенность в своей правоте. Иногда, правда, стоит его просвещать. – А скажи-ка мне, есаул, сколько бань в нашей столице?

Шелихов начинает считать в уме, шевеля губами и загибая пальцы.

– Не старайся, Егор, в Стамбуле всяко поболе будет! Раз в сто! Причем первая баня, что еще при греческих кесарях построена была, до сих пор работает! А ты, Филя, напомни мне, когда в Москве первая трамвайная линия открылась?

– Ну-у… В прошлом годе вроде… – неуверенно говорит Махаев.

– Не, Филимон, в позапрошлом! Аккурат накануне покушения! – приходит на выручку Шелихов.

– Точно, Егорушка, в позапрошлом. А у этих диких азиатов первая линия открылась в тысяча восемьсот семьдесят первом!

– Ну, ты подумай! – удивленно восклицает Махаев, озадаченно почесывая в затылке. – Так, государь, а какого ж хрена они тогда нам так просрали? Неужто потому, что у нас броневики да гаубицы новые? Ну, сколько тех «Медведей»-то?

– Верно, друг мой Филя! Не одними броневиками да пулеметами мы их сделали, хотя от всего этого добра польза немалая! А вот боевой устав пехотный новый, что Александр Михайлович придумал, – он намного от старого отличается?

– Как небо от земли, государь!

– Так вот, турецкий устав – примерно на уровне нашего старого!

– Значит, мы их только за счет подготовки войск победили? – На лицах моих верных опричников появляются понимающие улыбки. – Так когда, государь, ты парад победы на белых «Жигулях» принимать будешь?

– Откуда это? – резко поворачиваюсь я к ребятам.

– Дык… государь, Александр Михалыч намедни так говорил! – простодушно пожимает плечами Шелихов.

– Ох и дошутится у меня светлейший граф! – в сердцах обещаю я. – Рано еще, Егорка, про парад думать. Нам еще султана отловить надо…

– Сбежал все-таки, собака турецкая? – изумляется Филимон. – Ничего – Сергей Илларионович его быстро поймает!

– Нет, Филя, князь на данном ТВД еще не развернулся. Вот попозже, когда начнем здесь мирную жизнь налаживать…

– Значит, Виталий Платонович со своими ребятами! – вставляет Шелихов. – Они все тылы облазили, каждый день по «языку» приводили, да не солдат, а сплошь офицеров – стало быть, места такие знают, где турки-то в больших чинах водятся…

…Альбертыч появился в моем поезде, как обычно, то есть без предупреждения, без пароля, без пропуска и чуть не сломав Егорке руку. Вместе с ним прибыли трое увешанных оружием парней с глазами профессиональных убийц и таким выражением лиц, которые могли бы вызвать приступ диареи даже у Николая Валуева, – бойцы спецназа ГРУ, набранные из стальградских дружинников. Для человека с более слабыми, нежели у меня, нервами эта делегация могла бы стать причиной сердечного приступа с летальным исходом.

Политов-старший отставил в сторону «Бердыш», взмахом руки отпустил своих головорезов и без приглашения уселся на диван, закинув ногу на ногу.

– Твое Величество, пожрать ничего не найдется? – покачивая носком пыльного сапога, хрипло спросил глава разведки.

– Сейчас распоряжусь. А с чем пожаловал, Влади… – тьфу ты, пропасть! – Виталий Платонович?

– Так это… – Владимир Альбертович рывком придвинул к себе блюдо с копченым фазаном и принялся деловито запихивать в себя кусок за куском.

– Ну, не тяни, Альбертыч. Потом отъешься. Чего приперся-то?

– Так это, Величество, – Целебровский проглотил последний кусок, – ты Абдул-Хамида заказывал?

– Вы что, охренели?! Исполнили, что ли, султана?! Я, блин, не заказывал, а приказывал. Приказывал захватить султана Абдул-Хамида Второго в плен, живого и невредимого!

– Ну а я чего говорю? Заказывал – получи…

По его приказу хмурые спецназовцы внесли в салон-вагон тюк, свернутый из пыльного ковра, перетянутого ремнями. В моем мозгу мелькнула очумелая мысль: «Они султана в таком виде приволокли?! Обалдели вконец!» Бойцы небрежно вытряхнули пленника на пол. Повелитель Блистательной Порты, немолодой, лет под пятьдесят, мужик, держался исключительно на остатках гордости – не стонал, вообще не издавал звуков, вот только встать самостоятельно не смог. Спецназовцы рывком поставили страдальца на ноги, но он, постояв секунд пять, беззвучно упал – ноги не держали. Один из парней уже сделал замах, чтобы хорошенько пнуть поверженного владыку, но я остановил его. Неловко как-то месить сапогами поверженного противника. Кликнул своих ребят. Лейб-конвойцы все-таки смогли установить пленника в вертикальное положение.

– Жалеешь, небось, что Крит не отдал? – с усмешкой спросил я и, спохватившись, повторил вопрос по-французски.

Султан захрипел и потерял сознание, обмякнув на руках державших его лейб-конвойцев.

– Унесите! – приказываю своим парням. – Окажите медицинскую помощь! Накормите, напоите, переоденьте! Чтобы к завтрашнему дню он был как огурчик – ему еще капитуляцию подписывать. Да и на параде придется поприсутствовать – привяжем его к бамперу броневика…

Целебровский весело фыркнул.

– Альбертыч! Кто до такого способа транспортировки додумался? Вы ведь его чуть не уморили, черти! Но все равно – молодцы!!! Сверлите дырочки под ордена! Тебе, Альбертыч, Андрея Первозванного!

– Да ладно, государь, не за ордена воюем! – Политов-старший устало махнул рукой и откинулся на спинку дивана. Его лицо вдруг неуловимо быстро разгладилось – Владимир Альбертович, исполнив свой долг, мгновенно заснул.

Один из его бойцов коротко сообщил, что Целебровский не спит уже четвертые сутки, после чего снял с себя нечто камуфляжное, напоминающее пончо, и заботливо укрыл командира. Я смотрю, все тут начинают собственным ближним кругом обзаводиться…

Абдул-Хамид, бывший султан бывшей Блистательной Порты

Утром, как обычно, в спальню, осторожно ступая мягкими войлочными туфлями, вошел Керим. Низко поклонился и почти шепотом произнес:

– Солнцеподобный, утро уже настало, и тебя ожидают великие дела.

От этих слов Абдул-Хамид поморщился. Все его «великие дела» сводились теперь к чтению нескольких газет на французском и английском языках, а также одной газеты, издаваемой специально для турецких военнопленных на турецком языке. Русского языка он не знал, вернее – знал, но не в той мере, чтобы читать газеты на языке этих… этих…

Экс-султан замялся, подыскивая нужное слово, но так и не нашел. Порождения шайтана? Да сам шайтан убежал бы, поджав в ужасе хвост, от этих… Всего полгода тому назад он читал истерические доклады с фронтов о том, что вытворяют с его войсками новые чудовищные пушки, бронированные самоходные пулеметы, просто пулеметы. Несколько раз в донесениях сообщалось о последних, отчаянных штыковых боях на развалинах опорных пунктов и узлов обороны, когда аскеры – его аскеры! – утратившие уже страх перед смертью и инстинкт самосохранения, вставали навстречу русским гренадерам или армянским ополченцам с единственной целью – умереть, прихватить с собой как можно больше противников.

Но чаще докладывали о другом. О том, как его войска бегут, бросая оружие, бегут, спасая свои жалкие никчемные жизни, поднимают руки перед численно меньшим противником. Сначала он метался, точно тигр в клетке дворцового зверинца, писал указы, угрожал своим генералам всеми возможными карами, требовал остановить гяуров. Но даже казнь нескольких командиров дивизий и одного командира корпуса ничего не смогла изменить.

А потом случилось то, чего не могло случиться вообще никогда. В одном-единственном скоротечном и страшном морском бою в Мраморном море его союзники-англичане были разбиты наголову. Он был еще совсем ребенком, когда случилась трагедия в Синопе, но прекрасно помнил, какой ужас воцарился во дворце, когда Яхья-бей[208] принес весть о гибели эскадры Осман-паши. Но тогда можно было рассчитывать на помощь союзников, которые должны были прийти и дать окорот неверным, дерзнувшим вознести меч над Блистательной Портой, хранительнице заветов Пророка, а тут… Те самые союзники, повелители морей, даже не смогли убежать, как сделали его трусливые аскеры. Они погибли, словно нечестивые хашишины, сами бросившись на услужливо подставленный клинок…

Абдул-Хамид помотал головой, отгоняя тяжелые мысли, поднялся, позволил себя одеть и, тяжело приволакивая ногу из-за очередного приступа подагры, пошел к завтраку. Здесь суетился второй его слуга, Мустафа. Он уже выставил на низкий столик большой чайник, блюдо с ароматным пловом, миску со сливками и свежие лепешки. Тяжело вздохнув, бывший повелитель бывшей великой державы, а ныне – просто тучный, нездоровый мужчина, уселся на корточки перед завтраком.

Совсем недавно за его завтраком собиралась добрая сотня людей, подавалась тысяча блюд, а что теперь? Теперь на столе одиноко стоит плов, да и тот не с мясом, а с сушеными сливами. И он – один. А за окном – не парки Йылдыз-сарая[209], а просто сарай во дворе небольшого домика в занесенном снегом небольшом городке Уфа. Должно быть, во времена седой древности тут обитали какие-то его предки, ведь недаром название города созвучно со старинным словом «уба» – курган, холм. Возможно, что молодой белый царь что-то знал об этом, а потому отправил его доживать свой век на древнюю прародину. А может быть, и не знал ничего, а просто отправил ставшего ненужным пленника подальше, с глаз долой…

Еда казалась безвкусной. Здесь все было не так и все было не то. И снова мысленно Абдул-Хамид возвращался туда, к пышным дворцам, теплому ласковому морю и буйным зарослям роз…

Все! Оттоманская империя прекратила свое существование. Больше никогда не будет торжественного выхода по праздникам из «Пушечных врат»[210] к мечети Айя-София[211]. Больше не будет шумной, резкой, но такой прекрасной, отзывающейся в душе музыки, изящных танцовщиц и могучих, точно тельцы, борцов с лоснящимися от масла телами. Не будет прохлады гарема и жаркой неги купальни…

Ему вспомнились последние дни его султанства. Отчаянное бегство, когда во дворец вот-вот должны были ворваться вражеские воины и не было сил не то что остановить, а даже задержать их. На него накинули чадру, и в окружении нескольких слуг, оставшихся ему верными, он поспешил к выходу. Ежесекундно рискуя жизнью, ибо в городе еще сражались обезумевшие аскеры, да в районе старых казарм сопротивлялись инглизи, они добрались до берега. Дождались темноты и на маленькой рыбацкой фелюге, проскочив под самым носом у одного из русских кораблей, переправились через Босфор. А потом была бешеная скачка, тяжело сказавшаяся на уже немолодом теле и, наконец, прибытие в Болу, где его встретили остатки некогда великой армии. Несколько пехотных батальонов, конный полк и ала башибузуков – вот и все, чем он мог теперь располагать…

Кулаки стиснулись сами собой. Надо, конечно, надо было призвать весь народ к священной войне – газавату – против неверных. Надо было вооружить их всех, и тогда враг захлебнулся бы в крови! Но… побоялся. А еще понадеялся на то, что русские, как всегда, дойдут до Стамбула и остановятся. Не остановились…

Абдул-Хамид рассчитывал на международный конгресс, как случилось в прошлую войну, но вместо этого был плен. Пленение султана… Вздохнув, он прикрыл глаза тяжелыми веками. Это был позор – попасть в руки противника живым. А ведь у него был при себе яд…

Они сидели у стола в маленьком домике на окраине города, где была его полевая ставка. Над разложенными на столе картами и бумагами горели коптящие сальные свечи. Генерал Мехмед-паша докладывал, предлагая путь отхода на юг, в Ливан. Абдул-Хамид хотел возразить, указать путь на Багдад и уже приподнялся к столу, но в это мгновение свечи задуло сильным сквозняком. Стало так темно, словно его глаза выпили дэвы из детских страхов.

– Что это?.. – начал было он, но в этот момент с отчетливым звоном разлетелось стекло.

Чужой незнакомый голос произнес, коверкая слова:

– Ваша – сдаваться! Сопротивление – смерть!

А потом снова вспыхнул свет. И он шел из окон. У врагов оказались небольшие, но мощные фонари, которыми они слепили всех, кто был в комнате. Вокруг внезапно оказались какие-то непонятные люди, которые схватили его за руки и грубо обыскали. Отобрали саблю, пузырек с ядом, сняли кушак, завернули, словно барана, в ковер. Потом его долго везли на жутко громыхающей железной повозке. Руки и ноги настолько затекли, что, когда ковер развязали, Абдул-Хамид не мог стоять. Тогда ему казалось, что все это происходит не с ним, что он сейчас проснется. Словно от страшного сна, которые он иногда видел в детстве. Но пробуждение все не наступало и не наступало…

Молодой мужчина с небольшими усами и холодными серо-ледяными глазами смерил его взглядом, затем что-то спросил. И, поняв, что Абдул-Хамид его не понимает, произнес по-французски:

– Сейчас, наверное, жалеешь, что Крит не отдал?

После чего отдал его казакам. Его помыли и переодели, ворочая, как бездушную куклу. А потом был парад, где его поставили рядом со своими генералами и офицерами. Маршировали колонны войск под медный грохот оркестра, и падали славные знамена, помнящие еще Вену, Белград и Севастополь, – падали подбитыми птицами к ногам русского царя, стоящего на башне громадного железного чудовища – самоходного орудия «Медведь». Затем Абдул-Хамида заставили подойти к броневику и поднести торжествующему императору свою усыпанную драгоценностями саблю.

Неподалеку стояли, понурившись, пленные аскеры, которым не суждено было больше увидеть свои дома. Их ждали необъятные просторы Сибири и тяжелый труд на благо победителей. Но даже тогда он еще не знал, не подозревал, что замыслил этот совсем еще молодой человек, правивший их извечными врагами. И потому, когда ему сообщили, что Порты больше нет, Абдул-Хамид сперва не понял. Потом – не поверил. Как выяснилось – напрасно.

И вот теперь он сидит здесь, в этом маленьком домике, и только двое слуг прислуживают своему бывшему повелителю.

С дальней мечети донесся призыв муэдзина. Абдул-Хамид тяжело поднялся из-за стола, с трудом опустился на колени. По дряблым щекам катились слезы. О, Аллах, милостивый и милосердный, за что ты предал нас в руки неверных? Что сотворили мы, что ты отвернул от нас лик свой?..

В груди вдруг родилась ноющая боль, поднялась выше, перехватила дыхание. Он покачнулся, схватился за левую сторону. В глазах потемнело. Вдруг ему показалось, что перед ним снова площади Стамбула, а он сам – не жалкий пленник, а вновь великий султан, потрясатель вселенной. Он услышал восторженный рев толпы, попытался гордо выпрямиться, но пошатнулся и неловко завалился на бок…

Газета «Московские ведомости»

от 17 февраля 1891 года

«Вчера в Уфе скончался бывший султан Турции Абдул-Хамид II. Последние полгода царственный пленник провел под милостивым присмотром Великого Государя Николая II Александровича, отдыхая от забот и тягот правления среди единоверцев-башкир. Врачи констатировали смерть от приступа грудной жабы…»

Интерлюдия

Камин, сигары, кларет…

– Джентльмены хотели бы знать: чего мы добились, поддавшись приступу вашей русофобии, милорд? – хриплый, одышливый голос был просто-таки наполнен издевкой. – Сотни тысяч фунтов ушли на перевооружение турецкой армии, миллионы фунтов стоили погибшие в бесполезном сражении в Мраморном море корабли, наш флаг если и не стал еще поводом для насмешек, то, во всяком случае, уже не вызывает ни у кого ни малейшего уважения. И ради чего все это, милорд, ради чего?

– Милорды, милорды… – успокаивающий голос хозяина гостиной слегка дрогнул. – Достаточно уже того, что нас отстреливают, точно фазанов, и травят, точно мышей и крыс. Как видите, с нами больше нет дорогого графа и уважаемого маршала. Они оба пали от рук проклятых ирландских террористов. Надо ли нам усугублять это своими ссорами?

– Сэр, при всем уважении к вам, я просто хочу узнать: доколе мы еще будем ввязываться в эти авантюры? Первый раз мы вмешались в русские дела, когда имели все шансы на успех: лояльного нам правителя, часть армии, готовую принять нашу сторону, собственные войска, никогда не знавшие поражений в войнах, непобедимый и несравненный флот. И чем все закончилось? – Теперь в одышливом голосе звучала неподдельная скорбь. – Сокрушительным поражением на море и позорной капитуляцией на суше. Затем мы поддались на уговоры этого подозрительного грека Захарова, который обещал нам развернуть тотальный террор в России и наладить производство пулеметов. Со вторым обещанием он, предположим, справился, но как насчет первого? Наша агентура в России, и без того ослабленная после короткой, но более чем энергичной гражданской войны, нужно признать, с блеском проведенной императором Николаем, теперь просто обескровлена, чтобы не сказать – уничтожена. Пленные, попавшие в руки русских, до сих пор остаются у них. Сингапур, захваченный этим пиратом, великим князем Алексеем, оставлен им в таком состоянии…

– Да уж, – вмешался осипший бас, – этот парень крепко подшутил над нами. Согласно договоренности, он ничего не взорвал и ничего не разрушил. Строго по букве договора. Вот только он залил цементом все потерны, все батареи, а фарватер засыпал бутовым камнем! Крепость цела, но сейчас она годится только на то, чтобы служить монументом азиатской хитрости и нашей глупой доверчивости!

– Вот именно! – Одышливый хрип приобрел истерические нотки. – Нашему престижу, нашему положению был нанесен немалый урон. Но поправимый, тогда еще поправимый! И что же делаем мы – лучшие люди империи? Мы готовим армию к новым боям? Мы развиваем промышленность? Мы ищем новых путей в борьбе? Нет! Мы снова ввязываемся в авантюру! Посылаем туркам сто пятьдесят тысяч винтовок Ремингтона, чтобы уравнять шансы в стрелковом вооружении, а сами гоним всю Средиземноморскую эскадру на перехват русского флота. Можно подумать, что нам было недостаточно первых двух уроков! Надо быть кромешным идиотом, чтобы снова и снова, с упорством безмозглой скотины, лезть туда, где уже один раз получен жестокий урок.

– «Признаемся по-деловому, честно и наперед: мы получили урок, а впрок ли он нам пойдет?» – процитировал вкрадчивый, мягкий голос известное стихотворение[212]. И добавил: – Не пошел…

– Вот именно! Благодарю вас, баронет. Я не ценитель изящного, но в данном случае ваш пример абсолютно к месту! Одного урока оказалось недостаточно! Понадобилось полезть в эту драку еще раз. И что имеем в итоге? Средиземноморской эскадры более не существует, бригада морской пехоты разгромлена, а ее остатки сдались в плен. Порта – хотя какая она теперь Порта? – стоит на коленях и с ужасом ожидает своей участи. На Крите русские корабли, в Стамбуле взрывают мечети, из Болгарии изгнан родственник нашей королевы и посажен никому не известный бастард из рода Романовых… Но этого мало, нужно вспомнить еще все то, что творится сейчас в России и у нас дома!

– А что вы имеете в виду, сэр, говоря о том, что в России что-то «творится»?

– А расправа с домом Романовых – это, по-вашему, как называется? Теперь у нас нет ни одного шанса вызвать заговор против этого новоявленного Аттилы с хотя бы минимальными шансами на успех! Из всей правящей фамилии уцелели лишь родной малолетний брат императора и двое его дядей, в преданности которых он пока не сомневается. Хотя лично я абсолютно уверен, что, если в нем зародится хоть малейшее сомнение в их лояльности, они последуют той же дорогой, что и предыдущие.

– И все же, и все же, сэр, если есть хотя бы еще один претендент на престол, то…

– То он находится под пристальным вниманием и «отеческой опекой» этого «кэй джи би», сэр! И если он даже не посмотрит, а просто подумает о том, что можно взглянуть в нашу сторону, «разгневанные патриоты» мгновенно выведут его из игры! И что самое страшное: сам московский дракон останется с чистыми руками! Он милостив, это простой народ покарал изменников!

– Джентльмены, джентльмены! – Хозяин гостиной почел за благо снова вмешаться. – О том, что собой представляет сей варвар, мы все знаем. Вопрос сейчас в другом: что делать дальше?

– Как утверждает «сей варвар», это любимый вопрос русского общества. – Насмешливый баритон позволил себе хихикнуть. – Правда, еще они обожают интересоваться: кто виноват?..

– Это-то как раз не секрет, – сыронизировал надтреснутый дискант, – виновник сидит в Москве.

– Генерал, позвольте я продолжу?

– Мои извинения, милорд…

– Итак, результаты последних действий… Образцово-показательный молниеносный разгром Турции, разумеется, получил значительный резонанс во всем мире. Собственно, Турции больше нет. Есть десяток-другой независимых арабских княжеств, султанатов и эмиратов, значительная армянская автономия, править которой вытащили какого-то дальнего потомка династии Рубенидов[213], и курдское вассальное княжество, где с восторгом приняли неожиданное известие о собственной независимости.

– Позвольте, а почему бы нам самим не разыграть эти карты? Еще ничего не определено и можно…

– Хм-м… – Баритон стал еще более мягким и вкрадчивым. – Джентльмены, может, кто-то из вас соблаговолит сообщить мне: кто готов этим заняться и кто имеет достаточно влияния на курдов и армян? По моим сведениям, сейчас в империи таких людей нет!

Повисла неловкая пауза. Наконец одышливый голос произнес:

– Продолжайте, баронет, просим вас.

– По донесениям нашего МИДа, персы, например, весьма впечатлены всем произошедшим. И теперь склоняются к тому, чтобы заключить с Россией договор, предусматривающий самые широкие права русских на территории, подвластной Шахиншаху, в обмен на защиту и гарантии территориальной неприкосновенности. Такая же ситуация сложилась и в Афганистане…

– Этого нельзя допустить! – в одышливом голосе звучала неподдельная тревога. – Этого никак нельзя допустить!

– Интересно бы узнать, как?

– Вот к этому я и подвожу, джентльмены. Нам нужно признать, что на данный момент противник переиграл нас на нашей же лужайке. И теперь мы просто обязаны признать: действия старыми методами не дадут ничего, кроме новых расходов потерь и унижений.

– Позвольте, баронет, позвольте…

– Джентльмены, разрешите мне закончить. Давайте разберемся, что же конкретно мы имеем на сегодняшний день? В России нам противостоит массовая и хорошо организованная служба «кэй джи би», которая относительно легко пресекает все попытки извне повлиять на положение внутри страны. Плюс к ней имеется ряд других, менее афишируемых служб, которые, по своей сути, дублируют деятельность «кэй джи би» в отдельных областях, привнося к тому же в их деятельность дух здоровой конкуренции. Здесь, дома, у нас есть ирландские террористы, чья деятельность – и об этом можно говорить с полной уверенностью – направляется и координируется из России, причем тем же пресловутым «кэй джи би» или каким-то из его аналогов. И мы – и это следует признать со всей откровенностью! – абсолютно бессильны и там, и здесь, потому что не имеем аналогичных служб.

– Так, значит, надо создать аналогичную службу у нас! – уверенно рявкнул сиплый бас. – И немедленно!

– Совершенно верно, сэр! – радостно согласился баритон. – И я полагаю, что вы даже могли бы предложить человека, способного возглавить подобную службу.

– М-м-м… – Сиплый бас явно пребывал в замешательстве. – А, собственно, почему именно я, баронет?

– А разве не вы, сэр, имеете наибольшее влияние в нашем флоте? А у флота, как я помню, имеется собственный Отдел военно-морской разведки, который в последнее время показал себя наиболее эффективным в борьбе с ирландскими фениями.

– Ясно… Ну что же. В таком случае… – Сиплый бас на мгновение задумался. – Рискну предположить, принц Баттенберг[214] будет наилучшей кандидатурой.

– А судьба его младшего брата[215] не подтолкнет его к отмщению?

– А хоть бы так? Если к служебному рвению добавляются личные мотивы… Принц Луи-Александр достаточно разумный человек с сильной волей и холодным рассудком.

– Итак, если ни у кого нет возражений?..

– Нет, баронет…

– В таком случае я рад сообщить вам, джентльмены, что наше ведомство приступает к созданию Королевской службы безопасности.

– «Ар эс эс»?[216] – в одышливом голосе проявились веселые нотки. – Я предлагаю тост: за «ар эс эс» и его победу над «кэй джи би»!

Коротко, льдисто звякнули бокалы. Огонь камина блеснул сквозь янтарь кларета. И снова голубоватый дымок «гаван» с яркими бандерольками, и только вкрадчивый баритон продолжает свой доклад:

– Я хотел бы отметить, джентльмены, что в настоящий момент нужно думать не столько о скорой победе над извечным соперником, сколько о том, что мы можем предложить ему за столь необходимую нам передышку.

– Простите, баронет, я вас правильно понял? – после долгой паузы поинтересовался надтреснутый дискант. – Вы хотите умиротворить агрессора? Накормить тигра-людоеда?

– Вот именно, генерал. – Баритон потерял большую часть своей мягкости и вкрадчивости. – Вам не нужно говорить, кого я здесь представляю. Так вот, мы решили, что для того, чтобы у нас появились шансы на успех, нам нужна передышка. И довольно долгая…

– Позвольте, позвольте. Передышка – это я понимаю. Нам нужно накопить силы. Но ведь и противник не замрет на это время. Они будут копить силы, строить корабли, развивать производство…

– Все это верно, – покладисто согласился баритон. – Но мы считаем, – он выделил голосом слово «мы». – Мы считаем, что за это время мы успеем больше. Простой экономический расчет дает нам основания предполагать, что за пять-шесть лет наше отставание в области военной техники будет полностью ликвидировано. И потому в случае долговременной, затяжной войны выиграет тот, чья промышленность мощнее и эффективнее. По нашим оценкам, подкрепленным расчетами казначейства, ни за пять, ни за шесть, ни даже за десять лет Россия не сможет ликвидировать свое промышленное отставание от империи.

– Хм… – вмешался в разговор новый голос, напоминающий тембром лязг металлической двери. – Это, на мой взгляд, весьма смелое утверждение. Что вы скажете о Стил-сити[217] и новой стройке на Урале, дорогой баронет?

– Скажу, что это весьма впечатляющие достижения, делающие честь любой державе…

– А если за пять-шесть лет в России появится несколько новых Стил-сити и новые предприятия на Урале, или что у них там есть?

– Они могут появиться, милорд, и я даже почти уверен, что появились бы, но… Милорд, у них просто нет столько рабочих рук!

– Разве у них случился мор?

– Нет, милорд, но для того, чтобы работать на современном предприятии, нужно обладать знаниями и опытом. За пять-шесть лет им неоткуда будет взять столько квалифицированных рабочих.

– Помнится, у русских бурно развивались другие отрасли промышленности. Почему бы им не перебросить рабочих оттуда?

– Вот уж не скажу, милорд. Хотя мне кажется, что если поставить ткача к токарному станку – дела это не поправит.

– М-м-м… Пожалуй. Прошу вас, баронет, продолжайте.

– Благодарю. Итак, можно с уверенностью сказать, что нами потеряны рынки на Ближнем и Среднем Востоке. И нет смысла пытаться их вернуть в кратчайшие сроки. Еще одно поражение, и правительство слетит к чертям, начнется кризис, из которого мы уже можем и не выбраться… Каким образом еще держится бедняга Рэндольф – один бог знает!

– И что же делать? Куда сбывать наши товары?

– Мы предлагаем обратить взгляд за Атлантический океан…

– Что вы имеете в виду, баронет?

– Мы полагаем, что настала пора решить проблему под названием Северо-Американские Соединенные Штаты.

Пауза, последовавшая за этим заявлением, была ужасающе долгой. Однако в ней не чувствовалось ни боязни, ни насмешки. Джентльмены просчитывали варианты…

Первым отважился задать вопрос дребезжащий дискант:

– Положим, баронет, я тоже не в восторге от этих парвеню из-за океана. Но все же не соблаговолите ли вы объяснить, зачем нам это, собственно, надо? Я имею в виду войну с САСШ?

– Все очень просто, генерал. Во-первых, нам нужны рынки сбыта, и лучшего приложения сил и средств, нежели Латинская Америка, мы не видим. Но тут вступает в действие пресловутая «Доктрина Монро». Мы не лезем к вам, вы не лезьте к нам. И это нас не может устраивать. Ну а во-вторых, – баритон стал предельно мягким и удивительно вкрадчивым, – нам кажется, что после этих позорных поражений большая победа должна поднять дух армии. И в-третьих, по нашим расчетам, непосредственно империя вмешается только на заключительном этапе, что гарантирует нас от различных неприятных неожиданностей.

– Что вы хотите сказать, баронет?

– Что эта война начнется как продолжение войны Севера и Юга. С посильным участием Мексики.

– И кто же призовет южан к оружию?

– У нас есть на примете один человек. Бывший генерал Юга, Джубал Андерсон Эрли[218]. Предварительные переговоры с ним уже проведены. Он рассчитывает на помощь деньгами и оружием. Также проведен предварительный зондаж почвы в Мексике. В случае нашей поддержки сеньор Диас[219] с радостью вспомнит о том, что Калифорния и Нью-Мексико не так давно были мексиканскими территориями.

– А как отнесутся к этому южане?

– Есть все основания полагать, милорд, что они будут рады восстановлению своей независимости и ради этого согласятся пожертвовать часть территорий. Кроме того, у нас появится великолепная возможность опробовать новейшие виды вооружения в действии…

– Все это прекрасно, баронет, и я хочу вам сказать следующее: вы и тот молодой человек… то есть те молодые силы, которые вы имеете честь представлять, могут быть уверены: армия – на их стороне!

– Могу добавить, что и флот тоже! – сообщил сиплый бас.

– Можно с уверенностью говорить, – вмешался одышливый голос, – что приобретение рынков сбыта в Южной и Северной Америках с лихвой покроет те убытки, которые мы понесем от потери рынков Персии и Афганистана.

– Останется лишь озаботиться тем, чтобы Афганистан со своими пуштунами остался нейтральным и не пропустил в случае каких-либо осложнений русские войска к Индии, – заметил дребезжащий дискант. – Не забывайте, джентльмены, что если мозг империи находится в Англии, то ее сердце, несомненно, расположено в Индии.

– Генерал, тут вам и карты в руки. Это уж, простите, в первую очередь – ваша забота.

– Безусловно, но мы рассчитываем на помощь МИДа.

– Можете не сомневаться, – твердый, не допускающий возражений голос. – Министр иностранных дел получит соответствующие распоряжения.

– Благодарю вас, милорд. Вы вселили в меня уверенность…

– А в качестве платы за передышку можно предложить даже пару островов в Тихом океане. – Сиплый бас позволил себе короткий смешок. – Пусть осваивают эти забытые Господом места. Это потребует от русских много средств и много труда, которые уже нельзя будет применить в другом месте…

– Мы ждем от вас предложений, адмирал…

– В любой момент и по первому требованию.

– В таком случае… – Мягкий, вкрадчивый баритон собрался было подвести итог беседы, но тут…

– Прошу меня извинить, джентльмены, за это невольное опоздание, но обстоятельства, вынудившие меня задержаться, были чрезвычайного характера. Разрешите представить вам нашего гостя…

– Позвольте, сэр, но ведь это!..

– Как вы осмелились, сэр?!

– Кто дал вам право?!

– Мсье, прошу меня извинить за столь неожиданное вторжение. – Низкий, грассирующий голос перекрыл возмущенные крики. – Я являюсь членом родственного вашему… м-м-м… клуба, но только Парижского. И прибыл к вам в некотором роде с официальной миссией.

– Джентльмены, джентльмены, прошу вас… – Хозяин гостиной вспомнил о своих обязанностях и долге гостеприимства. – Сэр, прошу вас, проходите. Вина, сигару?

– Благодарю вас, не откажусь. Мсье, я прибыл к вам, чтобы задать всего лишь один вопрос. Позволите?

– Пожалуйста… сэр, – дребезжащий дискант просто-таки звенел ледяным холодом.

– Мсье отдают себе отчет, что после того, как гунны поглотят нас, они возьмутся за вас?

Пауза. Долгая. Очень.

– Объяснитесь, сэр!

– Извольте. Русский царь и германский кайзер – не отдельные проблемы. Это одно, ужасное двухголовое чудовище. И если сейчас кайзер нападет на нас, то Россия не останется в стороне. Мы достаточно сильны, чтобы попытаться устоять против ОДНОЙ Германии, но что прикажете делать, если русская императрица обнимет своего мужа и скажет: «Милый, у моего брата – проблемы с галлами»? Возможно, император и не пойдет на поводу супруги, хотя есть основания предполагать, что он все же прислушается к ее просьбам, но ведь его шурин предложит ему что-то за помощь. И что прикажете делать нам, если на фронте, кроме германской армии, окажется еще экспедиционный корпус в три миллиона русских солдат? Сколько после этого продержится Франция? А после нас – ваша очередь, мсье. Вам припомнят ваши демарши прошлого и нынешнего годов, ваши колонии заинтересуют немцев и русских, одни заберут Африку, другие – Индию. Нас сведут к положению сырно-винного придатка, а что ждет вас? Угольной станции для русского и немецкого флотов? Роль портовой шлюхи?

– Вы забываетесь, милейший!..

– Отнюдь. Я просто обрисовал вам картину будущего мироустройства. Это двуглавое чудище поделит мир пополам…

– Вы сгущаете краски, сэр! У них наверняка возникнут разногласия…

– Бесспорно, но это произойдет не сегодня и не завтра. Возможно, их внуки даже передерутся, но только чем это поможет нам сейчас?

Пауза. Еще более долгая…

– Но… Что же вы предлагаете, сэр?

– Мсье, если нас разобьют, вы останетесь в одиночестве. У нас есть разногласия, но мы можем решить их цивилизованным путем, как и полагается между людьми благородными. А от этой гидры с Востока ничего хорошего ожидать не приходится. Мы предлагаем вам военно-политический союз. Более того – военно-политический блок. В него можно вовлечь Австрию, Италию, которой пообещать приращение на Балканах…

– Возможно, Швецию, – ввернул вкрадчивый баритон и тут же пояснил: – Там слишком много финнов, которые рассказали об ужасах, творящихся в России. Шведы боятся русских и ухватятся за любой вариант их ослабления.

– Совершенно верно, мсье. Но более всего мы рассчитываем на Китай…

– Сэр! – Хозяин гостиной прервал гостя. – Мы поняли вас. Думаю, что выражу общее мнение, сказав: мы готовы обсудить ваше предложение!

Эпилог

И снова девятого мая на «Ближней даче» собралась странная компания. Император Николай, его дяди – великие князья Алексей и Павел, начальник военной разведки Целебровский, главный инженер крупнейшего в мире химического комбината Горегляд, миллиардер, промышленник и государственный деятель граф Рукавишников и, наконец, страшнейший террорист – товарищ Кухулин, он же подполковник лейб-гвардии Гусарского полка Владимир фон Шенк.

И снова они сидят за столом и ведут неформальные разговоры, словно старые друзья. Звучат непонятные шутки, поминаются непроизошедшие события.

– И все-таки, мужики, надо будет как-нибудь подгадать крупную победу под майские праздники! – разливая по первой, с улыбкой предложил император. – Что нам стоит?

– Я не спорю – дату нужно увековечить, но лучше без фанатизма! – в тон ему ответил генерал-адмирал. – Давай начинать войны по мере готовности армии и флота, а не к празднику!

– Ну, кто у нас на очереди? – спросил Целебровский после четвертого тоста. – Кого еще нагибать будем?

– Думаю, что Австро-Венгрию! – предложил Николай. – Что у нас есть для этого? Армия?

– Готова! – энергично вскинул руку раскрасневшийся от водки и жаркого майского солнца граф Рукавишников. – Даже мобилизацию объявлять не будем – так раскатаем! Чем австрияки лучше турок – только тем, что организованы правильней.

– Флот?

– В строй ввели еще семь «Бешеных псов»! – довольно ответил великий князь Алексей. – Теперь мы имеем пять полноценных дивизионов! Да с такими силами мы снесем любой флот мира!

– Промышленность?

– Постепенно раскручивается. Металлургический комбинат на Магнитке запущен на полную мощность. Начато строительство еще двух аналогичных предприятий, – ответил Горегляд.

– Средства сообщения?

– Железные дороги строятся не только за Уралом, но и в европейской части! – доложил Павел.

– А что поделывают наши злейшие друзья?

– Стирают обосранные подштанники! – рассмеялся Шенк. – Решили осчастливить своим вниманием Америку.

– Ну, флаг им в руки и барабан на шею! Так что – работаем по Австрии?

– Работаем! – дружно ответили все собравшиеся.

Примечания

1

Что бы там ни случилось, они получили пулемет «Единорог», а мы нет (англ.).

2

Из сатирического стихотворения А. К. Толстого.

3

К/ф «Иван Васильевич меняет профессию».

4

«Мишкин» – домашнее прозвище великого князя Михаила Александровича.

5

В написании этого фрагмента принимал участие Валерий Белоусов.

6

Не полнее 96 килограммов. И вообще, хорошего человека чем больше, тем лучше.

7

Этакий однокамерный комнатный холодильник марки «Снайге», классически-кубической формы. Или автоматическая стиральная машина фирмы «Индезит». Только черноволосая. Зато с отличной откормленной, тугой, крепкой фегой! Это которая напротив головы…

8

Извините меня, любезный, но я не совсем понимаю причину вашей не вполне уместной при данных обстоятельствах веселости!

9

Политов намекает на полковника Императорского и королевского Генерального штаба Австро-Венгерской монархии Альфреда Редля, который был завербован русской разведкой. (Прим. авторов.)

10

Vis-a-vis (фр.) – напротив, друг против друга; тот, кто находится напротив.

11

Уникальное на тот момент времени явление: женщина на государственной службе, к тому же носящая классный чин.

12

Фраза, приписываемая Геббельсу.

13

В 1863 г. в Царстве Польском произошло очередное националистическое восстание, быстро подавленное русскими войсками при активной помощи местного белорусского и малороссийского населения.

14

Ромейко-Гурко Иосиф Владимирович (1828–1901) – генерал-фельдмаршал, в описываемый период – генерал от кавалерии, командовал Варшавским военным округом в 1883–1894 гг.

15

Лорд Валлентайн совершенно прав: именно это и произошло в результате Гражданской войны в США.

16

Рукавишников ошибается – первые бронепоезда появились во время Гражданской войны в САСШ. (Прим. авторов.)

17

В него входили: Московская, Тверская, Ярославская, Вологодская, Костромская, Владимирская, Нижегородская, Смоленская, Калужская, Тульская, Рязанская, Тамбовская, Орловская и Воронежская губернии.

18

В него входили: С.-Петербургская, Новгородская, Псковская, Олонецкая, Архангельская, Эстляндская и Лифляндская (исключая Рижский уезд) губернии, а также восемь Финляндских губерний.

19

Эта встреча описана в романе «Спасай Россию».

20

Министр юстиции в 1885–1894 гг.

21

Округа почтово-телеграфного управления МВД (в то время почта относилась к Министерству внутренних дел).

22

Матрос Железняк – Железняков Анатолий Григорьевич (1895–1919), матрос Балтийского флота. Анархист, примкнул к большевикам. В январе 1918-го начальник караула Таврического дворца. Вошел в историю фразой «Караул устал» при роспуске Учредительного собрания. С мая по июль 1919 г. командовал бронепоездом. Погиб в бою.

23

Вольноопределяющийся – военнослужащий русской армии, добровольно поступивший на военную службу после получения высшего или среднего образования.

24

Охотник – военнослужащий русской армии, добровольно поступивший на военную службу, но по образовательному цензу не удовлетворяющий условиям, установленным для вольноопределяющихся.

25

Никитин Владимир Николаевич (1848–1922) – генерал от артиллерии, герой обороны Порт-Артура. В описываемый период служил в Инспекторском отделении Главного Артиллерийского Управления.

26

Таругин просто не помнит. В 1888 г. Никитин В. Н. уже имел воинское звание подполковника (звание полковника он получил в 1890 г.) и был кавалером орденов Св. Георгия IV ст.; Св. Владимира IV ст. с мечами и бантом; Св. Анны II степени; Св. Станислава 2-й ст.; Св. Станислава III ст. (Прим. авторов.)

27

Романов Николай Михайлович (1859–1919) – член российского императорского дома, старший сын великого князя Михаила Николаевича, сына Николая I и Ольги Федоровны, историк.

28

Посол Британской империи в России в 1884–1894 гг.

29

Генерал-майор сэр Чарльз Макгрегор, генерал-квартирмейстер британской индийской армии, автор скандальной книги «Оборона Индии» (1884), в которой рассматривал возможную англо-российскую войну.

30

В написании этой интерлюдии принимал участие Сергей Плетнев.

31

Конно-механизированная группа.

32

В написании этого фрагмента принимал участие Валерий Белоусов.

33

Мой дорогой друг (фр.).

34

Меня сейчас стошнит (фр.).

35

А вы меня там, наверное, трахнете (фр.).

36

Действительный статский советник – гражданский чин 4-го класса, соответствовал должности директора департамента, губернатора и градоначальника, давал право на потомственное дворянство. Титуловался «ваше превосходительство».

37

Как раз в описываемый период – в 1889 г.

38

2 Что делать? (фр.)

39

Вы меня понимаете, уважаемый? (фр.)

40

Сотню рублей.

41

Заместителю министра.

42

Министерский жаргон. Речь идет о кавалерстве в Ордене Белого Орла. По закону Суворцев НИКАК не мог наградить своего верного помощника этим орденом, ибо награждались им лица не ниже IV класса! Но ведь наградил бы! Потому что русский закон что дышло…

43

Играли в преферанс.

44

Патанами британцы называли все пуштунские народы.

45

И так далее (и тому подобное) (лат.).

46

Англо-бирманская война (третья) проходила с 1885 по 1887 г. во время правления царя Тибо и привела к полной колонизации Бирмы и ликвидации бирманской монархии и независимости.

47

Маневры проходили в мае 1888 г. на базе эскадры «Особого назначения», она же Baltic Fleet (Балтийская эскадра, собрана во время англо-русского кризиса 1885 г.). Учения проводились днем, при умеренном волнении (при сильном волнении тогдашние корабли вообще не могли стрелять). И даже в таких идеальных условиях миноносцы спокойно выходили на дистанцию торпедной стрельбы.

48

Во время Крымской войны (1853–1856) сильный англо-французский флот вошел в Балтику и блокировал русский Балтийский флот в Кронштадте и Свеаборге. Не решившись атаковать эти базы из-за русских минных заграждений, союзники начали блокаду побережья и бомбардировали ряд населенных пунктов в Финляндии. Не добившись существенных успехов, союзники ушли из Балтики уже через несколько месяцев.

49

В написании этого фрагмента принимал участие Валерий Белоусов.

50

Сегодня уже утрачен.

51

Главное Диспетчерское Управление МПС.

52

Железнодорожники говорят: первая, или вторая, или сорок седьмая ПУТЬ!

53

Министерство почты и телеграфов.

54

Дежурный начальник станции, аббревиатура еще времен Николаевской дороги. Как и красноверхая фуражка.

55

Эти глупые русские свиньи, которые не в состоянии нормально организовать железнодорожные перевозки (англ.).

56

Трагедия, произошедшая в 1896 г. в дни коронации Николая II, после чего «Ходынка» стала нарицательным названием массовой давки с трагическими последствиями.

57

Драгомиров Михаил Иванович (1830–1905) – русский военный и государственный деятель, генерал-адъютант, генерал от инфантерии.

58

Разговорное название Франции.

59

В написании этой интерлюдии принимал участие Алексей Доморацкий.

60

Бингхэм Джордж Чарльз (1800–1888) – 3-й граф Лукан, британский фельдмаршал (1887), участник Крымской войны

61

Обручев Николай Николаевич (1830–1904) – русский военный деятель, генерал-адъютант, генерал от инфантерии, Почетный член Петербургской Академии наук, профессор Академии Генштаба.

62

Общее название шотландских пехотных частей.

63

В написании этого фрагмента принимал участие Валерий Белоусов.

64

Крупнокалиберная (10,67 мм) снайперская винтовка стальградского производства.

65

Поправка на вращение Земли, а равно на отклонение пули от плоскости стрельбы в сторону ее собственного вращения.

66

Метеорологический бюллетень для артиллеристов.

67

«Бекас» по-английски snipe.

68

А вот интересно, отчего все патологоанатомы, в массе своей, – весельчаки, жуиры и пьяницы?

69

Her Majesty fleet (флот ее величества) – официальное название британского военно-морского флота.

70

Еще одно прозвище императора Франца-Иосифа.

71

Алхазов Яков Кайхосрович (1826–1896) – генерал, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

72

Столетов Николай Григорьевич (1834–1912) – генерал, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

73

Мэтьен Пол Сэндфорд (1845–1932) – британский военачальник, фельдмаршал (1911 г.).

74

На самом деле фраза звучит так: «При двухстах орудиях на километр фронта о противнике не спрашивают и не докладывают. Докладывают о достижении намеченных рубежей и запрашивают о дальнейших задачах». Фраза приписывается и Жукову, и Василевскому, и Москаленко. (Прим. авторов.)

75

Теннисон Альфред (1809–1892) – знаменитый английский поэт. Во время Крымской войны написал поэму The Charge of the Light Brigade («Атака легкой кавалерии»), посвященную атаке бригады легкой кавалерии во время Балаклавского сражения. В этой атаке британские кавалеристы понесли огромные потери, а выражение «Атака легкой кавалерии» стало в английском языке синонимом храброго, но глупого поступка.

76

Слова, сказанные Пушкину императором Николаем I.

77

Резерв главного командования.

78

Эй, вы, грязные овце…бы! Я вашу маму е…ал, я вашу сестру в рот е…ал, я вас сейчас всех в ж…пу вые…у! (англ).

79

Романов Николай Константинович (1850–1918) – великий князь, сын великого князя Константина Николаевича, младшего брата императора Александра II, внук Николая I.

80

Современники именовали свиту Николая Константиновича «опричниками». Однажды, по приказу своего патрона, они едва не зарыли живьем в землю некоего армейского врача, чем-то не угодившего ссыльному Романову, и только чудом несчастному удалось спастись.

81

Маслаковец Николай Алексеевич (1833–1908) – оренбургский губернатор и наказной атаман Оренбургского казачьего войска в 1884–1891 гг.

82

Валлентайн даже не подозревает, насколько уже русифицировался, если не доливает молоко в чай! Потому что истинные приверженцы английского чаепития сначала наливают в чашку сливки или молоко (четверть чашки), а уже потом – крепко заваренный чай. Объяснений этому два. Практичное объяснение простое: двести лет назад фарфор был так тонок, что в него боялись наливать сразу горячий чай. Объяснение романтичное: по мнению ценителей, «обратная» операция «убивает» вкус и аромат напитка. (Прим. авторов.)

83

Ивану Михайловичу Рукавишникову было в ту пору 42 года. С точки зрения пятнадцатилетнего Воробушка – глубокий старик.

84

Песня подлинная.

85

Башенный броненосец (бывш. бразильский «Индепенсия»), 8960 т, вооружение: 4–12-дм пушки, 2–7-дюймовые, малокалиберная артиллерия.

86

Казематные броненосцы, 6710 т; по 2–8-дм и по 16–7-дм пушек.

87

В написании главы принимал участие Алексей Доморацкий.

88

Будущий император Николай писал Марку Твену: «Хорошо зная Тома Сойера литературного, я искренне желал бы познакомиться с настоящим…» (Примечание американского издателя.)

89

Название африканских племен, ведших ожесточенные войны против британских захватчиков. Первые пять войн закончились победой ашанти (1806, 1811, 1814–1815, 1823–1826 и 1863 гг.). Великобритания признала независимость ашанти. Во время шестой войны (1873–1874) англичане проникли в глубь страны, столица ашанти была сожжена и разграблена. Седьмая, и последняя, англо-ашантийская война в 1895–1896 гг. завершилась полным поражением ашанти. Страна была объявлена английским протекторатом, а после неудачного восстания в 1900 г. включена в состав колонии Золотой Берег.

90

Коренные обитатели Новой Зеландии, отчаянно сопротивлявшиеся британскому вторжению в 1843–1872 гг. – т. н. «маорийские войны».

91

Название города созвучно с русской фразой «Не болтай. «Shut up!». (Примечание Марка Твена.)

92

Хорошего тона (фр.).

93

Интерлюдия написана Иваном Сергиенко.

94

Кухулин (Cú Chulainn) – герой ирландских мифов (ирл.).

95

Сергиев Иван Ильич (1829–1909) – священник Русской Православной Церкви, митрофорный протоиерей; настоятель Андреевского собора в Кронштадте; член Святейшего Правительствующего Синода с 1906 г. (от участия в заседаниях уклонился), член Союза русского народа. Проповедник, духовный писатель, церковно-общественный и социальный деятель правоконсервативных монархических взглядов. Канонизирован (святой праведный Иоанн Кронштадтский). В описываемый момент времени – протоиерей Андреевского собора.

96

Стааль Егор Егорович (Георг Фридрих Карл фон Стааль) (1822–1907) – барон, с 27 марта 1884 г. по 30 августа 1902 г. – Чрезвычайный и Полномочный посол Российской империи в Великобритании.

97

Официальная газета Либеральной партии, в то время Либеральная партия была в оппозиции.

98

Добро пожаловать в Сибирь (англ.).

99

Первая Англо-бурская война, также известная как Трансваальская война, 1880–1881 гг.

100

Англо-афганская война 1878–1880 гг.

101

Грессер Петр Аполлонович (1833–1892) – генерал-лейтенант (1883), градоначальник Санкт-Петербурга (1883–1892).

102

В 1812 г., во время Англо-американской войны, британские солдаты взяли Вашингтон и сожгли Белый дом и Капитолий.

103

Сказал, в смысле «Я закончил» (лат.).

104

Захаров Захар Васильевич, он же Захариас Базилеос Захаров, он же Бэзил Захарофф (1849–1936) – знаменитый международный торговец оружием. В описываемый период – всего лишь менеджер по продажам фирмы «Максим-Норденфельдт». Позже представлял фирму «Виккерс и сыновья», а после стал членом бесчисленных наблюдательных советов, правлений и советов директоров сотен фирм (причем не только оружейных!), получил около трехсот орденов от монархов и правительств тридцати одного государства мира, стал рыцарем Британской империи и командором ордена Бани. К концу жизни обладал капиталом в несколько десятков миллионов долларов.

105

См. роман «Спасай Россию».

106

Оруэлл Дж. «1984».

107

Он же послесловие к предыдущей части – роману «Хозяин Земли Русской».

108

По Табели о рангах, чин IV класса соответствует генерал-майору.

109

Ванновский Борис Петрович (1860–1918) – генерал-лейтенант.

110

Ванновский Сергей Петрович (1869–1914) – генерал-майор. Командовал сводной кавалерийской дивизией. Погиб под Лембергом.

111

Военно-учетный комитет Главного штаба занимался военной разведкой.

112

Николай намекает на дело полковника Альфреда Редля, офицера Австрийского генштаба, завербованного русской разведкой

113

См. роман «Вставай, Россия!».

114

Управление оперативно-тактической разведки ГРУ ГШ РФ (Пятое).

115

Парижский договор 1856 г. запрещал каперство, или крейсерскую войну, которую вели частные лица с правительственными лицензиями, получавшие прибыль от продажи захваченных ими призов.

116

Дипломатический термин, обозначающий непосредственный формальный повод для возникновения между государствами состояния войны. Буквально: «случай (для) войны», «военный инцидент» (лат.). Являлся законным основанием для открытия военных действий, служил оправданием войны.

117

New Harbour. С 1900 г. – Keppel Harbour.

118

Ныне остров Сентоза.

119

Her majesty fleet (флот ее величества) – официальное название британского военно-морского флота.

120

Эссен Николай Оттович (1860–1915) – адмирал флота (1913). Командир броненосца «Севастополь» при обороне Порт-Артура. В 1909–1915 гг. – командующий Балтфлотом.

121

Алексеев Евгений Иванович (1843–1917) – российский военный и государственный деятель, генерал-адъютант (1901), адмирал флота (1903). Участвовал в ряде дальних плаваний, совершил три кругосветных похода, занимал должность наместника Дальнего Востока.

122

Снайперов. Snipe (англ.) – бекас.

123

Государственный совет – высший законосовещательный орган Российской империи в 1810–1906 гг.

124

Николаевский дворец, Малый Николаевский дворец в Кремле, был выстроен в 1775 г. В 1929 г. снесен.

125

Разрушен в 1930 г.

126

Лорис-Меликов Михаил Тариэлович (1825–1888) – российский военачальник и государственный деятель; генерал от кавалерии, генерал-адъютант, граф. Член Государственного совета.

127

Сольский Дмитрий Мартынович (1833–1910) – русский государственный деятель, Государственный секретарь, Государственный контролер России, председатель департамента законов.

128

Дондуков-Корсаков Александр Михайлович (1820–1893) – князь, русский генерал и государственный деятель, участник Кавказских походов и Крымской войны.

129

Ливен Андрей Александрович (1839–1913) – светлейший князь, русский государственный деятель.

130

См. «Хозяин Земли Русской».

131

Оружие производства Стальградского завода «Братьев Рукавишниковых»: «Мушкетон» – 9-миллиметровый пистолет-пулемет; СКЗ «Бердыш» (самозарядный карабин Засечного) – 6,35-миллиметровый ручной пулемет; «Фузея» – 10,67-миллиметровая снайперская винтовка с продольно-скользящим затвором.

132

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – русский и советский военачальник, генерал от кавалерии. В описываемый период – преподаватель кавалерийской езды в Петербургской офицерской кавалерийской школе.

133

«Тромблон» – гранатомет стальградского производства, аналогичный по устройству М-79.

134

Боевой устав пехоты (БУП-42).

135

Севр – город во Франции, где в 1756 г. основана мануфактура по производству фарфора.

136

Ос Георг Якоб Иоганн ван (1782–1861) – нидерландский художник. Потомок нескольких поколений художников. Мастер натюрморта, особенно состоящего из цветов и фруктов, во многом следовавший школе Яна ван Хейсума. В 1812 г. перебрался в Париж и долгие годы работал над росписью севрского фарфора. Был прозван французами «Рубенсом цветочной живописи».

137

Пэрри Мэттью Кэлбрайт (1794–1858) – коммодор Военно-морских сил США, в 1854 г. заставивший японское правительство (Сегунат Токугава) положить конец вековой политике сакоку и открыть Японию для торговли с западными странами.

138

Сен-Сир – знаменитое французское военное училище.

139

Аматэрасу-оо-ми-ками – Великая, Священная Богиня, Сияющая на небе (яп.), в японской мифологии богиня Солнца и прародительница японских императоров, глава пантеона синтоистских богов.

140

См. роман «Спасай Россию».

141

Киетака Курода (1840–1900) – также известный как Ресукэ – японский политик периода Мэйдзи, второй премьер-министр Японии (c 30 апреля 1888 г. по 25 октября 1889 г.).

142

Цугумити Сайго (1843–1902) – политический и военный деятель периода Мэйдзи.

143

Расхождение в датах между юлианским и григорианским календарями в XIX в. составляло не 13, как в наше время, а 12 дней.

144

Титулы японского императора.

145

Таругин ошибается. Месторождение рения, вернее – минерала рениит, находится на острове Итуруп. Впрочем, ошибка небольшая: расстояние между Шикотаном и Итурупом невелико, так как оба принадлежат к Малой Курильской гряде. (Прим. авторов.)

146

В 1861 г. по инициативе контр-адмирала И.Ф. Лихачева русская Тихоокеанская эскадра пыталась закрепиться на острове Цусима, но из-за вмешательства Великобритании это не увенчалось успехом.

147

Острова Комундо – корейские острова, бывшие в 1885–1887 гг. предметом спора Англии и России. Англия захватила эти острова и основала там военно-морскую базу Порт-Гамильтон. Под давлением России, Японии и Китая Англия была вынуждена оставить эти острова.

148

Обеспокоенные неожиданной активностью России в Корее, Япония и Китай, на основе уступок последнего, заключили в 1885 г. Тяныдзинскую конвенцию, провозгласившую равные права государств-соперников на Корейском полуострове.

149

«Дзисай» в переводе с древнеяпонского – «жертвенный козел отпущения». Японские императоры держали при себе специального человека, который принимал на себя все беды и несчастья, грозящие хозяину.

150

Да! (яп.)

151

В японском языке отсутствуют звуки «л», «ш», «щ», а кроме того, существуют собственные правила смягчения согласных.

152

Белый орел – национальный символ Польши.

153

«Еще Польша не погибла» – слова национального гимна Польши.

154

Teatr Wielki – старейший музыкальный театр в Польше. Основан в 1833 г.

155

Восстание (польск.).

156

Случай, несмотря на анекдотичность, подлинный!

157

Пожалел, дурень, гроши. В другой раз умней буду! (польск.)

158

Герое восстания (польск.).

159

Грязная русская собака! Ты поплатишься! (фр.)

160

Немецкая, если вам угодно (фр.).

161

См. роман «Вставай, Россия!».

162

Огарков Николай Васильевич (1917–1994) – Маршал Советского Союза (1977), начальник Генерального штаба Вооруженных сил СССР с 1977 по 1984 г.

163

Златоустовский монастырь – московский монастырь, располагавшийся в районе станции метро «Лубянка». В 30-е гг. упразднен и ликвидирован.

164

Матерная конструкция процитирована дословно. Вообще вся история старого инженера подлинная.

165

Миш-Миш – прозвище великого князя Михаила Михайловича (1861–1929).

166

Даннинг (Dunning) Дж. Теодор (1799–1873) – английский профсоюзный деятель и публицист.

167

Гай Фокс – участник знаменитого Порохового заговора. В Англии до сих пор отмечают «Ночь Гая Фокса», одним из ритуалов праздника является сжигание чучела главного заговорщика.

168

Пороховой заговор (англ. Gunpowder Plot) 1605 г. – неудачная попытка группы английских католиков взорвать здание парламента с целью уничтожения симпатизировавшего протестантам и предпринявшего ряд репрессий в отношении католиков короля Якова.

169

Это приспособление, разработанное в 1942 г. Т.Е. Шавгулидзе (взрывником партизанского отряда из Белоруссии), представляло собой металлическое устройство весом около 18–20 кг. Оно состояло из клина и откосной рейки, закрепленных на одной основе, строго подогнанной к размеру железнодорожного рельса. На его установку и крепление к рельсам болтами требовалось лишь несколько минут. Наезжая на клин, переднее колесо паровоза накатывалось на наклонную плоскость, поднимаясь по ней, буртик бандажа выходил из соприкосновения с рельсом, сдвигаясь в сторону, и колеса паровоза и вагонов по откосной рейке переводились с внутренней на наружную сторону рельса. Эшелон противника шел под откос.

170

Сэр Уайт Уильям Генри (1845–1913) – ведущий британский инженер-кораблестроитель.

171

Торникрофт Джон Айзек (1843–1928) – британский инженер-кораблестроитель.

172

«Новик» – паротурбинный эскадренный миноносец Балтийского флота. Первый корабль серии из 53 единиц, один из лучших кораблей этого класса периода Первой мировой войны, явившийся образцом для строительства современных эскадренных миноносцев.

173

МРК – малый ракетный корабль проекта 1234. В этих боевых кораблях парадоксальным образом сочетались малое водоизмещение и огромная ударная мощь, малая стоимость и ожидаемая высокая боевая эффективность. К ним вполне применим термин «убийцы авианосцев». Однажды главком ВМФ СССР адмирал С.Г. Горшков, любуясь этими боевыми кораблями, произнес: «МРК – пистолет у виска империализма».

174

Русско-турецкая война 1877–1878 гг.

175

ЗИС-3 (индекс ГАУ – 52-П-354У) – 76,2-миллиметровая советская дивизионная и противотанковая пушка образца 1942 г.

176

ОБ-25 (индекс ГАУ – 52-П-344) – советское легкое полковое орудие калибра 76,2 мм непосредственной поддержки пехоты и кавалерии образца 1943 г.

177

Д-1 (индекс ГАУ – 52-Г-536А) – советская 152-миллиметровая гаубица образца 1943 г.

178

В 1890 г. Крит находился под владением Турции.

179

Георг Корфский (1869–1957) – по замыслу авторов сподвижник и друг Николая II.

180

Автор песни – Игорь Морозов.

181

Макаров Степан Осипович (1849–1904) – русский флотоводец, океанограф, полярный исследователь, кораблестроитель, вице-адмирал, создатель русской семафорной азбуки.

182

Русское общество пароходства и торговли (РОПиТ) – российская судоходная компания. Основана в 1856 г.

183

Различают три основных типа брони: литая броня, катаная гомогенная, катаная гетерогенная броня. Последняя может быть двух типов: с закалкой лицевой стороны и цементированная. Свойства гомогенной брони одинаковы на всю глубину листа, а гетерогенная броня имеет различную твердость лицевой и тыльной сторон (лицевая тверже, но и более хрупкая). В целом при одинаковой толщине наилучшую стойкость будет иметь гетерогенная цементированная броня, затем броня с закаленной лицевой поверхностью, потом идет гомогенная катаная броня и самая «слабая» – гомогенная литая броня.

184

ПУАО – приборы управления артиллерийским огнем, при помощи которых управляющий артиллерийским огнем офицер передает приказания к орудиям и, в свою очередь, получает необходимые ему сведения от дальномерных постов и баллистического вычислителя.

185

В описываемый период ЧФ располагал шестью канонерскими лодками. Водоизмещение 1224 т. Скорость 14 узлов. Вооружение: 2 × 203 мм, 1 × 15 мм. Названия даны по наименованиям казачьих войск: «Кубанец», «Терец», «Уралец», «Запорожец», «Черноморец», «Донец».

186

См. роман «Вставай, Россия!».

187

Казнаков Николай Иванович (1834–1906) – русский адмирал.

188

Назимов Павел Николаевич (1829–1902) – русский мореплаватель, вице-адмирал, кругосветный путешественник, исследователь Тихого океана.

189

Маяк на европейском берегу пролива Босфор.

190

Витгефт Вильгельм Карлович (1847–1904) – контр-адмирал, видный теоретик использования минного вооружения, с 22.04.1904 – исполняющий обязанности командующего Тихоокеанским флотом. Погиб в морском сражении с японцами в Желтом море.

191

Броненосный крейсер «Орландо». Водоизмещение 5690 т, длина 91,5 м, ширина 17,1 м, осадка 6,86 м. Скорость 18,5 мм. Бронирование (компаунд): пояс 254 мм, траверзы 406 мм, палуба 51 мм (76 мм на скосах), рубка 305 мм. Вооружение: 2 × 234 мм, 10 ×152 мм.

192

Эскадренный броненосец «Виктория». Водоизмещение 10 470 т, длина 110,64 м, ширина 21,34 м, осадка 8,15 м. Скорость 15,3 уз. Бронирование (компаунд): пояс 457 мм, траверзы 406 мм, башня 431 мм, подбашенный редут 457 406 мм, каземат (частично) 152 мм, палуба 76 мм, рубка 356-мм. Вооружение: 2 × 413 мм, 1 × 254 мм, 12 × 152 мм.

193

Барбетный броненосец «Энсон». Водоизмещение 10 600 т, длина 100,6 м, ширина 20,9 м, осадка 8,5 м. Скорость хода 17 уз. Бронирование (компаунд): пояс 457–203 мм, траверсы 406 мм, барбеты 292–254 мм, рубка 305 мм, палуба 76–63 мм. Вооружение: 4 × 343 мм, 6 ×152 мм.

194

Корабли этой серии назывались именами адмиралов. Всего в серии было построено шесть единиц: «Энсон», «Кампердаун», «Хоув», «Родней», «Коллингвуд», «Бенбоу».

195

Всего в этой серии построено семь единиц: «Орландо», «Австралия», «Андаутед», «Нарциссус», «Галатея», «Иммортелит», «Аврора».

196

22 июня 1893 г. на маневрах английской Средиземноморской эскадры возле Триполи броненосец «Кампердаун» протаранил флагмана – броненосец «Виктория». Последний из-за бездействия адмирала Джорджа Трайона не предпринял никаких усилий для предотвращения столкновения, получил серьезную пробоину и очень быстро затонул (перевернулся), унеся с собой жизнь трехсот моряков.

197

«Лента» – общепринятое наименование кинофильмов. Императрица имеет в виду подвиги супруга, показанные в художественном фильме «Император в октябре». По своей наивности Татьяна приняла их за документальные съемки.

198

Шелихов простодушно путает титул «король» и имя Кароль. Румынский король Кароль I (1839–1914) действительно был родственником Виктории Гогенцоллерн, происходя из рода Гогенцоллерн-Зигмарингенов – старшей, католической ветви Гогенцоллернов.

199

Фердинанд I Максимилиан Карл Мария Саксен-Кобург-Готский (1861–1948) – князь Болгарии с 1886 г. С 1908 г. – царь Болгарии.

200

Ахмед Мухтар-паша (1832–1919), также известный как Гази Ахмед Мухтар-паша («Ахмед Мухтар-паша Победоносный») – генерал и великий визирь Османской империи. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. командовал турецкой армией на Кавказе. Нанес несколько поражений русским войскам, но в конце концов потерпел сокрушительное поражение в Авлияр-Аладжинском сражении.

201

Маршал (тур.).

202

Исмаил Хан Эхсан оглы Нахичеванский (1819–1909) – российский военачальник, генерал от кавалерии (1908). Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. прославился мужественной обороной крепости Баязет от превосходящих сил турок.

203

Ты, правоверный, служишь гяурам. Да ты хуже собаки! (тур.)

204

Ты служишь старому шакалу, который скулит за объедки со стола британского льва. А я служу молодому тигру, который перебил хребет шакалу и однажды перегрызет глотку льву! (тур.).

205

Да, да, ты прав. Аллах отвернулся от нас… (тур.)

206

Современный Кыркларели.

207

Современный Текирдаг.

208

Яхья-бей – капитан турецкого пароходофрегата «Тафья», спасшегося 30 ноября 1853 г. от уничтожения в Синопском сражении. Он сообщил в Стабуле о разгроме эскадры в Синопе.

209

Йылдыз-сарай («Звездный дворец», тур.) – дворцово-парковый комплекс в Стамбуле, куда Абдул-Хамид II перенес в 1889 г. главную резиденцию султана.

210

Топкапы – главный и самый старый султанский дворец Османской империи до середины XIX в. Название Топкапы в переводе с турецкого означает дословно «пушечные ворота».

211

Айя-София – мечеть, перестроенная из византийского патриаршего православного собора Святой Софии – Премудрости Божией после османского завоевания Константинополя.

212

См. роман «Хозяин Земли Русской».

213

Рубениды – династия правителей Киликийского армянского государства в 1080–1375 гг. Основатель династии Рубен был одним из приближенных Гагика II, царя Великой Армении.

214

Луи-Александр Маунтбаттен, 1-й маркиз Милфорд-Хейвен (ранее – принц Луи-Александр Баттенберг) (1854–1921) – германский (гессенский) принц, связанный с британской королевской семьей. Морской адъютант при Ее Величестве. С 1891 г. – в военно-морской разведке, с 1902 г. – директор Отдела военно-морской разведки.

215

Намек на Александра Баттенберга, младшего брата Луи-Александра, бывшего князем Болгарии. См. книгу «Спасай Россию!».

216

Royal Security Service – Королевская служба безопасности (англ.), сокращенно «RSS».

217

Steelcity – Стальград (англ.).

218

Андерсон Эрли Джубал (1816–1894) – американский адвокат и генерал армии Конфедерации в годы американской Гражданской войны. Один из самых способных командиров дивизионного уровня. Его статьи, написанные в 1870 г. для Южного исторического общества, сформировали концепцию «Проигранного дела». Принципиальный «мятежник» и противник Реконструкции (изменение социально-экономического устройства южных штатов после войны) до последних дней своей жизни.

219

Диас Мори Хосе де ла Крус Порфирио (1830–1915) – мексиканский государственный и политический деятель, президент Мексики в 1876–1877, 1877–1880, 1884–1911 гг.

Content

Алексей Махров, Борис Орлов
Царь из будущего. Жизнь за «попаданца»

От авторов

Хозяин Земли русской

Пролог

Рассказывает Олег Таругин (цесаревич Николай)

Рассказывает Владимир Политов (Виталий Целебровский)

Рассказывает Председатель КГБ князь Васильчиков

Интерлюдия

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Олег Таругин (цесаревич Николай)

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Интерлюдия

Рассказывает Еремей Засечный

Интерлюдия

Рассказывает Еремей Засечный

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Владимир Политов (Виталий Целебровский)

Интерлюдия

Рассказывает Владимир Политов (Виталий Целебровский)

Рассказывает Олег Таругин (цесаревич Николай)

Интерлюдия

Рассказывает Владимир Политов (Виталий Целебровский)

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Рассказывает Егор Шелихов

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Рассказывает императрица Татьяна (Моретта)

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Интерлюдия

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Царствуй на страх врагам! «Прогрессор» на престоле

Пролог

Часть 1 Основы мультикультурной экспансии

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Рассказывает Сергей Платов (великий князь Алексей)

Рассказывает Илья Дорофеев (Владимир фон Шенк)

Рассказывает Григорий Романов (великий князь Павел)

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Рассказывает генерал от кавалерии Павел Ренненкампф

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Рассказывает председатель КГБ генерал свиты князь Васильчиков

Рассказывает Григорий Романов (великий князь Павел)

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Интерлюдия

Интерлюдия

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Рассказывает Илья Дорофеев (Владимир фон Шенк)

Рассказывает Сергей Платов (великий князь Алексей)

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Интерлюдия

Часть 2 Цветы ядовитого ветра

Рассказывает Дмитрий Политов (Александр Рукавишников)

Рассказывает Сергей Платов (великий князь Алексей)

Рассказывает поручик лейб-гвардии бронекавалерийского Лихославльского полка Еремей Засечный

Рассказывает есаул лейб-конвоя Его Императорского Величества Егор Шелихов

Рассказывает Олег Таругин (император Николай II)

Абдул-Хамид, бывший султан бывшей Блистательной Порты

Интерлюдия

Эпилог

Примечания