Шерри Томас

Каждый твой взгляд

Пролог

Январь 1896 года

Дэвид Хиллсборо, виконт Гастингс, не влюблялся ни разу в жизни. И уж тем более никогда не страдал от безответной любви. А это означало, что ничто не мешало ему с легким, полным нерастраченного пыла сердцем посвятить себя познанию тех бесконечных удовольствий, которые судьба щедро предлагала молодому, богатому, красивому и свободному мужчине.

Во всяком случае, именно так считали в обществе.

Впрочем, виконт подозревал, что некоторые самые близкие ему люди давным-давно кое о чем догадывались. Дело в том, что он тайно и безответно был влюблен уже почти половину своей жизни. Успокаивало одно: сам объект любви пребывал в блаженном неведении. Неукоснительное сохранение тайны Дэвид всегда считал своей главной задачей, потому что, если бы это вдруг открылось, он отправился бы прямиком в ад.

Надо сказать, однако, что в те минуты, когда дама его сердца восторженно смотрела на другого мужчину, виконт Гастингс чувствовал себя так, словно стоял у врат преисподней. Вообще-то из сестер Фицхью признанной светской красавицей считалась Венеция, старшая, но Дэвид не мог отвести глаз от младшей, Хелены. Разве легко устоять перед непослушной копной огненно-рыжих волос, перед жемчужным сиянием кожи, перед лукавым взглядом восхитительно-прекрасных изумрудных глаз?

Нет, он ни в малейшей степени не винил свою богиню за несправедливый выбор. В конце концов, тот, кто сознательно отказался от участия в поединке, не имеет права обижаться и жаловаться на поражение. Вот только драгоценное внимание волею судьбы досталось тому, кто ничем не заслужил подобного счастья.

Несколько лет назад Эндрю Мартин имел возможность жениться на Хелене, но его властная матушка решила, что необходимо объединить два соседних поместья. Сын не посмел ослушаться и поступил так, как приказала миссис Мартин.

Среди множества браков по расчету семейный союз мистера и миссис Мартин отличался особой, ледяной холодностью. Супруги обедали в разное время, вращались в разных кругах, а между собой, за редким исключением, общались посредством переписки.

И все же в глазах светского общества эти обстоятельства не имели определяющего значения. Женатый человек — не важно, счастливый в браке или же глубоко несчастный — все равно оставался женатым человеком, и уважающей себя молодой леди следовало обратить взор в иную сторону.

Мисс Фицхью слыла особой независимой, склонной нарушать правила. До сих пор, однако, она игнорировала не столько устоявшиеся правила как таковые, сколько рекомендации общества. Когда ей, единственной в семье, вздумалось поступить в Оксфордский университет, в лондонских гостиных и салонах поступок расценили скорее как невинно-эксцентричный. Но этого оказалось мало: получив от одной из тетушек солидное наследство, Хелена основала небольшое издательство и единолично им управляла. К счастью, и этот шаг был воспринят как очередное проявление фамильной оригинальности и склонности к предпринимательству — что ни говори, а ее брат, граф Фицхью, вовсе не пренебрегал выгодой от унаследованного супругой оловянного рудника.

Но вот близкая дружба с женатым джентльменом выходила за границы безобидных, а потому вполне приемлемых чудачеств. Молодой леди даже не требовалось впадать в грех: одной лишь видимости недостойного поведения с лихвой хватало, чтобы запятнать репутацию всей семьи.

В гостиной загородного дома лорда Уэнтуорта царила непринужденная, раскованная обстановка. Миссис Денби, замужняя подруга и дуэнья мисс Фицхью, самозабвенно предавалась светским удовольствиям, постыдно пренебрегая обязанностями. Виконт Гастингс с трудом дождался более-менее естественной паузы в разговоре, в котором принимал участие, и через всю комнату целеустремленно направился к дивану, где, оживленно беседуя и неотрывно глядя друг на друга, сидели мисс Фицхью и мистер Мартин.

— Мартин, что вы здесь делаете? — Дэвид решительно нарушил предосудительный тет-а-тет. — Разве вас не ждет работа над очередным томом исторического исследования?

Мисс Фицхью отреагировала первой, хотя вопрос предназначался вовсе не ей:

— Вот как раз сейчас мистер Мартин напряженно работает. Обсуждает со своим издателем новую книгу.

— Я полагаю, обсуждение новой книги продолжается с самого утра. Повариха может хоть весь день уточнять у хозяйки подробности меню, однако от этого обед на столе не появится. Точно так же и мистер Мартин: проводя время в разговорах, а не за письменным столом, он лишает своих нетерпеливых читателей долгожданного продолжения достойнейшего исторического труда.

Мартин густо покраснел.

— Признаю, лорд Гастингс, справедливое замечание.

— Мои замечания всегда справедливы. Понимаю, что вам необходимо заняться научными изысканиями — ведь именно с этой целью вы попросили лорда Уэнтуорта предоставить в ваше распоряжение удобную комнату, не так ли? И все же до сих пор так и не воспользовались прекрасными условиями.

Румянец на щеках Мартина приобрел пунцовый оттенок.

— А…

— Лично я не могу дождаться новой встречи с Оффой, достойнейшим королем Мерсии.

— Неужели вы прочитали книгу?

— Разумеется. Что в этом удивительного? Разве в университете я не отличался выдающимся умом и бесконечной любознательностью?

— Да, несомненно.

— В таком случае воспринимайте мое присутствие в рядах ваших читателей как честь. Ну а теперь идите к себе и трудитесь до глубокой ночи. И прекратите недостойные попытки монополизировать мисс Фицхью. Вы женатый человек — не забывайте об этом!

Мартин, смущенно усмехнувшись, встал. Мисс Фицхью смерила Гастингса ледяным взглядом, однако тот предпочел не заметить осуждения и как ни в чем не бывало занял освободившееся место.

— Не верю, что вы действительно прочитали книгу мистера Мартина.

Гастингс прилежно, от корки до корки, штудировал все, что она издавала, — даже сугубо коммерческие проекты.

— Бегло просмотрел первую и последнюю страницы. А что, разве я не достаточно убедительно высказался?

Во взгляде Хелены сквозило нескрываемое презрение.

— Вы говорили помпезно, напыщенно и самонадеянно. Помешали чужой беседе. Позволили себе бесцеремонно прогнать моего друга! Право, подобного нахальства не ожидала даже от вас.

Виконт непринужденно откинулся на спинку дивана.

— Давайте не будем понапрасну тратить слова на мистера Мартина. Вот уж кто не достоин ни капли внимания! Со своей стороны, дорогая мисс Фицхью, счастлив констатировать, что сегодня вы поистине прелестны.

Внимание виконта непроизвольно сосредоточилось на глубоком декольте девушки. Дэвид влюбился в мисс Фицхью еще в ту пору, когда ее фигура ничем не отличалась от мальчишеской, а потому считал себя вправе наслаждаться видом женственных форм всякий раз, когда позволял наряд Хелены.

Реакция не заставила себя ждать: мисс Фицхью быстро раскрыла веер и лишила собеседника возможности созерцать ее прелести.

— Не смею вас задерживать, Гастингс. Если не ошибаюсь, миссис Понсонби упорно пытается привлечь ваше внимание к собственной персоне.

— Не ошибаетесь, — пробормотал виконт. — Все они стремятся привлечь мое внимание — женщины, с которыми мне довелось повстречаться.

— Понимаю, к чему это сказано. Хотите услышать в ответ, что меня ваше внимание никогда не интересовало — лишь для того, чтобы возразить, что равнодушие притворно и представляет собой жалкую попытку разбудить любопытство.

Мисс Фицхью говорила лениво, скучающим тоном. А ведь Дэвиду доводилось сердить ее всерьез и надолго. Безразличие страшило виконта больше, чем откровенная неприязнь. Дело в том, что в действительности любви противостоит не ненависть, как принято считать, а равнодушие: невыносимо сидеть рядом с возлюбленной и не чувствовать ничего, кроме скуки и пустоты.

Виконт скептически хмыкнул:

— Мисс Фицхью, подобный образ мыслей был бы чересчур банальным. Разумеется, вы нуждаетесь в моем внимании, но исключительно для того, чтобы швырнуть его мне в лицо. Любое противоречие доставляет вам огромное удовольствие, дорогая.

В зеленых глазах мисс Фицхью вспыхнула искра и погасла так быстро, что Дэвид едва успел это заметить. Он и жил ради подобных редких моментов, когда удавалось заставить ее увидеть его настоящего, а не такого, каким она его считала.

Самой печальной стороной долгой безнадежной любви оставалось то обстоятельство, что в четырнадцать лет Дэвид и в самом деле был не больше чем сопляком, дерзким и в то же время жалким. К тому же во время первой встречи с Хеленой разница в их росте составляла почти полфута — и, увы, не в его пользу: пять футов девять дюймов против пяти и четырех. Наверное, поэтому Хелена смотрела на приятеля брата как на ребенка, хотя и была всего на несколько недель старше. Ну а Дэвид тем временем терзался жестокими муками первой любви.

Отчаявшись честно завоевать расположение Хелены, бедняга виконт начал действовать запрещенными методами. Например, пытался коварно заманить любимую в чулан ради нескольких недозволенных поцелуев. В результате сам он испытывал горькое упоение, а она — ничего, кроме отвращения. И все-таки даже брезгливость казалась лучше оскорбительного безразличия.

К тому времени как Дэвид Хиллсборо смог наконец смотреть на мисс Фицхью сверху вниз — шесть футов два дюйма против пяти футов одиннадцати дюймов, — а детская упитанность растаяла и явила миру черты столь острые, что ими вполне можно было бы гранить алмазы, Хелена твердо и решительно настроилась против давнего знакомого. Ну а Дэвид, теперь уже отнюдь не жалкий, но еще более уязвимый и гордый, чем прежде, считал новую попытку сближения ниже своего достоинства.

И вовсе не потому, что не желал испытывать судьбу. Нет, всякий раз, встречая в свете независимую, уверенную в себе красавицу с пышными волосами и фигурой гибкой и соблазнительной — истинную сильфиду, — виконт Гастингс был готов пожертвовать самолюбием и принести извинения за былую глупость.

Но вместо этого продолжал вести себя по-прежнему несносно. Обидные замечания и комментарии сыпались как из рога изобилия:

— Женский колледж. Кажется, так теперь называют рассадник лесбийской любви?

— Мисс Фицхью, вы занимаетесь издательским делом. Неужели вы считаете, что на свете еще недостаточно плохих книг?

— Восхитительное платье, дражайшая мисс Фицхью; жаль только, что вашей фигуре не хватает еще хотя бы нескольких женственных изгибов.

Непредсказуемые ответы Хелены неизменно распаляли и сердце, и разум:

— Я твердо знаю, почему выбрала именно женский колледж. Но рассадник лесбиянской любви?.. Бог мой, это все равно что найти на только что купленном участке земли золотую жилу. Разве не так?

— Конечно, большинство книг кажутся вам утомительными — ведь вы едва умеете читать. Не переживайте: непременно напечатаю несколько книжек с картинками, специально для вас.

Но острее всего она отразила бессовестный выпад против своей фигуры:

— Дорогой лорд Гастингс, боюсь, плохо вас расслышала. Уж очень невнятно бормочете. Да, так и есть! Рот полон кислого винограда.

Кончиком указательного пальца Хелена провела линию от подбородка до декольте, смерила Гастингса откровенно насмешливым взглядом и удалилась, оставив противника сгорать от любви.

— Вы смотрите на меня в упор. — Требовательный голос Хелены заставил виконта вернуться к действительности.

— Да. Смотрю и печалюсь, предвидя скорое увядание. Сейчас вы все еще подобны цветущей розе, но рано или поздно возраст неминуемо победит в вечной битве с красотой. Никто из нас не молодеет, мисс Фицхью.

Веер затрепетал.

— А вам известно, чего больше всего на свете хотят женщины не первой молодости?

Едва заметная полуулыбка воспламенила вожделение.

— Скажите же!

— Как можно быстрее избавиться от вас, Гастингс, чтобы не тратить остаток драгоценного времени, ловя на себе распутные взгляды.

— Если я перестану смотреть с жадностью, вам станет скучно.

— Почему бы не проверить эту гипотезу? Перестаньте, а лет через десять я расскажу, скучно мне или нет.

Виконт выдержал еще несколько долгих мгновений. Точнее, прекращать процесс созерцания он не собирался — ведь никто не запрещает смотреть из любой точки гостиной, — но пришло время освободить диван подобру-поздорову, пока не прогнали силой.

Он встал и галантно поклонился.

— Уверяю вас, мисс Фицхью, через две недели вы умрете от тоски.

В половине одиннадцатого дамы удалились. Джентльмены выкурили по паре сигар, сыграли несколько партий в карты и в бильярд. В половине первого все разошлись, и Гастингс остался в полном одиночестве.

Однако к себе он не пошел, а вместо этого устроился в глубоком алькове, откуда открывался вид на комнату мисс Фицхью. Безответная любовь заставляла, смотря на затворенную дверь, предаваться мечтам. Внизу мерцала узкая полоска света: должно быть, читает в постели.

Еще несколько страниц.

Хэмптон-Хаус, где сестры Фицхью выросли, не отличался грандиозными размерами. Всякий раз, приезжая в гости к другу, Дэвид ночевал через три двери от комнаты Хелены. Ровно в одиннадцать к ней являлась гувернантка с требованием выключить лампу, и всегда слышался один и тот же ответ:

— Еще несколько страниц.

Как только гувернантка уходила, Дэвид бесшумно выбирался в коридор и смотрел на дверь до тех пор, пока полоска света не исчезала. А потом возвращался к себе, чтобы вновь погрузиться в пучину вожделения.

Привычка сохранилась до сих пор и проявлялась всякий раз, когда виконт и Хелена оказывались под одной крышей.

И вот свет погас. Дэвид вздохнул. Сколько еще лет это будет продолжаться? Скоро ему исполнится двадцать семь. Неужели предстоит точно так же томиться в темном коридоре в тридцать семь, сорок семь, девяносто семь?

Он провел ладонью по волосам. Пора возвращаться в одинокую постель. Географическая близость мисс Фицхью решительно отвергала физическое присутствие другой женщины. Внезапный всплеск врожденного благородства препятствовал откровенному проявлению двуличия. А может быть, глубоко спрятанное суеверие не позволяло поставить под сомнение хрупкую надежду?

И вдруг дверь бесшумно открылась.

Дэвид затаил дыхание. Неужели она почувствовала его присутствие? Он еще плотнее прижался спиной к изогнутой стене алькова. В полной темноте Хелена остановилась на пороге. Может быть, она ждет его?

Дверь осторожно закрылась, и Дэвид позволил себе выдохнуть. Наверное, вернулась к себе.

В это мгновение легкое движение воздуха подсказало, что его прекрасная возлюбленная прошла мимо. Сердце едва не вырвалось из груди, а в голове вихрем пронеслись тысячи катастрофических сюжетов. Годы искусного притворства пошли прахом, словно волшебница, подняв тонкую бровь, рассмеялась над тщетностью его желаний.

Да, возлюбленная ускользнула, и виконт невольно зажмурился: судьбоносная встреча не состоялась. Она шла не к нему. Наверное, решила перекусить или выбрать в библиотеке другую книгу. Но почему же не взяла свечу? Может быть, не хотела, чтобы окружающие заметили ночную вылазку?

Летом он не смог бы даже пошевелиться — на деревянном полу слышен каждый шаг. Но сейчас, зимой, все звуки тонули в толстых коврах, а потому Дэвид скрытно пошел следом.

Хелена направилась к лестнице. Кухня и библиотека располагались внизу, на первом этаже, но она поднялась наверх. Большинство гостей ночевали на втором этаже: незамужних леди и неженатых джентльменов разместили по разные стороны от центрального холла. А наверху устроились опоздавшие… и мистер Эндрю Мартин.

Нахлынула душная, жестокая волна осознания и подозрения. Нет, не может быть! Хелена слишком разумна, чтобы среди ночи тайком пробираться в комнату мужчины. Тем более женатого мужчины.

На третьем этаже свет выбивался лишь из-под одной двери. Как только Хелена подошла, дверь эта распахнулась, и на пороге показался улыбающийся соперник.

Она проскользнула в комнату. Дверь закрылась так же тихо, как и открылась. Гастингс застыл на месте.

Она не просто друг и издатель Эндрю. Она — его любовница.

Упершись локтями в колени и закрыв лицо ладонями, Дэвид Хиллсборо, виконт Гастингс, сидел на полу в темном коридоре. Хелена провела в комнате Мартина два часа, а потом вышла так же бесшумно, как вошла, и, словно бесплотное видение, перенеслась вниз, в свою комнату. Гастингс вернулся к себе только на рассвете.

Конечно, мисс Фицхью вовсе не обязана щадить его чувства, но неужели ее не волнует собственное будущее? Ночные похождения сродни безумству. Окажись она в комнате холостяка, Гастингсу было бы не легче, но в этой ситуации любовник хотя бы мог на ней жениться… в крайнем случае.

С Эндрю Мартином даже такой исход был невозможен.

Утром виконт, войдя в библиотеку, увидел обоих сидящими в соседних креслах с книгами, в руках. Мисс Фицхью излучала тихое довольство. Дэвид молча удалился.

Ночью Хелена снова отправилась в комнату Эндрю. Гастингс, стоя в коридоре, словно часовой на посту, изо всех сил старался не представлять, что происходит за закрытой дверью.

И снова ему было не до сна.

В третью ночь Дэвид уселся на лестнице — прямо на ступеньку — и уткнулся головой в холодные кованые перила. Утром предстояло уехать домой: он никогда не оставлял дочку больше чем на три дня. Может быть, имеет смысл, слегка отклонившись от маршрута, заглянуть в поместье Хенли-Парк и осторожно, тонкими намеками, дать знать о предосудительном поведении мисс Фицхью? Несмотря ни на что, Фиц, брат-близнец Хелены, всегда был и по сей день остается его лучшим другом.

Но сможет ли Хелена простить подобный поступок?

Дэвид выпрямился. По лестнице, негромко хихикая, поднимались двое. Голоса показались виконту знакомыми: мужчина женат, но не на ней; дама замужем, но не за ним.

И оба изрядно пьяны.

Гастингс нарочито громко откашлялся. Парочка тут же смолкла, а через несколько секунд послышался шепот — должно быть, состоялось краткое совещание, после чего оба повернулись и уже молча направились вниз.

Прошло несколько мучительно долгих минут, прежде чем Гастингс смог разжать онемевшие, судорожно вцепившиеся в перила пальцы.

Вряд ли эти двое начали бы ломиться в комнату Мартина, тем более что замок наверняка был надежно заперт, да и в ручку скорее всего был засунут стул — так, ради пущей безопасности. Но ведь не исключено, что когда-нибудь где-нибудь кто-нибудь случайно распахнет роковую дверь…

Дэвид медленно поднялся на затекших ногах и прислонился спиной к балюстраде. Он очень хорошо знал Хелену. Проще укротить льва, чем заставить упрямицу изменить решение. Она будет балансировать на краю пропасти до тех пор, пока окончательно не утратит доверие общества.

А ведь даже при всем своем бесконечном желании он не в силах постоянно ее оберегать.

Любовные объятия обладают свойством благотворно влиять на восприятие общей картины мира. Хелена Фицхью, вернувшись в пустую темную комнату, удовлетворенно вздохнула.

Точнее говоря, удовлетворение было неполным, поскольку любовному объятию мешали ночная сорочка Хелены и пижама Эндрю — он чрезвычайно опасался беременности. Но все же до чего ново и волнующе интересно целоваться и прикасаться друг к другу в постели, делая вид, что прошедших пяти лет не было вовсе, а единственное, что их разделяет, — это два слоя тонкой податливой материи!

— Доброй ночи, мисс Фицхью, — послышался во тьме мужской голос.

Сердце Хелены на мгновение остановилось. Гастингс был лучшим другом брата — но не ее.

— Перепутали мою комнату с будуаром одной из своих любовниц? — Хелена быстро нашлась с ответом. Голос звучал ровно, бесстрастно, почти безучастно.

— В этом случае я назвал бы вас ее именем. Логично? — Виконт говорил так же невозмутимо и небрежно.

Вспыхнувшая спичка на миг осветила внимательные строгие глаза Гастингса. Хелену всегда удивляла способность Дэвида казаться серьезным и даже угрюмым… при всей его знаменитой легкомысленности.

Он зажег свечу. В теплом мерцающем свете резкие черты лица виконта напоминали барельеф, а волосы отливали бронзой.

— Где вы были, мисс Фицхью?

— Проголодалась и спустилась в кладовку за кусочком грушевого кекса.

Гастингс задул спичку и бросил в камин.

— И сразу вернулись?

— Непонятно, с какой стати вас это интересует. Да, сразу вернулась.

— Значит, если бы я вас сейчас поцеловал, то ощутил бы вкус грушевого кекса?

Этот человек умел завести в тупик любой разговор.

— Несомненно. Но поскольку ваши губы никогда не коснутся моих, предположение остается спорным, милорд.

Гастингс посмотрел на собеседницу с нескрываемым недоверием.

— Вам, должно быть, известно, что я имею честь быть одним из ближайших друзей графа Фицхью, вашего брата?

Этой дружбы Хелена никогда не понимала.

— И что же дальше?

— А дальше вот что: пребывая в данном качестве, считаю себя обязанным незамедлительно предупредить Фица о вашем недостойном поведении.

Хелена воинственно подняла подбородок.

— Недостойное поведение? Значит, так теперь называется небольшой набег на кладовку?

— Позвольте переиначить вопрос: значит, теперь кладовкой называется постель мистера Мартина?

— Не понимаю, о чем вы.

— Прикажете использовать научные термины?

О да! Мерзкий насмешник с удовольствием бы это сделал. Но поскольку Хелена никак не могла позволить ему получить это удовольствие с ее помощью, то твердо заявила:

— Мы с мистером Мартином давние друзья, а теперь еще и коллеги. Это единственное, что нас связывает.

— Мы с вами тоже давние друзья, однако…

— Мы с вами давние знакомые, Гастингс.

— Что ж, отлично. Мы давние друзья с вашей сестрой, однако Венеция никогда не проводила время в моей комнате. Одна. Ночью.

— Я всего лишь спустилась в кладовку за кексом!

Дэвид покачал головой.

— А я собственными глазами видел, как без двадцати час вы вошли в комнату мистера Мартина. И когда двадцать минут назад я покинул наблюдательный пост, вы все еще оставались там. Да, кстати: то же самое случилось и прошлой, и позапрошлой ночью. Вы можете обвинять меня во многом, что, несомненно, и сделаете, но только не в безосновательных выводах. По крайней мере, в данном случае.

Хелена похолодела. Коварство Гастингса она явно недооценила. Виконт казался таким же легкомысленным и несерьезным, как всегда. Трудно было предположить, что этот погруженный в себя человек способен догадаться о тайных ночных похождениях.

— Чего же вы хотите, милорд?

— Хочу вернуть вас на путь добродетели, дорогая мисс Фицхью. Понимаю, что в идеальном мире мистер Мартин должен принадлежать вам. Понимаю также, что его жена неустанно молится о том, чтобы благоверный завел любовницу — ведь тогда и она сможет сделать то же самое. Но если ваши отношения перестанут быть тайной, ни одно из этих соображений не будет иметь сколько-нибудь существенного значения. Именно поэтому считаю своим моральным долгом выехать с первыми лучами солнца, чтобы сообщить вашим родственникам и моим близким, дорогим друзьям о том, что их любимая сестра опаснейшим образом рискует и своим добрым именем, и репутацией семьи.

Хелена закатила глаза.

— Зачем вам все это, Гастингс?

Виконт театрально вздохнул.

— Подобная трактовка глубоко меня ранит. Почему в любом поступке вы ищете низменные мотивы?

— Потому что они всегда присутствуют. Что я должна сделать, чтобы вы молчали?

— Молчание невозможно. Не существует такой цены, за которую я согласился бы утаить чреватый роковыми последствиями факт.

— Отказываюсь верить, что вас нельзя подкупить.

— Ах, Господи, что за непреклонная убежденность в моей продажности! До чего же жаль вас разочаровывать!

— Если так, не разочаровывайте. Назовите цену.

Аристократический титул Дэвида был совсем новым: он считался всего лишь вторым виконтом Гастингсом, после дядюшки. Семейная казна не нуждалась в пополнении, так что о фунтах стерлингов не стоило и думать.

— Если я промолчу, Фиц страшно на меня обидится.

— Если вы промолчите, брат попросту ничего не узнает.

— Ошибаетесь. Граф Фицхью чрезвычайно умен и необыкновенно проницателен во всем, что не касается его собственной супруги. Рано или поздно ему непременно станет все известно.

— Но разве вы не из тех людей, кто живет сегодняшним днем?

Дэвид недоуменно поднял бровь.

— Надеюсь, данное высказывание не означает, что кто-то считает меня пустым болваном, начисто лишенным способности думать о будущем?

Хелена не потрудилась ответить на вопрос.

— Уже почти утро. Скоро придут слуги, чтобы разжечь камин. Не хочу, чтобы вас застали в моей комнате.

— Если это произойдет, я по крайней мере имею возможность жениться на вас и тем самым спасти репутацию. А мистер Мартин не способен даже на такую малость.

— Беспредметный разговор. Скажите, чего вы хотите за молчание, и немедленно уходите прочь.

Виконт многозначительно улыбнулся.

— Вам отлично известно, чего я хочу.

— О, только не говорите, что все еще мечтаете меня поцеловать! Кажется, я уже не раз недвусмысленно выражала свое отношение к этим жалким потугам.

— Вовсе я не собираюсь вас целовать! Но вот вам придется поцеловать меня.

Целовать Гастингса? Подобной бесцеремонности Хелена не ожидала даже от него.

— Вижу, мисс Фицхью, вы надеялись стоять неподвижно, сравнивая себя с христианскими мучениками, брошенными на арену Колизея на растерзание львам. Но, как вы не устаете повторять, мне свойственны грубые, низменные вкусы. Поэтому вам предстоит исполнить роль льва, ну а мне… мне остается изобразить мученика. Хочется верить, что хищник окажется невероятно голодным и агрессивным.

— Будь я львом, сочла бы вас тухлой рыбешкой, не пригодной в пищу царю зверей — особенно после того, как отведала плоти самой нежной газели во всей саванне. Надеюсь, сможете простить, если поцелуй окажется недостаточно пылким.

— Напрасные надежды. Не собираюсь прощать ни малейшей халатности. Выбирайте: или вы демонстрируете должное рвение, или рано утром я сажусь в поезд и отбываю на юг нашего благословенного острова.

— А вас удовлетворит удачная имитация?

— Вполне. Покажите свое мастерство — и о мистере Мартине никто не узнает.

— Даете слово?

— Нет, это вы дайте слово, что поцелуй превзойдет те, которыми вы только что осчастливили своего давнего друга и коллегу.

— Вы извращенец, Гастингс.

Виконт снова улыбнулся.

— В таком случае вы как раз способны в полной мере оценить мои достоинства, даже если сами об этом не подозреваете. Итак, слушайте: вам предстоит схватить меня за плечи, прижать к стене, засунуть ладони под сюртук…

— Мне сейчас станет плохо.

— Значит, пора действовать. Вперед, я жду нападения.

Хелена поморщилась.

— Фу, до чего же не хочется портить блестящую историю: почти пятнадцать лет я доблестно сопротивлялась вашим мерзким домогательствам!

— Ничто в мире не продолжается вечно, дорогая мисс Фицхью. Не забудьте, что поцелуй должен оказаться страстным, иначе эксперимент придется повторить.

Что ж, оставалось одно: как можно быстрее покончить с тяжким испытанием.

Двумя широкими шагами Хелена преодолела разделяющее их с Гастингсом пространство и схватила виконта за рукава. Но не прижала к стене, как он приказал — специально, чтобы не подчиняться, — а привлекла к себе и впилась в его губы, представив себя акулой с сотней острых как лезвие бритвы зубов.

Или обитательницей преисподней с устами, полными жгучей кислоты и ядовитых испарений, пожирающей душу недруга и с наслаждением поглощающей все совершенные им низкие поступки — в качестве закуски между серьезными грехами.

А может быть, хищным растением под названием «венерина мухоловка», полным сладкого нектара, смертельного для любого насекомого, осмелившегося погрузить хоботок в желанную влагу и отведать угощения. Не пройдет и пары секунд, как глупое создание исчезнет без следа.

Внезапно она уперлась спиной во что-то гладкое и холодное. Только что они стояли посреди комнаты. Откуда же взялась стена? И как случилось, что не она пожирает жертву, а жертва поглощает ее?

Руки Дэвида оказались мускулистыми и сильными, а сам он крепостью напоминал скалу. Ну а губы вместо того, чтобы служить горнилом грязного, жадного вожделения, дарили прохладу и свежесть, как будто он только что напился чистой колодезной воды.

Хелена вырвалась из объятий, отвернулась и провела ладонями по лицу. Дыхание давалось с трудом. Странно, с чего бы это?

— Ах, Господи, — пробормотал Гастингс. — Именно так я это себе и представлял. И не ошибся. Вы меня хотите.

Хелена пропустила замечание мимо ушей.

— А ваше обещание, милорд?

— Об Эндрю Мартине никто не узнает. Можете не волноваться.

— Уходите.

— С радостью. Я уже получил то, ради чего пришел. — Дэвид усмехнулся. — Спокойной ночи, дорогая. Как я и предполагал, долгое ожидание оказалось не напрасным.

Глава 1

Прошло шесть месяцев…

Движение на Флит-стрит застопорилось, и ландо Гастингса застряло в самом центре пробки. Бесконечная вереница ползла ужасающе медленно: дочкина любимая черепаха пришла бы к цели быстрее. Предприимчивые торговцы ловко сновали между экипажами и повозками, предлагая утомленным пленникам имбирное пиво и горячие булочки.

Случись затор на какой-нибудь другой улице, Гастингс немедленно вышел бы из ландо и отправился пешком. Но этот маршрут он выбрал не случайно: именно здесь в одном из домов находилось окно, ничем не отличающееся от двух дюжин других. И все же он неотрывно смотрел именно в это стеклянное пространство, блеск которого сейчас притушили тени надвигающейся грозы.

Если бы виконт сумел оторваться от земли футов на пятнадцать — двадцать и воспарить в воздухе, то непременно увидел бы Хелену Фицхью сидящей спиной к окну в белой блузке, заправленной в темную юбку, с огненными волосами, скромно собранными в пучок. Скорее всего на краю стола стоял бы чайник, еще утром принесенный добросовестной секретаршей, но, в сущности, не особенно нужный.

За полгода может произойти многое — и многое произошло. Гастингс сдержал обещание и ни единым словом не обмолвился об Эндрю Мартине, однако не стал держать в секрете неподобающее леди поведение мисс Фицхью. Рано утром он отправился в Хенли-Парк и сообщил графу и графине, что, воспользовавшись гостеприимством лорда Уэнтуорта, Хелена проводила ночи не там, где должна была бы проводить.

Родственники сразу поняли, о чем идет речь, и немедленно приняли меры. Хелену то ли уговорили, то ли заставили уехать в Америку в сопровождении сестры и невестки — якобы затем, чтобы на месте изучить деятельность колледжа Рэдклиф — женского учебного заведения в составе Гарвардского университета. И не просто изучить, а написать подробную статью на эту животрепещущую тему.

Таинственные события, имевшие место в кампусе Гарвардского университета, закончились одним из самых интригующих скандалов лондонского светского сезона. В гостиных то и дело упоминались имена старшей сестры мисс Фицхью — красавицы Венеции — и герцога Лексингтона. Необходимо отметить, что их пышная, хотя и весьма скоропалительная свадьба превзошла самые смелые ожидания.

Вскоре после этого яркого события граф Фицхью, брат-близнец Хелены, наконец-то осознал, что давно влюблен в свою состоятельную супругу — особу, на которой женился исключительно под давлением чрезвычайно неблагоприятных финансовых обстоятельств.

В жизни самого Гастингса мало что изменилось: разве что возлюбленная виконта проявляла к нему еще большую неприязнь, чем прежде. Их жизненные линии продолжались, время от времени пересекаясь и всякий раз порождая яркую вспышку. Но подобно образам волшебного фонаря, и сюжет драмы, и движения героев оставались иллюзорными, повторяясь в бесконечном замкнутом хороводе. Ничего существенного не происходило. В подобном ключе они общались с детства, и сейчас, много лет спустя, Дэвид чувствовал себя ничуть не ближе сердцу Хелены, чем чайник на столе — привычный и в то же время абсолютно незначительный.

А потому он сидел в ландо и среди бела дня смотрел на ее окно — точно так же, как когда-то по ночам смотрел на дверь.

Окно распахнулось. Хелена, слегка перегнувшись через подоконник, окинула взглядом улицу.

Виконт знал, что увидеть его она не сможет: соседний экипаж служил надежной защитой. Но все равно сердце забилось быстрее, а дыхание участилось.

И как всегда, спустя секунду волнение Гастингса сменилось уже привычным унынием: даже не обратив внимания на то, что творится внизу, она сразу посмотрела вдаль — в ту сторону, где находился дом Эндрю Мартина.

Гастингс честно выполнил данное Хелене обещание и не назвал имени соучастника преступления, однако родственники мисс Фицхью провели собственное расследование и выяснили личность негодяя. В результате Дэвид получил от Фица заслуженную оплеуху за сокрытие полной правды, а Эндрю Мартин, хотя и избежал физического воздействия (еще более заслуженного), был недвусмысленно оповещен о невозможности продолжения знакомства.

Хелена отчаянно скучала. Гастингс оставался лишь одним из толпы, в то время как Мартин был воздухом, небом и солнцем.

Дэвид неотрывно смотрел на свою богиню до тех пор, пока окно не захлопнулось и она не скрылась из виду. А потом вышел из ландо, приказал вознице по мере возможности двигаться домой и двинулся прочь.

Должно быть, окно было закрыто неплотно, потому что с улицы по-прежнему доносился надоедливый шум.

Хелена прижала ладонь к виску, а пальцами другой руки нетерпеливо забарабанила по последнему письму Эндрю. Она читала его уже сотни раз и все же снова и снова пробегала глазами знакомые строчки:

«Моя дорогая!

Рад узнать, что ты благополучно вернулась из Америки. Все это время отчаянно скучал. Стоит ли говорить, с каким восторгом я получил твою записку с предложением встретиться и как буду рад снова тебя увидеть!

Я много думал о нашем прошлом, настоящем и будущем. Несмотря на испытанное счастье и огромную честь, оказанную твоим благосклонным вниманием, не могу не понимать, что каждое мгновение украденной радости угрожает тебе страшной опасностью.

Разумеется, во всем, что произошло, исключительно моя вина. Нельзя было позволить себе даже слабого проблеска надежды на то, что мы сможем соединить наши судьбы. С моей стороны было крайне эгоистично не понять раньше, что своей любовью я помешал тебе создать собственную семью и вести добропорядочную жизнь, лишенную лжи и страха разоблачения».

С огромным трудом Хелене удалось убедить Эндрю в значимости своих желаний и доказать, что если она хочет поддерживать интимные отношения, то имеет право следовать этому выбору с полным пониманием возможных последствий.

Однако одного-единственного краткого разговора мистера Мартина с Фицем оказалось достаточно, чтобы весы качнулись в противоположную сторону. Эндрю немедленно перестал с ней встречаться — даже официально, как со своим постоянным издателем. И переписку тоже прекратил. Если не считать случайного столкновения на железнодорожном вокзале, Хелена не видела любимого с тех самых пор, как уехала в Америку. В январе.

Общество строго придерживалось бесполезных условностей: ставило брак, суть которого заключалась в обмене собственностью, выше правды сердца, а любящую женщину судило исключительно по признаку целостности девственной плевы, а вовсе не по поступкам и характеру.

Обидно, что самые близкие люди — брат и сестра Хелены, которые на протяжении всей жизни позволяли ей отвечать за себя и поступать, руководствуясь собственными соображениями, — на сей раз проявили поразительную непреклонность и даже жесткость.

«Твое время еще не ушло. Ты добра, обаятельна и красива. Желаю всех благословений, на которые способно мое сердце, и остаюсь верным и преданным твоим другом».

Разве Эндрю не понимал, что на самом деле время Хелены ушло? Ушло уже давно, с самого начала. И дело даже не в том, что мисс Фицхью не давала себе труда пристально взглянуть на окружающих мужчин, — просто того единственного, с кем захотелось бы провести остаток своих дней, до сих пор так и не увидела.

Хелена отказывалась верить, что ее с Эндрю отношения окончены. Даже во время их случайной краткой встречи на вокзале (хотя они и стояли на переполненной платформе) она попыталась горячо, страстно доказать любимому, что жизнь не ограничивается репутацией. Счастье тоже имеет право на существование, а за ее счастье в ответе только он, и никто другой.

К концу монолога уверенность Эндрю заметно поколебалась. Не исключено, что с тех самых пор он раздумывал, не изменить ли принятое решение. Жаль только, что она не могла проникнуть в ход его мыслей и направить поток в нужное русло.

В комнату залетел ветерок и едва не унес письмо. Хелена поймала листок, спрятала в ящик стола и для надежности повернула в замке ключ. Отодвинула чай, который каждый день дотошно готовила мисс Бойл, и подошла к окну. Столпотворение внизу продолжалось: сотни экипажей ползли подобно собравшимся на парад улиткам. Небо окончательно потемнело. Возницы кутались в плащи, а пешеходы наклоняли головы и ускоряли шаг.

Взгляд упал на одного из них. Фасон шляпы, ширина плеч, походка показались знакомыми. Нет, должно быть, просто чудится. Гастингсу нечего делать на Флит-стрит в это время; скорее всего сейчас он где-нибудь веселится с очередной подружкой.

Воображение нарисовало яркую картину: Дэвид прижал неизвестную красотку к стене, одной рукой схватил за талию, другой за шею — и жадно целует… нет, скорее, хищно пожирает. Да и женщина ведет себя более чем непристойно: запустила пальцы в его шевелюру, извивается и сладострастно стонет.

Хелена резко захлопнула окно.

Она почти не вспоминала о лучшем друге Фица. Гастингса можно было бы сравнить с осой, залетевшей на пикник, или с мухой, неосторожно упавшей в суп: оказавшись рядом, он вызывал досаду, а потом мгновенно исчезал из памяти.

Точнее, так было до тех пор, пока полгода назад виконт не потребовал поцелуя в обмен на молчание, на деле оказавшееся обманом. Хелене и сейчас удавалось о нем не думать, но порою мысли отказывались повиноваться и заходили слишком далеко.

Хелена вернулась к столу. Открыла только что запертый ящик, чтобы достать старые письма Эндрю и с их помощью заглушить ту часть сознания, которая упрямо представляла Гастингса во время его порочных свиданий. Но вместо конвертов в руке оказалось кое-что иное: рукопись, которую виконт прислал не так давно.

В эротическом произведении под названием «Невеста из Ларкспура» вышеозначенная особа стала невольницей в самом прямом смысле слова: супруг завязал ей глаза и приторочил к кровати.

«Малину собрали меньше часа назад. Небольшие ядреные ягоды самого настоящего малинового цвета. Я беру одну ягодку и провожу по ее губам.

— Что это?

— Кое-что сладкое и сочное. — Я говорю легко и свободно. Глаза закрыты шелковой косынкой, и презрительный взгляд уже не терзает душу. — Совсем как ты.

Она открывает рот, и я кладу малину на язык. Смотрю, как она жует, а потом глотает. На нижней губе остается крошечная капля алого сока. Я ее слизываю, ощущая терпкую сладость.

— Хочешь еще?

— Откуда такая нежность? — насмешливо спрашивает она. — Я ведь уже раздета, спутана и ослеплена. Так действуй же! Делай все, что пожелаешь.

О, как бы хотелось напасть на нее подобно стае голодных волков! Тело горит, мужское естество разрывается от похоти, мускулы едва сдерживают порывы.

— Нет, — отвечаю я. — Лучше поиграем еще немного».

Нижнюю половину страницы занимал рисунок: обнаженная женщина, вид сбоку. Лицо скрыто одним из толстых столбиков кровати, в то время как фигура предстает во всей красе: упругая грудь, бесконечно длинные ноги. Однако внимание привлекали выразительные ступни: одна напряженно прогнулась, а пальцы второй вжались в простыню, словно в неосознанном возбуждении.

Спустя мгновение Хелена ощутила, что ее собственные пальцы точно так же вжались в подошвы туфель. Сердито схватила рукопись, сунула обратно в ящик и несколько раз торопливо повернула в замке ключ.

Надо сжечь эту гадость. Или дочитать до конца и отправить холодное вежливое письмо с отказом. Однако бросить пачку листов в камин не хватало решимости, а прочитать больше двух абзацев подряд недоставало храбрости.

Наверное, в этом и заключалась истинная причина ее гнева: Гастингс прорвался сквозь невидимую, но неодолимую прежде преграду и силой заставил заметить себя… как мужчину.

А она этого не хотела. Лучше бы он вернулся туда, откуда явился — на задворки ее памяти, — и оставался там до конца своих дней, чтобы больше ни разу не вызывать учащенное сердцебиение и неровное, судорожное дыхание.

Сосредоточиться на работе удалось не скоро.

Гастингс не сразу пошел домой, а сначала заглянул в клуб. Светский сезон подходил к концу, и народу в гостиной оказалось совсем мало. Общество готовилось к привычной миграции на побережье или в деревню. В августе Фиц с женой устроят традиционную охоту, и тогда, возможно, удастся встретиться с Хеленой. А потом, вплоть до самого Рождества, протянется унылая полоса, когда не будет даже двери, на которую можно тайком посмотреть ночью.

— Милорд, вам телеграмма, — доложил лакей. — Ваши слуги переслали депешу сюда, чтобы вы быстрее получили ее.

Милли, жена Фица, сообщала, что они уезжают на короткие каникулы в Озерный край. Новость обрадовала: граф и графиня Фицхью так долго шли к взаимопониманию, что в полной мере заслужили свое счастье.

Задумавшись, Дэвид едва не пропустил постскриптум внизу страницы:

«Теперь, дорогой Гастингс, я понимаю, что надо было давным-давно открыть свои чувства. Позвольте посоветовать вам сделать то же самое».

Да, разумеется, так и следовало поступить. Более рациональный, не столь болезненно гордый человек, по достоинству оценив возможную награду, смирился бы с унижением и решился на открытое ухаживание. Но Гастингс был устроен иначе. Во всем остальном он проявлял здравый рассудок, но едва дело касалось Хелены, опускал руки: ему казалось, что с таким же успехом можно построить в центре Сахары храм во имя бога дождя.

А потому он лишь неустанно молился, чтобы в один прекрасный день любимая проснулась, взглянула на него другими глазами и увидела таким, каким он мечтал перед ней предстать.

— Что-то случилось, Гастингс?

Дэвид поднял голову. Рядом стоял Бернард Монтит — худощавый, преждевременно поседевший, но все еще весьма представительный джентльмен. Уже много лет они регулярно встречались в клубах, но сблизились только в последние полгода: Монтит был женат на свояченице Эндрю Мартина.

Гастингс вопросительно поднял брови.

— Это вы мне, сэр?

— Мне показалось, вы чем-то опечалены.

— Опечален? Признаюсь, что размышлял сейчас об удовольствиях грядущего вечера. Как говорится, куй железо, пока горячо и не уехало в деревне до следующего сезона.

Монтит вздохнул.

— Искренне вам завидую. Поистине надо ковать без устали. А главное, ни в коем случае нельзя необдуманно жениться раньше времени, как это сделали многие из нас.

— Обещаю не рассказывать о нашей беседе миссис Монтит, — беззаботно пообещал Гастингс. — Кстати, как поживает ваша достойная супруга?

— Эта женщина вечно что-то замышляет, — недовольно проворчал Монтит.

— Надеюсь, не строит козни против вас?

— К счастью, ее интриги не касаются моей персоны. По крайней мере пока. Но она неустанно плетет какие-то сети.

Бернард не преувеличивал. Миссис Монтит представляла собой не столько безудержную сплетницу, сколько убежденную защитницу добродетели и праведного образа жизни. Она неутомимо шпионила за слугами, в гостях, словно невзначай открывала двери дальних комнат — правда, в последнее время ее редко куда-нибудь приглашали — и вообще делала все, что могла, во имя борьбы с падением нравов.

— И за кем же миссис Монтит охотится на этой неделе?

— Понятия не имею, — пожал плечами Монтит. — Заметил только, что она стала проводить подозрительно много времени со своей сестрой.

Дэвид ощутил неприятный холодок.

— Уж не мистера ли Мартина она намеревается наставить на путь истины?

Монтит покачал головой.

— Парень сидит в кабинете в обнимку с книгами и печатной машинкой и носа за порог не высовывает. Не представляет ни малейшего интереса.

Да, знал бы он правду…

— Нет, — уверенно продолжал Монтит. — Мартин никогда не преступит границ дозволенного. Слабо.

И все же однажды Мартин это сделал. Не исключено, что сделает снова, даже несмотря на данное Фицу слово.

— Что ж, — заключил Гастингс. — Держите меня в курсе начинаний своей благоверной. Не знаю ничего увлекательнее доброго старомодного скандала.

Глава 2

Работа превратилась для Хелены в единственное прибежище, так как позволяла надолго забыть о том, что она оказалась пленницей в тюрьме собственной жизни. Самым чистым источником утешения стала серия детских рассказов под общим названием «Сказки старого пруда», права на издание которой она приобрела в начале года.

В очаровательных историях живо описывались похождения двух утят и их многочисленных приятелей, а действие разворачивалось вокруг безмятежного с виду, заросшего ряской пруда. Обманчивое спокойствие не мешало юным пылким созданиям переживать нескончаемые приключения: весеннее нашествие лисьего боевого отряда, летнее появление крокодила, решившего укрыться от египетской жары не где-нибудь, а в дождливой Англии, шалости глупых зайчат: празднуя осеннее равноденствие, те начали жарить морковку и едва не устроили в лесу пожар.

Хелена планировала печатать по одной книжке в месяц в течение года, начиная с сентября. К Рождеству собиралась выпустить красочное подарочное издание, а сразу вслед за ним — том, включающий двенадцать старых историй и две новые: так чтобы в итоге получилось счастливое число четырнадцать.

С автором рассказов, некоей мисс Эванджелиной Саут, Хелена не встречалась ни разу, однако работать с незнакомкой оказалось очень легко. Изначально сказки не предназначались для ежемесячного издания, а потому пришлось обратиться к мисс Саут с просьбой внести в текст кое-какие изменения. До сих пор пожелания редактора исполнялись быстро и точно, и правка происходила в полном соответствии с рекомендациями.

Хорошо было бы нанять каллиграфа и напечатать книги особым, высокохудожественным шрифтом. Конечно, это увеличит расходы, но в то же время…

В дверь постучали.

— Да?

На пороге возникла мисс Бойл, секретарша.

— К вам лорд Гастингс.

Под Хеленой громко скрипнул стул.

Дэвид иногда заходил за ней по просьбе Фица, чтобы проводить домой, но сейчас брата с женой в городе не было — они отправились в романтическое путешествие по Озерному краю.

— Впустите, но предупредите, что в моем распоряжении всего несколько свободных минут.

— Хорошо, мисс.

Хелена быстро взглянула в небольшое зеркало на стене. Как всегда в рабочее время, на ней была скромная белая блузка со старинной камеей у высокого глухого ворота. Сестра Венеция, старше всего на два года, считалась первой светской красавицей. Хелена часто благодарила судьбу за то, что тяжкий груз очаровательной внешности достался не ей: большинство мужчин и, что еще хуже, многие из женщин даже не пытались разглядеть в Венеции что-либо еще, кроме безупречно прекрасного лица.

Но сегодня мисс Фицхью вдруг захотелось обладать красотой сестры. Было бы невероятно приятно сразить Гастингса недосягаемым великолепием.

Виконт вошел с улыбкой Чеширского кота и грацией амурского тигра — большой сильный зверь с уверенными и легкими движениями неутомимого охотника.

Хелена упрямо сжала губы. Эту необыкновенную походку она заметила только недавно, в начале года.

Дэвид сел.

— Мисс Фицхью, чрезвычайно рад тому, что вы смогли выделить для меня пять минут.

— Непременно предложила бы присесть, но вы прекрасно обошлись и без приглашения, — проворчала она вместо приветствия.

— Принести чаю? — с услужливой готовностью поинтересовалась секретарша.

— У лорда Гастингса больше дел, чем у вас и у меня, вместе взятых, мисс Бойл. Уверена, что он даже не дождется, пока закипит вода.

— Действительно, пробуду ровно столько, сколько необходимо, чтобы в жилах мисс Фицхью вскипела кровь. — Гастингс ухмыльнулся. — И все же спасибо за любезность, мисс Бойл.

— Рада помочь, — ответила та, просияв довольной улыбкой.

— Не смейте этого делать, — сурово отрезала Хелена, едва дверь закрылась.

— Что вы имеете в виду?

— Не смейте флиртовать с моей секретаршей.

— Почему же? Ей приятно, да и мне интересно.

— А вдруг она в вас влюбится?

Виконт улыбнулся.

— Дорогая мисс Фицхью, вы приписываете моей скромной персоне чересчур невероятную способность обольщения! Резонно предположить, что вы сами находите меня неотразимым.

— Как видите, все эти годы как-то держусь.

— Вся ваша выдержка не больше чем внешняя оболочка. Одно легкое дуновение — и исчезнет без следа. Но, честное слово, не стоит беспокоиться за мисс Бойл. Каждый день ее поджидает и провожает до дома весьма положительный молодой человек. Кстати, сам он работает в Сити. Больше того, дважды по воскресеньям они отважно выезжали за город на пикник — вдвоем.

— Никогда об этом не слышала.

— А с чего бы ей вести с вами такие разговоры? Разве вы обсуждаете с ней личную жизнь?

— В таком случае почему она рассказала о своей личной жизни именно вам?

— Потому что я проявляю интерес к делам мисс Бойл, и внимание аристократа ей льстит. Однако молодая особа отличается завидным здравомыслием и никогда не позволит своей голове закружиться от моего яркого оперения.

Яркое оперение? Что за самомнение!

— Право, вы чрезвычайно себе льстите.

— Научился у лорда Уайера. От безудержного хвастовства у слушателей быстрее вскипает кровь.

Голос Гастингса звучал мягко, музыкально, а слова текли подобно звукам арпеджио под умелыми пальцами. Почему же она не замечала этого раньше?

Ситуация начала раздражать. Хелена откинулась на спинку кресла и постаралась говорить с оттенком холодного нетерпения.

— Зачем вы пришли?

— Не зачем, а почему. Пришел, потому что я ваш давний верный друг и забочусь о вашем благополучии.

Хелена усмехнулась.

— Искренне тронута. Так что же именно вас беспокоит? Снова вам кажется, что мой корсаж не по размеру? Или, может быть, моя энергичная походка разрушает лондонские мостовые?

— Ни то ни другое. Опасность заключается в мистере Мартине.

— На этот счет мне уже доводилось слышать от вас немало предупреждений, — отмахнулась Хелена.

— И все же вы не последовали ни одному из них.

— В этом не виноват никто, кроме вас.

Гастингс на миг опустил голову, а потом снова посмотрел прямо. Разве у него и прежде были такие синие глаза?

— Готовы ли вы принять меня всерьез, если дам слово впредь никогда не требовать от вас поцелуя?

Хелена только вздохнула.

— Насколько я могу судить по вашим прошлым обещаниям, вместо поцелуя вы непременно придумаете что-нибудь еще, столь же неприличное.

— А что, если я пообещаю не подходить ближе, чем на три фута?

Тон, которым были произнесены эти слова, заставил не спешить с ответом. Что, если именно в эту минуту Гастингс говорил искренне? Хелена постаралась поскорее выбросить из головы предательскую мысль.

— В таком случае, очевидно, потребуете, чтобы я разделась и привязала себя к кровати — точно так же, как описали в своем бесстыдном романе. А сами тем временем, любуясь мною с расстояния трех футов, будете предаваться мерзким утехам, которые свойственны мужчинам в подобных случаях.

— Заметьте, идея принадлежит вам, — пробормотал Гастингс.

Что ж, так-то лучше. Насмешливый стиль куда более привычен для слуха, когда беседуешь с его милостью. Впрочем, противостоять ему оказалось ничуть не легче: пальцы на ногах продолжали судорожно поджиматься.

— Подобные идеи вы прекрасно порождаете самостоятельно, без малейшей помощи с моей стороны.

Гастингс театрально вздохнул.

— Вижу, что в данной ситуации любые обещания совершенно бесполезны.

— Абсолютно напрасны.

Он встал.

— Иногда полезно не обращать внимания на того, кто принес весть, и целиком сосредоточиться на содержании сообщения. Разве когда-то я не оказался прав в оценке склонностей и поступков Билли Карстерса? И вот сейчас миссис Монтит вышла на тропу войны, так что игнорировать ее неуемную энергию и праведный гнев крайне опасно.

Миссис Монтит была свояченицей Эндрю и считала себя бескорыстной и преданной защитницей добродетели. При этом добродетель в ее понимании сжималась до узких рамок строжайшего целомудрия. Она жила на свете исключительно ради высоких целей: чтобы разоблачить пороки юной девы, неосторожно позволившей лишнего одному из дерзких поклонников, или заклеймить позором распущенность молодой леди, проявившей благосклонность не к тому джентльмену, которого общество назначило официальным женихом.

— Когда сообщение достойно внимания, я без труда абстрагируюсь от его источника, — высокомерно заверила Хелена. Тем не менее упоминание имени Билли Карстерса заставило ее задуматься. Прежде мисс Фицхью решительно отказывалась верить критическим суждениям Гастингса о двойственном характере любимого кузена, однако, к огромному сожалению, время развеяло заблуждения.

— Подойдите к окну и посмотрите вниз.

— На Флит-стрит? Прекрасно знаю, как выглядит эта улица.

— И все-таки исполните мою просьбу. Взгляните на противоположную сторону, на второй фонарь справа.

Гастингс послушался.

— Там стоит человек и читает газету. Ничего особенного.

— А стоит он на этом месте исключительно для того, чтобы я, не дай Бог, не вылезла в окошко, не спустилась по стене — заметьте, на глазах у всех — и не предалась предосудительным увеселениям. Кроме того, вам отлично известно, что возле второго выхода из комнаты сидит горничная и стережет, чтобы я не сбежала. Когда я иду на работу пешком, она следует на расстоянии двух шагов. Когда еду в экипаже, вознице строго-настрого приказывают не выпускать меня нигде, кроме как на пороге этой конторы, где она уже ждет. А на балах и раутах рядом неизменно оказывается сестра или невестка. Даже в дамской комнате.

Вопреки ожиданиям Хелены перечисление мер предосторожности, предпринятых семьей Фицхью, не произвело на виконта ни малейшего впечатления.

— И это все?

— Скажите, каким образом миссис Монтит удастся уличить меня в скандальных действиях, если нельзя даже чихнуть незаметно?

— Я более высокого мнения о вашей изобретательности, мисс Фицхью. Да, пока еще бдительный надзор себя оправдывает, но пройдет немного времени, и вы придумаете способ вырваться из-под контроля. — Дэвид, умолкнув, пристально посмотрел на Хелену. В глубине его синих глаз светилось что-то опасно напоминающее искреннее участие. — Так вот, когда это произойдет и благоприятная возможность наконец-то представится, умоляю проявить мудрость и выдержку и осознать, что далеко не все пути в равной степени достойны внимания. Некоторые, причем самые привлекательные, ведут прямиком к катастрофе.

С этими словами он поклонился и ушел.

Хелена попыталась вернуться к работе. Мисс Эванджелина Саут была не только талантливым писателем, но и ярким художником-иллюстратором с твердой, умелой и в то же время сентиментальной рукой. Пруд выглядел очаровательно уютным и по-весеннему зеленым, домики вокруг утопали в кудрявых зарослях плюща, а в ящиках на окнах буйно цвела герань. Большое полено, служившее лодкой для черепах — сезонных переселенцев из теплых краев — украшали симпатичные камышовые букеты, слегка похожие на веники.

Но если раньше милые рисунки вызывали ностальгическую улыбку, то сейчас в душе родилось тревожное сомнение. Разве можно обнаружить хотя бы отдаленное сходство между жизнерадостной невинностью иллюстраций мисс Саут и откровенной непристойностью литературного опуса Гастингса?

Хелена достала роман и быстро перелистала. Каждый рисунок, который трудно было назвать иначе как порнографическим, убедительно доказывал ошибочность ее предположений: между тонким мастерством лиричных пейзажей «Старого пруда» и грязными картинками «Невесты из Ларкспура» невозможно было обнаружить даже отдаленного сходства.

Впрочем, за несколько страниц до конца рукописи попался пристойный рисунок. На этот раз невеста из Ларкспура оказалась одетой с головы до ног в платье, застегнутое до подбородка. Она лежала на траве, и широкие поля соломенной шляпы прикрывали лицо. Виднелись только губы, изогнутые в дразнящей — или насмешливой — улыбке.

Сейчас, когда неловкость созерцания откровенной наготы пропала, идентичность стиля иллюстраций бросилась в глаза Хелены с шокирующей определенностью. Да, догадка родилась не на пустом месте: выбор цвета, характер линий, густота теней полностью совпадали и говорили убедительнее любых слов.

Прежде чем мысли мисс Фицхью успели достичь логического завершения, в дверь снова постучали. Хелена поспешно захлопнула рукопись и убрала в ящик.

— Войдите.

Появилась секретарша.

— Вам еще одна телеграмма, мисс.

— Благодарю, мисс Бойл.

Фиц писал совсем недавно. Может быть, вспомнил что-то важное?

Однако ни имя, ни адрес отправителя на листке был не указан, а текст оказался кратким и деловым.

«В следующий понедельник. Отель „Савой“. Четыре часа. Спросите комнату Куэйда».

Дыхание остановилось. Эндрю. Наконец-то! Хелена, прижав телеграмму к сердцу, живо представила радости долгожданного воссоединения. Прошло несколько минут, прежде чем восторг уступил место осознанию реальных трудностей: неустанное наблюдение делало свидание практически невозможным.

Что ж, да будет так. Если граф Монте-Кристо сумел совершить побег из неприступного замка Иф, то и она сможет избавиться от вездесущих соглядатаев.

Внезапно Хелене вспомнились последние слова Гастингса, произнесенные подчеркнуто веско, почти с пророческой убежденностью: «Умоляю проявить мудрость и выдержку и осознать, что далеко не все пути в равной степени достойны внимания. Некоторые ведут прямиком к катастрофе».

Хелена глубоко задумалась.

Нет, никто не сможет помешать ее свиданию с Эндрю, и меньше всех, разумеется, Гастингс.

Глава 3

Следующим утром Хелене крупно повезло. Горничная Сьюзи, в обязанности которой входило не спускать с нее глаз, уволилась. Скоропостижно скончалась экономка прежних хозяев, и Сьюзи предложили занять освободившееся место, причем немедленно. Мисс Фицхью с готовностью отпустила удручающе исполнительную особу, щедро вознаградив за труды и снабдив блестящей рекомендацией.

Сестре Венеции, герцогине Лексингтон, в семье которой жила, Хелена посоветовала временно заменить Сьюзи одной из служанок Милли, Бриджет, поскольку невестка вместе с Фицем отправилась в путешествие по Озерному краю.

Разумеется, мисс Фицхью не забыла, что брат с женой должен вернуться в понедельник днем. Горничная, несомненно, поспешит на законное место, а птичка в этот момент сможет без особого труда выпорхнуть из клетки.

Хелена не стала терять времени даром: раздобыла ливрею, в какой красовались слуги герцога Лексингтона, и связалась с компанией, сдававшей в аренду экипажи.

Фигуры на шахматной доске пришли в движение. Оставалось лишь дождаться наступления понедельника и убедиться в правильности избранной тактики.

В субботу вечером герцог и герцогиня Лексингтон давали в своем особняке званый обед. Первым в списке оказался виконт Гастингс: так случалось всякий раз, когда брат или сестра собирали гостей. Впрочем, Дэвид сидел далеко от мисс Фицхью, так как она давным-давно заявила, что непосредственное присутствие этого человека портит ей аппетит.

Но после того как джентльмены выпили свой портвейн, выкурили положенное количество сигар и присоединились к дамам в гостиной, скрыться от назойливого внимания виконта уже не представлялось возможности. Так же неизбежно, как день перетекает в ночь, Дэвид появился рядом с Хеленой, уверенный в себе и довольный, словно хищник после особенно удачной охоты.

Уже не впервые Хелена спросила себя, кого он уложил в постель, прежде чем приехать к Лексингтонам на обед, и что делал со своей жертвой.

— Дорогая мисс Фицхью, — пропел Гастингс. — Несмотря на безупречность наряда, выглядите вы одинокой и печальной.

— А помочь, разумеется, могут лишь несколько бурных часов, проведенных в вашей постели, милорд?

— О, недоверчивая молодая леди! Никто не покидает мою постель спустя несколько быстротечных часов. Те, кто в нее попадает, остаются не меньше чем на неделю.

Говорил виконт очень тихо, и голос его журчал, будто обволакивая Хелену и лишая ее необходимой в бою бдительности. Глубоко внутри затрепетала недозволенная струна.

— Чего вы хотите, Гастингс?

— На днях перебирал драгоценности матушки и обнаружил перстень, словно созданный для вас: огромный изумруд прекрасно подойдет к зеленым глазам.

Хелена иронически приподняла бровь.

— С каких же это пор я принимаю подарки от посторонних джентльменов?

— О, полагаю, если вы не остепенитесь, мы очень скоро перестанем быть друг другу посторонними. В вашем остром взгляде читается нетерпение, бьется мысль. Вы явно что-то затеяли, мисс Фицхью, и намерены всех обвести вокруг пальца.

Да, он, несомненно, негодяй, но негодяй необыкновенно умный и потрясающе проницательный.

— Мистер Монтит держит меня в курсе относительно намерений своей супруги, — беззаботно продолжал виконт. — Почтенная особа ежедневно навещает сестрицу, жену вашего возлюбленного, и возвращается домой в чрезвычайном возбуждении. Мистер Монтит убежден, что кумушки замышляют крупную интригу. На вашем месте я не предпринимал бы никаких шагов до тех пор, пока миссис Монтит не потеряет интереса к зятю и не успокоится.

Но если упустить эту возможность, когда представится следующая? И представится ли вообще?

— Вы не слушаете, мисс Фицхью. — Голос Гастингса стал еще тише, еще слаще, еще волнительнее. — Подумайте о моем кольце и обо всем, что с ним связано. Разве вам не приходит в голову, что я способен оказаться тем самым героем, который спасет вас от ужасающей пропасти? Не забывайте: как я уже говорил, мне вовсе не хочется стать вашим мужем. Но если того потребует долг джентльмена, я готов назначить свою цену и выдвинуть требования, о которых вы даже не мечтали.

Хелена прочитала фрагменты эротического романа Гастингса, а потому живо представляла, на какие грязные фантазии он способен. Одно только смущало и одновременно раздражало мисс Фицхью: по какой-то неведомой причине она не испытывала того глубокого отвращения, которого следовало бы ожидать от благовоспитанной молодой леди.

— Разве то обстоятельство, что меня ничуть не заботит перспектива оказаться привязанной к вашей кровати, не доказывает, что преступные замыслы, которые вы приписываете мне, не больше чем плод вашего воображения?

— Но вы как раз озабочены и взволнованы. Голос то и дело срывается, а щеки заметно порозовели. — Дэвид посмотрел Хелене прямо в глаза. — И если не ошибаюсь, зрачки расширены.

— Точно так же я выгляжу, когда обнаруживаю в яблоке червяка, милорд.

— В таком случае представьте, что с вами станет, когда действительно найдется червяк — вернее, его половина. Отныне в каждом надкусанном плоде вас будет ждать подобный сюрприз. Осторожнее, мисс Фицхью! На этой доске движется значительно больше фигур, чем вам кажется. Проиграть с позором будет легко.

По воскресеньям Гастингс вместе с дочкой раскрашивал стены ее чайной комнаты в Истон-Грейндж, фамильном поместье в графстве Кент. Точнее, Гастингс работал, а Беатрис наблюдала.

Фреска была уже почти готова. На штукатурке, под безмятежным голубым небом, появились темно-зеленые деревья, изумрудная трава, разноцветные домики возле пруда. Сам же пруд был нарисован на прошлой неделе, успел высохнуть и теперь блестел, словно освещенный ярким солнцем.

— Видишь? — Дэвид показал палитру. — Беру немного желтой краски, немного красной, смешиваю и получаю оранжевую.

Беа посмотрела очень внимательно, но ничего не сказала.

— Ты не против, если среди красных цветов появится несколько оранжевых? — В ящике на окне ближайшего из домов бушевали настурции. — Может быть, попробуешь сама их нарисовать?

Девочка прикусила губу. Ей очень хотелось принять участие в необыкновенном действе, и Дэвид, понимая это, исподволь провоцировал сказать «да».

Беатрис покачала головой, и он мысленно вздохнул. Что ж, по крайней мере отказываться от чего-либо дочке становится все сложнее.

— Ну, значит, в другой раз. Рисовать очень интересно. Окунаешь кисточку в краску — раз! — и картинка готова.

Дэвид был бы счастлив поработать вместе с Беатрис. Для девочки, которая говорила очень мало и неохотно, цвет и образ могли бы стать полезной заменой слов. Но эту роспись Гастингс затеял вовсе не для того, чтобы привлечь малышку к рисованию. Точно так же, как, проводя долгие часы и дни с палитрой в руках в лондонском доме, он не надеялся произвести неизгладимое впечатление на Хелену Фицхью.

Рисование превратилось в своеобразный ритуал. В постоянных метаниях между надеждой и отчаянием кисть и палитра помогали справиться с чувствами слишком болезненными, чтобы можно было выразить их словами, и слишком острыми, чтобы забыть о них. Этот идиллический, наивный с виду пейзаж нес в себе молчаливую молитву: отец всем сердцем желал дочке вырасти сильной, счастливой и смелой.

Дэвид взял новую кисть.

— А сейчас будем рисовать листья. Тебе ведь нравится смотреть, как я смешиваю синюю краску с желтой, правда? Получается зеленая. Хочешь сама попробовать?

Он ожидал отрицательного ответа, однако Беатрис кивнула, протянула ручонку к кисточке и замерла. Оказывается, она ждала, чтобы отец показал ей, что и как делать дальше.

После всего, что случилось с дочкой, Гастингс не чувствовал себя достойным отцом, и все же по какой-то неведомой чудесной причине Беатрис искренне ему доверяла.

Он вложил кисточку в маленькую ладошку, поцеловал девочку в макушку, и они стали смешивать краски вместе.

В понедельник, в половине четвертого пополудни, в контору мисс Фицхью явился возница, одетый в ливрею дома герцога Лексингтона.

— Прибыл мой экипаж, — сообщила Хелена горничной Бриджет. — Знаю, что тебе не терпится как можно быстрее вернуться домой и подготовиться к встрече госпожи. Можешь отправляться. Миссис Вилсон уже получила распоряжение добавить к жалованью плату извозчику.

— Благодарю, мисс. В таком случае я сейчас же поеду. Надо все предусмотреть: перед чаем у герцогини леди Фицхью едва успеет переодеться с дороги.

— Да, времени немного.

Ну а сама Хелена с огромным удовольствием проведет полчасика в обществе Эндрю — ведь к пяти часам ее тоже ждут на чаепитии в гостиной Венеции. Надо будет постараться и приехать раньше Милли, чтобы избежать вопросов, почему дорога заняла так много времени.

Как только Бриджет ушла, Хелена поспешно села в экипаж и приказала отвезти себя в ближайшее почтовое отделение, откуда позвонила в особняк Лексингтонов и предупредила, что вернется в сопровождении горничной леди Фицхью: экипаж за ней посылать не надо.

Все, путь свободен! Теперь уже ничто не мешало отправиться в отель, на свидание с Эндрю.

Сидя в закрытой карете за плотно задернутыми шторками, Хелена заглянула в ридикюль. Что, если, несмотря на все старания, она подготовилась недостаточно тщательно? Появление в отеле «Савой» удивления не вызовет, это точно. Просторная терраса служила популярным местом отдыха: дамы часто назначали здесь встречи за чашкой чая. Но может быть, нелишне на всякий случай загримироваться? Например, под мужчину с большой черной бородой…

А виноват во всем Гастингс с его постоянными предупреждениями о катастрофе! Вместо того чтобы радоваться встрече с Эндрю, приходится суетиться и думать о мнимых опасностях.

Все, хватит неприятных мыслей! Она уже и так достаточно поработала ради этого украденного свидания.

Пора сосредоточиться на главном и вспомнить о предстоящей радости.

Ну, или хотя бы сделать для этого все, что возможно.

Гастингс не ожидал встретить в клубе Эндрю Мартина. После серьезной беседы с Фицем тот старался избегать тех мест, где можно было наткнуться на кого-нибудь из членов семейства Фицхью. Но сейчас, во время отсутствия супругов, он решил, что ему ничто не угрожает, и смело явился в клуб, дабы спокойно и приятно скоротать несколько часов.

Вот только вел Эндрю себя как-то странно. Выглядел рассеянным и в то же время беспокойным, то и дело вскакивал с места и зачем-то принимался ходить по комнате. Вдруг доставал из кармана листок, что-то читал, засовывал обратно, садился, но вскоре снова вскакивал и повторял странную церемонию.

Чем беспокойнее вел себя Мартин, тем больше волновался Гастингс. Что же, черт подери, так его тревожит? И почему он все время заглядывает в какой-то листок?

В следующий раз, когда Мартин пробегал мимо, виконт встал и преградил ему путь. Эндрю немедленно налетел на неожиданное препятствие.

Гастингс учтиво поддержал его за локоть.

— Простите, старина.

— Это я виноват, — кротко признал Мартин.

Многие дети мечтают убежать к цыганам, а Гастингс делал это не раз и не два. Вор из него получился неважный, однако Мартин оказался невероятно легкой добычей.

Отвернувшись и сделав вид, что рассматривает в шкафу книги, Дэвид быстро взглянул на украденный из кармана соперника листок. Телеграмма.

«В следующий понедельник. Отель „Савой“. Четыре часа. Спросите комнату Куэйда».

Гастингс посмотрел на дату отправления. Сегодня тот самый понедельник, и скоро как раз четыре. Неужели, несмотря на все предупреждения, Хелена Фицхью все-таки назначила свидание?

За спиной раздался громкий вздох. Гастингс посмотрел через плечо и увидел, что Мартин судорожно шарит по карманам. Засунув листок в рукав, Дэвид подошел к креслу, где, словно на иголках, ерзал несчастный, и незаметно бросил телеграмму на пол.

— Что случилось, Эндрю?

Мартин обернулся, заметил возле ног пропажу и радостно, с заметным облегчением выдохнул.

— Ничего особенного. Всего лишь обронил телеграмму.

Гастингс услужливо поднял листок и протянул Эндрю — текстом вниз.

— Эту?

— Да. Спасибо, сэр.

Мартин сунул улику в карман, торопливо встал, попрощался и вышел из комнаты.

Не иначе как негодяй отправился в «Савой»!

Эндрю Мартина трудно было назвать законченным подлецом. Он просто был безвольным человеком и всю жизнь подчинялся чужому влиянию. В случае с женитьбой он поступил так, как приказала матушка. Не так давно послушался Фица. А теперь вновь поддался неуемной энергии и железной настойчивости мисс Фицхью.

Гастингс не мог понять, кого ему хотелось стукнуть сильнее — Мартина или себя самого. Почему, почему он до сих пор не отошел в сторону? Почему продолжает строить свой храм в Сахаре и молиться о дожде, когда, насколько хватает глаз, все вокруг свидетельствует о полном безысходном поражении?

Тем временем ноги уже сами несли Дэвида к двери. Если приходится топить горе в виски, то лучше делать это дома, в тиши кабинета, где никто не видит твоих сердечных мук.

На плечо Дэвида легла чья-то рука.

— Кажется, вы правы, Гастингс, — прошептал Бернард Монтит. — Только что встретил Мартина и попытался пригласить его вместе выпить, однако парень нашел тысячу поводов и отказался.

— То, что человек не хочет с вами выпить, сэр, еще не повод для подозрений.

— Вы не понимаете. — Монтит осмотрел почти пустую гостиную и перешел на шепот: — Сегодня утром я случайно увидел письмо, которое написала моя благоверная. В нем сказано: «Скоро поймаю его на месте преступления». Догадайтесь, к кому оно было обращено? «Моя дорогая Александра»!

Александрой звали супругу мистера Мартина.

— Какой кошмар. — Собственный голос Гастингс услышал словно со стороны. Звучал он спокойно, почти отрешенно. Скорее всего из-за шока: по спине полз ледяной холод.

— Вот именно. Я попытался затащить беднягу Эндрю сюда, в безопасное место, но он даже слушать ничего не захотел.

— Ну и дела, — выдавил из себя Гастингс. — Держите меня в курсе событий, хорошо? А сейчас мне пора. Моя леди ждет.

И он направился к двери, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не побежать.

— Ваша леди? — удивленно переспросил Монтит. — Но ведь вы не женаты.

Да, он действительно не был женат. И не хотел делать предложение той, которая демонстративно предпочла другого. Но несмотря на все это, Дэвид понимал, что если обстоятельства сложатся неблагоприятно, вольной холостяцкой жизни придет конец.

Возле клуба Мартина уже не было. Гастингс подозвал двухколесный экипаж и приказал как можно быстрее ехать в отель «Савой». Кажется, сегодня опять придется стоять на страже, пока Хелена будет с возлюбленным.

Тем не менее Дэвид был готов на что угодно — лишь бы остановить коварные происки миссис Монтит.

Подъезжая к отелю, Гастингс увидел Мартина, уже входившего в двери. Тот опасливо оглядывался по сторонам, словно понимая, что совершает преступление. Виконт проворно спрыгнул на тротуар, ворвался в холл и поспешил к стойке портье.

— Комната Куэйда.

— Номер пять на верхнем этаже, сэр.

— Меня должен ждать ключ — на ходу сымпровизировал Гастингс.

— Простите, сэр, но ключ приказано отдать первому из посетителей.

— А первым оказался тот джентльмен, который приехал минуту назад?

— Нет, сэр. Я отдал ключ леди, она появилась несколько раньше.

Судя по телеграмме, свидание назначил не Мартин.

А если бы инициатива принадлежала мисс Фицхью, ей незачем было бы просить ключ — она непременно распорядилась бы отдать его Мартину.

Подозрение, что марионетками управляет кто-то третий, переросло в уверенность.

— А сколько всего ключей?

— Три, сэр.

— И где же два остальных?

— Один у той персоны, на чье имя заказан номер, а еще один здесь, у нас.

Если ключ взяла Хелена, значит, комната числится не за ней.

Гастингс сунул руку в карман, достал банкноту в один фунт и положил на стойку.

— Дайте третий ключ и никому обо мне не говорите.

Служащий долго разглядывал деньги, потом молниеносным движением схватил купюру и спрятал в карман. Достал из ящика ключ и невозмутимо, как ни в чем не бывало протянул Гастингсу.

— Прошу, сэр.

Гастингс направился к лифту. Минуту назад получить эту холодную тяжелую железку казалось важнее всего на свете. Но что же делать с ней дальше? Мешать любовному свиданию, когда нет очевидной неминуемой опасности, неразумно.

Проблема, однако, разрешилась сама собой: очевидная и неминуемая опасность воплотилась в облике миссис Монтит, которая в этот момент как раз появилась возле стойки.

Сердце виконта почти остановилось. Нет, лифт не годится: неизвестно, с какой скоростью он поедет. Стараясь держаться спокойно и постоянно, хотя и незаметно, оглядываясь, Гастингс подошел к лестнице, а едва интриганка скрылась из виду, бросился бежать вверх по ступенькам, умоляя судьбу, чтобы лифт полз как можно медленнее и останавливался на каждом этаже.

Легкие Дэвида чуть не лопались, но он помчался еще быстрее.

Отель «Савой» был не таким высоким, как тот, в котором мисс Фицхью жила в Нью-Йорке, и все же с верхнего этажа улица казалась далекой, а люди и даже экипажи крошечными. Хелена стояла на балконе и ждала.

Иногда ей чудилось, что они с Эндрю познакомились всего лишь несколько недель назад и будущее сулит обоим безмятежное счастье. А порой Хелену охватывало ощущение, что прошла целая жизнь, и тогда сердце ее погружалось в холодную пустоту.

В дверь едва слышно постучали, и она поспешила открыть. На пороге стоял Эндрю с лицом одновременно сияющим и полным раскаяния.

— Извини за опоздание. Монтит пытался затащить меня в клуб, чтобы вместе выпить. Вечно забываю, как трудно в Лондоне куда-нибудь вовремя добраться.

Какая разница, почему он опоздал? Главное, что пришел! Хелена втащила любимого в комнату, закрыла дверь и обняла его.

— Эндрю, Эндрю, Эндрю!

Она прекрасно помнила их первое жаркое объятие. Мартин тогда сказал, что не видит препятствий, способных помешать ее грандиозной издательской карьере, и Хелена не смогла сдержать чувств. Дело было в поместье графа Фицхью. Эндрю и Хелена познакомились неделю назад и часто сидели на берегу ручья. Это была восхитительная неделя: влюбленные расставались лишь на ночь, и Хелена всякий раз засыпала со счастливой улыбкой на лице.

Эндрю страстно прижался губами к волосам возлюбленной.

— Как же я по тебе соскучился!

Неожиданно в коридоре послышались торопливые шаги — такие резкие, громкие, что звук их отдавался в голове эхом. Хелена замерла. Нет, не может быть, чтобы миссис Монтит совершила столь дерзкий налет!

— Мне нельзя было приходить, — продолжал Эндрю. — Но после того как на вокзале ты спросила, почему слово, данное графу Фицхью, я считаю важнее слова, данного тебе, моя жизнь превратилась в сплошное мучение. Я ведь обещал всегда оставаться рядом с тобой, правда?

Она почти не поняла слов, зато явственно услышала, как в замке повернулся ключ, и отскочила назад с такой прытью, слово внезапно заметила на лице возлюбленного страшные признаки оспы.

Но на пороге показался всего лишь виконт Гастингс. Вцепившись в ручку двери, он едва дышал.

— Как вы здесь оказались, милорд? — ошеломленно воскликнула Хелена. Гнев в душе странным образом смешался с чувством облегчения. Да, ее поступок выходит за рамки приличий, и все же он не имеет права врываться так бесцеремонно в чужой номер!

— Это совсем не то, что вы подумали, сэр, — растерянно пробормотал Эндрю.

— Я прекрасно знаю, что это, но мне плевать. — Гастингс закрыл дверь. — Сюда поднимается миссис Монтит. С ключом от номера.

Хелена похолодела.

— Не может быть. Не верю!

Однако в ее тоне не было вызова, а слышался только испуг.

— Вы послали Мартину телеграмму? — сурово спросил Гастингс.

— Разумеется, нет. Это он назначил мне встречу.

— Ничего подобного, — возмутился Эндрю. — Я получил телеграмму от мисс Фицхью.

Хелена окончательно утратила дар речи.

— Значит, миссис Монтит написала вам обоим, — жестоко заключил Гастингс, — и устроила это свидание, чтобы поймать на месте преступления.

Он слегка приоткрыл дверь и осторожно выглянул.

— Вот она, легка на помине. Как раз выходит из лифта. И — о Господи! — вместе с ней старшая миссис Мартин.

— Моя матушка? — дрожащим голосом уточнил Эндрю.

Миссис Мартин держала детей в ежовых рукавицах, и Эндрю всегда ее боялся. Узнай она, что сын скомпрометировал молодую леди из хорошей семьи, не простила бы до конца своих дней. Такого испытания он вынести не мог.

Гастингс закрыл дверь и внимательно осмотрел замок.

— Кто-то приложил руку — изнутри не запирается.

— Что же делать? — Эндрю умоляюще взглянул на Хелену. — Что делать?

— Миссис Монтит явилась в отель следом за мной, — пояснил Гастингс, прислонившись спиной к двери. — Если портье исполнит мою просьбу и не проболтается, она узнает лишь о том, что ключ попросили дама и джентльмен. Итак, каков ваш план? — Гастингс выжидающе посмотрел на мисс Фицхью.

Хелена удивилась, что услышала вопрос так ясно, — в голове стоял отчаянный шум. Судорожно сглотнув, она обратилась к почти парализованному страхом Мартину:

— Эндрю, милый, зайди, пожалуйста, в ванную и запри за собой дверь. Если любишь меня, не издавай ни звука, что бы ни произошло.

— Но, Хелена…

— Некогда рассуждать. Делай, как я сказала.

Эндрю все еще колебался. Пришлось схватить его за локоть и силой втолкнуть в ванную.

— Помни, ни звука! Иначе никогда не прощу.

Она захлопнула дверь перед его носом; оставалось надеяться, что приказание прозвучало достаточно убедительно.

Обернувшись, Хелена с удивлением увидела, что Гастингс поспешно снимает сюртук и жилет.

Вопросительно приподняв одну бровь, он обратился к Хелене:

— Надеюсь, не возражаете, мисс Фицхью?

Не дожидаясь ответа, Дэвид толкнул Хелену на диван. Теплая сильная рука очутилась на ее затылке, в то время как пальцы второй принялись расстегивать пуговицы на жакете.

Волосы Хелены рассыпались по плечам, прикосновение горячих губ обожгло шею. Виконт уже сражался с застежкой блузки, а скоро и блузка, и жакет покинули привычное место и оказались где-то в районе талии.

Не колеблясь Гастингс завладел губами Хелены. Его тело оказалось тяжелым… очень тяжелым. Волосы — а она даже не заметила, когда запустила пальцы в его волосы — напоминали прохладный шелк. Поцелуй сосредоточил в себе всю страсть, весь голод мира. Вопреки тому, что Хелена знала об этом человеке, целовал он так, словно никогда в жизни не знал другой женщины.

Сама того не желая, она ответила пылко и искренне.

Внезапно дверь распахнулась.

— Наконец-то я застала вас на месте преступления! — торжествующе вскричала миссис Монтит. — Как вы объясните свое поведение, мистер Мартин?

Гастингс, выругавшись, поднялся с дивана.

— Поистине на месте преступления! Что означает это вторжение? Убирайтесь, пока не вышвырнул обеих!

Хелена едва вспомнила, что в подобной неловкой ситуации положено вскрикнуть и начать суетливо поправлять одежду.

Миссис Монтит окаменела от изумления.

— Лорд Гастингс, но… но…

— Немедленно уходите, миссис Монтит. И вы тоже, миссис Мартин. Неужели человек не имеет права отпраздновать собственную тайную свадьбу?

— Тайную свадьбу? — ошеломленно выдохнула маленькая, словно птичка, миссис Мартин.

Собственную тайную свадьбу? Хелене показалось, что ее ударила молния. Она поспешно опустила голову.

— Да, похищение невесты и бракосочетание, — хладнокровно подтвердил Гастингс. — Уж не думаете ли вы, что, не связав себя предварительно священными узами брака, я приведу сестру лучшего друга туда, куда может сунуть свой длинный нос любая сплетница?

Его милость говорил таким ледяным тоном, что и масло во рту не растаяло бы.

Хелена спрятала левую руку. Главное сейчас — не ляпнуть в присутствии миссис Монтит и миссис Мартин что-нибудь глупое и компрометирующее. Вряд ли в этой суматохе кто-то успел заметить отсутствие обручального кольца.

Миссис Мартин торжественно выпрямилась во весь свой крошечный рост.

— Примите глубочайшие извинения, лорд Гастингс. Леди Гастингс. Желаем счастья и согласия.

Миссис Монтит все еще что-то бессвязно бормотала.

— Но… но…

Миссис Мартин решительно схватила подругу за руку и вывела из комнаты. Гастингс захлопнул дверь и оперся о притолоку спиной.

Хелена досчитала до десяти, чтобы дать блюстительницам нравов время дойти до конца коридора, а потом для уверенности повторила еще раз.

Восемь. Девять. Десять.

— Свадьба? Священные узы? — выпалила она, с трудом удерживаясь, чтобы не перейти на крик. — Ради всего святого, что заставило вас это сказать? Неужели вы окончательно сошли с ума?

Гастингс посмотрел на нее удивленно, с оттенком неодобрения.

— А вы хотели, чтобы я честно признался, что у нас с вами роман?

— Да!

Лицо виконта стало сначала серьезным, а потом равнодушным.

— Результат оказался бы точно таким же: все равно пришлось бы на вас жениться. Поэтому я решил избежать скандала.

Нет, он на ней не женится! Вернее, она ни в коем случае не должна выйти за него замуж.

— Милорд, вы не имеете права принимать за меня решения.

— С тех самых пор, как вы вернулись из Америки, я неустанно просил не ставить меня в такое положение.

— Никто вас никуда не ставил. — Раздражение Хелены нарастало, и голос звучал все громче. — Вы сами вмешались в ход событий!

— И что было бы с вами и с мистером Мартином, если бы я не вмешался?

Хелена вздрогнула.

— Согласна, случилось бы худшее. Но из этого ровным счетом ничего не следует. Ради спасения мистера Мартина мне пришлось притвориться, что мой любовник вы, а не он. И больше ничего.

— Спасение мистера Мартина? Но единственное, что меня заботит… — он не договорил. — И что же дальше? Что я должен сказать Фицу?

— Правду, разумеется, и ничего, кроме правды. Скажите, что нам с Эндрю в лице миссис Монтит грозила серьезная опасность и, чтобы предотвратить ее, вы притворились участником предосудительного свидания.

— Полагаете, на этом дело благополучно закончится? Неужели Фиц позволит обществу поверить, что его сестра и лучший друг спят вместе, и ничего не предпримет? Первое, что он сделает, — это заставит меня предложить вам руку и сердце.

— Ну а я с благодарностью отклоню предложение. Сама разберусь с Фицем, сама отвечу за свои действия. Не нуждаюсь ни в чьем заступничестве, а уж тем более в вашем.

В голосе виконта зазвучали металлические нотки.

— Итак, мисс Фицхью готова стать падшей женщиной? Как вы любите напоминать всем и каждому, речь идет не только о репутации. Неужели вам не понятно, что вы не просто навеки запятнаете доброе имя своей семьи, но и сделаете несчастными брата и сестру? Не важно, останетесь ли вы в Лондоне или вернетесь в деревню: в любом случае они никогда больше не смогут показаться с вами в обществе, упомянуть в разговоре ваше имя. Вам раз и навсегда запретят встречаться с их будущими детьми — разве только тайком. До конца своих дней они будут тревожиться о вашей участи и от беспомощности рвать на себе волосы. Хотите обречь близких на жалкое, позорное существование?

Ловушка захлопнулась. Семья оставалась для Хелены ахиллесовой пятой. Она не боялась тяжких последствий для себя, однако не могла даже подумать о том, чтобы доставить горе тем, кого любила всей душой.

Она считала, что готова ко всему, но сейчас ей пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Несправедливость мира оказалась убийственной: Гастингса, с его бесконечными похождениями, в поместье которого открыто живет его незаконный ребенок, принимают везде и всюду, в то время как ей, откажись она от его предложения, пришлось бы всю жизнь расплачиваться за свое неосмотрительное поведение.

Но ведь она всегда знала суровые правила общества, так какой же смысл понапрасну возмущаться?

Из ванной вдруг послышался нерешительный голос:

— Мне уже можно выйти?

Эндрю. Хелена совсем о нем забыла.

— Да, выходи.

Мартин открыл дверь и, прижимая к груди шляпу, робко шагнул в комнату. Несчастный, должно быть, во всем винил себя.

— Все в порядке, милый. — Хелена попыталась успокоить его.

— Нет. — Эндрю горестно покачал головой. — Все ужасно, как и предупреждал твой брат.

Она взяла любимого за руки, и шляпа упала на пол.

— Послушай меня. Ты ни в чем не виноват.

Гастингс надел сюртук.

— Оставайтесь здесь, Мартин. Как только путь будет свободен, выведу вас через служебный подъезд.

— Спасибо, — едва слышно поблагодарил Эндрю. — Очень любезно с вашей стороны.

— Надеюсь, леди Гастингс, что в мое отсутствие вы не совершите ничего порочного. — Виконт посмотрел на новоявленную супругу почти враждебно. Хелена попыталась выдержать пронзительный взгляд, однако не смогла: сердце неприятно забилось, и пришлось опустить глаза. — Как только я вернусь, любовь моя, поедем к вашим родственникам.

Глава 4

Будущая супруга лорда Гастингса сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и неподвижно глядела в окно. Так, наверное, Наполеон ехал на остров Святой Елены, понимая, что обратного пути не будет.

В тесном экипаже пришлось тесниться рядом, плечом к плечу, и громоздкая юбка касалась его колена. До того мгновения, как в комнату ворвались светские хищницы, Хелена проявляла неподдельную пылкость натуры: Дэвид и сейчас еще чувствовал на губах вкус страстного поцелуя, ощущал жар объятия. Но сейчас она с таким же успехом могла бы сидеть в самой северной точке Сибири, где-нибудь возле Берингова пролива.

Виконт вовсе не собирался принуждать мисс Фицхью к замужеству. Но никаких иных объяснений тому, что произошло, придумать не удалось. А она, несомненно, считала его человеком, чье любимое развлечение заключалось в уничтожении репутации одиноких молодых леди из хороших семей.

И скорее была готова превратиться в парию, чем стать его женой.

То обстоятельство, что в ужасном к себе отношении виноват он сам, нисколько не утешало. Подобно Фемиде, эта девочка жила с завязанными глазами, вот только весы ее давным-давно рассыпались в прах, и в руке она держала лишь глупые, далекие от жизни убеждения.

Он пристально посмотрел на собственную руку, на указательный палец, едва заметным прикосновением удерживающий трость в вертикальном положении — как будто ничто, кроме этого аксессуара истинного джентльмена, его не заботило.

— Жаль, что ваша горничная уволилась, — произнес виконт тоном таким же легким, как движение пальца. — Уж она-то не моргнув глазом привязала бы вас к кровати.

Юбка слегка дрогнула, однако в ответ не последовало ни единого слова.

— Впрочем, не важно, — продолжал Гастингс. — Уверен, что смогу найти кого-нибудь на эту роль. А может быть, и сам покажу несколько полезных узлов. Вы особа умная и способная, так что сможете надежно себя привязать.

Хелена заговорила голосом, больше похожим на рычание:

— Человек, которого я люблю, недостижим, а замуж приходится выходить за того, к кому не чувствую ни малейшей симпатии. Соблюдайте приличия, Гастингс, потерпите с оскорблениями хотя бы до свадьбы.

Ну вот, снова удалось ее спровоцировать — просто так, по привычке. Однако в, душе царила пустота, а сердце даже не дрогнуло.

Он зашел слишком далеко. Еще даже не открыв рот, заранее знал, что зайдет слишком далеко, но сдержаться не смог — так же как не в силах остановиться несчастный, оступившийся на краю пропасти. С каждой секундой его все стремительнее влечет вниз по крутому склону.

— Никогда ничего не делаю ради такого пустого и нелепого понятия, как приличия. Готов даровать вам возможность молчать, но исключительно во имя благодарности, которую надеюсь получить, став вашим супругом.

Ответа не последовало. Несколько минут Гастингс безучастно смотрел в окно, а потом снова взглянул на спутницу.

Впервые за долгое знакомство он увидел Хелену с опущенными плечами, а следом, потрясенный, осознал: она плакала. Плакала беззвучно, отвернувшись к стенке и забившись в угол как можно глубже. Но от ее застывшей фигуры веяло неподъемным, свинцовым отчаянием, и это отчаяние камнем навалилось на грудь и не позволяло дышать.

Дэвид снова посмотрел в окно, на улицу, до отказа заполненную экипажами и пешеходами. Его глаза остались сухими, но лишь потому, что отчаяние уже давно стало привычным верным спутником.

— Если не возражаете, я хотела бы сама поговорить с родственниками, — произнесла Хелена, едва экипаж свернул на тихую элегантную улицу, где возвышался импозантный особняк герцога Лексингтона.

Слезы высохли, а голос звучал ровно. Она твердо решила скрыть страдания в душе: если сама приготовила себе постель в виде доски, утыканной гвоздями, то обязана лежать в этой постели с бесстрастным достоинством.

Гастингс смерил ее непроницаемым взглядом.

— Готов подождать за дверью, но не больше десяти минут. Надеюсь, что в полной мере восславите мои заслуги; как ни крути, а истинный герой дня — это я.

Да, все почести достанутся ему. А бедный Эндрю, который виноват лишь в том, что хотел ее увидеть, предстанет в глазах близких подлецом и злодеем.

— Не беспокойтесь, вы сполна получите все, что заслужили, — холодно ответила Хелена.

Стоя перед дверью, она не чувствовала под собой ног и даже не ощущала в руке шнур от звонка. Все ее существо словно занемело, осталась только тупая боль в сердце.

— Ты как раз вовремя, дорогая! — радостно приветствовала сестру Венеция, когда та вошла в гостиную, где герцогиня Лексингтон о чем-то оживленно беседовала с Фицем и Милли.

Синеглазая, с роскошными черными волосами, сестра сегодня выглядела еще прекраснее, чем обычно. Фиц, хотя и был братом-близнецом Хелены, внешностью походил не на нее, а на Венецию. Подруги Хелены всегда считали графа неотразимо красивым. Что же касается его жены, то поначалу она напоминала золовке серую мышку. Теперь, однако, Хелена и сама не понимала, как могла так жестоко заблуждаться: миниатюрная, с тонкими чертами лица, Милли оказалась по-своему очаровательной.

— Фиц и Милли как раз подробно рассказывают о путешествии в Озерный край. — Венеция задорно подмигнула сестре.

Обеих необычайно радовало, что брат с женой, пережившие несколько тяжких, безрадостных лет, наконец-то обрели счастье. Не дожидаясь ответа, Венеция показала на кресло:

— Присаживайся, моя милая. Весь день мечтаю сообщить радостную новость. Теперь, когда все мы наконец-то в сборе…

— Я… — неуверенно начала Хелена…

— Мы с герцогом скоро станем родителями.

От неожиданности и удивления присутствующие дружно разинули рты. В семье давным-давно считалось, что у Венеции детей не будет. Теперь понятно, почему в последнее время она так сияла.

— Поздравляем! — хором воскликнули все трое.

Хелена вскочила первой и бросилась к сестре.

— Я так счастлива! Так счастлива!

Поцелуи и радостные объятия продолжались долго.

— А где же сам Лексингтон? — наконец опомнился Фиц.

— Решил появиться на несколько минут позже, чтобы кое-какие вопросы вы смогли задать без него.

Фиц выразительно поднял брови.

— Например, когда ожидать появления на свет первенца?

Венеция слегка покраснела.

— Именно.

Милли нетерпеливо подалась вперед.

— Итак, когда же ожидать появления на свет первенца?

— В конце года.

— В конце года? Но ведь вы женаты всего-то… — Милли смущенно прикрыла рот ладонью. — Значит… значит, таинственная возлюбленная герцога, сопровождавшая его во время путешествия на пароходе «Родезия», — это ты!

— А когда ты упала в обморок и пришлось срочно вызывать на помощь мисс Редмейн, проблема заключалась вовсе не в неведомой болезни. Ты просто уже была в положении! — воскликнула Хелена.

— На «Родезии» Кристиан еще не знал, кто я такая. И назвала я себя только после того, как поняла собственное состояние.

Хелена прикусила губу.

— Ах, Господи, он же, наверное, пришел в ярость.

— Так оно и было. Но потом мы обо всем договорились и теперь с восторгом ожидаем малыша.

В гостиную вошел герцог — красивый сдержанный аристократ и одновременно известный археолог, чей интерес к древним окаменелостям в полной мере разделяла супруга.

— Мне уже ничто не угрожает? Можно присоединиться к разговору?

— Да, милый, все прекрасно.

Фиц протянул руку.

— Сердечно поздравляю, Лексингтон. Может быть, стоит выпить за здоровье наследника или наследницы?

— И за то, чтобы родилась девочка, такая же великодушная и одаренная, как моя жена, — добавил герцог.

У Хелены на глазах выступили слезы. Бесценные слова в адрес той, кому нередко приходилось сталкиваться с нежеланием окружающих видеть что-то, помимо безупречной внешности. Венеция сделала правильный выбор.

— Может быть, послать за шампанским и за сидром для лорда Фицхью? — предложил герцог.

В семье все знали, что Фиц строго воздерживается от крепких напитков, а по торжественным случаям ограничивается безалкогольным шипучим сидром.

Но прежде чем кто-то успел ответить, дворецкий торжественно провозгласил:

— Виконт Гастингс.

Хелена вернулась к реальности, радость мгновенно покинула сердце.

— Может быть, немного позже, — тихо пробормотала она. — Шампанское.

Граф Фицхью и герцог Лексингтон обменялись с гостем крепкими рукопожатиями. Фиц при этом выглядел откровенно озадаченным.

— Честно говоря, не ожидал увидеть тебя так рано, Дэвид. Но очень рад встрече.

Гастингс посмотрел на Хелену, обвел собравшихся внимательным взглядом и наконец-то заметил всеобщее воодушевление.

— Судя по всему, я пропустил что-то очень важное?

— Герцог и я скоро станем родителями, — словно во сне, повторила счастливая Венеция.

— Ах, Боже мой! Это же лучшая новость дня. Заранее знаю, что буду немилосердно баловать малыша. — Он поцеловал герцогиню в щеку, а герцогу еще раз крепко пожал руку.

— Отличная работа, старина.

— Бесконечно горд, — сухо отозвался тот.

Венеция знаком пригласила джентльменов присесть.

— Завтра новость облетит город: леди Эвери и миссис Соммерсби непременно растрезвонят повсюду. Но нам хотелось, чтобы вы узнали первыми.

— Полагаю, блестящее известие не позволило обсудить ничего другого? — осведомился Гастингс.

Хелена похолодела.

— Да.

Гастингс внимательно посмотрел на нее.

— Кажется, я появился слишком рано.

Проницательный Фиц тут же насторожился.

— О чем ты, Дэвид?

— Не желаете ли рассказать, мисс Фицхью? — любезно поинтересовался виконт. — Или поручите эту важную миссию мне?

Ситуация стала необратимой чересчур внезапно. Тупая, приглушенная боль в сердце сменилась пустотой неизбежности. Хелена заговорила, и губы стали чужими, непослушными.

— Полагаю, ни для кого не станет открытием, что между мистером Эндрю Мартином и мной возникли отношения, которые вряд ли смогли бы получить всеобщее одобрение.

Присутствующие вздохнули почти в унисон. Атмосфера в комнате мгновенно накалилась.

— Не пугайтесь. Девственность я сохранила в первозданной чистоте.

Если первое сообщение серьезно расстроило и озадачило слушателей, то второе откровенно шокировало — причем, судя по реакции, Гастингса больше всех. Неужели он считал ее настолько глупой и легкомысленной, чтобы рисковать возможностью беременности? Неужели видел в Эндрю безответственного подлеца?

— Но сегодня я совершила крайне неосторожный поступок. Согласилась встретиться с мистером Мартином в отеле «Савой», не подозревая, что миссис Монтит подстроила свидание специально, чтобы нас разоблачить. Хочу особенно подчеркнуть, что ни Бриджет, ни тот джентльмен, который регулярно стоит возле фонарного столба напротив конторы, ни в чем не виноваты. Я тщательно продумала операцию по освобождению… и попала прямиком в ловушку миссис Монтит.

Милли схватила мужа за руку. Венеция судорожно сжала подлокотники кресла. Лексингтон наклонился к жене и положил ладонь на плечо. И только виконт, оправившись от недавнего изумления, выглядел невозмутимо спокойным: вольготно откинулся на спинку кресла и хладнокровно ждал продолжения.

— Лорд Гастингс появился как раз вовремя. Чтобы спасти мистера Мартина, спрятал его от посторонних глаз, а чтобы спасти меня, сказал миссис Монтит и старшей миссис Мартин, что мы только что тайно обвенчались.

— Боже милостивый, — пробормотала Венеция.

Милли и Фиц многозначительно переглянулись.

— Лорд Гастингс проявил удивительную находчивость, и я перед ним в огромном долгу.

Правильные, уместно подобранные слова были произнесены таким безжизненным голосом, словно Хелена зачитывала по бумажке собственный некролог.

Гастингс уверенно положил ногу на ногу.

— Разумеется, мы поженимся по специальной лицензии как можно скорее. А тем временем весьма желательно обращаться к мисс Фицхью как к леди Гастингс. Ей же лучше не далее как сегодня переехать ко мне, чтобы подтвердить версию побега и последующего тайного бракосочетания. Новость распространится со скоростью пожара: опасно ставить под сомнение истинность события.

Переехать к нему уже сегодня? Ничего подобного Хелене и в голову не приходило. Она рассчитывала хотя бы на несколько свободных дней и на возможность свыкнуться с мыслью о грядущем испытании длиною в жизнь.

— Разумеется, мы будем вести себя строго в рамках приличий, — заверил Гастингс.

В его обещании не было ровным счетом ничего достойного возражения, и все же мисс Фицхью вздрогнула.

Фиц вздохнул.

— Ты уверена, Хелена?

Внезапно стало ясно, что он дает ей право выбора, подсказывает, что она не обязана обрекать себя на несчастный брак. Хелена почувствовала, что сейчас заплачет, и, чтобы прогнать подступившие слезы, несколько раз моргнула и придала лицу безразличное выражение.

— К завтрашнему утру весь город будет обсуждать пикантную новость. Сомневаться поздно. Мы с лордом Гастингсом так давно знакомы, что сумеем поладить.

Наверное, ее безразличное выражение оказалось не совсем безразличным, потому что напряжение в комнате стало еще более ощутимым. Хелена рассердилась на себя. Надо же было так испортить счастливый день!

Она повернулась к Венеции.

— Но хватит рассуждать обо мне и Гастингсе. Давайте лучше поговорим о малыше. Например, каким образом леди Эвери и миссис Соммерсби узнали новость раньше нас? Предчувствую любопытные подробности.

Глава 5

К сожалению, сменить тему разговора оказалось нелегко. До появления на свет ребенок не нуждался в дополнительном внимании со стороны любящих родственников, а вот «побег» Хелены создал ряд острых проблем, требующих безотлагательного решения.

Венеция немедленно написала и отправила в газеты соответствующее объявление. Милли и Фиц, которые запланировали на следующий вечер званый обед, решили воспользоваться случаем и торжественно поздравить «молодоженов». Герцог Лексингтон объявил, что в августе устроит в своем поместье пышный прием в честь вступления в семью нового достойного члена — виконта Гастингса.

Доброта и участие родственников лишь обострили душевные страдания Хелены. Она не только предала искреннее доверие, но сделала это самым грубым, примитивным образом. И все же никто не упрекнул ее ни единым словом, а напротив, каждый использовал в поддержку все свое влияние и авторитет в светском обществе.

Но самое ужасное заключалось в том, что ничего этого не произошло бы, если бы она своевременно прислушалась к настойчивым предупреждениям Гастингса.

Когда наконец на семейном совете разработали и одобрили план действий, Хелене позволили отбыть вместе с Гастингсом в его лучшем городском экипаже. Громоздкий сундук с вещами предусмотрительно отправили вперед, в отдельной повозке.

— В моем доме вам придется изобразить несколько больший энтузиазм, — заметил виконт, едва карета тронулась. — В отличие от ваших родственников мои слуги не знают пикантных подробностей истории. Они отнесутся к новости без предвзятости и увидят в нас тайно соединившихся любовников, а потому будут ждать пылкого проявления чувств.

Виконт говорил утомленным, скучающим тоном. Казалось, острота ситуации уже начала притупляться. Что ж, месяца через три он окончательно устанет от ее постоянного присутствия в доме.

Казалось бы, мысль должна была ее порадовать, но вместо радости в душе возникло чувство, близкое к ужасу.

— Постараюсь создать иллюзию безмятежного счастья, — процедила Хелена сквозь зубы.

— Уж будьте добры, позаботьтесь о том, чтобы не испортить мою блестящую репутацию. Еще никто и никогда не видел меня в обществе холодной, равнодушной женщины.

— Холодных и равнодушных вы приберегаете для своих литературных сочинений.

— И уж, во всяком случае, держу за закрытой дверью, — пробормотал виконт. — Но вам равнодушие не грозит. Уверен, что останетесь в высшей степени довольны.

И снова ему вспомнился поцелуй. Очень не хотелось признавать, но впечатление оказалось ярким и сильным, а тело не желало подчиняться голосу разума и бездумно наслаждалось ощущениями.

Хелена боялась этого двойственного состояния, опасалась, что скрытая чувственность толкнет ее в объятия человека, которого глубоко презирала.

— О, уверена, что смогу без особого труда порадовать себя, представив на вашем месте кого-нибудь другого. — Она постаралась говорить как можно ехиднее.

Гастингс смахнул с рукава невидимую пылинку.

— Что ж, в таком случае придется действовать исключительно при ярком свете и следить, чтобы глаза оставались широко открытыми.

Он смерил ее медленным тяжелым взглядом, и глубоко внутри вспыхнул опасный огонь — тем более странный, что одновременно захлестнула холодная волна неприязни.

Прежде Хелене довелось несколько раз бывать в доме Гастингса. Каждый сезон виконт давал званый обед, и родственники неизменно настаивали на ее присутствии. Особняк располагался в аристократическом районе, выглядел весьма респектабельным и в целом производил впечатление не столько чрезвычайно богатого, сколько удобного, вместительного и ухоженного — при том, что хозяин располагал огромным состоянием. Точнее говоря, унаследовал огромное состояние, а вот успел ли уже промотать, Хелена не знала.

Она вошла в холл под руку с Дэвидом. Слуги, выстроившиеся для торжественной встречи, выглядели откровенно озадаченными, но в то же время не могли скрыть любопытства. Она отвечала на поклоны благосклонными кивками и сдержанными улыбками, не забывая при этом как можно чаще прижиматься к спутнику и с каждой минутой все острее ощущая его близость. Рука казалась твердой, как гранит. Время от времени виконт властно накрывал ее ладонь своей, и жар проникал даже сквозь перчатку. Но еще хуже, что всякий раз, когда он хотел что-то сказать, губы почти касались уха и горячее дыхание щекотало висок.

Экономка миссис Маккормик сообщила, что сундук уже прибыл и доставлен в комнату госпожи. Хелена решила воспользоваться удобным случаем и избавиться от навязчивого присутствия названого супруга.

— Дорогой, ты меня отпустишь? Хочу проследить за разборкой вещей.

Гастингс поднес ее руку к губам и поцеловал в запястье. Легкий влажный поцелуй отозвался почти болезненным трепетом.

— Конечно, милая. Располагайся в своем новом доме. Прикажу подать ужин наверх.

Хелена ушла, понимая, что избавление будет недолгим. Отныне и впредь избавление всегда будет кратким. В сопровождении миссис Маккормик и двух горничных она поднялась по лестнице с неестественным, застывшим выражением фальшивого довольства на лице. Однако стоило открыть дверь в комнату, как наигранное умиротворение мгновенно сменилось улыбкой искреннего восторга.

Выше дубовых панелей стены оказались не оклеены обоями, как было принято, а окрашены. В первое мгновение голова закружилась, словно Хелена стояла на высокой башне и смотрела вдаль, на бескрайние просторы неведомой сказочной страны. Мягкие изумрудные холмы уходили в бесконечность, щедрые виноградники соседствовали с пышными садами. Речки и ручейки деловито бежали в синее озеро. По извилистым дорогам двигались телеги, нагруженные бочками с вином и тюками свежего сена.

Над линией горизонта виднелась часть золотистого солнечного диска. По мере того как взгляд скользил по потолку, небо меняло цвет и на противоположной стене превращалось в темно-синий, расцвеченный серебряными проблесками ковер.

— О Господи! — изумленно выдохнула Хелена. — Кто же все это нарисовал?

— Хозяин, миледи, — ответила миссис Маккормик.

Удовольствие мгновенно померкло. Нет, только не он!

— Очень мило, — сухо произнесла госпожа, но почувствовала, что вышла из образа, и добавила более правдоподобно: — Потрясающе.

Следующий час леди Гастингс провела в обществе экономки и горничных, отдавая распоряжения относительно платьев, блузок и юбок, прибывших в сундуке, который старательно собрала служанка Венеции. Несмотря на то, что сейчас одежда занимала ее меньше всего на свете, Хелена отнеслась к делу крайне ответственно: к счастью, подобные сугубо дамские занятия полностью исключали мужское присутствие.

Когда же наконец каждый предмет туалета занял подобающее место, новоиспеченная леди Гастингс приняла ванну и переоделась. Удивительно, но виконт к ужину не явился. Она так и не поняла, обиделась ли или обрадовалась неожиданно обретенной свободе.

Есть совсем не хотелось, а вот настенная роспись продолжала привлекать внимание. Собственно, удивляться не приходилось. Гастингс всегда отлично рисовал, так что мастерское владение кистью и масляными красками следовало считать закономерным проявлением творческого дара. И все же масштаб работы, великолепие и изящество картины свидетельствовали не только о таланте, но и об истинном призвании художника.

Чем дольше Хелена рассматривала фреску, тем навязчивее становилось ощущение дежавю. Она твердо знала, что ни разу в жизни ни на секунду не заглядывала в эту комнату. Но по мере того как первоначальное изумление отступало, окружающие виды начинали казаться давно знакомыми, почти родными. Складывалось впечатление, что она давным-давно уехала из прекрасного края, много лет его не видела и вот теперь наконец вернулась.

Панорама изображала Тоскану и представляла те самые пейзажи, которыми мастера Возрождения заменяли неведомые красоты Святой земли. Секрет заключался не только в характерном образе плавных, поросших кипарисами холмов. Где она могла видеть окрашенный охрой дом с зелеными ставнями? И почему такой знакомой казалась крошечная придорожная молельня со скромным букетиком маргариток у ног Пресвятой Девы?

Неслышно появилась горничная и забрала поднос. Хелена встала, подошла к туалетному столику и провела расческой по волосам. Обратила внимание на маленькую, величиной с ладонь, фотографию белокурой девочки и, на миг задумавшись, поняла, что перед ней дочка Гастингса.

Конечно, заботу виконта о девочке следовало считать весьма похвальной. Но в то же время трудно было смириться с тем обстоятельством, что многочисленные прегрешения, среди которых числился и этот незаконный, рожденный распутной женщиной ребенок, не мешали Гастингсу пользоваться безоговорочным успехом в любой гостиной Британского королевства. И это при том, что она вынуждена выйти замуж за первого встречного, чтобы избежать позора и изгнания из семьи.

— Прелестное зрелище, — раздался за спиной знакомый голос.

Хелена обернулась к соединяющей спальни двери. Гастингс стоял в черном бархатном халате, небрежно прислонившись плечом к стене.

— Давненько я не видел этих прекрасных волос в первозданном великолепии.

— Имеете в виду тот случай, когда я обнаружила вас у своего окна и столкнула вниз?

— Да уж, тогда вы обошлись со мной жестоко. Мог бы разбиться насмерть.

— Но не разбились, зато в полной мере насладились колючим объятием розария.

— Должно быть, мне свойственна необъяснимая тяга к колючим объятиям. Осмелюсь заметить, что трудно представить объятие более колючее, чем ваше. — Он подошел и потянулся к расческе.

— Позвольте помочь.

Ее пальцы судорожно сжались.

— Нет, спасибо.

Если бы он осмелился проявить настойчивость или, не дай Бог, вырвал расческу силой, она не задумываясь ответила бы пощечиной. Но Гастингс ограничился тем, что обошел вокруг кресла, бесцеремонно рассматривая ее со всех сторон.

Хелена глубоко вздохнула.

— Хотите что-то сказать?

— К чему слова, если можно просто смотреть?

Низкий бархатный голос, блеск синих глаз, близость горячего, сильного мужского тела… Горло судорожно сжалось.

Дэвид присел на краешек туалетного стола.

— Впрочем, я поторопился с ответом. Да, хочу кое-что сказать. Точнее, спросить. Что вы имели в виду, заявив, что сохранили девственность?

Чтобы увеличить расстояние, Хелена встала и отошла к окну.

— Только то, что имеет в виду любая женщина, когда говорит, что она девственница.

Гастингс хмыкнул.

— Но чем же в таком случае вы занимались с Мартином по ночам в его комнате?

— Различными приятными делами, не влекущими за собой утрату похвального состояния.

Он вскинул брови.

— Имеется ли в виду содомия?

На месте Хелены любая непременно покраснела бы, но она лишь еще больше обиделась.

— Нет.

— Мартин обладает непостижимым самоконтролем. Каким же образом ему удалось заманить вас в свою постель и не воспользоваться представившейся возможностью?

— Мы оба оставались одетыми.

— Кому принадлежит мудрое решение — вам или ему?

— Ему. Но разве это важно?

— А вы были готовы раздеться?

— Да, ради любимого человека я готова на все.

Виконт промолчал, просто взял со стола баночку крема, открыл и запустил палец в содержимое. Хелену внезапно бросило в жар.

Он растер крем в ладонях.

— Хм, приятно. Пожалуй, можно найти этой субстанции хорошее применение.

Пальцы железной хваткой вцепились в подоконник.

Гастингс смерил новоиспеченную супругу властным взглядом.

— А вам, дорогая, предстоит научиться с радостью раздеваться для меня. Причем как можно скорее.

Она стояла неподвижно и смотрела куда-то мимо него. Рыжеволосые женщины всегда считались темпераментными и страстными. Дэвид не сомневался, что правило в полной мере распространяется и на Хелену, однако мисс Фицхью старалась полностью владеть собой и всегда выглядела холодной.

А сейчас ее сдержанность казалась поистине ледяной и резко контрастировала с роскошными волосами, которым позавидовали бы даже натурщицы Тициана. Пышные, сияющие бронзой волны закрывали плечи и спускались на спину. Как правило, Дэвид не испытывал недостатка в словах; податливые и гибкие, образы являлись сами собой, смешивались подобно краскам на палитре и создавали причудливые узоры. Но стоило задуматься о волосах Хелены, как творческая фантазия почему-то давала сбой: ничего выразительнее эпитета «огненные» и его синонимов в голову не приходило.

Пламенные. Горящие. Пожар, в котором легко сгореть без остатка.

На фоне окна гибкая фигура казалась элегантно удлиненной. Когда-то он дразнил ее жирафом, и она, разумеется, обижалась. Но в жизни жираф невероятно красив — яркое подтверждение художественного мастерства и вкуса Создателя.

А всего лишь несколько часов назад она жадно прижалась к нему всем телом и запустила пальцы в волосы.

— Почему? — спросила Хелена, заставив вернуться к действительности.

Дэвид с трудом вспомнил, о чем шла речь.

— Почему вам придется научиться раздеваться для меня?

— Нет. Почему вы вообще ввязались в эту историю? Будь вы более галантным, мотивы еще можно было бы представить. Но ведь в вашей натуре нет ни капли рыцарства. Так в чем же смысл?

Абсолютно все свои поступки виконт Гастингс совершал исключительно из любви к ней. Ее родственники об этом знали, но сама Хелена закрывала глаза, затыкала уши и упорно не желала ничего замечать.

Вспомнился совет Милли. Они с мужем много лет прожили в спокойном согласии, и все же она не решалась признаться в давнем чувстве. А если бы ссорились на каждом шагу? Разве в этом случае она осмелилась бы открыть душу?

— Если бы вы обладали пышным бюстом, смысла, конечно, было бы больше. — Дэвид пожал плечами. — И все-таки надеюсь, что, в конце концов, найду кое-что приятное даже в вашей костлявой фигуре.

Хелена обиженно сжала губы.

— Для человека, крайне мало интересующегося моей персоной, вы потратили немало сил на попытки физического сближения.

— В этом заключается суть мужского характера. На самом деле ни один путешественник не горит желанием дойти до Южного полюса или пересечь Сахару — героям просто любопытно выяснить, чем закончится очередной безумный эксперимент.

— Безумный эксперимент, — медленно повторила Хелена.

— Именно. Продолжим?

— Вам придется подождать, пока мы поженимся по-настоящему, — ледяным тоном ответила она.

— Мистеру Мартину ждать не требовалось.

— Мистер Мартин со мной не спал.

Дэвид широко улыбнулся.

— Что ж, сделайте со мной то, что делали с ним, и я буду счастлив.

Хелена глубоко вздохнула.

— Вы грязная, отвратительная свинья, Гастингс.

За долгие годы ему приходилось слышать сравнения и более резкие, однако тон усталой обреченности поразил. Дэвид знал, что всегда оставался для мисс Фицхью не больше чем игрушкой — с навязанными условиями, как правило, неприятными, она справлялась изящно и беззаботно. А теперь вдруг оказалось, что хлопнуть по руке и убежать больше не удастся: отныне он стал для нее и настоящим, и будущим.

Отчаяние любимой отозвалось острой болью в сердце и ощущением безнадежной пустоты в душе. Как всегда, унижение заставило обратиться за помощью к грубости и даже непристойности. Эти ложные опасные друзья позволяли сохранить иллюзию легкомысленной уверенности в себе.

— За свою честность получаю лишь камни и стрелы яростной судьбы, — произнес Дэвид онемевшими губами. — Что ж, в таком случае придется перейти к конкретному описанию действий.

— Вас это не касается.

— Еще как касается. Видите ли, мне предстоит повторить каждое прикосновение, чтобы стереть с вашего тела отпечатки его пальцев.

Хелена улыбнулась с убийственным спокойствием.

— Не стоит и пытаться. Отпечатки его пальцев останутся на моем теле навсегда.

Гастингс медленно подошел, с каждым шагом становясь все выше, шире, опаснее. Впервые за все время их знакомства Хелена осознала, что до сих пор еще ни разу не сталкивалась с его гневом и даже не подозревала, на что способен этот человек в состоянии аффекта.

Голос, однако, оставался бархатным — настолько, насколько можно считать бархатным обтянутое мягкой тканью пушечное ядро.

— А я и не собираюсь пытаться, милая. Одно мое прикосновение навсегда уничтожит все низкие поползновения негодяя.

Дыхание остановилось.

— В его постели вы молчали, но в моей этого не случится. Будете кричать от удовольствия — снова и снова.

Если бы она сжала подоконник еще сильнее, то пальцы, наверное, не выдержали бы напряжения и сломались.

— Если вы закончили представление, то хотела бы остаться в одиночестве и отдохнуть.

Гастингс угрожающе навис над головой. На миг показалось, что он не обратит внимания на просьбу и грубо прижмет ее к стене. Но внезапно все изменилось: он пожал плечами и сразу стал обычным — таким, как всегда. Напряжение резко спало, и в груди Хелены образовалась странная пустота.

— Конечно. Желаю спокойной ночи и приятного сна. Не сомневаюсь, что кто-нибудь из горничных не откажется на пару часов вас заменить.

Теперь уже в наступление пошла Хелена. Ткнула пальцем в каменную грудь и возмущенно воскликнула:

— Я не в силах запретить вам романы на стороне, но шашней со служанками не потерплю!

— Какой ужас! Посягаете на самый удобный источник удовольствия. Даже не надо выходить из дома.

— Никаких горничных — раз и навсегда!

— Отлично. А как насчет экономки?

Миссис Маккормик была особой вовсе не старой — всего лишь около сорока — и при этом весьма привлекательной. Хелена поморщилась.

— Ни в коем случае.

Гастингс вздохнул, словно имел дело с неразумным ребенком.

— Может быть, заключим сделку? Вы развлекаетесь с моими лакеями, в то время как я флиртую с горничными. Разумеется, при этом я получаю право наблюдать за происходящим.

Хелена надеялась, что он шутит. Но Гастингс был таким законченным негодяем, что вполне мог придумать даже такое извращение.

— Нет. Ни с лакеями, ни с конюхами, ни с садовниками. Ни с кем, будь то в доме или за его пределами.

— Боже праведный, да так вы скоро превратитесь в миссис Монтит!

— Не сравнивайте меня с этой гарпией. Вовсе не собираюсь вас разоблачать. Но твердо намерена защищать служанок от грязных посягательств.

Сама того не замечая, Хелена упрямо наступала, а Дэвид пятился, и вскоре оба оказались там, где начали разговор: возле туалетного столика. С фотографии на рассерженную мисс Фицхью снова взглянула маленькая робкая девочка.

Бедняжка росла в окружении похоти и распутства.

— Когда я смогу познакомиться с мисс Хиллсборо?

Неожиданная смена темы Гастингса, казалось, озадачила. И определенно вызвала немалое удивление.

— Вы говорите о моей дочери? Хотите с ней встретиться?

— Конечно, хочу. Отныне я в ответе за воспитание девочки.

— Но прежде вы никогда о ней не спрашивали.

— Незаконнорожденный ребенок считается запретной темой для незамужней леди. Но малышка не виновата в обстоятельствах своего появления на свет. Она растет и нуждается в надежном присмотре и уж наверняка имеет право не видеть, как вы совокупляетесь с ее нянькой.

— Я не совокупляюсь с няней Беатрис — по крайней мере в ее присутствии, — потому что дочка при этом страшно скучает и отвлекает постоянными вопросами, когда же мы закончим.

Непристойный ответ прозвучал абсолютно в духе Дэвида, и Хелена не знала, радоваться или возмущаться.

— Когда же я смогу ее увидеть?

— Отправимся в поместье сразу после званого обеда, который планирует устроить ваш брат. Любое промедление будет выглядеть странным.

— Меня это вполне устраивает. Спокойной ночи, лорд Гастингс.

Виконт церемонно поклонился.

— Леди Гастингс.

Он направился в свою спальню, однако возле двери обернулся.

— Опытная девственница — это мечта, ставшая явью. Буду думать о вас до утра.

— Ты совсем не спишь в своей постели, — поддразнила мужа Милли.

Прелестное личико, чудесные ласковые глаза. Фиц восторженно прикоснулся губами к нежным локонам.

— Какой позор! Признаюсь, собственная постель мне тоже очень нравится.

Милли лукаво улыбнулась.

— Есть отличная идея. Время от времени мы можем спать в ней вместе.

Фиц прикоснулся пальцем к кончику изящного носика и удивленно вскинул брови.

— Означает ли это, что ты придешь в мою комнату, разденешь меня и потребуешь удовлетворения?

Она положила руку мужу на грудь.

— Кажется, во время путешествия по Озерному краю я уже делала что-то подобное. Дважды.

— И все же возможность третьей попытки удивляет. Почти восемь лет ты не выказывала ни малейшего желания меня соблазнить.

— Поэтому сейчас должна наверстывать упущенное и проявлять инициативу как можно чаще и смелее.

Фиц тихо рассмеялся.

— Хочешь, снова скажу, что абсолютно счастлив?

Милли провела рукой по едва заметной щетине на щеке.

— Даже несмотря на то, что Хелена себя едва не погубила?

— Надеюсь, ты-то ни в чем себя не винишь?

— Нет, конечно. Чего стоит героическая поездка в Америку в качестве дуэньи и постоянная опека во время светского сезона! Ни на минуту не оставляла девочку без присмотра. Наверное, должна бы испытывать угрызения совести, но, увы, не чувствую ни малейшего раскаяния. Как любила повторять моя матушка, того, кто замыслил неладное, ничем не остановишь.

— А твоя матушка, царство ей небесное, никогда не ошибалась.

— И все же я волнуюсь. Хелена будет упрямиться и всеми возможными способами выказывать Гастингсу презрение. Ну а Гастингс… он скорее согласится быть похороненным заживо, чем стерпит унижение.

Фиц покачал головой.

— Да, эти двое друг друга стоят. Завтра попробую с ним поговорить.

— В последней телеграмме я уже пыталась дать Дэвиду совет, но, кажется, напрасно.

— Еще несколько недель назад ты и сама не последовала бы такому совету.

— Но я изменилась. Теперь уже готова открыто заявить о собственных чувствах. А заключаются они в том, — Милли шутливо откашлялась, — что отныне и впредь я решительно намерена воплощать собой свет и смысл твоего существования.

Фиц не смог сдержать улыбку. Что за бесконечное счастье обладать таким сокровищем!

— Иди сюда, свет мой и смысл, — пробормотал он. — Хочу немедленно тебя обнять, и покрепче.

Гастингс был готов биться головой о стену. В другой ситуации он, пожалуй, так бы и сделал, но в соседней комнате лежала Хелена. Если она услышит подозрительные звуки, то непременно решит, что он нарушил запрет и бурно развлекается с горничной. А может быть, нарочно устроить шум, чтобы выяснить, какая реакция последует?

Совсем не так он представлял появление любимой в комнате госпожи и хозяйки дома. В этот час они должны в обнимку лежать в одной постели, изнуренные долгими часами любви, перешептываться и хихикать, как непослушные дети; рискованно шутить и рассказывать друг другу о невероятных эротических подвигах, которые намерены предпринять, едва отдышавшись и набравшись сил.

Но сейчас подобная картина казалась еще более нереальной и далекой от жизни, чем обычно.

Глава 6

Гастингс распорядился, чтобы слуги не беспокоили новую госпожу до восьми утра. Однако Хелена встала на заре и начала ходить по комнате — до боли близкая и все же недостижимая.

Он принял ванну, оделся и, коротко постучав, вошел. Хелена оказалась не в спальне, а в гостиной: стояла возле книжного шкафа и внимательно изучала надписи на корешках. Книги были тщательно отобраны и находились здесь отнюдь не случайно. Отбор происходил в соответствии с двумя критериями: или мисс Фицхью когда-то одобрительно отозвалась об авторе и конкретном произведении, или, основываясь на вкусах любимой, Дэвид пришел к выводу, что то или иное издание способно ее заинтересовать.

Услышав шаги, Хелена обернулась и, недоуменно нахмурившись, уточнила:

— Кто поставил сюда эти книги?

Виконт пожал плечами.

— Трудно сказать. Должно быть, стеллажи в кабинете переполнились, и слуги нашли новое место.

— Понятно. — Она вернула на полку томик Сафо, который держала в руках. — А что здесь делаете вы?

— Решил, что после первой брачной ночи нелишне обменяться сердечными приветствиями и пожертвовать несколькими каплями моей крови ради сохранения вашей репутации.

— Я уже это сделала.

— Неужели?

— Убедитесь сами.

Дэвид снова вошел в спальню, приподнял покрывало и посмотрел на простыню.

— Можно подумать, что в данном случае девственную плеву проткнули ножом.

Хелена не поняла:

— Что это значит?

— Когда процесс происходит естественным образом, на простыне остается не только кровь.

— Это уже не в моей власти.

— Придется этим заняться мне и внести свою лепту.

Уголки ее губ брезгливо опустились.

— Делайте, что считаете нужным. Я ухожу.

— И куда же, позвольте спросить, вы собрались в столь ранний час?

— Хочу навестить родных. Им будет приятно узнать, что супружеская жизнь не показалась мне отвратительной. Постараюсь лгать убедительно.

Что-то в ее поведении заставило уточнить:

— А потом?

— А потом намерена встретиться с мистером Мартином. Желательно в конторе «Фицхью и К°», но если потребуется, то у него дома.

Ответ хлестнул, словно пощечина.

— Чтобы закончить то, что не успели вчера?

— Мистер Мартин будет тревожиться обо мне и во всем станет винить себя. Хочу его успокоить: сказать, что, несмотря на грядущий брак, со мной все в порядке.

— Но он обязан винить себя. Если бы он сдержал данное слово, вы сейчас не оказались бы в затруднительном положении.

— Он действовал исключительно по моей настойчивой просьбе.

— Но почему вы так упорно берете на себя ответственность за его поступки?

— Потому что люблю Эндрю и хочу позаботиться о его счастье. Боюсь, подобная позиция вам чужда.

— Ничуть не более чужда, чем самому мистеру Мартину. Что он сделал ради вашего счастья? Прежде чем ответить, подумайте хорошенько. Уступка вашим желаниям — а он всегда, уступает любым желаниям, — судя по всему, не требует от него ни малейших усилий.

В глазах Хелены мелькнуло сомнение, однако стоило ей заговорить, голос зазвучал так же уверенно, как прежде:

— Позвольте мне самой решить, достаточно ли сделал для меня мистер Мартин.

— В таком случае я решу, — сухо парировал виконт, — достойна ли знакомства с моей дочерью та, которая ищет встречи с мужчиной, едва не погубившим ее репутацию. А о непосредственном участии в жизни девочки можете даже не мечтать.

Ссутулившись, опустив голову и прикрыв глаза рукой, Гастингс сидел в кабинете Фица.

К счастью, тот с удовольствием пил кофе и не истязал друга разговорами.

Так продолжалось минут пятнадцать.

— Все, Дэвид, достаточно лить слезы, — наконец не выдержал граф Фицхью и поставил чашку.

Гастингс неохотно убрал руку и выпрямился.

— Кажется, я до сих пор не поздравил тебя с удачным выбором жены и обретением безоблачного семейного счастья?

Фиц улыбнулся.

— Благодарю. Хотя, если рассудить, дело здесь не в одном выборе, а в сочетании нескольких выборов.

Гастингс вздохнул.

— Боюсь, то же самое следует сказать и о нас с Хеленой. Годы моего отнюдь не блестящего поведения не прошли даром.

— Милли считает, что нужно при первой же возможности признаться в любви и идти дальше. Но если тебе этого делать не хочется — а что-то подсказывает мне, что так и есть, — лучше немедленно перестать перечить Хелене на каждом шагу. Понимаю, что рядом с ней ты мгновенно теряешь голову, но в нашем возрасте это уже не самое убедительное оправдание. Если мечтаешь завоевать восхищение, бессмысленно то и дело вызывать ненависть. Дай ей время привыкнуть и немного одуматься, позволь не обращать на себя внимания. Покажи, что способен не только на колкости и оскорбления, но и на нормальный человеческий разговор.

Несмотря на безысходно мрачное настроение, Гастингс усмехнулся.

— Ты, разумеется, прав. Я заслужил строжайший выговор.

— Терпение, друг мой, терпение, — наставительно произнес Фиц. — Рим был построен… — но договорить он не успел, в дверь постучали.

— Да? — ответил хозяин.

Дворецкий вошел в комнату и слегка поклонился.

— Вас желает видеть мистер Мартин, сэр. Согласны ли вы его принять?

— Бедняжка, — вздохнула герцогиня Лексингтон, стоя возле окна и наблюдая, как отъезжает от особняка экипаж сестры.

— Выглядела она окончательно сраженной. — Герцог подошел и обнял жену. — Хотя изо всех сил старалась убедить нас в обратном.

— Надеюсь, сегодняшний обед не окажется для нее слишком тяжелым испытанием. — Венеция прижалась к мужу. — Спасибо тебе, милый, за то, что предложил Дэвиду и Хелене провести медовый месяц в своем шотландском поместье.

— Во всяком случае, там эти двое смогут скандалить сколько угодно, и никто не узнает об их истинных отношениях, — сухо заметил Лексингтон. — К тому же я искренне благодарен твоей сестре. Если бы не ее сумасбродство, ты ни за что не попала бы в Гарвардский университет и не услышала мою лекцию. Так что, mein Liebbling, только скажи, и я тут же сделаю для дорогой свояченицы все, что угодно.

— Хм. — Венеция потерлась щекой о мягкое сукно сюртука. — Вряд ли сейчас удастся что-нибудь предпринять. Остается только ждать и наблюдать. Зато ты можешь многое сделать для меня — нежной, трепетной будущей матери, безжалостно вовлеченной в пекло бурных событий.

— Ах, — отозвался герцог, и в голосе послышалась улыбка. — Знаешь ли, вчера я получил письмо из Британского музея естественной истории. Но из-за переживаний за судьбу твоей сестры совсем о нем забыл.

Сердце Венеции радостно забилось. Она очень-очень любила Британский музей естественной истории.

— Правда? И что же сообщают в этом письме сотрудники музея?

— Только то, что прибыл груз с окаменелыми останками громадных ящеров и они приглашают нас на закрытый просмотр. Думаешь, имеет смысл ответить, чтобы ждали к десяти?

— Да, — ответила Венеция и для уверенности повторила: — Да. Ничто так не успокаивает и не вдохновляет нежную и трепетную будущую мать, как ящики с останками огромных динозавров.

Герцог рассмеялся.

— Вот уж никогда не думал, что жена будет стремиться в Британский музей больше меня самого!

— Разве ты не рад, милый? — Венеция поцеловала мужа в губы и торжественно добавила: — Так идите же, ваша светлость, и немедленно сообщите о нашем приезде. А я постараюсь как можно быстрее собраться.

Мартин явился, чтобы заняться самобичеванием. Вел он себя так, как положено кающемуся грешнику: признавал вину, униженно просил прощения. Однако Гастингс оставался непреклонным. Во-первых, Мартин вообще не должен был преступать черту. Во-вторых, дав слово Фицу, опять же не должен был преступать черту.

А главное, он мрачно думал, что злится так потому, что в следующий раз Мартин преступит черту с его женой.

Мартин продолжал говорить:

— Мисс… леди Гастингс настаивала, чтобы я не принимал решений за нее. Просила заботиться не только о ее репутации, но и о счастье. Я окончательно запутался. С одной стороны, дал слово вам, граф. С другой стороны, еще раньше обещал ей, что ради ее счастья сделаю все, что в моих силах. И она потребовала исполнения обещания. Боюсь, что, получив телеграмму, в первую очередь я вспомнил именно о ее настоятельном требовании.

Он замолчал и, прикусив губу, попытался оценить реакцию слушателей. Гастингс не проронил ни слова: Мартин явился не к нему, а к графу Фицхью.

— Не могу одобрить ваши действия, точно так же, как не могу одобрить поведение сестры, — заговорил Фиц. — Надеюсь, однако, что серьезные последствия предосудительных вольностей послужат лично вам, мистер Мартин, достойным наказанием.

Слова Фица прозвучали хотя и сурово, но справедливо. Мартин густо покраснел. Гастингс отвел взгляд. Унижение соперника не принесло радости. Больше того, он чувствовал себя так же неловко, как и Мартин, поскольку выступал в качестве тех самых «серьезных последствий», которые постигли Хелену.

— Однако что сделано, то сделано, — продолжил Фиц. — Моя сестра станет леди Гастингс — в данной ситуации это единственное спасение. Надеюсь на вашу абсолютную осмотрительность.

— Конечно-конечно. — С низким поклоном Мартин расшаркался. — Поздравляю вас, граф. И вас тоже, лорд Гастингс.

Виконт не пожелал ответить. Мартин еще больше покраснел, промямлил что-то невнятное и ретировался.

Гастингс разжал кулаки.

— Негодяй.

Фиц вздохнул.

— Да, негодяй. Но не забывай, Дэвид, что не он стоит на твоем пути, а ты сам.

Хелена вышла из экипажа возле подъезда особняка брата и увидела свернувшего за угол Эндрю. Сердце пронзила острая боль. Она подобрала юбку и хотела броситься вдогонку, но в этот миг локоть сжала сильная рука.

— Пусть уходит, — произнес Гастингс. — Моей жене не пристало бегать по улицам за посторонними мужчинами.

— Вы сами в этом виноваты. Мы с мистером Мартином могли бы встретиться в приличной обстановке, однако вы шантажировали меня своей дочерью. А потому, если надеетесь, что я не воспользуюсь возможностью случайной встречи, то расплатитесь за глупое высокомерие, попав под колеса омнибуса.

Она выдернула руку и побежала, подчиняясь магии воспоминаний: вот Эндрю смущенно признается, что когда-нибудь напишет книгу, достойную ее издательского внимания; вот из конверта к ее ногам падают засушенные между страниц цветы — по одному на каждый день разлуки; вот они гуляют по берегу моря в Норфолке, и Эндрю говорит, что мечтает и в старости бродить рядом с ней по этим древним утесам, а когда ходить уже не будет сил, просто сидеть рядом, держаться за руки и смотреть на волны Северного моря.

Хелена завернула за угол, но не увидела того, кого искала. И тут же, словно по мановению волшебной палочки, Эндрю материализовался на противоположной стороне улицы.

Она бросилась через дорогу, с трудом сдерживаясь, чтобы во весь голос не позвать его по имени. Он медленно шел по тротуару, а она бежала наперерез. Но он ее еще не видел.

И вот обернулся. И закричал. И все вокруг тоже закричали. А потом его лицо исказил ужас.

Слишком поздно Хелена заметила, что прямо на нее несется запряженный четверкой экипаж. Возница отчаянно пытался остановить лошадей, но, испуганная резко натянутыми поводьями, передняя пара встала на дыбы.

Последнее, что успела увидеть Хелена, — это огромное копыто возле лица.

Глава 7

Тишина давила и оглушала.

По сравнению с хаосом и черным страхом утра — когда он опустился на колени возле неподвижного тела Хелены, ощутил запах ее крови, утонул в криках испуганной толпы, хрипе и ржании все еще вздыбленных лошадей — эта тишина должна была бы показаться райской.

Поначалу так оно и было. Пострадавшую принесли в дом Фица и тут же превратили столовую в операционную. Мисс Редмейн зашила рану на голове, после чего заверила, что угрозы жизни нет: молодой организм справится с бедой. И вот наконец все еще дрожащий Гастингс с облегчением сел рядом и приготовился ждать, когда же Хелена проснется.

И ждал. И ждал. И ждал.

Отказался от завтрака, от ленча и от чая — дважды. В третий раз Милли поставила поднос ему на колени и приказала все съесть, пригрозив в случае непослушания выгнать из дома.

Хелена тихо лежала с перевязанной головой и распухшим, посиневшим лицом. Слишком тихо. Время от времени подходила Венеция и, закусив губу, осторожно сжимала запястье, чтобы проверить пульс. Все тут же замирали и начинали вновь дышать только после того, как Венеция кивала, показывая, что все в порядке — если и не лучше, то, во всяком случае, не хуже.

Кто-то убрал с его колен чайный поднос. Гастингс понятия не имел, съел он что-нибудь или просто некоторое время просидел над едой. Фиц стоял, держа жену за руку. Венеция, все еще в тех самых туфлях из разных пар, в которых приехала утром, одной рукой вцепилась в рукав мужа, а в другой комкала платок.

Кто-то осторожно спросил:

— А не пора ли ей уже проснуться?

Все сразу заговорили, но ответа никто не знал. Обратились к сиделке, и та пояснила, что мисс Редмейн не использовала никаких наркотических средств, ограничившись лишь местным обезболиванием. Ни опиум, ни морфий не угнетали сознания леди Гастингс. Но больная, несомненно, перенесла сотрясение мозга, и поэтому ожидание может немного затянуться.

В течение следующего часа ни один из присутствующих не произнес ни слова.

— Не возражаете, если я ей немного почитаю? — нарушил молчание Гастингс.

Некоторое время никто не отвечал, а потом Венеция приложила платок к глазам и произнесла:

— Попробуйте.

Дэвид сидел неподалеку от небольшого книжного шкафа. Одежду Хелены перевезли к нему, но книги — самое ценное ее достояние — остались в доме брата. Не глядя, он снял с полки первую попавшуюся, придвинул стул к кровати и начал читать.

«Авторы часто спрашивают, имеет ли смысл тратиться на печать текста. Отвечу: обязательно. Машинопись имеет множество преимуществ над старым, привычным способом перенесения слов на бумагу. Во-первых, значительно увеличивается объем работы. Когда человек пишет со скоростью двадцать — тридцать слов в минуту, почерк становится неразборчивым. Когда же мы печатаем на машинке, то без труда выдаем по пятьдесят — шестьдесят слов в минуту, причем скорость сохраняется в течение пяти-шести часов без болезненных „писчих судорог“. Как видим, на каждый час труда экономится по сорок минут, что влечет возможность большего заработка».

— Кажется, эту книгу написала Хелена? — уточнил герцог.

Гастингс кивнул.

— И выпустила в конце года, чтобы посвятить авторов в тонкости издательского бизнеса.

Он, разумеется, не упустил удобного случая и принялся дразнить. Заявил, что если ей вдруг захотелось представить публике свою книгу, то можно было найти издателя на стороне, а не открывать собственную фирму.

Почему-то вдруг подумалось, что, несмотря на внешнее высокомерие и самодовольство, в глубине души он все-таки надеялся и верил, что Хелена сможет его полюбить.

Дэвид оторвался от книги и посмотрел на возлюбленную в надежде заметить хотя бы крошечный проблеск жизни. Вот уже почти десять часов бедняжка лежала без движения и не издала ни единого звука. Думает ли о чем-то, видит сны или просто отсутствует?

«Помимо значительного увеличения эффективности работы, печатный текст оказывается намного ярче и понятнее любого, даже самого каллиграфического почерка. Кроме того, с помощью копировальной бумаги в машинке можно одновременно получить от двух до семи копий. При использовании тонкой копирки доступны двадцать копий, а шаблонное печатание позволяет выпустить от двух до трех тысяч экземпляров».

— Ничего этого я не знала, — призналась Милли. — А о чем еще Хелена пишет в своей книге?

— О рекламе, о целостности производственного процесса и о различных способах распределения затрат и прибыли.

Венеция снова промокнула глаза.

— Она прекрасно разбирается в своей профессии, правда?

— Сестра отлично делает все, за что берется, — ответил Фиц, даже не пытаясь спрятать слезы.

Все говорили о Хелене в настоящем времени. Как же иначе? Но, несмотря на это, слова казались Гастингсу прощальным панегириком. Сам он ощущал внутри себя пустоту: в душе не было ничего, кроме черного страха.

— Простите, — вздохнула Милли. — Вовсе не хотела прерывать чтение. Продолжайте, пожалуйста.

Гастингс потер ладонью лоб.

— Она должна проснуться.

— Не только мисс Редмейн сказала, что опасности для жизни нет, — напомнила Венеция. — То же самое подтвердили и другие уважаемые доктора. Кристиан вызвал лучших лондонских врачей.

Дэвид и сам слышал заключение консилиума, но страх все равно не проходил.

— В Париже есть один признанный специалист по травмам черепа. Может быть, вызвать его телеграммой? — предложил герцог.

Гастингс тут же повернулся и посмотрел с горячей благодарностью.

— Был бы чрезвычайно признателен, сэр. Хочется сделать все, что возможно.

Не исключено, что парижское светило принесет ничуть не больше пользы, чем свои, знакомые доктора. И все же иллюзия действия облегчила бы ожидание.

— Немедленно составлю текст телеграммы, — решительно заявил Лексингтон. — Позволите воспользоваться пером и бумагой, лорд Фицхью?

— Зовите меня по имени. Фиц. Пойдемте, провожу в кабинет. Венеция, почему бы тебе не спуститься вместе с нами? У тебя с утра крошки во рту не было: ребенку это вредно. И тебе, Милли, давно пора перекусить.

— А я останусь здесь, — упрямо пробормотал Гастингс. — Не хочу есть — недавно пил чай.

Фиц положил руку ему на плечо.

— Мы скоро вернемся.

В комнате осталась только сиделка.

— Может быть, хотите поужинать, сестра Дженнингс? — вежливо осведомился Гастингс.

— Нет, ваша светлость. Спасибо. Я тоже недавно пила чай, — ответила та. — Но… если ваша светлость не возражает, с удовольствием подышала бы свежим воздухом.

— Не возражаю.

— Не дольше пяти минут.

Как только сиделка вышла, Дэвид снова посмотрел на Хелену.

— Почему-то мне кажется, что она мечтает не о свежем воздухе, а о сигарете.

Хелена лежала неподвижно, словно Спящая красавица в заколдованном сне.

— Проснись, милая. Проснись!

На бледном лице не дрогнул ни единый мускул.

Он удержал подступившие к глазам слезы и взглянул на книгу, которую держал в руках.

— Не помню, где именно остановился. О чем читать дальше? О размещении рекламных объявлений? О правильном и неправильном использовании обзоров? Об оптовых и розничных ценах?

Впрочем, какая разница? Она и так все это знала, ведь и мысли, и слова принадлежали ей. Просто ему казалось, что удушающая тишина тяготит ее так же, как его самого.

Дэвид сжал неподвижную, безвольную руку.

— Проснись, проснись скорее. Скажи, чтобы убрал руку. Чтобы выметался вон из комнаты. Чтобы…

Слезы уже текли по щекам, а вместе с ними пришли слова, которые он за всю жизнь так ни разу и не смог произнести:

— Люблю тебя, Хелена. Всегда любил. Проснись и позволь мне доказать свою любовь.

Прошли сутки, но больная так и не пришла в себя. Синяки на лице приобрели багровые и зеленые тона. Отек спал, а щеки и глаза ввалились: ее не удавалось не только накормить, но даже напоить.

Хелена всегда была тонкой и изящной, однако душевная сила и энергия создавали впечатление присутствия, намного превосходящего физическое. А сейчас, впервые за все время знакомства, она выглядела хрупкой и невесомой, настолько, что казалось, стоит приподнять одеяло, и улетит.

Гастингс стоял в углу, прислонившись плечом к стене и сложив руки на груди. Книгу об издательском деле он дочитал до конца. Успел от корки до корки прочесть свежую газету и устать от собственного голоса.

В коридоре Венеция рыдала в объятиях супруга. Глаза Фица и Милли покраснели и распухли. Гастингс больше не плакал, зато без конца прикладывался к бутылке виски — тайком от Фица. Тот предупредил, чтобы ему спиртное ни в коем случае не показывали: уже много лет искушение не было столь острым и непреодолимым.

Лучшие лондонские врачи сменяли друг друга. Приезжал и француз. Все твердили одно и то же: необходимо терпеть, ждать и наблюдать. Лексингтон выписал специалиста из Берлина, однако Гастингс сомневался, что тот скажет что-нибудь новое.

Время от времени Хелена вздрагивала и издавала слабые звуки. Все тут же бросались к кровати, начинали звать по имени, требовали проснуться. Все напрасно: больная никак не могла выбраться из поглотившей ее черной пропасти. Пробовали прикладывать к ногам лед. Венеция и Милли растирали руки. Однажды сестра в отчаянии даже шлепнула ее по щеке, но лишь сама расплакалась.

Мисс Редмейн отвела родственников в сторонку и объяснила, что если кома затянется, придется вводить пищу через трубку. Гастингс полагал, что слушает со стоическим спокойствием. И только потом понял, что дрожит с головы до пят.

В Оксфорде он дружил с несколькими студентами-медиками. Во время ночных попоек те порою делились тайнами своей профессии. Во время этих разговоров он узнал, что искусственное кормление подразумевает введение в ноздрю пациента смазанной глицерином тонкой резиновой трубки. Тогда процедура показалась смешной. Теперь же вызывала ужас.

Потому что сама Хелена пришла бы в ужас. И она имела право знать, что ее ждет. Наверное, сейчас отчаянно билась, заключенная в своем узилище, пытаясь вырваться на свободу и снова стать хозяйкой своей судьбы.

Доктора будут поддерживать физическое существование, но мышцы все равно утратят активность. Постепенно она превратится в живой труп: дух улетит, а биологические функции сохранятся.

Лексингтон нежно уговаривал Венецию отдохнуть, поспать хотя бы несколько часов, ради ребенка. Наконец она неохотно уступила. Фиц и Милли сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу и взявшись за руки.

В душе Гастингса страх сменился горьким сожалением. Достаточно. Достаточно лжи и трусости. Хватит прятать истинные чувства под насмешками и напускным презрением. Если она все-таки проснется, он будет вести себя достойно.

Если проснется.

Он читал «Приключения Алисы в Стране чудес» и за каждого из героев говорил особым голосом.

Белый Кролик тараторил визгливо и суматошно. Чеширский кот томно, лениво мурлыкал. Королева кричала со всей пылкостью и страстью неуемной, требовательной властительницы. Сама же Аписа разговаривала шаловливо, чуть капризно и наивно.

Он понятия не имел, зачем старается. Хелена ни единым звуком, ни единым движением не показала, что слышит. И все же он упорно разыгрывал спектакль.

В конце главы Фиц не выдержал:

— Ты не устал, Дэвид? Горло, наверное, уже болит.

Горло действительно болело, но Гастингс лишь покачал головой.

— Все в порядке. Не хочу, чтобы она думала, будто мы сидим тут в молчаливом ожидании.

— Что и говорить, компания не самая веселая. — Фиц вздохнул. — Никто из нас не смог бы прочитать так же хорошо, как это удается тебе.

— Никто из нас не смог бы прочитать даже плохо, — поправила Венеция.

Гастингс захлопнул книгу. Хелене, должно быть, страшно надоел его голос. Если бы не ее состояние, она ни за что не согласилась бы слушать чтение несколько часов подряд. Единственное, чего он добивался — чтобы она сама приказала ему заткнуться.

— Отправляйтесь ужинать, — посоветовал он собравшимся. — Особенно вы, герцогиня. Вам положено питаться за двоих.

Все грустно согласились.

— А ты? — спросил Фиц.

— Я поел два часа назад. Останусь здесь.

Как только родственники спустились в столовую, Дэвид снова заботливо поинтересовался, не желает ли сиделка подышать свежим воздухом. Сестра Дженнингс с радостью согласилась и поспешила на свидание с сигаретой.

Гастингс взял Хелену за руку и бережно сжал вялые, безжизненные пальцы.

— Ужин будет мрачным, — тихо произнес он. — Не знаю, слышала ли ты разговор. Мы даем тебе воду и немножко каши, но этого недостаточно. Завтра придется вставить трубку.

Он глубоко вздохнул и продолжил:

— Я сказал им, что это невозможно. Ты не позволишь себе остаться в этом растительном состоянии. Обязательно очнешься. Снова начнешь говорить, ходить, танцевать. Издашь тысячу прекрасных книг. Будешь жить, как жила всегда: на своих ногах и со своим умом. Проснись скорее, милая. Я так давно тебя люблю, а ты всегда была такой упрямой. Сейчас надо проявить еще больше упрямства, чем обычно. Проснись же! От этого зависит все, в том числе и моя жизнь.

Глава 8

Кто-то бил по голове молотком. Хелена поморщилась, медленно открыла глаза и увидела лепной медальон диаметром в три фута. На незнакомом потолке.

Где она? У кого-то из родственников? Разве в доме кузенов Норрис такие красивые потолки? А у кузенов Карстерс? Она попыталась сесть, но тело совсем не слушалось. С огромным трудом удалось немного приподняться на локтях. Плечи от напряжения заболели, а молоток в голове застучал еще громче.

Комнату освещал газовый рожок на стене, прикрытый темным бумажным абажуром. Она внимательно посмотрела на свет. Странно, он не мерцал, а горел ровно. Что это? Электричество?

Нет, не может быть. Изобретатели демонстрировали электричество любопытной толпе, а в обычных домах его пока не было.

Но тут она заметила, что в комнате не одна, и сразу забыла о подозрительном освещении. Положив на край кровати руки и опустив на них голову, спала женщина в зеленом халате. Венеция. Вот только она почему-то стала старше. Намного старше.

Рядом с сестрой, на стуле, прислонившись плечом к шкафу, спал незнакомец. Хелена встревожилась и хотела разбудить Венецию, однако в этот момент заметила еще одного мужчину: откинув голову, он дремал в небольшом шезлонге.

Она с удивлением узнала Фица. Брат так изменился! Лицо, покрытое темной щетиной — щетиной! — стало худым, почти острым. Он уже выглядел не мальчишкой, каким она его помнила, а совсем взрослым мужчиной. Но это еще не все. Возле него, положив голову на колени, спала чужая женщина.

Странно. Уж не сон ли это?

Наверное, она издала какой-то звук. Может быть, всхлипнула, потрясенная странной картиной? Родственники не проснулись, но в углу шевельнулась темная фигура, которую она прежде не заметила. Человек поднялся и подошел к кровати. Еще один мужчина. Что же, в конце концов, произошло?

Костюм его выглядел помятым, неопрятным, галстук сбился набок. На щеках тоже выросла, щетина, длинные светлые волосы спутались, а под глазами залегли глубокие тени, как будто незнакомец не спал уже много дней подряд.

— Хелена, — негромко произнес он. — Вы проснулись.

Голос показался странно знакомым. Но поскольку она понятия не имела, с кем разговаривает, то не могла позволить называть себя по имени. Собралась было потребовать официального представления и даже хотела отчитать за бесцеремонность, но в эту минуту услышала слегка охрипший со сна голос Фица:

— Ты уже не спишь, Дэвид? Который час?

Хелена повернулась к брату.

— Что происходит, Фиц? Почему ты такой…

— Бог мой, Хелена! — Он вскочил и только после этого вспомнил о лежащей на его коленях женщине.

— Милли, Милли! Проснись скорее! Хелена пришла в себя!

Женщина подняла голову, едва не стукнувшись о его подбородок.

— Что? Что ты сказал?

Фиц подтащил ее к кровати и нетерпеливо схватил Хелену за руку, а миниатюрная незнакомка, которую он назвал Милли, положила ладонь сверху на их переплетенные пальцы.

Красивые глаза наполнились слезами.

— Мы так волновались. Не могу высказать, как я рада твоему возвращению.

Глаза брата — единственное, что не изменилось — тоже увлажнились. Он тщетно пытался что-то сказать. Хелена встревожилась.

— Объясните, что случи…

Договорить она не успела, потому что Венеция громко закричала:

— Хелена! О Господи! Хелена! Кристиан, она очнулась!

Человек, которого сестра назвала по имени, поднялся и подошел ближе.

— С возвращением. Добро пожаловать.

— Добро пожаловать, — повторила чужая женщина по имени Милли.

Все они хорошо ее знали. Но почему же в таком случае сама она никого не узнавала?

— Я бы крепко тебя обняла, дорогая, если бы не боялась сделать больно, — сказала Венеция и взяла за вторую руку. — Может быть, подложить под спину подушку, чтобы было удобнее?

— Не стоит. — Страшно было подумать даже о малейшем движении. — Может быть, объясните, что происходит?

Венеция испуганно схватилась за горло.

— О Господи! Ты не помнишь?

— О чем?

— О несчастном случае, конечно.

Несчастный случай? Хелена посмотрела по сторонам и только сейчас заметила в углу еще одну женщину. Одета она была так, как обычно одевались сиделки. Может быть, посторонние мужчины — доктора? Тот, которого называли Кристианом, выглядел особенно уверенным и важным. Она взглянула на второго, Дэвида. Этот человек рассматривал ее так, словно она была драгоценным бриллиантом вроде «Кохинора».

Она отвела глаза, смущенная и в то же время польщенная откровенным поклонением, — несмотря на изможденный и растрепанный вид, джентльмена нельзя было назвать непривлекательным.

— Когда же произошел несчастный случай? И что стряслось?

— Три дня назад тебя сбил экипаж, — ответил Фиц, — и с тех пор ты не приходила в сознание. Мы уже начали опасаться… — голос его сорвался, — что никогда больше к нам не вернешься.

Теперь стало понятно, откуда взялись боль и слабость. Слезы и радость родных тоже нетрудно объяснить: трехдневная кома способна напугать кого угодно. Но что делают здесь все эти чужие люди? Почему обращаются к ней, как к доброй знакомой? И каким образом Фиц и Венеция умудрились за три дня повзрослеть на десять лет?

— Может быть, даже хорошо, что ты ничего не помнишь, — задумчиво произнесла Милли. — Это было ужасно. Когда я увидела, как ты лежишь посреди улицы и истекаешь кровью, подумала…

Губы задрожали, и Фиц тут же протянул платок.

— Не расстраивайся. Все плохое уже позади.

— Да-да, конечно. — Милли вытерла глаза. — Простите, пожалуйста.

Венеция тоже смахнула слезы. Тот, кого называли Кристианом, обнял ее за плечи.

Хелена больше не могла скрывать недоумение, которое с каждой минутой все больше напоминало холодный, безысходный страх. Она не знала, удобно ли при посторонних спросить, по какой причине брат и сестра так разительно изменились, а потому решила действовать осторожно и дипломатично.

— Венеция, Фиц, не познакомите ли меня с гостями?

Просьба вызвала долгое напряженное молчание. Все пятеро обменялись горестными и в то же время многозначительными взглядами, и от этого страх лишь усилился.

— Мы не гости, — наконец отозвалась Милли. — Мы все — твоя семья.

Хелена не надеялась получить успокоительный ответ, однако никак не ожидала, что страх внезапно перерастет в приступ острого ужаса. Не обращая внимания на боль и головокружение, она стремительно села в постели и попыталась найти логическое объяснение загадочной ситуации. Может быть, это дальние родственники? Или, например…

— А незадолго до болезни я вас встречала? Почему-то этот период совсем выпал из памяти.

— Нет-нет. — Милли энергично покачала головой, как будто сила отрицания имела какое-то значение. — Мы с тобой виделись восемь лет назад на стадионе «Лордз», во время крикетного матча между Итоном и Харроу.

Отец страстно увлекался крикетом и несколько раз брал детей на поединки двух старейших школ, однако вот эту Милли Хелена совсем не помнила.

— О, простите. Должно быть, была невнимательна. А потом мы встречались?

Милли побледнела, и Хелена испугалась еще больше. Не хотелось получить ответ, равный приговору. Да и Милли, кажется, чувствовала то же самое. Она беспомощно посмотрела на Фица, как будто искала помощи и поддержки.

— Мы с тобой виделись очень часто, дорогая. Я — твоя невестка.

Хелена судорожно вцепилась в одеяло.

— Ты женат, Фиц? И когда же это произошло?

— Восемь лет назад, — едва слышно пробормотал брат.

— Восемь лет назад? А какой сейчас год?

— Тысяча восемьсот девяносто шестой, — ответила Милли.

Девяносто шестой? Стоит ли удивляться, что Фиц выглядит таким взрослым? Он и есть взрослый. Значит, и самой ей уже далеко за двадцать.

Хелена покачала головой, пытаясь навести в мыслях хотя бы минимальный порядок, однако движение вызвало резкий приступ тошноты. Она сжала зубы и повернулась к сестре.

— Джентльмен рядом тобой — твой муж?

— Да, — спокойно ответила Венеция.

— И вы тоже давно женаты?

— Нет, поженились только в этом сезоне.

Наступило неловкое, тягостное молчание. Все взгляды обратились к человеку по имени Дэвид: он выглядел еще более ошеломленным, чем остальные, — если подобное вообще было возможно.

— А что скажешь о Дэвиде? — Голос Фица прозвучал умоляюще. — Ты наверняка его помнишь, вы же знакомы с детства.

Хелена посмотрела на высокого, прекрасно сложенного джентльмена. Резко очерченный абрис лица, высокий лоб, твердые губы, нос, который можно было бы назвать безупречно прямым, если бы не легкая горбинка. В другом месте встреча наверняка оказалась бы приятной. Но что он делает здесь — этот посторонний человек, явно претендующий на знакомство?

— А какая связь между вами и мной, сэр?

В ожидании ответа желудок снова опасно напомнил о себе.

Незнакомец посмотрел на Фица и, видимо, получив необходимую поддержку, повернулся к Хелене. Глубоко вздохнул и заговорил тем осторожным, опасливым тоном, каким взрослые сообщают ребенку о том, что любимого щенка больше нет на свете.

— В обществе меня знают как вашего мужа.

Ответ оказался именно таким, которого Хелена боялась больше всего. Желудок окончательно взбунтовался. Пытаясь сладить с непослушным организмом, она прикрыла рот рукой, однако тошнота усиливалась с каждым мгновением.

Она откинула одеяло.

— Джентльмены, не могли бы вы выйти? Боюсь, сейчас мне станет плохо.

С помощью сестры, невестки и сиделки Хелена успела добраться до унитаза как раз вовремя.

— Простите, — смущенно пробормотала она, когда наконец снова обрела способность говорить. Так плохо она не чувствовала себя со времени скарлатины, которой переболела в девять лет. А такой несчастной не была…

Она не знала, с чем сравнить нынешнее состояние. Смерть родителей стала тяжким испытанием, но тогда можно было разделить горе с сестрой и братом. А сейчас… она проснулась и поняла, что половина жизни стерлась из памяти. Перед ней стоял муж, которого она совсем не знала и не выбирала. Ощущение катастрофическое.

— Бедняжка. — Милли опустила голубую крышку и дернула шнур слива, в то время как Венеция уже вела сестру к умывальнику.

— Мисс Редмейн предупредила, что возможны тошнота и рвота. В случае сотрясения мозга это обычные явления.

— Мисс Редмейн — наш доктор, — участливо подсказала Милли. — Она уже едет сюда.

Женшина-врач? Хелена, разумеется, это одобряла, хотя и не знала, что такое возможно.

Над умывальником висело большое зеркало. Собственное отражение вызвало отвращение: лицо распухло, посинело и позеленело. И все же Хелена продолжала смотреть: она ни в малейшей степени не ощущала себя ребенком, но до чего же странно — и интересно — увидеть вместо привычного детского облика взрослую женщину.

И вдруг в просвете между бинтами мелькнула лысина. Хелена в ужасе прикрыла рот рукой.

— Что случилось с моими волосами?

— Мисс Редмейн пришлось их сбрить, чтобы зашить рану, — объяснила Милли.

— Все, целиком? — Только не это! Судьба слишком жестока!

— Не переживай, волосы скоро вырастут, — успокоила Венеция. — Как только подумаю, что ты могла погибнуть на месте…

Милли похлопала золовку по руке:

— Не мучь себя напрасными страхами. Разволнуешься снова, а ребенку это вредно.

Ребенку? Хелена резко обернулась и, чтобы не упасть, схватила Милли за плечо.

— Ты в положении?

— Да.

Она критически оглядела сестру.

— Не заметно.

— Впереди еще много месяцев, успею растолстеть. Накануне несчастья мы с Кристианом как раз сообщили радостную новость.

Несчастье.

Внезапно неизвестность обступила ее глухой стеной.

— А другие дети у тебя есть? А у тебя, Милли? Ты ведь разрешишь звать тебя по имени, правда?

Но прежде чем родственницы успели ответить, подступила паническая неуверенность.

— О Господи! А у меня самой дети есть?

— Начало не самое благоприятное, не так ли? — пробормотал Гастингс.

Казалось, память Хелены каким-то удивительным образом сохранила и его образ, и ее к нему отношение.

Они с Фицем стояли в коридоре, возле двери. Герцог Лексингтон удалился, чтобы составить еще одну телеграмму берлинскому доктору и известить, что в его услугах более не нуждается, но если тот уже выехал в Лондон, готов немедленно возместить все расходы и потраченное время.

— Мисс Редмейн предупредила о возможной тошноте, — пожал плечами Фиц. — Ты и сам слышал.

— Да, наверное, слышал. — Гастингс печально вздохнул. — Хорошо хоть, что пришла в себя. И на том спасибо.

Оставалось одно: безропотно принять новые условия и запомнить, что отныне он для нее совсем чужой.

Из комнаты вышла Милли.

— Как она? — одновременно спросили мужчины.

— Снова в постели, но уже спросила сиделку, когда отменят постоянное наблюдение.

— Хелена никогда не терпела контроля над собой, — заметил Фиц. — А что с памятью?

— Обо всем нас расспрашивала, да и сейчас продолжает пытать Венецию. Не помнит ровным счетом ничего: ни что занималась изданием книг, ни учебу в университете. Понятия не имеет о двух первых браках Венеции. Мы подробно рассказали о важнейших событиях и нашей, и ее жизни.

— А как насчет Эндрю Мартина? — уточил Фиц, избавив Дэвида от болезненного вопроса.

— О нем не прозвучало ни слова; было бы крайне странно, если бы бедняжка вспомнила эту страницу своей биографии.

Гастингс хотел выяснить, интересовалась ли Хелена его персоной, но так и не смог преодолеть страх.

На лестнице послышались шаги. Приехала мисс Редмейн.

— Лорд Фицхью, леди Фицхью, лорд Гастингс, — деловито приветствовала она.

— Спасибо за то, что не заставили себя ждать, — поклонился Дэвид.

— Не желаете ли что-нибудь сообщить о состоянии леди Гастингс?

Виконту еще предстояло привыкнуть к тому, что Хелену называют «леди Гастингс», и сейчас он не сразу собрался с мыслями.

— Через несколько минут после пробуждения ее вырвало.

Мисс Редмейн что-то быстро черкнула в блокноте.

— Это нормально и не должно вызывать беспокойства.

— А еще она потеряла память.

Мисс Редмейн вскинула брови:

— Хотите сказать, не помнит о случившемся? Это тоже в порядке вещей.

Дэвид покачал головой.

— Боюсь, потеря памяти несколько глубже и обширнее. Например, леди Гастингс не может вспомнить, что знакома с леди Фицхью или со мной — при том, что знает нас много лет.

Мисс Редмейн задумалась.

— Хм. Должна сказать, что данный случай амнезии острее тех, что встречаются обычно.

Амнезия. Диагноз прозвучал безжалостно.

— Когда можно ожидать восстановления памяти?

— Насколько мне известно, об определенных сроках говорить невозможно. Состояние может улучшиться как к концу сегодняшнего дня, так и к концу месяца. Или к концу года. — Мисс Редмейн деликатно помолчала. — Хотя не исключено, что процесс окажется необратимым.

— Что? — пораженно воскликнул Фиц. — Но это же невероятно! Речь идет о годах жизни! Разве могут они раствориться в воздухе?

Доктор заговорила мягким, почти извиняющимся тоном:

— К сожалению, подобное нередко случалось и случается, и медикам еще предстоит изучить механизм серьезного нарушения. А о лечении данного патологического состояния речь пока вообще не идет. — Она посмотрела на Милли. — Леди Фицхью, не проводите ли меня к больной?

Фиц в отчаянии запустил пальцы в волосы.

— Не могу представить, что память ее покинула навсегда. Нам с Венецией еще повезло — оба сохранились хотя бы в детском представлении, но ты и Милли…

— Милли особенно жалко. Они ведь были близкими подругами.

— Да, но ты…

Гастингс в безысходности пожал плечами. Что здесь скажешь? Особого взаимопонимания между ним и Хеленой, конечно, не существовало, но стать ей совсем чужим?

— Приляг отдохни, Дэвид, — посоветовал Фиц. — Ты спал меньше всех нас.

— Все равно не усну. — Гастингс чувствовал себя так, будто выпил несколько галлонов крепчайшего кофе. — Подожду здесь, вместе с тобой.

Что значит несколько минут ожидания после трех дней?

И долгих лет.

Мисс Редмейн оказалась хорошенькой, элегантно одетой, чрезвычайно компетентной и уверенной в собственном профессионализме особой примерно одного с Хеленой возраста.

— Леди Гастингс, ваши брат и супруг рассказали, что вы страдаете серьезным расстройством памяти.

Хелена не сразу поняла, что обращение «леди Гастингс» относится к ней. Значит, ее муж — лорд Гастингс. Муж. Одно лишь звучание этого слова сковывало дыхание. Разве можно быть женой того, о ком ровным счетом ничего не знаешь?

— Когда я очнулась, — начала она, пытаясь говорить внятно и убедительно, — то увидела в комнате несколько человек, однако узнала лишь двоих — брата и сестру.

— А из тех, кого не узнали, с кем знакомы дольше всего?

— По словам близких, с лордом Гастингсом. — Она так и не смогла назвать его своим мужем.

Мисс Редмейн повернулась к Венеции.

— Не могли бы вы, ваша светлость, напомнить, когда они познакомились?

— Летом, вскоре после того, как леди Гастингс исполнилось четырнадцать лет. Лорд Гастингс приехал в гости в Хэмптон-Хаус, наше поместье в…

— В Оксфордшире, — подсказала Хелена, радуясь, что кое-какие подробности все-таки помнит.

— А каково ваше последнее воспоминание? — продолжала расспрашивать мисс Редмейн.

— Рождество после смерти мамы.

Хелена обожала мать и тяжело переживала утрату. Венеция и Фиц изо всех сил стремились вырвать сестру из депрессии и упорно рассказывали анекдот за анекдотом, пытаясь вызвать хотя бы слабую улыбку.

— А уже через несколько месяцев ты познакомилась с лордом Гастингсом, — подсказала Венеция. — Как жаль: не дотянула совсем немного.

Хелене очень хотелось его вспомнить. Исчезнувшие тринадцать лет жизни тоже не мешало бы восстановить как можно скорее, но в первую очередь, конечно, необходимо вернуть образ мужа. Невыносимо оставаться женой незнакомого человека.

— Прошу вас, скажите, что провалы в памяти — это не навсегда.

— Не могу ничего обещать, — покачала головой мисс Редмейн. — Амнезия — состояние необычное и малоисследованное. Как правило, возникает в результате более серьезных травм, чем ваша.

Она что-то записала в блокнот.

— Если не ошибаюсь, в колледже Леди Маргарет вы изучали классическую литературу?

Хелена кивнула, все еще пораженная тем обстоятельством, что, оказывается, училась в университете. Не то чтобы экстравагантный факт биографии ей не нравился, но как же на подобную вольность согласился полковник Клементс, их опекун? Логично предположить, что для отважного шага ей потребовалось не только достичь совершеннолетия, но и получить приличное наследство со стороны.

— А до этого вы интересовались древними языками?

— Помню, Хелена любила читать учебники Фица, — ответила за сестру Венеция. — Но это было позже, лет в шестнадцать.

— Qui caput tuum valet?[1] — спросила мисс Редмейн по-латыни.

— Non praecipue iuncunde. Quasi equocalcitrata sum, ita aliquis dicat[2], — без труда ответила Хелена.

Мисс Редмейн кивнула.

— Случай вполне типичный. Амнезия стирает из памяти события и людей, но не затрагивает знание иностранных языков и другие навыки, полученные искусственным путем. В частности, если вы умели ездить на велосипеде, то учиться заново уже не придется.

— Ты ведь помнишь, как выглядит велосипед, правда? — с наигранным оптимизмом уточнила Венеция.

Хелена хотела улыбнуться, однако получилась лишь жалкая гримаса. Даже легкое напряжение лицевых мышц вызвало жгучую боль. Она с радостью променяла бы владение латынью и умение управлять велосипедом на обычную житейскую память.

Мисс Редмейн сняла повязку и внимательно осмотрела швы. Лишенная волос, голова казалась неприятно легкой и пугающе беззащитной. Даже воздух в комнате вызывал ощущение болезненного холода.

— Кровотечение остановилось, — пояснила мисс Редмейн. — Процесс заживления раны идет нормально. Но швы необходимо оставить еще на несколько дней.

Она попросила Хелену встать с постели, пройти по прямой, решить несколько элементарных арифметических примеров и простых логических задач.

— Способность к рассуждению и чувство равновесия не пострадали. Неуверенность в движениях и головокружение вызваны мышечной слабостью, а не повреждением мозга. Серьезный риск, однако, заключается в возможности внутричерепного кровотечения. Необходимо пристальное наблюдение в течение двух суток, не меньше.

Хелена тяжело вздохнула: оказывается, опасность еще не миновала.

— Но с другой стороны, — продолжала доктор, — если угрожающие симптомы не проявятся, можете считать, что выздоровление идет успешно. В этом случае советую постепенно возвращаться к обычному образу жизни. Правда, в ближайшие дни не исключены головные боли, приступы тошноты и даже кратковременная потеря сознания. Есть и еще одно неприятное обстоятельство. Возможно, сейчас вы еще не испытываете боль в полном масштабе: сказываются последствия шока. Но рана доходит почти до виска, а потому определенная мимика, в частности, улыбка, способна вызывать неприятные ощущения.

Хелена смирилась с болью, но перспектива внутреннего кровотечения пугала.

— И что же мне теперь делать?

— Постараться хотя бы немного поесть, а потом только отдыхать. Ни в коем случае не напрягаться, не пытаться что-нибудь вспомнить. Напрасные усилия не ускорят процесса восстановления.

— А читать разрешается?

— Через неделю-другую, пожалуй, можно будет попробовать, но сейчас еще рано — головная боль сразу усилится. Не забывайте, леди Гастингс: хотя вы и пришли в себя, но всего три дня назад перенесли весьма серьезную травму.

От одной лишь мысли о том, что несколько дней можно только лежать и сидеть в постели, голова разболелась еще больше. Но спокойная уверенность мисс Редмейн исключала любые возражения: не хотелось выглядеть капризным, избалованным ребенком.

Доктор позволила войти в комнату брату и супругу. Хелена посмотрела на Гастингса: резкие, заостренные черты бледного лица казались высеченными из мрамора. Он не отводил от нее глаз, однако в эту минуту во взгляде читалось не прежнее обожание, а скорее неуверенность человека, попавшего на неведомый остров и впервые встретившего туземцев.

— А где мой муж? — спросила Венеция.

— Остался за дверью, — ответил Фиц. — Теперь, когда Хелена уже пришла в себя, не хочет стеснять ее своим присутствием, поскольку не является прямым родственником.

Мисс Редмейн повторила все, что минуту назад сказала больной, и строго добавила:

— А теперь, ваша светлость, милорды, леди Фицхью, попрошу всех немедленно выйти. Наблюдение за больной доверьте сиделке. От вашего присутствия толку мало. Леди Гастингс нуждается в отдыхе, равно как и все остальные. Вам к тому же давно пора размяться и подышать свежим воздухом: несколько дней, проведенных в неподвижном ожидании, пользы не принесут.

— Хотела бы попросить лорда Гастингса остаться, — неожиданно произнесла Хелена. Она не расспрашивала о нем ни Венецию, ни Милли — то ли потому что хотела, чтобы он исчез, то ли потому, что надеялась услышать ответы от него самого.

Гастингс откровенно удивился, словно она потребовала немедленно исполнить стойку на голове, однако быстро взял себя в руки.

— Да, конечно. С огромным удовольствием.

Она и прежде слышала этот голос, но сейчас он поразил глубиной и приятным мягким тембром.

На прощание Венеция, Фиц и Милли по очереди обняли больную — осторожно, стараясь не потревожить раны и не причинить беспокойства.

— Если желаете остаться наедине, могу пораньше отпустить сестру Дженнингс, — предложила мисс Редмейн.

— Спасибо, — поблагодарила Хелена.

— В вашем распоряжении, милорд и миледи, время до прихода сестры Гарднер. А потом леди Гастингс необходимо остаться в тишине и отдохнуть.

Доктор с сиделкой ушли. Хелена и Гастингс остались вдвоем, однако он не подошел к постели, а продолжал стоять у стены, заложив руки за спину — словно ожидая, что она заговорит первой.

— Не знаю, должна ли извиниться за то, что не могу вас вспомнить, или, напротив, принять извинения от внезапно появившегося мужа. Что посоветуете?

Виконт долго смотрел в молчании, а потом медленно покачал головой, как будто не верил собственным ушам.

— Значит, вы и в самом деле меня не помните.

Фраза адресовалась не столько ей, сколько самому себе.

— Совсем не помню.

Он провел ладонью по волосам, но упругие завитки не пожелали подчиниться.

— Наверное, вы немало удивитесь, узнав, что, как правило, я вполне разговорчив и даже остроумен. Но сейчас совсем не знаю, что сказать.

Хелена слегка склонила голову.

— А вы о себе высокого мнения.

— И вы тоже. — Он слегка улыбнулся. — Считаете — во всяком случае, раньше считали, — что скромность нужна тем, у кого есть причины для скромности.

Пожалуй, с утверждением можно было согласиться.

Хелена почувствовала себя немного спокойнее. Быть замужем за незнакомцем, конечно, мучительно, но беседовать с ним очень приятно. Мягкий, глубокий голос… если бы виолончель обладала даром речи, то говорила бы именно так. И улыбка…

Лорда Гастингса трудно было назвать красивым в общепринятом понимании, однако по-своему он выглядел весьма впечатляюще: чистая гладкая кожа, густые брови, небольшая ямочка под нижней губой — следствие упрямого, заметно выдающегося вперед подбородка. Усталые, покрасневшие глаза даже сейчас сохраняли цвет теплого океана.

— Удивлены собственным замужеством? — спросил он тоном заговорщика, как будто понимал ее сомнения. — Не тем, что замужем именно за мной, а что вообще замужем?

— Шокирована. Всегда думала, что останусь старой девой.

— Но в двадцать с лишним лет начали понимать, что замужество само по себе не так уж и страшно, особенно если найти подходящую компанию.

Хелена подняла брови ровно настолько, насколько позволяли швы.

— Надо думать, вы и есть та самая подходящая компания?

— Всегда считал себя хорошей партией, — ответил Гастингс. — Вы желаете безраздельно царствовать в своих владениях, ну, а я… мне доставляет удовольствие нашептывать вам на ухо хитроумные советы.

Неожиданная и привлекательная картина брака, в котором муж не пытается стать самодержцем.

В дверь постучали. Горничные принесли подносы с завтраком: на одном стояли только овсянка и чай, на втором — кофе, тосты и оладьи. Дэвид сел в кресло недалеко от кровати.

— Вы всегда так завтракаете? — скептически уточнила Хелена. — Довольно скудно.

— Возможно. Но мы решили, что запах бекона и копченой макрели может показаться вам неприятным.

Она помешала горячую кашу, чтобы немного остудить.

— Расскажите о себе.

Можно было бы сказать: «Расскажите о нас», однако почему-то пока не хотелось слышать ни о фантастическом ухаживании, ни о сказочной свадьбе, где она выступала в качестве счастливой невесты. Сейчас, в новом жизненном воплощении, Хелена испытывала интерес к тому, кто называл себя ее мужем, однако острой влюбленности не чувствовала и вовсе не хотела обременять себя дополнительными обязательствами.

Гастингс на миг задумался. Отрезал небольшой кусочек оладьи, положил в рот, прожевал. Снова бросились в глаза правильные, выразительные черты его лица. Должно быть, не все северные фьорды могли похвастаться такими четкими, безупречными линиями. А когда он сделал глоток, Хелена невольно перевела взгляд на горло. При крепком, мускулистом сложении шея отнюдь не казалась излишне массивной. Больше того, отличалась… элегантностью.

— Мне нравится «Алиса в Стране чудес», — наконец произнес Дэвид.

С некоторым усилием Хелена оторвала взгляд от шеи и снова посмотрела ему в глаза.

— Именно об этом вам хочется рассказать?

— Почему бы и нет? Ешьте. За все время болезни нам ни разу не удалось вас накормить. Хорошо, что вовремя проснулись: доктора уже собрались вводить пищу через трубку.

После недавней тошноты сам процесс еды внушал серьезные опасения, однако из его слов явствовало, что организм нуждается в подкреплении. Хелена осторожно проглотила немного каши.

— Вы знаете, что «Алиса в Стране чудес» одна из моих любимых книг?

— Знаю.

Ответ показал несоответствие степени осведомленности: супруг знал о ней значительно больше, чем она о нем. Что и говорить, смотреть на него было и приятно, и увлекательно — глаза при малейшем движении меняли цвет с синего на зеленый и обратно, да и мелодичный звук голоса доставлял удовольствие. Но, несмотря на обаяние, этот человек наверняка имел определенную цель.

И цель эта располагалась не где-нибудь, а на ее собственном теле, ниже талии.

Хелена строго прищурилась.

— Пытаетесь завоевать расположение, лорд Гастингс?

Гастингс наслаждался новым, внезапно обретенным положением совершенно незнакомого человека. Хелена вела себя вежливо, внимательно. Исчезло обычное презрение, бесследно пропала антипатия. Да, некоторая настороженность ощущалась, но кто бы на ее месте не остерегался неизвестности?

— Вы любите книги, и я тоже не мыслю жизни без чтения, — помолчав, заметил он. — Поскольку общее прошлое не способно предоставить почву для воспоминаний и послужить темой разговоров, почему бы не начать отношения заново? В данной ситуации книга может стать надежной отправной точкой.

Хелена медлила с ответом, и Дэвид изумленно ждал: в своем новом состоянии она не отвергала предложение как заведомо недостойное, а старалась его обдумать.

— Кто из героев вам больше всего нравится? — наконец спросила она и снова осторожно поднесла ложку ко рту. Опухоль на верхней губе еще не окончательно спала.

— Чеширский кот, — без малейшего сомнения ответил Дэвид.

— А почему именно он? — На фоне белых бинтов изумрудные глаза казались еще ярче, чем обычно.

— Потому что непредсказуем и лукав. Приходит и уходит, когда захочет. В детстве я тоже мечтал появляться и исчезать по собственному желанию.

Хелена посмотрела с особым вниманием. Она изучала его с той самой минуты, как попросила остаться.

— И что бы вы делали с этой способностью? Подслушивали чужие разговоры?

Вопрос нельзя было считать особенно глубоким. И все-таки если бы Дэвид ответил искренне, то сразу выдал бы себя с головой.

— Постарался бы исчезнуть оттуда, где находился.

— А где вы находились?

— Под неумолимым контролем своего дяди. — Смущенный собственной откровенностью, виконт склонился над тарелкой.

— И он держал вас в ежовых рукавицах?

Дэвид поднял голову. Хелена продолжала пристально смотреть, однако во взгляде светился лишь спокойный интерес. Ни следа неприязни или предвзятости.

Он всегда мечтал о той минуте, когда она наконец сможет увидеть его настоящим — таким, каким он хотел предстать в ее глазах. Эту встречу трудно было назвать воплощением детской мечты. Скорее судьба милосердно предоставила ему возможность начать отношения с чистого листа.

— Да, — честно признался Дэвид, хотя и не привык делиться детскими переживаниями.

Она посмотрела на него еще немного, а потом опустила взгляд на поднос.

— Как жаль. Мой отец был военным, но в то же время на редкость добрым и веселым человеком. Обожал смеяться.

Так вспоминали о полковнике Фицхью все его дети.

— Фиц рассказывал, что отец называл вас не иначе как «моя красавица».

— Да. Это для того, чтобы я не росла в тени Венеции и не чувствовала себя обделенной. — Хелена чуть заметно улыбнулась. — И в результате у меня развилось устойчивое сознание собственного превосходства.

— А может быть, ваш отец просто чувствовал то же, что и я, — заметил Дэвид.

Хелена не поняла.

— В каком смысле?

— Перед моим первым приездом Фиц предупредил о необычайной красоте Венеции. Сказал, что при одном лишь взгляде на нее даже взрослые мужчины мгновенно тают. Когда экипаж подъехал к дому, из окна выглянула девочка. Фиц оказался прав: я был сражен наповал. — С гулко бьющимся сердцем он взял с тарелки последнюю оладью. — А потом выяснилось, что имя моей богини не Венеция, а Хелена.

Еще ни разу в жизни он не признавался ей в страстной, неудержимой любви с первого взгляда. Сделать это не позволяло безразличие мисс Фицхью, со временем переросшее в презрение.

Сейчас трудно было понять, с каким чувством Хелена приняла откровение. Она спокойно взяла с подноса чайник и сосредоточенно наполнила чашку.

— Что же еще мне предстоит о вас узнать? — Голос звучал холодно, да и держалась она весьма отстраненно.

Должно быть, рассказ незнакомца о первой встрече и юношеском восторге смутил и озадачил.

— У меня есть дочка. Ее зовут Беатрис.

Мисс Фицхью никогда не одобряла его незаконного отцовства, и все-таки держать ее в неведении он не хотел и не мог.

Хелена восприняла новость с недоумением.

— Вы уже были женаты?

— Нет.

Она недовольно нахмурилась и тут же поморщилась от боли: очевидно, дали о себе знать швы. Синяки на лице заметно потемнели и сейчас уже напоминали грозовые тучи.

— Кто ее мать?

— Лондонская куртизанка, известная под псевдонимом Жоржетта Шевалье. Настоящее имя — Флори Мимс. Некоторое время она была моей любовницей, а умерла от пневмонии, когда девочке было всего три месяца.

— А сколько ей сейчас?

— Через пару месяцев исполнится шесть лет.

Во взгляде мелькнуло подозрение.

— А сколько мы женаты?

— Совсем недолго. Поженились только в этом сезоне.

Хелена вздохнула и заметно успокоилась.

— Честно говоря, я встревожилась, что вы прижили ребенка на стороне уже во время нашего брака.

— Никогда не смог бы поступить так легкомысленно и безответственно, а уж тем более ни за что не стал бы рисковать священными узами.

И все же Дэвид понимал, что, не оставив любимой иного выбора, кроме как стать его женой, он действовал без тени почтения к вековым традициям.

Нынешняя Хелена понятия не имела о его прежней глупости и думала только о настоящем.

— Девочка сейчас в вашем… в нашем доме?

При звуке слова «наш» сердце дрогнуло.

— Да, она постоянно живет в Истон-Грейндж — нашем поместье в графстве Кент.

Некоторое время Хелена молча сверлила его взглядом, а потом наконец строго спросила:

— Вам не кажется, что недостойно воспитывать незаконнорожденного ребенка под одной крышей с будущими наследниками?

Открытое осуждение задело за живое, однако Дэвид твердо выдержал взгляд.

— Кажется. Но я — отец и считаю необходимым воспитывать дочку лично, а не сводить свою роль в ее жизни к материальному обеспечению.

— А я решительно возражаю и требую убрать ее из своего дома.

Подобного поворота Гастингс никак не ожидал: еще несколько дней назад Хелена была готова принять малышку. Неужели потеря памяти оказала роковое воздействие на характер? И что следует сказать в этот сложный момент, чтобы не разрушить едва наметившуюся хрупкую связь?

— Понимаю ваши возражения, — произнес он. — Однако не готов расстаться с собственным ребенком лишь потому, что этого требует жена.

На лице Хелены застыла холодная, непроницаемая маска. Дэвид едва не задохнулся. Если не удастся договориться… если она проявит прежнее упрямство…

Зеленые глаза внезапно потеплели.

— Хорошо. Ребенок действительно ни в чем не виноват.

Дэвид не понимал, что происходит.

— Но ведь вы только что…

— Я проверяла реакцию. — Она улыбнулась почти смущенно. — Потому что совсем вас не знаю и в то же время должна с вами жить, должна быть вашей женой. Захотелось немедленно выяснить важнейшие черты характера. Простите за нетерпение.

Гастингс вздохнул с облегчением.

— Значит, я прошел испытание?

— Вполне. Причем с блеском.

За всю жизнь Хелена впервые отозвалась о нем положительно.

Кажется, впереди открывался новый мир.

Чтобы скрыть нахлынувшие чувства, Гастингс отвернулся, и Хелена восхищенно замерла: профиль оказался безупречным. Настолько совершенным, что вдруг подумалось: камея, должно быть, была изобретена специально для того, чтобы когда-нибудь воплотить его черты.

— Хотела бы при первой же возможности встретиться с Беатрис, — произнесла она, чтобы не глазеть в безмолвном оцепенении.

Виконт одобрительно кивнул.

— Как только поправитесь настолько, что сможете выдержать путешествие, сразу поедем в Истон-Грейндж. Спасибо за интерес и благожелательность.

— Не стоит благодарить. В конце концов, я довожусь вашей дочке мачехой.

Гастингс тепло, обаятельно улыбнулся.

— В таком случае надеюсь, не будете возражать, если я сегодня уеду, чтобы ее проведать?

Известие удивило.

— Уедете в Кент? У малышки день рождения?

— Нет, но я обещал приехать в среду, а сегодня уже пятница.

— А почему бы не привезти девочку в Лондон?

— Ешьте, — напомнил Дэвид. — К сожалению, Беатрис не покидает Истон-Грейндж.

Хелена поднесла ко рту ложку.

— Почему?

— Не хочет. — Он едва слышно вздохнул. — И при этом она не из тех детей, которых ничего не стоит подкупить игрушками или сладостями.

— И даже встречей с мачехой, которая ее воспитывает?

— Вас она пока не знает. Знакомство должно было состояться в тот самый день, когда случилось несчастье.

— Понятно. — Хелена полагала, что было бы разумно уехать из Лондона только в конце светского сезона, однако надолго откладывать встречу не хотелось. Надо было увидеться с девочкой сразу после помолвки, тем более что, судя по всему, Беатрис с трудом привыкала к переменам.

— Хотите уехать прямо сейчас?

— Нет. Очень жаль с вами расставаться. Наверное, придется попросить Фица силой вытащить меня из комнаты. Думаю, с помощью Лексингтона и нескольких слуг ему удастся засунуть меня в экипаж и отправить на вокзал.

Когда этот человек признался в любви с первого взгляда, Хелена прореагировала достаточно сдержанно. Чувство противоречия не позволило поддаться чарам: это было бы слишком просто, слишком банально. Идти проторенной тропинкой не хотелось.

Но в этот раз изобразить холодность оказалось сложнее, а потому Хелена опустила глаза и молча, сосредоточенно доела кашу.

Дневная сиделка, сестра Гарднер, появилась вместе с горничной, которая пришла, чтобы забрать подносы.

— Милорд, мисс Редмейн просила напомнить, чтобы после завтрака вы не утруждали миледи разговорами. Но если желаете, можете посидеть рядом и почитать вслух. Важно, чтобы миледи закрыла глаза и отдохнула.

— Но ведь сейчас еще утро, — запротестовала Хелена. — К тому же я спала целых три дня. Разве этого не достаточно?

— Приказ доктора, — коротко напомнила сиделка.

Гастингс встал и подошел к небольшой, плотно заставленной книжной полке.

— Можете не беспокоиться. Я не очень люблю, когда мне читают. Всегда кажется, что слишком медленно.

— В таком случае представьте, что это лечебная процедура. Считается, что мой голос способен выманить из леса единорога.

Брови сами поползли вверх, однако Хелена вовремя вспомнила о боли и сдержалась.

— В излишней скромности вас, должно быть, еще никто не обвинял, не так ли?

— Когда-то вы сказали, что во мне столько горячего воздуха, что хватит на целую армаду дирижаблей. А когда я возразил, что мой голос нередко сравнивают с ангельским хором, заявили, что ангелы, должно быть, поют не ртом, а… хм… другим отверстием.

Хелена почувствовала, как натянулись швы, и только тогда поняла, что улыбается. Да, было больно, но она все равно не остановилась: радость оказалась слишком удивительной, чтобы добровольно от нее отказаться.

— Готовы выслушать несколько сонетов миссис Браунинг? — Гастингс снова опустился в кресло и раскрыл книгу.

«Как я люблю тебя? Позволь пересчитать оттенки чувства».

Глава 9

Погружаясь в дремоту, Хелена уже не сомневалась: голос Гастингса не просто хорош, а великолепен. Бархатный, обволакивающий и в то же время полный силы, словно дальний раскат грома или рокот морских волн.

Балансируя на грани сна, она приоткрыла глаза и увидела, что он стоит возле кровати.

— Если вдруг вспомните все до моего возвращения…

Возможно, она уснула и не услышала окончания фразы. А может быть, он не договорил. А потом кто-то нежно похлопал ее по руке. Хелена с трудом открыла глаза и увидела прекрасное лицо Венеции.

— Привет, сестренка, — сонно пробормотала она.

Венеция улыбнулась. Улыбка оказалась столь же восхитительной, как голос Гастингса, однако за ней таилась озабоченность.

— Очень жалко тебя будить, милая, но нам приказано время от времени проверять, в сознании ли ты.

Она помогла сесть и подала стакан воды. Хелена с жадностью выпила.

— Сколько я спала?

— Около пяти часов.

— А лорд Гастингс уже вернулся?

Как странно. Еще сегодня утром его существование казалось невероятным, а сейчас не терпелось узнать, где он.

— К сожалению, нет. Просил не ждать до ужина. Может быть, хочешь подкрепиться? Будем считать это или очень поздним ленчем, или очень ранним чаем.

— Опять каша?

— Поскольку завтрак не вызвал неприятных ощущений, сестра Гарднер разрешила дать тебе бульон и маленький кусочек легкого пудинга.

— Мм… Пудинг. До чего же заманчиво звучит!

Венеция снова улыбнулась и встала, чтобы позвонить и заказать еду.

— А ты успела отдохнуть? — участливо спросила Хелена.

— Вместе с мужем покаталась по парку в ландо, а затем немного прошлась. Я ведь не больна, а всего лишь беременна. Потом, правда, прилегла на полчасика, так как Кристиан пообещал награду, устоять против которой невозможно.

Венеция гордо продемонстрировала подарок. То, что Хелена представляла себе как милую безделушку, на деле оказалось зловещей окаменевшей костью.

— О Господи! Что это такое?

— Зуб доисторического крокодила. Эти звери вырастали до головокружительных размеров. Могли высунуться из болота и запросто съесть большинство небольших ящеров, которые приходили на водопой.

— Фантастика! И муж подкупил тебя этим?

Венеция заметно погрустнела.

— О, ты же ничего не помнишь! Тем летом, когда тебе исполнилось четырнадцать, мы нашли на берегу скелет динозавра.

— Целый скелет?

— Процентов восемьдесят пять, не меньше.

Возмутительное бессилие памяти! Разве допустимо не помнить такое выдающееся событие?

— У меня сохранились фотографии. Может быть, хочешь посмотреть? — осторожно предложила Венеция. Там и ты тоже есть.

Хелена заставила себя улыбнуться.

— Да, конечно. С удовольствием посмотрю.

Но не слишком ли мучительно будет наблюдать, как кто-то другой живет ее жизнью?

Она поспешила сменить тему.

— Кстати, где я нахожусь? Судя по воздуху и шуму за окном, это Лондон. Но чей дом — мой или…

— Дом принадлежит Фицу, он унаследовал его вместе с графским титулом.

— Всегда считала, что титул перейдет к дальнему родственнику, если, конечно, у графа не родится собственный сын.

— Мы все так думали, однако мистер Рэндольф Фицхью был очень пожилым и умер раньше графа.

— А других претендентов не нашлось?

— Был еще один кузен, но и он графа не пережил.

— А какие-нибудь родственники у нас остались? — Хелена хотела, чтобы вопрос прозвучал шутливо, однако не смогла скрыть закравшегося в сердце страха.

— Все кузены Норрис прекрасно себя чувствуют. Маргарет вышла замуж за морского офицера. Бобби сам служит в военном флоте. А Сисси уехала в Гонконг и занялась миссионерством.

— Та самая Сисси, которая никак не могла спокойно усидеть в церкви?

Еще неделю назад Хелена знала бы, что Сисси посвятила себя религии. Неделю назад она в мельчайших подробностях описала бы то самое доисторическое чудовище, о котором рассказывала Венеция. Неделю назад жизнь ее еще была в полном порядке: счастливые родственники, процветающая фирма, преданный супруг.

Пытаясь успокоиться, она принялась за пудинг.

— А как поживают кузены Карстерс?

Венеция внезапно стала серьезной.

— Кузенов Карстерс у нас больше нет.

— Что? Но их же было четверо!

— К сожалению, за полтора года умерли все до одного. Лидия в родах, Криспин от гриппа, Джонатан отравился устрицами, а Билли… — Венеция болезненно поморщилась, — Билли покончил жизнь самоубийством. Поговаривали, что он страдал сифилисом, причем в крайне запущенной форме.

Пудинг внезапно утратил вкус, и Хелена опустила ложку. Она любила Билли Карстерса — угрюмого, но доброго молодого человека. Он всегда собирал со стола объедки, чтобы накормить бродячих собак. А остальные Карстерсы были шумной, веселой компанией. Самый младший из них родился в один день с ней и Фицем.

Все умерли. Все ушли, оставив после себя лишь печальный ряд надгробий на церковном кладбище.

Она схватила сестру за руку:

— Я так рада, что ты здесь, со мной. И Фиц тоже. Представляешь, что было бы, если бы я очнулась, а вы…

Закончить она не смогла.

— Теперь понимаешь, что чувствовали все мы, сидя возле твоей кровати? — Венеция поцеловала сестру в щеку. — И наверное, можешь представить нашу радость, когда ты наконец вернулась. Не жалей о прежних воспоминаниях, обязательно появятся новые. Теперь мы все вместе, и это единственное, что имеет значение.

В душе Гастингса бушевала буря: безудержная эйфория то и дело сменялась смертельным страхом, а вслед за ним приходила смутная надежда.

Безусловно, нынешняя Хелена испытывала к нему симпатию. Да, он по-настоящему ей нравился. Случилось чудо: в своем одиноком храме среди песков пустыни он поднял глаза к небу и увидел, что пошел дождь. Мелкий, слабенький, но все же настоящий — после долгих веков песчаных бурь и безжалостно палящего солнца.

Но что же будет, когда он вернется в Лондон?

Одно дело никогда не чувствовать на лице капель живительной влаги, и совсем другое — испытать краткое блаженство, а потом вновь погрузиться в уже привычное отчаяние.

Если бы можно было оставаться рядом и бережно лелеять хрупкий росток благосклонного внимания! Если бы можно было вернуться в Лондон немедленно, сейчас же! Но в эту минуту он стоял на коленях перед сундуком, в котором пряталась Беатрис, и не надеялся на скорые перемены.

— Знаю, что не приехал в среду, и очень сожалею о том, что не сдержал данное тебе слово, — повторил он в сотый раз. — Но поверь, не смог. Мисс Фицхью — то есть леди Гастингс, моя жена и твоя новая мама — тяжело заболела. Я не знал, останется ли она в живых или умрет, и не имел права ее оставить.

Ответа не последовало. Так упорно дочка не скрывалась уже полгода. Но в последнее время виконт относился к отцовским обязанностям с крайней ответственностью, а потому продолжал терпеливо убеждать:

— Вот, например, если бы ты вдруг заболела, то наверняка захотела бы, чтобы я сидел рядом, правда? И ни за что не согласилась бы отпустить меня к кому-нибудь другому.

Молчание.

Дэвид вздохнул. Он давно потерял счет времени и не знал, сколько часов просидел перед убежищем. В кармане скопилось три телеграммы от Фица; уезжая, он попросил время от времени сообщать о состоянии Хелены. Во всяком случае, внутреннего кровотечения не случилось. Он сел на пол и прислонился спиной к стенке сундука.

— Хочешь, почитаю тебе какую-нибудь из наших любимых историй?

— Я заболела, — вдруг послышался тонкий голосок.

Это были первые слова, которые дочка произнесла с момента его приезда. Дэвид улыбнулся грустно, но с видимым облегчением.

— И что же у тебя болит, солнышко?

В нижней части сундука находилась небольшая дверца. Сейчас она открылась, и показалась маленькая худая нога. Дэвид бережно сжал крошечную ступню, осторожно повертел в руках.

— Послушай, — приказала Беатрис.

— Ах да. Конечно. Подожди минутку.

Он принес из своей комнаты стетоскоп и потер, чтобы согреть холодную мембрану. Вставил в уши трубки — Беатрис относилась к медицине чрезвычайно серьезно и наверняка наблюдала за ним сквозь просверленные в стенке отверстия для воздуха — и приложил стетоскоп к круглой пяточке.

— Кровь движется по венам вяло, а это очень вредно для конечностей. Может наступить атрофия. Считаю, дорогая мисс Хиллсборо, что вам следует немедленно прогуляться. Физическая нагрузка окажет благотворное воздействие, и нога сразу перестанет болеть.

Ни слова в ответ.

— Я, конечно, отправлюсь на прогулку вместе с вами.

— А ужин? — послышалось после долгого молчания.

— Останусь на ужин. И обязательно почитаю перед сном. Ну, может быть, выйдете? Хотя бы скажите, когда вас ждать.

Снова испытание тишиной.

— В четыре.

Часы показывали лишь пять минут четвертого, но и это можно было считать победой. Во всяком случае, появилась надежда на прощение. Дэвид молча возблагодарил судьбу.

— А сэра Хардшелла послушаешь?

— Конечно, милая.

Сэр Хардшелл был любимой черепахой Беатрис и одновременно причиной постоянной тревоги Дэвида. Никто не знал, сколько лет этому почтенному джентльмену. В Истон-Грейндж он жил с момента постройки дома — а произошло это более шестидесяти лет назад, задолго до того, как дядя Дэвида приобрел поместье. А еще раньше сэр Хардшелл не меньше тридцати лет служил во флоте в чине талисмана и бороздил моря и океаны на различных торговых судах.

Оставалось лишь молиться, чтобы достойный всяческого уважения ветеран дожил до библейского возраста. Беатрис тяжело переносила перемены, а более постоянную перемену, чем смерть, невозможно представить. Гастингс сделал вид, что внимательно слушает, как у сэра Хардшелла работает сердце, как функционируют другие жизненно важные органы.

— Знаешь, дочка, наш друг необычайно стар. Ему, наверное, лет сто двадцать, не меньше. Придется смириться с мыслью о неизбежном расставании. Боюсь, еще одна зима окажется для него слишком суровым испытанием.

Беатрис промолчала. Дэвид положил черепаху на пол — слава Богу, сегодня она еще жива.

— Может быть, распорядиться, чтобы принесли чай и печенье? А пока я тебе почитаю.

— Да, — послышался голосок. — Да, папа.

Всякий раз, когда малышка, называла его папой, на душе мгновенно теплело. Дэвид позвонил, приказал подать чай, снова сел возле сундука и на миг устало прикрыл глаза. Но тут же взял себя в руки и открыл книжку, которую сам сочинил, сам написал и сам украсил яркими картинками.

— Может быть, начнем с твоей любимой истории о дне рождения Нанет?

* * *

Часы пробили десять.

Это означало, что Фиц и Милли целуются уже пятнадцать минут.

Хелена вовсе не собиралась подглядывать и подслушивать. Примерно в половине десятого, устав от беседы с братом и невесткой, задремала, а услышав, как часы отмерили очередные пятнадцать минут, заставила себя открыть глаза. Не хотелось спать вечером: для этого существует ночь.

А еще не хотелось пропустить возвращение лорда Гастингса. Выезжая из Кента, он отправил телеграмму и сообщил, что скоро прибудет в Лондон. Новость вызвала приятное волнение и предвкушение радости.

Но стоило Хелене открыть глаза, как в поле зрения попала страстно целующаяся пара: брат с женой. Фиц запустил пальцы в волосы Милли, а она одной рукой обняла его за шею, а второй… вторая рука была слишком низко, и Хелена ее не видела.

Пришлось снова закрыть глаза, чтобы позволить парочке закончить нежности и только после этого вежливо показать, что проснулась. Но кажется, поцелуй мог продолжаться бесконечно.

Хелена чувствовала себя глубоко оскорбленной. Заткнуть уши она не могла и волей-неволей слышала все звуки. Как же после этого смотреть обоим в глаза? Но в то же время…

Она бы не отказалась принять участие в подобном объятии.

Интересно, каково это — почувствовать в своих пальцах мягкие локоны Гастингса? Ощутить на губах его губы? Услышать жадные стоны и вздохи наслаждения?

В дверь осторожно постучали, и Фиц с Милли наконец-то расстались. Послышались сдавленные смешки: кажется, оба поспешно пытались привести себя в порядок.

Стук повторился уже настойчивее.

Снова шепот и хихиканье, а потом Фиц откашлялся и произнес:

— Войдите.

Дверь открылась.

— Простите, — смущенно извинился Гастингс. — Вы, должно быть, уже спали?

Ах, его голос! Единорога из леса, конечно, вряд ли выманит, но зато сможет преобразить отчаянно слабые стихи в утерянный и вновь обретенный шедевр Байрона. К тому же вопрос прозвучал в высшей степени тактично и предложил вполне благопристойный повод как для растрепанных причесок, так и для не слишком быстрого ответа.

— Да, задремали, — подтвердила Милли.

Хелена поразилась: голос звучал так естественно, так искренне. О, эта невестка, оказывается, не так проста, как можно было бы подумать, глядя на хорошенькое личико и скромные манеры.

— Ты задержался, — заметил Фиц. — Должно быть, Беатрис встретила не очень ласково?

— Еле-еле удалось выманить из сундука. Как Хелена?

— Лучше. На завтра заказала бифштекс.

— А я думал, что она не любит бифштексы.

Разве?

— Пусть сама решает, изменились ее вкусы или нет, — заключил Фиц. — И в отношении бифштексов, и… по поводу других вещей.

Что еще за другие вещи? Хелена решила, что пришло время вступить в разговор, и тихо, сонно забормотала.

— Она еще спит? — спросил Гастингс.

— До сих пор спала. Наверное, мешаем своими разговорами.

Хелена снова что-то невнятно произнесла и медленно открыла глаза. Гастингс тут же подошел.

— Мы вас разбудили?

Голос звучал мягко, но выражение лица оставалось напряженным. Точнее говоря, весь он выглядел напряженным, как будто готовился к встрече с неизвестностью.

— Вы вернулись, — прошептала она.

Должно быть, слова подействовали успокоительно, потому что лицо просияло счастливой улыбкой.

— Да, вернулся.

— А я до сих пор так и не смогла вас вспомнить, — честно призналась Хелена.

Он прикоснулся к краю кровати, и жест показался на редкость интимным, хотя и не таил нескромных намерений.

— Радость встречи от этого нисколько не померкла, дорогая.

Фиц громко откашлялся. Если бы не швы, Хелена непременно подняла бы брови как можно выше. Непонятно, почему человек, который только что целовал жену со страстью голодающего, позволяет себе вмешиваться, когда другой вежливо и пристойно приветствует собственную супругу.

— Ты успел поужинать, Дэвид? — спросил Фиц.

— Да, благодарю. — Гастингс посмотрел на друга. — А где ночная сиделка?

— Мы отпустили ее немного походить и размяться. Бедняжка провела в этом кресле несколько часов подряд, — ответила за мужа Милли.

Гастингс кивнул:

— Понимаю.

— Фиц, Милли, а почему бы и вам тоже не отдохнуть? — предложила Хелена, а про себя добавила: «Или, если желаете, провести полночи в неприличных утехах». — Лорд Гастингс может остаться со мной до возвращения сестры Дженнингс.

Все трое странно, многозначительно переглянулись, и Хелена слегка обиделась. Почему всякий раз, когда она проявляет желание остаться наедине с мужем, окружающие удивляются?

— В таком случае, Дэвид, возлагаем всю ответственность на тебя, — согласился Фиц.

Оба нежно поцеловали Хелену и пожелали спокойной ночи. Гастингс закрыл за ними дверь.

— Как самочувствие, милая?

— Намного, намного лучше. Никаких проблем с желудком, только один небольшой приступ тошноты, и…

Дэвид подошел к кровати, и мысль мгновенно оборвалась. Длинные пальцы сжали резной столбик. Если они недавно поженились, значит, еще несколько дней назад эти пальцы смело касались ее тела.

— И что еще? — напомнил Дэвид.

— Еще?.. Еще головная боль беспокоит все реже.

— Прекрасно. — Он разжал руку и медленно провел пальцами по столбику. Хелена с трудом сглотнула. — Прошу прощения за то, что разбудил. Приехал бы раньше, но Беатрис никак не хотела вылезать из сундука.

Сундук уже упоминался в разговоре с Фицем и Милли.

— Что за сундук?

— Когда дочка обижается или расстраивается, то прячется в сундук.

Только сейчас Хелена заметила, что виконт изменился: тщательно напомаженные волосы вились только на концах, да и выглядели значительно темнее: не светлыми, как прежде, а скорее каштановыми.

— А она там не задохнется?

— Я приказал просверлить в стенках дырки. А еще в сундуке есть небольшая дверца, через которую можно передать чай и печенье.

Странный ребенок. Сама Хелена ни за что на свете не залезла бы в тесный и темный ящик.

— Она не похожа на других детей, правда?

— Все дети не похожи на других, но Беатрис разительно отличается от сверстников. — Он тихо вздохнул. — Сам не знаю, правильно ли поступаю, когда сижу рядом и уговариваю вылезти. Мой дядя в подобной ситуации просто сжег бы этот проклятый сундук, причем заставил бы упрямицу собственной рукой поднести спичку.

Неуверенность показалась на редкость симпатичной. Этот человек обладал достаточной скромностью, чтобы усомниться в правильности собственного решения, и в то же время имел мужество открыто признать сомнения.

— Беатрис прячется, когда расстраивается и всерьез переживает?

— Да.

— В таком случае вы правильно поступаете, проявляя терпение и доброту.

Виконт улыбнулся устало и в то же время благодарно. Сердце Хелены дрогнуло, а пальцы непроизвольно сжали одеяло.

— У меня никогда не было сундука, да я и не смогла бы туда залезть даже во время игры в прятки. Не выношу замкнутого пространства и духоты. Так что приходилось отстаивать собственные интересы иными способами. В Хэмптон-Хаусе росло высокое дерево. Когда меня что-то не на шутку огорчало, карабкалась на верхушку, как кошка, а потом сидела там и не знала, как спуститься. Отец даже приказал смастерить специальную лестницу. Женился он поздно. Когда родились мы с Фицем, ему уже исполнилось сорок пять. А к тому времени как я начала прятаться на дереве, было уже не меньше пятидесяти. Но он не посылал за мной слуг, а всегда лазил сам. Одно из моих любимых детских воспоминаний как раз в этом и заключается: я сижу у него на закорках и крепко держусь за шею, а он медленно-медленно спускается по этой бесконечной лестнице.

Пока она рассказывала, Гастингс смотрел на нее не отрываясь. Едва замолчав, Хелена внезапно смутилась.

— Вы, должно быть, уже слышали эту историю, — предположила она, чтобы что-нибудь сказать.

— Нет, ни разу. — Дэвид смотрел, не скрывая восхищения. — Думаете, Беатрис тоже расскажет кому-нибудь о своем сундуке и об отце, который часами сидел рядом и ждал?

— Обязательно. Во всяком случае, я на ее месте непременно рассказала бы.

Откровенное обожание смутило до такой степени, что запылали щеки. Судя по взгляду, Дэвид заметил изменение состояния, и Хелена перевела разговор в нейтральное русло.

— Что вы сделали с волосами? Такая прическа мне не очень нравится.

Гастингс слегка нахмурился.

— А какая прическа вам нравится?

— Прежняя — свободные кудри.

Он посмотрел так, словно она сказала, что предпочитает три глаза вместо двух.

— Но вы же всегда над ними насмехались. Говорили, что если бы бедняжка Мэри родила ребенка от своего барашка, то он выглядел бы в точности как я.

Хелена рассмеялась и тут же сморщилась от острой боли.

— Это правда? Вы не придумали?

— А еще иногда дразнили меня одуванчиком.

Наученная горьким опытом, Хелена удержалась от смеха.

— И после бесконечных оскорблений вы все-таки на мне женились?

— Я и сам был отчаянно вредным, так что мы друг друга стоили.

Хелена не знала, что ответить, но сейчас, когда он снова оказался рядом, почему-то почувствовала себя… счастливой.

Некоторое время оба молчали. Как только напряженная тишина стала тягостной, Дэвид посмотрел на дверь и спросил:

— На самом деле Фиц и Милли не спали, так ведь?

Эта тема показалась намного безопаснее, и Хелена с радостью за нее ухватилась.

— Целовались так, будто завтра уже никогда не наступит.

Гастингс улыбнулся.

— А вы подглядывали так, будто завтра никогда не наступит?

Ах, до чего же хотелось гордо вскинуть голову! Увы, лежа это сделать невозможно.

— Ничего подобного. Как только поняла, чем они занимаются, сразу честно зажмурилась. Но прежде чем бросаться друг на друга, влюбленным не помешало бы удостовериться, что я действительно крепко сплю.

— Хорошо хоть догадались выпроводить сиделку. — Дэвид посмотрел на столбик кровати и на собственные пальцы, которые беспокойно исследовали резную поверхность. — Когда на уме одни поцелуи, трудно проявлять осмотрительность.

Этот человек обладал невероятной притягательностью. Вопреки слабости и боли Хелену неумолимо влекло к тому, кто еще сегодня утром был совсем чужим.

— А мы тоже так целовались?

Она вовсе не собиралась задавать этот опасный вопрос; слова возникли сами собой, вылетели вопреки воле и повисли в воздухе.

Пальцы на столбике кровати замерли.

— Иногда.

Хелена озадаченно прикусила губу.

— Только иногда?

Он взглянул искоса, с ироничной улыбкой.

— А как часто, по-вашему, следовало это делать?

Выбора не было, пришлось сказать правду:

— Разумеется, всякий раз, как мне хотелось.

Ночная тишина выдала его неровное, судорожное дыхание. Хелене внезапно стало жарко.

— В таком случае мы и делали это всякий раз, когда вам было угодно. — Рука снова легла на край кровати. — И должен добавить, что вы неизменно оставались довольны.

Огонь внутри разгорался все ярче.

— Считаете, что я должна вам поверить?

Дэвид посмотрел синими, как ясное летнее небо, глазами.

— Если не верите, можно доказать на практике.

Стук в дверь заставил вздрогнуть.

— Должно быть, пришла сиделка.

— Проклятие, — с грустной улыбкой произнес Гастингс. — Так много доблести и так мало возможностей ее проявить.

— Может быть, проявите, когда волосы снова начнут виться?

— Нет, пожалуй, сначала добьюсь вашего поцелуя, чтобы получить надежное доказательство искренности, — возразил Дэвид, направляясь к двери, — а уже потом откажусь от бриолина.

Сиделка заняла свое место, однако виконт не ушел, а устроился в том самом кресле, в котором утром читал сонеты Элизабет Баррет Браунинг.

— Милорд, госпожа нуждается в отдыхе, — напомнила та.

— Да-да, конечно. Я ни в коем случае не буду утомлять леди Гастингс. Просто тихонько посижу.

Хелена удивилась и в то же время обрадовалась.

— Неужели не хотите провести ночь в собственной постели?

Виконт решительно покачал головой.

— Я и так почти целый день вас не видел.

Сердце радостно подпрыгнуло.

— Но ведь здесь вам будет неудобно.

Он бережно поднес ее руку к губам и поцеловал в ладонь.

— Что означает физическое неудобство по сравнению со счастливой возможностью оставаться рядом? Спите, дорогая. Впереди еще долгий путь к полному выздоровлению.

Хелена вскоре погрузилась в сон, а Гастингс сидел в тишине и полумраке, наслаждаясь каждым моментом близости.

Счастливая возможность часами оставаться рядом все еще казалась чудом. Никогда в жизни — даже в своей книге — Дэвид не смел мечтать о том, что увидит, как любимая засыпает. А разговоры, которые так много для него значили! Целый волшебный мир…

Он не заметил, как задремал, однако в четыре часа внезапно проснулся со страхом в сердце и сразу посмотрел на Хелену. В приглушенном свете ночника было видно, что она лежит на спине; грудь мерно поднималась и опускалась, как бывает в спокойном, глубоком сне. Дэвид с облегчением вздохнул и в этот миг заметил, что глаза ее открыты и полны слез.

Он тронул любимую за руку и, чтобы не будить сиделку, спросил едва слышным шепотом:

— Что случилось?

— Ничего. — Хелена вытерла слезы и слегка поморщилась от боли: пальцы задели саднящий синяк. — Просто загрустила.

— Можно спросить, о чем или о ком?

Она тяжело вздохнула.

— О кузенах Карстерсах. Вы их знали?

— Да. И даже присутствовал на многочисленных похоронах.

По виску скатилась слеза.

— Не могу поверить, что все они умерли. Особенно Билли.

Глаза Дэвида расширились от удивления, однако Хелена смотрела в потолок и не заметила реакции.

— Папа любил его больше всех остальных родственников. И я тоже. Как он умел обращаться с животными! Они его обожали. Ужасная смерть, просто сердце разрывается. Глупо, конечно. Наверное, когда его хоронили, я наплакала целое озеро.

— Не проронили ни слезинки, — уточнил Гастингс.

Губы задрожали.

— Должно быть, просто не хотела показывать свое горе и пряталась. Мы же еще не были женаты.

— Даже на похороны не пошли.

Хелена перестала плакать.

— Что? Не может быть! Наверное, тяжело заболела?

— Нет, прекрасно себя чувствовали. А не пошли, потому что терпеть не могли Билли Карстерса.

Хелена приподнялась на подушке.

— Не может быть. Я обожала Билли. Видели бы вы, как чудесно он играл с моим щенком и даже с бродячими собаками!

Так. Она начинала упрямиться, а он — увы — обладал сомнительным талантом разжигать противоречия. Но сейчас выбора не было, и пришлось сказать правду.

— Билли умилялся щенкам, но с женщинами вел себя безобразно. Изнасиловал пять служанок. Всякий раз скандал старались замять, но разве такое спрячешь? Со временем в доме Карстерсов не осталось ни одной горничной.

Хелена застыла от изумления.

— Тогда, в первый раз, вы тоже отказывались верить. А изменили мнение только после того, как в восемнадцать лет застали его на месте преступления с четырнадцатилетней девочкой. Так что, если и сейчас мне не верите, вполне могу понять.

Хелена покачала головой намного энергичнее, чем следовало в ее положении.

— Нет-нет, что вы! Верю. Конечно, верю.

Теперь уже удивился Дэвид. Удивился и обрадовался. Она готова прислушаться к его словам и даже принять их во внимание! Ничего подобного не случалось еще ни разу в жизни.

— Нельзя плохо отзываться о мертвых, — продолжала Хелена, нервно сжимая и разжимая пальцы свободной руки. А когда я плакала, можно было бы сказать о Билли пару добрых слов. Как же я могла до такой степени заблуждаться? Папа умер, когда Билли было всего двенадцать лет, так что его нельзя винить в том, что не сумел предугадать, каким чудовищем тот вырастет. Но куда же все это время смотрела я? Почему не сумела понять правду? А ведь считала себя такой умной…

— Вы действительно умны почти во всем, — заверил Дэвид. — Умны, проницательны и догадливы. Но в то же время слегка сентиментальны. Не сразу проникаетесь симпатией к людям, но если это происходит, то мгновенно прощаете все слабости и недостатки.

Хелена сначала удивилась столь высокой оценке, а потом немного смутилась и постаралась спрятать чувства за шуткой.

— Уж не о себе ли говорите? Вы-то как раз и кажетесь человеком, обладающим множеством слабостей и недостатков, — с насмешливой укоризной заметила она.

— Не отрицаю, — смиренно согласился Гастингс. — Однако, к моему глубокому разочарованию, мне вы ни разу не простили ни единого, даже самого маленького недостатка.

Хелена отвела взгляд.

— Во всяком случае, ваши слова положили конец глупым слезам.

Дэвид склонился и накрыл ладонью все еще слабую руку.

— Почему не спите? Для выздоровления необходим отдых.

Хелена посмотрела ему в глаза, но промолчала.

— В чем дело?

Она едва заметно улыбнулась, и сердце его забилось стремительнее.

— Явно что-то задумали.

— Возможно.

— Скажите же.

Он все еще держал ее за руку, и Хелена медленно провела большим пальцем по ладони. Дыхание сбилось, а ладонь внезапно вспотела.

— Я поняла ваши намерения и непременно ими воспользуюсь. — Она посмотрела с открытым вызовом. — Но не сейчас. Придется немного подождать.

— Неужели? — медленно, лениво произнес Дэвид.

Встал, уперся кулаками в постель по обе стороны от нее и наклонился так низко, что их губы почти соприкоснулись.

Хелена заметно удивилась и разволновалась. Даже при тусклом свете было нетрудно заметить, как расширились зрачки. Она облизнула губы, вцепилась в простыню. Два горячих дыхания смешались, и единственное, что ему достаточно было бы сделать, — это наклониться всего на дюйм ниже…

Он выпрямился, снова сел в кресло и тоже слегка улыбнулся.

— Вы правы: не сейчас. Подождем еще немного, дорогая.

При свете дня Хелена рассматривала собственную голову и размышляла о том, что если бы ночью по подушке разметались роскошные волосы — материальное воплощение волшебной песни сирены, — Гастингс не смог бы устоять и обязательно ее поцеловал.

— Одно знаю точно: предпочла бы не быть лысой, — грустно призналась она.

Ее окружали женщины: дневная сиделка, готовая наложить свежую повязку, Венеция с зеркалом в руках и Милли с чрезвычайно серьезным выражением лица.

— Ты не совсем лысая, — возразила Милли. — Волосы уже начинают отрастать.

— Волосы никуда не денутся, — добавила Венеция. — Копыто могло попасть в глаз, вот что страшно.

Хелена вздохнула. Что правда, то правда.

— Не говоря уже о том, что я совсем ничего не помню о твоем диноза…

Внезапно перед мысленным взором предстала яркая живая картина: теплый летний день. С моря дует легкий бриз. Она сидит под деревом с книгой в руках. Да, точно: «Грозовой Перевал» Эмили Бронте. И вдруг откуда-то сзади доносится радостный голос Венеции:

— Фиц, Хелена! Скорее идите сюда! Смотрите, что я нашла!

— Помню, — очень тихо произнесла она, чтобы не вспугнуть внезапно вернувшееся прошлое. — Помню. Он был огромным, твой окаменевший динозавр. Мы целый час бродили вокруг скелета, пока не поняли, что втроем ничего сделать не сможем. Фиц предложил попросить помощи в деревне. Мы побежали туда, и помочь вызвались все до единого мужчины старше пяти лет.

Несколько секунд Венеция смотрела молча, а потом обняла Милли так крепко, как пока еще нельзя было обнять саму Хелену.

— Да-да, именно так все и произошло. Ты помнишь! Помнишь, помнишь!

Она отпустила испуганную Милли и начала одновременно плакать и смеяться.

— Нет, не совсем так. Пятилетние мужчины за мной не пошли. Семилетние не устояли, но пятилетних не было.

Не обращая внимания на боль, Хелена тоже рассмеялась.

— Зато явился один, на вид не старше четырех, и все время раскопок так и простоял рядом, глядя на тебя с разинутым ртом. — Она повернулась к Милли. — Все считают Венецию красавицей, но видела бы ты ее в шестнадцать лет! На улицах движение останавливалось: все замирали и смотрели, не в силах отвести глаз.

Венеция широко улыбнулась.

— Остается лишь рассказать Лексингтону, как ему повезло, что в жены досталась нынешняя страшненькая старушка, а не прежняя свежая красотка.

Впрочем, разыскивать герцога не пришлось. Дверь распахнулась, и он показался на пороге.

— Герцогиня, ты в порядке? Услышал крик и слегка занервничал.

Венеция бросилась к мужу и радостно схватила за руку.

— В полном порядке! Представляешь, Хелена вспомнила наши раскопки!

— Цетиозавра? — с энтузиазмом уточнил Лексингтон и обнял жену. — А это случилось… примерно через полгода после предыдущего воспоминания, так ведь?

— Через семь месяцев, — поправила Венеция.

В комнате появились Фиц и Гастингс, и сразу стало тесно.

— Что здесь за шум? — строго осведомился граф.

— Я вспомнила динозавра, которого нашла Венеция, — объявила Хелена с такой же гордостью, с какой когда-то в детстве рассказала о первой прочитанной книге.

— Слава Богу! — воскликнул Фиц. — Отличная новость!

Хелена посмотрела на Гастингса. Волосы, снова светлые, еще не успели высохнуть после ванны. Он тоже улыбался, но как-то бледно.

— Венеция обнаружила динозавра всего за несколько недель до того, как я впервые приехал в Хэмптон-Хаус. А это вы помните?

Радость слегка померкла.

— Нет. Пока нет.

Гастингс как-то подозрительно вздохнул.

— Что ж, значит, мое время еще не пришло.

Реакция слегка озадачила. Он явно не страдал от того, что она до сих пор не могла восстановить в памяти ни собственное прошлое, ни историю их брака. Больше того, создавалось впечатление, что нынешнее положение вещей вполне его устраивает.

— Миледи, — окликнула сиделка Гарднер, — надо наложить свежую повязку.

Только сейчас Хелена вспомнила о своей лысой голове.

— Джентльмены, вы не возражаете?

Все трое извинились и направились к двери. Гастингс оглянулся и посмотрел так испуганно, словно ей стало не лучше, а хуже и каждый миг мог оказаться последним.

Время превратилось в неумолимого врага.

Безнадежно закрыв лицо ладонями, Дэвид сидел возле постели Хелены. Он знал, что так будет. Знал с самого начала. И все же надеялся, что чудо продлится еще немного.

— Решили не прятать кудри от моего жадного взгляда? — спросила Хелена. Дэвид вздрогнул от неожиданности и выпрямился.

— Проснулись?

— Уже несколько минут назад.

Он помог ей подняться на подушках и позвонил, чтобы принесли ленч.

— И все это время восхищались помесью золотистого ретривера с французским пуделем?

Уголок рта приподнялся.

— Красота ваших волос приводит меня в восхищение.

Если бы они не остались в комнате вдвоем, Хелена не позволила бы себе столь вольного обращения. К счастью, сиделка на несколько минут отлучилась.

— В восхищение?

— Да. Но была бы восхищена еще больше, если бы не пыталась понять, чем вы так расстроены.

Конечно, она заметила его переживания. Разве несколько часов назад он не сказал, что она умна, проницательна и догадлива? К тому же он не пытался скрыть чувства и то и дело переходил от отчаяния к надежде и обратно.

Дэвид провел пятерней по волосам.

— Простите. Вовсе не хотел лишать вас чистой радости от созерцания своей античной красоты.

Хелена посмотрела внимательно. Синяки на ее лице заметно смягчились; еще несколько дней, и останутся лишь легкие тени. А во взгляде светилась искренняя симпатия. Прежде она смотрела так только на других, а на него — никогда.

— Почему вы не хотите, чтобы ко мне вернулась память?

Прямота вопроса ошеломила, однако Дэвид нашел в себе силы посмотреть ей в глаза и ответить правдиво:

— Напротив, я очень хочу, чтобы память вернулась. У вас было множество друзей, вы жили насыщенной, интересной жизнью. Было бы безумно жаль утратить богатство прошлых лет.

Хелена помолчала, словно обдумывая услышанное.

— Но?

Готова ли она узнать всю правду? Готов ли он открыть все, что должен?

— Помните мой рассказ о том, как при первой же нашей встрече я мгновенно растаял и влюбился по уши?

Она слабо улыбнулась.

— Да.

— К сожалению, чувство не встретило взаимности. Вы холодно взглянули и вернулись к своим книгам. Завоевать ваше неприступное сердце оказалось не так-то просто — тем более тому, кто в то время был на целых пять дюймов ниже вас. Я же, со своей стороны…

Пока Хелена лежала без чувств, он снова и снова признавался ей в любви. Но если повторить признание сейчас, когда она в сознании и смотрит пытливым, пронзительным взглядом, то отказаться от своих слов уже не удастся. Она услышит и запомнит их навсегда.

Опустив голову, Дэвид нервно теребил край одеяла.

— Я же, со своей стороны, влюбился с первого взгляда. Безумно. А когда понял, что вы смотрите сквозь меня и не замечаете, то начал привлекать к себе внимание самыми гадкими способами.

— И что же именно вы делали? — Вопрос прозвучал заинтересованно и вполне доброжелательно.

— Проще было бы рассказать, чего не делал. — Дэвид поднял голову. — Например, через неделю после знакомства попытался ущипнуть вас за попу.

Хелена посмотрела недоверчиво, не зная, что лучше: возмутиться или рассмеяться.

— Правда?

— Оправдывает меня только одно: из-за пышной юбки почувствовать что-нибудь было невозможно. Я это знал и просто хотел привлечь внимание к собственной персоне.

— А я вас стукнула?

— Еще как! Отвесили звонкую пощечину. Неделю ходил с синяком под глазом и страшно жалел, когда он наконец прошел.

Губы Хелены задрожали в попытке сдержать смех.

— Подумать только, до чего же романтично!

— Сейчас вы находите это забавным. Но представьте, что было бы, если бы восстановившаяся память распространилась еще на несколько недель и включила мой первый приезд в Хэмптон-Хаус. Наверняка считали бы меня жалким сопляком.

— В этом случае вам всего лишь потребовалось бы убедительно доказать, что это не так. — Хелена подняла руку и намотала на палец светлую прядь. — Очень просто.

Легко потянула локон и тут же отпустила.

— Как пружинка.

Они едва приблизились к правде, но она выглядела вполне удовлетворенной объяснением. И крайне заинтересованной… волосами.

— Чувствую себя как овца, которую пропустили во время весенней стрижки, — пробормотал Дэвид.

— Да, шерстка очаровательно мягкая и пушистая.

В другой ситуации выбор прилагательных вряд ли бы его устроил. Но сейчас чувство облегчения затмило все на свете.

— Может быть, сесть ближе, чтобы не приходилось напрягаться и вытягивать руку?

Хелена просияла улыбкой.

— Да, пожалуйста. Это было бы замечательно.

Вечером она попросила почитать «Алису в Стране чудес». Гастингс с радостью согласился и снова наделил каждого из героев собственным узнаваемым голосом. Спектакль имел огромный успех: в конце главы сестра Дженнингс, ночная сиделка, даже захлопала.

Хелена присоединилась к аплодисментам.

— Браво! Браво! Но ведь вы уже читали так, правда? Почему-то кажется, что уже не впервые слышу мурлыканье Чеширского кота.

— Читал. Но только тогда вы лежали без сознания.

Хелена растерялась.

— Вряд ли в эти три дня я что-то слышала, а тем более могла запомнить. И все же почти уверена: вы уже играли все эти роли.

Неужели грядет новое просветление? И что оно захватит в этот раз? Пальцы нервно сжали страницу.

— Не знаю, что и сказать.

Хелена недовольно поджала губы.

— Что ж, значит, просто кажется, хотя готова поклясться, что это не так.

Дэвид посмотрел на книгу.

— Читать следующую главу?

Она на миг задумалась.

— Сестра Дженнингс, не хотите ли немного прогуляться?

Уговаривать сиделку не пришлось.

— С огромным удовольствием. Благодарю, миледи.

Гастингс перестал дышать. Итак, Хелена хочет поговорить наедине. Может быть, вспомнила что-нибудь важное?

Сестра ушла, и она не стала терять время.

— Должно быть, ваши удивительные волосы совсем сбили меня с толку. Чем больше думаю, тем больше теряюсь в догадках. Почему восстановление памяти так вас пугает, если самое страшное из совершенных вами преступлений заключается в излишнем внимании к моей заднице?

Нет, новые воспоминания не всплыли — по крайней мере пока.

— Что ж, давайте рассуждать.

— К следующему лету я подрос на два дюйма. Но к сожалению, и вы тоже. Возвышались надо мной, как прежде, и продолжали жестоко игнорировать. Поэтому я и решил хитростью заманить вас в старый шкаф на чердаке. К сожалению, вы разгадали коварный план и заперли в шкафу меня самого.

Хелена удовлетворенно ухмыльнулась.

— Умная девочка!

— И не выпускали целых шесть часов. Не знаю, как бедный мочевой пузырь выдержал жестокое испытание. А когда наконец явились, то улыбались с ледяной жестокостью — до сих пор помню.

В то лето, когда нам обоим исполнилось семнадцать, я уже вырос настолько, что смог заглянуть вам в глаза, но оскорбительная разница в полдюйма все равно сохранилась. С другой стороны, примерно за две недели до встречи ваш покорный слуга как раз утратил невинность, а потому использовал каждую возможность, чтобы посвятить вас в пикантные подробности процесса. Вы всегда отличались худобой, и я не преминул красочно описать масштабные формы той самой барменши. Потом рассказал о ее вишневом ротике — совсем крошечном на вид, но способном поглотить меня целиком.

Хелена зарделась. Разговор приобретал направление, шокирующее даже для супругов.

— И как же я прореагировала?

— Замечательно. Сказали, что если я поместился в крошечный вишневый ротик, то, должно быть, оснащен крайне скудно.

Хелена рассмеялась.

— И что на это ответили вы?

— Пробормотал нечто невразумительное, пытаясь доказать, что имел в виду вовсе не это, но спустить штаны и продемонстрировать, разумеется, не смог. Вы же хладнокровно и безжалостно заявили: «Уверена, раскрывать такие интимные подробности вы не собирались, но не переживайте. Платите барменшам побольше, тогда они не будут над вами смеяться». И подмигнули. А я почувствовал себя совершенно уничтоженным.

Хелену рассказ развеселил.

— Да уж, ничего не скажешь, хороша я была.

— А что говорить обо мне? Отвратительный тип!

Объясняет ли этот вывод его тревогу относительно восстановления памяти?

Хелена прикрыла рот ладонью и зевнула.

— Простите. Постоянно хочу спать.

Дэвид вздохнул с облегчением.

— Значит, спите побольше. Сейчас самое главное — как можно быстрее выздороветь.

— А вы согласны начать новую главу?

— С удовольствием. Готов читать до тех пор, пока не уснете.

Хелена снова намотала на палец упругий локон.

— Фиц приготовил вам комнату. Вовсе незачем сидеть всю ночь в кресле.

Он провел пальцем по корешку книги.

— А если мне хочется здесь сидеть?

— На тот случай, если опять проснусь в слезах и придется меня утешать?

На тот случай, если это последняя ночь, когда он пользуется подобной привилегией.

— Да, примерно так, — ответил Дэвид. — Возможно, в юности я доставлял вам множество неприятностей, но вырос человеком разумным и положительным.

На следующее утро мисс Редмейн сняла швы и торжественно объявила, что опасность внутреннего кровотечения и осложнений миновала. Хелене захотелось немедленно вернуться к активной жизни, однако пришлось подчиниться строгому предписанию и остаться в постели еще на несколько дней.

Но во всяком случае, ей разрешили читать самостоятельно. Гастингс показал книгу, которую она сама написала для авторов, желающих постичь внутренний механизм издательского бизнеса. Более того, он пригласил секретаршу — мисс Бойл, — чтобы та помогла разобраться с накопившейся корреспонденцией фирмы «Фицхью и К°».

Процесс стремительного восстановления того опыта, который копился годами, оказался совсем не таким удручающим, как опасалась Хелена, но вот отсутствие прогресса в возвращении памяти серьезно огорчало. Учитывая, что значительная часть событий всплыла в сознании сразу после пробуждения, хотелось, чтобы положительная динамика сохранилась и впредь.

К сожалению, память отказывалась подчиняться. Хелена начала беспокоиться, что навсегда лишится части жизни, но вдруг на четвертый день после пробуждения, когда Гастингс снова уехал в Кент навестить дочку, вспомнила, как Венеция в первый раз выходила замуж.

Сестре исполнилось семнадцать, а Хелене и Фицу — по пятнадцать. Больше всего на свете оба боялись, что Венеция ошиблась в выборе жениха. Гастингс, к огромному сожалению, всплывал в воспоминаниях лишь тенью: Хелена попросила брата не приглашать на праздник своего несносного друга, и тот ответил, что Дэвид при всем желании не смог бы приехать, так как именно в этот день должен был присутствовать на похоронах своего опекуна.

Как только виконт вернулся, она гордо доложила о новых воспоминаниях и пошутила насчет его неоправданного страха: прошлое не оказало отрицательного воздействия на ее отношение к супругу.

Гастингс глубоко вздохнул.

— Но я не ошибся. В прошлом вы действительно меня недолюбливали.

— В далеком прошлом, — уточнила Хелена. — Об этом я догадывалась и раньше.

Он печально улыбнулся.

— Что ж, поздравляю. Знаю, что вам очень хотелось вспомнить что-нибудь новенькое.

Она взлохматила светлые кудри.

— Не бойтесь. Не брошу вас хотя бы из-за этих чудесных локонов.

Второе прозрение в значительной степени развеяло опасения: надо только терпеливо ждать, и прошлое обязательно вернется. А пока здоровье крепло, силы с каждым днем прибавлялись, родные преданно оставались рядом. А еще у нее был Дэвид. Когда от деловой корреспонденции голова начинала болеть, а глаза слезились и краснели, он читал письма вслух, и в его исполнении даже самые сухие сообщения звучали подобно посланиям Китса к возлюбленной Фанни Броун.

Однажды Хелена проснулась и увидела, что возле кровати сидит Фиц и просматривает деловые бумаги.

— Дэвид занят с партнерами по бизнесу, — сообщил брат, прежде чем она успела что-то спросить.

— Отлично. Значит, кроме меня, у него есть и другие интересы. А то я уже начала беспокоиться, что составляю смысл всей его жизни.

— Обеспокоенной ты не выглядишь, — насмешливо возразил Фиц. — Скорее сияешь от удовольствия: рада, что Гастингс самоотверженно посвящает тебе все свое время.

Хелена решила оставить замечание без ответа и ограничилась улыбкой.

— Странно видеть тебя одного, без жены.

— Честно говоря, мне и самому странно. Но у Милли сегодня заседание благотворительного комитета, а я воспользовался случаем и решил проведать другую любимую женщину.

Фиц улыбнулся, и в лучах солнца стали заметны собравшиеся вокруг глаз морщинки. Брат всегда был красивым молодым человеком, а в эту минуту Хелена поняла, что когда-нибудь он станет красивым пожилым джентльменом.

— Я доставила всем вам столько хлопот! — воскликнула она в приливе благодарной нежности.

— Не знаю, что и сказать. — На лице появилось лукавое выражение. — Заверить, что никаких хлопот не было и нет? Или, может быть, ответить, что мы уже привыкли?

Хелена тихо рассмеялась.

— Сказать можно что угодно, но я-то отлично понимаю, что и ты, и все остальные слишком добры ко мне.

Фиц отложил бумаги.

— В том числе и Дэвид?

— Да, в том числе и лорд Гастингс.

Он наклонился и внимательно посмотрел на сестру.

— Виконт тебе очень нравится.

Хелена не нашла сил признаться в откровенном влечении к мужу, а потому ограничилась рассуждением:

— Учитывая, что, очнувшись, я получила в качестве супруга совершенно незнакомого человека, должна сказать спасибо собственному вкусу. Могло бы быть намного хуже.

— Хм, — неопределенно отозвался Фиц.

Хелена подняла брови. До чего же приятно делать с лицом все, что хочется, и при этом не чувствовать боли!

— Позвольте спросить, сэр, что означает это междометие?

— Это междометие, дорогая сестра, означает, что я рад слышать столь лестный отзыв о своем друге. Когда при первом знакомстве тебя вырвало, Дэвид чрезвычайно расстроился.

Хелена поморщилась.

— Случайное совпадение, не больше. Тошнота подступила, едва я открыла глаза, постепенно нарастала и достигла кульминации в тот самый момент, когда представили лорда Гастингса. Он ни в чем не виноват. Больше того, сумел произвести самое благоприятное впечатление.

Фиц взглянул серьезно.

— Значит, ты готова переехать в его дом и считать себя женой и хозяйкой?

— Замужней женщине не пристало злоупотреблять гостеприимством брата. Но что касается настоящего брака — пожалуй, с этим спешить не стоит. Пусть виконт поухаживает еще немного. Мама, царство ей небесное, всегда говорила, что девушка не должна уступать слишком легко и слишком быстро.

Сестра, конечно, шутила, однако Фиц воспринял ответ буквально и нахмурился.

— Надеюсь, дорогая, ты не планируешь вскружить ему голову, а потом бросить?

Столь нелестного мнения о себе Хелена не ожидала, особенно от собственного брата.

— Неужели считаешь, что я способна на подобное коварство?

— Если честно, понятия не имею, на что ты способна. — Фиц вздохнул. — Прошу одного: не обижай моего лучшего друга. Дэвид безумно влюблен, а потому всецело в твоей власти. К тому же, несмотря на иронию и даже сарказм, обладает нежной, ранимой душой.

Последнее наблюдение удивило: лорд Гастингс выглядел абсолютно бесстрашным и непогрешимо уверенным в себе.

— Разве?

— Да, он очень чувствителен и почти болезненно горд.

К огромному сожалению, Хелена знала мужа всего несколько дней. Думала, что успела разгадать характер, а оказалось, что это не так.

— Спасибо, Фиц. Учту твой совет. И…

Она помолчала, подбирая слова.

— И что бы ни случилось в жизни, никогда не разобью ему сердце.

Фиц вновь посмотрел долгим, серьезным взглядом.

— Раз слышать. Хочешь чаю?

В последний день долгого выздоровления Хелены Гастингсу пришлось уехать в Оксфорд на похороны профессора классической филологии, под чьим руководством он успешно занимался и с которым впоследствии регулярно переписывался.

На обратном пути виконт не находил себе места от беспокойства, ведь когда он в последний раз оставил любимую на продолжительное время, она вспомнила изрядный кусок жизни. В дом Фица Дэвид вернулся с волнением и опаской.

Пришло время открыть всю правду. Жизни Хелены уже ничто не угрожало, да и разум обрел былую живость и остроту. Было бы нечестно утаивать то, что она имела право знать.

Войдя в комнату, виконт обнаружил супругу не в постели, а возле туалетного столика. Она хмуро рассматривала свое отражение в зеркале: должно быть, шелковый тюрбан на голове особого восторга не вызывал.

— Я вернулся, — лаконично сообщил Дэвид.

Хелена повернулась и окинула его суровым взглядом.

Интересно, что же она вспомнила на сей раз?

— Не целуете меня потому, что я лысая?

— Что? — Ему и в голову не приходило, что она способна додуматься до такого. — Нет, конечно.

— В таком случае, почему же до сих пор не выполнили обещание, которое дали неделю назад?

— Потому что… вы плохо себя чувствовали. Не хотел торопить события.

Ответ можно было считать честным, но главное он все же инстинктивно утаил.

— Торопить события против моей воли? Напрасные иллюзии, ничего подобного я не позволю. — В голосе послышалось высокомерие. — Но вы передо мной в долгу. Мужчине, который взял на себя смелость сказать, что я получу удовольствие от его поцелуя, не мешало бы доказать справедливость собственных слов на деле.

Она поправила тюрбан. Жест получился неуверенным, робким и никак не соответствовал властному тону. Судя по всему, Хелена искренне полагала, что отсутствие волос в полной мере объясняет недостаток активности с его стороны.

— Моя дорогая, уверяю, что вы так же прекрасны, как и прежде.

Она поджала губы.

— Лжец.

Дэвид подошел и молниеносным движением сорвал с головы шелковое сооружение.

— Верните! — возмущенно закричала Хелена, одной рукой прикрывая макушку, а другой пытаясь вырвать тюрбан.

Дэвид взял ее за плечи и повернул к зеркалу.

— Лучше посмотрите на себя.

Хелена опустила руку, но смотреть не стала.

— И так знаю. Похожа на узницу.

— Конечно, традиционное понимание женственности предполагает присутствие волос, желательно большого количества. Но постарайтесь избавиться от предвзятости и оцените свою внешность не с точки зрения отсутствия неких качеств, а с точки зрения присутствия других, не менее важных.

Она посмотрела в зеркало и недовольно сморщила нос.

— Вы красивы и без волос, — заверил Гастингс. — Раньше я не обращал пристального внимания ни на четкую линию скул, ни на разлет бровей, ни на соблазнительную форму губ. Огненные локоны затмевали прочие достоинства.

Он бережно взял ее за подбородок и коснулся пальцем нижней губы. Взгляды в зеркале встретились. Губы раскрылись, и теплое дыхание согрело руку.

Сердце бешено застучало. Да, она хочет поцелуя! Не потому, что он ее шантажировал, не потому, что внезапно потребовалось разыграть спектакль перед миссис Монтит, а потому, что мечтает ощутить его близость.

Гастингс собирался действовать по всем правилам. Хотел начать медленно, бережно и постепенно достичь того градуса страсти, которым всегда отличались их поцелуи. Но едва губы соприкоснулись, Хелена жадно прильнула, властно обвила шею руками, и все мысли о нежности и мягкости мгновенно испарились.

Дэвид набросился как хищный зверь, и Хелена ответила с безудержной искренностью. Он поднял ее с кресла и прижал к краю туалетного столика, а она запустила пальцы ему в волосы и застонала от вожделения. Пришлось проявить чудеса самообладания, чтобы сдержаться и не сделать ее своей немедленно — здесь и сейчас.

Пытаясь сохранить остатки здравого смысла, Дэвид отстранился. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга.

— У нас всегда так будет? — спросила Хелена, облизывая распухшие губы.

Он сжал кулаки.

— Непременно.

Она несколько раз судорожно вздохнула, а потом радостно улыбнулась.

— Вы были правы. Мне действительно очень-очень нравится с вами целоваться.

Глава 10

Когда на следующий день экипаж Гастингса подъехал к его лондонскому особняку, солнце уже клонилось к закату. Венеция решила устроить праздничный пикник в семейном кругу. Светское общество недавно покинуло душный город и перебралось в поместья, на свежий воздух, а потому ничто не мешало с удовольствием провести время в парке и поднять бокалы как за благополучие первенца герцога и герцогини Лексингтон, так и за здоровье Хелены.

Лорд и леди Гастингс вышли из экипажа. Хелена взяла мужа под руку.

— Вот что способны купить новые деньги.

— Среди прочего, — уточнил Дэвид. Его дед был всего лишь сельским юристом, а дядя организовал весьма прибыльное производство станков и сумел накопить внушительное состояние. — Поскольку вы сама занимаетесь бизнесом, аромат новых денег не должен вызывать острой неприязни.

— И не вызывает. Очень ценю деньги. Считаю, что они позволяют достичь независимости, комфорта и достойного положения в обществе.

Хелена не помнила никого из слуг, и Дэвид снова собрал их, чтобы поприветствовать госпожу.

— Спасибо, — поблагодарила она, когда люди наконец разошлись по рабочим местам.

Чем ближе они становились, тем больше Дэвид страшился полного восстановления памяти. И все же в тени страха зрело зерно надежды.

— Возможность служить вам — это высшее счастье и огромная привилегия, мадам.

— О, так нечестно! — рассмеялась Хелена. — Мужчина с голосом сирены не имеет права расточать любезности, достойные Казановы.

И снова комплименты. Впрочем, их никогда не бывает много, особенно из ее уст.

— Ну что же можно на это ответить? Очевидно, в тот день, когда дошла очередь до меня, Творец пребывал в хорошем настроении.

Хелена добродушно хмыкнула.

— Позвольте заметить, что запасы скромности в Его мастерской иссякли прежде, чем очередь дошла до вас.

— Пусть скромничают те, кто имеет на это веские основания, а я предпочитаю олицетворять собой хвалу Его всемогуществу и славе.

Хелена рассмеялась.

— Богохульствуете?

— Но ведь вам нравится, — пожал плечами Дэвид.

Она посмотрела серьезно.

— Будем стоять здесь весь день или, может быть, все-таки проводите наверх?

Сердце дрогнуло — на сей раз не от страха.

— С удовольствием.

Хелена понизила голос:

— Не могли бы вы произнести это не столь многозначительно?

— А вы не могли бы не придавать моим невинным словам иного значения? — шепотом парировал Дэвид.

Хелена лукаво взглянула и молча покачала головой. Дружелюбие и искреннее душевное расположение согрели сердце. Милли дала дельный совет: надо было давным-давно признаться в своих чувствах. Тогда он не оказался бы в западне и не дрожал бы от страха за свое хрупкое счастье.

Они поднялись по лестнице рядом, рука об руку, а возле двери Дэвид заключил любимую в объятия. Словно ожидая подходящего момента, Хелена тут же обвила его шею руками и спрятала лицо у него на груди.

— Хм, мне нравится ваш запах.

— И чем же я пахну?

— Твидом, книгами в кожаных переплетах и табаком — совсем чуть-чуть. Как будто вы — это не вы, а старомодный сквайр.

Ладони медленно скользнули по рукавам, откровенно ощупывая мускулатуру.

— Кстати, — вставил Гастингс, — если вы не заметили, я еще и безупречно сложен.

Она шутливо похлопала его по щеке.

— Это к вопросу о скромности.

В зеленых глазах светилась нежность. Сердце остановилось: об этом взгляде он мечтал всю сознательную жизнь.

Едва войдя в апартаменты, Хелена сразу устремилась к книжному шкафу.

— Сначала в спальню, — распорядился Дэвид.

Она обернулась.

— Кажется, создавая вас, Творец забыл и о душевной тонкости?

— Нет, не забыл. Но вот вас, дорогая, он явно наделил грязными помыслами. Хочу всего лишь показать спальню, а не использовать ее по назначению.

— А что, эта комната отличается особой красотой?

Гастингс пожал плечами.

— Надеюсь.

Хелена открыла дверь.

— Значит, даже если мне не понравится, все равно придется старательно выражать восторг по поводу…

Голос замер. Она остановилась перед панорамой, над которой Дэвид работал много лет, изливая тоску и безнадежность.

— Вы заказали эту роспись профессиональному художнику? — благоговейно проговорила Хелена после долгого молчания.

Сердце наконец-то вернулось к обычному ритму.

— Нет. Сделал сам.

— Поразительно. Невероятно. — Она повернулась, словно не веря тому, что услышала. — Для меня?

— Конечно.

Она подошла к той стене, где вдалеке текла река, и осторожно прикоснулась пальцем к натянутой между домов веревке с выстиранным бельем.

— Боже мой, так вы срисовали это с тех гравюр, которые я привезла из Тосканы? Узнаю подробности.

— Ну вот, теперь вы все помните.

Наведываясь в Хэмптон-Хаус, Дэвид нередко заставал Хелену погруженной в глубокую задумчивость перед итальянскими гравюрами. В детстве она ездила в Тоскану с матерью и навсегда сохранила восторженную любовь к прекрасному краю.

— А раньше не помнила?

— Нет.

— Гравюры потерялись?

— По-прежнему висят на своих местах. Но вы много лет не были дома. А когда приезжали, вряд ли обращали на них внимание. Мы часто проходим мимо привычных вещей, не замечая их присутствия.

Он и сам давным-давно превратился в привычную вещь.

Хелена на миг задумалась, а потом подошла и пристально посмотрела ему в глаза.

— С моей стороны было непростительной оплошностью не узнать эти пейзажи раньше. Поверьте, преступная невнимательность вовсе не свидетельствует против вашего мастерства.

Порой Гастингс в отчаянии спрашивал себя, за что любит эту возмутительно невосприимчивую, нечуткую, холодную особу. Однако сейчас сомнения рассеялись.

— Смею надеяться, что роспись вам нравится?

— Мало сказать «нравится»! — Хелена отошла и снова принялась рассматривать пейзажи. — В жизни не видела ничего прекраснее.

Затаив дыхание, Дэвид наблюдал, как она бережно прикасается к миру, который он создал для нее с любовью и преклонением.

— Спасибо. Это единственное, что имеет значение.

Хелена не могла понять странного томления.

Каждым своим взглядом, словом, жестом, движением муж вызывал в душе искреннее восхищение. Каждая минута общения доставляла наслаждение, а внимание и преданность безмерно радовали. В таком случае, почему же она не сияла улыбкой? Почему постоянно балансировала между смехом и слезами?

— Хотите посмотреть книги, которые издали?

— Вы храните их здесь?

— Конечно.

На многие вопросы Дэвид коротко отвечал «конечно», как будто ни о чем ином и не думал. Как будто другого жизненного пути для него никогда не существовало. Как будто на свете не было никого, кроме нее.

Они спустились по лестнице — снова рука об руку. Хелена то и дело смотрела на мужа. Его классически правильный профиль окончательно лишил спокойствия и заставил еще острее ощутить непонятную сладкую боль.

Кабинет выглядел именно так, как и должен выглядеть кабинет: набитые книгами застекленные шкафы от пола до потолка, массивный письменный стол перед окном, удобный уголок для чтения, аромат кожи с едва заметными нотками книжной пыли.

Из ящика стола Дэвид достал ключ и открыл шкаф, содержимое которого скрывало матовое стекло. На полках ровными рядами стояли книги — должно быть, около полусотни.

Хелену охватил восторг созидателя: вот он, нетленный труд ее жизни. Однако стоило взглянуть на корешки, как радость тут же померкла.

— Внизу стоят книги, рожденные тщеславием авторов: вы издавали их за деньги, — пояснил Гастингс. — В середине — те, которые пользовались коммерческим успехом и приносили хорошую прибыль. Ну а на верхней полке собрано то, что издано по велению души.

— Слава Богу, — с облегчением вздохнула Хелена. — Здесь столько руководств по спиритическим сеансам, что я испугалась: неужели верила в разговоры с духами? И что же, эти выдумки хорошо продаются?

— Судя по всему, да.

Она присмотрелась к верхней полке. Книги, посвященные образованию и личной свободе женщин, она, безусловно, одобряла и сейчас, но некоторые названия вызывали сомнение.

— Вы уверены, что ничего не перепутали? История восточной Англии действительно представляет серьезный научный интерес? Или это результат страстного увлечения Средневековьем в выпавшие из памяти годы?

— Трудно сказать. Одно знаю точно: автор этих книг был вашим близким другом.

Ответ прозвучал несколько скованно. Хелена взглянула с любопытством, а потом достала один из томов. Да, средств на издание было потрачено немало: кожаный переплет с золотым тиснением, прекрасная мелованная бумага.

Имя автора гласило: «Э.Д.Ф. Мартин».

— Я его не помню — если это, конечно, «он».

Послышался звук остановившегося экипажа. Виконт подошел к окну и посмотрел на улицу.

— Мистер Мартин был моим сокурсником по колледжу Крайст-Черч. Я вас и познакомил — привез его в Хенли-Парк, когда Фиц с женой устраивали первый прием.

Да, муж действительно говорил как-то странно. Хелена посмотрела с особым интересом.

— Этот человек вам не нравится?

Дэвид отпрянул от окна, как будто увидел что-то крайне неприятное.

— Какая разница?

Дышал он тяжело, словно только что с риском для жизни спасся от бандитов.

— Кажется, у нас посетитель.

Неужели часы визитов так изменились?

— Уже поздно. Мы не обязаны никого принимать.

Лицо Дэвида исказилось гневом, однако ответ не допускал сомнений.

— Обязаны. Во всяком случае, вы обязаны. Приехал ваш автор и ваш друг.

Вошел дворецкий.

— Леди Гастингс, вас хочет видеть мистер Эндрю Мартин.

Хелена вопросительно посмотрела на мужа:

— Тот самый «Э.Д.Ф. Мартин»?

Дэвид повернулся к слуге.

— Можете проводить сюда мистера Мартина через пять минут, не раньше.

— Зачем заставлять гостя так долго ждать?

Ответом послужил поцелуй — на этот раз такой, который вполне сгодился бы в качестве первого. Его можно было принять за слова, вот только слоги превратились в легкие прикосновения губ. Сейчас эти слова означали, что он любил ее нежно и преданно, что готов был посвятить ей всю свою жизнь и всю жизнь мог бесконечно целовать.

Но он все-таки остановился. Вытер ей губы большим пальцем и судорожно вздохнул, когда она этот палец лизнула.

— Давайте попросим мистера Мартина приехать завтра, — прошептала Хелена. — Не хочу видеть никого, кроме, вас.

— К сожалению, это невозможно. — Дэвид бережно положил руки ей на плечи и посмотрел в глаза. — Что бы ни случилось, не забывайте, что я вас люблю. И всегда любил.

Он решительно повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Хелена осталась стоять в полной растерянности — она не предполагала, что придется принимать неведомого мистера Мартина наедине.

Почему так?

Человек, вошедший минуту спустя, выглядел вполне приятным, интеллигентным и слегка смущенным. Судя по всему, отсутствие лорда Гастингса немало удивило и его.

— Хелена… то есть, леди Гастингс, рад вас видеть. Как поживаете?

— Очень хорошо, благодарю. А как вы, мистер Мартин? Не желаете ли присесть?

Он робко устроился на краешке кресла и посмотрел на дверь, словно ожидая появления хозяина дома. Минута прошла в неловком молчании. Но вот наконец гость откашлялся и обратил внимание на собеседницу.

— Прекрасно выглядите, Хе… леди Гастингс. Надеюсь, болезнь окончательно отступила?

Хелена почувствовала себя немного увереннее: кажется, особым красноречием этот человек не обладал, однако в его поведении чувствовалась искренняя доброжелательность.

— Да, уже все хорошо, спасибо. Но к сожалению, вынуждена предупредить, что в результате несчастного случая я потеряла память и знаю о вас только то, что успел сказать муж: я занималась изданием ваших книг, а познакомил он нас несколько лет назад в поместье брата, графа Фицхью.

На лбу мистера Мартина выступили капли пота.

— Вы… вы потеряли память?

— Видите ли, зачем-то выбежала на дорогу, угодила под экипаж и получила удар копытом по голове.

Гость вытащил из кармана белоснежный платок и вытер лицо.

— Хотите сказать, что я для вас незнакомый человек?

— Боюсь, что так.

Казалось бы, Хелена с самого начала объяснила свое состояние, и все же Мартин опешил: платок застыл в воздухе и в эту секунду напоминал белый флаг, поднятый в знак капитуляции.

— Мм… понятно.

— Пожалуйста, не стесняйтесь сообщить все, что считаете нужным. Лорд Гастингс рассказал, что я с радостью издавала ваши книги. Уверена, любая информация окажется интересной.

Мистер Мартин с трудом перевел дух.

— Собственно… особенно говорить нечего. Я все время хотел писать об истории, а когда вы организовали издательскую фирму, сразу предложили мне — можно даже сказать, заставили — передать рукописи для публикации. Книги были очень тепло встречены читателями, и я вам чрезвычайно признателен.

— Что ж, приятно это слышать. Рада, что смогла принести пользу одному из друзей лорда Гастингса.

Мистер Мартин опустил глаза и взял с подноса чашку. Рука заметно дрожала.

— О, прошу прощения, — тут же поправилась Хелена. — Муж сказал также, что между нами завязались теплые отношения. Крайне опрометчиво с моей стороны называть вас только его другом.

— Нет-нет, что вы! Если кто-то и должен просить прощения, то исключительно я. Насколько понимаю, несчастный случай произошел, когда вы спешили на встречу со мной — скорее всего чтобы обсудить новую работу.

Он негромко рассмеялся, но не весело, а скорее с неловкостью и виновато.

— Мне крайне неприятно чувствовать себя причиной столь серьезных физических страданий.

Что ж, теперь, во всяком случае, нашлось логическое объяснение его смущению. Каково это — осознавать непосредственную причастность к дорожной аварии? Хелена испытывала сочувствие, но в то же время не могла избавиться от ощущения, что репетировала одну пьесу и вдруг попала на сцену в середине другой.

— Как я могу обижаться на вас за собственную невнимательность на улице? И вы тоже не должны себя винить.

Мистер Мартин осмелился поднять голову.

— Это проще сказать, чем сделать.

Хелена заметила, что у гостя тоже рыжие волосы, только не такие яркие, как у нее.

— Я жива, здорова и, честно говоря, не особенно огорчена тем обстоятельством, что не все помню.

Лицо, и без того растерянное, исказилось болью. Почему же и он, и Гастингс так остро реагируют на каждое слово? Может быть, этот человек просто боится потерять надежного издателя?

— А мы с вами не подписывали контракт на издание новых сочинений?

— Подписывали. Планировали выпустить еще два тома по истории Англии.

— В таком случае непременно выполню обязательства. Обещаю прочитать — или перечитать — все ваши книги, чтобы подготовиться к работе над новыми. Издательский контракт не должен пострадать от моей болезни.

Заверения, однако, лишь усугубили переживания гостя. Он медленно поставил чашку, встал и неловко поклонился.

— Вы очень добры. Рад видеть вас в добром здравии и не смею больше занимать драгоценное время.

— Неужели не хотите обсудить рабочие вопросы? — удивилась Хелена, окончательно сбитая с толку странностью поведения мистера Эндрю Мартина.

Но джентльмен уже удалился.

Гастингс давно хотел изобразить на фреске семейство Фицхью: крошечные фигурки с неразборчивыми, а потому неузнаваемыми лицами. Но все должны быть одеты по моде десятилетней давности и представлять собой группу английских туристов в Италии.

Он провел пальцем по спускающейся с холма дорожке. Можно нарисовать их здесь и позволить ветерку играть лентами на шляпах дам. Пусть все смотрят на разрушенный монастырь на соседнем холме. Все, кроме Хелены. Она повернется к зрителю — к нему.

— Неужели все посетители так странно ведут себя в моем присутствии? — послышался за спиной ее голос. — И неужели вы при каждом визите белеете как полотно и убегаете прочь из комнаты?

Дэвид наконец-то вздохнул полной грудью. К счастью, ничего страшного не случилось. Своим появлением Мартин не разрушил дамбу, сдерживающую поток ее памяти.

— Кто же все-таки этот человек?

Гастингс снова замер. Настойчивый вопрос показывал, что на этот раз подозрение зашло далеко; светлые локоны, даже самые упругие и шелковистые, не помогут отвлечь пытливое внимание.

— Не подскажете, почему автор книг по истории Англии счел возможным нанести визит в столь поздний час? И кстати, почему вы вели себя так странно?

Наступила пауза. Немедленного ответа не последовало.

Хелена заговорила более настойчиво:

— Что вы скрываете? По какой причине ни разу на меня не посмотрели? Известно ли вам, что выглядите так, словно считаете себя виноватым, хотя трудно предположить, в чем именно?

Кажется, пришло время открыть правду.

Дэвид провел пальцем по краю дубовой панели.

— Дело в том, что я тайно ревновал вас к мистеру Мартину. Вы проявляли к нему особый интерес, — признался Гастингс, все еще не осмеливаясь обернуться.

— Особый интерес к мистеру Мартину? — озадаченно переспросила Хелена.

— Да, к мистеру Мартину.

— Но замуж вышла не за него, а за вас. Разве это не доказывает явного предпочтения?

Дэвид вцепился в край панели, как будто искал в ней спасения.

— Мы не женаты, — с трудом шевеля губами, произнес он. — Только притворяемся супругами.

Хелена, кажется, поняла отдельные слова, но смысла сказанного уловить не смогла.

— Как можно притвориться супругами? Что, у нас была ненастоящая свадьба? И мои родные позволили устроить подобную шутку? — Она нервно вздохнула. — Или они ничего не знают?

— Знают, но не имеют возможности выбирать, а потому вынуждены поддерживать обман… во всяком случае, в глазах общества.

Хелена окончательно растерялась и не знала, как реагировать на невероятную историю: смеяться или обижаться.

— Объясните же скорее!

На миг Дэвид поднял глаза к потолку, как будто умолял высшие силы о помощи.

— В той жизни, которая стерлась из памяти, вы любили не меня, а мистера Мартина.

Хелена удивилась, что смогла твердо устоять на ногах.

— Не верю, — сказала она. А может быть, не сказала, а закричала, потому что Дэвид вздрогнул от внезапной силы ее голоса. — Я не могла любить мистера Мартина, потому что, увидев его, не почувствовала ровным счетом ничего!

— И все же любили с тех пор, как вам исполнилось двадцать два года, — меланхолично подтвердил Дэвид.

Что это? Нелепый сон, из которого никак не удается вырваться? Пять лет любить мистера Мартина?

— В таком случае почему же я не вышла за него замуж?

Дэвид пожал плечами.

— Обстоятельства помешали.

Хелена мучительно пыталась заглянуть в глубину сознания, за плотный занавес забвения, однако прошлое оставалось непроницаемым, как густой лондонский туман.

— Он джентльмен, я леди. Какие обстоятельства могли помешать нам вступить в брак, если мы того хотели?

— Он уже связал себя обязательствами прежде, еще до знакомства с вами. Не был помолвлен, но внушил весьма серьезные надежды. И не смог противостоять ожиданиям.

Смысл витиеватой фразы отозвался в сознании раскатом грома.

— Мистер Мартин женат?

— В весьма значительной степени.

— И когда же он женился?

— В феврале девяносто второго года, через шесть месяцев после вашей первой встречи.

Хелене показалось, что ее с силой толкнули в грудь.

— И несмотря ни на что, я любила его вплоть до катастрофы?

— Любили до такой степени, что не обращали внимания ни на кого другого. А со временем даже убедили его в необходимости тайных встреч.

Сейчас Хелена чувствовала себя так, будто лежала на земле, а дикие звери безжалостно ее топтали и рвали на части.

— Но как? Когда?

Лицо Гастингса потемнело от боли.

— Когда начался роман, известно только вам двоим, и больше никому. Могу сказать лишь одно: я обнаружил это в январе нынешнего года, после чего сестра и невестка немедленно увезли вас в Америку — от греха подальше.

И правильно сделали. На их месте Хелена поступила бы точно так же.

— К сожалению, чувства оказались настолько прочными, что, едва вернувшись, вы сумели вырваться из-под опеки семьи и встретиться с Мартином в отеле «Савой». Вот только свидание это организовала его свояченица. Специально для того, чтобы застать вас обоих на месте преступления.

От шока, унижения и презрения к себе Хелена с трудом дышала. Она смотрела на Гастингса, желая одного: чтобы тот замолчал. Но виконт неумолимо продолжал свой безжалостный рассказ:

— Я довольно близко знаком с мужем миссис Монтит, и он рассказал о ее интригах. К тому же мне повезло перехватить телеграмму, которую эта змея отправила Мартину от вашего имени. В результате я последовал за ним из клуба в отель, а когда понял, что должно произойти с минуты на минуту, бегом бросился по лестнице в номер, чтобы предупредить вас об опасности, в то время как свояченица поднималась туда же в лифте. Предпринимать что-то серьезное было уже некогда, а потому мы спрятали Мартина в ванной, а сами притворились, будто только что тайно поженились и празднуем медовый месяц.

В глубине души все еще теплилась надежда: секунда — и Дэвид рассмеется, признается, что пошутил. Однако разум заставил принять всю жестокость правды.

Хелена помолчала.

— И сколько же времени прошло между нелепым событием в отеле и катастрофой?

— Под экипаж вы попали на следующее утро.

Что сказал мистер Мартин? «Если кто-то и должен просить прощения, то исключительно я. Насколько понимаю, несчастный случай произошел, когда вы спешили на встречу со мной — скорее всего чтобы обсудить новую работу».

Нет, не о новой работе собиралась она разговаривать. Хелена густо покраснела. Трудно было представить себя бегущей по улице вслед за мужчиной, не замечая ничего вокруг.

— Неужели действительно ничего не помните? — тихо спросил Гастингс.

Она покачала головой. Наверное, так даже лучше. Господи, до чего же унизительно! Преследовать женатого человека, как будто он украл ее ридикюль.

— Что я в нем нашла? — Вопрос прозвучал словно во сне. Хелена искренне не понимала, как могла нарушить все мыслимые правила приличия ради того, кто во время недавнего визита не вызвал ни тени интереса.

— Мистер Мартин казался вам приятным, открытым человеком, и вы полностью ему доверяли.

— Но ведь это настоящее затмение разума! Я рисковала, могла погубить и себя, и всех своих родных. Они были бы вынуждены отказаться от меня. А малыш, которого ждет Венеция? Я никогда бы его не увидела.

— Не забывайте, что мы говорим о семействе Фицхью. Ваши родные всегда отличались широтой взглядов: позволили поступить в университет, организовать издательство… и при этом ограничились лишь выражением легкого недоумения. Разумеется, точно так же они разрешили бы встречаться с ребенком Венеции, но только втайне от всего света.

Хелена едва дышала от отвращения к той эгоистичной, безрассудной женщине, о которой только что рассказал Дэвид.

— Не казните себя, — негромко попросил он. — Вы судите свои действия и действия мистера Мартина абстрактно, вне жизненной ситуации. Он обаятельный молодой человек, умеет расположить к себе улыбками и приятными манерами. Но оказался слабовольным: уступил настояниям матери и женился по расчету. Сомнения, сожаления и неуверенность лишили его прежней способности радоваться и дарить радость, но вы полюбили того, кто еще не успел совершить страшную ошибку — человека, исполненного надежд и высокого идеализма. А потеряли любимого на пике чувства, и время не смогло смягчить удар. Все последующие годы вы видели не настоящего Мартина, а такого, каким он был в начале знакомства — энергичного, полного сил человека, за которого с радостью вышли бы замуж. Наверное, всепрощение зашло слишком далеко, но кто из нас не мечтает о чистой любви и абсолютной, бескорыстной преданности?

Хелена прислонилась к стене. Доброта Дэвида действовала на израненную душу подобно целительному бальзаму, и она позволила себе уступить благородству, искренности, великодушию.

Гастингс подошел ближе и взглянул с неподдельной тревогой.

— Хелена, вы хорошо себя чувствуете? Надеюсь, не станете сердиться за то, что до сих пор мы скрывали правду? История слишком сложна, да и приятной ее назвать трудно. Мы не знали, как…

Она подняла руку, умоляя замолчать. Сердиться можно было только на себя.

— Хелена…

Она не позволила договорить.

— И где же в этой дурацкой любви были вы?

— Держался на почтительном расстоянии. Наблюдал со стороны.

— Значит, все это… — Она показала на великолепную фреску и замолчала, не зная, как продолжить.

— Я всегда любил вас, — со спокойной уверенностью произнес Дэвид, глядя синими, как небо, глазами. — И вы это знаете.

В горле застрял комок.

— Достойна ли я такой преданности?

— Наверное, случается так, что люди влюбляются в тех, кто не в состоянии ответить на чувства с равной силой. Жизнь такая, какая есть, и другой быть не может. Я отдаю, ничего не требуя взамен. Вы не должны мне ровным счетом ничего: ни любви, ни дружбы, ни даже обычной признательности.

Глава 11

Теперь все тайны раскрылись.

Гастингс ощущал полное изнеможение, опустошение и в то же время не испытанную прежде легкость. Больше скрывать нечего. Вот только Хелена выглядела так, словно с трудом удерживала внезапно свалившийся на плечи груз.

Дэвид подошел и осторожно тронул ее за рукав.

— День выдался нелегким. Может быть, отдохнете? Распоряжусь, чтобы чай подали наверх.

Она вцепилась в лацканы сюртука и привлекла его к себе с неожиданной силой.

— Как вы смеете бросать меня в тяжелую минуту?

Дэвид искренне изумился.

— Даже и не думал бросать, просто…

— Понимаю. — Хелена разжала пальцы и печально улыбнулась. — Всего лишь хотела попросить, чтобы не уходили, остались со мной.

— Конечно, останусь. И все же не хотите ли подкрепиться? В гостиной собраны ваши любимые книги, могу почитать вслух.

Хелена нахмурилась.

— Честно говоря, надеялась, что вы проявите больше смекалки.

Обвила руками его шею и поцеловала с такой откровенной жадностью, что Дэвид едва не застонал.

Но все же нашел силы отстраниться.

— Подождите!

— Нет.

— Вы только что услышали шокирующую новость и вряд ли способны контролировать собственные действия. Примите ванну, выпейте чаю, отдохните. Сделайте что угодно, но не бросайтесь сгоряча на того, кто еще десять дней назад не вызывал иных чувств, кроме раздражения и неприязни.

Хелена требовательно посмотрела ему в глаза.

— Я так хочу. Хочу, чтобы сегодня состоялась наша брачная ночь. Немедленно.

Она перевела взгляд на губы, и Дэвид не сразу вспомнил, что хотел сказать.

— Даже если увлечете меня в постель, не сможете спрятаться от прошлого, которого не помните.

— А я и не собираюсь прятаться от прошлого, — возразила Хелена шепотом. — Просто хочу тебя и знаю, что еще никогда и ничего не желала так неудержимо.

У Дэвида закружилась голова. Легкие, должно быть, сжались от шока, потому что дышать стало нечем. В пустыне не просто пошел дождь — ливень разбушевался и грозил наводнением.

Голос разума подсказывал сдать позиции и отступить, пока не поздно. Как только память вернется, она возненавидит его за собственную слабость.

Однако одинокий протест утонул в настойчивом хоре страстей. К чему заботиться о старых воспоминаниях? Не лучше ли создать новые впечатления, наполненные красотой и силой, чтобы по сравнению с ними былые переживания показались бледными, недостойными и ненужными?

— Дэвид, — прошептала Хелена.

Сердце гулко застучало. Гастингс впервые услышал из желанных уст собственное имя.

— Дэвид, Дэвид, Дэвид, — повторила она, словно пробуя на вкус новые звуки.

Взгляды скрестились. Он внимательно всматривался в изумрудные глаза, пытаясь обнаружить признаки запредельного отчаяния, но видел лишь интерес, искреннее расположение и пылкое, не прикрытое светскими условностями вожделение.

А в следующий момент виконт Гастингс страстно сжал любимую в объятиях и принялся самозабвенно целовать. Да, случилось настоящее чудо: в бескрайних песках, в самом центре пустыни, пошел живительный дождь.

Хелена уже знала, что супруг обладает множеством талантов. Сейчас к ним пришлось добавить необыкновенную ловкость пальцев. Ему удалось незаметно расстегнуть платье, однако выяснилось это лишь в тот момент, когда корсаж сполз к талии.

Она шутливо шлепнула его по руке.

— Это за то, что развлекался с другими женщинами, когда должен был смиренно и целомудренно дожидаться меня.

Дэвид снова поцеловал ее.

— И какое же наказание назначишь? Может быть, прикажешь упасть на колени и поклоняться святыне, заключенной меж прекрасных бедер?

От этого предложения глубоко внутри что-то тоненько зазвенело, и в ответ Хелена не смогла произнести ни слова.

— Да, пожалуй, именно так и поступлю, — пробормотал Дэвид.

— В таком случае поклоняйся с должным рвением, — предупредила она, — иначе незачем и пытаться.

— Обожаю, когда приказываешь сделать то, о чем мечтаю, — прошептал он на ухо.

Теплое дыхание у виска, легкое прикосновение зубов к мочке — Хелена вздрогнула от удовольствия и запустила пальцы ему в волосы.

Он поцеловал ее в шею.

— Даже не подозревал, что люблю, когда женщина тянет за волосы… до тебя.

Она потянула сильнее и поцеловала в губы.

— Вот так?

— Да-да, еще!

Она поцеловала снова и с удивлением услышала, что издает звуки, подозрительно напоминающие стоны Милли.

Раздался глухой стук: оказалось, это упал на пол корсет. Хелена решительно отстранилась.

— Не смей меня раздевать, пока не снимешь что-нибудь с себя!

Дэвид с улыбкой развязал галстук.

— Что за бесцеремонная женщина.

— Да, я такая. — Она по привычке подняла руку, чтобы намотать на палец локон, но вспомнила, что волос больше нет. Это, однако, не помешало сбросить тюрбан. — Но ты ведь сказал, что приказываю делать только то, о чем мечтал сам. Наверняка уже давно ждал случая продемонстрировать свою прекрасную фигуру.

Сюртук полетел в кресло, за ним последовал жилет. Дэвид вынул из манжет запонки и взглянул вопросительно.

— Ну что, готова? Уверена, что не упадешь в обморок от вида моего безупречного тела?

Словно предвкушая пир, Хелена сладострастно облизнула губы.

— Не медли, милый.

Рубашка исчезла. Да, он не преувеличивал. Тело действительно оказалось безупречно прекрасным: плечи, руки, плоский мускулистый живот.

— Что ж, пока картина вполне приличная. — Она вздохнула. — Теперь остальное.

Терпение почему-то внезапно иссякло.

Дэвид хмыкнул и подошел ближе. Хелена была стройной, но очень высокой, да и субтильностью сложения отнюдь не отличалась. И все же он легко ее поднял и без малейшего усилия вынул из платья, словно весила она не больше, чем пара хороших сапог для верховой езды.

— О чем действительно мечтаю давным-давно, так это увидеть тебя обнаженной. Так что дождись своей очереди.

— Готова раздеться только ради бурных восторгов. На меньшее не согласна, — предупредила Хелена, пока Дэвид развязывал тесемки на нижней юбке.

— Миледи, бурные восторги надо заработать. — Он быстро поцеловал ее в губы. — Нынешние молодые особы избалованы незаслуженными аплодисментами, а потому лично я не собираюсь расточать комплименты прежде, чем получу на то серьезные основания.

Он расстегнул все до единой пуговки на сорочке; батистовое облачко скользнуло по ногам и мягко опустилось на пол. Отошел на несколько шагов, слегка прищурился и посмотрел так, как, должно быть, смотрит на модель художник. Хелена занервничала. Она знала, что обладает далеко не самой женственной фигурой. В детстве состояла исключительно из острых углов, а потом Творец явно поскупился на грудь и бедра и наградил телом, которое завистливый недоброжелатель вполне мог бы сравнить с доской.

И вот сейчас прекрасный мужчина стоял напротив и молча пристально разглядывал, а потом глубоко вздохнул и произнес:

— Не знаю, сойдут ли мои слова за бурный восторг, но должен сказать следующее: много лет подряд я пытался представить, как ты выглядишь без одежды. Без ложной скромности замечу, что обладаю могучим воображением — возможно, лучшим в нашем поколении. И все же реальность посрамила самые смелые фантазии.

Глаза светились восхищением и голодом, Дэвид продолжал смотреть, словно окаменев от восторга.

— Хватит стоять, — не выдержав, скомандовала Хелена осипшим голосом. — Сделай что-нибудь…

Прежде чем она успела закончить фразу, он подошел и положил ладонь на грудь. Хелена судорожно вздохнула.

— Помнишь, что долгое время груди у тебя совсем не было? — спросил он, целуя. — И я страшно любил представлять тебя с одними лишь прекрасными твердыми сосками.

Она посмотрела вниз, на ладонь. Не убирая руки, Дэвид зажал вершинку между пальцев и медленно потянул. От острого наслаждения Хелена задышала тяжело, словно поднималась по высокой лестнице.

— И был почти разочарован, когда великолепная грудь наконец выросла, — продолжил Дэвид. — Но только до этой минуты.

Он потер сосок, и тело ее пронзила стрела желания.

Он склонился, поймал сосок губами. Хелена вздрогнула, ощутив влажное тепло языка, неожиданное прикосновение зубов.

Спустя минуту той же участи подвергся и второй сосок, а комната наполнилась стонами и тихими всхлипами. Когда же ладонь властно завладела ягодицами, Хелена не выдержала и громко вскрикнула. Дэвид что-то глухо прорычал и укусил за плечо.

— Если тебе так нравится, мог бы и вторую руку туда отправить, — проворчала Хелена.

Но он этого не сделал, а поднял ее и отнес на кровать, причем по дороге даже успел снять туфли. Бережно уложил и принялся стаскивать чулки.

— Лучше этих ножек нет на всем белом свете.

Сел рядом и методично покрыл поцелуями сначала одну ступню, а потом и вторую, вызвав к жизни инстинкты, о существовании которых Хелена никогда не подозревала: бедра сомкнулись сами собой. Дэвид решительно, без тени сомнения их развел.

— Дорогая, двери храма никогда не закрываются перед преданным жрецом.

С этими словами он медленно, благоговейно прикоснулся губами к нежным складкам и вдруг с неожиданной силой погрузил язык внутрь. Забыв обо всем на свете, Хелена выгнулась, как натянутая тетива.

Язык подразнил и исчез, оставалось лишь со стоном умолять о продолжении. Впрочем, Дэвид и не думал подчиняться, а вскоре новые удовольствия приказали забыть о прежних требованиях. Но вот он снова вернулся к вратам храма и заставил кричать от наслаждения и желания.

А когда в ход пошли зубы, экстаз достиг вершины. Хелена задрожала и что-то невнятно забормотала. Ни на миг не отпуская любимую, Дэвид снова и снова дарил ей блаженство.

— Дэвид. О, Дэвид, Дэвид, Дэвид!

Собственное имя на ее губах звучало подобно небесной музыке. Ливень в пустыне орошал его скромный храм благодатной влагой, обещая процветание и благоденствие.

Он покрыл поцелуями живот, грудь. А может быть, это она сама тащила его вверх — за волосы.

— Можно я сделаю то же самое тебе? — спросила Хелена, неровно дыша.

Дэвид с трудом сохранил присутствие духа.

— Лучше как-нибудь в другой раз, — прорычал он. — После того, как расстанешься с девственностью.

— С чем?

— Видишь ли, мы все считали иначе, но ты сама призналась, что сохранила первозданную цельность. — Он поцеловал любимую в плечо.

— В таком случае что же это был за роман? — недоуменно спросила Хелена.

— Должно быть, крайне осмотрительный.

— Ну, так сделай же это быстрее, чтобы я могла взять тебя в рот и…

Он накрыл поцелуем нескромные губы и вонзился в нее, не в силах сдержать порыв и медленно насладиться процессом, как мечтал всю жизнь. Не осуществилась и другая фантазия: погрузиться на предельную глубину. Хелена оказалась не только восхитительно влажной, но и восхитительно тугой.

Дэвид застонал от блаженства.

— О Господи, — пробормотала она.

Он мгновенно опомнился.

— Прости. Больно?

Она опустила руку и схватила его за ягодицу.

— Больно. Но все равно хочу ощутить тебя целиком.

Сгорая от нетерпения, он рванулся вперед.

— Ну вот. — Хелена провела пальцами по щеке. — Теперь я сделала тебя своим.

Он поймал ее руку и поцеловал в ладонь.

— Своим ты сделала меня давным-давно, а сейчас подтвердила права собственности.

Она лизнула его в шею.

— Одного не понимаю: почему так долго ждала. Оказывается, подтверждать права очень приятно.

— Прекрати немедленно, а не то вызовешь преждевременный взрыв.

— А что это значит? — Язык подобрался к уху.

— Это значит, что вулкан извергнется раньше, чем успею доставить тебе наслаждение.

Она слегка отстранилась и взглянула с лукавым недоумением.

— Но ведь ты уже и без того доставил мне огромное наслаждение, так что можешь не сдерживаться. Давай же, извергай свой вулкан. Не хочу больше ждать.

Он едва не подчинился команде.

— Заткнись немедленно. Уважай мою гордость.

— Хм. — Она поцеловала его в висок, засунула ладонь между разгоряченными телами и дотронулась до основания клинка.

— Прекрати. — Чтобы подчеркнуть приказ, он на миг освободился и тут же снова погрузился в горячую влагу — смелее, стремительнее, глубже.

Хелена изумленно охнула:

— О Господи, что это?!

Он повторил движение с новой силой.

— Это?

Она затаила дыхание.

— Да, вот это.

— То самое, что тебе не удастся испытать, если я сорвусь раньше времени, — прорычал он.

— Я изменила точку зрения. Хочу, чтобы ты продолжал вот так меня насиловать.

— Проклятие! — воскликнул Дэвид, раздавленный новым приступом вожделения. — Если не замолчишь немедленно, у меня ничего не получится!

Хелена проявила ни с чем не сравнимую жестокость.

— Ты должен. Подумай о гордости. А я тем временем обязана рассказать, как ты прекрасен, велик и могуч. — Она крепко обхватила его ногами. — Возможно, когда-нибудь позже позволю тебе поужинать, но вот спать точно не дам. Будешь всю ночь меня ублажать.

Дэвид запечатал ее губы поцелуем, но не смог остановить ни любознательные руки, ни подвижное, как ртуть, тело. Многолетние ночные фантазии померкли перед реальностью любви. Даже в самых смелых мечтах Хелена неизменно оставалась слегка загадочной, отстраненной. А здесь и сейчас не было ни тени холодности или сдержанности — только страстное желание, озорное любопытство и дерзкое стремление к наслаждению. Она снова дрожала и стонала, словно в бреду.

Дэвид наконец позволил себе уступить воле природы. Вулкан извергся с небывалой, неописуемой силой. Хелена принялась целовать его в губы, в глаза, в нос. Он рухнул на нее совершенно опустошенным и абсолютно счастливым, чтобы забыться в сладкой истоме.

Она потянула за волосы.

— Я не сплю, — пробормотал он.

— А почему так тихо лежишь? — Она осторожно прикоснулась губами к уху.

Он улыбнулся.

— Представляю озеро Сахара.

Она отодвинулась и заглянула в глаза.

— Что это такое?

Он поднял руку и погладил Хелену по щеке.

— Всегда думал, что любить тебя — то же самое, что молиться о дожде в центре пустыни Сахара. И вот дождь пошел, да такой щедрый, что скоро половина Северной Африки превратится в одно сплошное озеро. Появятся леса и луга, разведется несметное количество рыбы и прочей живности. А на заре над озером будут летать птицы, и в утреннем свете их крылья покажутся белыми парусами.

Она посмотрела изумрудными, как свежая трава, глазами.

— До чего красиво…

В эту минуту он чувствовал себя пилигримом, который прошагал босиком сотни миль и вдруг оказался на берегу озера Сахара. Все трудности и сомнения скрылись в тумане, а душа наполнилась радостью и благоговейным удивлением.

Хелена поцеловала медленно, обстоятельно и произнесла слова, лучше которых не было ничего на свете.

— Давай снова устроим дождь, Дэвид.

Глава 12

Хелена чувствовала себя бесконечно счастливой. Разве после грандиозной ночи любви могло быть иначе?

Она стояла на железнодорожной платформе в окружении близких. Все покидали Лондон и разъезжались по загородным поместьям: они с Дэвидом отправлялись в графство Кент, Фиц и Милли — в Сомерсет, а герцог Лексингтон и Венеция — в Дербишир. К тому же память постепенно восстанавливалась и уже начинала приносить пользу.

Две леди подошли, чтобы пожелать здоровья и счастливой семейной жизни. Представляться заново им не пришлось, потому что Хелена видела обеих на первой свадьбе сестры, а сейчас без труда вспомнила.

Удивительным образом обе почти не изменились. Мисс Толвуд все также носила очки, слегка сутулилась и больше интересовалась историей изготовления тканей, чем использованием их по прямому назначению, а ее красивая сестра миссис Дэмиен упорно сохраняла статус вдовы, предпочитая заботе о муже и детях заботу об орхидеях.

Хелена с удовольствием слушала милый щебет сестер, однако успела заметить, что Фиц и Дэвид отошли на несколько шагов и, воспользовавшись удобным случаем, начали что-то увлеченно обсуждать наедине.

Мисс Толвуд с восторгом рассказывала о куске старинной парчи, которым ей удалось пополнить свою коллекцию, когда миссис Дэмиен показала в сторону и громко воскликнула:

— Посмотри, не тот ли это мистер Мартин, который помог тебе определить историческую ценность нового экземпляра?

При упоминании знакомого имени сердце Хелены неприятно дрогнуло. Венеция, Милли и Лексингтон дружно взглянули в ее сторону. Дэвид счел необходимым написать каждому из родственников о том, что посвятил Хелену в тайны ее прошлого.

— Да, это он, — подтвердила мисс Толвуд. — Действительно, оказал немалую помощь. Насколько мне известно, леди Гастингс, вы занимаетесь изданием книг, написанных этим эрудированным автором, не так ли?

— Занимаюсь, — ответила Хелена коротко и бесстрастно.

Миссис Дэмиен радостно замахала:

— Здравствуйте, мистер Мартин!

Услышав собственное имя, джентльмен обернулся и тут же покраснел, а потом обвел взглядом платформу, словно искал удобное местечко, чтобы спрятаться. Однако миссис Дэмиен сдаваться не собиралась и, судя по всему, твердо вознамерилась заполучить нового собеседника.

— Сюда, сюда! Скорее идите к нам, мистер Мартин!

Бедняге не оставалось ничего иного, как подойти.

Старательно сохраняя невозмутимость, Хелена сдержанно представила его супругу Венеции, с которым он еще не был знаком. Джентльмен окончательно растерялся и, заикаясь, пролепетал несколько дежурных любезностей. Хелена, в свою очередь, никак не могла поверить, что с этим жалким созданием ее могло связывать нечто иное, помимо чисто деловых отношений.

Она украдкой взглянула на мужа. Дэвид заметно напрягся, но все же нашел силы слегка улыбнуться и в знак поддержки поднял подбородок, словно хотел сказать, что прошлое не изменишь, а значит, нечего и волноваться.

— Едете домой, мистер Мартин? — осведомилась миссис Дэмиен, не подозревая о подводных течениях.

Джентльмен вытер вспотевший лоб.

— Хочу навестить матушку.

— Слышала, что в начале сезона она неважно себя чувствовала, — вступила в разговор Милли, — но теперь уже, кажется, полностью поправилась.

— К сожалению, выздоровление оказалось не столь безусловным, как нам бы того хотелось, — возразил вконец расстроенный Мартин. — Да и новый приступ лихорадки вызывает у докторов серьезные опасения.

Хелена невольно прониклась сочувствием. Бедняга помнил все, и холодная отстраненность в обращении, должно быть, производила на него гнетущее впечатление — особенно если учесть, с каким безрассудным упорством она преследовала его раньше. А теперь вот навалились новые переживания: мать заболела настолько серьезно, что приходится опасаться не просто за здоровье, но и за жизнь…

— Надеюсь, миссис Мартин в скором времени поправится, — любезно произнесла она, — и еще много лет будет радовать вас своим присутствием.

Все дружно присоединились к пожеланию. Мистер Мартин с благодарностью поклонился и ушел.

Хелена вздохнула с облегчением. Она ни в чем его не винила: не приходилось сомневаться, что инициатором романа выступила она сама, а он лишь малодушно подчинился настойчивым требованиям. И все же хорошо, что светский сезон подошел к концу; несколько месяцев этот человек точно не попадется ей на глаза.

— О, посмотрите на часы, лорд Гастингс, — жизнерадостно окликнула она мужа. — Скоро придет наш поезд. Не пора ли прощаться?

Когда лорд и леди Гастингс устроились в отдельном купе первого класса, сердце Дэвида все еще тревожно билось. Хелена крепко сжала ладонь мужа, а свободной рукой помахала оставшимся на платформе родственникам, мисс Толвуд и миссис Дэмиен.

— Я о нем не думаю и тебе не советую.

Несмотря на счастье, в душе порою возникала неясная тревога, и подобные моменты в полной мере ее оправдывали.

— Да и я думаю не о нем, а о нас.

Послышался свисток паровоза, возвещавший об отправлении поезда. На платформе полицейский жестами напоминал толпе о необходимости держаться подальше от края. Хелена продолжала махать.

— Ты ведь разговаривал с Фицем не о нас, правда?

— Нет, конечно. Во всяком случае, не в том смысле, который вкладываешь ты. Мы беседовали о миссис Инглвуд, его прежней пассии.

— До женитьбы на Милли у Фица были серьезные отношения?

Дэвид взглянул удивленно.

— Неужели никто тебе об этом не рассказывал? В свое время Фиц оставил возлюбленную, чтобы жениться на богатой наследнице.

Хелена покачала головой:

— Нет. Фиц и Милли неизменно говорят о своей жизни так, как будто их отношения безоблачны с первого дня. Никогда бы не подумала, что существовал кто-то третий.

— Тем не менее, это так. В начале сезона — нынешнего сезона! — миссис Инглвуд вернулась из Индии. Они с Фицем встретились, решили соединиться и даже жить вместе. Одумался он лишь незадолго до твоей болезни.

Некоторое время Хелена изумленно молчала, а потом покачала головой:

— Поверить невозможно.

— Честно говоря, я и сам с трудом верю, но именно так все и было.

Поезд тронулся. С каждой секундой стук колес становился громче и увереннее. Несколько пассажиров, только что вышедших из вагонов, спешили покинуть платформу. Гастингс заметил, что одна из дам повернулась и с особым вниманием взглянула на Венецию.

Миссис Мартин. Сам Мартин тоже был где-то здесь, на вокзале, и ждал свой поезд, в то время как его супруга только что откуда-то вернулась. Наверное, для семейных пар, ведущих раздельную жизнь, подобные независимые путешествия — дело вполне обычное.

А жизнь этой пары оказалась настолько раздельной, что встречавший миссис Мартин неизвестный джентльмен горячо, хотя и на короткое время, сжал обе ее руки.

— Я ее помню! — воскликнула Хелена.

Дэвид резко повернулся и посмотрел почти испуганно.

— Помнишь миссис Мартин?

Разве могла она вспомнить жену Эндрю Мартина раньше, чем его самого?

— Нет, я говорю о мисс Изабелле Пелэм, возлюбленной Фица, — взволнованно пояснила Хелена. — Так это ее ты только что назвал миссис Инглвуд?

— Да.

На внезапно вспыхнувшем лице отразились противоречивые чувства: шок, изумление, грусть.

— Фиц так ее любил! И они прекрасно друг другу подходили. Помню, как он прислал мне телеграмму и сообщил, что вынужден жениться на девушке, которую видел всего лишь один раз. Тогда мне показалось, что брат не выдержит испытания.

— Так оно и было, — мгновенно окаменев от ужаса, подтвердил Дэвид.

Фиц унаследовал графский титул в девятнадцать лет. Ровно столько же было и Хелене. Память ее уже добралась до этого времени. Что, если еще через пару секунд она вспомнит и первую встречу с Мартином?

— А знакомство с Милли помнишь? — уточнил он, косвенно проверяя границу сознания.

Хелена нахмурилась и покачала головой.

— Ни малейшего намека.

Однако не успел он вздохнуть с облегчением, как она вздрогнула и побледнела, а потом прищурилась и посмотрела тем самым взглядом, от которого он с юности мгновенно превращался в кусок льда.

— Милли я пока не помню, — медленно повторила Хелена. — Но зато вспомнила тебя.

Если бы Хелена могла и хотела смеяться, то выражение лица Дэвида показалось бы ей необыкновенно забавным. Но в эту минуту она чувствовала лишь недоверие, отчаяние и глубокое унижение. А еще легкий, но в то же время настойчивый приступ тошноты.

Да, она его вспомнила.

Вспомнила не первую встречу, а все четыре года его регулярных визитов: летом, в Рождество и в Пасху. Он любил приезжать в Хэмптон-Хаус, а ей в его приездах больше всего нравились отъезды.

Телеграмму Фица с сообщением о неизбежной свадьбе Хелена получила спустя три недели после возвращения в Швейцарию, в закрытую школу. Пасхальные каникулы она провела дома, и Гастингс — она больше не могла называть его Дэвидом — постоянно, ежедневно, а то и ежечасно ее оскорблял. Иногда ограничивался хищным взглядом, а когда никого не было рядом, похотливо прищелкивал языком. И всякий раз, проходя мимо, непременно говорил какую-нибудь гадость.

— Вижу, цвет ваших волос так и не исправился.

— Занялись изданием книг? Мечтаете превратиться в сушеную старую деву?

— Когда Господь вас создавал, должно быть, представлял Нидерланды. Потому и сделал такой плоской и скучной.

И это только вершина айсберга.

В пятнадцать лет Гастингс стоял под окном с зеркалом и пускал зайчиков ей в глаза. А когда она швырнула в него стакан с водой, поднял белый флаг. Вот только флаг этот представлял собой украденную из прачечной нижнюю юбку.

В шестнадцать Гастингс заявил, что грудь у нее никогда не вырастет, если она не пригласит его делать массаж.

— Мужское прикосновение — единственно верный способ.

А что он сказал о поместье Истон-Грейндж?

— Там имеется темница, мисс Фицхью. Мой дядя был старозаветным кальвинистом, а вам, должно быть, известно, как эти люди ведут себя дома. Поговаривали, что в прежние времена тюрьма эта редко пустовала: как правило, там держали девушку, накрепко прикованную цепью к стене — чтобы не могла сопротивляться проявлению первородного мужского инстинкта. Не хочу сказать, что целиком и полностью разделяю взгляды дяди. Но если бы уродился в него, знаете, что хотел бы сделать? Спуститься в темницу и терзать свою пленницу — то есть вас, моя дорогая, — в то время как многочисленные гости, включая ваших родственников, пируют и с благодарностью прославляют мою доброту и щедрость.

Хелена уже едва дышала. Воспоминания нахлынули безжалостным потоком. Гастингс, Гастингс, Гастингс. Неизменно самодовольный, всегда похотливо улыбающийся, постоянно готовый свести ее существование к безнадежно тлеющему костру неудовлетворенных желаний старой девы, замкнутых в тщедушной, недоразвитой груди.

Только сейчас она осознала, что все еще сжимает его пальцы. Словно обжегшись, отдернула руку, вскочила и бросилась прочь — как можно дальше, насколько позволяло замкнутое пространство вагона.

— Хелена…

Она обернулась и увидела искреннее, открытое, печальное лицо. Но перед внутренним взором все равно стоял тот глумливый, грязный насмешник, которого она знала с детства и теперь отчетливо вспомнила. Отвращение переполняло ее.

Она отвернулась к ближайшему окну.

— Оставьте меня. Вы и так уже успели наговорить слишком много гадостей.

Глава 13

Гастингс боялся, что раздражение Хелены отразится на ее встрече с Беатрис, однако опасения оказались напрасными. Пока они стояли перед дверью детской, она держалась холодно и отстраненно, однако, едва увидев девочку, расцвела теплой, лучезарной улыбкой.

К сожалению, Беатрис отличалась редкой для детей проницательностью и сразу почувствовала неладное: то ли внутреннее напряжение гостьи, то ли душевную боль отца. Она никогда не любила общаться с незнакомыми людьми, а сегодня выглядела особенно скованной. Реверанс, которым малышка встретила Хелену, получился болезненно неуклюжим. Гастингс даже испугался, что дочка потеряет равновесие, и вытянул руку, чтобы поддержать.

— Я твоя мачеха. — Хелена опустилась на одно колено. С детьми она всегда держалась просто и естественно. — Можно, буду называть тебя Беа?

Девочка судорожно кивнула, как будто кто-то дернул ее за веревочку.

— Я издаю книги. Ты ведь любишь читать?

Снова короткий кивок.

— А говорить не любишь?

Беатрис опустила глаза и схватила отца за руку.

— Стесняется, — пояснил Гастингс.

Стесняется и боится, бедняжка.

Хелена сделала вид, что не слышит.

— Очень рада знакомству, Беа. Надеюсь, мы скоро подружимся. — Голос слегка дрогнул. — И будем проводить вместе много-много времени.

Почему ей трудно говорить? Потому что мысль о браке доставляет боль? Дэвид и сам едва не плакал.

Хелена выпрямилась.

— Говорят, дети хороши тогда, когда их видно, но не слышно. Признаюсь, верится с трудом. Очень приятно было тебя увидеть, Беа. Надеюсь когда-нибудь услышать твой голосок.

Хелена снова улыбнулась, но улыбка получилась натянутой и бледной. Гастингс с ужасом понял, что она глубоко разочарована, и, не успев подумать, бросился исправлять положение.

— Помнишь, милая, что папа тебе говорил? Леди Гастингс недавно тяжело болела, но все равно приехала, чтобы познакомиться с тобой. Помашешь ей, как ты умеешь это делать?

Еще не закончив фразу, он понял, что совершил ошибку. Даже обычные дети часто непредсказуемо реагируют на внезапные требования, а для Беатрис, глубоко привязанной к устоявшемуся образу жизни, одно лишь появление в доме нового лица служило серьезным испытанием. Неожиданная просьба могла окончательно ее парализовать.

Так и случилось. Девочка крепко сжала губы, опустила голову и принялась сосредоточенно рассматривать носки туфель. Как черепаха от страха прячется в панцирь, так и Беа замкнулась в своей скорлупке.

Хелена с досадой прикусила губу. Ничто не мешало ей уйти без прощального спектакля, так что Гастингсу вовсе не было необходимости давить на ребенка и провоцировать неприятную сцену.

Виконт уже и сам понял ошибку. Хотел было посоветовать дочке не обращать внимания на его слова и спокойно заниматься собственными делами, однако в последний момент неожиданно передумал, склонился и посмотрел в глаза.

— Не хотел тебя затруднять, солнышко. Прости, если случайно так получилось. Но, видишь ли, сегодняшний день для меня особенный: леди Гастингс впервые приехала в наш дом. Я очень счастлив и взволнован.

Этим волшебным голосом он вполне мог бы уговаривать женщин публично снять корсет, причем некоторые наверняка бы согласились. А поразительно правильный профиль заставил вспомнить старинное изображение архангела, погруженного в молитву — чистосердечную и…

Смиренную.

Хелена не привыкла видеть виконта в состоянии великодушной покорности. Разум отказывался признать в этом благородном джентльмене того отвратительного мальчишку, который в отрочестве изрядно портил ей жизнь, и соотнести прежние грязные шуточки с классически безупречными чертами серьезного лица.

Сейчас перед ней стоял молодой отец непростого, требующего деликатного отношения ребенка и разговаривал с маленьким человеком уважительно и бережно.

Беатрис продолжала настойчиво изучать пол, словно и не слыша обращенных к ней слов. Выглядела она прелестно: прямые, почти белые волосы, широко распахнутые голубые глаза, пухлые розовые губки, милая ямочка на подбородке. И все же в напряженной, скованной девочке не было ни капли живого, непосредственного очарования, свойственного красивым детям, с рождения привыкшим жить в атмосфере всеобщего обожания.

— Это первый визит леди Гастингс, — негромко повторил виконт. — И папа очень-очень взволнован ее приездом.

Сердце Хелены сжалось от боли. Неужели только вчера она отдалась виконту с безумной страстью, ни на миг не сомневаясь в абсолютной гармонии отношений и в грядущем счастье?

Она слышала все его оправдания и заверения. Знала, что безобразное юношеское поведение объяснялось невозможностью открыть чувства, признаться в любви. Но как же разглядеть любовь в бесконечной череде оскорблений и похотливых шуток?

— Хочу, чтобы леди Гастингс почувствовала себя уютно, спокойно и захотела остаться с нами навсегда. Ты ведь поможешь папе, правда?

Бархатный голос, способный примирить вечную вражду между раем и адом, не произвел на Беатрис ни малейшего впечатления. Судя по всему, переубедить маленькую упрямицу было непросто. Она продолжала рассматривать туфли с таким сосредоточенным вниманием, будто в комнате никого не было. А может быть, надеялась, что взрослые каким-то чудом растворятся в воздухе.

Гувернантка мисс Макинтайр нервно сжала руки. Хелена вовсе не собиралась беспокоиться относительно грядущего успеха или поражения Гастингса в противостоянии с дочкой, однако невольно затаила дыхание.

Он замолчал, нежно провел пальцем по худенькой ручонке и приготовился терпеливо ждать. Хелена ненавидела ожидание, бездействие моментально выводило ее из себя. Ну а виконт, судя по всему, обладал терпением истинного отшельника.

Прошла бесконечно долгая минута, за ней еще одна и еще. Гувернантка заметно нервничала, однако держалась в стороне, понимая, что вмешиваться ни в коем случае нельзя. Хелена уже с трудом стояла на месте. Любой другой мужчина давно отправил бы непослушную дочку в угол и оставил без ужина, однако Гастингс продолжал безропотно ждать и лишь бережно поправил выбившуюся из косички прядку.

Когда воздух в детской накалился от напряжения, Беатрис неожиданно подняла сжатую в кулачок руку и, выставив мизинец, коротко помахала в сторону гостьи. Гувернантка вздохнула с нескрываемым облегчением, да и сама Хелена наконец-то позволила себе пошевелиться и перевести дух.

— Спасибо, Беа, — поблагодарила она. — Не могу выразить, насколько тронута твоим приветствием. Сразу почувствовала себя дома.

Гастингс смерил ее пронзительным загадочным взглядом, и в голове вновь начал стремительно нарастать мучительный хаос.

— Сейчас мне надо переодеться и немного отдохнуть с дороги, — продолжила Хелена. — Оставлю твоего папу здесь. Ты ведь за ним присмотришь, правда?

Беатрис уверенно кивнула в знак согласия. Идея определенно ей понравилась. Девочка явно обожала отца, и беспомощная детская любовь отозвалась в сердце новой болью.

Хелена направилась к двери, а проходя мимо Гастингса, услышала шепот:

— Спасибо.

Она не ответила, однако, выйдя в коридор, остановилась и прислушалась. Вопреки ожиданиям Беатрис не нарушила молчания и не начала болтать без умолку.

В комнате по-прежнему царила полная тишина. Хелена посмотрела в щелку и увидела трогательную сцену: взявшись за руки, отец и дочь стояли возле большого стеклянного ящика и сосредоточенно наблюдали за неспешной, торжественной прогулкой черепахи.

Роскошных фресок в будуаре не оказалось, зато целую стену занимали книги. Часть из них Хелена уже знала и любила, а оставшиеся готова была прочитать при первой же возможности.

Неужели тетушка Гастингса, которая когда-то занимала эту комнату, обладала сходным вкусом? Или это еще один пример…

Закончить мысль она себе не позволила.

Проворные, отлично вышколенные горничные помогли разложить вещи по шкафам и ящикам. Хелена рассеянно наблюдала за суетой, а когда служанки ушли, выбрала книгу и попыталась сосредоточиться на чтении. Примерно через полчаса, когда она добралась лишь до второй страницы, в дверь постучали. Лакей принес записку от господина.

«Дорогая Хелена!

Если вы не очень устали с дороги, Беатрис и я с радостью пригласили бы вас на чай. К моему удивлению и восторгу, мисс Хиллсборо решила показать любимую книгу. Надеюсь, что вам она понравится не меньше, чем нам с дочкой.

Ваш верный слуга Гастингс».

Если бы приглашение исходило исключительно от виконта, Хелена непременно бы отказалась. Путешествие в его обществе далось нелегко, и сейчас ей хотелось побыть одной и прийти в себя. Но разочаровать Беатрис, особенно если девочка действительно готова поделиться радостью, было бы крайне жестоко.

Лакей проводил госпожу в комнату, которую назвал чайной гостиной мисс Хиллсборо. Едва дверь распахнулась, Хелена замерла в изумлении: взору открылся идиллический сельский пейзаж: уютный пруд, окруженный аккуратными домиками с пестрыми цветами в палисадниках, на окнах и даже в укрепленных на стенах горшках. А один из домиков и вообще прятался под диковинной земляной крышей.

Еще большее восхищение вызвали одетые в старомодные наряды зверюшки — очевидно, жители сказочной деревни. Белка в белом чепце и просторном коричневом платье с мечтательным видом поливала пышный куст роз; группа представительных кроликов в твидовых пиджаках и коротких брюках увлеченно играла в крикет; посреди пруда, в небольшой лодке, ловили рыбу двое симпатичных утят. Один был в шляпе-котелке и держал в клюве трубку. На голове у второго — точнее, у второй, ибо это была девочка — красовалась украшенная пышным букетом соломенная шляпа. В Итоне, во время ежегодной лодочной процессии, дамы неизменно щеголяли в подобных роскошных головных уборах.

— Спасибо за то, что согласились прийти. — Гастингс поднялся из-за стола, на котором стояло с полдюжины маленьких тарелочек с кексами и сандвичами.

Хелена кивнула и, не поднимая глаз, села по другую сторону от Беатрис. Надо сказать, настроение у девочки заметно улучшилось. Она не улыбнулась и не ответила на приветствие, зато протянула толстую тетрадь в кожаной обложке.

Хелена хотела взять тетрадь, однако малышка не отдала.

— А, понимаю. С удовольствием посмотрю твою книжку, если ты положишь ее на стол и будешь сама переворачивать страницы.

Гастингс благодарно улыбнулся и тоже сел. Хелена сделала вид, что не заметила реакции, и посмотрела на тетрадь.

— Значит, это и есть твоя любимая книга, Беа?

Через несколько секунд девочка кивнула в ответ.

— И ты согласна мне ее показать?

Беатрис кивнула еще раз и чинно открыла тетрадь. Первые несколько страниц оказались пустыми и позволили рассмотреть прекрасного качества мелованную бумагу — плотную и в то же время мягкую, — разделенную тонкими листами прозрачной папиросной бумаги. Судя по всему, книга представляла собой очень дорогой альбом для рисования.

Очередная страница представила взору утенка в клетчатом твидовом костюме и войлочной шляпе. Несмотря на солидного вида кожаные нашивки на рукавах пиджака и торчащую из кармана внушительную трубку, парень выглядел весьма бойким, если не сказать хулиганистым.

Хелена посмотрела на фреску и только сейчас заметила, что роспись не закончена: одна стена комнаты оставалась белой. Очертания небольшого моста и дерева с качелями на толстой ветке были прорисованы карандашом, но не раскрашены. Творческий процесс продолжался.

Сердце почему-то дрогнуло.

— Это тот самый утенок, который на стене сидит в лодке?

Беатрис утвердительно закивала. Спрашивать, кто автор чудесных картин, было бы смешно. Как же Гастингсу удавалось скрывать огромный талант во время их долгого и такого бездарного знакомства?

У ног утенка значилось имя: Тобиас.

— О Господи! — изумленно воскликнула Хелена. — Я только что заметила, что у него четыре ноги. Почему у Тобиаса четыре ноги?

Ответа не последовало: Беатрис молча перевернула страницу. Теперь рядом с Тобиасом стояла девочка-утка из лодки, но уже в другой роскошной соломенной шляпе с цветами.

— А у тебя есть такая шляпа? — спросила Хелена.

Беатрис взглянула на отца, и тот просиял нежной, светлой улыбкой. Сама того не замечая, Хелена продолжала смотреть на него, пока Беатрис не потянула за рукав. А когда гостья повернулась, ответила медленным, подчеркнутым наклоном головы, как будто требуя полного внимания.

Хелена с трудом вспомнила, о чем спрашивала. Ах да, шляпа. Шляпа с цветами.

— Ты, наверное, очень любишь цветы?

Еще один выразительный кивок.

— А сама работаешь в саду?

На этот раз ответ оказался более сложным. Беатрис сначала кивнула, а потом нахмурилась и неуверенно, с явным сомнением покачала головой.

— По понедельникам мисс Хиллсборо поливает цветник, — пояснил лорд Гастингс.

Виконт молчал уже несколько минут, полностью уступив инициативу дамам. Сейчас звук этого голоса напомнил ей о днях болезни, о том, как он сидел возле кровати и читал сонеты Элизабет Баррет Браунинг.

Хелена прогнала воспоминание и ниже опустила голову, чтобы заглянуть девочке в глаза.

— Я напечатала очень интересную книжку о том, как создать прекрасный сад. Если хочешь, попроси папу, чтобы он тебе почитал, и сразу научишься ухаживать за цветами. А моя невестка, леди Фицхью, вырастила один из лучших розариев во всей Англии. На будущий год обязательно попросим у нее семена и саженцы. Согласна?

Ответить на предложение одним лишь движением головы было трудно. Девочка слегка растерялась, а потом опустила глаза и снова перевернула страницу.

Показался домик с соломенной крышей и ящиками окон, полными астр и гераней. Стоял он на берегу пруда. Аккуратная мощеная дорожка пересекала изумрудный газон и вела к небольшому причалу, где была привязана лодка.

Хелена снова посмотрела на стену и обнаружила точно такой же дом; вот только лодка уже плавала в пруду.

— Здесь живут Тобиас и его подружка?

Беатрис перевернула страницу обратно, показала написанное над плечом девочки имя — Нанет — и сразу двинулась дальше — туда, где появились первые строчки текста. Остановилась и посмотрела вопросительно.

Она хотела, чтобы Хелена начала читать сказку вслух.

«Прошло уже немало времени с тех пор, как Тобиас и Нанет повстречались с Приключением. А если говорить точно, то миновало целых две недели. Скажете, что две недели — совсем недолго? Но дело в том, что для утят Приключения — это то же самое, что для нас с вами пирожные. Если попробуешь пирожное, то две недели без него тянутся очень медленно».

— А текст тоже ваш, Гастингс? — не глядя, спросила Хелена.

— Да.

Мерзкий мальчишка вырос, начал сочинять и иллюстрировать сказки для детей. Почему же это обстоятельство так… раздражало? Может быть, потому, что злиться всегда легче, чем переживать другие, более сложные чувства?

Беатрис уже успела перевернуть страницу и, чтобы привлечь внимание, постучала по ней пальцем. Хелена виновато улыбнулась и продолжила чтение:

«Однако этим ясным летним утром они Приключения не искали. Оно само пришло из Египта на четырех лапах. Дело в том, что в это время года на Ниле становится невыносимо жарко, а потому мистер Криспен Крокодил предпочитает проводить летние каникулы на севере, где воздух свеж и прохладен, как свежий лимонад».

Следовало изображение мистера Криспена Крокодила в полосатом льняном костюме: огромный и голодный, он вытирал вспотевший лоб белоснежным платком.

«Как всегда по утрам, Тобиас прогуливался по берегу пруда. Соседи — белки, бобры, кролики и все остальные дружелюбные животные — внезапно куда-то подевались. „Должно быть, пришло время каникул“, — подумал Тобиас. Но он не хотел никуда уезжать; ему нравилось жить возле пруда с милой Нанет… до тех пор, пока он не увидел, как мистер Криспен Крокодил поставил чемодан и принялся искать в кармане ключ. И Тобиас сразу понял, почему соседи исчезли и почему прошлой осенью ему удалось так дешево купить этот чудесный домик».

Мерзкий мальчишка не только сочинял и иллюстрировал сказки для детей, но и делал это с необыкновенной легкостью и редким обаянием.

Напоминая о себе, Беатрис снова постучала по странице.

— Если устали, могу почитать я, — предложил лорд Гастингс.

— Все в порядке, — не поднимая глаз, ответила Хелена. — Сама справлюсь.

После чая гувернантка мисс Макинтайр увела Беатрис в детскую. Дэвид и Хелена остались в комнате вдвоем. Виконт думал, что она уйдет вслед за малышкой, но вместо этого леди Гастингс смерила его суровым взглядом и строго произнесла:

— Это очень хорошая сказка.

От неожиданной похвалы сердце едва не выскочило из груди.

— Спасибо. Рад, что вам понравилось: ведь вы издаете и эту, и еще одиннадцать таких же книжек.

Хелена попыталась сосредоточиться и вспомнить все документы и письма, которые пришлось изучить за последние дни.

— Значит, вы и есть та самая мисс Эванджелина Саут? Я только что читала одну из «Сказок старого пруда»?

— Так точно.

Хелена наклонилась и взяла с тарелки сандвич с огурцом. Дэвид пристально следил за каждым движением. У нее были необыкновенно гибкие, изящные руки. Особенно красивыми они выглядели в бальных перчатках.

— Но вы могли бы потребовать больше, чем сто десять фунтов за экземпляр, — заметила Хелена.

Гастингс пожал плечами. В деньгах он не нуждался и был приятно удивлен, когда она предложила эту сумму.

— Думаю, не ошибусь, если скажу, что вы не сообщили мне, кто настоящий автор.

— Не ошибетесь: действительно не сообщил.

Выражение брезгливого презрения на ее лице сменилось обычным, хотя и глубоким раздражением.

— Почему?

— Не хотел, чтобы вы надо мной смеялись.

— Не буду отрицать, что могла бы отнестись с иронией — поначалу. Но ни за что не стала бы высмеивать талант и упорный труд. Больше того, таким путем вы завоевали бы мое внимание намного быстрее и надежнее, чем теми ужасными способами, которыми пользовались.

Гастингс посмотрел в прекрасные изумрудные глаза, так давно его покорившие.

— Вы правы. Простите.

На мгновение показалось, что Хелена собралась что-то сказать в ответ, но она молча доела сандвич, встала и ушла.

Когда в дверь постучали, Хелена как раз собиралась лечь спать.

— Да?

На пороге стоял Гастингс. Ничто не мешало ему войти в соединяющую спальни дверь, однако он выбрал более длинный путь.

Они виделись всего несколько часов назад, за чаем, так что его появление трудно было считать поводом для учащенного сердцебиения, и все же пульс неудержимо помчался вперед. Совсем недавно она прикасалась к нему, страстно ласкала, даже предлагала взять в рот и…

— Вам что-то нужно, лорд Гастингс?

К счастью, голос звучал ровно, отстраненно.

Он протянул объемистый пухлый конверт.

— Принес еще одну рукопись.

— Очередную «Сказку старого пруда»?

— Нет, кое-что менее подходящее для детского чтения.

— И что же именно?

— Эротический роман.

Хелена недоверчиво прищурилась.

— Неужели в наши дни детские писатели балуются порнографией?

Он помолчал, подыскивая ответ.

— Это эротический роман о вас и обо мне.

Раздражение странным образом смешалось с вожделением.

— Полагаете, мне будет приятно читать о том, как вы надо мной издевались?

Он посмотрел на конверт, который сжимал в руке.

— Я написал это не для того, чтобы испытать возбуждение. Точнее говоря, не только ради этого. Отправляя вас в Америку, родственники надеялись, что время и расстояние охладят страсть к мистеру Мартину. Но я опасался, что вынужденная разлука лишь обострит чувства и толкнет на безрассудные, опасные поступки. Если бы роман раскрылся, я бы немедленно вмешался и предложил себя в качестве мужа. Чтобы спасти честь семьи, вам пришлось бы принять предложение. И все же в сердце постоянно жил страх: что за участь ждет подобный брак? Вот почему я написал эту книгу.

Объяснение показалось неубедительным.

— И что же, вот этот роман сделал бы нас менее несчастными?

— Не исключено… — Он глубоко вздохнул. — Да, мне так показалось. По сути, это любовное письмо. Здесь сосредоточено все, что я никогда не осмеливался сказать.

Какая грустная история! Значит, он все-таки пытался ухаживать, пусть и столь диковинным способом.

— К сожалению, — продолжал Гастингс, — я написал и проиллюстрировал эту книгу таким образом, что вам вряд ли удастся одолеть больше двух страниц.

О, какое разочарование! Хелена была готова его задушить.

— Страшнее врага, чем вы сами, у вас нет, правда?

Только сейчас он поднял голову и взглянул потемневшими от печали глазами.

— Да. И я давным-давно об этом знаю.

Хелена не произнесла ни слова, однако Дэвид и не нуждался в ответе. Он стоял неподвижно и нервно барабанил пальцами по конверту, где сосредоточились запоздалые признания — точнее, их копия, потому что оригинал хранился в конторе фирмы «Фицхью и К°».

— Если не возражаете, оставлю это вам. — Он положил конверт на край стола. — Спокойной ночи.

Возле двери его остановил голос Хелены.

— Фиц велел мне помнить о том, что вы чувствительны и горды. Я ничего не имею против людей подобного склада, но должна заметить, что по сравнению с ними вы выглядите примерно так же, как Тадж-Махал рядом с обычным мавзолеем: беломраморный храм с садами, минаретами и зеркальной водной гладью. — Пытаясь совладать с чувствами, она помолчала. — Ну почему, почему вы такой?

Гастингс стоял в полной растерянности.

Хелена прищурилась и, повернувшись, посмотрела на каминную полку. Только сейчас он понял, что, сам того не замечая, смотрит на фотографию матери, а она всего лишь повторила направление его взгляда.

Хелена встала, подошла ближе и прочитала надпись на рамке:

— «Белинда Монтегю в роли Виолы».

— Бог мой! — прошептала она. — Так это ваша мама?

Ему достались ее светлые кудри, ее глаза, ее овал лица. Потрясающее сходство.

— Да.

Хелена обернулась и взглянула с нескрываемым интересом.

— Значит, она была актрисой?

Дэвид не знал, какой реакции ожидать, однако жизненный опыт подсказывал, что многие считают актерскую карьеру всего лишь удобным способом продажи благосклонности, а потому инстинктивно встал на защиту.

— Очень талантливой актрисой.

— Не сомневаюсь. Но неужели семья допустила подобный брак?

— Мой дядя был старше отца на шестнадцать лет и души не чаял в младшем брате. Отец без труда сумел убедить его, что сразу после свадьбы невеста бросит сцену, остепенится и станет образцовой домохозяйкой. Прошлое забудется, как прошлогодний снег.

Рассказывать семейную историю было трудно и больно — должно быть, точно так же чувствует себя тот, кому приходится публично раздеваться. Прежде Дэвиду никогда не доводилось этого делать: как правило, окружающие уже знали все пикантные подробности. А если не знали, то вскоре узнавали из других источников. Ну а в школе самым надежным аргументом неизменно служили кулаки.

— И что же, Белинда Монтегю действительно превратилась в образцовую миссис Хиллсборо?

— Ее настоящее имя Мэри Уэнсли. Нет, через два года мама все-таки не выдержала и вернулась на сцену. Когда отец умер, бракоразводный процесс еще не достиг и середины. А я родился спустя восемь с половиной месяцев. Мое появление на свет дядя считал постыдной уловкой: якобы таким способом мать пыталась получить часть его состояния, ведь у них с женой своих детей не было.

— Но, насколько мне известно, дядя был вашим опекуном.

— До семи лет я жил с матерью. А потом, в один прекрасный день, мы случайно встретили дядюшку, и за пару недель он оформил опекунство.

Сейчас Дэвид понимал, что, вполне возможно, мама специально подстроила эту встречу: она уже знала, что тяжело больна, и хотела обеспечить сыну все преимущества, которые мог дать богатый родственник. Однако для него благодеяние обернулось настоящей тюрьмой: казалось, опекун мстил ребенку за собственное малодушие по отношению к его отцу.

Пока мама была жива, Дэвид убегал к ней при каждой удобной возможности: стоило гувернантке отвернуться, как он пулей выскакивал за дверь. А после ее смерти полгода жил в цыганском таборе — до тех пор, пока его не поймали и не вернули домой. Из Итона, правда, убегать не пробовал; при всей строгости режима и казарменных нравах в школе все равно было лучше, чем в доме дяди. К тому же довольно скоро обидчики поняли, что этого крепкого независимого парня лучше оставить в покое: драк он не боялся и сражался отчаянно, отстаивая свою правоту до победного конца.

Хелена слушала, нахмурившись, однако взгляд заметно потеплел, как будто в эту минуту она начала понимать то, о чем прежде не догадывалась.

— Нет, — тут же возразил Гастингс. — Не пытайтесь искать причины моей глупости в сложностях, порожденных маминой профессией. Вы никогда этого не делали, так что лучше не начинайте. Ваше глубокое презрение я завоевал не родословной, а собственным упорным трудом!

Хелена смотрела на человека, которого знала с детства, и видела упрямца, не готового принять даже самое искреннее сочувствие.

— Что ж, если вам так угодно, пожалуйста. Вы вели себя как полный идиот, вашей прелестной маме было бы стыдно.

И само это заявление, и слегка раздраженное удивление, с которым оно прозвучало, показались забавными, и Гастингс улыбнулся искренне и широко — впервые с тех пор, как Хелена вспомнила о его подростковых выходках.

Уголки ее губ тоже приподнялись, но она отвернулась прежде, чем он успел заметить улыбку.

— Спокойной ночи, — пожелала она. — Можете оставить мне свой неприличный вымысел. Возможно, когда прочитаю все книги, которые стоят в шкафах, от скуки просмотрю и его.

Что ж, обещание вполне обнадеживающее.

Уже открыв дверь, Гастингс обернулся, чтобы предупредить:

— Да, кстати: в романе вы почти все время привязаны к кровати. Надеюсь, вам понравится.

Глава 14

Хелена подошла к столу, на котором виконт оставил рукопись, задумчиво потерла лоб, откашлялась, искоса посмотрела на конверт. Было уже поздно, разумные люди в это время ложатся спать. К тому же эротика не слишком ее привлекала — во всяком случае, до девятнадцати лет она подобными вещами совсем не интересовалась.

Но на практике оказалось, что невозможно оставить нераспечатанным любовное письмо, в котором тебя привязывают к кровати ради удовольствия мужа.

В рукопись под названием «Невеста из Ларкспура» была вложена закладка с надписью: «Даже если больше ничего не прочитаете, прочитайте это». Но если ограничиться одним-единственным абзацем, как же понять контекст?

Она открыла тетрадь наугад, чтобы для начала бегло ознакомиться с теми эпизодами, которые можно было бы пропустить.

«— Зачем, ты связал мне руки? — бормочет она. — Неужели их боишься?

— Конечно, — отвечаю я. — Тот, кто охотится на львицу, обязан проявлять осторожность.

— А что делает охотник после того, как поймает львицу и посадит в клетку?

Я убираю с глаз рыжую прядку.

— Показывает, что плен может стать восхитительно приятным, и превращает львицу в домашнюю кошечку— пушистую и ласковую.

Ее глаза темнеют.

— Львицы никогда не опускаются до состояния домашних кошек.

Провожу ладонью по груди.

— К чему преуменьшать собственные способности? Ты в плену меньше часа.

Мне всегда нравилось с ней спорить, так что неудивительно, что она так долго мне отказывала, а согласилась исключительно от безысходности. Выбор не самый лестный, но так или иначе теперь она принадлежит мне».

Истинная правда.

«— Но зачем? — строго спрашивает она. — Ты богат, знатен и не испытываешь недостатка в женском внимании. Даже доводилось слышать, как тебя называли обаятельным, хотя лично мне это непонятно. Зачем тебе приручать именно меня, когда многие с радостью согласились бы стать твоей ласковой, послушной кошечкой?

Я подхожу ближе и вижу, как стремительно пульсирует у нее на шее тонкая голубая вена. От волнения грудь восхитительно вздымается. Вожделение накатывает на меня темной волной.

— Их готовность навевает тоскливую скуку, — шепчу, почти касаясь уха губами. — Куда увлекательнее наблюдать, как ты сопротивляешься.

Любимая вздрагивает. Да, держать оборону ей с каждой минутой становится все труднее.

— Ты вызываешь отвращение, — резко произносит она.

Не сомневаюсь. Но если бы отвращение оказалось полным и необратимым, ее бы сейчас здесь не было. Холодное презрение всегда включало в себя — во всяком случае, так мне кажется — долю интереса, которую она отказывалась признавать.

— Прекрасно. Ничто так не обостряет наслаждение, как капля отвращения».

Ну, пока ничего ужасно неприличного не обнаружилось.

«Я кладу ладонь на грудь и провожу пальцем по мгновенно затвердевшему соску».

Хелена едва не выронила тетрадь. Оказывается, рано она успокоилась. Судя по всему, новелла и в самом деле эротическая.

Хозяин Ларкспура привязал свою упрямую невесту к столбику кровати и пальцами довел до экстаза. Вслед за этим привязал к изголовью и подарил еще один бурный оргазм — на этот раз посредством пениса.

Дыхание вернулось в норму только спустя несколько минут. Читать дальше Хелена не осмелилась. Испугалась, что ворвется в соседнюю спальню и набросится на Гастингса — а ведь она до сих пор не понимала, как к нему относится.

Закрыла рукопись и снова увидела записку: «Даже если больше ничего не прочитаете, прочитайте это».

Почему бы и нет?

«„Маленькая смерть“ превращается в одну долгую сладострастную конвульсию, полную обоюдного наслаждения. Я развязываю ленты, освобождаю запястья и заключаю любимую в объятия. Она считает, что меня приводят в безумие ее несравненные физические достоинства: прекрасное тело, гладкая кожа, роскошные волосы. Так и есть, я действительно околдован ее красотой. Но истинный восторг дарит вот этот райский момент, когда она настолько переполнена наслаждением, что даже не догадывается оттолкнуть меня освободившимися руками.

Прячу лицо в золотом руне. Целую в шею. Глажу по плечу, по рукам, по мягкому животу и чувствую себя горьким пьяницей, только что сделавшим долгожданный глоток.

Но она смахивает мои руки.

— Хочу спать.

С беспечным видом сцепляю руки под головой, словно только что меня не отвергли в очередной раз.

— Позволь рассказать на ночь сказку.

— Если о том, что делает принц со Спящей красавицей, когда находит ее в пустынном замке, то это я уже слышала.

— В этой сказке никто не спит — во всяком случае, в ответственный момент.

Она молчит, и я замираю в ожидании нового отказа.

— Собственно, почему бы и нет? Интересно узнать, какие развратные фантазии бродят в твоей голове.

Удивительно. Поворачиваюсь к ней и подпираю голову рукой. Прелестная супруга смотрит в потолок и не проявляет ко мне ни тени интереса.

— Давным-давно существовала на свете страна под названием Гордость, — начинаю я. — Это была очень гордая страна; все, начиная с короля и королевы и заканчивая последним дворником, чрезвычайно себя уважали. Но никому не удавалось перещеголять принца — красивого юношу по имени Нарцисс.

— Который настолько себя ценил, что постоянно любовался собственным отражением?

— Радость моя, — укоризненно возражаю я. — Как плохо ты обо мне думаешь! Неужели считаешь, что стал бы рассказывать такую избитую легенду? Мою историю ты точно не слышала.

Она равнодушно пожимает плечами.

— Что ж, продолжай.

— Самым распространенным средством передвижения в стране был дирижабль, работавший исключительно за счет гордости пассажира. Чем значительнее оказывалось самомнение хозяина, тем выше и быстрее летал его личный транспорт. Ну а самый большой и быстроходный дирижабль принадлежал, разумеется, принцу Нарциссу и назывался красноречиво: „Гордость Нарцисса“.

— В конце истории его проткнут и выпустят воздух?

Я презрительно хмыкаю.

— Только невежественные иностранцы способны додуматься до такого отвратительного поступка. В этой стране проткнуть дирижабль означало то же самое, что продать на площади собственную мать.

— И насколько же часто жители продавали своих матерей?

— Никогда. Матерей граждане любили и уважали.

Любимая насмешливо закатывает глаза.

— Хорошо, рассказывай дальше.

— Для тех дам, которые мечтали завоевать руку принца (если уж не удавалось покорить сердце), Нарцисс придумал особое состязание. Семь лет подряд проводились трехдневные гонки на дирижаблях, и всякий раз он побеждал единолично и с огромным преимуществом. Вся страна начала беспокоиться за своего принца, потому что он давно уже достиг того возраста, когда положено обзавестись семьей и детьми.

А тем временем Нарцисс тайно и глубоко любил молодую особу по имени Фиделия, владелицу книжного магазина в столице государства. Фиделия, разумеется, знала о существовании принца и даже поддерживала с ним деловые отношения: Нарцисс любил книги, и она исправно снабжала его редкими и ценными изданиями. Однако сам принц и его дирижабль не значили для нее ровным счетом ничего. Больше того, в кругу друзей она нередко насмехалась над размерами дирижабля и говорила, что понятия не имеет, зачем одному человеку столько горячего воздуха.

Неприятный слух дошел до Нарцисса. Он утратил сон и ночи напролет расхаживал по своему замку. Время от времени наводил дворцовый телескоп на магазин Фиделии, смотрел на свет в ее окошке и мечтал оказаться рядом, чтобы, сидя в удобных креслах, вместе почитать.

— А я-то уже решила, что он мечтал привязать ее к книжному шкафу, — ехидничает любимая.

— О нет! Принц далеко не так романтичен, как я. Так на чем же мы остановились? Ах да, раз в три месяца молодая особа отправлялась за книгами в соседние страны, и Нарцисс с нетерпением ждал ее возвращения. Дело в том, что первым делом Фиделия приносила новые приобретения в замок. Только тот, кто испытал неразделенную любовь, способен понять, что значили для принца эти редкие встречи.

Климат в стране отличался стабильностью и завидной предсказуемостью. В то время, о котором я рассказываю, как раз стоял сухой сезон, а потому Фиделия погрузила книги не в крытую повозку, а в обычную телегу, в которой в другое время перевозили бочки с пивом. С высокой башни принц наблюдал, как она едет по пыльной дороге за городскими стенами, и внезапно заметил на горизонте огромную черную тучу: нежданная гроза приближалась стремительно и коварно.

Он приказал немедленно подать свой быстроходный дирижабль, однако обогнать грозу не сумел: прятать книги в гондолу было уже некогда.

Принц не медлил ни секунды. К изумлению Фиделии, выхватил меч и разрезал дирижабль пополам. Получился отличный водонепроницаемый кожух, надежно прикрывший подводу с бесценным грузом. Едва придя в себя, она нашла неподалеку несколько больших камней и придавила брезент, чтобы не улетел.

Не успели молодые люди закончить работу и спрятаться в гондоле, как небеса разверзлись и хлынул ливень.

— Зачем ты рассек свой великолепный дирижабль? — удивленно спросила Фиделия. — Это всего лишь книги.

— Возможно, — ответил Нарцисс. — Но это твои книги.

И по сей день люди в стране рассказывают, как принц завоевал сердце любимой, уничтожив мечом свою гордость. Следующей весной Нарцисс с Фиделией поженились, а потом много лет жили счастливо и вместе правили своей страной».

Это было даже не любовное письмо, а молитва, мечта о светлом будущем. Хелена закрыла рукопись и почувствовала, как в душе расцветает надежда.

Глава 15

Жизнь в Истон-Грейндж вращалась вокруг Беатрис, однако девочка не догадывалась, что подобный распорядок заведен в поместье преднамеренно. Она, конечно, многого не замечала и не понимала, но в то же время преданно, со страстной дотошностью дирижера, исполняющего симфонию Бетховена, придерживалась устоявшихся ритуалов повседневности.

Ровно в восемь мисс Хиллсборо завтракала, а в девять отправлялась с отцом на прогулку. Существовало три маршрута: по одному на каждые два дня недели плюс специальный воскресный. Домой возвращались к десяти; до ленча продолжались уроки. Еще один учебный час проходил во второй половине дня, а за ним следовали разнообразные занятия, в зависимости от дня недели. По понедельникам девочка поливала розы, по вторникам причесывала и переодевала кукол… и так далее. В четыре она каталась на пони, в пять пила чай, который одновременно служил ужином, потом принимала ванну, слушала сказку и ложилась спать.

Если прогулка заканчивалась раньше обычного, Беатрис все равно не входила в детскую, пока стрелки часов не показывали десять. И даже если понедельник выдавался дождливым, надевала плащ, брала лейку и отправлялась в сад поливать цветы.

Строжайший распорядок дня не был пустой причудой. Всякий раз, когда стабильность жизненного уклада оказывалась под угрозой, голубые глаза тревожно округлялись, а личико бледнело. Беатрис кусала губы и еще крепче сжимала ладошки.

Однажды в среду выяснилось, что сандвич не соответствовал расписанию. Как правило, одного быстрого распоряжения оказывалось достаточно, чтобы уладить неприятность. Но по средам после полудня слуги отдыхали, и к тому времени, когда Гастингсу удалось разыскать все необходимые продукты, девочка уже тряслась от волнения: боялась, что пропустит час купания.

— А что бы произошло, если бы пришлось принять ванну позже? — спросила Хелена, пока они с Дэвидом стояли за дверью и слушали, как малышка плещется и что-то радостно напевает: кризис благополучно миновал, и вновь наступило безмятежное спокойствие.

Виконт прислонился затылком к стене.

— Катастрофа. Она залезла бы в свой сундук и сидела бы там несколько часов подряд. К счастью, чай практически завершает дневной распорядок. Дай Бог, чтобы завтрашнее утро пошло по накатанной колее.

— Она всегда так себя вела?

Дэвид вздохнул.

— Честно говоря, не знаю. Когда после смерти матери я согласился взять малышку к себе, то первым делом нашел няню с блестящими рекомендациями, поселил обеих в домике на окраине поместья и решил, что исполнил свой долг. По словам горничных, которые следили за чистотой в доме — а именно от них я узнал о странностях в поведении, — первое время девочка росла вполне послушной. Но к двум годам начала проявлять невозможное упрямство. Няня, однако, считала, что дети должны беспрекословно подчиняться, и применяла самые жесткие методы воспитания. Последствия разлада оказались тяжелыми.

Он говорил, не сводя глаз с обоев на противоположной стене.

— Я во всем винил себя: не уделял дочке должного внимания — и оправдывал собственное безразличие тем, что спас ее от жизни в приюте. Но нельзя успокаиваться на малом, полумеры никогда не решают проблем. Я отвечал за ребенка и в то же время позволил изуродовать его под самым своим носом, малодушно разрешил превратить в дрожащее, истеричное, визгливое создание.

Сквозь окно в коридор врывалось солнце, и лучи освещали голову виконта, образуя подобие нимба.

— Но ведь с тех пор вы решительно изменились, — вставила Хелена.

Дэвид снова вздохнул и пригладил непослушные кудри. Она с завистью смотрела на ладонь: со времени приезда в Истон-Грейндж ей самой ни разу не довелось притронуться к этим чудесным волосам.

— Не знаю, удастся ли когда-нибудь полностью нейтрализовать нанесенный ущерб. Вы видели, как вела себя Беатрис, и это лишь оттого, что привычный распорядок оказался под угрозой. Трудно представить, что произойдет, если внезапно случится по-настоящему серьезная неприятность! Признаюсь, с ужасом жду того дня, когда сэр Хардшелл закончит жизненный путь, а ведь он невероятно стар.

Даже если Хелена и сомневалась в надежности этого человека в качестве супруга, его отцовская преданность не вызывала вопросов. Любовь к женщине изначально предполагает ожидание награды в виде личного счастья и рая в постели. Но любовь к ребенку бескорыстна и руководствуется лишь одним: желанием помочь. А Гастингс к тому же старался загладить вину и подарить дочке то внимание, которым обделил малышку в первые два года жизни.

Отныне каждое утро Хелена шла по дорожкам парка вслед за Дэвидом и Беатрис, смотрела, как крепко отец и дочь держатся за руки, и с бесконечным интересом слушала их разговоры. Собственно, разговоры сводились главным образом к монологам Дэвида. Он посвящал девочку в лечебные свойства растений, рассказывал истории из жизни некой королевы, известной только им двоим, а порою даже объяснял, за что экономка рассердилась на одну из горничных.

Иными словами, постепенно, подробность за подробностью виконт открывал дочке тот мир, который она не смогла бы постичь инстинктивно, без помощи близкого человека.

Гастингс не ограничивался заботой непосредственно о благополучии девочки, а беспокоился о том времени, когда она повзрослеет и лицом к лицу столкнется со сложностями реального мира. Он старался научить дочку нормальной жизни — во всяком случае, настолько нормальной, насколько позволяли ее многочисленные особенности.

Подобное отношение не могло не тронуть — пожалуй, глубже, чем нарисованные на стенах яркие картинки. И то и другое было порождено любовью: работа души не могла остановиться ни на миг, до тех пор, пока бились два родных сердца.

Один из традиционных маршрутов приводил к пруду. Должно быть, именно этот живописный уголок парка и вдохновил Гастингса на создание «Сказок старого пруда». Конечно, скромному водоему вряд ли оказалось бы по силам тягаться с причудливым созданием фантазии художника, но и он тоже мог похвастаться чистой водой, изобилием рыбы, небольшим камышовым островком посередине и мягким, поросшим изумрудной травой берегом, где уютно устроились две каменные скамейки.

В этот день Беатрис мирно прогуливала на поводке сэра Хардшелла, Гастингс делал наброски в блокноте, а Хелена читала письма, которые переслала в поместье верная секретарша мисс Бойл. Хелена обнаружила в себе амбиции, о которых прежде никогда не подозревала. Одно лишь издание книг ее уже не устраивало; несчастный случай произошел в разгар подготовки нового журнала, посвященного женскому труду. И вот сейчас миссис Эдвардс — редактор, которому она доверила ответственную работу, — сообщала о статьях, собранных для первого номера. Хелена сделала на полях кое-какие заметки: в частности, о необходимости встречи с миссис Эдвардс, которую она совсем не помнила.

Следующее письмо оказалось весьма забавным и представляло собой ответ мисс Эванджелины Саут на вопросы мисс Бойл о том, как идет работа над авторской правкой последней из «Сказок старого пруда». Мисс Саут сообщала, что в связи с непредвиденными обстоятельствами в семье для завершения редактуры «ей» потребуется еще две-три недели.

Хелена показала письмо Гастингсу, который устроился возле скамейки, прямо на траве.

— Мисс Бойл обратилась ко мне с конкретным вопросом, — улыбнулся он, — так что пришлось отвечать.

Улыбался Дэвид очаровательно — настолько симпатично, что до сих пор иногда хотелось укоризненно покачать головой: почему прежде он никогда не использовал в качестве оружия эту чуть смущенную и в то же время лукавую улыбку? Зачем прятался за ехидными, похотливыми ухмылками?

— И вы действительно работаете над теми исправлениями, о которых я просила?

— Каждое утро, пока вы еще спите.

Он действительно всегда вставал очень рано.

— Лучше занимались бы сказками, а не сочиняли новые греховные истории.

Виконт поднял искрящиеся смехом глаза.

— А ведь вы до сих пор не сказали, понравился ли вам мой единственный любовный роман.

— Еще не дочитала до конца, а потому не чувствую себя вправе выражать критические суждения.

Он изобразил преувеличенное разочарование.

Хелена покачала головой.

— Ах, до чего же вы, писатели, самолюбивы! Так и быть, признаюсь: прочитанные отрывки мне понравились.

Гастингс вернулся к наброску и снова улыбнулся, словно испытывая ее на выносливость. Хелена утаила, что приберегла роман до лучших времен — в надежде когда-нибудь услышать его в исполнении автора.

Но она хотела дождаться полного восстановления памяти, чтобы сознательно избавиться от воспоминаний о мистере Мартине и начать собирать коллекцию шелковых пут для Дэвида.

Что ж, пусть и он тоже ими пользуется — ей не жалко!

— Что это за хитрая усмешка? — Оказывается, даже глядя в блокнот, он умудрялся ее видеть. — Не обещает ничего хорошего.

Хелена широко улыбнулась.

— Если бы рядом с вами сидел автор порнографических новелл, разве вы не усмехались бы время от времени? Впрочем, достаточно скользких разговоров. Мои нежные уши их не выносят. Скажите лучше, что рисуете?

Он посмотрел в блокнот.

— Эскиз росписи пустой стены в чайной комнате Беатрис. Хочу добавить в сюжет новое семейство и поставить на берегу пруда еще один дом.

Хелена взглянула на рисунок:

— Бог мой! Этот коттедж в точности похож на тот игрушечный дом, который папа когда-то построил для нас с Венецией!

— Так и есть. Должно быть, изобразил его, сам того не замечая, — а все оттого, что, приезжая в Хэмптон-Хаус, много раз проходил мимо.

— Насколько мне известно, домик до сих пор цел. — Хелена на миг задумалась. — Можно перевезти его в Истон-Грейндж и поставить на берегу пруда.

Гастингс ответил взглядом, полным признательности и вожделения, а Хелена осознала, что импульсивным предложением невольно выдала свою душевную связь с обоими — и с отцом, и с дочерью.

— Напрасно вы так растрогались, — заметила она, внезапно усомнившись в мудрости эмоционального порыва. — Это всего лишь старая игрушка, с которой придется немало повозиться. Ничего особенного.

— Да, конечно, — с готовностью поддержал виконт. — Заброшенная рухлядь, изъеденная древоточцами и загаженная птицами.

Хелена насмешливо высунула язык.

— Ну вот, теперь оскорбляете.

Гастингс слегка улыбнулся и благодарно сжал ей руку.

— Беатрис будет очень рада, спасибо.

После отъезда из Лондона это было первое прикосновение. По коже побежали мурашки.

Как только память вернется…

Через несколько дней плотники привезли из Хэмптон-Хауса игрушечный домик — изрядно обветшавший, но все-таки в гораздо лучшей сохранности, чем представлялось Хелене. После того как мастера добросовестно его отремонтировали, виконт собственноручно занялся покраской. Хелена взяла на себя внутреннее обустройство: подобрала новые обои и новые шторы, купила небольшой стол, стулья, чайный сервиз и даже книжный шкаф, где должны были храниться все напечатанные «Истории старого пруда».

Чтобы заранее подготовить Беатрис к переменам, девочке показали рисунок ее будущего владения, предложили выбрать на берегу самое подходящее место и с точностью до минуты обсудили изменение привычного расписания, неизбежное в день торжественного открытия.

Когда же ответственный момент наконец настал, церемония прошла без сучка и задоринки. Погода выдалась чудесной: украшенное пушистыми белыми облаками бесконечное голубое небо и яркое солнце радовали с раннего утра. Пикник превзошел самые смелые ожидания. Увидев розовый, украшенный зеленой каймой домик, Беатрис пришла в восторг и едва не выронила сэра Хардшелла.

Впрочем, на этом приятные сюрпризы не закончились. После ленча, вместо того чтобы, как всегда, верхом сопровождать девочку в ее прогулке на пони, Гастингс и Хелена поехали рядом на трехколесных велосипедах. Хелена действительно сохранила приобретенный в детстве навык, а главное, Беатрис спокойно приняла новшество.

Хелена чувствовала себя безмятежно счастливой, но все равно решила набраться терпения и дождаться полного восстановления памяти, чтобы осознанно уступить вожделению.

Но только до появления стетоскопа.

Беатрис явилась к чаю с сэром Хардшеллом в руках и без единого слова протянула черепаху отцу. Лорд Гастингс извинился, вышел из комнаты, а через несколько минут вернулся с прелестным миниатюрным стетоскопом в руках. Кто бы мог подумать, что медицинский прибор способен выглядеть настолько мило?

С самым серьезным видом виконт вставил трубочки в уши и приложил к панцирю крохотную, величиной с пуговицу, мембрану.

— Сердцебиение крайне замедленное, — авторитетно произнес он спустя пятнадцать секунд, — но это вполне нормально, учитывая, что животное хладнокровное. — Перевернул черепаху, которая к этому времени бесследно спряталась в своем домике, и приложил стетоскоп к тому месту, которое можно было бы условно назвать животом.

— И здесь примерно то же самое. Наш приятель все еще жив, и это отличная новость.

Виконт вернул сэра Хардшелла дочке.

— Но он невероятно стар: нам известно почти о сотне лет его жизни, а сколько десятилетий прошло до этого — тайна. Понимаешь, если живое существо настолько древнее, может случиться всякое, даже если оно и не выглядит больным.

Беатрис радостно забрала черепаху: острожное предупреждение отца явно прошло незамеченным. Гастингс тихо вздохнул, а Хелена ощутила в сердце сладкую боль и с абсолютной ясностью поняла, что не просто любит этого удивительного человека, но будет любить вечно, до последнего дыхания. Любить и вместе с ним оберегать, заботливо вести по жизни трогательно доверчивую, беззащитную девочку.

Виконт перехватил взгляд и вопросительно поднял брови. Хелена улыбнулась:

— Не найдется ли в вашем доме пюпитра, сэр?

Не успел лорд Гастингс снять рубашку, как дверь гардеробной открылась. Он оглянулся и увидел Хелену: она стояла, прислонившись к стене, и теребила пояс пеньюара. Когда требовалось что-то обсудить перед сном, супруги не затрудняли себя хождением по коридору, так что ничего странного в появлении жены Дэвид не усмотрел. Вот только ночной рубашки под пеньюаром не оказалось. Больше того, тонкий изумрудный шелк не скрывал ни соблазнительных очертаний фигуры, ни откровенной линии груди.

Во рту мгновенно пересохло.

— Не смею злоупотреблять вашим…

В этот миг она слегка изменила позу; пеньюар сладострастно приник к бедру, а Дэвид с трудом закончил фразу:

— …бесконечным очарованием, пока пробелы в памяти не наполнятся содержанием.

Хелена улыбнулась и скользнула взглядом по собственной фигуре.

— А я не намерена позволять вам прикасаться к моему действительно бесконечному очарованию. Всего-навсего хочу попросить кое-что передвинуть.

Гастингс не поверил: сейчас она выглядела настоящей хищницей.

— Уж не меня ли в вашу постель?

— Ни в малейшей степени.

Слова прозвучали без тени сомнения, но что-то в ее тоне заставило насторожиться.

— В таком случае, что же именно необходимо передвинуть?

— Всего лишь пюпитр. — Хелена знаком попросила следовать за ней.

Она не потрудилась объяснить, для каких целей ей понадобился этот причудливый предмет: на музыкальных инструментах она не играла и, кажется, даже не умела читать ноты.

Пюпитр стоял в спальне, недалеко от внутренней двери, и выглядел значительно легче, чем оказался на самом деле, поскольку был сделан из палисандра.

Она прошла по комнате и встала в изножье кровати — громоздкого сооружения, послужившего прообразом супружеского ложа в поместье Ларкспур.

— Сюда, пожалуйста.

Дэвид послушно поднял пюпитр, перенес к кровати и поставил возле столбика — того самого, к которому в первой сцене эротического романа была привязана невеста из Ларкспура; во всяком случае, так считал автор.

— Что за чертовщину вы задумали?

Она не ответила на вопрос, а лишь коротко распорядилась:

— Встаньте спиной к столбику.

Гастингс повиновался. Хелена измерила взглядом пюпитр, которым, должно быть, пользовался ребенок, и выдвинула подставку на максимальную высоту.

Он все еще не понимал, каким образом она собралась использовать приспособление, но уже начинал смутно догадываться о той участи, которая его ожидала. Вопрос заключался в одном: готов ли он подчиниться причудливым желаниям любимой?

Впрочем, уже в следующее мгновение выбора не осталось: Хелена развязала пояс, и полпеньюара распахнулось, представив ее в первозданной красоте. Гастингс ошеломленно застыл. Она связала его запястья за спиной и обмотала поясом столбик. Сопротивления он не оказал, а продолжал смотреть, с каждой секундой все больше распаляясь от вожделения.

— Секундочку, с вашего позволения, — произнесла Хелена с преувеличенной вежливостью.

Скрылась в своей комнате, а спустя мгновение вернулась — без пеньюара. Дэвиду уже довелось видеть ее обнаженной в постели, но вот так, в движении… он уже едва дышал.

— Почитай мне вслух, дорогой.

Он даже не заметил, что она поставила на пюпитр две страницы из его рукописи.

— Прочитать вот это?

— Да, это. Или я снова оденусь.

Он понимал, что столь бездарного развития сюжета допустить нельзя, но не мог оторвать взгляда от ее ног, особенно от того места…

Она подошла, взяла его за подбородок и повернула лицом к пюпитру.

— Читай.

Он откашлялся и постарался сосредоточиться на словах.

«Теперь к столбику кровати привязан я. Она рассматривает меня со всех сторон и улыбается так, будто только что разгадала удивительную тайну».

Он поднял глаза: Хелена улыбалась. Одна ее ладонь покоилась на столбике, а вторая медленно скользила по его руке.

— Читай дальше.

Прикосновение обожгло, голос утратил уверенность и задрожал.

«Она вынимает из волос шпильки и встряхивает головой. Волосы рассыпаются великолепным каскадом, пряди полностью закрывают грудь».

Хелена хмыкнула.

— Увы, с волосами ничего не получится. Но по крайней мере с грудью все в порядке, правда?

Она прикоснулась к соску, сжала его двумя пальцами. Едва справляясь с терзающим плоть вожделением, Гастингс что-то невнятно проворчал.

— Если хочешь, чтобы что-нибудь произошло, читай дальше, — напомнила Хелена и, не оставляя сомнений в собственных намерениях, медленно облизнула губы.

Господи, помоги! Скоро он окончательно лишится рассудка и разучится читать.

«У меня перехватывает горло.

— Сводишь с ума, — говорю я ей, и она тихо смеется.

— Нет, Ларкспур, еще только собираюсь свести тебя с ума. И первым шагом на этом пути станет избавление от одежды».

Хелена расстегнула на нем брюки и спустила их на пол.

— Признаюсь, невеста из Ларкспура чрезвычайно мне симпатична: смелая и целеустремленная женщина.

В следующее мгновение трусы последовали за брюками, откровенно обнажив степень его желания. С чувственным смехом Хелена прижалась, потерлась грудью о его руку и положила ладонь на рвущееся в бой копье.

— Отступаешь от текста, — прорычал Гастингс.

— Знаю. Но в твоей истории героиня становится на колени слишком рано. Я не могу себе этого позволить — репутация обязывает.

Она погладила напряженную плоть, и он застонал от наслаждения. Поцеловала в плечо, склонилась и лизнула сосок. Он дернулся, однако путы держали крепко.

— Не забывай читать.

— Больше не могу.

— Но я не опущусь на колени до тех пор, пока этого не сделает невеста из Ларкспура.

Он подчинился.

«Скоро я оказался полностью обнаженным. Она упала на колени».

Хелена зашла спереди, встала на колени и вопросительно посмотрела снизу вверх.

Он огласил следующий пункт инструкции:

«Она высовывает язык и лижет кончик пениса».

— Что, так и написано? — уточнила Хелена. — Мне помнится несколько иначе.

— Так и написано, — не моргнув глазом соврал Дэвид.

Она понимающе улыбнулась, но все-таки сделала именно так, как он сказал, и коснулась влажным языком самой нежной, самой чувствительной точки.

У него задрожали ноги.

«А теперь она открывает рот и принимает меня, насколько позволяет природа».

В следующее мгновение райские врата распахнулись и впустили страждущего. Ощущение сводило с ума, но и само зрелище производило впечатление не менее сильное. Хелена уже не улыбалась, а смотрела со страстью, ничуть не уступающей его собственной. А когда она застонала, словно умирая от жажды, он вздрогнул и позволил ей испить все, до последней капли.

Как только Хелена его освободила, Дэвид толкнул ее к столбику, связал руки той же лентой и расплатился сполна — несколько раз подряд. А потом отнес в постель и подарил медленное, изысканное наслаждение.

Позже, придя в себя, она со смехом прижалась к его плечу.

— Теперь можешь спросить, понравился ли мне твой непристойный роман.

Он повернулся и поцеловал любимую в лоб.

— Итак… понравился ли тебе мой непристойный роман, дорогая?

— Должна признаться, сэр, — ответила Хелена с напускной важностью, — что еще не дочитала до конца. Но те главы, с которыми удалось ознакомиться, представляют собой поистине гениальное творение. Право, тонкость в изображении характеров, постоянно нарастающее напряжение, искусное использование шелковых пут любви в качестве символа брачных уз… я восхищена, сэр. Да-да, восхищена!

Она забавно похлопала ресницами.

— Не говоря уже о том бесконечном вожделении, которое рождается в процессе чтения.

— Хм. Так может быть, вместо того чтобы вносить изменения в «Сказки старого пруда», имеет смысл написать еще один непристойный роман?

Она ткнула его пальцем в грудь.

— Ни в коем случае. Сначала закончи одну работу, а потом берись за другую.

— А новый роман ты тоже разыграешь в лицах?

Она на миг задумалась.

— Только если он окажется столь же впечатляющим.

Дэвид рассмеялся и поцеловал ее в губы.

— Есть отличная идея, — заговорила Хелена, едва он отстранился. — Давай не будем жениться тайно, а воспользуемся потерей памяти и устроим грандиозную свадьбу. В конце концов, женщина должна помнить самый главный день своей жизни!

Идея показалась отличной, хотя и невероятно смелой.

— Честно говоря, всегда мечтал о пышной свадьбе.

Хелена шутливо погрозила пальцем.

— И никаких сельских церквей. Только в Вестминстерском аббатстве!

— Опустошим сад Милли и украсим собор цветами — снизу доверху.

— Обязательно. И сад Венеции тоже. Она обидится, если теплицы герцога останутся без внимания.

Он шутливо ущипнул Хелену за попу.

— Нарядим тебя в белое платье — символ девственности. Ничего, что гитара уже побывала в руках музыканта.

Она шлепнула его по плечу:

— Фу, как грубо! Хотела украсить тебя жемчугами и бриллиантами, но теперь скорее всего передумаю.

— Нет! — с наигранным ужасом воскликнул Дэвид. — Прошу, не меняй планов! Если бы ты только знала, как я прекрасен в жемчугах и бриллиантах!

Она рассмеялась и взъерошила светлые кудри.

— Тщеславный!

— Ничуть. Всего лишь хочу быть красивым — для тебя.

Хелена умиротворенно вздохнула, и сердце Дэвида переполнилось счастьем.

— А медовый месяц обязательно проведем на озере Сахара. Будем ночевать в шатре и охотиться, как номады.

Удивительно, она помнит даже об озере Сахара!

— Будем стоять на берегу обнявшись и любоваться восходом.

— Да, — шепотом согласилась она. — А птицы будут парить над водой — белые, как паруса.

Хелена безмятежно заснула в его объятиях, а он еще долго лежал без сна и спрашивал себя, выдержит ли вновь обретенное счастье испытание полным восстановлением памяти.

Глава 16

Хелена почувствовала, как кто-то заботливо поправил одеяло. Во сне она часто меняла положение и по-детски раскрывалась, отчего к утру ноги изрядно замерзали. Сейчас было особенно холодно, поскольку заснула она обнаженной.

Теплые руки растерли ступни, а потом бережно укрыли. Хелена умиротворенно вздохнула. Тот же ласковый незнакомец подошел и поцеловал в лоб.

— Моя красавица, — прошептал он.

Она улыбнулась и снова погрузилась в сон, но уже через несколько секунд очнулась, словно от резкого толчка.

Ставни оставались закрытыми, она лежала в темной комнате — одна. Хелена опустила тяжелые веки: разум тонул в тумане, как случается, когда спишь дольше обычного. Несколько минут полежала неподвижно, а потом медленно села и спустила ноги с кровати.

Посмотрела вокруг и заметила на тумбочке фотографию: Фиц и Дэвид стоят в центре Том-Куод, самого большого внутреннего двора Оксфордского университета. Во время одного из приездов брата (а он часто навещал ее во время учебы) Хелена сама сфотографировала их «Кодаком» Дэвида. Вскоре мимо прошла Мэри Дилхорн, однокурсница и подруга. Они немного поболтали все вместе, и Мэри пошла на занятия, а Дэвид с Хеленой проводили Фица на железнодорожную станцию.

Фиц сел в поезд. Не дожидаясь отправления, Дэвид прошептал на ухо:

— Одна из приятельниц-лесбиянок? Когда пригласите посмотреть?

— Только после того, как вы пригласите посмотреть на себя в роли катамита, принимающего во все дырки, — ответила Хелена, невинно улыбаясь и не переставая махать Фицу.

Сейчас Хелена тоже улыбнулась. Да, в то время они сражались с воинственным упрямством, равным противостоянию Рима и Карфагена. И некоторые из своих залпов она с гордостью вспоминала до сих пор.

Ночью Дэвид поднял с пола пеньюар и повесил на спинку кресла. Хелена оделась, подошла к окну и распахнула ставни. Солнце уже встало, и вдалеке ярко блестел пруд, на берегу которого теперь стоял прелестный игрушечный домик. Она глубоко, безмятежно вздохнула.

Однако уже в следующий момент в глубине сознания родилась смутная тревога: что-то не так, она что-то забыла и никак не может вспомнить. Хелена постаралась прогнать неприятное чувство. Конечно, забыла — почти половину жизни. Однако мучительное сомнение продолжало упрямо сверлить мозг.

Она покачала головой, как будто надеялась вытряхнуть лишний груз. Ах да, рукопись Дэвида. Лучше убрать ее подальше, пока не пришли слуги. Однако одного взгляда в изножье кровати оказалось достаточно, чтобы увидеть: ни пюпитра, ни рукописи там уже нет. Дэвид предусмотрительно позаботился и об этом.

И все же странное, тревожное недоумение не проходило. Может быть, оно связано с работой, с фирмой «Фицхью и К°»? Забыла отправить в типографию важную корректуру? Или, отослав в газету рекламу новых изданий, пропустила какое-нибудь название?

Гнетущая растерянность немного отступила, когда выяснилось, что в памяти наконец-то восстановился образ Милли. На сердце сразу потеплело. Милая, добрая Милли! Как все они к ней привязались и как она умела удивлять! Они с Фицем всегда были гостеприимными родственниками и заботливыми хозяевами, неизменно собирали в своем поместье самые веселые компании.

Ну и конечно, Хелена и Дэвид не пропускали ни одного из этих дружеских сборищ и ни на миг не прекращали пикироваться.

— Не смотрите на него так.

— Как хочу, так и смотрю.

— Но он моложе вас.

— Что за ерунда!

— У него маленькие ноги.

— Отлично. Можно сэкономить на обуви.

— Разве вам не известно, что говорят о мужчинах с маленькими ногами?

— Известно. Они менее нахальны.

— Он для вас слишком мягок. Вам нужен стальной мужчина, мисс Фицхью. А этот похож на птичье гнездышко: сделан из прутиков и пуха.

— Откуда этот болезненный интерес к моим отношениям с другим человеком, Гастингс? Если немедленно не смените тему, решу, что ревнуете.

— Право, мисс Фицхью, что за смешное подозрение! Вы же прекрасно знаете: чтобы привлечь меня, женщине необходимо обладать полноценным бюстом. Так что интерес к вашей персоне следует считать сугубо гуманитарным. Запомните мои слова: скоро будете мечтать о мужчине с большими ногами и крепким… позвоночником.

Эндрю! Они говорили об Эндрю Мартине!

Хелена в ужасе попятилась и наткнулась на кровать. В этот миг она не чувствовала ничего, кроме холодного, безысходного отчаяния.

Эндрю, неизменно готовый обсудить все книги на свете, деликатный и уважительный в разногласиях и возражениях. Эндрю, убедивший ее в успехе издательского дела, в то время как родные встретили замысел с нескрываемым скепсисом. Эндрю, который каждое утро оставлял у ее двери букет полевых цветов, но стеснялся спрятать в нем карточку — до тех пор, пока она не застала его на месте преступления.

— Если любите, положите завтра еще один букет, — сказала она и наутро обнаружила сразу три.

Какое это было восхитительное, необыкновенное время!

А когда он с рыданиями просил прощения за то, что увлек ее, изначально зная, что должен жениться на другой, она, тоже обливаясь слезами, ответила, что не винит, не сердится, не обижается. Больше того, благодарит судьбу за высокие чувства и светлые воспоминания.

А на самом деле хватило одного удара по голове, чтобы моментально все забыть.

В комнате стало нестерпимо душно. Хелена вернулась к окну, рывком его открыла и жадно вдохнула прохладный утренний воздух. Бедный, бедный Эндрю. Как же он, должно быть, страдал во время недавних встреч, когда она обращалась с ним как с чужим, случайным человеком!

Что бы почувствовала она, если бы однажды проснулась и обнаружила, что тот, кого любила вечно, внезапно охладел?

Кто-то подошел сзади, положил руки на плечи и поцеловал в шею.

— Отгадай, что принесла утренняя почта? Нашу специальную лицензию на брак. Может быть, уже пора рассылать все эти скандальные приглашения?

Боль в сердце почернела, распухла и взорвалась. Хелена сбросила руки, увернулась и отошла от окна.

— Не прикасайтесь.

— Понятно, — послышалось после долгого молчания.

Взглянуть на него она не находила сил. Но еще тяжелее было смотреть на кровать и вспоминать собственное бесстыдство. Если бы вина заключалась лишь в похоти, она могла бы себя простить. Но разговоры о свадьбе, о медовом месяце? Обязательства на всю жизнь?

Единственным оправданием, пожалуй, можно было бы считать тот факт, что среди множества слов до сих пор так и не прозвучали главные — «я люблю тебя»… но только потому, что их хотелось произнести во время настоящей брачной ночи.

Собственное предательство прожигало душу каленым железом. Отвратительное, невыносимое чувство! Она ненавидела и себя, и те унизительные минуты, когда с готовностью раздвигала ноги и приглашала, умоляла его овладеть собственным телом.

— Хелена…

Она стремительно обернулась.

— Как вы могли поступить подобным образом? Я потеряла рассудок. С трудом осознавала, что происходит, совершенно ничего не помнила и не могла ответить за собственное поведение. Настоящий джентльмен взял бы себя в руки и убедил подождать. Потребовалось бы всего несколько недель, так неужели тот, кто клялся, что любит всю жизнь, не мог потерпеть еще чуть-чуть?

— Я просил подождать. — Дэвид выглядел обиженным, опустошенным, а глаза светились искренностью, которую она предпочла бы не заметить. — Не уставал повторять, что лучше было бы потерпеть.

Правда горьких слов терзала душу.

— Вы же знали о моих чувствах к мистеру Мартину. Знали, как давно я его люблю, лучше всех понимали, что никогда не соглашусь предать возникшее между нами доверие. Но видели рядом похотливую дурочку и не могли отказать себе в развлечении, так ведь?

— Хелена!

Во взгляде появилась жесткость, и от этого она окончательно взбесилась.

— С чего вы взяли, что в состоянии когда-нибудь занять в моем сердце место мистера Мартина? Откуда такое самомнение? Может быть, вы тоже потеряли рассудок?

Гастингс не повторил ее имя и не посмотрел в лицо. Хелена затаила дыхание: очень хотелось, чтобы он позвал ее своим волшебным, бархатным голосом, начал уговаривать, убеждать, доказывать, что весь этот хаос не больше чем нелепое заблуждение.

Наконец виконт поднял глаза, и сердце радостно дрогнуло. Но он лишь ехидно ухмыльнулся.

— Что ж, было действительно забавно. Как я и подозревал, вы оказались бесстыдной потаскушкой. Конечно, сиськи по-прежнему убогие, но зато энтузиазма в избытке. А как вы меня сосали! Не всякая блудница способна на подобные подвиги!

Лицо пылало. И не только лицо. Пылало все существо.

— Да, вы действительно были готовы на все, не так ли? — безжалостно продолжал Дэвид, медленно подходя и сверля ледяным взглядом. — И очень нравились мне в образе похотливой дурочки с широко разведенными ногами, стонущей и кричащей от…

Хелена ударила его с такой силой, что заболела рука. Но унижение оказалось несравнимо больнее.

— Убирайтесь вон!

Виконт презрительно поднял бровь.

— Это моя комната, дорогая леди Гастингс. Может быть, забыли, что ночью явились, сгорая от похоти, и не оставили меня в покое до тех пор, пока я не оттрахал вас за милую душу?

Недавние воспоминания обернулись черным кошмаром и увлекли в пучину безнадежности все, что согревало душу: доверие, искренность, надежды на будущее.

Хелена молча ушла.

Соединяющая спальни дверь захлопнулась. Гастингс окаменел, не в силах поверить, во что превратился… снова.

В то чудовище, которое всегда ненавидел.

Неужели последние недели так ничему и не научили? Разве недавние бурные события не доказали, что ложь никогда не защищает от боли, но зато надежно отгораживает от счастья?

Дэвид стоял неподвижно и ловил ртом воздух.

Недавно он признался, что долгая история идиотизма — исключительно его собственная вина. Так оно и было на самом деле. Но в тяжкие минуты, подобные этой, из потаенных глубин сознания являлся мальчишка, не признававший никаких аргументов, кроме достойного ответного удара. Все вокруг понимали лишь одно: бьет он очень больно и никогда не промахивается.

Нередко значение имела не сила, а лишь видимость силы.

Но разве он не клялся себе, что больше не допустит ни лжи, ни трусости, ни малодушных попыток спрятать истинные чувства за насмешками и показным презрением? Разве не давал слова стать человеком, достойным любви и уважения той единственной, о которой мечтал долгие годы?

Дэвид на миг прикрыл глаза. Он знал, что должен сделать сейчас же, немедленно, но не был до конца уверен в собственном мужестве.

Обхватив голову руками, Хелена сидела перед туалетным столиком. Внезапно внутренняя дверь распахнулась, и она порывисто встала.

— Что вам надо?

Гастингс бесшумно закрыл дверь.

— Пришел, чтобы попросить прощения.

Она его почти не слышала. Как мог тот, кто несколько минут назад смотрел с ненавистью и безжалостно оскорблял, так быстро превратиться в воплощение самого искреннего, самого глубокого раскаяния?

— Попросить прощения за что?

— За фальшивые, злые слова, в которых нет ни капли правды. Сожалею, что в ту минуту, когда вам, как никогда, требовались помощь и поддержка, вернулся к своей порочной привычке.

Пока Дэвид не заговорил, Хелена не сознавала, до какой степени мечтала услышать слова раскаяния. Но сейчас, когда он признал вину, окончательно запуталась и не знала, что принесло извинение: облегчение или еще большее разочарование.

— Значит, раскаиваетесь в том, что уступили моим плотским желаниям?

Дэвид покачал головой:

— Нет. Прошу прощения только за слова, способные ввести вас в заблуждение и заставить усомниться в глубокой искренности моих чувств.

Волшебный голос не оставлял вопросов: Гастингс все еще молился о дожде в пустыне Сахара. Настойчивость одновременно трогала и приводила в ярость.

— Хотите сказать, что с радостью воспользовались моей слабостью? Не жалеете, что переспали со мной, когда я ничего не соображала?

— Хелена, вы утратили память, а не разум. Все это время вполне сознательно вели и бизнес, и собственную жизнь.

Она и сама так считала, пока не очнулась от любовного сна с безжалостно разбитым на мелкие кусочки сердцем.

— Говорите так потому, что мой выбор вас вполне устраивал.

— И все же подумайте и дайте ответ: разве на протяжении нескольких последних недель вы хотя бы раз почувствовали себя не такой, как прежде?

Хелена едва не расплакалась. Он доверял ей больше, чем она сама, убеждал в праве на сознательный выбор.

— Та, какой я была прежде, ни за что не легла бы с вами в постель.

Дэвид медленно, словно с опаской вдохнул и так же осторожно выдохнул.

— Полагаю, причина заключается в том, что свобода от ставших привычными чувств к мистеру Мартину позволила вам обратить внимание на другого человека и даже испытать к нему подобие страсти, а может быть, и влюбиться.

Хелена покраснела. Паника охватила каждый мускул, каждую клеточку существа.

— Не говорите глупостей. Я в вас не влюблена.

Новая провокация. Кажется, она специально вызывала его на поединок.

Но Дэвид лишь грустно улыбнулся.

— В данном случае термины не имеют принципиального значения. Достаточно и того, что я способен определить глубину чувства.

Хелена упрямо вскинула голову.

— Возможно, пора купить очки. Я люблю мистера Мартина, а не вас.

— И все же позволю себе повторить то, что уже сказал однажды. Вы любили мистера Мартина таким, каким он был пять лет назад. Но этого человека больше не существует. Если исключить ностальгические воспоминания, то сейчас перед вами окажется всего лишь обходительный джентльмен, не представляющий особого интереса.

Если бы он кричал на нее, она могла бы ответить тем же. Но самообладание, достойное святого, окончательно лишило возможности и желания продолжать борьбу. Хелена вернулась к туалетному столику, села и невидящим взглядом уставилась в зеркало.

Спустя некоторое время дверь тихо открылась и так же тихо закрылась. Она снова осталась одна.

Беатрис потянула отца за рукав и показала на ветку:

— Это… это… — Он посмотрел внимательно, пытаясь вспомнить название. — Это зяблик. Мы таких птичек уже встречали. Видишь белые полоски на крыльях? По ним зяблика сразу можно узнать.

Девочка смотрела серьезно и ждала продолжения рассказа.

Обычно во время прогулок Дэвид говорил намного больше. В иной ситуации поведал бы все, что помнил о зябликах, а если бы познаний не хватило, то ловко перевел бы разговор на какую-нибудь другую певчую птицу. Например, на канарейку. Обязательно упомянул бы, что многие ошибочно считают, будто Канарские острова называются так потому, что там живут канарейки, а на самом деле по-латыни название звучит как «Insula Canaria», что означает «Остров собак».

Но сегодня виконт был способен лишь на то, чтобы кое-как передвигать ноги.

— Это джентльмен, — с трудом выдавил он. — Видишь голубую шапочку и красную грудку? Леди Зяблик выглядит гораздо скромнее.

Беатрис оглянулась: она уже привыкла, что Хелена идет следом.

— Леди?

— Леди Гастингс неважно себя чувствует. Очень неважно.

Девочка прикусила губу.

— Старая?

В другой день Дэвид наверняка бы рассмеялся.

— Нет, она совсем не так стара, как сэр Хардшелл. Просто иногда людям приходится… оставаться в своих комнатах.

Возле пруда он осознал, что Беатрис впервые в жизни изменила маршрут прогулки — ради того, чтобы поиграть в новом домике. Внезапное проявление гибкости должно было бы обрадовать, но вид очаровательного игрушечного коттеджа отозвался в душе болью: еще недавно счастье казалось таким близким.

Он сделал единственное, что оставалось в его силах: сел на скамейку и начал молиться о возвращении на берег озера Сахара.

Едва Хелена успела одеться, как в дверь постучал дворецкий.

— Мэм, к вам с визитом миссис Мартин. Что ей сказать?

Хелена вздрогнула. Миссис Мартин, собственной персоной? Здесь? Но зачем?

Она надела тюрбан, подошла к зеркалу и окинула себя критическим взглядом.

— Сейчас спущусь в гостиную.

Гостья приехала в траурном платье, и на мгновение сердце сжалось: Хелена не сразу поняла, что траур не вдовий.

— Здравствуйте, миссис Мартин.

В отличие от похожей на хорька сестры, миссис Монтит, миссис Мартин выглядела весьма представительно и элегантно. Как предписывал этикет, несколько минут дамы провели в обсуждении погоды и последних светских новостей. Однако как только принесли чай, гостья перешла к непосредственной цели своего визита.

— Вижу, что память ваша восстановилась, леди Гастингс. Об этом свидетельствует настороженный взгляд.

— Признаюсь, несколько озадачена вашим визитом, миссис Мартин. Но вы правы: воспоминания действительно вернулись.

Во всяком случае, в достаточной степени. Рассказы Гастингса о детстве все еще оставались не больше чем рассказами; терялся в тумане и первый приезд Дэвида в Хэмптон-Хаус.

— Отлично. Если бы вы до сих пор не вспомнили мистера Мартина, мой визит оказался бы напрасным. Дело в том, что я намерена добиться развода, — пояснила миссис Мартин таким тоном, словно собиралась купить новую шляпку.

Хелена не смогла скрыть изумление.

— Развода?

— У меня есть пылкий поклонник — американский джентльмен, который жаждет на мне жениться. В Америке к разводам относятся намного проще, чем у нас. Согласитесь, для брака, которого не должно было бы случиться, пять лет — срок немалый. Я вышла замуж за мистера Мартина с одной целью: чтобы заслужить расположение отца. Не понимала, что если к восемнадцати годам он так и не сумел полюбить дочь, то в дальнейшем все старания напрасны. Мистер Мартин женился по настоянию своей матери — и тоже не добился одобрения. Мой отец умер три года назад, а свекровь скончалась на прошлой неделе. После смерти отца я постоянно жила в деревне, а Эндрю оставался в Лондоне. Такой порядок я завела специально для того, чтобы аргументировать развод раздельным проживанием и неверностью супруга.

Вот, оказывается, почему в течение долгих лет Мартины не появлялись на людях вместе. Эндрю всегда и везде приезжал один. Хелена благодарила судьбу и предпочитала не выяснять, почему жена его не сопровождает.

— Судя по всему, вы планировали разрыв давно и тщательно.

— Даже представить себе не можете, как тщательно. Но до недавнего времени существовала забавная проблема: мистер Мартин не из тех мужчин, кто с легкостью склоняется к измене. Все его силы и время уходили на писательскую деятельность. Когда же наконец удалось найти среди его бумаг письмо от влюбленной женщины, я сочла это огромной удачей. Последний кирпичик, которого так не хватало в моем сооружении, все-таки встал на место. Я тут же поехала к сестре, и она заверила, что добудет неопровержимые доказательства адюльтера. Но о моих планах на развод миссис Монтит, разумеется, не подозревала, иначе ни за что не согласилась бы оказать содействие.

Как дальше развивались события, вы или знаете, или в состоянии представить. Из отеля «Савой» сестра вернулась пристыженной и ошеломленной: в специально снятом номере вместо моего мужа она наткнулась на лорда Гастингса. Но, несмотря на неудачный исход провокации, я всегда помнила разговоры о том, что мистер Мартин был влюблен в вас еще до нашей с ним свадьбы. И вот вчера наконец решилась начать серьезный разговор об официальном расторжении брака. Сначала Эндрю решительно отвергал мой план, но потом начал заметно колебаться.

Хелена хотела возразить, однако миссис Мартин предостерегающе подняла руку.

— Не беспокойтесь, леди Гастингс, я вовсе не собираюсь просить вас выступить в роли соучастницы акта супружеской измены. За хорошую плату нетрудно найти особу, готовую под присягой поклясться в адюльтере — разумеется, если мистер Мартин согласится на процедуру развода. Его нерешительность вам известна, к тому же он не уверен, что сможет получить какую-нибудь выгоду лично для себя.

Я подробно расспросила мужа о ваших с ним отношениях и поняла, что он не верит в то, что к моменту аварии вы действительно вышли замуж за лорда Гастингса. Это обстоятельство показалось мне чрезвычайно важным, однако мистер Мартин поведал, что вы совсем его не помните и воспринимаете как чужого, постороннего человека. Он не хотел к вам ехать, поскольку считал, что не имеет права вмешиваться в чужой брак, однако я возразила: невозможно вмешаться в брак, которого не существует.

Постепенно начал вырисовываться истинный смысл монолога, и Хелена ощутила себя так, словно висит над пропастью на тонкой, готовой в любую минуту порваться веревке.

— Итак, леди Гастингс, от имени мистера Мартина и своего лично хочу обратиться к вам с вопросом: действительно ли вы вышли замуж за лорда Гастингса? Если это не так, мы оба будем счастливы: я — потому что мистер Мартин впредь не станет сопротивляться нашему разводу, а он — потому что после развода наконец-то получит возможность на вас жениться.

Разве не об этом Хелена мечтала пять долгих лет? Разве не просила судьбу освободить Эндрю от брачных оков?

Она молчала.

Миссис Мартин нетерпеливо подалась вперед.

— Понимаю, о чем вы сейчас думаете: разразится небывалый скандал. Что же, все мы заслужили наказание. Но вскоре последуют новые скандалы, и старые будут забыты. Пройдет немного времени, и ни одна живая душа не вспомнит, что вы были замужем за кем-то, кроме мистера Мартина.

Но ведь при таком раскладе Гастингс наверняка женится на другой. Мысль показалась нестерпимо оскорбительной.

— Прошу вас, леди Гастингс, подумайте хорошенько. Ради мистера Мартина вы рисковали всем на свете — даже жизнью. А теперь имеете шанс получить его на вполне законных основаниях, вместе с любовью и респектабельностью. — Миссис Мартин встала. — Можете не давать ответ немедленно, а если хотите обсудить ситуацию с самим мистером Мартином, ничто не мешает вам навестить его в лондонском особняке. Помех, не опасайтесь: встреча состоится наедине. Меня там не будет.

Хелена остановилась возле кабинета. Дверь была распахнута настежь. Гастингс сидел за столом, а рядом лежала незажженная трубка.

— Не желаете ли войти? — спросил он, не поднимая головы.

Сердце тревожно вздрогнуло. Было еще не поздно повернуться и уйти.

Но Хелена все-таки подошла ближе и увидела, что Дэвид работает над одной из «Сказок старого пруда»: вносит поправки в сцену ссоры миссис Кролик с миссис Дикобраз, чтобы характер действующего лица не изменялся от книги к книге.

Дэвид поднял голову и посмотрел с улыбкой.

— Стыдно признаться, но до тех пор, пока вы не обратили внимания на несоответствие, я даже не замечал, что две разные героини носят одно и то же имя.

Хелена кивнула в сторону трубки.

— Эта та самая, которая торчит у Тобиаса из кармана?

— Скорее всего. Вообще-то это трубка моего отца. Сам я практически не курю, но люблю время от времени набить ее свежим табаком.

Теперь стало ясно, почему от его одежды иногда пахло табаком. Внезапно возникло желание завернуться в одну из его курток — причем лучше бы обнаженной.

Гастингс сложил руки на столе и характерным жестом переплел пальцы.

— Насколько мне известно, к вам приезжала миссис Мартин.

Неприятное чувство вернулось, и Хелене вновь показалось, что ее подвесили над пропастью.

— Да. Она хочет, чтобы я вышла замуж за мистера Мартина.

Дэвид стремительно вскочил.

— Что?

Секунду назад он казался безмятежно спокойным и сосредоточенным, трудно было ожидать столь бурной реакции.

— Миссис Мартин мечтает получить развод, а муж никак не может решиться. Поэтому она и обратилась за помощью ко мне: надеется, что заманчивая перспектива сделает мистера Мартина более сговорчивым.

Гастингс долго молчал; сердце Хелены забилось в ритме его учащенного дыхания.

— И вы действительно все еще хотите выйти за него замуж?

— Желание пропало вместе с памятью и с ней же вернулось.

Дэвид отчаянно покачал головой:

— Нет. Нет! Немедленно прекратите это безумие!

Часть ее существа так же отчаянно закивала в знак согласия, однако Хелена не позволила себе отступить.

— Вы не имеете права требовать отказа от одного из самых заветных моих желаний — просто потому, что мы провели вместе несколько недель.

Дэвид обошел вокруг стола, встал напротив и взял — нет, схватил ее за руки.

— Имею право и прошу. Настоятельно прошу. Умоляю. Не делайте этой ошибки. Не путайте прежних, давно ушедших отношений с новыми чувствами.

Тепло ладоней подействовало сильнее слов. Хелена поспешила вырвать руки и отступила, словно спасаясь бегством.

— Я намерена сегодня же нанести визит мистеру Мартину.

— Да, — медленно произнес Гастингс. — Наверное, именно это и следует сделать. Хотите, прикажу отложить обед до вашего возвращения?

Нет, она хотела иного… бурной сцены с метанием чернильницы, а может быть, даже с крушением мебели. Все, что угодно, лишь бы он не отпускал так легко, так галантно.

— Если все-таки решу выйти за него замуж, то больше сюда не вернусь. Чем дольше мы с вами остаемся вместе, тем громче будет скандал.

— Вернуться придется хотя бы для того, чтобы попрощаться с Беатрис. Она только что о вас спрашивала. Известно ли вам, как редко эта девочка интересуется людьми?

Роскошный голос зазвучал громче. И на том спасибо. Вряд ли удастся добиться чего-то большего.

— Пойду, пожалуй.

Дэвид обнял и поцеловал коротко, но так жадно, что дыхание сбилось, а голова пошла кругом.

— Идите. Сейчас прикажу подать экипаж.

Хелена медленно подняла руку и медленно вытерла губы тыльной стороной ладони. Дэвид смотрел — сначала мрачно, а потом с едва заметной улыбкой.

— Не забывайте об озере Сахара, дорогая.

Глава 17

День плохо начался и еще хуже продолжился. Объезжая лошадь, один из конюхов сломал руку. В сарае провалилась крыша. И наконец, настиг завершающий удар: сэр Хардшелл тихо закончил свой земной путь.

К тому времени как новость дошла до Гастингса, Беатрис уже сидела в сундуке, упрямо выталкивала обратно поднос с чаем и решительно отказывалась разговаривать.

В конце концов Дэвид сдался, сам съел печенье, выпил остывший чай и без сил уселся на пол, мечтая лишь об одном: тоже залезть в какой-нибудь темный сундук, захлопнуть крышку и дождаться, когда мир изменится.

Он потерял счет времени и не знал, сколько просидел, уставившись в стену пустым взглядом. Из забытья вывел тихий всхлип. Беатрис часто расстраивалась и замыкалась в себе, но почти никогда не плакала.

Гастингс повернулся и заглянул в отверстие, однако не увидел ничего, кроме темноты.

— Беа, детка, послушай, пожалуйста. Сэр Хардшелл больше, конечно, не вернется, но ведь можно пригласить к нам кого-нибудь из его родственников. Говорят, один из кузенов как раз подыскивает подходящее жилье. Может быть, ему понравится прекрасный стеклянный дом?

Из сундука донесся еще один всхлип.

— Кузена зовут мистер Стаутбэк. Очень любезный, обходительный господин. К тому же он значительно моложе сэра Хардшелла и проживет у нас долго-долго.

Беатрис снова всхлипнула, и Гастингс пожалел, что эпоха добрых фей ушла в прошлое.

— У меня есть и другие знакомые черепахи. Например, мисс Керпейс. Уверен: она обрадуется, если ты обвяжешь ей панцирь красивой ленточкой.

— А у леди есть родственники? — неожиданно донеслось из сундука.

Гастингс опешил.

— У леди?

— У нашей леди, — горестно уточнила Беатрис.

— Ты имеешь в виду леди Гастингс? И сидишь здесь из-за нее?

— У нее есть родственники?

Ах, если бы Хелену можно было заменить так же легко, как черепаху!

— Родственники у нее, конечно, есть, но вот только поселиться у нас никто из них не сможет.

— А она вернется?

Вот он, главный вопрос существования. Гастингс снова прислонился спиной к сундуку и уставился в стену.

— Надеюсь, что вернется, малышка. Надеюсь.

Хелена позвонила в дверь и только после этого сделала неприятное открытие: за все время пути от Истон-Грейндж до лондонского дома мистера Мартина об Эндрю она не вспомнила ни разу. Полдороги терла губы, как будто пыталась снова ощутить вкус поцелуя, а потом вспоминала Дэвида — таким, каким увидела в окне кабинета: сильная мужественная фигура, — красивое печальное лицо, кудрявые волосы.

Он не поднял руку, не помахал на прощание. Просто стоял неподвижно и смотрел, как она уезжает.

Мистер Мартин сам открыл дверь.

— Входи, Хелена. Я бесконечно рад тебя видеть.

Воспоминания окрасили встречу в новые тона.

Стоило Эндрю смущенно улыбнуться, как память мгновенно перенесла в старинную библиотеку в поместье Фица, где они встретились случайно и сразу принялись горячо обсуждать творения Беды Достопочтенного. Тогда его лицо сияло от удовольствия.

Хелена на миг прикрыла глаза. Может быть, Гастингс говорил именно об этом? Что, если она действительно видит Эндрю не настоящим, а таким, каким он был пять лет назад?

Мистер Мартин проводил в гостиную и зажег спиртовку, чтобы приготовить чай.

— У слуг сегодня выходной, так что, если не возражаешь, заварю сам.

Он несколько раз отлучался из комнаты: принес чашки, сахарницу, блюдо с сандвичами. Невольно вспомнилась единственная поездка в его живописное поместье на побережье, в графстве Норфолк — разумеется, в большой компании молодежи. Тогда Эндрю сам отнес наверх ее вещи, а потом, во время чая, то и дело что-нибудь заботливо подавал: омара, сандвичи, кексы.

Хелена нахмурилась: снова ностальгия.

— Что-нибудь не так? — забеспокоился Мартин.

— Нет-нет, все прекрасно. Миссис Мартин предупредила о моем визите?

Эндрю сел и старательно насыпал в чайник заварку.

— Да, прислала телеграмму, но я не поверил. Очень рад, что ошибся.

Хелена увидела булавку в галстуке и вспомнила, что когда-то подарила точно такую же, с римским орлом. Это было во время первой рождественской вечеринки, которую Фиц и Милли устроили в Хенли-Парке. Глинтвейн лился рекой. Она увлекла Эндрю в альков, чтобы поцеловать, и ощутила на губах вкус мускатного ореха и гвоздики.

Да, она действительно постоянно думала о том, давнем Эндрю. Но каков же он сегодня?

— Признаюсь честно: никогда не испытывала к миссис Мартин теплых чувств, — заговорила Хелена. — Но сегодня, после нашей с ней утренней беседы, прониклась искренней симпатией. Хорошо, что она решилась изменить свою судьбу.

— Значит, ты готова оставить лорда Гастингса? То есть, разумеется, если вы с ним еще не женаты.

— Если я его оставлю…

— Тогда мы сможем пожениться, — взволнованно продолжил Эндрю.

— А что ты будешь делать, если мне не удастся от него уйти?

Мартин нервно теребил край скатерти.

— Не знаю.

— Согласишься ли на развод в этом случае?

— Думаю, нет.

Хелене хотелось бы услышать другой ответ, однако она сумела скрыть разочарование.

— Что тебе известно о нынешних обстоятельствах миссис Мартин?

— Сама она утверждает, что увлечена американцем, который обещает на ней жениться. Для этого и понадобился развод.

— Так почему бы и не отпустить?

Эндрю снял чайник со спиртовки и залил кипятком заварку.

— Развод — это нелепость.

Хелена взглянула с обостренным вниманием.

— Если ты дашь ей свободу, она сможет выйти замуж по собственному выбору и построить с этим человеком полноценную семью.

Мистер Мартин пожал плечами.

— Мы и так неплохо живем. Что касается меня, то давно привык; готов и впредь продолжать в том же духе.

Когда Хелена очнулась от комы и обнаружила рядом незнакомого человека, назвавшего себя мужем, то первым делом устроила ему испытание характера. К чести лорда Гастингса, он отказался поставить собственное счастье выше благополучия дочки и достойно прошел тест.

А вот с Эндрю все оказалось иначе. Они уже выяснили, что в принципе он не возражает против развода и в том случае, если Хелена выйдет за него замуж, готов расстаться с женой. Но без личной выгоды намерен и дальше держать несчастную в цепях бездарного брака, лишив всего, к чему она стремилась всей душой — только потому, что считает развод «нелепостью».

— Будь добр, выполни одну мою просьбу.

— Все, что угодно.

— Предоставь жене развод. Не держи на привязи просто так, из-за ленивого безразличия. Для нее свобода равноценна жизни. Как и ты, она согласилась на брак против воли, по принуждению. Поступи благородно: так, как хотел бы, чтобы поступили с тобой.

Мартин растерянно замер.

— И что же я буду делать потом?

— Все, что захочешь. Твоя жизнь практически не изменится, ведь вы и сейчас живете раздельно. Будешь продолжать писать свои исторические труды, а я буду их издавать.

Эндрю прикусил губу.

— Это означает, что замуж за меня ты не выйдешь?

— Прости, не могу оставить лорда Гастингса, мы уже женаты.

— О! — неопределенно произнес он.

— Обещаешь отпустить миссис Мартин?

Эндрю грустно кивнул. Хелена встала из-за стола и поцеловала его в лоб.

— Жду от тебя третий том «Истории восточной Англии». Присылай сразу, как только закончишь. И не трать время попусту, а то снова не уложишься в срок.

В поезд Хелена села в подавленном настроении. Даже не покидая Истон-Грейндж, можно было предвидеть, что мистера Мартина она не выберет, и все же встреча принесла глубокое разочарование: настоящий Эндрю оказался до обидного мельче того выдуманного образа, который жил в памяти.

Поезд набирал ход. Прошлое путешествие в Кент закончилось катастрофой: внезапное возвращение четырех лет жизни потрясло до глубины души. В этот раз ужасных открытий можно было не опасаться: память восстановилась почти полностью…

Так много разных голосов. Хелена узнала только Венецию и Фица. И все говорили о ней. Почему она до сих пор не проснулась? Наверное, прошло достаточно времени, чтобы сознание вернулось?

Значит, эти люди считали, что она лежит без сознания? Хелена попыталась дать им понять, что слышит и понимает все, что происходит вокруг. Однако, к собственному ужасу, не смогла пошевелить губами, приподнять веки или хотя бы двинуть пальцем: тело оказалось тюрьмой.

Голоса постепенно стихли. Больше никто ничего не говорил. Молчание невыносимо терзало: вдруг все забыли о ее существовании? Она кричала. Звала на помощь. Умоляла подойти. Все напрасно, точно так же можно было лежать на дне океана.

И вдруг послышался его восхитительный бархатный голос. «Никто не возражает, если я немного почитаю вслух?» — спросил он. Оказывается, один человек о ней все-таки помнил.

Он начал читать потрясающе интересное руководство по издательскому делу. Хелена любила книги: их внешний вид, их запах, их приятная тяжесть доставляли огромную радость. Она всегда с интересом рассматривала шрифт, с удовольствием проводила пальцем по тисненому названию на обложке и золотому обрезу страниц. С восторгом ловила едва слышный треск впервые раскрытого переплета. Если бы могла, непременно собрала бы в пузырек восхитительный аромат книг новых и старых, благоухание пергамента и кожи, смешанное с запахом свежей типографской краски.

Он читал и читал без конца. Глубокий голос удерживал, словно якорь: советы авторам книг, новости из свежих газет, «Приключения Алисы в Стране чудес» — все пошло в ход. А когда они оставались вдвоем, уговаривал проснуться; рассказывал, что любит и любил всегда, с первой встречи.

В его любовь она поверила так, как не верила ни во что в жизни, и начала изо всех сил тянуться навстречу ему и его волшебному голосу — прочь из невидимой тюрьмы. Она снова вернется в мир, встретится с ним и признается, что любит так же искренне и пылко.

Хелена вздрогнула. Так вот почему голос лорда Гастингса показался странно знакомым! Вот почему Чеширский кот сохранился в памяти именно таким, каким его представлял Дэвид. Теперь стало понятно и то, почему удалось с невероятной легкостью вернуться в издательский бизнес: он прочитал обо всем, что она знала раньше, но забыла из-за травмы.

Впервые в жизни Хелена заплакала на людях — от счастья и благодарности. Тот человек, которого она любила прежде, не оправдал ожиданий. Но герой всей ее жизни снова и снова подтверждал свое бесконечное благородство.

Какое счастье, что она возвращается домой… к нему.

В последние двадцать минут из сундука не доносилось ни звука. Наверное, малышка уснула — подобное случалось уже не раз. Как правило, во сне ее можно было без труда перенести в кровать. Но если открыть крышку раньше времени, тяжкие последствия не заставят себя ждать.

Гастингс встал с пола и застыл в нерешительности.

— С Беатрис все в порядке?

Он окаменел от изумления. Хелена!

Медленно, очень медленно повернулся.

Она подошла ближе.

— Как видишь, я вернулась. И страшно сожалею обо всех нелепостях, которые успела наговорить. Прости: не хватило ума принять очевидную правду.

Он не смог произнести ни слова, но взгляд, должно быть, оказался более красноречивым. Серьезное лицо Хелены осветилось улыбкой, а глаза засияли, как пронизанные солнцем чистые воды озера Сахара.

От счастья закружилась голова.

— Леди! — неожиданно послышался радостный детский голосок, и крышка сундука поднялась.

— Да, я вернулась, — повторила Хелена и улыбнулась еще шире. — Не желаешь ли выйти?

Крышка снова захлопнулась.

— Сэр Хардшелл умер.

— О, какая жалость!

К Дэвиду наконец вернулся голос.

— Почему бы вам, леди Гастингс, не рассказать мисс Хиллсборо о кузенах сэра Хардшелла? Например, о мистере Стаутбэке и мисс Керпейс. Мы вполне можем пригласить кого-нибудь из них поселиться у нас, в его чудесном стеклянном доме.

— Да-да, конечно. Не сомневаюсь, что именно об этом он и мечтал. Сэру Хардшеллу было бы неприятно, если бы террариум пришел в запустение: уютные камни, мягкая земля, вкусная свежая вода в миске, сытные листья одуванчика и салата на обед. Разве можно бросить все это богатство на произвол судьбы? Без заботливого хозяина дом пропадет.

Эмоциональный монолог Хелены остался без ответа. Дэвид схватил любимую в охапку и жадно поцеловал. К счастью, от нее ответа долго ждать не пришлось: он последовал незамедлительно и с должной убедительностью.

Голос страсти заглушил и без того негромкий голосок из сундука. Хорошо, что Хелена отстранилась и переспросила:

— Что ты сказала, милая?

— Ванна.

— Она ужинала? — уточнила Хелена шепотом.

Дэвид кивнул. Жестом показал, что все-таки сумел засунуть в сундук чай и сандвичи, а потом мягко обратился к добровольной затворнице:

— Наверное, дочка, сегодня придется обойтись без ванны. Уже слишком поздно. Лучше ложись-ка спать, а то завтра не сможешь вовремя встать.

Снова молчание, и еще один жаркий поцелуй. Однако на этот раз Дэвид не пропустил донесшийся из сундука короткий вопрос:

— Папа?

Он быстро поднял крышку вытащил Беатрис и, не теряя времени, отнес в детскую. А потом схватил Хелену за руку и потащил в спальню.

Спустя два часа Хелена ткнула его кулаком в плечо.

— Ой! За что?

— За то, что все эти годы вел себя как безнадежный глупец. Неужели для того, чтобы услышать от тебя признание в любви, нужно было оказаться на грани жизни и смерти? — Новый удар пришелся в грудь. — А это за то, что в детстве ущипнул за попу. Я наконец-то вспомнила и эту проделку.

— Мм… — неопределённо промычал Дэвид и по-хозяйски схватил за то самое место, о котором шла речь.

Хелена по-девчоночьи захихикала, приподнялась на локте и поцеловала в губы.

— И все же не мне тебя судить. Ты, конечно, поступал мерзко, но и я тоже была хороша — ничего не скажешь.

— Спасибо за признание. Избавила меня от необходимости открыть неприглядную правду.

— Ах так? Ну, за это придется привязать тебя к кровати и оставить без ласки!

— О, дорогая! Подумай только, как неразумно! Разве допустимо держать в бездействии такой прекрасный, всегда готовый к бою клинок?

Хелена рассмеялась, и он крепко прижал ее к груди.

— Признайся-ка, моя требовательная леди, когда наконец поняла, что не можешь без меня жить?

Она лукаво прищурилась.

— А что, разве я действительно пришла к такому сентиментальному выводу?

— Конечно, — важно заверил Дэвид. — Ну, говори честно: когда?

Хелена задумчиво провела ладонью по колючей щеке.

— Наверное, в тот момент, когда ты сказал, что отложишь обед до моего возвращения. Или когда принц Нарцисс разрезал лучший в стране дирижабль — свою гордость. А может быть, во всем виновато озеро Сахара. И уж совсем точно, как только вспомнила время, проведенное в коме.

Она поведала о том, что пережила в те три мучительных дня, когда лежала, не в силах вырваться из беспомощности и мрака. Рассказала и о волшебном голосе, чудом удержавшем на поверхности жизни.

Дэвид бережно коснулся губами уже слегка отросших рыжих волос.

— Я просто хотел, чтобы ты не чувствовала себя одинокой и забытой. Ну и, конечно, мечтал любить, как любил всегда.

Она доверчиво уткнулась лбом в его плечо.

— А я хотела вырваться из плена и рассказать, что люблю тебя. А теперь, когда самые главные слова наконец прозвучали, пора задать насущные вопросы.

Дэвид удивлено вскинул брови:

— Например?

— Например, когда ты сочинишь для меня следующую непристойную новеллу?

Он рассмеялся.

— Да, действительно, вопрос чрезвычайно важный.

— Итак, когда же? — прошептала Хелена на ухо.

Дэвид повернулся и нежно посмотрел ей в лицо.

— Скоро, милая. Очень скоро.

Эпилог

Бракосочетание Хелены Шарлотты Фицхью и Дэвида Хиллсборо, виконта Гастингса, не стало самым ярким событием светского сезона просто потому, что сезон уже закончился. Однако по размаху, пышности, числу приглашенных и количеству сплетен, которое это событие породило (учитывая, что разговоры начались уже давно, еще с момента «тайного брака»), оно превзошло самые смелые ожидания.

Невеста появилась в ослепительно белом кружевном платье. Жених сверкал бриллиантами и жемчугом: бриллиантовые запонки, бриллиантовая булавка в галстуке, бриллиантовые пуговицы на рубашке, перламутровые карманные часы. Все родственницы леди Гастингс на церемонии плакали, и даже брат тайком вытирал глаза.

В знаменательный день молодожены обменялись подарками. Учитывая грандиозность события, логично было бы предположить, что речь идет о бесценных произведениях искусства, великолепных ювелирных украшениях и даже о древних манускриптах. Однако тех из читателей, кто надеется услышать рассказ о роскоши, ждет немалое разочарование.

Жених преподнес невесте миниатюрную модель дирижабля под названием «Гордость Гастингса», а подарок невесты оказался еще более скромным. Хелена приготовила любимому деревянный дорожный указатель — точно такой же, какие встречаются на каждом перекрестке и возле каждой деревни.

Этот указатель установили в поместье Истон-Грейндж, вблизи пруда. Надпись с одной стороны гласила: «Старый пруд», а на второй значилось: «Озеро Сахара».

Примечания

1

Как ваша голова?

2

Не очень хорошо. Как будто лошадь копытом ударила.

Content

Шерри Томас
Каждый твой взгляд

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания