Шерри Томас

Любовь против правил

Глава 1

Судьба

1888 год

Это была любовь с первого взгляда. Конечно, тут не было ничего предосудительного. Но Миллисент Грейвз растили вовсе не для того, чтобы она вообще влюблялась, тем более так поспешно и безоглядно.

Она была единственным выжившем ребенком весьма состоятельного предпринимателя, занимавшегося производством консервированных продуктов и прочих заготовляемых впрок припасов. И задолго до того, как она начала разбираться в подобных вещах, было решено, что она непременно выгодно выйдет замуж, соединив солидное состояние их семьи с каким-нибудь благородным титулом.

Поэтому детство Миллисент протекало в бесконечных уроках. Музыка, рисование, каллиграфия, риторика, хорошие манеры и, если оставалось время, современные языки. В десять лет она успешно спускалась по длинной лестнице с тремя книгами на голове. К двенадцати она умела часами обмениваться любезностями на французском, итальянском и немецком. А в день своего четырнадцатилетия Милли, не будучи музыкально одаренной от рождения, одолела наконец «Двенадцать трансцендентных этюдов» Листа исключительно благодаря упорному труду и непреклонной решимости.

В том же самом году отец ее пришел к заключению, что дочь нельзя назвать ослепительной красавицей, если вообще слово «красавица» к ней применимо, и начал подыскивать ей высокородного жениха, достаточно отчаявшегося, чтобы жениться на девушке, семья которой разбогатела — помилуй Бог! — на консервированных сардинах.

Поиски подошли к концу спустя двадцать месяцев. Мистер Грейвз не испытывал особого восторга от своего выбора, поскольку граф, согласившийся взять в жены его дочь в обмен на ее деньги, имел титул не слишком древний и не особенно прославленный. Однако позорное пятно, связанное с консервированием сардин, являлось столь отягчающим обстоятельством, что даже этот захудалый граф потребовал у мистера Грейвза все, что тот имел. До последнего пенни.

А затем, после долгих месяцев обсуждений и торга, после того как брачный договор был в конечном итоге согласован и подписан, граф имел неосмотрительность отойти в мир иной в возрасте тридцати трех лет, что было с его стороны крайне эгоистично. Или, вернее, мистер Грейвз расценил его смерть как оскорбительную бестактность. Милли, уединившись в своей комнате, горько рыдала.

Она видела графа всего два раза, и ее не привел в восторг ни его вялый, болезненный вид, ни вздорный характер. Но ведь он, с другой стороны, тоже не имел выбора. Поместье перешло к нему в ужасном состоянии. Его ухищрения улучшить положение дел мало что смогли изменить. А когда он пытался заполучить наследницу более благородного происхождения, ему всякий раз отказывали. Скорее всего по причине его непритязательной внешности и не слишком изысканных манер.

Более решительная девушка, возможно, взбунтовалась бы против такого непривлекательного жениха, который к тому же был старше ее на семнадцать лет. Более энергичная и предприимчивая особа, возможно, убедила бы родителей позволить ей попытать счастья на ярмарке невест. Милли не обладала ни одним из этих качеств.

Она была тихим серьезным ребенком, понимающим инстинктивно, сколь многого от нее ожидают. И если было желательно, чтобы она умела играть все двенадцать «Трансцендентных этюдов», а не только одиннадцать, ее тренировки в конечном итоге сводились не к совершенствованию в музыке — или в языках, или в умении держать себя, — а к воспитанию дисциплины, силы воли и самоограничения.

Любовь в этом плане никогда не рассматривалась. Мнение Милли тоже в семье не обсуждалось. Лучше всего было держать ее в стороне от задуманного, потому что она была всего лишь винтиком в сложном механизме организации удачного брака.

Однако в ту ночь она оплакивала этого непривлекательного мужчину, который, подобно ей, не имел голоса при решении собственной судьбы.

Но сложный механизм организации удачного брака продолжал работать. Две недели спустя после похорон безвременно почившего графа Фицхью Грейвз давал званый обед в честь его дальнего родственника, нового графа Фицхью.

Милли очень мало знала о покойном графе. Еще меньше знала она и о новом. Разве что ему всего девятнадцать лет и он пока еще учится на последнем курсе в Итоне. Его молодость несколько беспокоила девушку — ее готовили к браку со зрелым мужчиной, а не с юношей, близким ей по возрасту. Но помимо этого, у нее не было никаких возражений. Ее брак был всего лишь деловой сделкой. Чем меньше она будет вмешиваться, тем легче будет уладить дело.

К несчастью, ее безразличию — как и ее душевному спокойствию — внезапно пришел конец, стоило новому графу переступить порог.

Милли нельзя было отказать в здравомыслии. Она постоянно следила за тем, что говорит и делает, но редко ограничивала себя в мечтах. Это была единственная свобода, которую она могла себе позволить.

Иногда, лежа ночью в постели, она придумывала себе любовные истории в духе романов Джейн Остен — мать не разрешала ей читать книги сестер Бронте. Милли казалось, что любовь рождается в результате тщательного вдумчивого наблюдения. Мисс Элизабет Беннет, например, не считала, что из мистера Дарси может получиться хороший супруг, пока не увидела воочию великолепия его родового поместья Пемберли, что подчеркивало благородную натуру мистера Дарси.

Обычно Милли воображала себя богатой независимой вдовой, внимательно, со снисходительной усмешкой изучающей окружающих ее джентльменов. И, если повезет, находившей своего единственного, предназначенного ей мужчину — волевого, благоразумного и отличающегося добрым нравом.

Это и представлялось ей образцом романтической любви: спокойная радость двух родственных душ, проводящих дни в неизменном согласии.

Поэтому она оказалась совершенно неподготовленной к той буре чувств, которая разразилась в ее душе, когда новый граф Фицхью появился на пороге их семейной гостиной. Словно ангельское видение, перед ее взором вспыхнул яркий белый свет. И в ореоле этого сверхъестественного сияния перед собравшимися предстал молодой человек, должно быть, именно в этот момент сложивший свои крылья, чтобы смертные могли безбоязненно лицезреть его образ.

Врожденное чувство самосохранения заставило Милли опустить глаза, прежде чем она сумела подробно разглядеть его черты. Но она была в полном смятении, испытывая одновременно восторг и муку.

Наверняка произошла ошибка. Покойный граф не мог иметь родственника с подобной внешностью. Вот сейчас его представят как однокашника нового графа или как сына его опекуна, полковника Клементса.

— Милли, — сказала ее мать, — позволь представить тебе лорда Фицхью. Лорд Фицхью, это моя дочь.

Боже милостивый, это был он. Этот умопомрачительно красивый молодой человек и был новым графом Фицхью.

Милли пришлось поднять глаза, и она робко встретила твердый взгляд синих глаз лорда Фицхью. Они пожали друг другу руки.

— Мисс Грейвз, — произнес он.

Ее сердце бешено колотилось в груди. Она не привыкла к столь пристальному и нераздельному вниманию со стороны мужчины. Ее мать была заботливой и внимательной. Но отец лишь изредка заговаривал с ней, одним глазом продолжая заглядывать в газету.

Лорд Фицхью, однако, полностью сосредоточился на ней, словно она была самой важной персоной из всех, кого он прежде встречал.

— Милорд, — пробормотала она, остро чувствуя, как запылали ее щеки при виде совершенных скульптурных черт его лица.

Сразу после представления объявили, что обед подан. Граф предложил руку миссис Грейвз, и Милли, страдая от зависти, оперлась на руку полковника Клементса.

Она взглянула на графа. Он как раз посмотрел в ее сторону. На мгновение их глаза встретились.

Кровь закипела в ее жилах. Тревожное волнение охватило ее, она едва не лишилась сознания.

Что с ней такое? Миллисент Грейвз, необычайно застенчивая, покладистая девушка, всегда хорошо владевшая собой, ни разу в жизни не испытывала ничего подобного. Она даже никогда — упаси Бог! — не читала романов Бронте. Почему же она внезапно почувствовала себя похожей на одну из младших дочерей Беннета? На этих хихикающих легкомысленных девиц, совершенно неспособных контролировать себя? Смутно она осознавала, что ничего не знает о графе, о его натуре, чувствах или характере. Что ведет себя крайне глупо и легкомысленно, ставя повозку впереди лошади. Но буря, бушевавшая у нее в душе, не утихала, словно действовала по собственной воле.

Когда они вошли в столовую, миссис Клементс сказала:

— Какой великолепный стол! Не правда ли, Фиц?

— Совершенно с вами согласен, — ответил граф.

Полное имя его было Джордж Эдуард Артур Гренвилл Фицхью — родовое имя и титул были теми же. Но очевидно, те, кто хорошо его знал, называли его Фиц.

«Фиц… — Ее губы и язык неслышно поиграли с этими звуками. — Фиц».

За обедом граф предоставил поддерживать разговор в основном полковнику Клементсу и миссис Грейвз. Он так застенчив? Или все еще подчиняется правилу, что дети должны быть видны, но не слышны? Или просто воспользовался возможностью оценить своих вероятных будущих родственников — и вероятную будущую жену?

Правда, он вроде бы не изучал ее. Не то чтобы он имел такую возможность. Их разделяла огромная трехъярусная семисекционная серебряная ваза, полная орхидей, лилий и тюльпанов, стоявшая посреди стола, закрывая обзор.

Сквозь сплетение стеблей и лепестков Милли удавалось заметить иногда мелькавшую время от времени на его губах улыбку, адресованную миссис Грейвз, сидевшей слева от него. От каждой такой улыбки у Милли начинали гореть уши. Но чаще всего взгляд графа был устремлен в сторону ее отца.

Состояние семьи Грейвз сколотили дед Милли и ее дядя. Когда фамильный сундук начал наполняться, отец девушки был достаточно юн, чтобы поступить в Харроу. Он приобрел необходимые манеры, но, не отличаясь от природы живостью нрава, не имел того внешнего лоска и утонченности, на которые рассчитывали его родичи.

Теперь он сидел во главе стола, не будучи ни напористым дельцом, охотно идущим на риск, как его покойный отец, ни одаренным расчетливым предпринимателем, как покойный брат. Он был скорее исправным хранителем навязанного ему богатства и имущества. Едва ли впечатляющим образцом мужчины.

И все же этим вечером именно он приковал к себе внимание графа.

Позади него на стене висело большое зеркало в роскошной раме, в котором удачно отражалась вся компания, сидевшая за столом. Милли иногда смотрела в это зеркало, представляя себя сторонним наблюдателем, фиксирующим для чего-то отдельные моменты частной трапезы. Но этим вечером зеркало особенно притягивало ее взгляд, потому что граф сидел на противоположном конце стола рядом с ее матерью.

Милли отыскала его в зеркале. Их глаза встретились.

Он смотрел вовсе не на ее отца. С помощью зеркала он разглядывал ее.

В разговорах с дочерью миссис Грейвз много распространялась о тайной стороне брака — она не хотела, чтобы суровая правда жизни явилась для Милли ошеломляющей неожиданностью. То, что происходит между мужчиной и женщиной за закрытыми дверями, обычно заставляло Милли относиться к представителям противоположного пола с опаской. Но внимание графа вызывало только огненный вихрь внутри — сладкую дрожь и ощущение полного счастья.

Если они поженятся… и если останутся наедине…

Милли покраснела.

Но она уже знала: возражать она не будет.

С ним она была согласна на все.

Едва джентльмены присоединились к дамам в гостиной, как миссис Грейвз объявила, что Милли будет играть для собравшихся.

— Миллисент превосходно играет на фортепиано, — уточнила она.

В кои-то веки Милли была бесконечно рада продемонстрировать свои умения — может, ей и недоставало истинной музыкальности, но она обладала безупречной техникой.

Как только Милли уселась перед роялем, миссис Грейвз обернулась к лорду Фицхью.

— Вы любите музыку, сэр?

— Конечно. Очень, — ответил он. — Могу я чем-нибудь помочь мисс Грейвз? Может быть, перевертывать страницы?

Милли взялась рукой за пюпитр. Скамейка была не слишком длинна. Ему придется сесть прямо рядом с ней.

— Пожалуйста, приступайте, — сказала миссис Грейвз.

И вот лорд Фицхью уселся рядом с Милли. Так близко, что его брюки касались оборок ее юбки. От него пахло свежестью и чистотой, как в ясный день в деревне. А улыбка на его лице, когда он пробормотал благодарность, так смутила Милли, что она забыла, что это ей следовало поблагодарить его.

Он перевел взгляд с нее к нотам на пюпитре.

— «Лунная соната». У вас нет чего-нибудь подлиннее?

Вопрос привел ее в замешательство — и одновременно обрадовал.

— Обычно исполняют лишь первую часть сонаты, adagio sostenuto. Но там есть еще две части. Я могу сыграть все полностью, если хотите.

— Буду вам очень признателен.

Хорошо, что она играла автоматически и большей частью по памяти, потому что совершенно не могла сосредоточиться на нотах. Кончики его пальцев слегка касались уголка нотного листа. У него были очень красивые руки, сильные и изящные. Милли представила себе, как он этой рукой сжимает крикетный мяч, — за обедом упоминалось, что он состоит в команде колледжа. Мяч, который он подавал, летел быстро, как молния. Минуя отбивающего, он попадал прямо в ворота под одобрительный рев толпы.

— У меня к вам просьба, мисс Грейвз, — тихо произнес он. Под звуки ее игры никто не мог расслышать его, кроме нее.

— Да, милорд?

— Продолжайте играть, какие бы слова я ни произнес.

Сердце ее замерло на миг. Происходящее начало обретать смысл. Он захотел сесть возле нее, чтобы они могли тайно поговорить в комнате, полной старших.

— Хорошо. Я буду играть, — ответила она. — Что вы хотите мне сказать, сэр?

— Мне хотелось бы знать, мисс Грейвз, вас насильно заставляют выйти замуж?

Только десять тысяч часов предшествующей тренировки на фортепиано помогли Милли не остановиться. Ее пальцы продолжали привычно ударять по нужным клавишам, извлекая необходимые звуки. Но это мог бы играть кто-то в соседнем доме. Так смутно доносилась до нее музыка.

— Разве… разве я произвожу впечатление, что меня заставляют? — Даже голос ее прозвучал, будто совсем чужой.

— Нет, вовсе нет, — ответил он, слегка поколебавшись.

— Тогда почему вы спросили?

— Вам всего лишь шестнадцать.

— Общеизвестно, что многие девушки выходят замуж в шестнадцать лет.

— За мужчин, вдвое старше их по возрасту?

— Хотите сказать, что покойный граф был немощным? Он был мужчиной в расцвете лет.

— Я уверен, что существуют тридцатитрехлетние мужчины, способные заставить шестнадцатилетних девиц трепетать от романтических ожиданий, но мой родственник не входил в их число.

Она дошла до конца страницы. Он перевернул лист в нужный момент. Милли украдкой взглянула на него. Он на нее не смотрел.

— Могу я задать вам встречный вопрос, милорд? — услышала она свой голос.

— Пожалуйста.

— Вас принуждают жениться на мне?

При этих словах вся кровь отхлынула от ее лица. Она боялась его ответа. Только человек, вынужденный делать что-то против воли, стал бы задумываться над тем, не находится ли и она в том же положении.

Он некоторое время молчал.

— Вы не находите соглашения подобного рода крайне отвратительными?

Восторг и мука — вначале ее разрывали эти две совершенно противоположные эмоции. Но теперь осталась одна только мука, придавившая ее своей отупляющей тяжестью. Тон его был учтивым. Но вопрос прозвучал обвинением в соучастии. Его бы не было здесь, если бы она не согласилась.

— Я… — Она играла adagio sostenuto слишком быстро. Не лунный свет звучал в ее сонате, а удары ветвей, бьющих по ставням под порывами штормового ветра. — Думаю, у меня было время привыкнуть к этому. Всю свою жизнь я знала, что не имею права голоса в данном вопросе.

— Мой предшественник тянул с этим долгие годы, — сказал граф. — Он должен был сделать это гораздо раньше: обзавестись наследником и оставить все собственному сыну. Мы с ним в очень отдаленном родстве.

«Он не хочет жениться на мне, — ошеломленно подумала Милли. — Не имеет ни малейшего желания».

В этом не было ничего нового. Его предшественник тоже не собирался на ней жениться. Она принимала его нежелание как само собой разумеющееся. Никогда и не ожидала чего-то иного. В самом деле. Но равнодушие молодого человека, сидевшего рядом с ней на скамейке перед роялем… Это ранило так, будто ее вынудили держать глыбу льда голыми руками. Ледяной холод, переходящий в нестерпимую жгучую боль.

И самое досадное и унизительное — ее безудержно влекло к тому, кто не отвечал ей взаимностью, кто не допускал даже мысли взять ее в жены.

Он перевернул следующую страницу.

— Вы никогда не думали про себя: «Я не стану этого делать»?

— Конечно, такая мысль приходила мне, — сказала она, внезапно ожесточаясь после всех этих лет безмятежной покорности. Однако голос ее по-прежнему звучал спокойно и ровно. — Но затем я подумала: а что дальше? Убежать? Мои старания выглядеть как леди немногого стоят за пределами этого дома. Предложить свои услуги в качестве гувернантки? Я ничего не знаю о детях — совсем ничего. Просто отказаться и посмотреть, достаточно ли любит меня отец, чтобы не отречься от меня? Не уверена, что мне хватило бы решимости выяснять это.

Он потер угол страницы между пальцами.

— Как вы все это терпите?

На этот раз в его вопросе не прозвучало обвинительных ноток. Если бы она захотела, то могла бы уловить в нем даже слабый оттенок сочувствия, что только усилило бы ее муку.

— Я стараюсь занять себя делами и не думать слишком много по этому поводу, — сказала она таким резким тоном, какой редко себе позволяла.

Вот так, она привыкла быть бездумным автоматом, действовавшим по чужой указке. Вставала, ложилась спать, а в промежутке терпела пренебрежение тех, кого подыскивали ей в мужья.

Больше они ничего не говорили друг другу, только обменялись обычными любезностями в конце ее выступления. Все дружно захлопали. Миссис Клементс произнесла несколько теплых слов по поводу музыкальных способностей Милли, но та их едва ли услышала.

Остаток вечера тянулся мучительно долго, подобно царствованию Елизаветы.

Мистер Грейвз, обычно флегматичный и неразговорчивый, оживленно обсуждал с графом крикет. Милли и миссис Грейвз с большим вниманием слушали армейские истории полковника Клементса. Если бы кто-нибудь заглянул в окно, он счел бы компанию в гостиной вполне обычной, даже веселой.

И тем не менее в комнате скопилось достаточно грусти, чтобы увяли цветы и покоробились обои на стенах. Никто не заметил страданий графа. И никто — кроме миссис Грейвз, бросавшей украдкой встревоженные взгляды на дочь, — не обратил внимания на страдающую Милли. Неужели несчастье и вправду совершенно невидимо? Или люди предпочитают просто отворачиваться от него, как от проказы?

После того как гости уехали, мистер Грейвз объявил, что званый обед удался на славу. И он, скептически относившийся к прежнему графу, высказал явное одобрение его молодому преемнику.

— Я буду счастлив иметь лорда Фицхью своим зятем.

— Но он еще не сделал предложения, — напомнила ему Милли. — А может, это и не входит в его планы.

Вернее, она на это надеялась. Пусть найдут для нее кого-нибудь еще. Любого другого.

— О, за этим дело не станет, — сказал мистер Грейвз. — У него нет выбора.

— Неужели у вас действительно нет другого выхода? — спросила Изабелл.

В глазах ее блеснули непролитые слезы. Грудь Фица разрывалась от сознания безнадежности. Он ничего не мог поделать, чтобы избежать этого будущего, неотвратимо надвигавшегося на него, как сошедший с рельсов поезд. И не в силах был хотя бы смягчить боль девушки, которую любил.

— Все, что я могу сделать, — это отправиться в Лондон и посмотреть, не выберет ли меня другая наследница.

Изабелл отвернулась и вытерла глаза ладонью.

— Что она представляет собой, эта мисс Грейвз?

Какое это имеет значение? Он не мог даже припомнить ее лица. Да и не хотел.

— Обычная девушка.

— Она красива?

— Не знаю. — Он покачал головой. — Меня это не волнует.

Она не Изабелл — значит, не может быть достаточно красивой.

Мысль о постоянном присутствии мисс Грейвз в его жизни была невыносима. Фиц чувствовал себя жертвой насилия. Подняв дробовик, он спустил курок. В пятидесяти футах от него тарелка — летающая мишень — разлетелась на куски. Землю осыпали осколки. К чему этот мучительный разговор?

— Значит, через год в это же время у вас будет ребенок, — сказала Изабелл срывающимся голосом. — Грейвзы захотят получить желаемое за свои деньги. И как можно скорее.

Господи, ведь они будут ждать этого от него, разве нет? Следующая тарелка разлетелась вдребезги. Фиц едва почувствовал плечом отдачу.

Сначала это не казалось таким уж ужасным — неожиданно стать графом. Он почти сразу же понял, что должен отказаться от своего намерения сделать карьеру в армии. Граф, даже бедный, представлял собой слишком большую ценность, чтобы отправляться на фронт. Удар, хотя и чувствительный, был далеко не смертельным. Фиц выбрал армию из-за ответственности, которую налагала на него служба в войсках. Но восстановление древнего поместья из руин было не менее ответственным и почетным занятием. И он не думал, что Изабелл станет возражать против получения титула. Ей с легкостью удалось бы занять видное положение в обществе.

Но стоило ему ступить в Хенли-Парк, его новое поместье, как кровь в жилах заледенела. В свои девятнадцать лет он стал не просто бедным графом, а безнадежно нищим.

Усадьба находилась в ужасающем состоянии. Восточные ковры, как и бархатные портьеры, побила моль. Дымоходы по большей части были забиты. Стены и картины почернели от сажи. И в каждой комнате верхнего этажа потолки украшали серо-зеленые разводы разросшейся плесени, делающие их похожими на уродливые географические карты.

Чтобы содержать в порядке столь огромное здание, требовалось пятьдесят человек обслуги, в крайнем случае можно было кое-как обойтись тридцатью. Но в Хенли-Парке осталось только пятнадцать слуг. Да и те были либо слишком юны — некоторым служанкам едва исполнилось двенадцать, — либо слишком стары. Это были слуги, всю жизнь проработавшие в поместье, и им просто некуда было деваться.

В комнате Фица все скрипело: пол, кровать, дверцы шкафа. Туалет сохранился в средневековом состоянии. Продолжительный неуклонный упадок фамильного состояния не позволял проводить сколько-нибудь значительное обновление и ремонт здания. И все три ночи своего пребывания в усадьбе Фиц укладывался спать, дрожа от холода и слушая возню мышей в стенах.

Дом пребывал в одном шаге от полного разрушения. В совсем крошечном шаге.

Семья Изабелл была вполне респектабельной. Пелемы, как и Фицхью, состояли в родстве с несколькими знатными родами и, в общем, считались крепкими богобоязненными сельскими дворянами, составлявшими гордость сословия сквайров. Но ни Фицхью, ни Пелемы не были богаты. Все средства, которые им бы удалось собрать, не могли помочь избавить крышу Хенли-Парка от протечек или починить его подгнивший фундамент.

Но если бы речь шла только о доме, это еще полбеды. С помощью строгой экономии как-нибудь удалось бы его подновить. К несчастью, Фиц унаследовал также восемьдесят тысяч фунтов долга. И от этого никуда не деться.

Будь Фиц на десять лет моложе, он мог бы зарыть голову в песок и предоставить полковнику Клементсу беспокоиться о его проблемах. Но ему всего два года не хватало до совершеннолетия — почти взрослый мужчина. Он не мог бежать от свалившихся на него трудностей, которые, оставаясь без внимания, со временем только бы усугубились.

Единственное доступное решение состояло в том, чтобы продать себя. Обменять свой проклятый титул на наследницу с достаточно большим состоянием, чтобы заплатить его долги и починить дом.

Но, поступив так, он должен был отказаться от Изабелл.

— Пожалуйста, не будем говорить об этом, — сказал он, стиснув зубы.

Фиц немногого хотел в жизни. Путь, который он наметил для себя, был простым и вполне логичным. Военное училище в Сандхерсте, затем офицерский чин и, когда он получит первое повышение, женитьба на Изабелл. Девушка была не только красивой, но также умной, отважной и энергичной. Они были бы безумно счастливы вместе.

Слезы струились по ее лицу.

— Но будем мы говорить об этом или нет, это ведь все равно случится, не так ли?

Она подняла свой дробовик и разнесла последнюю оставшуюся тарелку на кусочки. Его сердце было точно так же разбито.

— Что толку повторять?

Фиц был подавлен. Ему уже не хотелось говорить о своей любви к ней. Что бы он ни сказал, это все равно ничего не изменит.

— Не женитесь на ней, — взмолилась она хриплым голосом, сверкнув глазами. — Забудьте Хенли-Парк. Давайте убежим вместе.

Если бы только они могли!

— Мы оба несовершеннолетние. Наш брак не будет иметь силы без согласия вашего отца и моего опекуна. Не знаю, как ваш отец, но полковник Клементс решительно требует, чтобы я исполнил мой долг. Он скорее согласится погубить вашу репутацию, чем позволить нам пожениться.

Над их головами прогрохотал гром.

— Изабелл, лорд Фицхью, — раздался голос ее матери из дома, — вам лучше вернуться. Вот-вот пойдет дождь!

Никто из двоих не двинулся с места.

Крупные капли дождя упали ему на голову, тяжелые, словно камешки.

Изабелл пристально смотрела на него.

— Вы помните, как первый раз пришли к нам?

— Конечно.

Ему было шестнадцать, ей пятнадцать. Это случилось в конце осеннего семестра. Он приехал вместе с Пелемом, Гастингсом и еще двумя сокурсниками из Итона. Она сбежала по парадной лестнице и обняла Пелема. Фиц встречал ее раньше, когда она приезжала навестить Пелема в Итоне. Но в этот день она неожиданно для него оказалась уже не маленькой девочкой, как прежде, а прекрасной юной леди, полной жизни и энергии. В лучах послеполуденного солнца, проникавших в холл, она светилась подобно пламени. А когда она повернулась к нему и сказала: «Ах, мистер Фицхью, я вас помню», он был уже влюблен.

— Вы помните сцену схватки из «Ромео и Джульетты»? — тихо спросила Изабелл.

Он кивнул. Если бы время можно было повернуть вспять, вернуть те солнечные счастливые дни. Как хорошо им было тогда!

— Я помню все так отчетливо: Джерри был Тибальтом, а вы Меркуцио. В одной руке вы держали прогулочную трость моего отца, а в другой — сандвич к чаю. Вы откусили сандвич и презрительно сказали: «Как, крысолов Тибальт, ты прочь уходишь?» — Девушка улыбнулась сквозь слезы. — Затем вы рассмеялись. У меня замерло сердце, и я в тот же миг поняла, что хочу провести с вами всю свою жизнь.

На лице его блестела влага.

— Вы найдете себе кого-нибудь получше, — с усилием выдавил он.

— Мне не нужен никто другой. Только вы.

И он хотел только ее. Но этому не суждено сбыться. Никогда не быть им вместе.

Дождь уже лил как из ведра. Весна выдалась скверная. Фиц отчаялся снова увидеть когда-нибудь безоблачное небо.

— Изабелл, лорд Фицхью, вы должны немедленно вернуться в дом! — снова крикнула миссис Пелем.

Они побежали. Но когда они достигли стен дома, Изабелл схватила Фица за руку и притянула его к себе.

— Поцелуйте меня.

— Я не должен. Даже если я не женюсь на мисс Грейвз, мне придется найти другую невесту.

— Вы когда-нибудь целовали женщину?

— Нет. — Он ждал ее.

— Тем больше оснований поцеловать меня сейчас. Чтобы при любом повороте событий мы были бы друг для друга первыми.

Ослепительная молния рассекла небо. Фиц посмотрел на прекрасную девушку, которая никогда не станет его. Так ли уж это предосудительно?

Должно быть, нет, потому что в следующее мгновение он уже целовал ее, забыв обо всем на свете, кроме этого последнего момента свободы и счастья.

И когда они больше уже не могли оттягивать свое возвращение в дом, он крепко обнял ее и прошептал то, что поклялся себе никогда не говорить:

— Что бы ни случилось, я буду всегда, всегда любить вас.

Глава 2

Восемь лет спустя

1896 год

— Я слышала, миссис Энглвуд прибыла в Лондон, — сказала за завтраком Миллисент, леди Фицхью.

Фиц поднял взгляд от газеты. Странное дело, его жена не была любительницей посплетничать, однако, похоже, узнавала обо всем в тот же момент, когда это случалось.

На ней было простое утреннее платье василькового цвета. Это платье, которое она надевала только дома, среди близких, было гораздо свободнее, чем другие, более обтягивающие прогулочные и выходные платья. Но его жене было присуще какое-то особое, ни с чем не сравнимое изящество, благодаря которому даже незамысловатое утреннее платье прекрасно сидело на ней и выглядело элегантно.

Ее светло-каштановые волосы были гладко зачесаны назад и собраны в тугой аккуратный пучок. Ни одной выбившейся прядки. Никогда никакого беспорядка в прическе — за исключением случая, когда она однажды разбивала кирпичный камин, орудуя кувалдой. Ее глаза, того же оттенка, что и волосы, деловито просматривали одно приглашение за другим. Удивительно добрые ласковые глаза — она никогда не смотрела ни на кого с гневом и очень редко с недовольством.

По временам его удивляло, как прекрасно она выглядит. Как она все еще молода. Они были женаты уже почти восемь лет, а ей не было еще двадцати пяти.

— Да, — ответил он, — вы хорошо осведомлены, как обычно.

— Когда вы узнали? — Она потянулась за солонкой.

— Вчера вечером, — ответил он, и сердце его замерло в предвкушении.

Изабелл. Семь лет прошло с тех пор, как он в последний раз видел ее в день ее свадьбы. Восемь — с тех пор, как они разговаривали в последний раз.

И теперь она снова возвращалась в его жизнь. Свободной женщиной.

Леди Фиц вскрыла еще один конверт и просмотрела его содержание.

— Она будет рада увидеться с вами, я уверена.

Фиц понял еще с момента своей первой встречи с Миллисент Грейвз, что та отличается необычайным самообладанием. И все же по временам ее спокойная сдержанность изумляла его. Он не знал ни одной другой жены, которая бы так ревностно заботилась о благополучии своего мужа, не проявляя при этом и тени собственнического чувства. По крайней мере ни одной, которая не имела бы любовника.

— Посмотрим. — Муж пожал плечами.

— Не хотите ли, чтобы я внесла изменения в ваш деловой график? — спросила она, не глядя на него. — Если не ошибаюсь, завтра нас ждут в разливочном цехе для дегустации игристого яблочного вина и нового сорта лимонада. А послезавтра на кондитерской фабрике представляют сливочные вафли и шоколадные орешки.

Возвращение Изабелл совпало с проводившейся каждые полгода дегустацией новой продукции на фирме «Крессуэлл и Грейвз».

— Благодарю вас, но в этом нет необходимости. Я приглашен навестить ее сегодня.

— О-о, — сказала его жена.

Ее лицо часто напоминало ему бланманже — гладкое, спокойное и совершенно застывшее. Но в этот момент неожиданная эмоция на миг исказила ее черты. И неожиданно он заметил, что лицо ее скорее можно сравнить не с мягким десертом, а с поверхностью хорошо известного, но еще не исследованного озера. И он, стоя на берегу, только что увидел какое-то странное движение под водой, загадочную тень, скрывшуюся так быстро, что не было уверенности, не привиделось ли ему это.

— В таком случае прошу передать ей привет от меня, — сказала она, снова потянувшись к солонке.

— Непременно.

Милли просмотрела остаток почты в стопке, допила чай и поднялась — она всегда приходила к завтраку и уходила раньше мужа.

— Не забудьте, что нас ждут к обеду у Куинзберри.

— Не забуду.

— Тогда желаю вам доброго дня, сэр.

— Доброго дня и вам, леди Фиц.

Ее походка была столь же изящной, как и фигура. Синие юбки слегка шелестели, когда она удалялась по коридору. По обыкновению, он прислушивался к звуку ее шагов, пока они не затихли.

Темп и легкость ее поступи были так же знакомы ему, как ритм собственного дыхания.

Когда не стало слышно ее шагов, он вытащил письмо Изабелл из внутреннего кармана сюртука и снова перечитал его.

«Мой дражайший Фиц!

(Не слишком ли дерзкое обращение с моей стороны? Не важно. Я никогда не отличалась сдержанностью и уж точно не собираюсь меняться теперь.)

Благодарю за прекрасный дом, который вы подготовили для меня и детей. Они обожают сад, так удачно скрытый от посторонних взглядов. Мне особенно нравится светлая солнечная гостиная, выходящая окнами на зеленый сквер по другую сторону улицы.

Так много времени прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз, еще несколько дней не должны бы много значить. И все же я сгораю от нетерпения в ожидании новой встречи, хотя дом еще явно не готов к приему гостей. Может быть, вы придете завтра?

Искренне ваша

Изабелл».

Письмо было очень сердечным, и особенно обнадеживала подпись в конце. В мыслях он долгие годы называл ее Изабелл, но в письмах неизменно обращался к ней «мисс Пелем» или — последнее время — «миссис Энглвуд». То, что она завершила письмо своим привычным именем, означало приглашение вспомнить юные годы.

Изабелл. Первая девушка, которую он поцеловал. Единственная, кого он любил в жизни.

Фиц спрятал письмо и снова раскрыл газету. Вошла служанка, чтобы забрать тарелку леди Фиц.

В голову ему пришла неожиданная мысль.

— Подайте мне эту тарелку.

Девушка непонимающе уставилась на него.

— Тарелку в вашей руке.

Его жена оставила на тарелке недоеденный омлет, что было совсем на нее не похоже. За завтраком каждый сам накладывал себе еду, и она никогда не брала больше, чем могла съесть. К удивлению служанки, Фиц подцепил кусок омлета своей вилкой.

И не смог бы проглотить его без помощи изрядного глотка кофе. Он знал, что жена любит соленый омлет, но в этом соли было больше, чем яиц. Нужно будет поговорить с ней на этот счет, когда они увидятся в следующий раз. Такое количество соли в пище может повредить ее здоровью.

С течением времени, как ни трудно было это себе представить восемь лет назад, они стали добрыми друзьями. Друзьями, настороженно наблюдающими друг за другом.

Милли встретила Хелену, сестру-близнеца Фица, когда та вышла из своей комнаты. Близнецы были совсем не похожи друг на друга. Фиц, с его темными волосами и синими глазами, больше походил на их старшую сестру Венецию. Хелена же унаследовала темно-рыжие волосы и зеленые глаза их бабушки с материнской стороны.

Этим утром Хелена надела зеленую бархатную охотничью куртку и такую же юбку. Между отворотами куртки виднелись аккуратно заглаженные складки ее белоснежной блузки, свежей, как утренний ветерок. Брошь с камеей из оникса у ее ворота, изображавшая римского орла, дополняла ансамбль.

Венеция в их семье считалась непревзойденной красавицей, но Хелена тоже была по-своему красивой, к тому же необычайно самоуверенной, ловкой — и более безрассудной, чем кто-либо из них мог себе представить.

В начале года лучший друг Фица, лорд Гастингс, обнаружил, что Хелена завела тайный роман с мистером Эндрю Мартином. Мистер Мартин был приятным молодым человеком, и Милли не сомневалась, что он любил Хелену так же, как она его. Проблема состояла в том, что он обожал Хелену с первого мгновения, как они встретились несколько лет назад. Но у него не хватило смелости воспротивиться матери, требовавшей, чтобы он, согласно давним ожиданиям семьи, женился на троюродной сестре.

Милли отлично понимала силу первой любви — она сама по-прежнему оставалась в безнадежном плену этого всепоглощающего чувства. Но мистер Мартин был женат, и Хелена, встречаясь с ним, рисковала навеки погубить свою репутацию. Милли и Венеция как можно скорее отправили Хелену подальше, по другую сторону Атлантического океана, в надежде, что в разлуке с мистером Мартином она образумится.

Поездка в Америку оказалась не совсем бесполезной — цепь событий, начавшихся там, увенчалась неожиданным, но очень счастливым браком Венеции с герцогом Лексингтоном. К сожалению, что касается Хелены, разлука только усилила ее любовь к мистеру Мартину.

Хелена была совершеннолетней и финансово независимой. Родственники не имели возможности заставить ее бросить мистера Мартина. Но с января они не спускали с нее глаз. Хелену никогда не отпускали никуда одну, только в сопровождении Венеции, Милли или ее новой служанки Сьюзи, нанятой специально для этой цели.

Сегодня Сьюзи выехала немного раньше, чтобы, когда карета Фицхью высадит Хелену возле ее небольшого издательства на Флит-стрит, Сьюзи уже ожидала ее там. Затем служанке придется неусыпно дежурить у дверей кабинета Хелены, чтобы та не ускользнула среди дня на непозволительное свидание с мистером Мартином.

Этот постоянный надзор отравлял Хелене жизнь. Она выглядела взволнованной и несчастной. Милли страшно не хотелось быть одной из ее тюремщиц, но у нее не было выбора. Раз Хелена не хочет думать о своем будущем, семья обязана подумать о нем вместо нее.

— Хелена, вот вас-то я и хотела видеть! — оживленно воскликнула она. — Не забудьте, что сегодня вы непременно должны появиться на торжественном чаепитии в доме леди Маргарет Дирборн.

Роман — не основание игнорировать светские мероприятия, где Хелена могла бы познакомиться с подходящими молодыми людьми. В противном случае это будет выглядеть так, будто родные оставили всякие надежды выдать ее замуж. А это никуда не годится.

Хелена была не в восторге от перспективы посетить очередное скучное чаепитие.

— Леди Маргарет Дирборн окружают в основном поклонники лошадей и собак. Ее гости обычно не говорят ни о чем, кроме охоты на лис.

— Если мне не изменяет память, вы опубликовали большую статью по этому вопросу.

— Опубликовала по заказу, за плату, без всякого риска для себя. В противном случае я бы не взялась за это дело.

— И все же благодаря этой статье вам есть о чем поговорить с любителями лошадей и собак. — Милли поднялась на цыпочки и поцеловала Хелену в щеку. — Карета вас ждет, дорогая. До скорого свидания днем.

— Подождите, — остановила ее Хелена. — Это правда, то, что я слышала? Миссис Энглвуд вернулась в Англию?

Милли, стараясь не замечать боль, разрывавшую грудь, кивнула:

— Фиц собирается нанести ей визит сегодня днем. Знаменательный день для них, не правда ли?

— Могу себе представить. — Вопрос в глазах Хелены, однако, относился не к Фицу, а к Милли.

Милли никогда не проявляла собственнических чувств и отличалась крайней сдержанностью, считая недопустимым бурное проявление эмоций. Ее невозмутимо спокойный подход к своему браку должен был бы убедить всех, что она, относясь к мужу с должным уважением и даже восхищением, не любит его. Однако теперь, после всех этих лет, сестры ее супруга предполагали совсем иное.

Наверное, безответная любовь витала, словно призрак, в этом доме — нечто незримое, таинственное, непостижимое. Проблеск во тьме, легкая тень под солнцем.

Милли похлопала Хелену по руке и удалилась.

Сад возродился к жизни.

Трава была зеленой, как на берегу реки, деревья высокие и тенистые. Птицы щебетали в ветвях, мирно журчала вода в фонтане. В углу сада пышно цвели багровые гортензии. Каждое крупное яркое соцветие выглядело словно букет.

«Заведи сад, — наставляла миссис Грейвз Милли на ее свадьбе. — Сад и скамейку».

Милли провела пальцами по планкам скамьи. Она была простой, но удобной, сколоченной из дуба и покрытой светло-коричневым лаком. Эта скамья не имела к ней отношения. Она стояла здесь все то время, что Милли была женой Фица. Но в Хенли-Парке имелась почти точная ее копия, которую Фиц несколько лет назад подарил жене в знак своего расположения.

И она увидела в этом знак надежды. Какая глупость.

— Я так и подумал, что вы окажетесь здесь, — сказал ее муж.

Удивленная, она оглянулась через плечо. Он стоял позади скамьи, слегка опираясь пальцами о спинку — теми самыми изящными пальцами, которые перелистывали для нее ноты, в то время как его слова огорчали, не оставляя никакой надежды.

Сейчас на правом указательном пальце он носил кольцо с печаткой, на которой был выгравирован герб рода Фицхью. Подарок от нее. Вид этого кольца на его руке волновал ее тогда, не оставлял в покое и теперь.

Ей хотелось коснуться его. Даже лизнуть это кольцо. Почувствовать его металлический холодок на своем теле.

— Я думала, вы уже ушли.

С высоты лестничной площадки она наблюдала, как он неспешно удаляется. Было еще рано, несколько часов до его встречи с миссис Энглвуд. Но когда Фиц завернул за угол, он поднял свою прогулочную трость и описал ею полный круг в воздухе. С его стороны это было равносильно тому, как другой на его месте вдруг сплясал бы на улице.

— Я вспомнил, что буду сегодня проходить мимо книжной лавки Хатчарда, — сказал он. — Не хотите ли, чтобы я проверил, пришел ли уже ваш заказ?

— Очень любезно с вашей стороны, но, несомненно, вам предстоит напряженный день и…

— Значит, договорились. Я непременно забегу к букинисту.

— Благодарю вас, — пробормотала она.

— Рад сделать вам приятное, — ответил он с улыбкой.

Милли упомянула как-то на днях, что сделала специальный заказ в лавке Хатчарда. То, что муж помнил об этом и предложил проверить, могло бы снова ее взволновать — она приняла бы это за еще один знак их возрастающего сближения.

Сегодня же его предупредительность означала лишь то, что сам он был безмерно счастлив в предвкушении встречи со своей возлюбленной. Он просто сиял от радости, молодой, блестящий, светящийся изнутри вновь возродившимися надеждами и пробудившимися мечтами. И каждый обездоленный на его пути — включая ее — мог рассчитывать на удвоенную щедрость и доброту.

Фиц повернулся, чтобы уйти, но остановился.

— Чуть не забыл: вы должны внимательнее относиться к употреблению соли — вы так пересолили свой омлет, что он сохранится до следующей недели.

И затем он ушел, оставив ее в саду одну.

Фиц стоял перед домом Изабелл.

Он думал, что научился сохранять хладнокровие, но едва мог дышать под градом обрушившихся на него неуправляемых эмоций. Жизнь дает ему еще один шанс — не многим выпадает такая благодать. И еще меньшему числу счастливцев предоставляется возможность ухватиться за него обеими руками.

Страх и надежда боролись в его душе. Так много лет прошло. Он изменился. Она, должно быть, тоже. Найдут ли они хотя бы что сказать друг другу, когда встретятся лицом к лицу?

Он позвонил в дверь. Служанка в большом белом чепце и длинном белом фартуке открыла дверь, взяла его визитную карточку и пригласила следовать за ней в дом. Однако он остановился в холле, почти пустом, за исключением прямоугольного зеркала и узкого столика под ним. На столике стоял серебряный поднос для визитных карточек. Рядом с ним — легко узнаваемая фотография.

У него была точно такая же фотография, хранившаяся где-то в недрах его гардеробной. Ее сделали в конце его первого визита в Пелем-Хаус. Леди в пышных воскресных платьях сидели в первом ряду. Джентльмены с важным видом стояли позади них. Сам он выглядел невероятно юным. Изабелл сидела необычайно скромно, чинно сложив руки на коленях.

— Я всегда держу эту фотографию при себе, — произнес знакомый голос. — Это единственная ваша фотография, которая у меня есть.

Он поставил фотографию на место и осторожно, медленно обернулся.

Изабелл.

Она оказалась выше и стройнее, чем он помнил, — и, разумеется, уже не восемнадцатилетней. Черты лица посуровели. Линия подбородка стала тверже. Кожа туго обтягивала скулы.

Но резко очерченное лицо ее оставалось все таким же гордым. Его обрамляли все те же черные волосы, отливающие синевой. И огонь в ее ясных глазах не угас. И по силе этого пламенного взгляда он узнал Изабелл Пелем давно минувших лет.

При виде ее давние воспоминания, потускневшие и побледневшие со временем, как страницы древнего манускрипта, внезапно вновь обрели цвет, яркость и четкость. Вот Изабелл весной с охапкой гиацинтов в руках. Вот Изабелл в белом теннисном платье машет ему ракеткой; ее улыбка ярче солнца, освещающего зеленую лужайку. Вот Изабелл, ступая по палой листве, хрустящей под ее ногами, внезапно оборачивается, чтобы сказать что-то своей плетущейся в нескольких шагах позади гувернантке, которую он почти не замечал, потому что не спускал глаз с возлюбленной.

— Миссис Энглвуд, — с усилием произнес он. — Как поживаете?

— Фиц, Боже мой, — проворковала она. — Вы в точности такой, как я запомнила. В точности.

— Все еще выгляжу девятнадцатилетним? — спросил он с улыбкой.

— Нет, конечно, нет. Вы взрослый зрелый мужчина. Но сущность ваша совсем не изменилась. — Она слегка покачала головой, как бы удивляясь. — Пойдемте, мы не можем продолжать разговор на ходу. Давайте присядем.

Для них уже подали чай. Изабелл налила обоим.

— Расскажите мне все, — попросила она.

— Расскажите мне об Индии, — одновременно сказал он.

Они оба улыбнулись. Он настоял, чтобы она первая вознаградила его своим рассказом, поэтому она начала. В Дели невыносимо жарко в апреле. Кашмир, похоже, самое прекрасное место на земле, особенно Шринагар на берегах озера Дал. И больше всего ей понравилась пища в Хайдарабаде. Он, в свою очередь, пересказал ей последние новости об их общих друзьях и знакомых — ухаживания, свадьбы, дети, скандалы — небольшие и крупные.

Так пролетел час.

Наконец она подняла свою чашку и посмотрела на него.

— Вы ничего не сказали о себе, Фиц. Как живете?

Как он жил?

— Не могу пожаловаться. — Он пожал плечами.

Взгляд Изабелл изменился и стал слегка насмешливым. В уголках рта играла улыбка. Как хорошо он помнил это выражение на ее лице — она собиралась сказать что-то «выходящее за рамки».

— Я слышала, вы пользуетесь большим успехом у дам.

Фиц опустил глаза. Из них двоих он всегда был более скромным.

— Это лишь способ провести время.

Встретиться и забыть.

— Значит, леди Фицхью очень благоразумная и понимающая особа.

— Она всегда отличалась здравомыслием.

— Когда я еще жила в Индии, доносились слухи, что вы с ней отлично ладите. Я просто не могла в это поверить. Но, полагаю, это правда.

Наконец-то они подошли к этому. К вопросу о его женитьбе. Лицо Изабелл помрачнело, она уподобилась человеку, взирающему на могилу друга.

— Для того, кто не имел права голоса в этом вопросе, — сказал он, — мне крупно повезло с женой.

— Значит… вы довольны, что женились на ней?

На этот раз он не отвел взгляд.

— Я этого не утверждаю. Вы знаете, что я готов был проползти по битому стеклу, чтобы жениться на вас, если бы обстоятельства сложились иначе.

— Да, — сказала она срывающимся голосом. — Помню.

Парадная дверь дома открылась, и донеслись звуки оживленного говора детей с последующим «шшш» от их няни.

— Прошу извинить меня. Я скоро, — сказала Изабелл. Она покинула гостиную и тут же вернулась с мальчиком и девочкой. — Позвольте представить вам Гиацинту и Александра Энглвуд. Дети, это лорд Фицхью, старинный друг дяди Пели и мамы.

Гиацинте было семь, Александр на год моложе. Оба были красивы, оба похожи на мать. Внезапно у Фица перехватило дыхание. Если бы все сложилось иначе, это могли бы быть его дети. И они не смотрели бы сейчас на него с хмурым любопытством и настороженностью, а бросились бы к нему с распростертыми объятиями, широко улыбаясь.

Они оставались рядом всего минуту, а затем покинули гостиную и удалились со своей гувернанткой. Изабелл задержалась ненадолго у двери, провожая их взглядом.

— Они так быстро растут.

Фиц сглотнул комок, внезапно подкативший к горлу.

— Вам всегда нравились имена Гиацинт и Александр.

— Да, верно. Гиацинт и Александр Фицхью, — прошептала она, и слезы подступили к ее глазам.

Изабелл снова села. Солнечные лучи заливали комнату сквозь раздвинутые занавески, вспыхивая искрами в золотом узоре блюдец. Она принялась вертеть чашку на блюдце, снова и снова. Изабелл никогда не могла долго оставаться в покое.

А затем она посмотрела на него, отважная, решительная Изабелл, какой он всегда ее помнил.

— Неужели уже слишком поздно вернуть себе часть того, что мы могли бы иметь?

Как будто нужно было его спрашивать. Как будто он не думал о том же самом все время, с тех пор как получил ее первое письмо. Как будто он не готов был ухватиться за этот исключительный, бесценный второй шанс обеими руками и больше никогда его не упускать.

— Нет, — сказал он. — Еще не слишком поздно.

Глава 3

Договор

1888 год

Две недели спустя после званого обеда поверенные с обеих сторон еще раз уселись за стол переговоров. Но хотя новый граф вынужден был склонить голову перед требованиями, предъявляемыми к нему его положением, цена, которую он запросил за свою капитуляцию, была высока, как гора Маттерхорн.

Таково уж воздействие юности и красоты, что мистер Грейвз лишь слегка посетовал по поводу необходимости платить вдвое за этого графа. Переговоры завершились быстро, и Милли снова была помолвлена.

Все это время она не получала никаких вестей от лорда Фицхью. Не было ни записок, ни цветов, ни обручальных колец. Ссылаясь на занятость, он отклонил приглашение на второй званый обед у Грейвзов. На четвертое июня, самый большой праздник в Итоне, когда все родственники и друзья учащихся стекаются в школу, Грейвзы не получили ни единого приглашения на торжества.

И почему бы он должен был вести себя иначе? На месте лорда Фицхью Милли тоже бы бурно веселилась, наслаждаясь последними днями свободы, и не стала бы тратить ни одной драгоценной секунды на тех, к кому вскоре будет прикована на всю оставшуюся жизнь.

Но понимание причин его холодности и отстраненности только ухудшало положение дел. Когда Милли не страдала от горя, ее переполнял стыд. Для будущего мужа она всегда будет символизировать все непривлекательное, что сопутствует совершеннолетию, — сокрушительное бремя долга, отсутствие выбора и ужасную необходимость отказаться от мечты, чтобы заплатить кредиторам.

Безразличие мистера Фицхью, однако, не помешало миссис Грейвз потащить Милли на крикетный стадион «Лордс» в день, когда встречались команды Итона и Харроу.

Крикет был популярной игрой, ею увлекались и молодые, и старые, и джентльмены, и простолюдины. Даже некоторые неравнодушные к такому зрелищу священники иногда присоединялись к своим прихожанам на воскресном послеполуденном матче. И конечно же, эта игра занимала важное место в жизни учащихся престижных школ.

Встреча команд Итона и Харроу на стадионе «Лордс», однако, была не совсем спортивным мероприятием. Или, вернее, спортивным, но также и поводом для всего общества устроить веселый пикник и провести целый день на свежем воздухе под ярким летним солнцем. И поскольку на стадион никаких приглашений не требовалось, это была также одна из немногих возможностей для людей просто богатых поприсутствовать среди титулованной знати.

По этой причине миссис Грейвз всегда начинала еще за несколько месяцев до знаменательного события планировать, как они с дочерью будут одеты. Но два года подряд им пришлось воздержаться. Сначала из-за смерти дедушки Милли со стороны матери, а второй раз из-за желудочного недомогания мистера Грейвза, нуждавшегося в нежной заботе жены и дочери.

В этом году, поскольку никто не испустил дух и даже не занемог, Милли оставалось только безучастно наблюдать, как миссис Грейвз с кипучим энтузиазмом готовится к выходу в свет.

В первый день матча их прекрасное ландо, багажник которого был загружен корзинками для пикника, еще до рассвета отправили в Сент-Джонс-Вуд, чтобы заранее занять место для почтенных леди рядом с игровым полем. Сами же леди покинули дом только в одиннадцать часов, одетые по последней моде в платья от самых дорогих парижских модисток.

Крикет их мало интересовал. Основная цель состояла в том, чтобы на других посмотреть и себя показать. А это лучше всего было сделать за ленчем.

Они прибыли как раз в тот момент, когда игроки покидали поле. С проворством, опровергавшим ее постоянные жалобы на больные суставы, миссис Грейвз выпрыгнула из кареты, доставившей их к стадиону, окруженному теперь припаркованными каретами, теснившимися в три, а кое-где и в пять рядов. Увлекая за собой Милли, она присоединилась к толпе зрителей, поспешно направлявшихся к игровому полю, только что покинутому обеими командами.

Голубое небо было безупречно чистым, ярко зеленел аккуратно подстриженный газон. Тысячи леди в лучших весенних нарядах прогуливались по траве. Куда ни погляди — пятна пастельных тонов, контрастно выделяющиеся на фоне темных дневных костюмов джентльменов, подобно драгоценностям, сверкающим на черном бархате ларца.

Великолепное зрелище, если вы настроены весело провести день. Однако Милли не испытывала радости. Она была не из тех, кто любит находиться в центре общественного внимания. В особенности ее тяготили косые взгляды исподтишка, которые она притягивала к себе в своем экстравагантном наряде, оказавшемся не по средствам многим высокородным леди. А хуже всего то, что миссис Грейвз неожиданно выступила в роли парвеню[1].

Обычно она так себя не вела. Миссис Грейвз гордилась своей принадлежностью к классу респектабельной состоятельной буржуазии. Восхождение по социальной лестнице не казалось ей первостепенной задачей. Однако она разделяла стремление мужа исполнить долг перед родственниками, в особенности перед его покойными отцом и братом, которые жаждали породниться с аристократическим семейством.

Но в данном конкретном случае у нее, видно, закружилась голова. Она заранее оповещала тех, кто оказывался рядом, что ее дочь, сочетающаяся браком с обаятельным графом Фицхью, непременно покорит все светское общество. «О, моя Милли неподражаема в танцевальном зале. О, моя Милли умеет искусно поддерживать светскую беседу. О, даже завзятые снобы будут очарованы моей Милли, и все двери будут перед ней открыты».

Протесты Милли, настаивавшей на собственной заурядности, только побуждали миссис Грейвз прибегнуть к еще большим преувеличениям.

В конце концов миссис Грейвз столкнулась со старым другом, который все знал о предстоящем превращении Милли в графиню Фицхью и не сомневался, что она достигнет высшего уровня популярности, заняв заметное место в свете. В результате их беседа свелась к обсуждению приданого Милли, предстоящего свадебного завтрака и медового месяца.

В тот момент, когда миссис Грейвз восторженно воспевала грядущий медовый месяц в Риме, от которого сама она была бы в полном восторге, если бы не яростные возражения мистера Грейвза, отказавшегося питаться одними лишь макаронами в течение двух долгих недель, толпа расступилась, открыв взглядам лорда Фицхью.

Он стоял в группе одетых в униформу учащихся Итона и их ярких, как бабочки, сестер. Девушек было по меньшей мере пять, но он смотрел только на одну, прекрасную молодую леди с угольно-черными волосами и изумительными розовыми губами, цвета любимых пионов миссис Грейвз.

Милли почувствовала укол ревности, но сначала не слишком встревожилась. Обычно красивые молодые женщины всегда притягивают внимание молодых мужчин. Но затем она заметила во взгляде графа не просто интерес, а безысходную тоску. Так смотрит узник, томящийся в темнице, на крошечный доступный ему квадратик неба.

Это потрясло Милли. А что, если ее суженый вовсе не желает жениться на ней? Не исключено, что он влюблен в кого-то еще. И вот реальное тому доказательство. Судя по его безутешному взгляду, лорд Фицхью очень несчастлив из-за потери возлюбленной.

Ей безумно захотелось скрыться. Он не должен увидеть ее. Не должен подумать, что она пришла, чтобы все увидели ее рядом с ним. И он не должен никогда, никогда узнать, что она испытывает к нему что-то, помимо вполне естественной признательности, предписанной долгом.

Господь услышал ее молитвы. Прозвучал предупредительный гонг. Милли потянула миссис Грейвз за рукав.

— Игра скоро возобновится, мама. Не пора ли нам вернуться в карету?

Миссис Грейвз усмехнулась над ее предложением.

— Никто не уходит с поля по меньшей мере до второго гонга.

Оглядевшись кругом, Милли вынуждена была признать, что ее мать права. Счастливая толпа вовсе не думала расходиться. Взрывы смеха раздавались тут и там, как артиллерийские залпы. И каждый оставлял новый след на ее сердце.

Она взглянула на графа, надеясь, что он ее не заметил. Но именно в этот момент он смотрел в ее сторону. Их глаза встретились. И выражение его лица — крик души, охваченной ужасом, — сказало ей все, что она и так уже знала и больше не могла отрицать.

Она отвела взгляд, полностью раздавленная, уничтоженная, страдающая.

Прозвучал второй гонг, значительно громче и резче. И сразу же появились полицейские, готовые обеспечить порядок для продолжения игры, если понадобится, даже силовыми методами. Но конечно же, элегантная толпа, прибывшая на встречу команд Итона и Харроу, никогда не стала бы связываться с полицией. Леди и джентльмены покинули игровое поле, заняв места на трибунах, скамьях или в своих каретах.

Однако беседы миссис Грейвз со знакомыми продолжались еще целый час. Милли с радостью воспользовалась поводом покинуть игру. Но повсюду, где они проходили, всегда оказывался поблизости маленький мальчик, фанат крикета, донимавший мать и сестер требованиями досмотреть игру. Имя графа упоминалось все чаще.

«Вы это видели? Фицхью только что отправил мяч за пределы поля. Это шесть очков!» — с энтузиазмом выкрикнул ярый болельщик Итона. «Нет, не за пределы; во всяком случае, он коснулся земли, так что всего четыре очка, — возразил ему преданный приверженец Харроу. — Фицхью уже набрал девятнадцать очков. Какой молодец!»

Наконец Милли с матерью добрались до своего ландо и приступили к ленчу.

— Теперь-то мы можем уйти? — спросила Милли миссис Грейвз, когда они поели.

— Конечно, нет! — ответила миссис Грейвз. — Когда игра прервется для чаепития, мы отправимся в павильон Итона и попросим твоего жениха представить тебе своих друзей.

Его сокурсники наверняка знают, как он на самом деле себя чувствует. Они скорее всего уже сочувствуют ему. Уместно ли миссис Грейвз проявлять свою безмерную радость, не обращая внимания на откровенное отвращение графа к неизбежной прогулке к алтарю? Милли прекрасно представляла себе, как нелепо будет выглядеть подобная церемония.

— Но нас не приглашали в павильон Итона. Мы попадем в неловкое положение.

Миссис Грейвз сжала затянутой в перчатку рукой ладонь Милли.

— Дорогая, ты не должна испытывать ни малейшей неловкости по поводу вашего брака. Никогда не забывай, что конкретно ты приносишь с собой в этот союз, и никогда не считай себя ниже только из-за того, что он молод и красив. Он заключил очень выгодную сделку. Ты понимаешь?

На самом деле следовало спросить: понимает ли он?

Он не понимал. И никогда не поймет.

Миссис Грейвз ласково коснулась щеки Милли.

— Я очень люблю твоего отца, но как бы мне хотелось, чтобы он не был столь безрассудно упрям в отношении твоего брака. Ты заслуживаешь мужа, который бы высоко ценил и берег тебя. Считаю, что мужчине, который получит твою руку, несказанно повезет. Но реальность такова, как она есть. Сегодня я привезла тебя сюда. Не прячься, любовь моя. И не отступай. Я знаю, тебе придется нелегко. Но будет только хуже, если ты возьмешь и запрешься в чулане. Держи голову высоко. Отстаивай свои права. Он не пригласил нас, хотя должен был это сделать. Значит, надо самой заявить о себе. Заставить его публично признать твое место в его жизни.

Она не могла. У нее не было сил кого-либо заставлять. Ей лишь хотелось исчезнуть.

— Да, мама, — сказала она.

— Прекрасно. — Миссис Грейвз похлопала Милли по плечу. — А теперь позволь мне немного вздремнуть. Затем мы во всем своем великолепии предстанем перед лордом Фицхью. И лучше бы ему остаться джентльменом и отнестись к нам с должным почтением.

Миссис Грейвз задремала. Милли не выпускала из рук носовой платок. Мальчик из соседней кареты громко комментировал ход игры, к счастью, не упоминая имен отдельных игроков.

Внезапно юнец замолчал на полуслове. Милли взглянула на него, подумав, не подавился ли он чем-то, что только что уплетал. Но мальчик замер, глядя вперед, челюсть его отвисла едва не до земли.

И не он один так реагировал. Остальные, сидевшие с ним в карете, — родители, сестра и брат — тоже замерли в немом изумлении. Вокруг них почти все находящиеся в экипажах побросали свои дела и уставились в том же направлении.

Милли повернулась кругом и увидела самую прекрасную женщину в этом Божьем мире. Сказочное создание, должно быть, возродившаяся Елена Троянская, или сама Афродита, спустившаяся с Олимпа, чтобы встретиться со своим Адонисом.

Она словно бы не шла, а скользила над землей. Ее кремовый кружевной зонтик прикрывал черты лица, поражающие своей безукоризненностью и в то же время тревожащие чем-то неясным, отделяющим прекрасное от просто красивого. Милли могла бы поклясться, что облака, защищавшие толпу зрителей от солнца последние полчаса, внезапно позволили одному сверкающему лучу упасть на эту женщину, чтобы высветить ее неземную красоту, потому что было бы невежливо оставить подобное очарование неосвещенным.

Невероятно, но она подошла к ландо Грейвзов.

— Мисс Грейвз, если не ошибаюсь? — спросила она с улыбкой.

Ее улыбка была настолько ошеломляющей, что Милли едва не упала в обморок. Ей стоило больших усилий обрести голос. И действительно ли она мисс Грейвз? Может быть, красавица спрашивает о ком-то другом?

— Ах… да?

— Я понимаю, что невежливо представляться самой, но, учитывая, что мы скоро станем родственниками, надеюсь, вы не станете слишком возражать?

Милли никак не могла взять в толк, о чем говорит с ней эта незнакомка. По правде говоря, она почти не слышала слов, ее внимание полностью сосредоточилось на движении ее губ. Но в одном она была твердо уверена: о чем бы ни попросила эта женщина, никто бы никогда не осмелился ей возразить.

— Нет, нет, конечно же, нет.

— Я миссис Таунсенд. А эта симпатичная юная леди — моя сестра, мисс Фицхью.

Пока миссис Таунсенд не представила свою спутницу, Милли даже не заметила, что с ней есть кто-то еще. Действительно, рядом стояла высокая, стройная рыжеволосая девушка, по-своему очень хорошенькая.

— Очень рада познакомиться с вами обеими, — сказала Милли, все еще потрясенная красотой миссис Таунсенд.

— Вы помолвлены с моим братом-близнецом, — сказала мисс Фицхью, заметившая, что Милли никак не сообразит, в чем дело.

— О, конечно.

У него есть сестры. Милли знала об этом. И теперь, оправляясь от потрясения, она даже вспомнила, что его сестры долгое время находились за границей. Мисс Фицхью в школе в Швейцарии, а несравненная, миссис Таунсенд в Гималаях, на охоте со своим мужем.

— Мы с мистером Таунсендом решили вернуться, как только узнали о кончине прежнего графа. Мы старались поспеть как можно быстрее, но только вчера пересекли пролив, — объяснила миссис Таунсенд, — прихватив в Женеве мисс Фицхью.

Сначала Милли подумала, что миссис Таунсенд не имеет возраста, как богиня. Но она действительно была очень молода, ей едва исполнилось двадцать.

— И я очень рада, что мы поспешили, — продолжала миссис Таунсенд. — И только когда мы высадились на английский берег, нам стало известно, что дата свадьбы уже назначена.

Мистер Грейвз, не желая потерять еще одного потенциального зятя из-за превратностей судьбы, потребовал, чтобы венчание состоялось, как только финансовое соглашение будет подписано. Но лорд Фицхью наотрез отказался. Он не может жениться, пока не закончит школу. Поэтому свадебная церемония была назначена на следующий день после окончания летнего семестра, до нее оставалось чуть больше двух недель.

— Наш брат прекрасный молодой человек — самый лучший из всех, — продолжала миссис Таунсенд. — Но он мужчина и поэтому ничего не знал о том, что необходимо делать в случае помолвки и свадьбы. Кроме того, он не мог руководить всем из Итона. Но теперь, когда я вернулась, мы быстро все уладим. Начнем с приема в саду, чтобы представить вас нашим друзьям, затем званый обед, чтобы отпраздновать помолвку, и, конечно, когда вы вернетесь после медового месяца, бал в вашу честь — то есть бал в деревне, потому что Лондон к тому времени опустеет.

Милли была крайне разочарована. Все оказалось совсем не так, как она предполагала. В ее сердце еще сохранялась тень надежды, вера в то, что прохладное отношение лорда Фицхью объясняется недовольством его родных тем, в какого рода брак он вынужден вступить, чтобы спасти их фамильное достояние.

Теперь, когда его сестры оказались добрыми и готовыми оказать поддержку, а миссис Таунсенд предложила использовать все свое влияние, чтобы помочь Милли войти в высшее общество, ей не на что было надеяться.

Этот брак уничтожит ее.

Она не могла бежать. Ей некуда было спрятаться. И свадьба должна была состояться через две недели.

Когда ее осенила спасительная идея, Милли только удивилась, как она не додумалась до этого раньше.

Или, возможно, додумалась за все те дни и ночи, прошедшие с тех пор, как стало ясно, что ей суждено стать женой лорда Фицхью. Пытаясь не зацикливаться на самом худшем, наверное, она планировала именно это.

Миссис Грейвз проснулась вскоре после того, как миссис Таунсенд объявила о своих планах относительно приема в саду, званого обеда и бала. Участия Милли больше не требовалось, и она могла свободно уточнять и улучшать свой план, притворяясь, будто прислушивается к обсуждению.

Потом подошло время вечернего чая и прогулки в павильон игроков Итона. Представление друзьям лорда Фицхью прошло для нее как в тумане. Милли была безмерно благодарна миссис Таунсенд, в чьем присутствии молодые люди с трудом могли произносить связные фразы. Не говоря уже о том, чтобы помнить, что лорд Фицхью не горит желанием жениться на этой серой мышке, которой их представляют.

Затем она попросила лорда Фицхью отойти на пару слов. Благодаря магнетическому влиянию миссис Таунсенд лорду Фицхью не оставалось ничего, кроме как отвести Милли на несколько шагов в сторону от возбужденных игроков в крикет, пытающихся произвести впечатление на его красавицу сестру. Шум окружающей павильон толпы обеспечивал Милли и ее жениху уединение, в котором они нуждались.

Он показался ей худощавее, чем она помнила, более настороженным, но голос его звучал спокойно:

— Чем я могу вам помочь, мисс Грейвз?

Неужели он всегда будет так говорить с ней, с этой педантичной отстраненной вежливостью?

— Я много думала о том, что вы сказали в тот день. Вы заставили меня лишний раз осознать, что меня принуждают к браку. У меня никогда не было другого выбора, я всегда знала, что единственный способ оправдать мое существование на этой земле — это стать средством, объединяющим имя Грейвзов с древним аристократическим семейством. Это нелепая цель. Но таковы уж обстоятельства нашей жизни, что мы должны забыть о себе и продолжать делать то, что от нас хотят, иначе нам обоим будет гораздо хуже. С вашим предшественником вопросов не было. Я должна была как можно скорее произвести на свет наследника. Но… могу ли я предположить, что вы не торопитесь стать отцом? — Он посмотрел налево. Милли не стала прослеживать его взгляд, но она не сомневалась, что если бы сделала это, то увидела бы юную леди, которую он любил.

— Наверное, вы правы, — сказал он. — У меня нет желания посещать детскую в ближайшее время.

— Я того же мнения. Я не хочу становиться матерью ни сейчас, ни через несколько лет.

— Так что вы предлагаете? Договор о неразмножении? — Мрачный юмор промелькнул в его голосе, но не в глазах.

— Что-нибудь чуть более исчерпывающее. Договор о свободе.

Он вскинул голову. Разговор, похоже, впервые его заинтересовал.

— Что вы имеете в виду?

— Мы произнесем свои обеты, а затем, пока не встанет вопрос о наследниках, будем жить свободно будто никогда и не стояли у алтаря. Заметьте, я ни словом не обмолвилась о вашем титуле. Здесь я не смогу вам помочь. Пока не найдете генерала, готового терпеть лорда в своих рядах, вам не сделать карьеру в армии. Но во всем остальном можете поступать, как вам угодно: путешествовать, проводить время с друзьями, ухаживать за всеми женщинами, которые вам нравятся. Поступайте в университет, если хотите. Вас не станет допрашивать ворчливая жена, когда вы будете возвращаться домой. Никакой ответственности, никаких последствий.

— А вы? Что вы станете делать?

— То же самое, за исключением очевидных различий, конечно. Есть вещи, которые добропорядочная девушка не должна себе позволять, и я собираюсь придерживаться тех же правил. Скажем так, я буду счастлива вести хозяйство в собственном доме, и мне не надо будет беспокоиться о том, как поладить со своим мужем — по меньшей мере в течение нескольких лет.

Он молчал. В лучах послеполуденного солнца его спортивная форма сверкала белизной, он был удивительно хорош собой.

— Ну, что вы об этом думаете?

— Звучит соблазнительно. Но в чем подвох?

— Никаких подвохов.

— Все хорошее рано или поздно кончается. — По его тону было заметно, что он не совсем ей поверил. — Когда же закончится срок этого договора?

Она не подумала об определенном временном пределе, только решила, что срок будет долгим.

— Как насчет шести лет?

Шесть лет — это, пожалуй, слишком. Но даже если он урежет срок наполовину, ей все равно хватит времени, чтобы вновь обрести веру в себя и чувство собственного достоинства.

— Восемь, — сказал ее жених.

«Он никогда не прикоснется к тебе, если у него будет выбор».

Ей пора бы стать нечувствительной к унижениям, сопутствующим этому браку. Но ее сердце сжалось от боли. Она расправила плечи и протянула ему руку, чтобы обменяться рукопожатием.

— Значит, договорились?

Он взглянул вниз на ее протянутую руку. На мгновение его невозмутимость дрогнула. Его лицо исказилось от возмущения — но только на миг. Дело было сделано. Брачный контракт подписан. У него не было выбора. Его желания не принимались в расчет.

Когда он снова встретился с ней взглядом, глаза его ничего не выражали.

— Договорились, — сказал он, пожав ей руку. Голос его был столь же бесцветным. — Благодарю вас. Ваша любезность превосходит все ожидания.

Внутри у нее все дрожало.

— Не надо благодарить меня. Я делаю это ради себя.

Более правдивых слов она никогда не произносила.

Глава 4

1896 год

Из-за затора на улице Милли с Хеленой так задержались, возвращаясь с чаепития в доме леди Маргарет Дирборн, что им едва хватило времени, чтобы переодеться, перед тем как отправиться на званый обед.

Фиц уже ожидал их внизу, когда они спускались по лестнице.

— Вы обе выглядите восхитительно.

Хелена не заметила никаких видимых изменений в облике своего брата-близнеца, который, должно быть, уже поговорил со своей Изабелл в первый раз за восемь лет. Но взгляд его задержался на жене дольше, чем обычно.

— Благодарю вас, сэр, — сказала Милли. — Мы должны поторопиться, не то непременно опоздаем.

Ее тон был тоном обычной жены, состоящей в обычном браке, в обычный день. Странно, что Фиц, как видно, никогда не замечал, насколько это необычно. Такие неизменно учтивые, но ничего не говорящие сердцу ответы звучали неестественно — по крайней мере для Хелены.

Разговор в экипаже по пути к дому Куинзберри тоже протекал обычно, перескакивая с одного на другое. В обществе все еще обсуждают побег их сестры Венеции с герцогом Лексингтоном. Консервированные продукты расходятся все в больших количествах. Хелена достигла соглашения с мисс Эванджелиной Саут, чьи прелестные книжки с картинками она давно хотела издать.

И только когда они свернули на улицу, ведущую к особняку Куинзберри, Милли спросила, словно ей пришла в голову запоздалая мысль:

— А как поживает миссис Энглвуд?

— Кажется, хорошо. Рада, что вернулась назад, — ответил Фиц. Затем, после короткой задержки, добавил: — Она представила меня своим детям.

Наконец-то Хелена заметила, как у него прервался голос. У нее сжалось сердце. Она помнила его безысходное отчаяние, когда он сообщил новость о своей неизбежной женитьбе. Она помнила слезы, струившиеся по щекам Венеции — и по своим собственным тоже. Она помнила, как трудно было не расплакаться на людях, когда она в следующий раз столкнулась с Изабелл.

— Должно быть, у нее красивые дети, — прошептала Милли.

Фиц посмотрел в окно.

— Да, очень. Исключительно красивые.

Милли точно рассчитала время для вопроса. В этот самый момент экипаж остановился перед резиденцией Куинзберри, и больше ни слова не было сказано об Изабелл Пелем Энглвуд или ее детях, когда они вошли в дом и приветствовали собравшихся друзей и знакомых.

К великому неудовольствию Хелены, виконт Гастингс тоже был здесь. Гастингс был близким другом Фица, и именно он сообщил ее родным об их романе — после того как обманом выманил у нее поцелуй под предлогом, что будет хранить ее секрет. Его бесстыдное объяснение состояло в том, что он обещал всего лишь скрыть личность ее любовника, а не молчать о самом романе.

К счастью, его не усадили рядом с ней за обедом — она не была уверена, что не ткнет его вилкой в глаз, если проведет рядом с ним более четверти часа кряду. Но после обеда, когда джентльмены вновь присоединились к дамам в гостиной, он, не долго думая, приблизился к ней.

Хелена сидела на кушетке вместе с Милли и миссис Куинзберри, которая сердечно приветствовала Гастингса, а затем, словно по тайному сговору, они с Милли поднялись и отошли в сторону, смешавшись с другими гостями в комнате.

Гастингс уселся на кушетку и положил руку вдоль спинки так, чтобы ясно дать всем понять, что он не хочет, чтобы к ним присоединился кто-нибудь еще.

— Вы выглядите расстроенной, мисс Фицхью. — Он понизил голос. — Ваша постель пустует последнее время?

Он прекрасно знал, что за ней следят более пристально, чем за ценами на фондовой бирже. Хелена не могла протащить хомячка к себе в постель, не говоря уже о мужчине.

— Вы неважно выглядите, Гастингс, слишком бледны, — сказала она. — Снова утратили способность доставлять английским красоткам удовольствие, к их великому разочарованию?

— Ах, вижу, вам знакомо это чувство разочарования, — усмехнулся он. — Я ожидал этого от Эндрю Мартина.

— Как ожидаете этого от себя, без сомнения, — язвительно сказала она.

Он демонстративно вздохнул.

— Мисс Фицхью, вы постоянно стараетесь меня очернить, а ведь я всегда только воспеваю вам хвалу.

— Ну что ж, мы все делаем то, что должны, — заметила она с ядовитой улыбкой.

Он не ответил — словами по крайней мере.

Большую часть времени она отвергала его без всяких колебаний. Но стоило ему бросить взгляд на нее с этой легкой усмешкой на губах и сотней грязных мыслей в голове, и она обнаруживала, что сердце ее начинает учащенно биться.

Он занимался греблей, когда учился в Итоне, а затем в Оксфорде, и все еще отличался мощным телосложением спортсмена. В ту ночь, когда он повздорил с ней по поводу ее романа, когда Хелена позволила ему прижать ее к стене и поцеловать, она очень отчетливо ощутила его силу и мускулистость.

— Я подыскиваю издателя, — неожиданно заявил он.

Ей пришлось сделать усилие, чтобы вырваться из плена воспоминаний об их полночном поцелуе.

— Я и не знала, что вы умеете писать.

Он укоризненно поцокал языком.

— Моя дорогая мисс Фицхью, если бы Байрон сегодня вернулся к жизни, он бы захромал на обе ноги от зависти к моему блистательному таланту.

Ужасная мысль промелькнула у нее в голове.

— Только не говорите мне, что вы сочиняете стихи.

— Боже милостивый, нет. Я романист.

Хелена вздохнула с облегчением.

— Я не издаю беллетристику.

Его это не обескуражило.

— Тогда рассматривайте мой труд как мемуары.

— Не вижу, что вы сделали в своей жизни такого, что заслуживает быть увековеченным в печати.

— Разве я не упоминал, что это эротический роман — или любовные мемуары, там видно будет?

— И вы полагаете, что это подходящий материал для моего издательства?

— Почему нет? Вам нужны книги, которые пользуются спросом, чтобы субсидировать нудные произведения мистера Мартина.

— Это не означает, что я готова ставить название моей фирмы на порнографии.

Он откинулся назад с выражением притворного ужаса на лице.

— Моя дорогая мисс Фицхью, все, что возбуждает вас, вовсе не порнография. Зачем такие громкие слова?

Жаркое чувство захлестнуло ее. Ярость? Да… но, наверное, не только.

Она подалась к нему, стараясь наклониться достаточно низко, чтобы продемонстрировать прелести, скрывающиеся за глубоким декольте, и прошептала:

— Вы ошибаетесь, Гастингс. Меня возбуждает именно порнография.

Его глаза широко раскрылись от изумления, а она стремительно поднялась, взметнув пышные юбки платья, и ушла, оставив виконта одного.

— Могу я попросить вас уделить мне минутку? — спросил Фиц.

Хелена удалилась в свою комнату сразу же, как только они вернулись домой. Жена Фица, переговорив с экономкой, тоже направлялась к лестнице.

Она повернулась кругом.

— Конечно, милорд.

Ему нравился ее слегка игривый тон. Когда они только поженились, он считал ее пресной, как вода из-под крана, в то время как Изабелл казалась более опьяняющей, чем чистое виски. Но с тех пор он осознал, что у его жены острый живой ум, тонкое чувство юмора и иронический взгляд на мир.

— Полагаете, Гастингс когда-нибудь поймет, — спросила она, поднимаясь по ступенькам, — что циничное подшучивание — не самый лучший способ ухаживания за нашей Хеленой?

Жемчужины и бриллианты сверкали в ее волосах. Его графиня была далеко не прочь придать себе немного очарования по вечерам.

— Наверное, это приходит ему в голову постоянно, но он слишком самонадеян, чтобы изменить подход.

Милли управляла хозяйством из своей гостиной, расположенной этажом выше. Но когда они с мужем принимали посетителей по делам бизнеса или хотели что-либо обсудить, то всегда пользовались его кабинетом.

Она села на свое обычное место — в кресло по другую сторону письменного стола — и открыла веер, изящную вещицу из черных кружев на планках из панциря черепахи. Ее вкус в выборе украшений иногда удивлял его — этот веер был более чем соблазнителен. Но вряд ли можно было винить ее за то, что она оживляет свой обычно строгий гардероб одним или двумя неожиданными аксессуарами.

Она пробежалась пальцем в перчатке по черепаховым планкам.

— Вы хотели поговорить со мной о миссис Энглвуд?

Конечно, она догадалась.

— Да.

Неужели веер в ее руках задрожал? Фиц не мог бы с уверенностью утверждать это, потому что она резко закрыла его и положила на колени.

— Значит, вы собираетесь восстановить прежние отношения?

Должно быть, она видит его насквозь.

— Нам бы этого хотелось.

Она повернула к нему лицо и слабо улыбнулась:

— Я рада за вас. Как ужасно, что вы двое вынуждены были так долго находиться в разлуке.

— Насчет нашего договора… — начал он.

— Об этом не беспокойтесь. Меньше всего мне бы хотелось встать между вами и миссис Энглвуд.

— Вы не совсем верно меня поняли. Я не завожу роман с миссис Энглвуд — не просто роман, во всяком случае. Это будут чисто дружеские отношения, которые позволят нам общаться.

— Я все поняла правильно, — спокойно возразила Милли. — Иного я от вас и не ожидала. И желаю вам обоим всего наилучшего.

Что-то в ее сочувственном согласии возбудило в нем жгучее желание обнять ее. Она редко выглядела такой одинокой, как сейчас.

— Прежде чем вступить в отношения с миссис Энглвуд, я намерен сначала выполнить условия нашего договора.

Веер выскользнул из ее пальцев и с глухим стуком свалился на пол.

— Что вы имеете в виду?

Он поднял веер и протянул ей.

— Было бы нарушением долга с моей стороны поступить иначе. И кроме того, это было бы несправедливо по отношению к вам и вашей семье — принять это огромное состояние и даже не попытаться подарить вам сына, который унаследовал бы титул.

Ее обычная сообразительность, похоже, покинула ее.

— Вы хотите подарить мне сына… — глухо повторила она.

— Это будет справедливо.

— Но мы не знаем, сколько времени у меня уйдет, чтобы произвести на свет наследника. Может быть, вам придется ждать неопределенно долгое время. — Милли вскочила на ноги. Ее голос поднялся на две октавы. — Что, если я бесплодна? Что, если я из тех женщин, у которых родятся только девочки? Что, если…

Она осеклась на полуслове, осознав, что реагирует на происходящее в совершенно несвойственной ей манере. Фиц остолбенел. Он не видел, чтобы она проявляла столь бурные эмоции со времени их медового месяца — да и тогда это случилось с ней только потому, что ему угрожала опасность лишиться и здоровья, и рассудка.

Милли судорожно сглотнула.

— Я смотрю на это дело иначе, чем вы. — Голос ее опять звучал ровно, Милли снова обрела контроль над собой. — Я прекрасно понимаю, что ваша договоренность предполагает длительные отношения, и приветствую это. И полагаю, что после стольких лет разлуки вам больше не следует терять время.

Внезапно Фиц осознал ошеломляющую истину: она не хочет, чтобы он ее касался. Даже несмотря на теплую дружбу и привязанность, связавшие их за годы брака, мысль о том, чтобы переспать с ним, все так же расстраивает ее, как и в самом начале, когда она предложила заключить столь удивительный договор.

— Это будет недолго, — сказал он. — Шесть месяцев. И не важно, забеременеете вы или нет. И не имеет значения, мальчик это будет или девочка. Шесть месяцев, а в остальном — как Бог даст.

— Шесть месяцев, — еле слышно повторила она, словно он предложил ей провести шестьдесят лет где-нибудь в Сибири.

Фиц мог по памяти процитировать ее расписание на любой день вплоть до минуты. Однако ее сердце было как огороженный стеной сад, невидимый для того, кому туда вход запрещен.

— Я знаю истинную причину, почему вы не хотите, чтобы наш договор подошел к завершению, — услышал он собственные слова. — Вы собирались продлить его несколько месяцев назад, до того как мы узнали о планах миссис Энглвуд возвратиться в Англию.

Она посмотрела на него так, словно боялась того, что он сейчас скажет.

— Вы не упоминали о нем, но я не забыл. У вас был кто-то, кого вам пришлось бросить, чтобы выйти замуж за меня.

— Ах вот что? — Она коротко деланно рассмеялась.

Он подступил к ней ближе. Она никогда не пользовалась духами, но ее мыло пахло лавандой из их поместья, с легкой примесью чего-то неуловимо нежного. Так что в комбинации с теплом ее тела простой запах лаванды становился утонченным. Волнующим. Даже возбуждающим.

Он положил руку ей на плечо. Она вздрогнула — почти неощутимо — при его прикосновении. Он надеялся, что от неожиданности, а не от неприязни.

— Милли — думаю, я могу называть вас именно так?

Она молча кивнула.

— Мы друзья, Милли. Более того, добрые друзья. Мы все с нами случившееся пережили вместе. И когда все точки, видимо, расставлены, я не хочу быть единственным, кто добился исполнения своей давней мечты. Вы можете делать то же самое — с моими наилучшими пожеланиями.

— Не знаю даже, что и сказать. — Она отвела взгляд.

— Тогда скажите «да».

— Надеюсь, вы не потребуете, чтобы мы начали исполнять наш план сегодня, не правда ли?

Его пульс участился. Конечно, нет, но даже от одной мысли об этом его охватил жар.

Затем он понял, почему она сочла его способным на такое внезапное бестактное требование. Его пальцы не оставались на одном месте, а блуждали по ее шее, исследуя нежное место под ухом.

Движение, которое можно было назвать лаской.

Он поспешно отдернул руку.

— Нет, разумеется.

— Когда же в таком случае? — Ее голос был едва слышен.

Он посмотрел туда, где побывала его ладонь, — на ее гладкое обнаженное плечо, стройную шею, изящное ухо.

— Через неделю.

Она промолчала.

— Послушайте меня, все будет хорошо. И кто знает? Вы можете сразу же забеременеть.

Она отвернулась от него, но даже под таким углом Фиц, годами изучавший еле уловимые изменения в выражении ее лица, легко заметил, что ей стоило больших усилий не поморщиться.

Он колебался, можно ли снова прикоснуться к ней так скоро, но было просто немыслимо ее не утешить.

— Все будет хорошо, — сказал он, слегка обняв ее. — Я обещаю.

Все будет хорошо для него, но не для нее.

Неужели он не может осознать, о чем ее просит? Стать его любовницей, зная, что в назначенный срок ее оставят? Знать, что даже ложась с ней в постель, он будет мечтать о благословенном будущем с миссис Энглвуд?

«Скажи ему. Это будет только твоя вина, если не скажешь».

Он поцеловал ее в голову.

«Стой. Не прикасайся ко мне».

Но она любила эти редкие мгновения физического контакта. Когда он поднял ее на руки и закружил. Когда протанцевал с ней четыре вальса подряд. Когда обвил ее плечи рукой на аэростате. И конечно, той ночью в Италии. Это были воспоминания, которые она все снова и снова вызывала в памяти, смакуя, как изысканное лакомство, шлифуя до блеска каждую мельчайшую деталь, наслаждаясь каждым давно испытанным ощущением в полной мере.

Даже сейчас ее тело жаждало прижаться к нему. Ей хотелось уткнуться носом в его кожу и жадно вдохнуть — от него пахло всегда так, словно он только что прогулялся по солнечному лугу. Ей хотелось провести ладонью по его подбородку, чтобы ощутить пробивающуюся щетину. Проникнуть ладонями к нему под рубашку и изучить каждый дюйм его мускулистой груди с тем же пылом, с которым когда-то она овладевала «Трансцендентными этюдами».

«У меня больше никого нет. Я люблю тебя. Я всегда любила только тебя. Умоляю, не заставляй меня это делать».

Он поцеловал ее в ушко сжатыми губами, легкое целомудренное прикосновение. Но ее все равно опалило желание. Она была сожжена дотла. Разбита на мелкие осколки.

— Скоро все это кончится, — прошептал он. — Кончится прежде, чем ты успеешь понять.

И до конца жизни она останется только туманным воспоминанием в его с миссис Энглвуд лучезарном счастье.

«Я не могу. Не могу. Оставь меня в покое».

— Я буду самым внимательным и деликатным любовником. Обещаю.

Слабые рыдания вырвались из ее горла, несмотря на все ее отчаянные усилия сдержаться.

Он крепче прижал ее к себе. Она едва могла дышать. Ей хотелось, чтобы он никогда ее не отпускал.

— Хорошо, — сказала она. — Шесть месяцев начнем через неделю.

— Благодарю вас, — прошептал он.

Это было начало конца.

Или, возможно, это был лишь конец чего-то, что никогда не должно было начаться.

Глава 5

Медовый месяц

1888 год

В голове у Фица поселился великан, без устали орудовавший кувалдой размером с гору Олимп. Фиц дернулся на твердом холодном полу, ощущая тупую боль во всем теле.

— Вставай! — кричал великан, его рев, словно острый гвоздь, вонзался в череп Фица. — Вставай, ради всего святого!

Но это кричал не великан, а Гастингс. Фиц хотел сказать ему, чтобы он заткнулся и оставил его в покое — если бы он мог встать, то не валялся бы на полу, как обычный пьянчуга. Но его глотка, как видно, была забита песком и грязью. Он не мог вымолвить ни слова.

Гастингс выругался и схватил Фица за воротник. Они были примерно одного веса, но Гастингс был мускулистее. Он поволок Фица по полу, при этом Фица затошнило и голову пронзила острая боль, как будто его колотили ею о стену.

— Стой! Будь ты проклят, остановись!

Гастингс оставил это без внимания. Он приподнял Фица в нечто близкое к вертикальному положению и затолкал его, полностью одетого, в ванну, полную обжигающей холодной воды.

— Боже милостивый!

— Приди в себя, пьяница! — ревел Гастингс. — Я не могу заставлять полковника Клементса ждать так долго.

«Полковник Клементс может отправляться к дьяволу».

Затем, под грохот кувалды, снова принявшейся за работу, Фиц вспомнил, что сегодня день его свадьбы. Никто не в состоянии остановить время, и меньше всех молодой человек, который хотел всего лишь сохранить то, что имеет.

Он вытер мокрой ладонью лицо и наконец открыл глаза. Он находился в ванной комнате с отставшими коричневыми обоями, рваными грязно-зелеными занавесками и погнутой рамой от зеркала, которого не было в помине. Его городской особняк, с раздражением понял он. Какая бедность!

Гастингс не испытывал к нему сострадания.

— Поторапливайся!

— Полковник Клементс… — Фиц с силой втянул в себя воздух. Ему показалось, будто он получил удар в правый глаз. — Он не должен был заявляться сюда до половины одиннадцатого.

Свадьба была назначена на половину двенадцатого.

— Уже четверть одиннадцатого, — угрюмо сказал Гастингс. — Мы пытаемся привести тебя в чувство последние два часа. Первый лакей не сумел заставить тебя даже пошевелиться. Второго ты вышвырнул из комнаты. Мне удалось натянуть на тебя твой утренний костюм, но ты выплеснул на него свой плохо переваренный вчерашний ужин.

— Ты шутишь. — Фиц ничего не помнил.

— Хотел бы, чтобы было так. Это произошло час тому назад. Твой костюм окончательно испорчен. Тебе придется надеть мой. А если ты и его испортишь, клянусь, я спущу на тебя моих собак.

Фиц прижал мокрые пальцы к вискам. Это была неудачная мысль. Острая боль пронзила его мозг. Он застонал от муки.

— Почему ты позволил мне так напиться?

— Я пытался остановить тебя — ты чуть не сломал мне нос.

— Это чудовищно.

— Именно так, лорд Фицхью. Одна из девиц, которых нанял Копли, сбежала, вопя на ходу, что не может совершать противоестественные действия, которые ты от нее требовал.

Фиц рассмеялся бы, если б смог. Двадцать четыре часа назад он был девственником — может, он им и остался, насколько он себя помнил.

— Это невероятно, — слабо пробормотал он.

— Но тем не менее, — сказал Гастингс. Лицо его выражало одновременно нетерпение, печаль и безнадежность. — Хватит, ты должен взять себя в руки. Соберись с духом. Карета отходит в одиннадцать — а ведь в одиннадцать мы должны быть уже в церкви.

— Почему это со мной случилось? — закрыв глаза, прошептал Фиц.

— Не знаю, не знаю, — ответил Гастингс, крепко сжав плечо друга. — Чем я могу помочь?

Чем он может помочь? Чем хоть кто-нибудь может ему помочь?

— Просто оставь меня сейчас одного.

— Хорошо. Даю тебе десять минут.

Десять минут.

Фиц закрыл ладонями лицо. Как он может собраться с духом, если вся его жизнь рассыпалась на куски? За десять минут ему это не удастся, это точно. Не хватит даже сотни минут, а то и десяти лет.

Каким-то чудом кортеж жениха прибыл на место раньше кортежа невесты, правда, всего лишь на пару минут.

Гастингс пытался побудить Фица вбежать в церковь, чтобы его не было видно снаружи, когда подъехала карета невесты. Но Фиц был не способен на подобный подвиг, даже если бы ему грозили ударом ножа в спину.

— Я ведь не опоздал, — сказал он, оттолкнув руку Гастингса. — Чего же еще им от меня нужно?

Церковь находилась в десяти минутах езды от его нового городского дома. Ему следовало быть в церкви по меньшей мере час тому назад, дожидаясь в ризнице, пока не настанет время идти к алтарю.

И он был бы там, Господи, непременно был бы, если бы женился на Изабелл. Он бы поднялся с рассветом и был бы готов раньше, чем любой из слуг. Это он постучался бы к ним в двери, чтобы удостовериться, что они поднимутся вовремя и будут одеты должным образом. И если бы на мальчишнике, устроенном по случаю окончания его холостяцкой жизни, появились девицы легкого поведения, он отправил бы их к своим однокашникам. Не для него это — марать свое тело в ночь перед свадьбой.

Но вот он здесь, замаранный, плохо одетый и опоздавший. Однако при всем при этом более чем пригодный для церемонии, которая торжественно узаконит продажу его имени, а со временем и его персоны.

Яркое солнце безжалостно пекло, делая стук в голове невыносимым. Воздух в Лондоне почти всегда был грязным — нередко угольная пыль скрипела на зубах. Но продолжительные проливные дожди, не прекращавшиеся всю тоскливую последнюю неделю его свободы, вымыли его дочиста. Небо было ясным, безоблачно голубым, неуместно красивым — идеальным для любого сочетающегося браком, кроме него.

Изнутри церковь была задрапирована белой органзой. Многие мили ткани ушли на убранство храма. Как и тысячи белых ландышей. Их запах густо наполнял воздух. Все еще не оправившийся желудок Фица свело спазмом.

Церковь была заполнена до предела. Когда он шел по проходу, все лица обернулись к нему, сопровождаемые громким шепотом, — без сомнения, комментировалось его почти непростительное опоздание.

Однако когда он приближался к алтарю, минуя ряд за рядом, все замолкли. Что они увидели на его лице? Отвращение? Печаль? Отчаяние?

Он ничего не видел перед собой.

А затем он увидел Изабелл, поднявшуюся со своего места на скамье и повернувшуюся к нему.

Он остановился, пристально вглядываясь в ее осунувшееся лицо. Глаза ее покраснели и припухли, кожа стала бледна, как снег. Она была необыкновенно прекрасна.

Она смотрела на него в упор. Губы ее приоткрылись, складываясь в слова: «Бежим со мной».

Почему бы нет? Пусть Хенли-Парк сгниет. Пусть его кредиторы сами позаботятся о себе. И пусть Грейвзы найдут кого-нибудь еще, чтобы приковать к своей дочери. Это его жизнь. И он хотел бы прожить ее так, как ему нравится. Почему кто-то должен ему диктовать?

Все, что ему нужно сделать, — это протянуть ей руку. Они найдут свое место в мире и выкуют собственную судьбу. Возьмут жизнь за рога и будут бороться до последнего.

Фиц поднял руку на дюйм, затем еще на один. Забыть честь, забыть долг, забыть все, для чего его растили. Все, что им нужно, — это любовь.

Но любовь сделает ее отверженной. Она потеряет свою семью, своих друзей и все надежды на будущее. А случись с ним что-нибудь, прежде чем они состарятся, он обречет ее на беспросветную жизнь, полную лишений.

Фиц опустил руку. Гастингс сжал его плечо. Фиц стряхнул его ладонь. Он взрослый мужчина и сам знает, как поступать. Ему не нужен кто-то еще, чтобы тащить его к алтарю.

Не отрывая взгляда от Изабелл, он беззвучно передал ей губами: «Я люблю вас».

Затем, высоко подняв голову, он прошагал остаток пути к своей погибели.

Милли не раз приходилось бросать взгляд на своего жениха во время брачной церемонии.

В нужный момент она поворачивала лицо к нему, но под вуалью смотрела только на подол своего экстравагантного платья, с отделкой столь же тяжелой, как тоска у нее на сердце. А когда он поднял вуаль, чтобы скромно поцеловать ее в щеку, она сосредоточилась на его жилете, бледно-сером в едва различимую мелкую клеточку.

Теперь они официально стали мужем и женой и ими останутся до последнего вздоха. Все присутствующие поднялись, когда новобрачные направились к дверям церкви. Ни один из друзей жениха не протянул ему руку, чтобы поздравить. Ни один даже не улыбнулся вновь испеченной паре. Несколько молодых леди, склонив головы друг к другу, перешептывались, усмехаясь.

Внезапно Милли увидела ее, мисс Изабелл Пелем, бледную, расстроенную, но в то же время почти величественную в своей гордости и спокойствии. Невероятно медленно по щеке ее катилась слеза.

Милли была потрясена. Столь открытая демонстрация эмоций — на грани дозволенного — была чужда ей.

Она не сумела сдержаться и посмотрела на лорда Фицхью. Он не проливал слез. Однако во всем остальном — в посеревшем лице, в потускневшем взгляде, в его отчаянии воина, проигравшего битву, — ясно угадывалось, что он испытывает те же чувства, что и мисс Пелем. Их красота только подчеркивала их страдания.

Не важно, что Милли не имела права голоса в этом деле. Не важно, что сердце ее разрывалось от боли, будто сам дьявол вонзил в него свои когти. Она читала неумолимый вердикт на лицах гостей: ее считали выскочкой, едва ли не парвеню. Грейвзы, с их вульгарным состоянием и еще более вульгарными амбициями, разлучили совершенную, пылкую пару влюбленных, лишив возможности обрести счастье.

Ей не хватало только чувства вины вдобавок к своим страданиям. Но это чувство все же пробралось к ней в душу, вцепившись безжалостно и очень больно.

Миссис Грейвз сама занялась туалетом Милли; стянув с нее тяжелое свадебное платье, она отложила его в сторону. Но Милли не почувствовала облегчения. Тяжесть, давившую ей на сердце, невозможно было снять.

Тело ее послушно двигалось, просовывая руки в рукава белой блузки, натягивая морскую, синюю юбку из шерстяного сукна. Миссис Грейвз протянула ей такой же жакет. Милли надела и его тоже.

— Тебе нужно побыть в саду, дорогая, — сказала ее мать, снимая венок из цветов апельсинового дерева с ее волос. — И посидеть на скамейке.

Для чего? Чтобы потом оживлять в памяти свое позорное венчание? Свадебный завтрак, отмеченный демонстративным отсутствием мисс Пелем, прошел не лучше. А теперь, вместо того чтобы переодеться в дорожное платье в своем новом доме, она оказалась снова в резиденции Грейвзов, потому что ее муж заявил, что его городской дом слишком обветшал, чтобы принимать в нем такую утонченную юную леди, как она.

— Сад всегда очень помогает, — мягко заметила миссис Грейвз. — И ты постоянно будешь занята делом, там всегда найдется работа. Ты останешься довольна, Милли.

Милли сидела, опустив голову. Разве сад поможет ей забыть, что муж любит другую? Или что она без памяти влюбилась в мужчину, который никогда не ответит ей взаимностью?

Миссис Грейвз настойчиво советовала им провести медовый месяц в Риме, но лорд Фицхью на званом обеде, устроенном его сестрой, спросил: «Разве болота в окрестностях Рима не представляют опасность в отношении малярии?» Тогда выбрали Озерный край, где не было риска подхватить неожиданную болезнь.

Милли встретилась со своим молодым мужем на железнодорожном вокзале. Он был спокоен, невозмутим и неизменно вежлив. Обнявшись в последний раз с матерью, она была вверена заботам этого мальчика, который сам еще не достиг совершеннолетия.

Поездка в поезде заняла большую часть остатка дня. Милли взяла с собой две книги почитать в дороге. Граф равнодушно смотрел в окно. Она аккуратно переворачивала страницу каждые три минуты, но в конце не могла бы сказать, читала ли она хронику наполеоновских войн или справочник по домоводству.

К месту назначения они прибыли поздно вечером.

— Леди Фицхью будет ужинать у себя в комнате, — сказал лорд Фицхью хозяину гостиницы.

Именно об этом Милли и хотела попросить: быстро поесть в полном уединении. Но она чувствовала, что он распорядился так не потому, что принял во внимание ее усталость, а просто чтобы убрать ее с дороги.

— А вы, милорд? — спросил хозяин гостиницы.

— То же самое — и бутылку вашего лучшего виски.

Милли внимательно посмотрела на него. Его смертельная бледность — не результат ли чрезмерного злоупотребления выпивкой? Фиц уныло взглянул на нее. Она поспешно отвела взгляд.

К ужину Милли едва прикоснулась. Она позвонила служанке, чтобы та унесла поднос, и сама разделась — своей горничной она дала отпуск на все время поездки к озеру Дистрикт, чтобы не всплыла правда о «медовом месяце».

Надев ночную рубашку, она села перед туалетным столиком, чтобы расчесать волосы. Из зеркала на нее грустно смотрело ее несчастное лицо. Не то чтобы она была некрасивой: в хорошем платье с правильно подобранной прической она выглядела вполне миловидной. Но это была заурядная, незапоминающаяся миловидность. Некоторые из знакомых ее матери постоянно забывали, что уже встречались с ней. Даже в ее собственной семье старшие тетушки регулярно принимали ее за кого-нибудь из ее многочисленных кузин.

Не отличалась она и силой характера, способной оживить малоприметные черты, сделав их привлекательными. Нет, она была тихой, благоразумной, замкнутой девушкой, которая скорее умрет, чем станет проливать слезы прилюдно. Как же могла она соперничать с магнетической страстностью мисс Пелем?

Милли погасила лампы в комнате. Вместе с темнотой пришла полная тишина. Девушка прислушалась. Из комнаты лорда Фицхью не раздавалось ни звука. Ни шагов, ни скрипа кровати, ни звяканья бутылки, передвигаемой по поверхности стола.

Ее окно выходило в гостиничный сад — неровные островки темных теней в ночи. Вспыхнула спичка, высветив мужчину, стоявшего возле окна. Лорд Фицхью. Он зажег сигарету и отбросил спичку в сторону. Сначала Милли не поняла, но несколько минут спустя, когда луна выглянула из-за облаков, оказалось, что он не курит, а только небрежно держит сигарету.

Когда сигарета превратилась в золу, он зажег еще одну.

И эта также сгорела сама по себе. Странная привычка!

Милли долго лежала без сна. Когда она наконец погрузилась в тревожную дрему, казалось, не прошло и минуты, как вдруг она широко открыла глаза и рывком села в постели. Зловещая тишина окружала ее. Но Милли могла бы поклясться, что ее разбудил громкий треск.

И вот он раздался снова, ужасный удар стекла по стеклу.

Милли выбралась из постели, набросила пеньюар и распахнула дверь в смежную комнату. В тусклом свете ее глазам открылась неприглядная картина. Осколки фарфора и ошметки пищи усыпали весь пол — ужин графа. Зеркало на стене сплошь покрылось ужасными трещинами, словно сама горгона Медуза стояла перед ним. Под зеркалом лежала бутылка виски, теперь в виде осколков.

Посреди всей этой разрухи стоял лорд Фицхью, спиной к ней, все еще в дорожном костюме.

— Отправляйтесь в свою постель, — скомандовал он, прежде чем она успела что-нибудь сказать.

Милли прикусила губу и подчинилась.

Утром дверь в смежную комнату оказалась заперта с его стороны. Она толкнулась в его дверь, выходящую в коридор, но та тоже была заперта. Едва притронувшись к завтраку, Милли следующие два часа провела в саду, в страшной тревоге, делая вид, что читает.

В конце концов его окно открылось. Графа ей не было видно. Спустя несколько минут окно снова закрылось.

К удивлению Милли, ее супруг явился, когда она села обедать.

Выглядел он ужасно, помятый и небритый. С горечью она осознала, что какое бы скверное впечатление ни производил Фиц, явившись на венчание, все же он — или, более вероятно, кто-то еще — приложил некоторые усилия, чтобы придать ему пристойный вид. Сегодня он об этом не позаботился.

— Милорд, — пробормотала она, не зная, что еще сказать.

— Миледи, — произнес он, усевшись напротив нее. Лицо его оставалось абсолютно бесстрастным. — Не нужно беспокоиться о состоянии моей комнаты. Я уже все уладил с хозяином гостиницы.

— Понятно.

Она была рада, что он взял ответственность на себя. Для нее заниматься этим было бы слишком унизительно. Как она могла бы объяснить случившееся? «Мне ужасно жаль, но мой муж подпортил ваше имущество»?

— Я намерен переехать в более уединенное помещение в двадцати милях к северу отсюда, где мне будет удобнее.

Ему будет удобнее. А как насчет нее?

— Мое общество не доставит вам удовольствия, — продолжал он, устремив взгляд куда-то позади нее. — Я уверен, что вы гораздо приятнее проведете время здесь.

Всего один день женат и уже не может дождаться, как бы поскорее избавиться от нее.

— Я поеду с вами.

— Вам нет необходимости изображать преданную жену. Мы заключили договор. Он в силе.

— Я ничего не изображаю, — сказала она спокойно, хотя ей стоило огромных усилий не повышать голос и ничем не выдавать душевную тревогу. — Если я останусь тут, после того как мой муж разгромил свою комнату и уехал, вряд ли мне доставит удовольствие выносить жалость и праздное любопытство владельцев гостиницы и их слуг.

Он с минуту молча смотрел на нее. Его прекрасные синие глаза теперь были налиты кровью.

— В таком случае поступайте, как находите нужным. Я выезжаю через полчаса.

Место в двадцати милях к северу оказалось великолепным. Они очутились на крутом, густо заросшем лесом склоне, смотревшемся в зеркальную гладь озера. Окраска холмов постоянно менялась. Серые и туманные утром, сверкающие голубовато-зеленые днем, они казались почти фиолетовыми на закате.

Но жилое помещение оставляло желать много лучшего. Милли ожидала, что это будет сельская усадьба. Или хотя бы охотничий домик. Но она обнаружила небольшое строение, мало чем отличающееся от убогой хижины.

Ближайшая деревня находилась в шести милях от дома. У них не было повозки, не было слуг и не было кухарки. Граф полагал, что они смогут прожить на хлебе с маслом, мясных консервах и фруктах, которые им доставляли каждые три дня. Или, вернее, он полагал, что его жену все это устроит. Ему самому нужно было только виски, которое приходило ящиками.

На ночь он удалялся в свою комнату с несколькими бутылками. Каждую ночь он, озверев, что-нибудь разбивал: тарелки об стену, умывальник, крепкий дубовый письменный стол. Милли съеживалась в своей кровати во время этих неистовых вспышек ярости. Хотя он ни разу не сказал ей грубого слова — и никогда даже не посмотрел с недовольством, — при каждом ударе она содрогалась.

Иногда она покидала постель, надевала свое самое плотное пальто и выходила из дома, стараясь уйти как можно дальше, насколько хватало смелости в этой кромешной тьме, чтобы полюбоваться на звезды. Чтобы напомнить себе, что она всего лишь крошечная пылинка в этой бескрайней Вселенной и ее душевная боль столь же незначительна. А затем он обычно ломал что-нибудь еще, взрывая тишину ночи, и ее душа сжималась в одну-единственную точку безысходности.

Спал он днем. Милли часами бродила по холмам, не возвращаясь до тех пор, пока полностью не изнуряла себя. Она очень тосковала по матери, по своей доброй, мудрой и бесконечно любящей ее матери. Скучала по миру и спокойствию родного дома, где никто не напивался до бесчувствия день за днем. Скучала даже по бесконечным упражнениям на фортепиано — здесь ей нечего было делать, не было цели, которой можно было бы добиваться, не было эталона совершенства, к которому стремиться.

Она редко видела мужа. Один раз, после того как умывальник в его комнате разлетелся на осколки, она наткнулась на него, когда он мылся в ручье позади дома, обнаженный до пояса. Он страшно много потерял в весе, превратившись в скелет, обтянутый кожей.

В другой раз он шумно втянул в себя воздух с досадой, когда она зажгла керосиновую лампу в гостиной. Он лежал, распростершись на длинном диване, прикрыв лицо рукой. Милли извинилась, погасила лампу и ушла в свою комнату. По пути она заглянула в его спальню: гардероб был перевернут, стул превратился в дрова, и все было усыпано острыми как бритва осколками множества бутылок из-под виски.

У Милли перехватило дыхание. Его страдания пробудили бурю мучительных эмоций в ее душе. Ее захлестнула темная волна отчаяния, пронизанная скрытыми потоками ярости. Она ненавидела его в этот момент. Никто и ничто не заставляло ее до сих пор чувствовать себя такой никчемной. Как будто самый смысл ее существования заключался в том, чтобы разлучать родственные души и превращать безупречных, подающих надежды молодых людей в жалкое подобие их прежних.

И тем не менее она отдала ему свое сердце, которое он разбил на тысячу осколков. Как бутылку из-под виски.

Изолированное месторасположение их жилища, без сомнения идеальное для того, чтобы скрыть от общества душевные страдания, во всех остальных отношениях было крайне неподходящим. У лорда Фицхью здесь не было никаких дел, никаких обязанностей, заставивших бы его придерживаться определенного расписания. И никаких друзей или родственников, перед которыми ему нужно бы было сохранять достойный вид и держать себя в порядке и трезвости.

В его комнате больше не осталось ничего, что можно было бы сломать. После того как он в щепки изрубил свою кровать на прошлой неделе, он спал на полу, на соломенном тюфяке. Милли боялась, что он теперь примется за гостиную. Но вместо этого он погрузился в глубокую апатию. Виски, вначале только ночной утешитель, теперь стало его постоянным спутником.

Милли не имела жизненного опыта и совсем не разбиралась в столь темных сторонах бытия. Но у нее не возникало сомнений, что супруг ее все быстрее и быстрее скатывается вниз. Ему необходимо было помочь. Крайне необходимо — и как можно скорее. Однако усевшись за стол, чтобы сочинить призыв о помощи, она поняла, что не знает, кому адресовать письмо.

Разве сумела бы прекрасная миссис Таунсенд убедить брата прекратить пьянство? Или полковник Клементс? И уж точно никто из семьи Грейвзов тут не мог ей помочь. И даже если бы Милли, проглотив остатки гордости, обратилась за помощью к мисс Пелем, неужели ее семья разрешила бы ей оказаться вновь вовлеченной в дела графа? Да еще столь скандальным образом.

Благодаря практичным советам миссис Грейвз Милли была вполне подготовлена к тому, что ей придется столкнуться с неприязнью и отстраненностью мужа, пренебрежением слуг и настороженностью светского общества к еще одной наследнице, пробившей брешь в его обороне. Но никому не пришло в голову научить ее, как поступать, если ее муж твердо вознамерился утопить свою молодость и здоровье в виски и окончательно погубить себя.

Милли оставила мысль о письме и схватила шляпку. Плотные облака, затянувшие небо, обещали дождь, но ей уже было все равно. Необходимо было как можно скорее покинуть лачугу. И если она вернется вымокшей, как мышь, схватит пневмонию и скончается до конца месяца, ну что ж, тем лучше для…

Она осеклась на полуслове.

Ее муж, целыми днями не покидавший помещения, сидел на крыльце и заглядывал в дуло винтовки.

— Что… что вы делаете? — услышала она собственный голос, высокий и ломкий.

— Ничего, — ответил он, не оборачиваясь, поглаживая ладонью ружье.

Медленно, стараясь не шуметь, Милли вернулась в дом. И там впервые в жизни она схватилась за сердце. У нее перехватило дыхание. Кружилась голова.

Он задумал покончить с собой.

Фиц потерял счет времени, но ничего не имел против. Прошлое было куда предпочтительнее настоящего и даже будущего. И даже лучше, когда границы реальности и фантазий размыты.

Теперь он вовсе не был где-то возле озера Дистрикт, а находился в доме у Пелемов, оживленно беседуя с Изабелл, в то время как ее мать сидела за вышивкой в дальнем углу комнаты.

Она была такой интересной, Изабелл, и такой внимательной. Ее глаза сияли, как звезды в ночи, ее красота очаровывала, как весеннее утро, яркое и сверкающее, полное жизни и тепла. И когда он взглянул на нее, его сердце затрепетало от радости, воспарив к небесам.

— Мне нужно поговорить с вами, лорд Фицхью, — сказала она.

Лорд Фицхью? Кажется, это троюродный племянник его деда.

— Что случилось?

— Вы не можете продолжать так вести себя.

— Почему нет? — Он был обескуражен. Именно так он и хотел себя вести, беззаботный молодой человек, рядом с девушкой, которую любил.

— Если вы не хотите подумать о себе, тогда, пожалуйста, подумайте о своей семье. Ваши сестры будут в отчаянии.

Фиц открыл глаза. Странно. Неужели он все это время поддерживал беседу с закрытыми глазами? И когда это комната стала такой темной, полной тоски и уныния?

Он лежал навзничь. А она стояла, склонившись над ним, всего на расстоянии вытянутой руки. Он протянул руку и коснулся ее лица. Она задрожала. Ее кожа была нежнее, чем воспоминание о весне. Он так скучал по ней. Это была она. Его любовь и мечта.

Очень осторожно, чтобы не напугать ее, он притянул ее к себе и поцеловал. Боже, вкус ее губ был таким сладким, как у воды из родника весной. Он зарылся пальцами в ее волосы и поцеловал снова.

И только когда он расстегнул верхнюю пуговицу ее платья, она начала вырываться.

— Тшш. Тшш. Все в порядке, — пробормотал он. — Я буду очень осторожен с тобой.

— Вы бредите, лорд Фицхью! Я не мисс Пелем. Я ваша жена. Пожалуйста, отпустите меня.

Он был потрясен. С трудом приподнявшись, он сел… Боже, его голова!

— Что за… Почему вы разговариваете со мной в темноте?

— Последний раз, когда я зажгла лампу, вашим глазам стало больно.

— Ну ладно, сейчас можете зажечь.

Вспыхнул свет, больно ударив по глазам. Но он нуждался в хорошей встряске. Его жена ускользнула в дальний угол комнаты. Какого дьявола он так ошибся, приняв ее за Изабелл? Они ведь совершенно разные — по росту, по телосложению, по голосу. По всему.

— Наверное, пришло время задуматься, стоило ли так напиваться, что вы ошибочно приняли жену за свою возлюбленную, — холодно сказала она.

Он снова улегся. Мерцающий свет лампы рождал колеблющиеся круги различной яркости на потолке.

— Это помогает мне забыться, уйти от реальности в мир иллюзий.

— Что в этом проку, если на следующий день вы все равно обо всем вспомните?

Конечно, проку от этого не было. Пьянство — это слабость. Его отец никогда бы не одобрил подобного поведения, недостойного мужчины. Но с другой стороны, его отец в свои девятнадцать уже имел все, ради чего стоит жить. Остаток жизни Фица представал перед его мысленным взором бесконечным и бессмысленным. Несомненной оставалась только душевная боль. Его сокурсники по Итону получат офицерские звания. Изабелл выйдет замуж и будет вынашивать детей от другого мужчины.

А Фица что ждет впереди? Ремонт крыши в Хенли-Парке? Близкое знакомство с процессом консервирования сардин? Чопорная леди Фицхью с постоянным неодобрением на лице, сидящая напротив него за десятками тысяч завтраков?

— Постоянная трезвость не слишком привлекательна, — брякнул он.

По временам его удивляло, что он способен выдержать даже час в трезвом состоянии.

— Иногда вы забываете закрыть свою дверь. Я видела, как вы сжимали голову, мучаясь от головной боли. Я слышала, как вас рвало. Разве вам не достаточно сердечной боли? Нужно еще загубить свое здоровье столь отвратительным поведением?

— Я перестану пить, когда сам захочу.

Его рука по привычке потянулась к бутылке виски у него под боком, но ничего не нашла. Странно. Даже если он уже вылил ее содержимое себе в глотку, бутылка все равно должна была остаться здесь.

— Боюсь, вам придется перестать гораздо раньше, — сказала его жена. — Я избавилась от виски.

Черт бы взял эту настырную женщину. Он был ей отчасти признателен за то, что из этого благого замысла все равно ничего не получится. Не важно, что она вылила наземь содержимое одной бутылки. У него еще осталось пол-ящика.

Опираясь на ручку дивана, Фиц с трудом поднялся на ноги. Ходьба для него стала теперь опасным делом. На днях он упал и повредил плечо — пьяница постоянно рискует получить увечье. Пьяница, пьянчуга, бедолага, который топит свое горе в бутылке — или чертовски старается утопить по крайней мере.

Обычно Фиц держал десять или пятнадцать бутылок в буфете рядом со своей комнатой. Буфет оказался пуст. Он выругался. Теперь ему предстояло тащиться наружу.

Спотыкаясь и пошатываясь, Фиц добрался до сарая за домом. Он не стал бы держать виски так далеко, но однажды ночью, когда он крушил мебель в своей комнате, он случайно разбил несколько непочатых бутылок. На следующий день он перенес виски в сарай для пущей сохранности.

Ящики были аккуратно сложены штабелем в сарае. Бутылки смутно поблескивали. Сердце графа радостно встрепенулось от облегчения. Он схватил одну бутылку за горлышко и поднес к приоткрытым губам. Что-то было не так — она оказалась слишком легкой. Бутылка была пуста. Он отшвырнул ее в сторону и схватил другую. Та тоже оказалось пустой.

Пустая. Пустая. Пустая.

«Я избавилась от виски».

Она основательно потрудилась.

Фиц пнул штабель ящиков ногой и, потеряв равновесие, всей тяжестью врезался в стену сарая.

— Вы в порядке? — раздался ее бесстрастный голос у него за спиной.

В порядке ли он? Разве она не видит собственными глазами, что он никогда уже не будет в порядке?

Неверной походкой он вышел из сарая.

— Я отправляюсь в деревню. Надо пополнить запасы.

Он собирался добыть выпивку, даже если это его убьет.

— Уже поздно. Через полчаса совсем стемнеет. А вы представления не имеете, где находится деревня.

Его раздражали ее рассудительность, ее благонравие и ее дурацкая уверенность, что она ему помогает.

— Я не могу помешать вам отправиться туда завтра. И определенно не смогу помешать вам заказать новую партию спиртного. Но сегодня ночью я настоятельно советую вам остаться здесь.

Он грубо выругался. Повернувшись — сердце его билось тяжело и неровно, — он вернулся в сарай и схватил пустую бутылку в надежде, что на донышке осталось хотя бы несколько капель. Но обнаружил лишь слабый алкогольный запах.

Снова раздался ее голос, ровный и непреклонный:

— Я знаю, для вас, милорд, небо обрушилось на землю. Но жизнь продолжается, и вы должны с этим смириться.

Он швырнул бутылку в дальний угол сарая. Она не разбилась, а только ударилась о стену с глухим стуком и шлепнулась на кучу джутовых мешков. Фиц в ярости выскочил из сарая и оказался лицом к лицу с ней.

— Какого черта вы рассуждаете о том, как рушится небо? Это крушение жизни, к которой я готовился годами!

Она подняла на него глаза. Поразительно, но сила и напряженность ее взгляда противоречили практически непроницаемому выражению ее лица.

— Вы думаете, вы единственный, у кого разбито сердце из-за этого брака?

И не потрудившись объяснить свое загадочное высказывание, она резко повернулась и вернулась в дом.

Сначала казалось, что все в порядке, не хуже, чем обычно. К тяжести в голове и головокружению при пробуждении с похмелья Фиц уже давно привык. Но с течением времени головная боль значительно усилилась и вскоре стала невыносимой. Руки его дрожали. Ночная рубашка промокла от пота. Раз за разом накатывала тошнота, рвота выворачивала внутренности.

Ему никогда не было так плохо. Впервые в жизни физические страдания вытеснили из его головы все мысли, кроме желанной янтарной жидкости, к которой он так отчаянно стремился. Он молил, чтобы ему дали стакан этого зелья, хотя бы рюмку, даже один глоток. И не обязательно, чтобы это было хорошее виски. Бренди тоже вполне бы сошло, как и ром, водка, абсент или даже глоток обычного джина, в который для запаха добавляют живицу.

Ни капли спиртного не получил он для облегчения своих мук. Но время от времени он смутно осознавал, что в комнате находится не один. Кто-то подавал ему воду напиться, отирал пот с лица и, возможно, даже подстилал под него свежие простыни.

В какой-то момент им овладел тревожный сон. Сновидения были полны истязающих его монстров и вынужденных расставаний. Несколько раз он в ужасе просыпался с бешено бьющимся сердцем в уверенности, что упал с огромной высоты. И каждый раз он слышал успокаивающий шепот возле своего уха, убаюкивающий, нежный.

Он снова открыл глаза в полутемной комнате, чувствуя себя так, будто только что оправился от сильной лихорадки: горечь во рту, полный упадок сил, в голове пустота. Окно было завешено простыней, так что трудно было определить время дня. Керосиновая лампа озаряла стены тусклым оранжевым светом. А перед ним… Неужели это — он несколько раз моргнул сухими воспаленными глазами — большой букет маргариток в глиняном кувшине? Да, действительно, маленькие маргаритки со свежими белыми лепестками и желтыми середочками, яркими, как солнце.

А позади букета на низенькой скамеечке для ног дремала его жена. Ее рыжеватые волосы были заплетены в косу, переброшенную через плечо.

С трудом поднявшись в сидячее положение, Фиц увидел рядом со своим матрасом на полу поднос, на котором стояли пузатый чайник, намазанные маслом тосты, миска с виноградом и пара вареных яиц, уже очищенных, прикрытых чистым белым носовым платком.

— Боюсь, чай уже остыл, — послышался ее голос, когда он потянулся за чайником.

Чай и вправду был чуть теплым. Но Фиц так хотел пить, что это не имело значения. И он достаточно проголодался, чтобы, несмотря на тошноту, съесть все, что было предложено.

— Как вы ухитрились приготовить чай?

Леди может разливать чай в своей гостиной, угощая гостей, но никогда сама не вскипятит чайник. И уж определенно она понятия не имеет, как развести огонь под чайником.

— Здесь нашлась спиртовка, и я научилась ею пользоваться. — Она прошла вперед, взяла поднос с его колен и некоторое время смотрела на него, словно он был незнакомцем, потерпевшим кораблекрушение, вынесенным на берег волной к ее ногам. — Я оставлю вас, чтобы вы могли отдохнуть.

Она была уже на полпути к двери, когда он вспомнил, что хотел спросить.

— А что здесь делают эти маргаритки?

— Ромашки? — Она оглянулась на пышный букет. — Я слышала, что ромашковый чай помогает заснуть. Понятия не имею, как готовить ромашковый чай, но надеюсь, что вам приятно смотреть на цветы.

Ромашки были такими яркими, что было больно глазам.

— Не могу сказать, что очень приятно, но благодарю вас.

Она кивнула и покинула комнату, оставив его одного.

Наступила ночь — не подозревая об этом, Фиц проспал почти целый день. Было уже слишком поздно, чтобы одеться и отправиться отыскивать деревню с целью обеспечить себя новыми запасами виски. Но даже если бы было совсем светло, он чувствовал, что слишком ослабел и у него не хватит сил совершить столь долгий поход.

Хотя знай он, что его вторая ночь будет столь же ужасной, как предыдущая, он, пожалуй, предпринял бы попытку. Головная боль снова разыгралась. Нервная дрожь, учащенное сердцебиение и приступы рвоты тоже вернулись как старые знакомые. Целая вечность прошла, прежде чем усталость взяла свое, и он в изнеможении заснул, держась за чью-то руку.

Третья ночь прошла гораздо лучше. Сон его был глубже, без всяких сновидений. И когда он проснулся с более или менее прояснившейся головой, было еще утро, а не конец дня или поздний вечер, как прежде.

Окно все еще было завешено простыней. Прикрыв ладонью глаза, он отдернул завесу, впустив в комнату поток солнечных лучей. Но картину, которую высветило солнце, нельзя было назвать приятной. Все стены были сплошь покрыты выбоинами разных размеров — одни большие, другие еще больше, — как будто какое-то бешеное животное с острыми рогами и клыками длиной в ярд было заперто здесь, отчаянно пытаясь вырваться на волю. Фиц потрогал пальцами некоторые из особенно уродливых выбоин, невольно удивляясь, что был способен на подобное неистовство.

Ромашки, обвисшие, но все такие же яркие, по-прежнему находились здесь. Его жены не было. Однако она оставила ему чайник с чаем, который давно остыл. Поскольку Фиц уже достаточно оправился, чтобы передвигаться самостоятельно, он покинул свою добровольную тюрьму, чтобы поискать спиртовку, о которой жена упоминала.

Он нашел ее, но она работала на метиловом спирте. Поэтому он разжег огонь под решеткой, сходил к водяному насосу во дворе, чтобы накачать воды в чайник, и поставил воду кипятиться. Ведь первое, чему учат младших мальчиков в Итоне, — это как заварить чай, приготовить омлет и поджарить сосиски для старшеклассников. Пока кипятилась вода, он нанизал ломтики хлеба на длинную металлическую вилку для поджаривания тостов.

Вскоре чай и тосты были готовы, но леди Фицхью все еще не показывалась.

Он нашел ее в постели, полностью одетую, — включая ботинки, — спавшую лицом вниз поверх покрывала с руками, вытянутыми по бокам. Как будто она только успела добраться до кровати и просто свалилась на нее ничком.

Он не собирался шпионить и совать нос в ее дела, но когда повернулся уходить, взгляд его упал на неоконченное письмо на ее письменном столе. Оно было адресовано его сестрам.

«Дорогие миссис Таунсенд и мисс Фицхью!

Спасибо за ваше теплое послание на прошлой неделе. Приношу извинения, за наш поздний ответ. Ваше письмо дошло до нас только три дня назад вместе с еженедельной поставкой продуктов из деревни Вудсмер.

Погода здесь по-прежнему прекрасная. И конечно, вода в озерах всегда голубая и прозрачная. Я не перестаю поражаться красоте окружающих мест, хотя прошли уже недели с тех пор, как мы прибыли сюда.

Лорд Фицхью твердо намеревался сам написать вам, но, увы, последние несколько дней он неважно себя чувствовал — возможно, что-то не то съел. Но он мужественно боролся со своим недомоганием и сейчас уже уверенно пошел на поправку.

В ответ на вопрос мисс Фицхью сообщаю, что планирую посетить дом мистера Вордсворта в Грасмере, как только лорд Фицхью окончательно поправится».

За исключением его намерения писать — Фиц даже не знал, что им приходят письма, — его жена ухитрилась не лгать, а это нелегкое дело, если учесть, что их медовый месяц, должно быть, стал самым тяжелым испытанием в ее жизни.

Он снова взглянул на жену и заметил несколько глубоких царапин на ее левой руке. Встревожившись, он подошел к кровати и поднял ее руку, чтобы лучше рассмотреть.

Она зашевелилась и открыла глаза.

— Что у вас с рукой? Надеюсь, я не… — Фиц представить себе не мог, что ранил женщину, пьяный он был или нет. Но у него случались пробелы в памяти.

— Нет, вовсе нет. Я порезалась, когда училась пользоваться консервным ножом.

Он сам открывал для нее консервы вначале. Но позже, когда ослабел и не покидал постели, он совершенно забыл об этой своей обязанности. И она занялась этим сама.

— Извините меня, — сказал он, пристыженный.

— Ничего страшного. — Она поднялась с постели. — Вам уже лучше?

Он все еще страдал и был страшно изнурен, но это была очищающая усталость.

— Я в порядке. Пришел сказать вам, что завтрак готов, если вы не против.

Она утвердительно кивнула, эта юная девочка, видевшая его в самых худших проявлениях и при этом сумевшая сохранить твердость, здравомыслие и силу духа, когда он предавался отчаянию, потворствуя своим слабостям.

— Отлично. Я страшно голодна.

За завтраком он прочитал накопившиеся письма: три от его сестер, два от полковника Клементса, два от Гастингса и с полдюжины от остальных сокурсников.

— Вы отвечали на все?

— Я не совсем закончила последнее письмо к вашим сестрам, но на остальные ответила. — Она взглянула на него. — Не беспокойтесь, я не писала, что вы безумно счастливы.

У ее лица было странное свойство. Каждый раз, взглянув на нее, он приходил в замешательство. Она никогда не выглядела так, как он ожидал.

— Они в любом случае вам бы не поверили.

— Что ж поделать, — сказала она спокойным тоном.

Каким-то образом ее непоколебимое спокойствие смягчало напряженность, даже когда дело касалось взрывоопасных тем.

— А с вами все в порядке? — спросил он.

— Со мной? — Его вопрос удивил ее. — Да, я в порядке… ну, в достаточной степени, во всяком случае.

— Почему вы не оплакиваете своего любимого?

— Кого?

— Того, которого вам пришлось оставить, чтоб выйти за меня.

Милли добавила еще одну ложку порошкового молока себе в чай — свежие сливки у них уже закончились.

— У меня все совершенно иначе. У нас не был прошлого. Так, пустые фантазии с моей стороны я принимала желаемое за действительное.

— Но вы любите его?

— Да, я люблю его. — Она опустила взгляд, уставившись в свою чашку.

Боль, которую он заглушал избытком виски, вернулась вновь.

— Значит, мы с вами товарищи по несчастью — ни один из нас не может быть с тем, кого хочет.

— Видимо, так, — сказала она, несколько раз моргнув.

Фиц был потрясен, поняв, что она сдерживает слезы, хотя уже изменил свое мнение о ней, осознав, что за ее спокойствием скрывается не просто безразличие, а огромная внутренняя сила. Когда он перестал владеть собой и совершенно запутался, именно жена вывела его из дебрей безумного самоистязания.

— Вы держитесь намного лучше, чем я, — сказал он; слова прозвучали неуверенно и неловко, по крайней мере для него самого. — Не знаю, как вам удается терпеть меня, ведь у вас на душе не менее тяжело.

Милли прикусила губу.

— Только не говорите никому — я тайно пристрастилась к лаудануму за вашей спиной.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она пошутила. И неожиданно для себя он слабо улыбнулся. Ощущение было странным — он не мог припомнить, когда последний раз улыбался.

Она поднялась на ноги.

— Лучше мне закончить письмо, пока не прибыл мистер Холт из деревни. Он должен… — она помедлила в нерешительности, — он должен привезти виски.

Милли хотелось бы отказаться от покупки спиртного для своего мужа. Но она сказала ему в тот день, когда опустошила все его бутылки, — дерзость собственного поступка до сих пор поражала ее, — что выбор за ним.

Значит, так тому и быть.

Она получила заказанный товар: молоко, хлеб, яйца, масло, фрукты и овощи для салата. Там был еще ящик с консервированными сардинами, мясной тушенкой и консервированным пудингом с изюмом — все продукция фирмы «Крессуэлл и Грейвз». И конечно, виски. Как же иначе?

— В спиртном больше нет необходимости, — заявил лорд Фицхью.

Милли уже привыкла к бородатому неопрятному пьянице с всклокоченными волосами. Молодой человек, стоявший перед домом, был чисто выбрит и тщательно одет. Он был все еще слишком худ и слишком бледен — в глубине его глаз таилась печаль, такая же древняя, как сама любовь. Но Милли с трудом удалось отвести от него взгляд. Никогда он не выглядел столь привлекательно.

— Хорошо, сэр, — сказал мистер Холт. — Как прикажете. Я занесу остальное в дом. И вот еще что — для вас имеется телеграмма.

Лорд Фицхью взял телеграмму и распечатал ее. Выражение его лица мгновенно изменилось.

— Не надо ничего выгружать. Если вы может задержаться на полчаса или около того и отвезти нас в Вудсмер, я буду крайне благодарен.

Мистер Холт коснулся края своей шляпы.

— Как пожелаете, милорд.

Милли последовала за мужем в дом.

— Что случилось? Кто прислал телеграмму?

— Хелена. Муж Венеции скончался.

— От чего? — с недоверием спросила Милли. Неужели ее добрая прекрасная золовка, такая молодая, вдруг осталась вдовой? Мистер Таунсенд был совершенно здоров на свадьбе. И в последних письмах миссис Таунсенд ни словом не упоминалось о каком-либо его недомогании.

— Хелена не сообщила о причине смерти, только пишет, что Венеция в отчаянии. Мы должны вернуться и помочь с организацией похорон.

«Мы». В первый раз он упомянул о них двоих как о едином целом. Сердце ее радостно встрепенулось.

— Конечно. Я сейчас же начну паковать вещи.

Двадцать минут спустя они уже были в пути. Фицу с его ослабленным организмом нелегко было трястись в повозке по неровной извилистой дороге, но он вытерпел все неудобства без единой жалобы.

В некотором смысле они не так уж сильно отличались друг от друга. Оба превыше всего ставили долг. Оба были замкнуты по натуре. И каждый из них способен был вынести больше личной боли, чем мог предположить другой.

— Благодарю вас, — сказал он, когда до деревни оставалась еще примерно миля. — Вы правильно сделали, что очистили дом от виски. Иначе я был бы сейчас не в той форме, чтобы оказать помощь сестре. Я рад, что вам хватило решимости и силы духа.

Удовольствие, которое доставил ей его комплимент, было неописуемым. Она опустила взгляд на свои руки, чтобы не выдать охвативших ее чувств.

— Я боялась, что вы можете причинить себе смертельный вред.

— Для этого, вероятно, потребовалось бы больше, чем несколько недель беспробудного пьянства.

Ей стоило неимоверных усилий заговорить об этом:

— Я говорю о винтовке.

— О какой винтовке? — с искренним удивлением спросил он.

— Вы заглядывали в дуло ружья.

— Вы имеете в виду игрушечное ружье, которое я нашел в сарае?

— Оно было игрушечное? — У нее рот открылся от изумления.

— Да. Детская игрушка. — Он рассмеялся. — Наверное, пора познакомить вас с кое-каким огнестрельным оружием, чтобы в следующий раз вы могли заметить разницу.

Милли залилась ярким румянцем.

— Какой ужасный конфуз, не правда ли?

Теперь, когда он был трезв, глаза его сияли неземной синевой.

— Прежде всего для меня. Должно быть, я вел себя так, что заставил усомниться в моей воле к жизни.

— Вы переживали серьезную утрату.

— Ничего такого, чего не переживали бы другие — включая вас.

Он был склонен скрывать сердечную боль и муку. Какой смысл выставлять напоказ душевные страдания?

Дорога повернула. Величественное зрелище открылось их взорам. Обширное овальное озеро, зеленое, как изумрудные вершины обрамляющих его гор. Вдоль берегов пышно цвели поздние летние цветы. Их отражения, белые и розовато-лиловые, окружали озеро, словно жемчужное ожерелье. На дальнем берегу расположилась прелестная деревенька с аккуратными, увитыми плющом домиками. В ящиках на окнах еще пламенели герани и цикламены.

— Ну что ж, — сказала Милли. — По крайней мере медовый месяц закончился.

— Да. — Фиц повернул лицо к небу, словно наслаждаясь ощущением солнечных лучей на своей коже. — На все воля Божья.

Глава 6

1896 год

Фиц стоял возле дома Изабелл.

Днем раньше он колебался перед ее дверью, потому что его обуревали противоречивые чувства — слабая тень надежды и сильный страх разочарования. Но это было вчера, до того как они договорились о совместном будущем, будущем, которое когда-то считали утраченным. Сегодня он должен уверенно войти в ее дом с радостью и без всяких колебаний.

Но прошлой ночью он обсуждал этот вопрос с Милли. И шестнадцать часов спустя он все еще не мог прийти в себя после ее необъяснимого приступа паники, ее страха перед тем, что он предложил. Под конец она все же уступила. Но чувство неприятия осталось, словно все эти годы их теплой взаимной привязанности и общей цели ничего не значили.

Он позвонил у двери и был должным образом принят. В солнечной гостиной Изабелл они долго обнимались, прежде чем присесть и обменяться новостями. С ней все было хорошо. С детьми тоже. Утром она водила их в Британский музей. Александр не мог насмотреться на оружие. Гиацинта пришла в восхищение от мумий, в особенности от мумий животных, и уже планирует забальзамировать Генерала, их старого кота, когда тот испустит дух.

— Могу себе представить, как далеко она может зайти в своих проказах, — заметил Фиц.

Изабелл усмехнулась:

— Думаю, она намного превзойдет меня по части озорства.

Им принесли поднос с чаем. Изабелл поднялась и прошла в соседний кабинет.

— Чай такой нелепый напиток для мужчины. Могу я предложить вам чего-нибудь посущественнее?

Он не прикасался к спиртному со времени поездки к озеру Дистрикт.

— Нет, благодарю. Чай вполне подойдет.

Изабелл выглядела слегка разочарованной. Было много такого, чего она не знала о нем — или он о ней. Но у них будет время поговорить о прошлом позже.

Она снова села и разлила чай.

— Вчера вы сказали, что вам нужно поговорить с женой. Разговор прошел хорошо?

Если бы разговор прошел хорошо, он бы не чувствовал эту странную пустоту внутри. И все же он не мог утверждать, что разговор прошел плохо, потому что он получил что хотел.

— Достаточно хорошо, — уклончиво ответил он и пересказал Изабелл значительно урезанную версию того, о чем они с Милли договорились.

— Шесть месяцев! — воскликнула Изабелл. — Я думала, что ваш разговор с женой будет простой формальностью.

— Не все так просто, когда ты женат. — С некоторых пор он сам начал это понимать.

— Но вы женаты уже почти восемь лет. Если вам не удалось обзавестись потомством за это время, чем могут помочь дополнительные шесть месяцев?

Фиц предвидел этот вопрос.

— Мы редко пытались произвести на свет наследника. Я удовлетворял свои потребности в других местах, а леди Фицхью, насколько я могу судить, была довольна тем, что я оставил ее в покое.

— Как редко?

— Мы провели несколько ночей вместе во время медового месяца.

Формально Фиц не солгал. Но он нарочно старался создать ложное впечатление. Он не хотел, чтобы кому-нибудь, в особенности Изабелл, стало известно, что его брак так и остался только на бумаге и не обрел законной силы. Это оскорбило бы и унизило Милли.

Его удивило, с какой легкостью он в мыслях называет Милли женой. Наверное, в душе он уже давно это признал, просто не отдавал себе отчета.

Реакция Изабелл была неоднозначной. Разочарование, появившееся на ее лице, сменилось видимым облегчением. Знай она, что он никогда не спал со своей женой, это послужило бы прекрасным подтверждением его верности ей. Но с другой стороны, означало бы также, что, пытаясь произвести на свет наследника, он берет себе новую любовницу, чего Изабелл скорее всего не обрадовало бы.

— Я знаю, вы не придаете значения глупым условностям, Изабелл, но вы же понимаете, что леди Фицхью и я обязаны выполнить свой долг в какой-то момент. Я думаю, вы бы предпочли, чтобы с этим вопросом было покончено раз и навсегда. В противном случае мне пришлось бы периодически возвращаться к ней, когда мы с вами будем вместе.

— Все это очень странно, — печально сказала Изабелл. — Вам следовало позаботиться о своих наследниках значительно раньше. С вашей стороны это непростительное пренебрежение своими обязанностями.

— Каюсь, — признал он. — Но тогда я и представить себе не мог, что вы снова вернетесь в мою жизнь. Ведь говорят, что дважды в одну реку войти нельзя.

— Мне все это не нравится.

Он взял ее за руку.

— И все же мы должны быть справедливы. Леди Фицхью заслуживает той же свободы, что она предоставила мне. Однако без наследника ей никак не обойтись. Свет диктует свои законы. Мне будет тяжело видеть ее одинокой и неустроенной; и это будет омрачать наше счастье.

— Но шесть месяцев — это такой долгий срок. Всякое может случиться.

— Шесть месяцев не так уж и много по сравнению с годами, проведенными нами в разлуке, или с тем временем, которое ждет нас впереди.

Изабелл сжала его пальцы.

— Помните, что я писала вам в письме? Капитан Энглвуд и я оба подхватили лихорадку. Он был здоровым и крепким, как племенной бык. И все же в конечном итоге я выжила, а он нет. — Ее глаза затуманились. — Вам не следует так полагаться на судьбу, Фиц. Жизнь обернулась против вас вначале и может снова преподнести неприятный сюрприз. Не надо ждать. Ловите момент. Живите так, как будто завтра никогда не наступит.

Он уже пытался это сделать. На озере Дистрикт, но завтрашний день отличается неумолимым упорством. Он всегда наступает.

— Я бы очень хотел, но — увы! — по натуре не гожусь для такой жизни.

— Теперь я вспомнила, — с тяжелым вздохом сказала Изабелл. — Мне никогда не удавалось повлиять на вашу точку зрения, когда вы что-то задумали, в особенности если дело касалось долга и ответственности.

— Прошу прощения за свою настойчивость.

— Не стоит извиняться, — вздохнула Изабелл. Она прижала его ладонь к своей щеке, в глазах ее снова засветилась нежность. — Это-то мне всегда и нравилось в вас. Можно не сомневаться, что вы в любом случае поступите правильно. А теперь хватит о ваших благородных намерениях. Давайте лучше поговорим о будущем.

— Я не против, — откликнулся он с облегчением.

Изабелл поднялась и взяла сложенную газету с письменного стола.

— Я просматривала объявления о продаже недвижимости — подбирала дом в пригороде. В данный момент все они весьма заманчивы. Позвольте мне прочитать вам несколько, те, что показались мне наиболее привлекательными.

Она заметно оживилась. Когда лицо ее вспыхнуло от радостных надежд, казалось, вся комната засияла. Ее энергия, увлеченность, жажда жизни — все те качества, которые ослепили его когда-то — остались, как ни поразительно, прежними. Слушая ее, он как бы перенесся совсем в другое время, в прошлое, до того как жизнь нанесла им жестокий удар.

Но где-то в глубине души Фиц не мог не ощущать некоторую неловкость и тревогу. Его положение выглядело двусмысленным, но она находилась в еще более щекотливой ситуации — с двумя маленькими детьми под одной крышей. Пройдут годы, прежде чем Александр достигнет возраста, кода его можно будет отправить в школу. И Гиацинте некуда деваться, пока она не выйдет замуж.

Их сожительство необходимо хранить в тайне тщательно соблюдая внешние приличия, чтобы не давать детям ложного представления о допустимости в поведении и не опозорить их перед сверстникам.

В этом их основная трудность, которую Фиц предпочел бы обсудить в первую очередь, а не заниматься выбором дома. Но после того как Изабелл пробежалась по списку усадеб, привлекших ее интерес, она тут же с жаром принялась обсуждать вопрос о покупке пони. Она задумала подарить на Рождество каждому из детей по собственному пони. Что может сказать Фиц относительно различных пород?

Еще есть время, подумал Фиц про себя. К чему так спешить? Пусть беспрепятственно помечтает еще немного. Позже у них будет возможность обсудить практические проблемы и последствия их новой совместной жизни.

— В детстве у меня был валлийский пони, — сказал он. — Я его очень любил.

Хелена раздраженно расхаживала по своему кабинету. Ей непременно нужно было найти способ увидеться с Эндрю. Но Сьюзи, ее новая служанка, липла к ней не хуже липучки для мух. Когда смена Сьюзи подходила к концу, наступала очередь Милли, ухитрявшейся раздобыть для Хелены важные приглашения на вечер, лишая ее всякой возможности ускользнуть.

Возможно, она бы меньше волновалась, если бы могла хотя бы мельком увидеть Эндрю на каком-нибудь из приемов, на которых ее заставляли присутствовать, — именно так они поддерживали дружбу в течение многих лет, регулярно сталкиваясь друг с другом. Хорошо бы, чтобы он снова начал писать ей. Но ничего этого не случилось.

В дверь кабинета постучали.

— Мисс Фицхью, — раздался голос секретаря, — к вам курьер.

— Можете принять пакет.

— Он настаивает, что должен вручить его вам лично.

Ох уж эти авторы и их драгоценные рукописи. Хелена открыла дверь и взяла объемистый сверток.

— Кто отправитель?

— Лорд Гастингс, мэм, — ответил курьер.

Боже милостивый! Неужели довольная тем, что ей удалось немного сбить с него спесь, она каким-то образом дала ему разрешение прислать часть его, без сомнения, обширного собрания непристойностей?

Она повернулась к письменному столу и бросила сверток в угол. Но пять минут спустя уже поспешно открывала его с откровенным любопытством. И виконт определенно знал, как держать ее в напряжении пакет напоминал русскую матрешку: один слой обертки сменялся другим.

Сверху мешочек из ткани, затем картонная папка, клеенка и, наконец, большой конверт. Хелена вытряхнула содержимое конверта на письменный стол. Там оказалась пачка листов бумаги, перевязанная бечевкой, а сверху записка, написанная от руки.

«Дорогая мисс Фицхью!

Я в восхищении от беседы с вами прошлым вечером у Куинзберри. Меня несказанно обрадовал ваш искренний интерес к моему роману — или, возможно, мемуарам — о человеческой природе в ее наиболее чувственных, плотских проявлениях.

Ваш покорный слуга во всем, особенно в том, что касается плоти,

Гастингс».

Хелена насмешливо фыркнула. Вот уж поистине сексуально озабоченный тип.

Однако извращенность Гастингса затрагивала не только его самого. У него была дочь, которая жила с ним в деревне. Он уже отметил бедное дитя клеймом незаконнорожденности. А теперь собирается дальше позорить ее написанием порнографии?

Под запиской на титульном листе рукописи виднелось ее название — «Молодая жена Ларкспура» и псевдоним Гастингса: «Безрассудный джентльмен». По крайней мере тут он не ошибся. Посвящение на следующей странице гласило: «Ищущим плотских утех этого мира, ибо они наследуют землю».

Наглость этого мужчины не имела границ.

Хелена перевернула страницу и начала читать.

Глава 1

«Я начну с описания моей кровати, потому что читатель должен иметь ясное представление о месте действия книги с первой же строчки. Это кровать с богатой родословной. На ней спали короли, многие благородные джентльмены встретили на ней свою смерть, и бессчетное количество невест узнали наконец, почему их матери просили их „подумать об Англии“.

Остов кровати изготовлен из дуба, тяжелый, прочный, почти неразрушимый. По четырем углам возвышаются столбы, поддерживающие раму, на которую зимой вешают плотные занавески. Но сейчас не зима. Теплые постельные принадлежности хранятся в кедровых сундуках. Поверх пуховых перин застелены только простыни из французского полотна, такие же декадентские, как стихи Бодлера.

Однако тонкое французское полотно не так уж трудно достать в наши дни. И кровати с родословной по-прежнему остаются всего лишь мебелью. Но отличительной особенностью этой кровати является женщина, прикованная к ней, ее запястья, связанные позади, прикреплены к одному из крепких, прочных столбов.

И поскольку тут предстоит потрудиться Эросу, она, конечно, обнажена.

Моя новобрачная не смотрит на меня. Она твердо решила, как и всегда, не проявлять ко мне особого интереса даже в эту нашу первую брачную ночь.

Я прикасаюсь к ней. Ее кожа холодна, как мрамор. Плоть, скрытая под ней, упруга и молода. Я поворачиваю ее лицо, чтобы заглянуть в глаза, надменные глаза, всегда смотревшие на меня с презрением, сколько я помню.

— Почему у меня связаны руки? — шепчет она. — Вы их боитесь?

— Конечно, — отвечаю я. — Мужчина, подкрадывающийся к львице, всегда должен быть настороже».

На следующей странице располагалась иллюстрация — выполненный углем рисунок обнаженной женщины. Тело ее было скорее худощавым, чем пышным. Груди высоко торчали из-за положения рук. Лицо было повернуто в сторону и скрыто за длинными распушенными волосами. Но в позе ее не чувствовалось смущения или страха. Как будто она хотела, чтобы ее видели именно такой, выставляющей свои прелести, чтобы подразнить мужчину, который их созерцает.

У Хелены участилось дыхание — и это ее раздражало. Чудеса да и только! Гастингс все-таки сумел связать несколько слов вместе и в результате нарисовать непристойную картинку. То, что он потратил свой талант на столь недостойную цель, отнюдь не основание для нее пересмотреть свое прежнее суждение о нем. И уж конечно, не повод почувствовать волнение.

Будто она сама обнажена.

Хелена собрала страницы, которые откладывала в сторону, и положила их поверх рукописи. Затем засунула присланное сочинение снова в конверт, а конверт спрятала глубоко в ящик стола и заперла на ключ.

И только когда она покинула свой кабинет в конце дня, до нее наконец дошло, что она положила непристойный роман Гастингса на пачку любовных писем Эндрю.

— Сегодня вы задали несколько трудных вопросов бедному мистеру Кохрану, Милли, — сказал Фиц.

Его замечание нарушило тишину в карете. Они возвращались домой с дегустации, проводившейся в конторе фирмы «Крессуэлл и Грейвз». Или, вернее, Милли возвращалась домой, как только карета остановится перед их городским особняком, а Фиц направлялся куда-то по своим делам, без сомнения, навестить миссис Энглвуд.

— Я задала очень мало вопросов. А вот вы со своей стороны были слишком благодушно настроены. — В ее голосе проскальзывало раздражение. Она даже не считала нужным скрывать свое недовольство. — Обычно вы не одобряли продукт, прежде чем раза три не отправляли его назад для дальнейшей очистки и улучшения. Новый сидр ни разу не подвергался основательной проверке, а вы моментально утвердили его.

— Он изумительно вкусный. Шипучий и не слишком пенится. Сладкий, но с легкой кислинкой, как раз в меру.

Должно быть, он говорит об Изабелл Энглвуд. То есть имеет в виду не игристый напиток, а свою возлюбленную.

— Я нашла его вполне сносным, но восторгаться особенно нечем.

— Странно, — спокойно сказал Фиц. — Наши вкусы обычно совпадают. Что за день такой сегодня?

Милли упрямо смотрела в окно. Но теперь она перевела взгляд на него. У ее супруга был вид человека, очень довольного своей судьбой.

Кольцо с печаткой, которое она подарила ему, сверкало на его руке. Ей захотелось сорвать кольцо с пальца и выбросить из кареты. Но тогда ей следовало бы выбросить также и золотые карманные часы с ониксом. И прогулочную трость, фарфоровая ручка которой была покрыта изумительно синей блестящей эмалью. Совсем как его глаза.

Сколько подарков на Рождество и на дни рождения! Сколько практически откровенных попыток заявить свои права на его персону! Как будто кусочки металла или керамики могут каким-то образом изменить сердце мужчины.

— Я больше доверяю вашим суждениям, когда вы не в таком жизнерадостном настроении, — заметила она.

— Жизнерадостность — серьезное обвинение. — Фиц улыбнулся. — Много лет никто не упрекал меня в том, что я не утратил способности радоваться жизни.

Ах, эти его улыбки — она привыкла считать их вехами, указывающими путь в скрытый рай, а на самом деле все это время они были лишь указателями с надписью: «Собственность Изабелл Пелем Энглвуд. У нарушителей будут разбиты сердца».

— Ну, в последнее время кое-что изменилось.

— Пожалуй, вы правы.

— Я уверена, что вы уже снова побывали у миссис Энглвуд. Что она думает о шестимесячной отсрочке? Полагаю, она страшно недовольна тем, что ей приходится ждать.

— Вы моя жена, Милли, а значит, первенство принадлежит вам. Миссис Энглвуд понимает это.

Что-то в тоне его голоса заставило ее сердце замереть на мгновение. Она отвела взгляд.

— Я охотно уступаю первенство ей.

Фиц поднялся со своего места — он сидел напротив — и уселся рядом. Как супругам, им вполне естественно было располагаться в карете именно так. Но когда они куда-либо ездили одни, он всегда усаживался напротив. Очевидное напоминание о том, что в истинном смысле этого слова мужем ей он не является.

Он обвил рукой ее плечи. Его близость, к которой она не привыкла, сейчас была ей просто невыносима. Милли захотелось распахнуть дверцу кареты и выпрыгнуть на ходу. Ее согласие соблюдать их договор не давало ему права прикасаться к ней до наступления условленного времени.

— Не надо так сердиться и расстраиваться, Милли. Все еще может разрешиться самым замечательным образом — у нас родится ребенок. — Вторая его ладонь легла на ее предплечье, его пальцы обжигали ее сквозь тонкую ткань рукава. — Я никогда вас не спрашивал, вы хотели бы мальчика или девочку?

— Не думала об этом.

— Вы будете замечательной матерью, Милли, доброй, но строгой, заботливой, но не навязчивой. Ваш ребенок станет очень счастливым, уверяю вас.

Где-то в глубине души — в самом крошечном, потайном ее уголочке — Милли всегда хранила надежду, что, может быть, когда они наконец-то осуществят на деле свой брак, вступив в супружеские отношения, их соитие и явится тем главным компонентом, который разбудит их чувственность. Но теперь оно станет лишь биологической функцией. Какая тоска!

Карета остановилась перед городским особняком Фицхью. Милли оттолкнула мужа и спрыгнула на землю.

Глава 7

Элис

1888 год

Смерть зятя Фица, мистера Таунсенда, оказалась делом очень скандальным.

Милли встречалась с ним всего два раза — на званом обеде по случаю своей помолвки и на свадебном завтраке. Оба раза она пребывала в расстроенных чувствах, и у нее сложилось о нем лишь весьма поверхностное впечатление, как о внешне привлекательном гордом мужчине.

Известие о его смерти явилось для них страшным ударом, но еще больше их потрясло, как именно он умер. Он убил себя, приняв слишком большую дозу хлорала — снотворного. Хуже того, втайне от жены он стал банкротом. Чтобы расплатиться с его кредиторами, пришлось продать не только все его имущество, но и земли, которые миссис Таунсенд унаследовала от своих родителей.

Милли всегда полагала, что красота, подобная той, что Господь даровал ее золовке, должна сама по себе служить могущественным талисманом. Она призвана защищать свою обладательницу от всех бед и несчастий, так что той оставалось только безмятежно порхать по жизни в потоках любви и радости. Но Милли ошибалась. Несчастье никого не обходит стороной. Даже добрую милую женщину, столь же прекрасную, как сама Афродита.

Пока миссис Таунсенд, потрясенная и совершенно выбитая из колеи, пыталась справиться с проблемами, свалившимися на нее после смерти мужа, Милли бок о бок с мисс Фицхью делала все, чтобы быть ей полезной. Они заботились о том, чтобы она достаточно ела, вывозили на прогулки, чтобы она не находилась все время в мрачной гостиной, а иногда сами сидели с ней в этой унылой комнате. Мисс Фицхью держала сестру за руку, а Милли, сидя в соседнем кресле, заканчивала одну вышивку за другой.

Лорд Фицхью выдержал это суровое испытание стойко, как скала. Исчез безутешный страдалец, топивший свое горе в бутылке. Граф постоянно находился рядом с сестрой, пока они улаживали дела мистера Таунсенда, являя собой яркий образец заботливости и сочувствия — и мужской твердости, если возникала необходимость. Полиция едва не начала расследование, которое вполне могло превратить частное событие в публичный спектакль. Непреклонная позиция Фица перед полицейским инспектором сделала свое дело. В конце концов полиция приняла объяснение родственников, что мистер Таунсенд скончался от внезапного кровоизлияния в мозг.

Они оставались в Лондоне целых шесть месяцев, до тех пор, пока все имущественные дела мистера Таунсенда не были улажены. Это было очень печальное время, но случались моменты, которые Милли высоко ценила и бережно хранила в памяти. Мисс Фицхью, изображавшая в лицах лорда Гастингса и заставившая свою сестру рассмеяться, хотя и ненадолго. Лорд Фицхью и миссис Таунсенд, сидящие рядом; его рука обвивает ее, ее голова покоится на его плече. Миссис Таунсенд, взявшая однажды Милли за руку со словами: «Вы чудесная девушка, моя дорогая».

В день накануне их отъезда из Лондона дамы вместе пили чай. Мисс Фицхью приступала к занятиям в Леди-Маргарет-Холле. Миссис Таунсенд, проводив сестру в женский колледж в Оксфорде, направлялась в Хэмптон-Хаус, дом их детства в том же графстве, который лорд Фицхью предоставил в ее распоряжение.

— Вы уверены, что не хотите отправиться с нами в Хенли-Парк, миссис Таунсенд? — спросила Милли в последний раз. Она и лорд Фицхью пытались уговорить его сестру поселиться вместе с ними в поместье, которое он унаследовал вместе с титулом. Но все безуспешно.

— Я и так уже доставила вам с Фицем массу хлопот, — сказала миссис Таунсенд. — Но от души благодарю вас, Милли. Могу я называть вас Милли?

— Да, конечно. — Милли была глубоко тронута тем, что миссис Таунсенд хочет обращаться к ней по имени: доверительно, по-родственному.

— А вы называйте меня Венеция, хорошо?

— А меня называйте Хелена, — попросила мисс Фицхью. — Мы ведь теперь сестры.

Милли опустила взгляд на свои руки, чтобы успокоиться. Ее всю жизнь учили не ожидать подобной сердечности от будущих родственников, которые наверняка будут презрительно фыркать в адрес наследницы империи сардин. Но миссис Таунсенд и мисс Фицхью — Венеция и Хелена — с самого начала были предупредительны и доброжелательны.

— У меня… никогда не было сестер, — сказала она, опасаясь выглядеть неловко. — Или братьев.

— Ну что ж, вам повезло. Значит, вам никто не говорил, что вас в действительности нашли в корзинке под яблоней, когда ваши родители отправились на прогулку в деревню. — Хелена, приподняв бровь, взглянула на Венецию. — Или что если есть пищу черного цвета, ваши волосы тоже станут черными.

Венеция с улыбкой покачала головой:

— Нет, это все Фиц. Он хотел, чтобы ты ела больше ежевики, тогда ему доставалось бы больше малины. Никому из нас не могло прийти в голову, что ты станешь уминать горбушку черного хлеба.

Милли с удивлением слушала о шалостях и взаимоотношениях детей, растущих в одном доме.

Теплое впечатление от этого разговора все еще сохранялось в ее душе, когда они с лордом Фицхью в персональном вагоне ее родителей ехали по железной дороге в Хенли-Парк.

На этот раз читал он — «Историю упадка и разрушения Римской империи» Эдуарда Гиббона, том четвертый, — а она смотрела в окно. По большей части. Остальное время исподтишка изучала его.

Муж еще не набрал прежний вес, который потерял за время своего трехнедельного запоя, — одежда на нем все еще висела свободно, глаза запали, скулы резко выступали. Но он больше не выглядел нездоровым, только худым и печальным. Его волосы, коротко остриженные, придавали еще большую суровость его чертам, отчего он выглядел старше своих лет.

Он отложил книгу в сторону, сунул руку в карман и вытащил…

— Это соня?

— Это Элис, — ответил он, кивнув.

Элис была крошечной, с красивой золотисто-коричневой шерсткой и черными любопытными глазками. Фиц дал ей половину ореха, и она принялась его грызть с большим энтузиазмом.

— Она заметно округлилась, — сказал он. — Наверное, впадет в спячку уже на следующей неделе.

— Она ваша? Я не видела ее раньше.

— Она у меня уже три года. Последнее время за ней присматривал Гастингс. Я просто забрал ее назад.

Милли была очарована.

— Вы сами ее нашли?

— Нет, это подарок от мисс Пелем.

Изабелл Пелем. Улыбка Милли увяла. К счастью, он не смотрел на нее. Все его внимание было приковано к Элис.

Ничего удивительного, что он не взял Элис на их медовый месяц.

— Она просто прелесть, — удалось выдавить Милли.

Он погладил шерстку на головке зверька.

— Она само совершенство.

Он не предложил Милли подержать Элис. А она и не просила.

Было совсем нелегко вести трезвый образ жизни.

Иногда ночью, когда он не мог уснуть, когда тоска по Изабелл не давала ему дышать, Фиц задумывался о вещах, которые могли бы помочь ему забыться: виски, лауданум, морфий. Особенно часто он подумывал о морфии, о приятном оцепенении, в которое он мог бы его погрузить, даря длительное забвение.

В доме имелись все эти средства — он обнаружил их, когда впервые осматривал Хенли-Парк. Чтобы не поддаться соблазну, он уходил из дома гулять или бегать — чаще всего бегать — до полного изнеможения.

Хорошенько поразмыслив, Фиц вскоре сообразил, что существует и более легкий путь смягчить боль одиночества — обнаженное женское тело. Он сблизился с жившей по соседству вдовой, на пять или шесть лет старше его, которая была более чем рада принимать его у себя.

Элис впала в зимнюю спячку. Фиц держал ее в обитой тканью вентилируемой коробочке и проверял дважды в день. Все в его жизни теперь изменилось. А вот Элис оставалась единственной знакомой зацепкой, единственной связью с той жизнью, которую он знал.

Две недели спустя после их прибытия в Хенли-Парк Фиц получил от жены записку, что она хочет видеть его в библиотеке.

Если не считать ежевечерних встреч за ужином, он ее почти совсем не замечал вблизи. Хотя знал, что она, как и он, весь день занята хлопотами по дому и поместью.

Библиотека, мрачная и пропахшая плесенью, располагалась в северном крыле, в самой ветхой части здания. Милли перебирала книги, проверяя их сохранность. Фиц был удивлен, увидев ее в дневном платье из красновато-коричневого шелка. Со времени смерти мистера Таунсенда она постоянно носила траурные тона — безмолвный серый призрак где-то на периферии его сознания. Но сегодня живой осенний цвет ее платья сделал ее самым ярким объектом в комнате.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе утро, — ответила она, обернувшись.

На мгновение он был поражен, как молодо она выглядит без тусклой темной одежды, так старившей ее. Если бы он встретил ее на улице, то никогда не дал бы ей больше пятнадцати.

Неужели Грейвзы солгали насчет ее возраста?

— Прошу прошения, но скажите мне снова, сколько вам лет?

— Семнадцать.

— Семнадцать? С каких пор?

Она опустила глаза, явно смутившись.

— С сегодняшнего дня.

Теперь смутился Фиц. Он и понятия не имел.

— С днем рождения.

— Благодарю вас.

Воцарилось неловкое молчание. Он кашлянул, испытывая смущение.

— У меня нет подарка для вас. Есть здесь что-нибудь, чего бы вам хотелось и что можно найти в деревне?

Она только махнула рукой.

— День рождения — всего лишь обычный день. Мне кажется, ужасно глупо, что люди так суетятся из-за этого. Кроме того, ваши сестры уже прислали книги и красивую коробку с новыми носовыми платками.

— Если Венеция со всеми ее неприятностями сумела вспомнить, значит, мне нет прошения — если не считать того, что я вообще не знал этой даты.

— Пожалуйста, не беспокойтесь об этом — на смену этому придет следующий год. Ну ладно, вы не возражаете против того, чтобы пойти осмотреть некоторые комнаты вместе со мной?

Фиц уже видел все комнаты, но раз уж у нее день рождения…

— Охотно, — кивнул он.

Она, очевидно, уже исследовала все комнаты множество раз и составила список всего, что требует ремонта. Это была экскурсия по северному крылу с демонстрацией всех неполадок. По пути она давала оценку состояния помещения и сообщала, в какую сумму обойдется ремонт.

Они зашли всего в третью комнату следующего этажа, когда Фиц огорченно фыркнул:

— Нам следовало бы просто взорвать весь этот дом.

— Это было бы слишком радикальным решением, — сказала его жена. — Но я бы не возражала, если бы мы избавились от этого крыла.

Он застыл на месте от удивления.

— Что вы сказали?

— Согласно учетным книгам и чертежам, это крыло является пристройкой, сооруженной в начале века. Первоначально наружная стена дома, если я не ошибаюсь, проходила прямо здесь. Из того, что мне удалось узнать, в этой пристройке не было никакой необходимости, разве что тогдашний граф позавидовал новому, более комфортному дому своего кузена и решил с ним состязаться.

И семья с тех пор увязла в долгах.

— Я знаю, вы пошутили, когда предложили взорвать дом. Но я бы хотела, чтобы вы обдумали возможность не восстанавливать северное крыло. Оно было неудачно задумано и не лучшим образом построено. Если даже мы все залатаем сегодня, нам придется постоянно следить за появлением новых протечек, подгнивших балок и трещин.

Северное крыло составляло две пятых здания. Фиц несколько мгновений смотрел на жену — она была настроена совершенно серьезно. Этой девочке отваги не занимать. Да и чему тут удивляться: она одна, без посторонней помощи, оттащила его от самого края пропасти.

— Хорошо. Давайте так и поступим.

Услышав, что он согласен, Милли слегка опешила.

— Думаете, нам следует запросить разрешение парламента на подобные действия?

Он немного подумал.

— Никто не обращается в парламент, прежде чем что-то реально произойдет, разве не так?

— Верно. — Она улыбнулась. — И нашего разговора никогда не было.

Он улыбнулся в ответ.

— А теперь, — она слегка наклонила голову, — если вы позволите, я должна посмотреть, стоит ли сохранять некоторые из книг.

И только позже, в своей комнате, глядя на безмятежно спавшую Элис, Фиц осознал, что он и его жена только что приняли свое первое совместное решение, как настоящая супружеская пара. Ну что ж, с чего-то надо начинать.

Этим вечером Милли ужинала одна. Лорд Фицхью прислал записку, что поужинает в деревенской пивной. Ужин скорее всего подразумевал встречу с женщиной. Не то чтобы она возражала против его намерения приятно развлечься, но все же, все же, все же…

Нет, Милли не хотела, чтобы он пришел вместо этого к ней. Она не желала, чтобы ее использовали только для такой цели. Но она невольно завидовала его любовницам. Ей тоже хотелось бы узнать, каково это — ощущать его поцелуи и ласки, когда он трезв. Его отличала особая природная грация, неповторимая манера двигаться легко и стремительно. Милли не могла удержаться, чтобы не рисовать в воображении, как это случится однажды, когда он внезапно увидит в ней не просто свою жену, а женщину, соблазнительную и желанную.

Но она всегда прогоняла эти глупые мечты, как только ловила себя на этом. Может, она и не в силах вытравить слабые ростки надежды в душе, но уж точно не собирается холить их и лелеять. Она будет упорно и безжалостно выпалывать их точно так же, как сорняки в огороде.

После ужина она расположилась в гостиной, чтобы поразмыслить. Милли решила последовать совету матери и завести роскошный сад. Но эту затею пришлось отложить, поскольку в первую очередь необходимо было восстановить более полезный в практическом плане огород для кухни. В поместье имелся таковой, однако с уходом главного садовника почти десять лет назад он совсем зарос сорняками.

Милли внимательно изучила старую схему окруженного стеной огорода, то и дело заглядывая в справочник по садоводству и огородничеству. Цветную капусту ей доводилось есть. Огурцы тоже. Сельдерей она никогда не пробовала, но по крайней мере слышала о нем. Но вот что такое сахарный корень? Или артишок, например?

Она отыскивала в справочнике португальскую капусту, когда, к ее удивлению, в гостиную стремительно вошел муж. Она думала, что он не появится до того, как она отправится спать.

— Добрый вечер, — приветствовала она его.

Возможно, дело было в освещении, но он выглядел таким… энергичным.

У Милли замерло сердце.

— Добрый вечер, — ответил он, остановившись перед ней, держа руки за спиной. — Я был вечером в деревенской пивной. Завтра утром к нам прибудут двадцать крепких мужчин, чтобы разобрать северное крыло, — или по крайней мере начать эту работу.

— Так скоро?!

Ее отец всегда тянул с выполнением своих решений. Даже когда он в принципе соглашался на изменение, он годами колебался, как именно приступить к его реализации. Милли никак не могла предположить, что лорд Фицхью займется перестройкой Хенли-Парка так быстро.

Фиц оглядел гостиную. Милли повесила новые занавески и постелила новые ковры, но комната все еще выглядела уныло — не было смысла менять рваные, подмокшие и запятнанные сажей обои, пока не отремонтируют крышу и не заменят дымоходы.

— Не так уж и скоро, — улыбнулся граф. — По меньшей мере на пятьдесят лет позже, чем следовало.

Когда они только прибыли в поместье, Милли опасалась, что муж может снова приняться за виски. Но теперь, похоже, трезвость стала нормой его жизни, которой он строго придерживался. В дневное время он, как и жена, целиком отдавался исполнению своих обязанностей. А по ночам, вместо того чтобы обратиться к бутылке, уходил из дома. Иногда Милли, ожидая у своего окна в темноте, видела, как он, возвращаясь, останавливается перед домом, согнувшись от усталости, упершись ладонями в колени, тяжело и учащенно дыша от напряжения.

Все из-за этого проклятого дома, который следовало снести еще полвека назад.

Но голос его оставался спокойным. Что сделано, то сделано. Что толку упрекать живших здесь раньше? Или сетовать на неподконтрольные ему обстоятельства, затормозившие рост цен на сельскохозяйственную продукцию?

— А это для вас. — Он протянул ей обернутый в коричневую бумагу сверток, который прятал за спиной. — Я заглянул в лавку, но выбор был невелик. Я выбрал наименее ужасное из всего.

Милли страшно удивилась.

— Не стоило беспокоиться.

В свертке оказалась довольно простая музыкальная шкатулка, должно быть, простоявшая на полке в лавке добрых полдесятка лет. Хотя было видно, что ее недавно основательно почистили, на резной поверхности и в углах все еще оставались следы пыли. Когда Милли открыла ее, послышались скрипучие металлические звуки — несколько тактов из пьесы Бетховена «К Элизе».

— Как я и сказал, она не слишком хороша.

— Нет, она прекрасна. Благодарю вас. — Милли стоило неимоверных усилий не прижать музыкальную шкатулку к груди. — Я буду хранить ее.

— В следующем году я найду что-нибудь получше. — Он улыбнулся. — Доброй ночи.

— Доброй ночи, — ответила она.

Некоторые надежды — как сорная трава, их легко уничтожить, если как следует потянуть и дернуть. Другие же, напротив, как виноградная лоза, быстро растущие и цепкие, от них невозможно избавиться. Когда Милли снова открыла музыкальную шкатулку, одна в пустой гостиной, она начала понимать, что ее надежды относятся ко вторым.

Она никогда не перестанет надеяться. Ведь ничего другого не остается.

Последнее, что Милли ожидала увидеть, был ее муж на крыше дома, сдиравший черепицу наряду с рабочими, которых он нанял. Он был в старом твидовом костюме и шерстяной кепке. Она едва не приняла его за деревенского парня, пока кто-то не обратился к нему «милорд».

— Что вы делаете, лорд Фицхью?

— Руковожу людьми.

— Похоже, вы работаете вместе с ними, если глаза не обманывают меня.

Он бросил черепичину пожилому мужчине, тот передал ее другому, который, в свою очередь, столкнул ее вниз по длинному желобу, установленному под углом. В самом низу ее поймал один из двух ожидавших там мужчин и передал дальше по цепочке, где, пройдя еще через несколько рук, она была аккуратно уложена в штабель.

— Ваши глаза вас обманывают!

— Скорее всего! — крикнула она в ответ.

Аристократу не подобало выполнять грубую физическую работу. Но если как следует подумать, дни Фица в Итоне были плотно насыщены спортом — осенью и весной футбол и атлетика, летом крикет. Однообразие семейной жизни навевало на графа тоску, погружая в апатию. И снос северного крыла, помимо приятного удовлетворения от возможности в буквальном смысле разрушить дом, послуживший причиной крушения его жизни, давал выход нерастраченной энергии молодого человека.

Начавшиеся работы давали им тему для беседы за ужином. Правда, время таких бесед — единственное за весь день, которое они проводили вместе, — было достаточно коротким. Фиц не терпел продолжительных трапез — он до сих пор сохранял студенческие привычки в еде, и Милли трудно было за ним угнаться.

Именно во время разборки северного крыла Милли узнала о гнезде летучих мышей на чердаке, о плесени, разросшейся под штукатуркой, и о том, что старейший рабочий в команде, занимающейся сносом, в юности сражался на Крымской войне. Она же, в свою очередь, поведала мужу о своих планах построить собственную электростанцию, провести в дом электричество и заменить все водопроводные и канализационные трубы.

— Вы представить себе не можете, какие смывные бачки пытался мне продать один торговец в Лондоне. На них изображено лицо королевы.

Лорд Фицхью поперхнулся над жареным ягненком.

— И вы согласились?

— Нет, конечно. Я была в ужасе, но этот человек пытался уверить меня, что это вполне пристойно.

— Надеюсь, вы поступили правильно. Вполне одобряю…

Они посмотрели друг на друга и дружно расхохотались.

— Вот мы и нашли с вами общий язык, — подчеркнуто сказала она, все еще смеясь. — Наши новые удобства будут голубого цвета с белыми маргаритками.

Он снова поперхнулся.

— С маргаритками?

— Поверьте, я пыталась найти что-нибудь более подходящее для мужчин, — может, с изображением сцен охоты или драконов, — но, очевидно, ничего подобного не существует в природе.

— Маргаритки! — В голосе его все еще слышались веселые нотки. — Друзья поднимут меня на смех.

В первый раз он упомянул о возможности посещения их дома его друзьями. На мгновение ее воображение разыгралось, и она увидела переполненную гостиную, полную веселья и смеха. И в центре всего этого они двое, лорд и леди Фицхью. И кто-нибудь, подняв свой бокал, крикнет: «За наших замечательных хозяев!»

— Хорошо, что я никого сюда не приглашаю, — произнес реальный лорд Фицхью.

Милли склонилась к тарелке, чтобы он не заметил ее разочарования.

Она относилась к своему браку, только как к выгодному союзу, каким он и был в действительности. Но когда они объединялись ради общей цели, когда тайно сговорились скрыть секрет «ремонта» своего дома от остального света, когда он сидел за столом напротив нее и смеялся, просто невозможно было поверить, что они не единое целое.

Но пока что они только приводили в порядок дом.

И ничего больше.

Лорд Фицхью часто покидал Хенли-Парк. Большей частью он уезжал рано утром и возвращался к ночи — заезжал в Оксфорд повидать Хелену и лорда Гастингса, а затем навещал Венецию, чей дом располагался недалеко от университета. Но иногда он отсутствовал дольше.

Когда он сообщил Милли, что уезжает на неделю, она послала матери приглашение приехать и побыть с ней — ее отец возмутился бы их решением насчет северного крыла, но миссис Грейвз была вполне способна понять нежелание отягощать себя и своих наследников домом, который они не в состоянии содержать в должном порядке.

Миссис Грейвз по приезде испытала немалый шок, увидев лишь остов того, что было некогда северным крылом.

— Чье это было решение? — спросила она, открыв от удивления рот.

— Это было совместным решением, — ответила Милли с ноткой гордости в голосе. — Наши мнения полностью сошлись в этом вопросе.

Миссис Грейвз несколько минут изучала останки северного крыла. Затем улыбнулась и сжала руку Милли.

— Очень хорошо, милая моя. Продолжайте принимать совместные решения. Они создадут фундамент, на котором нужно строить семейную жизнь.

Стоял поздний ноябрь с его холодными дождливыми днями.

Милли и миссис Грейвз большую часть времени проводили в доме, обсуждая за чашкой горячего какао наиболее неотложные нужды поместья. Но в день отъезда миссис Грейвз небо прояснилось, сияя яркой голубизной, и они вышли прогуляться по территории Хенли-Парка.

Милли показала матери окруженный стеной огород. Она уже занималась подбором дополнительных слуг для поместья. Штат был еще не полностью укомплектован, но работы уже начались, огород был почти расчищен.

Она указала на ряд яблонь, груш и айвы, росших вдоль южной стены.

— Мистер Джонсон, наш новый главный садовник, считает, что эти деревья еще можно спасти. Он со своими помощниками на прошлой неделе обрезал все лишнее, что наросло за прошлые годы. Миссис Гибсон ожидает, что они будут приносить фрукты для заготовки джемов и варенья.

— В следующем году плодов можно ожидать только от фруктовых деревьев в Хенли-Парке? — спросила миссис Грейвз. — Твоему отцу не терпится знать.

— Еще мы посадим клубнику — она тоже даст плоды. Но если отец намекает на внука, тогда, боюсь, ему придется подождать немного дольше.

— Лорд Фицхью не посещает твою спальню?

Смущение опалило щеки Милли румянцем, но голос ее остался ровным:

— Это еще одно наше совместное решение. Я знаю, отец предпочитает получить внука как можно раньше, но ни лорд Фицхью, ни я не собираемся заводить детей сейчас. И с нашими желаниями в этом вопросе следует считаться в первую очередь. А не с прихотями отца.

Миссис Грейвз промолчала. Они проходили мимо грядок, заросших сорняками, которые еще предстояло выполоть, и мимо старого улья, обитательницы которого давным-давно покинули его ради лучших цветов где-нибудь еще.

— А твой собственный сад, моя дорогая, ты хотя бы подумываешь о нем?

Милли вздохнула с облегчением и благодарностью — мать поняла и не осудила ее.

— Да, я уже думала о нем. Но все же сначала я должна навести хоть какой-то порядок. Сколько можно жить в запустении?

Миссис Грейвз взяла Милли за руку.

— Не забывай, что скоро наступит весна.

Милли посмотрела на свой пустой дом.

— Разве она сделает меня счастливее?

— На это я не могу ответить, родная моя. Но у тебя будет чем заняться и чего ждать — так же, как в твоей собственной усадьбе. — Миссис Грейвз коротко коснулась щеки Милли затянутой в перчатку рукой. — Может, это и не совсем счастье, но все же неплохое начало.

Фиц вернулся в воскресенье после полудня.

У слуг был выходной. В доме царила тишина. Он быстро просмотрел корреспонденцию, накопившуюся за время отлучки. Письмо от полковника Клементса привлекло его внимание. Клементс планировал нанести им визит после Рождества.

Фиц немедленно отправился искать жену.

В доме ее не было. Он поискал в огороде, в конюшне и возле заглохшего форелевого ручья — никаких следов. Наконец, когда он приблизился к дому с северной стороны, до его слуха донесся шум разрушения.

Но было воскресенье. Работники из деревни сидели в пивной. Никто не работал.

Фиц обогнул стену. Его жена в мешковатом платье и коричневом плаще стояла в комнате, которая теперь была отделена от остального дома, и, орудуя одной из самых маленьких кувалд, крушила камин. Она уже сбила облицовку и теперь разбивала кувалдой кирпичи под ней.

Дверь уже давно сняли. Фиц постучал в оконную раму.

— О, вы уже вернулись! — воскликнула она, повернувшись на звук.

— Что вы делаете?

— Ну, когда вы занимались этим, вы явно испытывали удовольствие. Поэтому я подумала, что надо и мне попробовать.

Иногда Фиц забывал, что он не единственный несчастный супруг в этом браке. Что ей тоже хочется что-нибудь разбить.

— Вы рискуете натереть волдыри на ладонях.

— Пока еще до этого не дошло.

Она снова опустила кувалду и вышибла несколько кирпичей. У нее выбилась прядь волос из явно не подходящего ей тугого пучка — нелепой прически для семнадцатилетней девушки, даже если она замужняя леди.

Фиц сбросил сюртук и взял в руки кувалду побольше.

— Нужна помощь?

Она взглянула на него с удивлением.

— Почему бы нет?

Они продолжили работу в четком совместном ритме. Для девушки, которая в жизни не поднимала ничего тяжелее чайной чашки, она весьма сноровисто управлялась с кувалдой и показалась ему очень сильной. Они по очереди ударяли по камину, и она не отставала от него, нанося удар за ударом.

Когда от камина осталась только груда кирпичей, оба тяжело учащенно дышали. Милли прижала ладонь к сердцу, щеки ее ярко пылали.

— Ну что ж, мы с пользой провели время.

Фиц отбросил кувалду в сторону.

— У нас найдется что-нибудь поесть?

— Есть бисквитный торт и пирог с мясом в кладовке.

Они вместе отправились в кухню, где на плите стояло несколько котелков на медленном огне. Фиц долил воды в котелок, подбросил дров в топку и поставил воду кипятиться. Милли тем временем нашла несколько тарелок и столовые приборы и принесла торт и мясной пирог.

— Скучаете по своему любимому? — спросил он, прикончив свою порцию мясного пирога.

Она вопросительно приподняла бровь.

— Поэтому вы принялись крушить камин, верно?

— Может быть, — ответила она, пожав плечами.

Фиц ощутил прилив симпатии к ней. Он всегда мог найти кого-то, кто охотно дарил ему несколько часов забвения. А вот как она ухитрялась справляться и со своими чувствами, и с работой по дому?

— Поездка была удачной? — спросила она. — Вы остались довольны?

Он уловил подтекст в ее словах. Господи, она точно знала, зачем он ездил в Лондон. Девушка вовсе не была такой простой, как он ее считал.

— Все было прекрасно.

— Очень хорошо, — сказала она. — Я рада.

Что-то еще в ее тоне задело его.

— В самом деле?

Она посмотрела ему прямо в лицо, само воплощение девичьей невинности.

— Почему бы мне не желать, чтобы вы хорошо провели время?

На это у него не нашлось ответа. Поэтому он протянул ей письмо полковника Клементса.

— Полковник собирается к нам с визитом.

Милли быстро пробежала текст. К ее чести, она и глазом не моргнула.

— Ну что ж, нам лучше разрушить еще что-нибудь в северном крыле после чая, вы не против?

— Готовы? — спросил Фиц, когда показалась карета, везущая полковника и миссис Клементс.

Леди Фицхью кивнула. Она была в самом темном своем платье, волосы снова были собраны в тугой пучок — на этот раз Фиц это одобрил. Они, двое молодых, готовились противостоять внушительному властному человеку с трудным характером, и сейчас был не тот случай, чтобы ей выглядеть на свой возраст.

— А вы готовы? — прошептала она.

— Должен признаться, с нетерпением жду этого.

— Пришел. Увидел. Сокрушил, — холодно сказала она.

— Вот именно.

Карета остановилась перед домом. Поскольку подъездную дорогу перенесли после пристройки северного крыла, чтобы при приближении к дому его можно было увидеть во всей красе, полковник, безусловно, уже заметил его отсутствие.

И в самом деле, прежде чем они успели произнести приветствия, гость сердито рявкнул:

— Что произошло с усадьбой, Фиц?

— Полковник, — улыбнулся граф, — миссис Клементс, мы так рады, что вы наведались к нам.

— Какая красивая у вас брошь, миссис Клементс, — прощебетала его жена. — Пожалуйста, проходите.

Но полковника Клементса не так-то просто было отвлечь:

— Ответьте же на мой вопрос! Что случилось с усадьбой? — проревел он, когда они входили в дом.

Фиц почувствовал, что покрывается испариной.

— У нас все еще ремонт в самом разгаре, сэр. Прошу извинить за плачевное состояние дома.

— Ремонт? Половина усадьбы отсутствует.

— Иногда ремонт приводит к неожиданным результатам.

— Подобные результаты неприемлемы. Вам придется восстановить северное крыло.

— Конечно же, мы приведем усадьбу в порядок.

— Но не этим мы будем заниматься сегодня, — вмешалась леди Фицхью с уверенностью и светским шармом, совершенно не соответствующими ее юному возрасту. — Чаю, миссис Клементс?

Полковник Клементс не собирался оставить тревоживший его вопрос.

— Не могу поверить, что вы одобрили подобное разрушение вашего дома, леди Фицхью.

Фиц с шумом втянул в себя воздух. Одно дело — с улыбкой посетовать, что полковник Клементс слишком близко все принимает к сердцу, но стать прямым объектом его гнева — совсем другое. Однако леди Фицхью ничуть не испугалась.

— Одобрила, сэр? Нет, я способствовала этому. Это была моя идея.

Да она не просто смела. Она невероятно дерзка и отважна.

— Объяснитесь, юная леди! — брызгая слюной, потребовал полковник.

— Если бы северное крыло было лучше построено, то лорд Фицхью и я приложили бы все старания, чтобы восстановить его. Однако оно было плохо задумано и скверно выстроено. Даже если бы мы отремонтировали его сейчас, нам пришлось бы постоянно подновлять его, бесконечно вкладывая огромные средства, чтобы снова все не пришло в ветхость. И поскольку ни у кого нет неограниченного количества денег, мы выбрали более скромный дом, содержание которого нам по карману. Другой выбор означал бы, что моему первому сыну придется однажды продать себя на брачной ярмарке, чего я даже в мыслях не допускаю. Лорд Фицхью вынужден был подчиниться такой судьбе. Этого достаточно. Такого больше не случится, пока я дышу.

Тон ее был в высшей степени корректным, на губах сохранялась дружелюбная улыбка. Но за ее словами безошибочно угадывалась недюжинная внутренняя сила. Полковник Клементс мгновенно утратил дар речи. И Фиц тоже — до него начало наконец доходить, что он женат на необыкновенной девушке.

Подали чай. Леди Фицхью спокойно разлила его.

— Какой прекрасный чай, леди Фицхью, — сказала миссис Клементс.

— Это сущая ересь. — У полковника Клементса вновь прорезался голос. — Дом включен в майорат. Вы не можете…

— Полковник, не расстраивайте наших хозяев. Почему бы вам не попробовать один из этих восхитительных сандвичей? — решительно вмешалась миссис Клементс. — А теперь, леди Фицхью, расскажите, как вы находите Сомерсет.

И вопрос был исчерпан.

После чаепития, сопроводив Клементсов к ним в комнату, чтобы они могли переодеться к ужину, Фиц подошел к жене и пожал ей руку.

— Отличная работа, милая.

Милли удивленно взглянула на него, пораженная его поступком. Затем улыбнулась. Ведь она и впрямь была хорошенькой девушкой, между прочим, с великолепными ровными зубами.

— Вы тоже держались отлично. Теперь постарайтесь послушно вынести все, что бы ни сказал полковник за время своего визита.

Фиц согласно кивнул, прекрасно ее понимая.

— Я буду ему угождать с самым смиренным видом.

Не все северное крыло было полностью разрушено. Большая часть его была аккуратно разобрана и сохранена. Стеклянные панели от зимнего сада предназначались для восстановления парников и оранжерей. Камни стен — для последующей реставрации кухни, черепица с крыши — для починки курятника, голубятни и теплицы — для выращивания грибов.

Странно однако, что лорд Фицхью оставил в неприкосновенности пятнадцатифутовый участок стены. Когда Милли спросила его, почему эту стену не повалили и не разрушили вместе с остальными, он небрежно ответил:

— Это для тех дней, когда нам снова захочется что-нибудь разбить.

Первый из таких дней наступил ровно через неделю после первой годовщины их свадьбы, прошедшей незамеченной.

Рано утром Милли из своей гостиной услышала грохот кувалды, доносившийся снаружи. Ответ на ее вопрос был найден в свежем номере «Таймс». Мать мисс Пелем оповещала о помолвке ее дочери с капитаном Энглвудом. Это имя показалось Милли знакомым. Она достала список гостей со своей свадьбы и обнаружила там целый клан Энглвудов. Капитан Энглвуд был то ли однокурсником лорда Фицхью по Итону, то ли старшим братом его однокурсника.

В полдень она отнесла мужу сандвич и фляжку с чаем. Без сюртука, в одной рубашке, тот сидел в пустом оконном проеме, прислонившись головой к стене. В руке он держал Элис.

— Мне очень жаль, — сказала Милли. Ей больно было видеть его страдания.

— Так и должно было случиться, — ответил он, пожав плечами.

— Но вы бы предпочли, чтобы это случилось как можно позже или вообще никогда.

— Не буду отрицать, что в глубине души я желал бы никогда не отпускать ее. Но мне бы не хотелось, чтобы она провела жизнь в одиночестве. Для нее будет гораздо лучше выйти замуж. Если бы только мысль об этом не причиняла мне такой боли.

Он посмотрел на небо.

— Я не поддерживал с ней связь — когда мы поженились, я решил полностью устраниться из ее жизни. Так что мне не известны обстоятельства ее помолвки. С одной стороны, я догадываюсь, что она согласилась на предложение капитана Энглвуда только потому, что больше не в силах была выносить одиночество. С другой стороны, она вполне могла влюбиться в него, и он, возможно, станет ей прекрасным мужем. Но разве эта мысль меня радует? Вовсе нет. Если она несчастна, я тоже несчастен. Если же она счастлива, я все равно здесь, колочу кувалдой в стену.

Милли не знала, что ей делать. Или что сказать. Слезы подступили к ее глазам, и она дала им волю. И почему бы ей не заплакать? Его боль и ее собственная казались какой-то удивительной единой сущностью: тоской по тому, что невозможно обрести вновь, что ушло навсегда.

Она вытерла слезы, прежде чем он мог их увидеть.

— В любом случае, — сказал он, — спасибо за ленч. Я уверен, у вас осталось еще много дел по дому.

Другими словами, он хотел остаться один, а ее поскорее выпроводить.

— Я… я могла бы заняться этими делами завтра, — отважилась предложить она.

Он слегка покачал головой:

— Это очень любезно с вашей стороны, но здесь слишком жарко и пыльно.

— Верно, — согласилась Милли. — Тогда я, пожалуй, вернусь в дом. Там намного лучше.

Он даже не взглянул на нее, не спуская глаз с Элис, с его любимой Элис.

Когда его супруга наконец усвоит, что их страдания совершенно различной природы? В то время как она рада была любой возможности быть ближе к нему, даже если приходится слушать о его любви к другой женщине, он со своей стороны по временам просто не мог выносить ее вида.

И хотя она время от времени доказывала, что является ему верным союзником, для него она была — и навсегда останется — олицетворением всех сил, оторвавших его от счастья, которое должно было принадлежать ему.

Милли решила разлюбить своего мужа. Она не могла понять, почему не подумала об этом раньше. Каким-то образом, когда она влюбилась, она не сомневалась, что это навсегда, до конца жизни.

И в то же время она должна осознать, что в ее любви нет ничего особенного. Она всего лишь обычная молодая девушка, ослепленная красивой внешностью столь же молодого мужчины. Чем была ее любовь, как не желанием обладать им? Чем была его любовь, как не равным стремлением завладеть душой и телом мисс Пелем?

Некоторые вещи в этой жизни бывают по-настоящему сложными. Например, поиски истоков Нила. Или исследование Южного полюса. Но разлюбить мужчину, который никогда не посмотрел на нее заинтересованным взглядом дважды подряд, вряд ли окажется такой уж неодолимой задачей.

Элис была не совсем здорова. Стоял сентябрь. Она должна была много есть, набирая вес для долгой зимней спячки. Но у нее не было аппетита. Фиц пытался соблазнить ее зерном, ягодами и орехами всех видов. Он брал ее на длительные прогулки и искал для нее тлей и других мелких насекомых, которые могли ее заинтересовать. Он велел огородникам проращивать семена различных растений, чтобы у нее всегда были свежие ростки — лакомство, которое она не получала с весны.

Ничто не помогало. Она ела мало и большую часть времени пребывала в апатии. Глаза стали тусклыми, дыхание затрудненным.

Она заметно старела. Но Фиц рассчитывал, что она проживет еще хотя бы год. Еще двенадцать месяцев тихой полудремы и вкусной кормежки. Триста шестьдесят пять дополнительных дней для него, чтобы привыкнуть к мысли, что зверек не может жить вечно.

Хоть бы она не покинула его так скоро. Во всяком случае, не теперь, когда близилась свадьба Изабелл. Ее помолвку не оттягивали надолго, как он тайно надеялся. Бракосочетание должно было состояться до конца отпуска капитана Энглвуда. Медовый месяц предполагалось провести во Франции и Италии — по дороге в Индию, к месту службы капитана Энглвуда.

Фиц сам бы женился на ней — если бы стал капитаном Фицхью — во время отпуска из своего полка в Индии. И они побывали бы во Франции и Италии по пути в свою новую совместную жизнь, крепко связанные друг с другом, счастливые оттого, что наконец поженились.

И вот теперь она делала все от нее зависящее, чтобы добиться той жизни, которую они планировали, — но без него.

У него все еще оставались ее письма. Фотография всей их дружной компании. И различные мелкие подарки, которые она время от времени преподносила ему все эти годы. Но это были всего лишь вещи, представляющие только отдельные моменты прошлого. В то время как Элис была живым, дышащим воплощением всего, чем они были и чем надеялись стать. Пока Элис была жива, какая-то ниточка, связывающая их, оставалась неразорванной, несмотря на время и расстояние.

Но без Элис, прекрасной Элис…

А вокруг него жизнь продолжалась. Последние завершающие штрихи довершали ремонт усадьбы. Были настелены новые полы, поклеены новые обои. И сверкающие голубой эмалью ванны и унитазы устанавливались один за другим. Его жена, похоже, лелеяла крайне амбициозные планы относительно цветочного сада. Заросли сорной травы и ежевики были расчищены. По железной дороге доставили целый вагон перуанского гуано вместе с огромными мешками луковиц цветов, радующих взоры ранней весной.

Иногда Фиц видел, как она в широкополой шляпе беседует с садовниками, сверяясь с генеральным планом в ее руке, когда они размечали новые клумбы, которые нужно устроить, и новые дорожки, которые следует проложить.

И несмотря на охватившую его панику, Фиц забирал Элис и отправлялся в свой кабинет, чтобы встретиться там с управляющим, с архитектором и бригадиром рабочих. Чтобы принять своих арендаторов и уладить накопившиеся проблемы. И чтобы написать еженедельный отчет полковнику Клементсу о выполнении своих многочисленных обязанностей.

В некотором отношении он становился похожим на жену — с этим ее стоицизмом и решимостью продолжать задуманное, несмотря ни на что.

Элис, однако, больше не могла продолжать.

— Я всегда думал, что ты угаснешь во сне, — сказал ей Фиц, поправляя кроватку из мягкого ватина, которую он соорудил для нее. — Это было бы так легко, ты даже не заметила бы.

Она еще раз хрипло вздохнула. Глаза ее были закрыты. Одна из ее маленьких лапок время от времени подергивалась. Но в остальном она была слишком слаба, чтобы двигаться.

— Я хочу носить тебя в кармане всю свою жизнь. И готов поспорить, что ты бы не отказалась. Я уверен, что тебе хотелось бы, чтобы просто пришло время тебе уснуть, и когда ты проснешься, чтобы снова была весна, и ты была бы здоровой и сильной и готовой съесть столько, сколько весишь сама. Но никто из нас не может получить того, чего хочет, не правда ли? Ты отправляешься в чудесное место, где всегда царит весна. Меня там не будет, но я буду помнить о тебе здесь. И буду думать, что ты там окружена свежими ростками и орехами, снова юная, по-своему познающая мир.

Она перестала дышать.

Он вытер слезы, невольно навернувшиеся на глаза.

— Прощай, Элис, прощай.

Приглашение на бракосочетание Изабелл Пелем пришло на имя четы Фицхью, но ни Милли, ни лорд Фицхью на него не откликнулись.

Или, вернее, это Милли предположила, что ее супруг туда не пошел. Она была дома, в поместье, а он пропадал неизвестно где. Она не спрашивала о его местонахождении. По правде говоря, она даже не считала, сколько дней он отсутствует. Только знала, что больше семи, но меньше десяти.

Он вернулся спустя два дня после свадьбы. Милли ожидала снова услышать грохот кувалды, но в открытое окно ее комнаты доносились только шум ветра и шаги слуг, отправившихся по своим делам.

Ее любопытство оказалось сильнее решимости не обращать внимания на происходящее с мужем. Она проскользнула в комнату, окно которой выходило на разрушенную стену. Фиц стоял перед стеной, все еще в дорожном костюме, ладонью упираясь в нее. Затем он принялся медленно ходить, скользя по стене ладонью, словно был студентом, изучающим археологию и в первый раз осматривающим развалины Помпеи.

Милли отправилась на обычную дневную прогулку. Когда она вернулась, он все еще был там, прислонившись к каменной стене, с сигаретой, зажатой между пальцами.

Он слегка вздернул подбородок в знак того, что заметил ее приближение. Печальное, полное тоски выражение его лица сказало ей все.

— Вы были на свадьбе, — сказала она без всяких предисловий.

— И да, и нет, — ответил он. — Я не заходил внутрь.

— Вы ждали перед церковью, пока она внутри произносила свои обеты?

Какой жалкий и глупый романтический поступок — еще одна причина разлюбить его. И все же она чувствовала, будто сердце ее разрывается на части.

— Я наблюдал, как они вышли из церкви, сели в ожидавшую карету и уехали прочь.

— Она видела вас?

— Не думаю, — тихо сказал он. — Я был лишь одним из лиц в толпе.

— Должно быть, она была красивой невестой.

— Да, с этим не поспоришь. Ее жених был взволнован. Она выглядела счастливой. — Он закинул голову. — Я с ужасом ожидал дня ее свадьбы. Но сейчас, когда он пришел и все кончилось, я чувствую почти… облегчение. Наконец это свершилось. Она стала женой другого мужчины. Мне больше не нужно этого бояться.

— Значит… вы и вправду рады за нее?

— Хотел бы я, чтобы так было. Я завидую ему. И никогда не перестану завидовать. И все-таки когда я увидел, как она улыбнулась ему, будто тяжесть свалилась с моих плеч.

Он посмотрел на Милли.

— Приятно знать, что я не столь эгоистичен, как я думал.

«Не смей так поступать со мной. Сейчас не время проявлять благородство и великодушие».

Он сунул руку в карман и вытащил сверток, завернутый в шелк и перевязанный лентой.

— Это для вас.

— Вы уже вручили мне подарок ко дню рождения.

— Мы оба знаем, что это Венеция догадалась прислать вам подарок от моего имени. Вы всегда были мне преданным другом. До сих пор я не выразил вам своей признательности должным образом, но, пожалуйста, знайте, что я вам очень благодарен.

«Не надо, — едва не сказала она. — Не надо».

— Вы не позволили мне утонуть в виски. Вы не оставили меня в одиночестве перед лицом полковника Клементса. И вы всегда, всегда добры ко мне. Я надеюсь, что однажды тоже смогу стать вам таким же добрым другом.

Милли прикусила нижнюю губу.

— Что в этом свертке?

— Черенок лаванды для вашего сада. Я спросил у вашей служанки, и она сказала, что вы очень любите лаванду. После свадьбы Изабелл я отправился в Леди-Прайорс-Плейс и попросил несколько черенков. Я понимаю, что лучше их сажать весной, но вполне допустимо и осенью.

Милли развернула сверток и действительно обнаружила там черенок лаванды.

— Еще несколько прибудут завтра, но этот я решил доставить лично.

— Вам не стоило беспокоиться. — Он и вправду не должен был этого делать. Шесть недель упорных стараний разлюбить его — и вот, пожалуйста, он одним-единственным жестом сводит все ее героические усилия на нет.

— Все, что мы здесь делали до сих пор — это что-нибудь разрушали или предотвращали дальнейшую порчу, — усмехнулся он. — Давайте же вырастим что-то. Что-то новое. Что-то свое.

«Ты не знаешь, о чем просишь. Даже не представляешь, какие необычные надежды это пробуждает во мне».

— Благодарю вас, — сказала она. — Это будет чудесно.

Глава 8

1896 год

— «Лавандовый мед», — прочитала Изабелл написанную от руки этикетку на стеклянной банке.

— Вы любите мед, насколько я помню, — сказал Фиц. — Мы получаем этот мед в Хенли-Парке. Очень хороший мед.

И очень красивый, прозрачный, светящийся золотом в накрытой клетчатой тканью банке.

— Боже мой, чтобы получить лавандовый мед, нужно иметь целое поле лаванды.

— Многие акры и акры лаванды. Великолепное зрелище, в особенности после трех месяцев в Лондоне. — Фиц ощутил прилив гордости и теплоты при мысли об этом поле. Он скучал по нему, своему уголку на этой Земле.

— Вы никогда не рассказывали мне об этих акрах лаванды. Я думала, Хенли-Парк всего лишь груда развалин.

— Так и было когда-то. Лавандовые поля заложили уже после того, как я стал владельцем — хотя в основном это заслуга леди Фицхью. Она неутомимый и упорный садовник.

Изабелл держала банку меда в руке, любуясь ею на свету. Она резко поставила ее на стол.

— Вы вручаете мне что-то, полученное в ее саду?

В ее голосе прозвучали одновременно подозрение и недовольство — она увидела слишком много в простом подарке.

— В нашем саду, — решительно возразил Фиц. — Я приобрел первые черенки у леди Прайор.

— Возможно, даже обиднее, что это исходит из чего-то, принадлежащего вам двоим, — сказала Изабелл, надув губы.

— Вы встречаетесь с женатым мужчиной, Изабелл. Часть моей жизни тесно переплетается с жизнью моей жены.

— Я знаю это. — Она шумно, с раздражением, вздохнула. — Но лишние напоминания совсем ни к чему, разве нет?

Фиц увидел мед за завтраком, вспомнил, что Изабелл любит тосты с медом, и спросил экономку, нет ли под рукой неоткрытой банки — вот так просто. Но увы, в жизни все гораздо сложнее.

— Если он вам не подходит, я заберу его назад и найду что-нибудь другое, что вам понравится больше.

— Конечно же, он мне понравился. Я обожаю все, что вы мне дарите. — Уголки ее губ на мгновение опустились вниз. — Просто меня очень расстраивает, что в вашей жизни есть много такого, что я не могу разделить.

— Теперь все изменится. У нас с женой не было ничего общего, когда мы поженились. — Осознав, что привел не лучший пример, он поторопился добавить: — Это займет какое-то время, вот и все. Мы должны наверстать все те годы, что провели в разлуке, а затем строить новую жизнь.

— Вы говорите так, словно между нами существуют всего-навсего определенные расхождения, которые необходимо преодолеть.

Фиц был ошеломлен, что она не согласна с ним в этом вопросе.

— Это неизбежно, разве не так? Мы оба изменились. Потребуется некоторое время, чтобы снова узнать друг друга, как было когда-то.

— Я вовсе не изменилась! — с горячностью воскликнула она. — Да, я познала замужество и материнство. Но осталась все той же, какой была всегда. Если вы знали меня тогда, значит, должны знать и теперь.

— Я знаю вас, но не так хорошо, как мне бы хотелось. — Ему показалось, что он слышит оборонительные нотки в собственном голосе.

— Не так хорошо, как вы знаете свою жену, вы хотите сказать.

Фиц не мог понять, почему разговор постоянно возвращается к его жене.

— Конечно, я знаю ее ежедневные занятия так же хорошо, как свои собственные, и изучил ее характер. Но она непостижимая женщина, леди Фицхью. Никогда невозможно угадать, что она на самом деле думает.

— А как насчет меня? Вы можете сказать, что думаю я?

Ему было знакомо это полу-вызывающее, полу-покаянное выражение на ее лице. Она понимала, что погорячилась, но еще не готова была признать свою ошибку. Он улыбнулся с облегчением:

— Я думаю, что вы хотели бы поговорить со мной о чем-нибудь другом. А то мы все время возвращаемся к одному и тому же.

— Возможно, если бы я могла быть уверена, что вашей жене не удалось каким-то образом пробраться к вам в сердце.

— Глупо даже думать об этом. Если я люблю ее, что тогда делаю здесь, с вами?

Его объяснения, очевидно, были приняты. Она застенчиво улыбнулась:

— Может, поговорим о нашем медовом месяце? О том, куда мы отправимся, когда окончатся ваши шесть месяцев?

— Зима будет в самом разгаре, разве нет?

— Да! — воскликнула Изабелл, глаза ее загорелись. — Значит, мы отправимся в теплые края. В Ницце будет прекрасная погода. Но там столько народу зимой, мы случайно можем с кем-нибудь столкнуться. На Майорке будет не хуже — или на Ибице, или даже в Касабланке.

Тоскливое чувство охватило его. Празднование Рождества в Хенли-Парке стало доброй традицией, собиравшей под крышей их дома всех родных и друзей. Фиц в глубине души не хотел сорвать праздник, чтобы отправиться в неизвестные края, — самые его теплые воспоминания последних лет были связаны с этими торжествами. И его больно ранила мысль покинуть жену сразу после Рождества.

Возможно, по-своему он стал таким же непостижимым, как его удивительная супруга. Изабелл увлеченно щебетала о различных вариантах путешествия — очевидно, имелось неиссякаемое количество живописных мест на испанском побережье Средиземного моря, — не замечая при этом, что он относится к обсуждению с гораздо меньшим энтузиазмом, чем она.

Но это ничего, подумал Фиц. Просто он слишком привык к спокойной, упорядоченной мирной жизни. Человеку необходимо время от времени менять свои привычки, чтобы не стать их рабом. Ему бы только хотелось, чтобы Изабелл не поднимала столько шуму вокруг начала их будущей жизни. Ведь он, в конце-то концов, совершал прелюбодеяние, нарушая супружеский долг. И не вызывало сомнений, что им следовало вести себя потише, как можно более скрытно и осторожно.

Изабелл, однако, была все той же Изабелл, неудержимой и пылкой, полной кипучей энергии. Так почему бы не позволить ей немного пофантазировать, помечтать о поездке в места, где растут пальмы и плещется теплый океан?

Если бы только мысль о Милли, проводящей январь в одиночестве, так не расстраивала его. Как будто бы он собирался оставить дверь теплицы открытой в самый холодный день года, а по возвращении обнаружить, что все так заботливо выращенные растения увяли из-за его бездушия и небрежности.

Хелена не могла поверить своим глазам. Эндрю! Он стоял в ожидании на железнодорожной платформе менее чем в двадцати футах от нее.

Она послала свою служанку Сьюзи купить газету и немного жареных орехов у уличных торговцев перед вокзалом. Как только она убедилась, что Сьюзи скрылась в толпе, она подошла к Эндрю и похлопала его по плечу.

Восторженное удивление на его лице почти вознаградило ее за столь долгую разлуку.

— Хелена, — с благоговением произнес он. Его тихий голос едва не затерялся в вокзальном шуме.

Цвет его глаз и волос был размытой версией ее собственного. Рыжие волосы, карие глаза. Это было одной из главных тем их разговоров в самом начале: двое рыжих в двух семьях, полных черноволосых братьев и сестер у нее — и белокурых кузенов у него. Он был немного взъерошенным, с ямочками на щеках, сутулым из-за долгих часов сидения за письменным столом. И только волосы, более короткие, чем у нее, давали ему повод шутить по поводу собственного своеобразия.

Он все делал честно и по-доброму. В циничном мире он был редким созданием, отличающимся одновременно светлым умом и искренним добродушием.

— Эндрю. — Ей очень хотелось взять его ладони в свои. Но она не решалась сделать это на публике. Вместо этого они пожали друг другу руки, удержав их вместе немного дольше, чем было принято. — Вы куда-то направляетесь?

— Да, в Бодли, прочитать кое-какие рукописи. — Он проводил много времени в Бодлианской библиотеке в Оксфорде, даже когда еще был там студентом. — А вы?

— Венеция сегодня официально возвращается после медового месяца. Вот я и подумала, что смогу быть полезна, приняв ее в Лондоне.

— Какое замечательное событие. Я еще не имел случая лично поздравить ее. — Он прикусил губу. — Но полагаю, что она больше не захочет меня видеть.

— О чем вы говорите?

Он снял перчатку с правой руки, когда пожимал Хелене руку, и теперь беспокойно вертел ее.

— Я думал… ваш брат… вы не знали?

— Фиц? — Сердце у нее ушло в пятки. — Какое отношение он имеет ко всему этому? Только не говорите, что он заезжал к вам.

Так вот почему Эндрю написал ей, что следует прекратить их роман, ссылаясь на угрозу для ее репутации и тому подобное.

— Он был весьма учтив. Но ведь он прав, Хелена. То, что мы делали, было очень опасно. Я бы никогда себе не простил, если бы нанес урон вашему доброму имени.

Значит, все это время Фиц знал — как и Венеция, и Милли тоже. Если кто и нес ответственность за этот роман, так это она. И все же брат, вместо того чтобы поговорить с ней, за ее спиной обратился к Эндрю. Они приняли решение за нее, оставляя ее в неведении, словно она малое дитя, хотя она всего лишь на пятнадцать минут младше Фица. И они делали вид перед ней, будто ничего не происходит. Будто одно из самых важных решений в ее жизни было всего лишь мусором, который можно замести под ковер.

— Ах, мое доброе имя! И это все, о чем следует беспокоиться? Я думала, мы уже договорились, что в жизни есть и более важные вещи, чем репутация. Я все-таки полагала, что счастье стоит того, чтобы рискнуть.

— Я по-прежнему согласен с вами. Но так было до того, как нас обнаружили. Слава Богу, это был только ваш брат. Если бы это был кто-то другой… я боюсь даже подумать о последствиях.

Чертов Гастингс. Должно быть, он все же рассказал Фицу.

— Вы действительно больше никогда не хотите меня видеть?

— Хелена! — Голос Эндрю заметно дрожал. — Вы же знаете, что я все бы отдал, чтобы только видеться с вами, но я обещал вашему брату…

— Разве ваше обещание ему важнее, чем ваше обещание мне?

Эндрю вздрогнул.

— Я…

Краем глаза Хелена заметила Сьюзи, возвращавшуюся назад.

— Мы должны встретиться снова. Вы ведь не хотите разочаровать меня и лишить последней надежды?

Она повернулась и поспешила прочь от него, прежде чем Сьюзи успела подойти слишком близко.

Но тут ее взгляд наткнулся на Гастингса, стоявшего в пятнадцати футах от нее с выражением живейшего интереса на лице. Без сомнения, он видел их с Эндрю вместе. Не успев оценить ситуацию, Хелена лишь уведомила Сьюзи, которая как раз подошла к ней, что ей нужно перемолвиться парой слов с лордом Гастингсом наедине.

Однако не успела она обвинить его в нарушении данного слова, как он первый заговорил:

— Я не говорил Фицу, кто ваш любовник. Честно говоря, он заехал мне кулаком в лицо, когда понял, что я не открыл ему всей правды.

— Тогда кто это сделал?

— Проявите чуточку уважения к членам вашей семьи. Думаете, они не помнят, что вы были влюблены в него? Думаете, они не в состоянии сложить два и два? И вспомните все эти любовные письма, приходившие пачками от вашего возлюбленного. Достаточно было наткнуться на одно, чтобы понять, кто его написал.

И правда, она недосчиталась одного письма после возвращения из Америки.

— Почему они ничего не сказали мне?

— Вероятно, потому что знали: вы не станете слушать разумных доводов.

— Это полная чушь.

— Вы бы к ним прислушались?

— Им следовало попытаться убедить меня обычными доводами — не теми, что вы называете «разумными». Не все из нас руководствуются в жизни одинаковой логикой.

— И все же вам приходится подчиняться сложившимся нормам приличия, как и всем остальным. Последствия для вас были бы точно такими же, как для любого другого.

— Вы говорите так, будто бы я не знаю, каковы будут последствия.

— Конечно, вы не можете об этом не думать. Вы просто не верите, что такое может случиться с вами.

— А почему это может случиться? Я неукоснительно соблюдаю осторожность.

— В самом деле? Три ночи в Хантингтоне я наблюдал, как вы уходили и возвращались со своих свиданий, а вы ничего не заметили. В последнюю ночь еще одна пара во время своей тайной встречи направлялась как раз в вашу сторону. Мне пришлось отвлечь их. После этого у меня не осталось выбора, как только поговорить с вашими родными.

Хелена ничего этого не знала, однако гнев ее не остыл.

— И украсть у меня поцелуй вдобавок.

— Для того, кто постоянно имеет дело с писателями, вам следовало бы тщательнее выбирать слова. — Он ухмыльнулся. — Я честно получил свой поцелуй.

Распутник.

— А как вам понравилась моя книга? Разве она не поразила вас своим литературным изяществом?

— Речь идет о вульгарной писанине с непристойными картинками.

— Ах, значит, вы все-таки читали.

— Я пробежала пару страниц, и с меня было достаточно.

— Талантливо написано, верно? — Он улыбнулся.

— Напрасная трата бумаги. — У нее перехватило дыхание. — И все же что вы делаете здесь?

— Я приехал приветствовать нашу герцогиню снова в Лондоне. К тому же она мне практически тоже сестра. А теперь, если вы извините меня…

— Куда вы направляетесь? — спросила Хелена больше с подозрением, чем из любопытства.

— Скоро здесь будет Фиц. Боюсь, Мартин вряд ли захочет скромно удалиться, чтобы не создавать впечатления, что пришел специально, чтобы увидеться с вами.

— Ничего подобного. Он здесь оказался случайно, по пути в Оксфорд.

— Тем больше оснований не подавать Фицу ложных идей. Если в этом нет ничего предосудительного, вам не следует возбуждать у людей необоснованных подозрений.

Он неспешно направился к Эндрю, взял его за плечо и увел с платформы.

Прибыв на станцию, Фиц нашел там Хелену и Гастингса. Они стояли рядом, обмениваясь колкостями в обычной для них манере. Фиц с привычным удивлением слушал, как они перебрасываются едва завуалированными нападками, испытывая при этом легкую грусть. Ведь только благодаря стараниям самого Гастингса Хелена за все эти годы так и не поняла, что он влюблен в нее. Но что хорошего в такой любви, которая слишком горда, чтобы дать о себе знать?

Фиц задумался, можно ли сказать то же самое и о его жене. Когда она получит наконец свободу, не помешает ли ей ее застенчивость добиваться своего возлюбленного, которому она остается так целомудренно предана все эти годы?

И странное дело, что столь сильное чувство не стало до сих пор достоянием гласности. У Милли не было дебюта, она впервые вышла в свет уже после того, как стала леди Фицхью. Значит, она вряд ли могла поддерживать с кем-то близкие отношения до замужества. За прошедшие годы Фиц познакомился со многими людьми из круга Грейвзов и ни разу не повстречал мужчину, который вызвал бы у нее хоть какую-нибудь реакцию.

— Боже милостивый, миссис Энглвуд! — воскликнул Гастингс. — Какой счастливый случай привел вас сюда?

Это восклицание мгновенно вывело Фица из задумчивости. Изабелл в прогулочном платье из черного бархата появилась совсем неожиданно. Она сердечно пожала руки Хелене и Гастингсу.

— Счастливый — да, случай — нет. Фиц сообщил мне, что герцогиня возвращается в Лондон сегодня днем. Мне очень хотелось познакомиться с ее новым мужем и снова увидеться с ней — как и со всеми вами. Как я могла упустить такую возможность, зная, что все вы будете здесь?

Все, включая Милли.

Будь на ее месте кто-то другой, Фиц заподозрил бы, что она пытается занять место Милли. Однако Изабелл отличалась порывистой, но бесхитростной натурой. Ей чужды были интриги и злой умысел.

Тем не менее это был дурной поступок с ее стороны. Так открыто явиться на семейную встречу… С тем же успехом она могла поместить объявление в газете, что отныне они решили поселиться вместе со своим возлюбленным. Как бы романтично ни выглядело воссоединение юных влюбленных, он вынужден нарушить брачные обязательства, хотя и предпочел бы сделать это скрытно, не давая жене повода думать, что ее публично отвергли.

Фиц был не одинок в своей реакции. Как только Хелена и Гастингс поняли, что Изабелл пришла специально и не собирается их покидать, они оба обернулись ко входу на платформу. Милли должна была появиться с минуты на минуту.

Затем оба посмотрели на Фица с недоумением — и с некоторым беспокойством со стороны Хелены, — пытаясь оценить его реакцию, определить, одобряет ли он поступок Изабелл или разделяет их смущение.

Поезд Венеции прибыл на станцию. Она и ее муж, герцог Лексингтон, вышли на платформу из личного вагона герцога.

Эти двое вызвали в свете массу сплетен в начале сезона, усилившихся в связи с их тайным побегом, шокировавшим всех, включая членов их семей. Фиц предполагал, что за их внезапной свадьбой скрывается нечто большее, чем думают многие. Он беспокоился вплоть до их недавнего кратковременного визита в Лондон, когда сам убедился, как счастлива Венеция в своем новом браке. Затем они удалились в сельское поместье герцога на остаток медового месяца и только теперь собирались снова присоединиться к обществу, начиная с бала в их честь в доме Фица и Милли, — в ту самую ночь, когда Фиц намеревался выполнить свои супружеские обязанности.

Всего через два дня.

Хелена помахала рукой, Венеция помахала в ответ. Все улыбались. Толпа затихла. Венеция была непревзойденной красавицей в своем поколении, и ее появление в обществе зачастую встречали благоговейным молчанием. Но когда она под руку с мужем подошла к родным, зеваки постепенно вернулись к собственным заботам.

Ее улыбка мгновенно увяла, когда она увидела Изабелл. Наверное, ее ладонь сжалась на предплечье мужа, потому что герцог склонил к ней голову. Фиц не мог бы сказать, что за вопрос он задал, но ее ответ, судя по движению ее губ, гласил: «Все в порядке. Я потом все тебе расскажу».

Она тепло поздоровалась с Изабелл и представила ее мужу. Все они были старыми добрыми друзьями. Изабелл с Гастингсом устраивали массу шалостей, когда мальчики гостили в доме у Пелемов. Изабелл с Хеленой всегда хорошо ладили. И Фиц знал со слов Хелены, что в трудные дни перед его свадьбой Венеция многие часы провела, держа за руку рыдающую Изабелл, сетовавшую на жестокость судьбы.

Поэтому сегодняшняя встреча должна была пройти более жизнерадостно. Но только одна Изабелл светилась радостью и оживлением. Она восхищалась удачным браком Венеции. И дружески подшучивала над Гастингсом из-за постоянного пренебрежения к нему Хелены. Она не могла дождаться, когда жизнь войдет в свою привычную колею и она устроит званый обед для старых друзей.

Все собравшиеся были вежливы и любезны, но их улыбки были похожи на те, что нацепляют на лицо перед словоохотливым викарием.

— Да, — сказала Изабелл, когда они направились к выходу и ожидающим там каретам. — Я очень довольна. Фиц уже говорил вам? Он подыскал и нанял для нас дом.

Быстрые многозначительные взгляды мгновенно метнулись к Фицу.

— Фиц необычайно скромен, — улыбнулась Венеция. — Он никогда не хвастает тем, что делает для друзей.

— Скромен? Фиц? — Изабелл рассмеялась. — Когда это вы стали скромным? Я помню, как вы задирали нос перед близкими людьми.

Так и было, разве нет? Он и расхаживал с важным видом, как часто делают атлетически сложенные юноши. Можно сказать, крушение его мечты навсегда убило в нем манеру важничать. Но, по правде говоря, он всегда предпочитал спокойную уверенность вызывающему поведению и в какой-то момент сам бы умерил свой пыл, хотя жизнь и ударила его столь жестоко.

— Скромность — наиболее привлекательное качество в таком пожилом джентльмене, как я. Других, пожалуй, не осталось.

— Ох, как забавно! — Изабелл рассмеялась.

Он намеревался подшутить над собой, но то, что он сказал, не было шуткой.

— Итак, моя дорогая миссис Энглвуд, каковы ваши планы теперь, когда вы вернулись? — поинтересовался Гастингс.

— О, их так много. — Изабелл обернулась к Фицу, и на лице ее читалось предвкушение счастливой жизни.

Гастингс постучал пальцами по рукояти своей прогулочной трости. Венеция надвинула шляпу на лоб. Хелена тронула брошь у своего горла. Изабелл, может, и не заметила этих знаков общего смущения, но все почувствовали себя неловко, особенно его сестры.

— Миссис Энглвуд собирается навестить свою сестру в Абердине через день или два, — сказал Фиц.

— О, как замечательно, — откликнулась Венеция. — Вы там останетесь на какое-то время? В Шотландии очень красиво в это время года. — В голосе ее прозвучала надежда, что все как-то еще устроится.

— Нет, самое большее на неделю. Я погощу у нее подольше, когда закончится сезон, но сейчас я слишком соскучилась по Лондону. — Она снова посмотрела на Фица, не заботясь о том, что, по существу, флиртует с женатым мужчиной. А может, даже испытывая определенную гордость из-за этого.

Возможно, Фиц и сменил былую скромность на откровенное лицемерие. Но у Изабелл были дети, а у него жена. Им следовало более осмотрительно вести себя при встречах на публике, даже если это его родные и самые доверенные друзья.

А затем он увидел ее, Милли, вышедшую из кареты и посмотревшую направо и налево, готовясь перейти улицу. Ее глаза остановились на нем в тот же момент. Но радость на ее лице мгновенно погасла, как только она заметила Изабелл, шедшую рядом с ним, комфортно расположившуюся среди членов его семьи.

Иными словами, ее законное место рядом с мужем оказалось занято.

Милли несколько раз моргнула, ее милое приветливое лицо напряглось в попытке сохранить самообладание. Склонив голову, она повернулась кругом и снова забралась в свою карету.

И карета направилась прочь, неприметная среди множества других, одинокая в бесконечном потоке экипажей.

Элис находилась на своем обычном месте, на каминной полке в кабинете Фица. Глаза ее были закрыты, хвост обернут вокруг маленького пухлого тельца. Прозрачный стеклянный колпак, защищавший ее от пыли и влаги, ясно давал понять, что она давно уже отбыла в мир иной. Но она выглядела совсем как живая. И Милли все еще казалось, будто она вот-вот пошевелится и очнется.

— Я разыскивал вас по всему дому, — раздался голос мужа позади нее. — Почему вы не присоединились к нам?

Милли не сразу обернулась к нему. Ей требовалось время, чтобы взять себя в руки. В ее памяти до сих пор стояла картина: семья Фицхью, покидающая вокзал. Изабелл заняла там ее место, словно прошедших восьми лет никогда и не было.

— Вы рано вернулись, — сказала она. — Я думала, вы все отправитесь на чаепитие в дом герцога.

— Все, включая вас, и я приехал за вами.

Он намекал на то, что их отношения незыблемы, когда она готова была бросить их договор в костер. Нет сомнения, что он снова руководствуется необходимостью водворить супругу на ее законное место. Но ей хотелось бы стать неотделимой частью его сердца, а не успокоением его совести.

— Это будет неловко, поскольку миссис Энглвуд там.

— Ее там не будет.

Он присоединился к ней у камина. Плечи его сюртука были усеяны капельками воды — начался дождь, когда она добралась до дома. И тут, совершенно неожиданно, он положил ладонь ей на поясницу и коснулся губами ее щеки.

Этот жест был скорее дружеским, чем интимным. И все же до сих пор они никогда не приветствовали друг друга подобным образом. Поклоны и улыбки — сколько угодно, но никаких поцелуев в щеку, оставлявших обжигающий след на ее коже.

Он повернул стеклянный колпак на несколько градусов.

— Я никогда не спрашивал вас об этом, Милли. Почему вы распорядились сохранить Элис?

Иногда Милли забывала, что это была ее идея. Нет, более чем идея, именно она обратилась к услугам чучельника.

— Вы так любили ее. Мне невыносимо было закопать ее в землю.

Фиц молчал, поглаживая большим пальцем маленькую табличку с именем Элис.

— Вы все еще скучаете по ней? — спросила она.

— Не так сильно, как раньше. Своим существованием она напоминала мне о школьных днях. Думать о ней — значит, вспомнить о том, каково это быть семнадцатилетним и беззаботным.

— Вы скучаете по своей прошлой жизни. — Это было очевидно, но напоминание болезненно отзывалось в ее душе.

— Разве не со всеми это происходит время от времени? — Он поставил на место стеклянный колпак и повернулся к Милли. — Через десять лет я буду скучать по моей теперешней жизни. Просто потому, что мне уже никогда не будет двадцать семь. На каждом этапе жизни всегда найдется что-нибудь, о чем стоит вспоминать.

— Даже в год вашей женитьбы?

— Разумеется. — В выражении его лица ей почудилась — наверняка она обманывает себя — ностальгия. — Снос северного крыла, во-первых. Такой возможности больше не представится. Миссис Клементс, приказавшая мужу заткнуться. Наш разговор о туалетах, украшенных портретами королевы, — это все еще одна из забавнейших вещей, о которых мне довелось слышать.

Милли не понимала почему, но глаза ее наполнились слезами. То был ужасный год, но слова его были полны нежности по отношению к этому самому тяжелому времени их совместной жизни. Наверное, когда оглядываешься назад, горе и муки отступают и остаются только светлые воспоминания, главным образом о теплых дружеских отношениях.

— Конечно, — добавил он улыбаясь, — разве могу я забыть ту панику, когда вы решили, будто я намерен убить себя из игрушечного ружья?

— Вы никогда не забудете об этом эпизоде, не правда ли? — произнесла она сдавленным голосом.

— Нет. К сожалению, мы так и не научили вас пользоваться огнестрельным оружием.

— Всегда находились более неотложные дела.

— Мы займемся этим немедленно — в два счета сделаем вас метким стрелком.

— Я уверена, что куропатки будут счастливы, когда я не попаду ни в одну из них.

— Стрелять можно не только по куропаткам. Сезон охоты на фазанов закончится только первого февраля. Впереди еще масса вре…

Он осекся.

Понимание пришло к Милли, к сожалению, слишком быстро, подобно тропическому закату, почти моментально превращающему день в ночь. Для них не существовало следующего года. С наступлением января он уйдет к миссис Энглвуд.

— Все в порядке, — бодро сказала она. — Не всем из нас суждено стать меткими стрелками.

Он смотрел на нее так, словно не виделся с ней уже долгое время. Или, вернее, так, будто может больше никогда не увидеть ее вновь и должен запечатлеть в памяти все черты ее лица.

Потом он наклонился к ней и сказал то, зачем он приходил:

— Они все еще ждут нас к чаю, вас и меня. Мы идем?

Глава 9

Сотрудничество

1889 год

Отец Милли умер спустя три недели после смерти Элис. Но если Элис заранее давала понять, что не задержится на этой земле, то сердце мистера Грейвза отказало неожиданно. Ему было всего сорок два года.

Милли была потрясена. Ее мать не могла оправиться от шока. К счастью, как и после кончины мистера Таунсенда, вмешался лорд Фицхью и взял все хлопоты на себя.

Завещание мистера Грейвза было достаточно простым. Он оставлял некоторое количество ценных бумаг долго работавшим на него торговцам и служащим, предусмотрел разнообразные подарки членам своей многочисленной семьи, щедро обеспечил свою вдову и отписал все предприятия «Крессуэлл и Грейвз» в собственность Милли.

После похорон тетка Милли, миссис Ганновер, посоветовала миссис Грейвз, совсем убитой горем, провести некоторое время в каком-нибудь тихом, спокойном месте. И миссис Грейвз в сопровождении Милли и миссис Ганновер отправилась в Тоскану восстанавливать силы и здоровье после тяжелой потери среди залитых солнцем кипарисовых рощ и виноградников.

Они планировали провести там по меньшей мере три месяца, но уже через месяц Милли получила письмо от мужа. Вообще-то он регулярно писал ей раз в неделю — короткие послания, содержащие не более пяти предложений между приветствием и прощанием. Но это письмо состояло из трех листов, исписанных с обеих сторон.

Фиц провел полную ревизию фирмы, начиная с ее счетов и отчетов и кончая фабриками и другим имуществом. Он также переговорил с целым рядом торговцев, занимающихся сбытом продукции «Крессуэлл и Грейвз».

Мистер Грейвз во время своего правления действовал чересчур осторожно. За прошедшие десять лет к ассортименту фирмы добавилось всего лишь два новых продукта: рождественский пудинг и скумбрия. Нехитрая философия хозяина сводилась к тому, чтобы выпускать мало наименований консервов, но зато отличного качества. С расширением числа компаний, ежедневно выбрасывающих на рынок все больше и больше разнообразных товаров, продукция «Крессуэлл и Грейвз», выпускавшей из года в год одни и те же консервы, занимала все меньший процент в общем объеме продаж. И соответственно прибыли ее становились все более скромными.

Более того, руководители фирмы не могли больше похвастать, что их консервы самые лучшие. Да, их ингредиенты по-прежнему тщательно отбираются из надежных источников и скрупулезно проверяются, и процесс изготовления ведется чисто и добросовестно. Но за последние десять лет появилось много новых методов в технологии и организации производства — средств, позволяющих улучшить вкус консервов и хранить их дольше, — однако ни одна из этих новинок не нашла применения в «Крессуэлл и Грейвз».

В компании царит застой. По мнению лорда Фицхью, дела еще не достигли критической точки. Но если все будет продолжаться по-старому, недалек тот день, когда конкуренты их просто раздавят.

Необходимы срочные изменения. Если не начать их немедленно, прямо сейчас, вскоре они все равно вынуждены будут это сделать. Фиц предполагал созвать общее собрание юристов и управляющих, чтобы обсудить возможности более активного развития компании. Не желает ли леди Фицхью присоединиться к ним?

Милли была потрясена — в первую очередь его предложением, а не плачевным состоянием фирмы.

С самого рождения ее учили быть леди. Она представления не имела о бизнесе. Нога ее в жизни не ступала ни на одну из фабрик «Крессуэлл и Грейвз».

И до медового месяца она в рот не брала консервов.

Ей казалось совершенно неприемлемым для себя участвовать в управлении фирмой в какой бы то ни было роли. Мать ее никогда не соприкасалась ни с чем подобным. Ее отец, будь он жив, был бы страшно шокирован любым вмешательством в деловую сферу со стороны дочери.

— Что мне делать? — спросила она мать.

— А чего ты хочешь? — спросила та в свою очередь. Миссис Грейвз все еще выглядела бледной и хрупкой в своем траурном вдовьем платье, но прежняя сила ума к ней вернулась.

— Я бы хотела сделать все, что в моих силах, чтобы помочь лорду Фицхью — и себе самой. Но я не знаю, что ему даст мое присутствие. У меня нет ни малейшего опыта в вопросах бизнеса.

— Но фирма принадлежит тебе. Без твоей поддержки лорд Фицхью не сможет управлять ею.

— Меня удивляет, что он захотел этим заняться. Титулованные особы обычно мало интересуются будничными деталями. Их не волнует, каким образом добываются деньги. Главное, чтобы они были.

Миссис Грейвз наклонила к свету свои пяльцы с вышивкой, чтобы лучше рассмотреть ее.

— А я его одобряю. Молодой человек должен иметь честолюбивые стремления, ему важно проявить себя. Ваши заботы о восстановлении и реконструкции Хенли-Парка все-таки кратковременны, а вот дела фирмы «Крессуэлл и Грейвз» требуют постоянного внимания. Тут и для мужчины найдется работа, и для его женушки.

Милли полночи не могла уснуть, размышляя. Утром, перед завтраком, она отослала ответ: «Выезжаю к концу недели».

Когда поезд прибыл в Лондон, лорд Фицхью ждал Милли на платформе. Она не ожидала его увидеть. Когда ей случалось прибыть к месту назначения позже его, она всегда могла рассчитывать, что он пришлет за ней карету, но никогда прежде он не приходил встречать ее лично.

Заметив ее, Фиц кивнул. Она почти прижималась лицом к стеклу. Он всегда был красив, ее муж, но сегодня в его внешности наблюдалось что-то непривычное. Одет он был строго официально: блестящий цилиндр, черный сюртук, траурная лента на рукаве. Но дело было не во внешних атрибутах.

Впервые с тех пор, как они встретились, он выглядел таким оживленным и искренне заинтересованным. В отличие от графского титула, который он принял неохотно, перспектива обсуждения дел «Крессуэлл и Грейвз» заметно его вдохновляла.

Он предложил Милли руку, помогая ей выйти из вагона.

— Как прошла поездка, леди Фицхью?

— Прекрасно. Мне пришлось переждать ночь в Кале — пролив окутал густой туман. Но в остальном все прошло гладко.

— А как здоровье миссис Грейвз?

— Намного лучше. Мама передает вам привет. И говорит, что полностью одобряет ваши замыслы.

— Ваша матушка, без сомнения, самая дальновидная женщина из всех, кого я встречал.

— Ей было бы очень приятно услышать это.

— Значит, я обязательно скажу ей об этом лично при следующей встрече. А вы, леди Фицхью? Вы тоже разделяете мои намерения?

Перед ней стоял совсем другой человек. Лорд Фицхью, которого она знала, был стоиком, неукоснительно выполнявшим свой долг, потому что от него этого ожидали. Но молодой человек рядом с ней имел цель, которую хотел достигнуть. У него появилась личная заинтересованность.

Миссис Грейвз назвала их совместные решения фундаментом, на котором нужно строить новую жизнь. Но вслед за фундаментом необходимо возвести каркас здания. И таким каркасом вполне могла послужить компания «Крессуэлл и Грейвз».

— Вы молодец, — улыбнулась Милли. — Я думаю, что управление компанией — это именно то, чем вам следует заняться.

Он подсадил ее в ожидавшую их карету и следом запрыгнул сам, усевшись напротив нее.

— Слава Богу. Я боялся, что вы сочтете это занятие слишком неблагородным, недостойным джентльмена.

— Мысль о том, что вы будете управлять консервными предприятиями, принадлежащими мне, действительно несколько необычна. Но коммерция и производство в наши дни — именно те отрасли, где делают деньги. Раз уж я не слишком стыжусь тратить их, мне должно быть не стыдно эти средства добывать.

— Прекрасно. — Он постучал тростью в потолок кареты, и та двинулась в путь. — Когда вы отдохнете с дороги, не хотите ли просмотреть краткий отчет, который я составил на основании всех счетов и бухгалтерских книг?

— Охотно. А также сами счета и бухгалтерские книги.

— Не доверяете моим математическим способностям? — удивился он, приподняв бровь.

— Вовсе нет. Но поскольку наша цель — сделать именно вас главой «Крессуэлл и Грейвз», я бы хотела так же хорошо разбираться в делах фирмы, как и вы. Если я останусь невеждой, мое слово будет немного весить. Надо мной станут смеяться.

Фиц сложил пальцы рук перед собой.

— С другой стороны, если окажется, что вы на удивление хорошо подкованы, они могут счесть это опасным для себя и дружно ополчатся против нас.

— Получается, что и выхода нет?

— Я этого не говорил. Надо помнить, что назначение меня главой фирмы — всего лишь кратковременная победа. Мне нужно убедить старых руководителей принять мою точку зрения, а значит, я должен заставить их думать, будто мои идеи принадлежат им самим. Как будто они сами нашли верный путь.

— А это уж и вовсе не просто.

— Нам предстоит немало потрудиться, леди Фицхью.

Его тон был серьезным и в то же время полным радостного предвкушения. Милли испытывала одновременно страх перед тем, что он задумал, и твердую решимость не отступать перед вызовом. Возможно, сад будет не единственным, что они могут вырастить вместе. Теперь им крайне необходимо взрастить крепкую дружбу и успешное сотрудничество.

— Я не боюсь работы, — сказала она. — Дайте мне цель и укажите путь к ней.

— Вы действительно не отступаете перед трудностями! — с восхищением сказал изумленный Фиц несколько дней спустя.

— Я привыкла упражняться на фортепиано по пять часов в день, — ответила Милли. — Хотя на самом деле терпеть этого не могла. По сравнению с теми муками это сущие пустяки.

Возможно, она улыбалась — от уголков ее глаз разбегались морщинки, но он не видел остальную часть ее лица, скрытую за черным шарфом. Она вся была закутана в черное: черное шелковое платье, отделанное черным крепом, плотная черная накидка, соболья муфта. Фиц был одет столь же основательно: теплые носки, сапоги, рукавицы, два шерстяных шарфа. В камине горел огонь, но ему все равно было знобко.

Со времени свадьбы все их усилия были направлены на восстановление Хенли-Парка. В лондонском особняке, сыром и промерзшем, по-прежнему гуляли сквозняки. Летом это еще можно было стерпеть. Но сейчас, в разгар зимы, Фицу казалось, что у него от холода ноют все кости.

Ночью он так замерзал в своей комнате, что всерьез рассматривал возможность постучаться в дверь к Милли и попроситься к ней в постель — не затем, чтобы нарушить их договор, а просто чтобы согреться.

— Вы прекрасно играете. — Иногда, когда его сестры или Гастингс заезжали в Хенли-Парк, они просили ее сыграть для них.

— Вы преувеличиваете. Чтобы играть прекрасно, нужно обладать музыкальностью. Я умею только нажимать на клавиши и извлекать звуки.

— Я не вижу разницы.

— Многие люди ее не улавливают — и все из-за долгих часов тренировки.

— Отлично. К тому времени, как мы закончим здесь наши многочасовые репетиции управляющие вашего отца уже не смогут сказать, что мы пытаемся обвести их вокруг пальца.

— Вы и вправду так думаете?

— А как же иначе? — ответил он. — Вы очень убедительны. И на удивление умны. Вы заставите их есть с ваших рук.

В уголках ее глаз снова появились морщинки. Фиц еще раз задумался: пустила бы она его в свою постель ночью? Просто чтобы согреться. Но конечно, он никогда ее об этом не попросит. Договор есть договор. В деловой сфере он имеет сакральный смысл.

Милли туже затянула шарф, закрывавший ее лицо.

— Может, порепетируем еще немного? Представьте, что вы — это мистер Хокс.

— Нет, уж лучше на этот раз я буду мистером Мортимером.

— Ну что ж, вы очень здорово изображаете мистера Мортимера. — Она взглянула на мужа, и ее ясные глаза сверкнули. — Я знаю, что ставки страшно высоки, но со стороны все это вызывает улыбку.

— Да, — согласился он. — Пожалуй.

Собрание было назначено на январь, на следующий день после двадцать первого дня рождения лорда Фицхью. Было очень важно, что поскольку он достиг совершеннолетия, то, принимая любые решения, не будет больше нуждаться в разрешении — или снисходительности — полковника Клементса. Теперь они оба уже не выглядели детьми перед лицом солидных мужчин, десятки лет занимавшихся бизнесом.

Накануне вечером, после ужина, Милли преподнесла мужу подарок ко дню рождения — кольцо-печатку с изображением герба Фицхью и с выгравированным внутри девизом их рода: «Смелым судьба помогает».

— Очень подходит к случаю. Я надену его завтра, — заверил ее муж.

— Вот и хорошо, — сказала Милли, стараясь изо всех сил, чтобы он не заметил по голосу, что у нее дух захватило от радости.

Фиц оценил размер кольца и надел его на указательный палец правой руки.

— В самый раз.

Теперь уж радости ее не было предела. Рука его выглядела совсем иначе с красивым квадратным кольцом. Или, возможно, кольцо только подчеркивало черты, которые он приобрел со дня женитьбы — неизменную верность долгу и спокойную властность.

Ей хотелось, чтобы он коснулся ее этим кольцом. Страшно хотелось.

— Я надеюсь, это кольцо принесет нам удачу, — сказала она.

— Я тоже в это верю. Но если дело не выгорит, мы будем по крайней мере знать, что это всего лишь каприз судьбы, а мы сделали все, что в наших силах, чтобы добиться успеха. — Он положил ладонь ей на предплечье. — И чем бы ни закончилась наша попытка завтра, я не желал бы себе лучшего соратника в этом деле — или любом другом, по правде говоря.

Это еще не было объяснением в любви, но все же прозвучало как явное свидетельство дружбы. Сердце Милли тоскливо заныло — и в то же время наполнилось нежностью. Она сжала пальцами его руку, ту, на которой было кольцо.

— У нас все получится, — сказала она. — Если не завтра, значит, в другой день. Рано или поздно мы добьемся своего.

Собрание они подготовили как театральное представление.

В течение пяти недель до его начала они продумывали и обсуждали каждую мелочь, каждую деталь, включая внешний вид. Ее траурное платье, сшитое специально для этого случая, нарочно выкроили свободным, чтобы она казалась в нем совсем еще девушкой. Он отрастил волосы подлиннее, чтобы выглядеть не слишком серьезным. Они оба пожимали руки прибывающим довольно вяло.

Когда все собрались в старом офисе отца Милли, Фиц не сел в одно из кресел, установленных двумя полукружиями перед письменным столом мистера Грейвза, а остался стоять со скучающим видом в дальнем углу комнаты, создавая впечатление, будто он здесь лишь для того, чтобы сопровождать свою жену, и мало интересуется происходящим.

Леди Фицхью — с ее-то безупречной осанкой — сидела, сгорбившись и потупившись, в своем кресле с таким видом, словно ей трудно поднять взгляд на собравшихся. Не то чтобы заговорить с ними.

— Джентльмены, — наконец произнесла она слегка дрожащим голосом. — Благодарю вас за то, что вы пришли сегодня. Мне очень приятно собрать вас всех снова в этой комнате. Я уверена, что вы так же, как и я, опечалены тем, что не мой отец занимает теперь это кресло. Но такова воля Господа, и мы должны приложить все силы, чтобы справиться с постигшим нас ударом. Он оставил мне «Крессуэлл и Грейвз», как вам известно, действующим предприятием. Я слишком молода и неопытна, поэтому и собрала вас всех вместе в надежде, что своими советами вы поможете мне успешно продолжить дело отца под вашим руководством.

В данном случае было важно, чтобы она, хотя и законная владелица, не выглядела в их глазах каким-то узурпатором. Если учесть к тому же, что она женщина, а ее муж — благородный джентльмен, предположительно ни в чем не разбирающийся, помимо стрельбы и поло.

Мистер Хокс, тощий морщинистый старик, бывший в свое время заместителем еще самого мистера Грейвза, деда леди Фицхью, и теперь больше не принимавший участия в повседневном управлении производством, сказал:

— Может, будет лучше для вас, леди Фицхью, держаться в стороне от управления бизнесом? Место женщины дома. Это старая истина.

Хелена непременно спросила бы, слышал ли этот человек о королеве Елизавете, которая управляла всей Англией лучше, чем некоторые мужчины до или после нее. Но жена Фица только застенчиво кивнула в ответ:

— Вы прямо читаете в моем сердце, сэр. Управление таким крупным предприятием, как наше, очень трудная задача, требующая большой проницательности и опыта. Я бы с большим удовольствием оставалась в тишине и спокойствии своего дома. Но увы, я последняя из семьи Грейвзов. А раз так, было бы непростительно с моей стороны, если бы я повернулась спиной к «Крессуэлл и Грейвз».

Она произнесла эти слова с непоколебимой покорностью, словно юная мученица, спокойно и бесстрашно встречающая смерть, потому что уверена, что поступает правильно, а иначе никак нельзя.

За время их многонедельных тренировок Фиц уже убедился, что она отличная актриса. Однако не всем актерам удается столь же убедительно выступить на сцене, как на репетиции. Ему приходилось видеть, как его однокурсники, охваченные страхом перед публикой, потели и сбивались с роли. Но ему не о чем было беспокоиться. Милли превзошла самое себя.

Мистер Хокс ее речью был совершенно сбит с толку. Ему не составляло труда поставить женщину на место, но перед столь преданной долгу особой он, конечно же, не решился высказать мысль, что ее отец совершил ошибку, завещав фирму своему единственному дитя.

Прежний протеже мистера Хокса, а ныне весьма влиятельный функционер мистер Мортимер, располневший лысеющий мужчина на пятом десятке, заявил:

— Я полагаю, леди Фицхью, что вам лучше всего продолжать заниматься своим домом и благотворительностью. А мы будем ставить вас в известность о принятых нами решениях. Скажем так, ежегодно.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Мортимер. Я всегда знала, что могу положиться на джентльменов, находящихся в этой комнате. Нет сомнения, что все вы будете неукоснительно заботиться о росте моих доходов. Но раз уж вы так великодушны, у меня нет причин не выкроить нескольких дней в квартал, чтобы посвятить их делам «Крессуэлл и Грейвз». Однако мне немного совестно так мало времени уделять фирме. Я уверена, что мой отец хотел бы, чтобы я более пристально следила за работой предприятий. Может, назначим ежемесячные совещания?

— О, миледи, я полагаю, что ежеквартальных совещаний будет вполне достаточно, — поспешил вмешаться мистер Мортимер.

Остальные джентльмены вокруг стола дружно поддержали его мнение. Фиц едва подавил улыбку. От ежегодных отчетов руководители фирмы перешли к ежеквартальным, и без особого сопротивления. Его жена медленно и осторожно прибирала их к рукам — не давая ни малейшего представления о своих действительных намерениях.

— Я так благодарна вам за поддержку, джентльмены. Вы дали мне почувствовать, что я надежно окружена вашей заботой. Огромное вам спасибо. Однако остался один вопрос, который все еще беспокоит меня. Речь идет о необходимости выбрать первого среди равных. Когда был жив мой отец, это место по праву занимал он. Теперь мы имеем дюжину коллег, но нет официального лидера. Я, признаюсь, вела беззаботную жизнь, не зная трудностей и тревог. Но даже мне известно, что группа без лидера, какими бы выдающимися ни были ее участники, непременно распадется на фракции из-за несовпадения мнений.

Мужчины, сидевшие перед столом, переглянулись. Одни посмотрели на своих союзников, другие на противников. Фиц подробно проинформировал Милли о своих наблюдениях. Соратники ее отца делились на тех, кто хотел бы продолжать действовать согласно устаревшим воззрениям мистера Грейвза, и тех, кто считал необходимым расширять дело и расти.

— Не будем забывать: нас ожидают сложные времена. Поэтому очень важно сохранять взаимное уважение и сплоченность. Кого бы мы ни выбрали главой предприятия, он должен быть справедливым и честным, представительным и достаточно опытным, чтобы улаживать разногласия.

Пульс Фица заметно участился. Настал момент, когда станет ясно, сработала ли его стратегия. Вынуждая их выбрать лидера непременно в ее присутствии, не давая времени на обсуждения и сделки за закрытыми дверями, Фиц надеялся, что они выберут самую нейтральную персону из числа присутствующих. Того, на кого нетрудно будет оказывать влияние, кто так или иначе будет устраивать всех.

Его.

До сих пор Милли все выполняла блестяще. Но никогда нельзя быть уверенным, что учтены все случайности, способные повлиять на ход дела. Не исключена возможность, что эти люди уже встречались предварительно и сговорились, кого поставить во главе. И если так, то, вероятнее всего, это будет кто-то из старой гвардии.

А это значительно затруднит продвижение намеченного им курса действий. Хоть они и законные владельцы, им потребуется много усилий, чтобы осуществить свои идеи, не говоря уже о том, чтобы все сделать как надо, ничего не упустить.

— Может быть, вы предложите несколько имен на выбор? — задала вопрос Милли. — По-видимому, настал момент оглядеться вокруг и посмотреть, нет ли здесь человека, приемлемого для всех?

Фиц написал большую часть текстов для ее речи. Но последний вопрос она придумала сама. Как по команде, сидевшие в первом ряду кресел — лидеры обеих фракций — обернулись назад. И кого они могли там увидеть, кроме неопытного молодого человека, околачивавшегося в дальнем углу комнаты?

Орлиные взгляды оценивающе устремились на него. Фиц изо всех сил старался казаться чистым холстом для чужих идей или, может быть, комком глины для возможного ваятеля.

— Я бы предложил себя на это почетное место, будь мне на тридцать лет меньше, — вздохнул мистер Хокс. — Но теперь, когда я всего лишь старый консерватор, пусть не говорят, что я не ценю энергию и энтузиазм молодых. Я предлагаю пригласить лорда Фицхью возглавить нас.

Фицу даже не пришлось притворяться. Он был так же изумлен, как и остальные присутствующие в комнате. Это был лучший вариант из всех, что они могли ожидать. Случилось то, чего они так страстно желали, что задумали и тщательно спланировали, разрабатывая стратегию поведения, придумывая различные хитрости и уловки.

— Меня? Но… но я понятия не имею, что делать с консервными фабриками.

Леди Фицхью тоже запротестовала:

— Я думала, нам нужен опытный человек. Уверена, что лорд Фицхью обладает множеством ценных качеств, но, по-моему, опытен он исключительно в крикете.

— А разве сам герцог Веллингтон не сказал, что победа в битве при Ватерлоо была подготовлена на игровых полях Итона?

Теперь мистер Хокс старался изо всех сил протолкнуть кандидатуру лорда Фицхью, без сомнения полагая, что в случае успеха будет пользоваться особым влиянием на молодого руководителя.

Члены фракции реформаторов переглянулись. Мистер Мортимер, осознав, что его не выберут главой компании, поспешил одобрить кандидатуру Фица:

— Опыт придет со временем. Лорд Фицхью энергичный, подающий надежды молодой человек, и я уверен, что он будет успешно руководить нами.

— Правильно, правильно, — послышалось из рядов. — Поддерживаем.

Милли, извинившись, покинула собрание, как только ее мужа единодушно избрали главой фирмы. Но остаток дня она ничего не могла делать, только взволнованно расхаживала по дому, ожидая его возвращения.

Фиц появился только ближе к вечеру. Едва они закрыли за собой дверь кабинета, как он схватил Милли в медвежьи объятия.

Она совсем не ожидала этого — по крайней мере того острого чувства близости, которое мгновенно охватило ее. Господи, как чудесно от него пахло! А тело его было худым и стройным — и, конечно, сильным, потому что теперь он поднял ее и закружил в воздухе.

— Отлично сработано, подруга! Поздравляю!

Милли громко рассмеялась и похлопала его по плечам, побуждая опустить ее на пол.

— Что было, когда я ушла? Скорее рассказывайте. Мне до смерти хочется узнать.

— Собрание закончилось через час после вашего ухода. Мистер Хокс усадил меня рядом. Он предостерегал против введения слишком многих изменений, тем более поспешного. Но даже у человека, не склонного что-то менять, может иногда возникнуть идея или две. Поэтому я заговорил с ним о его разливочном цехе.

— Каком разливочном цехе?

— Двенадцать лет назад он хотел, чтобы ваш отец занялся выпуском напитков в бутылках. Я собрал подробную документацию для сооружения нового производственного цеха по их изготовлению. Место для размещения цеха, проект здания, чертежи оборудования — все там было. Он раздобыл даже книгу рецептов и опытные образцы бутылок, которые предполагал использовать. Можно лишь вообразить, какое разочарование он испытал, когда предложение было отвергнуто. Поэтому я сказал, что под моим руководством он получит свой цех и очень скоро. Компания «Норидж и сыновья» разорилась во время строительства разливочной фабрики. Я сообщил Хоксу, что рад буду выкупить эту фабрику за свои собственные средства и передать по договору дарения «Крессуэлл и Грейвз» — вступительный взнос, так сказать.

— Он не отнесся к этому с подозрением?

— Нет. Он смотрел на меня, как на верного друга — единственного во всем мире, кто понимает его. Он очень помогал мне весь остаток дня, и теперь у нас есть длинный список необходимых усовершенствований, если только у меня хватит мужества и сил их рассмотреть. И в следующий раз, когда вы встретитесь с ними, будет устроена дегустация целого ряда новых продуктов.

Он снова обнял ее.

— Не могу выразить, как я счастлив, что все прошло так удачно. Мне не удалось бы добиться этого без вас.

Милли была счастлива и горда — за них обоих.

— Вы тоже держались великолепно.

В дверь постучали. Это был дворецкий, принесший кофе.

— Не открыть ли нам бутылку шампанского в вашу честь? — спросил лорд Фицхью.

— Нет, — ответила Милли. — Кофе более чем достаточно.

Она разлила кофе по чашкам. Он поднял свою, произнося импровизированный тост:

— За будущее, которое мы построим вместе.

Они чокнулись чашками.

— За будущее, которое мы построим вместе, — тихо повторила Милли.

Всем сердцем желая, чтобы именно так и произошло.

Глава 10

1896 год

Приглашение — скорее вызов — пришло в последнюю минуту, утром в день бала.

Милли как раз собиралась заглянуть к Хелене на последнюю примерку, когда лакей принес ей письмо на серебряном подносе. Она сразу узнала конверт по рельефному изображению розы в правом нижнем углу: миссис Энглвуд.

Милли зашла в пустую комнату, чтобы прочесть.

«Дорогая леди Фицхью!

Позвольте мне первой признаться, что это довольно странный способ назначать встречу, тем более что мы никогда не были представлены друг другу. Но поскольку мы обе осведомлены о существовании друг друга, давайте отбросим ненужные формальности, вы согласны?

Пожалуйста, сообщите, могу ли я ожидать вас сегодня днем у себя в два?

Миссис Джон Энглвуд».

Для Милли это не явилось полной неожиданностью. Они с миссис Энглвуд все-таки не собаки, дерущиеся из-за кости. В какой-то момент им надлежало собраться и в спокойной обстановке все обсудить. Но для Милли этот момент еще не наступил и не наступит по меньшей мере еще пять месяцев.

Миссис Энглвуд, очевидно, считает иначе.

Конечно, Милли имела прекрасный предлог отказаться — из-за бала. У нее была еще масса дел. Но она не хотела откладывать встречу. Она хорошо выучила урок насчет откладывания на восемь лет того, что следовало сделать сразу. Если такая встреча неизбежна, так пусть она произойдет сегодня.

Даже если сегодня тот день, когда Фиц станет ей настоящим мужем.

В особенности поэтому.

Если бы миссис Энглвуд и Фиц были парой подпорок для книжной полки, они бы полностью подошли друг другу физически. Как и он, она была высокой, стройной и подтянутой. Как и у него, у нее были темные волосы и голубые глаза. И, как и он, она двигалась с небрежной грацией.

Милли не была ни слишком низенькой, ни слишком полной. Однако перед великолепной фигурой миссис Энглвуд трудно было не почувствовать себя не в лучшей форме — даже немного подавленной. Но она и без того всегда испытывала чувство неполноценности перед Изабелл Энглвуд.

— Вы совсем не такая, какой я вас помнила, — сказала миссис Энглвуд, отхлебывая чай. — Гораздо выше и симпатичнее.

Вот так, без всяких предисловий.

Милли глубоко вздохнула.

— Приятно узнать, что выгляжу несколько лучше, чем во время венчания.

— Вас затмевало платье.

— Да, — вынуждена была согласиться Милли. — Если вспомнить, платье было просто ужасное. Вместо того чтобы приобрести лучшее, что можно купить, мы выбрали то, что стоило подороже. Глупо, конечно.

Признание Милли кричащей безвкусицы ее свадебного платья заставило миссис Энглвуд с удивлением взглянуть на нее.

— Тем не менее, — сказала Изабелл мечтательным тоном, — я бы с радостью надела это платье — или еще в десять раз худшее! — если бы могла пройтись в нем к алтарю, где ожидал он.

Милли откусила пирожное и ничего не сказала.

— Я любила его. Я планировала свое будущее в полной уверенности, что непременно стану миссис Фицхью. И когда он женился на вас, все мои надежды и мечты рухнули. Целых два месяца я только и делала, что не покидала постель, с рассвета до темноты, от темноты до рассвета. Я почти ничего не ела. Спала едва ли раз в три дня. С тех пор я уже никогда не выглядела как прежде.

Она действительно теперь выглядела иначе. Как разбитая ваза, снова собранная из осколков, все еще прекрасная, все кусочки на месте, но трещины все же видны. Сердце Милли сжалось, словно кто-то поднес горящую спичку слишком близко.

— Мама и сестры в конечном итоге вырвали меня из моего заточения. Они убедили меня, что будет лучше, если я отправлюсь в Лондон и найду себе мужа, вместо того чтобы жить затворницей. Я так и поступила в следующем сезоне.

— Он был там в тот день, на вашей свадьбе. Он сказал, что вы выглядели прекрасной — и счастливой, — сказала Милли в тщетной попытке напомнить миссис Энглвуд, что не все пошло вкривь и вкось в ее жизни.

— Полагаю, я действительно была достаточно счастлива. Но это было не то же самое — некое подобие. Ничто не могло сравниться с тем совершенным безоблачным счастьем, которое мне когда-то довелось испытать.

У Милли от боли разрывалось сердце, но миссис Энглвуд неумолимо продолжала:

— Я всего лишь хочу вернуть то, что потеряла однажды. Жить той жизнью, которой предполагала жить. Я ведь не слишком много прошу, не правда ли?

— Нет, — с трудом выдавила Милли.

— Фиц прекрасный мужчина — и я говорю не только о его внешности. Вы знаете, что он благороден и верен долгу. Нет никаких сомнений, что во имя долга он готов пожертвовать собой. И… — Голос миссис Энглвуд прервался. — И вы теперь часть его долга.

— Что вы имеете в виду?

— Он очень озабочен вашим благополучием. Он считает вас безупречной и не хочет своими действиями повредить вашему будущему счастью.

Милли начала понимать.

— Вас беспокоит, что я не захочу его отпустить? Что я прибегну к слезам, чтобы удержать его?

— Я не говорю, что вы так поступите, — возразила миссис Энглвуд. — Но на вашем месте я скорее всего могла бы. В него так легко влюбиться и так трудно его отпустить.

— Значит, вас должно обрадовать, что ко мне эти утверждения применить нельзя.

Миссис Энглвуд уставилась на Милли тяжелым, словно окаменевшим взглядом.

— Вы его не любите?

Никто еще никогда не задавал ей прямого вопроса на этот счет — поэтому ей не приходилось лгать.

— Мы с лордом Фицхью поженились, потому что ему нужно было состояние моей семьи, а мой отец хотел иметь титулованного зятя, — медленно проговорила Милли. — То, что мы так хорошо поладили, уже достаточно странно. Любовь бы только перевела все в область фантазий.

— Вы не находите его привлекательным? — с недоверием спросила миссис Энглвуд.

— Он очень мил.

— Я имею в виду, вы не считаете его необычайно красивым?

— Он красив. Но многие его сокурсники тоже красивы. Как и его новый зять, герцог Лексингтон. Если бы я влюблялась в каждого симпатичного мужчину, с которым столкнулась, я меняла бы предмет своего обожания каждые десять минут.

— Но он также добр. Деликатен. Готов брать на себя все трудности. Будучи замужем за ним все эти годы, неужели вы никогда не желали, чтобы он смотрел только на вас?

Милли заставила себя выдержать взгляд миссис Энглвуд.

— Не каждому дано влюбляться. Лорд Фицхью и я — добрые друзья и ничего больше.

— Значит, вы его отпустите?

— Я никогда не ограничивала его свободу, ни разу за то время, пока мы женаты.

— И все-таки вы двое хотите иметь шесть месяцев интимной жизни? Это меняет дело, знаете ли.

— Если бы этого одного было достаточно, чтобы заставить людей влюбиться, то все жены в этой стране были бы влюблены в своих мужей. И наоборот.

Миссис Энглвуд поставила свою чашку и встала. Она подошла к открытому окну и выглянула на улицу. Это была тихая улица. Никаких разъездных торговцев, уличных музыкантов или постоянного цокота копыт и стука колес кебов, ищущих клиентов. Фиц очень хорошо продумал местоположение дома, который подобрал для нее.

Она повернулась кругом.

— Я боюсь, леди Фицхью. Я постоянно получаю удары изменчивой судьбы, и это не слишком приятно. Но у меня нет выбора, не так ли? Я должна верить, что вы человек слова.

Милли не давала никакого слова миссис Энглвуд. Она еще не отказалась от Фица. Разве преданная жена, прожившая в браке почти восемь лет, не имеет никаких прав на своего мужа? Она заслуживает честных правил игры, равных возможностей по меньшей мере.

— Значит, он был там, на моей свадьбе… — прошептала миссис Энглвуд как бы себе самой. Она моргнула, в глазах ее блеснули непролитые слезы. — Я знала, я чувствовала его присутствие.

Какой же дурочкой оказалась Милли — тут не было места такому понятию, как равные возможности. Она навсегда останется змеей подколодной, губительницей мечтаний, той, которая причинила такое огромное горе миссис Энглвуд, что оно по сегодняшний день оставило неизгладимый след на ее лице.

— Вы единственная, кого он любил все это время, — услышала Милли собственный голос. — Он никогда никого не любил, кроме вас.

Хелена еще с минуту смотрела на очаровательных утят — мисс Эванджелина Саут была талантливой художницей — и поднялась с кресла, держа в руке написанные на листе замечания. Открыв дверь, она протянула заметки секретарше.

— Это нужно отпечатать, мисс Бойл.

— Да, конечно.

Сьюзи находилась на своем месте — Хелена готова была поклясться, что эта женщина никогда не отлучается даже в туалет. Она вернулась в свой кабинет и закрыла дверь.

Хелена не понимала почему, но после полутора дней, проведенных с утятами, черепашками и рыбками пруда мисс Саут, ее руки сами по себе тянулись к ящику, в который она запихнула рукопись Гастингса.

И когда рукопись оказалась перед ней, она не стала читать с того места, где остановилась, а открыла на случайной странице.

«Ее кожа кажется смуглой в свете свечей. Я провожу пальцами по ее боку, затем по плечу и дальше вдоль руки до запястья, привязанного шелковым шарфом к перекладине передней спинки кровати.

— Вам не надоедает смотреть на меня вот так, когда я привязана? — шепчет она.

— Нет, — отвечаю я. — Никогда.

— Разве вы не хотите, чтобы я прикасалась к вам?

— Хочу. Но боюсь быть исцарапанным.

Она облизывает губы розовым влажным языком.

— Что за удовольствие провести время в супружеской постели, не получив нескольких царапин на спине, дорогой?»

Пульс Хелены участился. Она иногда почитывала эротику. Но все эти истории предназначались в основном для возбуждения мужчин. Женские персонажи были почти одинаковыми — всего лишь объектами для шлепков и пинков.

Но это было нечто другое. Безымянная новобрачная Ларкспура была особой самостоятельной, не испуганной, но и не склонной к бессмысленному преклонению перед мужским членом.

«— Если бы только я был уверен, что вы ограничитесь несколькими царапинами.

Я наклоняю голову и прихватываю зубами ее губу. Ее дыхание щекочет мне подбородок. Взгляд скользит вниз по моему телу.

— Снова в полной готовности, я вижу. Экий вы молодец!

— Ненасытная.

— Вы дарите мне такие волнующие ночи, Ларкспур.

— Вы вспоминаете обо мне в течение дня, моя прекрасная леди?

— Никогда, мой дорогой, — отвечает она с улыбкой.

— Лгунья.

— Хватит спорить. Беритесь за дело!

Я вонзаюсь глубоко в нее. Ее губы приоткрываются. Она быстро закрывает глаза, но в следующий момент снова широко их раскрывает. Ей нравится смотреть на меня, охваченного животной страстью, нравится видеть мою любовь к ней и дразнить недоступностью своего сердца».

Хелена перевернула рукопись лицевой стороной вниз. Она чувствовала себя неловко, словно Гастингс вытащил на свет тайные фантазии из самых укромных уголков ее души. Фантазии, о которых она даже не догадывалась, пока он не изложил их на бумаге. Фантазии о ее могуществе и о мужчине, который бесстрашно противостоит ей, настаивая на своем.

В дверь постучали. Хелена поспешно спрятала рукопись.

— Войдите.

В кабинет заглянула Сьюзи.

— Мисс, бал состоится сегодня. Леди Фицхью просила напомнить, чтобы вы ушли с работы пораньше.

Ну конечно, бал в честь Венеции и герцога. И Гастингс обязательно будет там.

— Да, я непременно уйду пораньше, — сказала она. — А то леди Фицхью будет волноваться.

Паровозный гудок ревел. Платформу затянуло паром. Белесые клочья его проплывали между Фицем и Изабелл. Ее дети были уже в вагоне вместе с гувернанткой. Они махали ему через окно, взволнованные предстоящей поездкой к кузенам. Фиц тоже помахал им в ответ.

— Они вас любят, — улыбнулась Изабелл.

— Я тоже люблю их. Они славные дети. — Он переложил свою трость с синей фарфоровой ручкой из одной руки в другую. Изабелл восхищалась ею чуть раньше. Он не сказал ей, что это подарок от Милли. — Вам следует подняться в вагон. Поезд отходит с минуты на минуту.

— Я не хочу покидать вас, — сказала она. — И сожалею, что согласилась на этот визит.

— Вы останетесь довольны поездкой. Ведь вы не виделись с сестрой много лет. Кроме того, вы будете отсутствовать всего неделю.

— Неделя — долгое время. Все может измениться.

В любой другой день он бы посмеялся над ее опасениями. Но сегодня ночью что-то действительно изменится.

На первый взгляд любовные игры не должны бы особенно много значить. За свою жизнь Фиц побывал в немалом количестве постелей. В одних случаях женщины ему очень нравились, в других не слишком. Но расставался он с ними очень легко, сердце не подавало ему никакого сигнала.

Он уже давно испытывал к Милли глубокое уважение и даже восхищался ею. Завтра утром он будет относиться к ней еще теплее. Но истинная природа их крепкой искренней дружбы скорее всего останется прежней.

Более или менее.

— Неделя — это всего лишь семь дней, — сказал он.

Фиц не стал уверять Изабелл, будто ничего не изменится. Ее губы плотно сжались — она тоже это заметила.

Раздался пронзительный свисток — последнее резкое предупреждение, — вслед за которым послышался глухой рокот, и состав дернулся, трогаясь в путь.

— Поторопитесь, — сказал Фиц, наклонившись вперед, чтобы поцеловать ее в щеку. — Иначе ваши дети приедут в Абердин без вас.

— Вспоминайте обо мне. — Она сжала его руку.

— Непременно.

Она повернулась к поезду, затем снова обернулась к нему.

— Однажды вы сказали, что, несмотря ни на что, будете всегда любить меня. Это обещание остается в силе?

— Конечно, — ответил он, кажется, слишком поспешно.

— Тогда это послужит мне моральной поддержкой.

— Я буду ждать, когда вы вернетесь.

Она простерла к нему руки.

— Я люблю вас. И буду любить до последнего вздоха.

Глава 11

Скамья

1890 год

Милли постучала в дверь кабинета мужа и открыла ее.

— Вы хотели видеть меня, сэр?

— Да. Входите, пожалуйста.

Она уселась на свое обычное место в кресло напротив него у письменного стола, но он не сидел за ним, а стоял возле камина с кочергой в руке и помешивал уголь. Что-то в выражении его лица встревожило ее.

— Что случилось?

Он молча пожал плечами.

— Ну, не надо меня пугать. Говорите!

Он опустил кочергу на подставку.

— Я только что прочитал письмо от Джерри Пелема. Он сообщает, что стал дядюшкой новорожденной племянницы.

Джерри Пелем, брат Изабелл Пелем. Прошло чуть больше года с тех пор, как мисс Пелем стала миссис Энглвуд. И теперь у нее родился ребенок. Привычная боль пронзила грудь Милли — Фицу снова напомнили, что он потерял.

Он уселся в свое кресло.

— Извините. Эта новость меня удивила, вот и все.

Ошарашила, застала врасплох — так будет вернее.

— Может, мне лучше зайти в другой раз?

— Нет, я рад, что вы здесь. Помогите мне прийти в себя от этой вести.

Обычно Фиц старался находиться подальше от нее, когда получал подобные известия о своей возлюбленной. Боль в сердце Милли теперь смешалась с робкой струйкой горькой радости.

— Все, что пожелаете, — сказала она.

Он открыл папку, лежавшую на столе.

— Ваш отец совсем не занимался рекламой. Не верил в нее. Он полагал, что отличное качество продукции «Крессуэлл и Грейвз» говорит само за себя. Когда мы впервые начали выпускать напитки в бутылках, интуиция подсказывала мне заняться их рекламированием, но мистер Хокс считал иначе. Он был озабочен лишь тем, чтобы убедить торговцев принимать этот новый товар. Думал, что как только эти напитки появятся на полках, их моментально раскупят. Я дал ему время доказать свою правоту. Когда ему это не удалось и наши бутылки продолжали пылиться в магазинах, я обратился в рекламную компанию. Поскольку закупкой продуктов и напитков для дома в основном занимаются женщины, я решил спросить ваше мнение об этих листовках и плакатах.

Милли была безмерно польщена и в то же время взволнована.

— Я буду рада помочь, если смогу.

Фиц передал ей рисунки. Она разложила их перед собой. Они были черно-белыми.

— Это уже законченные образцы?

— Да.

— Знаете ли, — помедлив, заявила она, — у меня, наверное, нет особого художественного чутья.

— Другими словами, — сказал он с легкой улыбкой, — вы не находите их привлекательными?

— Не особенно, — вынуждена была признать Милли. Она надеялась сказать ему совсем другое.

— Не смотрите с таким извиняющимся видом. Если бы я думал, что вы все безропотно одобрите, то не стал бы спрашивать вашего мнения. А теперь расскажите, чего я не учел, составляя эти «опытные образцы»?

Собравшись с духом, Милли заговорила:

— Ну, малиновая и апельсиновая газированная вода и клубничный лимонад — приятные на вид и вкусные напитки. Черно-белый плакат не передает в полной мере их привлекательности. И изображение бутылки в окружении слов, восхваляющих ее содержимое, — это слишком сухо и прозаично, будто мы продаем тоник, в то время как мы ничего подобного не делаем.

— Так что вы предлагаете?

— Мы хотим, чтобы молодые люди брали с собой наши напитки в бутылках на пикники и на берег моря по праздникам, ведь верно? — неуверенно сказала Милли. — Тогда почему бы нам не предложить это в рекламе? Молодые леди сидят в тени под деревом на пикнике — красивая скатерть, угощение — и салютуют друг другу нашими бутылками. Или молодые леди на берегу, голубое небо, синее море, все в белых платьях с нашими бутылками в руках. Чувствуется, что они очень довольны напитком.

Фиц быстро записал несколько строчек.

— Хорошо. Я распоряжусь изготовить такие рисунки.

— Только на основании моих слов?

Он поднял на нее взгляд.

— Из всех, кто связан с «Крессуэлл и Грейвз», вам я доверяю больше всего. И насколько я вас узнал со времени нашей женитьбы, у вас великолепная интуиция. Поэтому да, леди Фицхью, только на основании ваших слов. Ведь они бьют точно в цель.

Милли едва удалось сдержаться. Очень трудно было усидеть на месте. Однако благовоспитанная леди никак не может себе позволить вдруг лихо заскакать по комнате, даже если супруг сказал ей, что да, она и в самом деле его самый доверенный советник.

Милли проглотила комок, внезапно подкативший к горлу.

— Благодарю вас. Хотите показать мне что-нибудь еще?

Ее идеи и впрямь оказались очень ценными. Выпущенные следующей весной рекламные плакаты, с их яркими, сочными цветами и идиллическими изображениями, стали так широко популярны, что продукция фирмы раскупалась мгновенно, где бы ни появилась. Окрыленный Фиц разослал плакаты всем владельцам магазинов, чтобы они разместили их у себя в торговом зале, и заказал десятки тысяч рекламных листков для распространения на улицах. Напитки в бутылках продавались невиданными темпами.

Фиц был не из тех, кто оставляет такой успех незамеченным. Он купил для своей жены набор украшенных драгоценными камнями шпилек для волос. Причем взял с собой к ювелиру обеих своих сестер для совета. Но, увидев шпильки, украшенные аметистами и бриллиантами, в тот же момент понял, что это то, что ему нужно. Они напоминали ему цветы лаванды в Хенли-Парке, подходящий символ для его жены — красивые, легко приспосабливающиеся и чрезвычайно полезные.

В первый раз он увидел свой подарок на леди Фицхью на балу у леди Найтбридж.

Фиц редко посещал балы. Прежде всего его присутствие не имело смысла. Назначение бала — свести вместе молодых мужчин и женщин, которые могут впоследствии составить супружескую пару. Он, женатый мужчина, попусту отнимал бы у молодых леди время. К тому же предполагалось, что мужчина на балу должен танцевать, потому что всегда находятся дамы, которым не хватает партнера. А он уж точно не собирался танцевать всю ночь напролет.

Но на бал к леди Найтбридж он пришел в этот раз с определенной целью. Венеция, теперь состоявшая в платоническом браке с мистером Истербруком, старым другом семьи, и вновь вращавшаяся в свете, хотела представить Хелену неуловимому герцогу Лексингтону, который, по слухам, должен был сегодня там присутствовать. Фиц, выступавший в крикетных матчах против Лексингтона, когда тот учился в Харроу, а сам он в Итоне, должен был представить их друг другу, поскольку он единственный из их компании был знаком с намеченной ими добычей.

Венеция была разочарована: герцог так и не появился. Но скучать в этот вечер ей не пришлось. Пикантность ситуации придавало присутствие на балу теперешней любовницы Фица.

Миссис Дорчестер хотела танцевать. Фиц пригласил ее на польку-шотландку — довольно медленный шотландский танец. Миссис Дорчестер предпочла бы вальс, но Фиц посчитал, что мужчине и женщине, уже состоящим в связи, нет никакой необходимости выставлять напоказ свои отношения, прилюдно прижимаясь друг к другу.

Когда танец закончился, он проводил миссис Дорчестер назад к ее друзьям и вернулся к жене и сестрам. Не прошло и пяти минут, как миссис Дорчестер неторопливо прошествовала мимо их группы, улыбнулась ему, а затем смерила высокомерным взглядом леди Фицхью.

— Она действительно сделала то, что я подумал? — спросил Фиц, обернувшись к жене. — По случаю вашего возвращения в свет, не иначе.

Год траура по отцу не позволял Милли посещать светские мероприятия в прошлом сезоне. Сегодня она в первый раз почти за два года присутствовала на лондонском званом вечере.

— Энн Дорчестер знает, что у нее есть что-то, чего нет у меня. И ей всегда нравится показывать свое превосходство над менее достойной из нас.

— Я не замечал этого за ней.

— Некоторые дамы очень милы с мужчинами, но совсем иначе ведут себя с женщинами.

— Ну что ж, она выбрала не ту даму для демонстрации своей неучтивости. Никто не смеет непочтительно относиться к моей жене, и менее всего женщина, с которой я временно встречаюсь.

— И что вы можете сделать? — спросила Милли, пожав плечами. — Заставить ее прийти сюда и извиниться за то, что она не так на меня взглянула?

— Я больше не буду с ней встречаться.

— Вы не можете так поступить. — Милли приподняла бровь. — Милосерднее было бы просто пристрелить ее.

Фиц рассмеялся. Ей всегда удавалось шутить с невозмутимым выражением на лице.

— Более того, я собираюсь танцевать с вами.

— Вы не можете танцевать на балу с собственной женой.

— Надеюсь, меня не арестуют за это? Пойдемте, следующий танец начинается — и миссис Дорчестер наблюдает за нами.

Милли внимательно посмотрела на него. Глаза ее были светло-карими, цвета орехов, которые так любила его Элис. А потом она улыбнулась — у нее была замечательная улыбка.

— Наверное, меня назовут буржуазной выскочкой за это, но я всегда гордилась своей принадлежностью к среднему классу.

Фиц вывел ее на середину танцевального зала. Она сразу наступила ему на ногу при первом же повороте.

— Извините.

— Не волнуйтесь. — Он рассмеялся. — Я вскоре могу ответить вам тем же. У меня совсем не было практики. И я не могу припомнить некоторые па.

— Лучше вам этого не делать. А не то я могу оказаться на полу.

Не считая этого маленького недоразумения вначале, у них получилось совсем неплохо. Его осторожные четвертьобороты и полуобороты уступили место уверенным энергичным движениям, и они стремительно закружились по залу, так что только яркие цветные вспышки мелькали перед его глазами.

— Подождите. Танцуйте медленнее, — внезапно попросила Милли.

— У вас закружилась голова?

— Ничуть. Просто я поняла, что вы правы. Миссис Дорчестер наблюдает за нами. Я хочу насладиться незабываемым зрелищем — она просто кипит от ярости.

— А я, конечно, подчеркнуто не гляну ни разу в ее сторону.

— Сейчас она раздраженно обмахивается веером, — удовлетворенно сообщила леди Фицхью. — А теперь резко огрызнулась на кого-то.

— Прекрасно. Думаю, нам следует танцевать до тех пор, пока она не начнет рвать на себе волосы.

— Нет, она слишком ценит свои волосы. Нам пришлось бы танцевать всю ночь.

— Тогда до тех пор, пока она не начнет вырывать волосы у кого-нибудь другого.

Не то чтобы Фиц действовал из чистого альтруизма. Ему нравилось танцевать с женой. Они двигались вместе слаженно, в одном ритме. И пахло от нее чудесно — особый легкий аромат.

— Какими духами вы пользуетесь? Они мне очень нравятся.

— Я не употребляю духов, но мое мыло изготовлено с экстрактом нашей лаванды.

Как оказалось, почва и климат Сомерсета прекрасно подходили для выращивания лаванды. Несколько черенков положили начало обширным полям, занимавшим более двух акров, и Милли намеревалась их расширить. Не так давно они обсуждали покупку ульев с пчелами, чтобы получать лавандовый мед. И возможно, даже приобрести перегонный аппарат, чтобы получать экстракт лаванды на месте.

Хенли-Парк, когда-то заброшенный и пустынный, стал теперь процветающим поместьем. По словам экономки, туристы частенько обращались с просьбами осмотреть убранство особняка и устроить пикник на краю лавандового поля.

Фиц опустил взгляд на украшенные аметистами и бриллиантами шпильки, сверкающие в волосах его жены.

— Почему бы нам не запланировать на август прием в нашем поместье?

Милли сбилась с шага. Фицу пришлось крепче ухватить ее, чтобы она не споткнулась.

— Осторожнее!

— Извините. Вы сказали, что хотите пригласить ваших друзей в Хенли-Парк?

— Да, чтобы немного пострелять и порыбачить. И пригласить побольше подходящих молодых людей для Хелены. Хотя она скорее всего будет от всех от них воротить нос.

Милли ничего не сказала.

— Вам не нравится эта идея?

— Нет, нет, я в восторге от нее. Просто я даже и не мечтала, что этот день когда-нибудь настанет.

— Наверное, это во многом зависело от меня.

Она подняла на него взгляд, глаза ее весело сверкали.

— Интересно, посмеются ли гости над нашими голубыми в цветочек туалетами?

Фиц сдавленно фыркнул.

— Не упоминайте о них. Иначе я могу передумать.

— Простите. О чем я говорила? Ах да, о домашних туалетах. Они у нас крепкие, с мужским характером. Станут фонтанировать, если на них косо посмотреть.

Они все еще смеялись, когда музыка смолкла.

— У миссис Дорчестер такой вид, будто она собирается сломать свой веер, — весело заметила Милли.

— Любопытно взглянуть, сделает ли она это.

Они второй раз закружились в вальсе. Затем третий.

— О Боже мой, она уходит, — пробормотала леди Фицхью посреди третьего вальса. — Не вынесла…

— Мы станцуем еще один танец, просто чтобы никто не побежал за ней и не сказал, что мы расстались в тот же момент, как только выпроводили ее.

— Четыре вальса. Какой скандал, лорд Фицхью. Мы установим рекорд.

— Меня это радует. И пожалуйста, называйте меня Фиц — все мои друзья обращаются ко мне именно так. Мы ведь уже стали друзьями, правда?

— Да, пожалуй.

— Вы не знаете наверняка, леди Фицхью? — Он приподнял бровь. — Вас кто-нибудь огорчил? Скажите мне, и я обрушу на нахала мой гнев, чтобы доказать свою верную дружбу.

Щеки Милли окрасились румянцем.

— Вам нет нужды что-либо доказывать. Я знаю, что мы друзья. И очень этому рада.

— Отлично, — сказал он. — Я не хочу, чтобы вы думали обо мне только как о мужчине, за которого вынуждены были выйти замуж, чтобы угодить своим родителям.

— Нет, это не так, — сказала она тихо. — Вовсе нет.

Просто надо верить, что иногда мечты сбываются.

Званый прием в поместье имел шумный успех. Куропаток было в избытке, форели в изобилии. Они организовали крикетный матч, гонки на велосипедах и экскурсию на живописное побережье Сомерсета. Милли в минуту вдохновения наняла фотографа и подарила каждому гостю его портрет.

В последний вечер праздника в ярко освещенной гостиной, полной веселья и смеха, лорд Гастингс поднял бокал и воскликнул:

— За наших очаровательных хозяев!

Его тост был подхвачен всеми гостями. Милли хотелось навсегда запечатлеть в памяти каждую мельчайшую деталь. Она в центре всеобщего веселья и восхваления, ее муж с ней рядом. Воздушный поцелуй, посланный ей Венецией. Рука Хелены, обвивающая ее плечи. Гордая улыбка ее матери. И все это под ярким золотым светом новой люстры, водруженной на место всего за два дня до торжественного приема.

На следующее утро, однако, она узнала, что миссис Энглвуд произвела на свет еще одного младенца, на этот раз мальчика. А если она узнала, значит, Фиц тоже должен быть в курсе дела. Когда они провожали отъезжающих гостей, Милли наблюдала за ним с некоторой тревогой.

Обернувшись к ней, он с улыбкой сказал:

— Хотите, устроим такой же праздник на Рождество?

Было очевидно, что он искренне доволен тем, как все прошло. Казалось, будто увеличение семьи миссис Энглвуд очень мало — если вообще хоть сколько-нибудь — его беспокоило.

— Конечно, очень хочу, — ответила Милли с жаром.

— Не устали? У вас немного изнуренный вид.

Милли всего лишь слегка не выспалась и особой усталости не чувствовала.

— Я могу подняться на Маттерхорн, имея при себе только палку и фляжку с водой.

— Тогда пойдемте со мной. Вы достаточно повеселились, леди Фиц. Пора вернуться к работе.

— Есть, капитан.

Они обошли пешком все поместье. Теперь, когда дом был полностью отремонтирован, предстояло заняться территорией. Западную стену сада необходимо было восстановить — огромная брешь в ней пропускала слишком много холодного воздуха, и некоторые из фруктовых деревьев не пережили зиму. Искусственное озеро на въезде в поместье наносило немалый урон земле. Греческий павильончик рядом с ним, бывший, должно быть, некогда чьей-то гордостью, стал больше походить на место, где справляют нужду.

В общем, непочатый край работы.

Посвятив целое утро составлению заметок и планированию, они перекусили сандвичами на краю лавандового поля, слушая жужжание пчел и обсуждая сооружение нового моста через речку, где водилась форель, вместо старого, который совсем прогнил.

Милли бы не возражала, если бы этот день длился вечно. Но в конце концов они направились назад к дому. Обычно, когда они переступали порог, Фиц удалялся в свои апартаменты, ожидая от нее того же.

Но сейчас, прежде чем они вернулись в дом, он повел ее в сторону сада. Милли почти все внимание уделяла лаванде, но не пренебрегала и другими растениями. Розы выглядели не лучшим образом, но жимолость и гортензии пребывали в отличном состоянии. И теперь в ее любимом углу, сразу за клумбой с ромашками и огороженной кустами ракиты дорожкой, которую восстановили весной, находилось то, чего там раньше не было. Садовая скамейка.

— Я знаю, что вам всегда нравилась скамья позади нашего городского особняка. Считайте эту заблаговременным подарком ко дню рождения.

— Она… — Голос Милли прервался. — Она очень красива.

Это была почти точная копия скамьи, расположенной в саду позади их лондонского дома, широкая, крепкая, обогретая солнцем.

— Оставлю вас осмотреться. Надеюсь, вы получите удовольствие, — сказал Фиц и, махнув ей рукой, ушел.

Она уселась на скамейку, в самом деле испытывая огромное удовольствие. Сад и скамья — и никогда не увядающая надежда.

Глава 12

1896 год

Кристиан де Монфор, герцог Лексингтон, любовался своей женой, едва видимой в полутьме. Комнату наполняли синие тени сумерек.

Она накинула комбинацию, затем снова вернулась к постели и обвила рукой его плечи.

— Ты не собираешься вставать?

— Моя дорогая Венеция, ну куда же спешить?

— Хорошо. Вижу, уговоры тут бесполезны. Я хочу сказать, что пока вы не уйдете, сэр, я не смогу позвать служанку.

— Зачем же ее звать? Разве нам нечем заняться вдвоем? — Он погладил ее обнаженную руку. — Вы ведь не против? Я не тронусь с места, герцогиня, пока вы снова не окажете мне любезность.

Она рассмеялась и вывернулась из его объятий.

— Позже. После бала — может быть.

Странное чувство, будто он уже находился в подобной ситуации, нахлынуло на него. Этакое дежавю.

— Боже мой, мне нынче приснился чудный сон. Который я уже однажды видел.

Она вздернула бровь.

— Как ты оккупировал мою постель?

— Вся эта сцена. Ты одеваешься. Я пожираю тебя глазами. Приглашение заняться любовью от меня, и в точности тот же ответ от тебя: «Позже. После бала — может быть».

— И когда это тебе приснилось впервые?

— В ночь перед лекцией в Гарварде, спутавшей все мои планы.

Лекция состоялась несколькими месяцами раньше. Без его ведома Венеция присутствовала в аудитории. И слова, произнесенные им с кафедры, привели к тому, что их жизни неожиданным для него образом пересеклись.

— И толкнувшей тебя на путь, ведущий прямо в мои острые когти.

— В которых вовсе не так уж плохо находиться — сладко, уютно…

Она запустила в него кружкой. Он поспешно увернулся.

— К чему мы пришли? Мужчина больше не может сказать своей жене комплимент?

Она подмигнула.

— Нет, если уже не находится в упомянутых когтях. А теперь убирайся. Мне нужно принять ванну и одеться.

Он нехотя поднялся из постели и натянул брюки.

— Ты мне за все заплатишь после бала, дорогая.

— Может быть, — игриво ответила она.

Он пробежался ладонью по ее распущенным волосам, достающим до поясницы, как проделывал это и во сне.

— А ехать туда обязательно?

— Да, дорогой, нас ждут, — сказала она, целуя его в щеку.

Организация бала — сложное искусство, редко удающееся средней лондонской хозяйке. Она приглашает слишком много гостей, размещая их в пространстве, едва превосходящем по размеру гостиную. Она занавешивает все окна и альковы, так что три сотни изнывающих от жары гостей задыхаются в лишенной воздуха тюрьме. А кроме того, бессовестно экономит на музыкантах и прохладительных напитках.

Супруга Фица не допускала подобных ошибок. Ее список гостей никогда не превышал ста семидесяти пяти. Ее бальный зал постоянно проветривался с начала и до конца. И она никогда не жалела денег на то, чтобы обеспечить своим гостям все мыслимые удобства и удовольствия.

В этот вечер бальный зал Фицхью был украшен огромными букетами роз и лилий. Между ними располагались ледяные скульптуры в виде коринфских колонн, переливающихся всеми цветами радуги в ярком свете электрических люстр. Электрический свет давал меньше тепла, чем пламя свечей, а ледяные скульптуры распространяли прохладу, когда бальный зал наполнялся энергично танцующими гостями.

Лимонад и охлажденный пунш были выставлены в избытке. На трехъярусных вазах разложены были маленькие покрытые сахарной глазурью пирожные, украшенные розочками и лилиями из крема, под стать живым цветам. И главная особенность балов в доме Фицхью — пирамиды из разрезанных на дольки плиток шоколада, изготовленных «Крессуэлл и Грейвз», как самых популярных, так и новых сортов.

Милли стояла возле чаши с пуншем в бальном платье цвета спелой сливы, щедро усыпанном кристалликами горного хрусталя. Шпильки, украшенные аметистами и бриллиантами, которые ей подарил Фиц, сверкали в ее волосах. Обнаженные плечи сияли белизной.

Праздник, который многим запомнится надолго.

Но это ничего не изменит. Его будущее связано с Изабелл. А сейчас он всего лишь выполняет свой моральный долг перед Милли.

Она повернулась при звуке его шагов.

— Все готово, — сказал он.

Милли улыбнулась, но не встретилась с ним взглядом.

— Да, пожалуй. Ты не считаешь, что это всегда немного действует на нервы — давать бал?

— Все будет хорошо. В котором часу будут поданы кареты?

В приглашениях на бал, которые она рассылала, всегда указывался час, когда гостям подадут кареты. Когда она этого не делала, гости, так прекрасно проводившие время, оставались до рассвета, чего она совсем не одобряла.

И Фиц перед началом бала всегда спрашивал, когда подадут кареты, чтобы иметь представление, как долго ему придется оставаться на посту. Но сегодня, когда кареты уедут…

Ему следовало бы думать о пылком признании Изабелл в любви к нему. О прошлом, о будущем. Только не о настоящем. Но сегодня после отбытия карет с ним останется Милли. Ее запах, подобный легкому ветерку с их лавандовых полей в разгар лета. Ее кожа, гладкая, как тончайший бархат.

Их глаза встретились. Она покраснела. Внезапно его охватило острое желание.

— Вот… первая карета уже подъезжает. — Милли подобрала юбки, устремляясь к дверям. — Лучше мне занять свое место на крыльце.

Фиц наблюдал за ней — и старался думать об Изабелл.

В отличие от Фица, который редко танцевал, если в этом не было особой необходимости, Гастингс любил балы и охотно танцевал, не пропуская ни единого тура. И Хелена вынуждена была отдать ему должное. Он никогда не забывал о девицах, «подпирающих стены», со смущением и надеждой ожидающих партнера.

Приглашение на танец от него доставляло этим бедняжкам огромное удовольствие. Даже имея незаконнорожденного ребенка под своей крышей, Гастингс оставался завидной партией, поскольку унаследовал от дядюшки не только титул, но и солидное состояние, вложенное в промышленность. Хелена гадала, что бы все эти девицы подумали, если бы знали, что он написал эротический роман, героиня которого заставила бы их матерей упасть в обморок. Она такие пируэты выделывала в постели!..

Странное дело. Несмотря на все поцелуи, которые Гастингс пытался украсть у Хелены все эти года, он никогда не танцевал с ней вальс. Этот бал не явился исключением. Вместо вальса он пригласил ее на лансье[2]. В нем принимали участие еще три пары.

И все же танец предоставил ему достаточно уединенности, чтобы склонить голову к ее уху.

— Миссис Монтит ступила на тропу войны, как я слышал. На вашем месте я бы поостерегся.

— Миссис Монтит всегда там находится.

Это не было преувеличением. Миссис Монтит, сестра жены Эндрю, была не столько сплетницей, сколько самозваной поборницей добродетели. Она шпионила за слугами, отворяла двери в наугад выбранные комнаты во время вечеринок в загородных поместьях — по причине чего ее редко приглашали на подобные мероприятия — и делала все, что в ее силах, чтобы разоблачить и наказать безнравственные поступки окружающих.

— Если бы миссис Мартин случайно обнаружила любовное письмо от вас к ее мужу, к кому бы она обратилась в первую очередь?

Они взялись за руки с двумя танцорами по обе стороны от себя, соединившись в цепочку, и направились навстречу такой же цепочке танцоров напротив. Джентльмены поклонились, дамы сделали реверанс. Цепочки разделились и снова образовали четыре пары.

— Миссис Монтит напрасно потратит свое время. За мной и так постоянно следят.

— Я вам не верю, мисс Фицхью. Вы непременно накличете на себя неприятности.

— И угожу прямиком в лапы миссис Монтит? Не думаю.

— Вы рассматриваете ситуацию только со своей стороны, мисс Фицхью. Но в нее вовлечены и другие. Вы не можете предвидеть, как они поступят.

— Пока я всего лишь затворница, они могут делать все, что им угодно.

Гастингс раздраженно фыркнул. Он редко позволял себе открыто проявлять недовольство, всегда старался держаться спокойно и невозмутимо. Требования танца прервали их разговор. Когда они снова оказались на некотором расстоянии от остальных пар, он сказал:

— Я начинаю думать, что вы специально стараетесь, чтобы вас поймали.

— И зачем бы я стала это делать? — насмешливо фыркнув, спросила она.

— Чтобы у меня не оставалось другого выбора, как только стать вашим рыцарем в сверкающих доспехах.

— Вы в любом случае не рыцарь, если предпочитаете всегда связывать своих женщин. Это не слишком-то гуманно.

Он укоризненно поцокал языком.

— Фантазии, моя дорогая. Литература и жизнь все-таки различаются. Умейте улавливать разницу между автором и рассказчиком от первого лица.

Хелена подняла на него взгляд. Ей все еще казалось странным закидывать голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза, — в юности она превосходила его ростом.

— А есть ли разница в этом случае?

— Думаю, есть. Я еще не связывал свою жену — по правде говоря, у меня и жены-то пока нет. Но если вас поймают, мне придется жениться на вас из чувства долга перед Фицем, а уж тогда, возможно, реальность приблизится к фантазиям.

Хелену охватил жар.

— Этого не случится, надеюсь.

— Если вы будете осмотрительны. — Голос его был мягким, словно бархат. — Но если вы не перестанете действовать безрассудно, кто знает, что может произойти?..

Фиц открывал бал танцем с Венецией, почетной гостьей, и он же закрывал бал, танцуя с ней. Теперь, держа за руку, он провожал ее к карете.

— Я могу наконец получить назад свою жену, Фицхью? — с улыбкой спросил Лексингтон.

— В порядке старшинства, сэр. Хотя вы муж, я пока еще ее брат, но вы можете легко востребовать ее без всяких сложностей.

Венеция рассмеялась от всего сердца. Фицу нравилось видеть ее такой довольной. Она заслуживала всего самого лучшего в жизни.

— Приезжайте в Алджернон-Хаус в августе, — предложил Лексингтон. — Я долгое время был за границей, и популяция моих куропаток невероятно выросла. Мне нужна любая возможная помощь.

— Блестящая идея! — обрадовалась Венеция. — Фиц превосходный стрелок. Как и Хелена, между прочим. И мы действительно должны наконец научить Милли стрелять.

У Фица перехватило горло. Вряд ли на это осталось время.

Лакей открыл дверцу кареты. Фиц с Лексингтоном обменялись рукопожатием. Венеция поцеловала Фица в щеку.

— Я счастлив за тебя, — прошептал он, слегка придержав ее.

— И я желаю тебе счастья, дорогой, — прошептала она в ответ. — Будь осмотрительнее. Не ошибись!

Милли наблюдала за Фицем. Он был так прекрасен, обнимая сестру за талию, а затем подсаживая ее в карету.

Карета Лексингтона отъехала, но Декурси и Кингсленд, школьные друзья Фица, хотели с ним переговорить. Декурси, игравший в крикет с Фицем в Итоне, не так давно обручился. Наверное, он хотел, чтобы Фиц принял участие в свадебном торжестве. Фиц стал широко популярен для подобных приглашений. Каждый, кто учился в Итоне приблизительно в то же время, считал его своим другом.

— Вы смотрите на него так, словно вы пекарь, а он — последний мешок муки во всем мире, — послышался голос за спиной Милли.

Гастингс. Они никогда не говорили открыто о ее безответной любви к Фицу — или о его любви к Хелене.

— А вы точно так же смотрите на мою золовку, ту, что не замужем.

— Драматическая ситуация, не так ли? У нас с вами.

— Я заметила, что вы оживленно беседовали во время тура лансье.

— Я беспокоюсь за нее.

— Я тоже. Но мы старательно присматриваем за ней. — Так старательно, что она, наверное, выглядит монстром в глазах Хелены. — Сейчас вам, должно быть, приходится нелегко.

— Не хуже того, что вам пришлось вытерпеть за последнее время, полагаю. — Гастингс взял ее затянутую в перчатку ладонь в свою. — Но не тревожьтесь. Фиц в конце концов прозреет.

— В самом деле? — То же самое ей говорила мать.

— Как Павел по дороге в Дамаск[3]. — Гастингс поднял ее руку и поцеловал. — Вот увидите.

Фиц, быстро отделавшись от Декурси и Кингсленда, подошел и приобнял друга за плечо.

— Уже три утра, Дэвид. Перестань флиртовать с моей женой. У нее был утомительный день, в ином случае она бы тебя даже на пушечный выстрел не подпустила.

Гастингс заговорщически подмигнул Милли.

— Пусть Фиц утешается подобными мыслями, мы не станем возражать, не правда ли, леди Фиц? Позвольте откланяться.

Теперь Милли и ее муж остались одни в бальном зале. У нее подгибались колени. Она не осмеливалась взглянуть на него.

— Вы устали? — заботливо спросил он, придвинувшись слишком близко.

В ее душе все запело — казалось, будто она уже ощущает его прикосновения. Милли медленно покачала головой.

— Тогда пойдем?

Она втянула в себя воздух — глубокий вдох перед погружением.

— Да, конечно. Идемте.

Глава 13

Аэростат

1892 год

Фиц был не из тех, кто вручает подарки вовремя. Милли могла с тем же успехом получить от него что-нибудь в ноябре в качестве подарка к Рождеству или что-нибудь в январе в счет подарка к ее прошлогоднему дню рождения. Милли никогда не упрекала Фица за эту его небрежность. «У Венеции всегда есть для меня подарок от вас, — говорила она ему. — Ведь вы так беспечны с точными датами. Если бы вы стали более внимательным, мне пришлось бы лишиться этого второго подарка — и это меня очень опечалило бы».

Поэтому она совсем не удивилась, когда однажды он объявил за обедом (к тому моменту прошло уже достаточно времени с тех пор, как ей исполнилось двадцать), что у него есть прекрасный подарок к ее двадцать первому дню рождения.

— Что же это?

— Я хочу взять вас с собой в Италию в конце сезона.

Милли потеряла дар речи. «Только мы вдвоем? Одни?»

Это были совершенно неуместные вопросы. Но ведь надо было как-то отреагировать. Оторвав ладонь от груди — Милли от неожиданности схватилась за сердце, — она потянулась к стакану с водой, чтобы смочить внезапно пересохший рот.

— Почему в Италию?

— Потому что я вынудил вас рано вернуться домой, когда вы были там в прошлый раз.

— Ради серьезного дела, которое касалось меня лично. Насколько я понимаю, меня бы очень обидело, если бы вы не попросили меня вернуться.

— Ну так что же? Мы едем?

— А вы не забыли о приглашениях на охоту? Никакой охоты не будет?

— Если только вы не предпочтете охоту поездке, — улыбнулся он.

Милли помнила время, когда недели, а то и месяцы проходили между его улыбками. Теперь он улыбался гораздо чаще, но она все еще никак не могла к этому привыкнуть. Каждая его улыбка удивляла и восхищала ее.

— Нет, я, разумеется, предпочту путешествие.

— Значит, едем в Италию.

Но остались важные вопросы.

— А как же Венеция и Хелена? Они поедут с нами?

Это казалось маловероятным, по крайней мере для Венеции, второй муж которой, мистер Истербрук, не так давно отошел в мир иной.

Фиц отрицательно покачал головой:

— Венеция не хочет путешествовать, пока в глубоком трауре, а Хелена намерена составить ей компанию.

— А Гастингс?

— Он охотится в Шотландии. Мы едем только вдвоем.

Одни. На несколько недель. По живописным романтическим местам.

Милли пришлось отхлебнуть еще глоток воды, прежде чем она смогла заговорить:

— Полагаю, я должна это вынести, раз уж мой муж хочет протащить меня через весь континент.

— О, можете быть уверены, он этого хочет. — Он снова улыбнулся.

И остаток ночи у нее сохранялось такое чувство, будто во рту у нее кусок сахара — постоянное ощущение сладости.

Они путешествовали по Швейцарии, проехали на поезде по Готардскому тоннелю, поднялись на дилижансе на перевал Шплюген и спустились к озеру Комо, первой остановке на их пути.

Озеро Комо, с его чистейшим горным воздухом, с его живописными виллами под красными крышами и великолепным видом на высокие склоны Альп, окружающих голубые зеркальные воды, питаемые ледником, в самом деле представляло собой истинный рай на земле. В течение двух недель Милли и Фиц гуляли, катались на лодке, играли изредка в теннис и посещали рестораны. Но увы, романтичность обстановки не вдохновляла Фица поцеловать жену — или сделать что-нибудь еще в этом роде.

В их гостинице, в коммуне Белладжио, у них были раздельные комнаты, как и на родине. Фиц был внимательным и общительным, точно так же, как дома. Но, как и дома, ночи проводил по своему усмотрению.

Милли подозревала, что он завел любовницу. Ее подозрения подтвердились, когда она увидела однажды вечером, как миловидная темноволосая женщина, на шее которой сверкали бриллианты, подмигнула ему за столом, когда они ужинали на широкой террасе гостиницы с видом на озеро.

— Это ваша любовница? — спросила Милли.

— Ничего подобного, — с улыбкой ответил он, уткнувшись в тарелку. — Я наношу ей визит, чтоб вы знали, прежде чем отправиться в собственную постель.

— Она остановилась в этой гостинице?

— Дорогая, я не так глуп, чтобы держать любовницу под одной крышей с моей женой.

— Хмм, а разве принц Уэльский не берет всегда с собой любовницу, отправляясь на загородные вечеринки, даже если принцесса там тоже присутствует?

— Я гораздо порядочнее принца Уэльского, должен вам заметить. Ганноверская династия была всего лишь сборищем немцев среднего класса, перед тем как мы начали искать королей за границей, чтобы посадить на английский трон.

Подошел официант и подал следующее блюдо — филе озерной рыбы под соусом.

— Расскажите мне, как это все происходит, — услышала Милли собственный голос. — Поиски любовницы. Мне любопытно.

Фиц с удивлением посмотрел на нее. Никогда прежде она не была такой бесцеремонной. В его глазах мелькнуло что-то — новая догадка, может быть, или уже имевшаяся, но внезапно обретшая четкие очертания.

— Это происходит по-разному. Гастингс, например, входит в комнату, видит женщину, которая его привлекает, и сразу же к ней подходит с комплиментом.

Это было вполне в его духе — перевести разговор на что-нибудь другое. Он был скрытным в отношении своей личной жизни, ее законный супруг. Но Милли не собиралась позволить ему так легко соскочить с крючка.

— А вы?

— Я не настолько искусен.

— И тем не менее вы пользуетесь не меньшим успехом, чем Гастингс.

Он добродушно пожал плечами, но этот жест означал также, что он больше не намерен обсуждать подробности своего поведения.

— Я знаю, как вы это делаете, — сказала Милли. — Рассказать?

Фиц удивленно приподнял бровь.

— Когда вы входите в комнату со смешанной компанией, вы никогда не направляетесь сразу к самым красивым женщинам. Вы некоторое время беседуете с джентльменами, может быть, даже с одной из вдов. Но в то же время тайно наблюдаете за предполагаемыми кандидатками и выясняете, кто из них смотрит на вас.

Легкая улыбка тронула губы Фица, и он отхлебнул изрядный глоток минеральной воды.

— Интересно.

Милли внезапно поняла, что его заинтересовал в ее словах не подробный анализ техники обольщения, а лишь то, как часто она пристально наблюдала за ним, делая вид, будто вовсе и не смотрит в его сторону. Однако она уже не могла заставить себя остановиться.

— Вы не так уж сильно отличаетесь от Гастингса. Вы точно знаете, какая женщина вам нравится. И такой же хищник, как и он. Но вы, подобно пауку, готовы ждать, пока ваша жертва сама придет к вам. Итак, эти леди заметили вас, молодого, блестящего и самоуверенного. Своими веерами они подают вам знак приблизиться. Но вы никогда не откликаетесь на приглашение немедленно. Вы разговариваете с хозяйкой. Обмениваетесь шутками с джентльменами. И только тогда делаете вид, что заметили леди, подающих вам сигналы. Вы начинаете с той, которая меньше всего вас интересует, а к концу вечера уже непринужденно беседуете с той, которую решили покорить с самого начала, как только вошли в комнату. А потом, несколько дней спустя, слухи доходят до меня — но я и так уже прекрасно осведомлена.

Фиц отхлебнул еще минеральной воды, затем еще. Солнце закатилось. Небо сделалось сине-фиолетовым. Фонари освещали террасу тусклым золотым светом.

— Вполне возможно, — произнес Фиц, — что вы знаете меня лучше, чем кто-либо другой.

Она определенно изучала его с постоянным скрупулезным вниманием.

— Я не знаю вас и наполовину столь же хорошо, — добавил он.

— А обо мне и узнавать-то почти нечего.

— Позвольте уточнить. Вы не хотите, чтобы о вас что-то знали, — а это совсем другое дело.

Иногда Милли задумывалась: изучает ли он ее так же, как она изучает его? Теперь она получила ответ: изучает. И она понятия не имела, что ей с этим делать. Подавив тревожный спазм в животе, Милли склонилась к своей тарелке и принялась за рыбу.

— Боже мой! Какая вкуснота. Вы не согласны?

Два дня спустя они покинули озеро Комо, провели неделю в Милане, а затем направились на восток в Ломбардию, край гор и озер — на этот раз к озеру Изео, прибыв к месту назначения в конце дня.

Хозяин гостиницы рассыпался в извинениях. Здесь праздновали свадьбу, и многочисленные гости заполонили гостиницу. Осталась всего одна свободная комната, прекрасная комната, но всего одна.

— Мы берем ее, — заявил Фиц.

— Разве вы не расслышали? — спросила Милли, когда они оказались вне пределов слышимости хозяина. — Свободна только одна комната.

— Я слышал. Но уже поздно. Мы еще не ужинали. Лучше я поищу другую гостиницу завтра утром.

— Но…

— Я отлично помню наш договор. С моей стороны вам не угрожает никакая опасность.

И почему, скажите на милость, ей не угрожает опасность с его стороны? Почему он не хочет ее с жаром тысячи раскаленных топок? Что это за молодой супруг? Он должен был бы смотреть на нее с вожделением, пытаться обнять ее, вынуждая отбиваться от него зонтиком, веером, а может, даже прогулочными ботинками.

— Хорошо, — сказала она с неохотой. — Ведь выбора все равно нет.

Их проводили в комнату, которая оказалась очень милой, но маленькой, а кровать — смехотворно узкой.

Милли потеряла дар речи. Фиц бросил взгляд на кровать и отвернулся. Но он стоял перед умывальником, и она увидела лишь плутоватую усмешку на его лице, отражавшемся в зеркале. Ее щеки вспыхнули.

— Это всего лишь на одну ночь, — успокоил он ее.

Они наскоро поужинали. Милли сразу же после этого удалилась. Фиц не последовал за ней, пока часы не пробили полночь.

Свет от свечи в его руке проник в комнату прежде него. Он поставил свечу на каминную полку и снял галстук. Милли наблюдала за ним из-под ресниц. Она видела его обнаженным до пояса, когда он умывался в речке, но никогда не видела, как он раздевается.

Он вытащил часы и положил на каминную полку. Сюртук и жилет повесил на спинку стула. Затем спустил с плеч подтяжки и стянул рубашку. Милли прикусила внутреннюю часть щеки. Единственный раз, когда она созерцала его, он был чрезвычайно худ — кожа и кости. Теперь он находился в отличной форме, крепкий и мускулистый, такой красивый без одежды, как одна из тех статуй в садах Версаля.

Она приготовила для него его ночную рубашку, перед тем как улечься в постель. Он взял ее, натянул через голову, затем погасил свечу. В темноте она слышала, как он снял брюки.

Матрас прогнулся под его тяжестью. Она лежала неподвижно, даже перестала дышать.

— Вы можете спокойно дышать, моя дорогая. Так или иначе, вам придется вздохнуть рано или поздно, — сказал он с усмешкой в голосе.

«Что?!»

— Я знаю, что вы не спите.

— Как вы узнали?

— Если бы я ждал кого-то, кто прежде никогда не бывал в моей постели, я уверен, что ни за что бы не уснул.

Она прикусила губу. Вне постели они были равны. Как и он, она прекрасно владела собой, и язык у нее точно так же был хорошо подвешен. Но в области интимных отношений он был значительно опытнее ее. В той именно области, где теоретические знания ровным счетом ничего не значат.

— Когда вы первый раз спали с женщиной? — спросила она сдавленным голосом.

— На моем мальчишнике… предположительно.

— Предположительно?

— Я был мертвецки пьян. Ничего не помню.

— А когда был первый раз, который вы помните? С миссис Бетел?

— Нет, это была ее сестра, миссис Кармайкл.

Милли промолчала.

— Я чувствую ваше неодобрение.

— А я — ваше самодовольство.

— Я бы не сказал, что горжусь этим. Миссис Кармайкл передала меня миссис Бетел, потому что знала, что той нравятся молодые неопытные мужчины. Так что можно сказать, что миссис Кармайкл сочла меня посредственным любовником. Я не выдержал экзамен.

— Полагаю, что теперь вы уже далеко не посредственный любовник, а скорее отличник в этом деле, поскольку с тех пор у вас была солидная практика.

— Да, теперь я достаточно сведущ, — скромно сказал он и тут же рассмеялся. — Никогда не думал, что буду лежать в постели в темноте и обсуждать свою компетентность в данном вопросе с собственной женой.

Кровать заскрипела. Неужели он повернулся к ней?

— Осмелюсь предположить, вас гложет любопытство.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Не хочу сказать, что вы интересуетесь лично мной или что вас подмывает самой попробовать что-нибудь, но, похоже, вы заинтригованы этим щекотливым вопросом в целом.

Милли прикусила губу.

— Вы так думаете?

— В этом нет ничего плохого. В вашем возрасте естественно интересоваться. Вы по-прежнему получаете известия о вашем возлюбленном?

Значит, он все еще помнил.

— Да.

— Постоянно думаете о нем?

— Время от времени. — Милли поморщилась.

— Вы когда-нибудь с ним… имели отношения?

— Конечно, нет.

— Я не имею в виду ваше целомудрие. Но вы хотя бы с кем-то целовались?

— Один раз.

— Как это было?

«Ты сам был там. О чем ты думал?»

— Не уверена, что могу описать это. Я была в страшном отчаянии. Он тоже.

— Он теперь женат?

— Да.

— Вы ревнуете его к жене?

И что же ей сказать в ответ?

— Уже поздно. Давайте спать.

Кровать снова скрипнула — он отодвинулся на несколько дюймов от нее.

— Только постарайтесь не пинаться и не выталкивать меня из постели. Я не люблю спать на полу.

— Я за всю жизнь никого не выталкивала из постели.

— Верно, но вы никогда и не спали ни с кем. Так что… следите за собой. Не проявляйте агрессии!

Он заснул задолго до нее, повернувшись спиной. Дыхание его было глубоким и ровным.

Милли лежала, охваченная невыразимым волнением, пока в конце концов тоже не задремала. Но вскоре, вздрогнув, снова проснулась, когда его рука скользнула на ее талию. Зажав ладонью рот, она другой рукой попыталась отодвинуть его. Но его пальцы, когда она их коснулась, оказались совсем расслабленными.

Он просто повернулся во сне. Ничего больше.

Ее ладонь задержалась на его руке, касаясь подаренного ею кольца-печатки, согретого теплом его тела. «Когда-нибудь, — думала она, — когда-нибудь…»

Внезапно он притянул ее к себе. Она ахнула… но с губ не сорвалось ни звука — от шока у нее перехватило горло. Теперь их тела соприкасались от плеч до бедер. Он уткнулся лицом в углубление между ее плечом и шеей. Боже милостивый, его губы коснулись ее кожи. И щетина на его подбородке слегка царапала тело, удивительное ощущение…

Все ее чувства взбунтовались. Милли охватил жар. Она испытывала одновременно страстное желание и смущение. Что он делает? И даже осознает ли, что делает? Она сама не знала, чего больше хочет — чтобы он немедленно остановился… или не останавливался вообще.

Он определенно был настроен продолжать. Сейчас, за ее спиной, он был тверд как камень. Милли слышала собственное учащенное дыхание, ошеломленная и охваченная вожделением. Она хотела его. Когда она слышала о его удовлетворенных любовницах, ей всегда хотелось быть одной из них. Познать с ним ослепительное опьяняющее наслаждение без всяких других мыслей.

Но она не могла. Ей недостаточно просто переспать с ним.

Сладострастный стон вырвался из глубины его горла. Рука его подобралась к ее груди. Прежде чем Милли сообразила, что происходит, ладонь его сжала упругий холмик.

От потрясения сердце ее бешено забилось.

Он потерся носом о ее шею. Пальцы его отыскали сосок. Фиц погладил его через тонкое полотно ночной рубашки.

Милли стремглав выскочила из постели, в спешке столкнув с тумбочки стакан воды, припасенный на ночь. Стакан упал на ковер и не разбился, но покатился по ковру и слабо звякнул, наткнувшись на ножку шкафа.

— Какого чер… — сонно произнес он.

Милли не издала ни звука.

Спустя короткое время она решила, что он снова заснул. Но Фиц неожиданно спросил:

— Почему вы не в постели?

— Я… я не могу уснуть, когда кто-то лежит рядом со мной.

— Возвращайтесь. Я устроюсь на полу.

— Пол теперь влажный.

— Тогда я буду спать в кресле, — вздохнув, сказал он.

Послышались его шаги. Милли отпрянула назад. Он прошел мимо и нащупал кресло.

— Идите в постель.

— Думаю, мне следует…

Она взвизгнула — он подхватил ее на руки. Преодолев несколько футов до кровати, он положил ее на постель.

— Спите.

Слабый свет пробивался из-за занавески. Милли лежала на боку, отвернувшись от кресла, в котором он сидел. Отвернувшись до такой степени, что ей пришлось почти уткнуться носом в подушку.

Здесь, в горах, было холодно, но она сбросила одеяло с ног. И Фиц мог отчетливо разглядеть — хотя и скудно освещенные — ее изящные лодыжки. По правде говоря, ему видна была даже до половины ее восхитительно стройная икра.

Восхитительно стройная. Странное определение по отношению к собственной жене. Но все, что было на виду, выглядело цветущим и прелестным. А то, что оставалось скрытым…

Фиц решительно отбросил эти бесплодные мысли. То, что скрыто, останется вне поля его зрения еще долгие годы. Шесть лет предложила она. Но ему вздумалось растянуть этот срок до восьми. Каким же дураком он был, полагая, что его чувства никогда не изменятся. Что он всегда будет все так же относиться к ней, как вначале: холодно, подчеркнуто безразлично.

Она слабо пошевелилась, его женщина-загадка.

У него не было особых секретов от нее. Но она… Она была подобна крепости из другой эпохи, полной потайных ходов и скрытых альковов. Хранилищем массы тайн, которые она не открывала никому и о которых он мог только строить догадки.

Накануне она достаточно подробно описала ему стратегию соблазнения женщин, которую он практикует. Фиц никогда не задумывался над тем, каким образом он находит женщин для своей постели. Действительно, он предпочитал добиваться, своей цели неспешно, осмотрительно, вовсе не думая, что действует по какому-то плану. Но Милли ошибалась, сравнивая его с пауком. Это как-то грубовато.

На самом деле он всегда был нерешительным, когда дело касалось женщин. Даже с Изабелл. Она первая проявила инициативу, заверив его, что он предпочитает ее всем остальным девушкам на планете. Ему оставалось только покорно согласиться.

Найти женщину для удовлетворения плотских потребностей — совсем другое, нежели открыть ей свое сердце. Но и в этом случае его сдержанность брала верх. Он предпочитал, чтобы они сами приходили к нему, а его «молодой, блестящий и самоуверенный» вид служил только внешним атрибутом грядущего успеха.

Милли снова задвигалась и перевернулась на спину. Пальцы на ее ногах слегка пошевелились. Она скользнула ступней вдоль другой ноги. Фиц с интересом наблюдал за ней. Он бы не возражал, если бы она, бессознательно двигаясь во сне, подняла подол своей ночной рубашки еще выше — намного выше, чтобы обнажить стройные бедра.

Внезапно она застыла. Затем медленно, осторожно выпрямила ноги и натянула на них одеяло.

— Доброе утро, — сказал Фиц.

Милли села, очевидно, стараясь делать вид, будто он не видел даже краешка ее наготы.

— Доброе утро.

Она оглядела комнату. Хотя он надел уже рубашку и брюки и выглядел вполне пристойно для собственной жены, она старалась не смотреть на него. Как правило, Фица не слишком волновала чрезмерная стыдливость в женщинах. Но ее стыдливость каким-то образом проявлялась не столько в скованности, сколько в уклончивости. Словно она понятия не имела, как бы повела себя в более щекотливой ситуации. И это страшно возбуждало его любопытство. Действительно, как бы она повела себя?

— Вам хорошо спалось? — спросил он.

— Терпимо. А вам?

— Позвольте быть откровенным. Посреди ночи я вынужден был встать и перейти в кресло, потому что моей жене не нравится спать со мной. И как, вы думаете, мне спалось?

Она уставилась на свои колени, теперь скрытые под одеялом.

— Я бы с удовольствием и сама перешла в кресло.

Он усмехнулся:

— Неужели я бы позволил вам спать в кресле, в то время как сам расположился бы на кровати? Я все-таки не настолько эгоистичен.

— Простите меня за это.

— Я что-то сделал? Чем-то обидел вас?

Ее пальцы непроизвольно выписывали узоры на одеяле. Она замерла.

— Почему вы спросили?

— Я ничего точно не помню. Но кровать узкая, а мужские желания не дремлют. Кроме того, вы столкнули стакан с водой, когда убегали с кровати. Жест весьма красноречивый.

— Не случилось ничего особо вопиющего. Наверное, это не напугало бы никого, кроме такой старой девы, как я.

— Вы испугались? Я сожалею.

— Я же сбежала, разве нет?

«Ну почему ты не уступила?»

И с этой мыслью внезапно пришло воспоминание. Его возбуждение. Ее тело, прильнувшее к нему. Ее грудь в его ладони, теплая и упругая. Ее сосок, затвердевший от возбуждения.

Он с силой втянул в себя воздух.

— Вы же знаете, вам нечего меня опасаться.

— Конечно, вы это доказали, — с легкостью согласилась она.

Он вышел, чтобы дать ей возможность одеться. Затем вернулся и попросил выйти ее.

— Мне нужно поспать часок-другой.

Фиц запер дверь и улегся на кровать. Он бы подремал немного, но не теперь, когда пытался изгнать это непрошеное вожделение, которое внезапно овладело им.

Этим утром он не только позволил себе вспомнить все, что произошло ночью, но и пофантазировать о том, что произойдет потом, менее чем через четыре года, когда она, обнаженная, окажется под ним.

Когда подойдет срок.

— Фиц, вы там? — Милли громко постучала в дверь. Было десять часов утра. Прошло два с половиной часа с тех пор, как она оставила его. — Просыпайтесь, мне нужно поговорить с вами.

— Я не сплю. Я в ванне. Что случилось?

— Моя мама… — Она судорожно сглотнула. — Ей плохо.

— Дайте мне минуту.

Милли снова взглянула на телеграмму.

«Дорогие лорд и леди Фицхью!

С прискорбием сообщаю вам, что миссис Грейвз тяжело заболела. Она хочет видеть вас немедленно. Пожалуйста, возвращайтесь в Лондон как можно скорее.

Ваш и т. д.

Г. Горинг».

Милли не могла в это поверить. Что могло случиться с ее матерью? Ведь она еще так молода. Но мистер Горинг, личный поверенный миссис Грейвз, не стал бы посылать телеграмму, если бы не считал ситуацию критической.

Фиц отворил дверь. Рубашка липла к его влажному телу, и он все еще вытирал полотенцем голову. Брошенная ванна виднелась позади.

Он взял телеграмму из ее руки и быстро пробежал глазами. Вернув ей телеграмму, он отбросил в сторону полотенце и достал из сумки брошюрку с расписаниями движения транспорта.

— Есть поезд, отходящий из Горлаго через три часа. Если мы выедем прямо сейчас и поспешим, мы можем успеть на него.

Они находились в двадцати милях от Горлаго. Дорога была хорошей, но довольно узкой и местами крутой. Преодолеть ее за три часа казалось вряд ли возможным.

Но Милли не стала спорить.

— Прикажите Бриджет упаковать наши вещи, но мы поедем налегке — чемоданы будут задерживать нас. Договоритесь с хозяином гостиницы насчет отправки багажа и возьмите с собой только то, что можете нести в руках. Я отыщу для нас скоростной экипаж. Будьте готовы, когда я вернусь.

Он вернулся через четверть часа с легкой рессорной коляской и мальчиком лет одиннадцати. Милли забралась внутрь с корзинкой для пикника в руке. Бриджет последовала за ней с сумкой, содержавшей смену одежды для каждого.

— Где же кучер?

— Я буду править. — Фиц взмахнул поводьями, и лошади пустились вперед рысью.

— Но мы же не знаем дороги. Да и лошадей придется менять.

— Для этого у нас вот этот молодой человек. Он будет говорить нам, куда ехать. А когда мы прибудем в Горлаго, он останется с лошадьми и коляской, пока за ним не приедет его дядя. Он по весу значительно легче своего дяди, поэтому я выбрал его.

Легкий вес мальчика, а также отсутствие багажа — все это пошло на пользу, как и отличительная черта итальянских железных дорог постоянно отставать от расписания. Путешественники прибыли на вокзал Горлаго спустя десять минут после объявленного отправления поезда в Милан через Бергамо, но им хватило времени, чтобы купить билеты и сесть в вагон. Правда, Фицу, садившемуся последним, пришлось бежать за поездом и вспрыгнуть на подножку.

К середине дня они были в Милане. Благодаря современному чуду, каким являлся Мон-Сенисский тоннель, двадцать часов спустя их поезд-экспресс уже въезжал в Париж.

Теперь им только оставалось поспешить в Кале и пересечь пролив.

Кто-то осторожно тронул Милли за плечо.

— Воздушные шары. Хотите посмотреть?

Милли с удивлением открыла глаза. Она и не заметила, как задремала.

Действительно, на открытой площадке виднелось семь или восемь тепловых воздушных шаров ярких расцветок. По большей части они еще не были полностью готовы — их смятые оболочки постепенно расправлялись, наполняясь горячим воздухом.

— Это что, какое-то соревнование?

— Может быть. Посмотрите, здесь есть даже аэростат.

— Где?

— Сейчас он вон там, за деревьями. Но я его видел. У него есть пропеллеры.

Милли повращала шеей, затекшей во время сна.

— Коляски, поезда и воздушные шары. У меня такое чувство, будто мы пытаемся повторить путешествие «Вокруг света за восемьдесят дней».

— Последний рекорд — шестьдесят семь дней, так что вам пришлось бы действовать немного проворнее.

— Как далеко мы от Кале?

— Семь миль или около того.

Небо было безоблачным, но Милли не могла скрыть беспокойства.

— Надеюсь, над проливом сохранится ясная погода. Последний раз мне пришлось ждать переправы всю ночь.

Фиц слегка коснулся ее руки.

— Вы непременно увидите свою маму живой. Я доставлю вас вовремя.

Погода, однако, не захотела сотрудничать с путешественниками. Густой туман окутал пролив. Все паромы оставались в гавани.

— Сколько времени пройдет, прежде чем туман рассеется? — в тревоге спросила Милли. Фиц только что разговаривал с паромщиками и рыбаками.

— Никто не думает, что это произойдет сегодня. Половина из них полагает, что ничего не изменится до полудня завтрашнего дня. А остальные считают, что туман продержится самое меньшее сорок восемь часов.

У Милли сердце сжалось от отчаяния.

— Но мы не можем ждать так долго. Возможно, она столько не протянет.

— Будем искать выход, — сказал Фиц.

— Почему до сих пор не построили тоннель под проливом? Все только и говорят об этом все время.

Фиц оглянулся назад, в том направлении, откуда они прибыли. Затем посмотрел на Милли, прижав палец к подбородку.

— Если у вас крепкий желудок, мы можем переправиться над проливом.

— Над проливом?

— Помните тот аэростат, который я видел? На воздушном шаре уже переправлялись через пролив. Но это опасное предприятие — особенно с востока на запад.

Милли на мгновение ошеломленно уставилась на него. Она прежде никогда не путешествовала на воздушном средстве передвижения — даже не читала фантастический роман Жюля Верна. Идея оказаться в тысячах футов над землей совсем не казалась ей привлекательной. Но отчаянная нехватка времени требовала решительных мер.

— Ну тогда чего мы ждем?

Аэростат выглядел очень своеобразно.

Милли знакомы были воздушные шары в форме электролампочки. Но дирижабль с виду больше походил на огромную сосиску. Снизу к нему была подвешена прямоугольная плетеная корзина. Из кормовой части этой корзины выступали две длинные горизонтальные оси, снабженные на концах пропеллерами, лопасти которых были длиной в рост Милли.

— Он совершенно безопасен, — заверил Фица пилот, месье Дюваль, по-французски. — Пропеллеры приводятся в действие от электрических батарей, а не от этого дурацкого бензинового двигателя, который испытывают эти тупые немцы. Вот подождите. Они еще подожгут себя.

Милли не была уверена, что это именно то, что ей хотелось бы услышать сейчас, хотя на их воздушном судне вовсе не было бензинового двигателя. Она уже начала завидовать Бриджет, которая предпочла остаться в Кале до тех пор, пока можно будет воспользоваться пароходом.

— Каким образом вы подогреваете воздух? — спросила она.

— Мы не подогреваем воздух, мадам. Оболочка наполнена водородом.

— Водород легче воздуха, верно? Как же мы спустимся?

— Ах, очень разумный вопрос, мадам. Внутри оболочки, наполняемой водородом, имеются две воздушные секции, которые можно заполнять и опорожнять по желанию. Когда они заполнены, общий вес аэростата немного превышает подъемную силу водорода, и мы медленно снижаемся.

Милли вопросительно посмотрела на Фица.

— Ну что же, летим? — спросил он. — Но вы должны поспешить с решением. Иначе мы не сумеем достичь берегов Англии до темноты.

— В таком случае давайте поторопимся, — ответила она со вздохом.

Как только они расположились в корзине, которую месье Дюваль называл гондолой, его помощник принялся выбрасывать мешки с землей за борт, в то время как месье Дюваль заводил электродвигатель. Пропеллеры начали вращаться, сначала медленно, затем в полную силу.

Корзина поднималась так постепенно, что Милли, поглощенная тем, как ловко месье Дюваль управляется с многочисленными ручками и вентилями, даже не замечала этого, пока они не оказались в трех футах над землей.

— Последний шанс спрыгнуть, — пробормотал Фиц.

— То же самое относится к вам, — сказала она.

— Я не боюсь упасть в пролив.

— Хмм. Я не горю желанием это сделать. Но если спрыгну сейчас… — она посмотрела вниз на заметно отдалявшуюся землю, — наверняка переломаю руки и ноги. В то время как, вполне возможно, мне и не придется плавать.

— Вы умеете плавать?

— Нет.

— Значит, вы сознательно рискуете жизнью, ввязавшись в это безумное предприятие.

— Я верю, что со мной все будет в порядке, если вы рядом.

Фиц несколько мгновений молча смотрел на нее, словно не зная, что сказать, затем улыбнулся:

— Ну что ж, у меня есть компас на часах. Если мы свалимся в воду, я буду знать, в каком направлении толкать гондолу.

Туман. Милли совершенно забыла о тумане.

Над ними синело чистое небо, под ними простиралась французская равнина с разбросанными по ней небольшими деревушками и крошечными фигурками пасшихся на лугах овец и коров. Ребятишки указывали на их аэростат и махали руками. Милли махала в ответ. Двое мальчишек швырнули в них камни, которые, конечно же, упали, не долетев. Фиц рассмеялся и прокричал что-то, что было похоже на французский язык, но не содержало ни единого слова, известного Милли из ее уроков.

Аэростат продолжал подниматься. Животные теперь уже стали размером с булавочную головку. Земля выглядела как топографическая карта, сложенная из участков различных оттенков зеленого и коричневого.

— На какой мы высоте? — спросил Фиц.

Месье Дюваль взглянул на приборную доску.

— Столбик барометра опустился почти на два дюйма. Мы поднялись почти на полторы тысячи футов — в полтора раза выше Эйфелевой башни — и все еще поднимаемся.

Спустя некоторое время Фиц заслонил ладонью глаза.

— Я уже вижу туман. Мы приближаемся к берегу?

— Да, месье.

Туман был самым впечатляющим зрелищем из всех, что Милли довелось видеть. Сплошное море облаков под ними, на которое аэростат отбрасывал продолговатую тень. Плотные языки тумана вырывались на поверхность, закручиваясь и сплетаясь, образуя подвижные области со своими собственными течениями. И лучи солнца, клонившегося к западу, превращали эти пики и хребты в горы золота, как будто воздушным путешественникам была дарована экскурсия по сокровищнице самих небес.

Фиц накинул свой плащ на плечи Милли.

— Изумительное зрелище, не правда ли?

Она украдкой взглянула на него.

— Да, — сказала она. — Во всех отношениях.

— Я когда-то надеялся, что после женитьбы меня ждут приключения… И оказалось, что так оно и есть. — Не отрывая взгляда от тумана, Фиц обвил рукой плечи Милли. — Если сегодня с нами все-таки что-нибудь приключится, знайте: я очень рад тому, что из всех претенденток, на которых меня могли женить четыре года назад, это оказались вы.

Иногда Милли задавалась вопросом: как бы могла сложиться ее жизнь, если бы ей предоставили выбор в вопросах замужества? Теперь она точно знала, что не было бы никакой разницы. Потому что она выбрала бы тот самый путь, который привел бы ее именно к этому моменту. Она собрала всю свою смелость и обвила рукой его талию.

— Я чувствую то же самое, — сказала она. — Я рада, что вы рядом со мной.

Было еще достаточно светло, и месье Дюваль благополучно посадил свой аэростат на пустом поле, вызвав переполох в нескольких деревнях Суссекса. Милли с Фицем прибыли в Лондон к полуночи.

Всю следующую неделю Милли провела у постели матери. Сначала казалось, что миссис Грейвз чудесным образом поправляется, но надежды Милли рухнули, когда ее состояние ухудшилось.

Миссис Грейвз постоянно пребывала в полубессознательном состоянии. Иногда она приходила в себя и оставалась в сознании достаточно долго, чтобы поесть и обменяться приветствиями с Милли. А иногда снова впадала в забытье, прежде чем успевала что-то сказать.

Сестры и кузины миссис Грейвз по временам сидели с Милли в течение дня. Фиц каждую ночь проводил рядом с ней. Они почти не разговаривали этими долгими ночами, дремля каждый в своем кресле, но его присутствие служило для нее источником неизмеримой поддержки.

Однажды утром, когда Фиц вышел позавтракать, миссис Грейвз пришла в себя.

— Мама! — Милли вскочила со своего места. Она поспешно схватила стакан с водой, припасенный на тумбочке, и с чайной ложечки напоила мать.

— Милли, — слабо прошептала миссис Грейвз.

Милли неожиданно для себя расплакалась.

— Мне так жаль. Прости меня.

— Это ты прости меня за то, что покидаю тебя гораздо раньше, чем намеревалась.

Милли могла бы возразить, но они обе знали, что миссис Грейвз не много времени осталось провести на этом свете. Она вытерла глаза.

— Это несправедливо. Ты должна была жить долго, как королева.

— Любимая моя, я прожила замечательную, завидную жизнь. То, что она оказалась короче, чем мне бы хотелось, еще не повод жаловаться. Бог был милостив ко мне.

Она закашлялась. Милли протянула ей ложечку микстуры. Мать тяжело дышала, но оттолкнула лекарство, предложенное ей Милли.

— Нет, дорогая, единственная несправедливость в том, что мы с твоим отцом потребовали от тебя отказаться от собственного счастья ради того, чтобы могли иметь внука, который когда-нибудь станет графом.

— Я вовсе не несчастна. — Милли поколебалась. Она никогда не говорила вслух о тайнах своего сердца. — Я не хотела бы выйти замуж ни за кого, кроме Фица.

Миссис Грейвз улыбнулась:

— Он прекрасный молодой человек.

— Самый лучший… как и ты, мама.

Миссис Грейвз коснулась все еще влажной щеки дочери.

— Помнишь, что я сказала тебе много лет назад? Мужчине, который получит твою руку, несказанно повезет. Однажды он прозреет.

— Ты думаешь?

Но рука миссис Грейвз бессильно упала. Она снова погрузилась в забытье и скончалась в тот же день ближе к вечеру.

Фиц находился рядом с Милли. Он поцеловал ее в лоб.

— Мне очень жаль.

Глаза Милли снова наполнились слезами.

— Это случилось слишком скоро. Она была последней из моей семьи.

Фиц протянул ей свой носовой платок.

— Не говорите так. Я ваша семья. А теперь отправляйтесь в постель. Вы уже несколько дней не спали по-настоящему.

«Я ваша семья». Милли посмотрела на него затуманенными глазами.

— Я даже не поблагодарила вас за то, что смогла побыть с мамой, застать ее живой.

— Вам нет нужды благодарить меня за что бы то ни было, — твердо сказал он. — Мой супружеский долг помогать вам.

Слезы еще сильнее полились из ее глаз.

— Благодарю вас.

— Повторяю, это совершенно излишне.

Ей удалось выдавить слабую улыбку на губах.

— Я имела в виду за то, что вы так сказали.

Фиц улыбнулся ей в ответ:

— Идите отдыхать. Я позабочусь обо всем.

Он покинул комнату, чтобы поговорить с дворецким миссис Грейвз.

Милли стояла в дверях, провожая его взглядом, пока он спускался по лестнице.

«Я рад, что это оказались вы».

Глава 14

1896 год

Фиц не бывал в покоях хозяйки с тех пор, как обследовал лондонский особняк сразу после вступления в наследство. С того времени здесь была проведена основательная реконструкция, превратившая здание из ветхих развалин в просторный удобный дом. Время их пребывания в браке, в сущности, можно было проследить по этим усовершенствованиям — доска за доской, кирпич за кирпичом.

Даже теперь работы по реконструкции все еще продолжались. Весной был улучшен дренаж лавандовых полей. Заказан еще один улей для сада — уменьшенная копия усадьбы в Хенли-Парке. И помещения для слуг, отремонтированные четыре года назад, теперь отделывали заново.

Комната Милли оказалась светлой и уютной, оклеенной веселенькими зелеными обоями. По обе стороны от камина, словно часовые, стояли два декоративно подстриженные деревца в горшках. Над камином красовался написанный маслом пейзаж, показавшийся Фицу знакомым. Не картина, а сам пейзаж.

Милли стояла посреди комнаты, все еще в полном вечернем наряде, и держала веер перед собой, как украшенный перьями щит. Она взглянула на него, но не произнесла ни слова.

Фиц не хотел заставлять ее нервничать еще сильнее. Он не подошел к ней, а пересек комнату, чтобы лучше разглядеть картину.

— Это озеро Комо?

— Да.

Его взгляд устремился к каминной полке. На ней расположился ряд фотографий, снятых прошлым летом на званом приеме в их загородном поместье. На каждой фотографии присутствовали они двое, но никогда одни. Иногда они находились в большой группе, иногда только с ее матерью или с его сестрами.

На другом конце полки — еще один знакомый предмет.

— Это та музыкальная шкатулка, которую я подарил вам на семнадцатилетие? Она выглядит как историческая ценность.

Фиц открыл крышку музыкальной шкатулки. Послышались те же самые слабые, слегка нестройные звуки. Все еще работает. Кто бы мог подумать?

Милли молча наблюдала за ним. Но когда он посмотрел на нее, она мгновенно отвела взгляд.

— Где ваша горничная?

— Я отпустила ее.

Милли положила веер на сиденье ближайшего кресла. Жест был определенно непреднамеренный. Однако она стояла возле мягкого подлокотника, и горло ее внезапно дернулось — она судорожно сглотнула.

Это зрелище — то, что скрывалось за ним, — разожгло жар в крови Фица.

— Вам не следует волноваться, — сказал он. — Это может доставить огромное удовольствие.

— Очень на это надеюсь, — язвительно заметила она. — Я много наслушалась за все эти годы о вашем мастерстве любовника. Если я не воспарю к небесам, то буду считать себя разочарованной.

Фиц улыбнулся и поставил музыкальную шкатулку снова на полку.

— Тогда отправимся в спальню, моя дорогая.

Несколько секунд Милли смотрела на брошенный веер, не трогаясь с места. Затем направилась к штепселю и выключила электрическое бра на стене. Лампа, оставленная включенной в спальне, освещала им путь. Милли последовала за Фицем и скрылась внутри.

«Итак, мы наконец-то подошли к этому».

Обычная супружеская обязанность, разве нет? Обязанность, исполнение которой он откладывал слишком долго. Так почему же тогда, приближаясь к спальне, он чувствовал, будто его уносит в море? Будто там его ожидают приливы и течения, которых он никогда не знал в спокойной гавани своего брака?

Милли выключила свет в тот момент, как он закрыл за ними дверь. Фиц подумал, что не следует этому удивляться, — в конце концов, он имел дело с девственницей. Но они знали друг друга так хорошо, что, казалось бы, она вообще не должна смущаться.

— Вы не хотите, чтобы я видел, что делаю?

— Не хочу.

— Даже если мне придется сражаться с хитроумными застежками вашего платья? — с улыбкой спросил он.

— Здесь нет ничего, с чем бы вы не сталкивались достаточное число раз в других местах.

Тьма стояла кромешная. Окна были закрыты ставнями, двойные занавески плотно задернуты.

— Такое со мной впервые, — пробормотал Фиц. — Заниматься поисками вслепую в темноте. Вынужден попросить вас спеть что-нибудь религиозное, чтобы я мог найти вас.

— Религиозное? — Она насмешливо фыркнула.

— Небесное воинство возрадуется сегодня: наконец-то я совершаю нечто предписанное Богом и увековеченное любовью Христа к его церкви… и так далее, и тому подобное.

— И что же мне петь? «Слава тебе, Всевышний наш…»? Или, может, нам действительно следует порадовать нашего викария и прочесть еще и «Отче наш»?

Фиц знал теперь, где она находится: возле своего туалетного столика. Милли подпрыгнула, когда его рука опустилась на ее плечо. Неужели она не слышала, как он приблизился в темноте?

— Отлично, значит, вы нашли меня. Теперь ваша очередь прятаться, а моя искать, — сказала она слегка сдавленным голосом.

— Как-нибудь в другой раз. Сейчас нужно заняться делом, леди Фицхью.

На ней были длинные лайковые перчатки, простирающиеся намного выше локтей. Наверху они были пристегнуты тремя пуговицами из слоновой кости. Фиц расстегнул пуговицы — одну, вторую, третью, — стянул перчатку с ее руки и отбросил в сторону.

— Я забыл сказать это раньше, но вы прекрасно выглядели сегодня, — сказал он. Его ладонь скользнула вдоль ее теперь незащищенной руки. Так много в его жене оставалось тайной для него.

— Благодарю вас, — еле слышно произнесла она.

Фиц снял с нее вторую перчатку.

— Я когда-нибудь говорил вам: когда мы только поженились, я никогда точно не знал, как вы выглядите. Ваше лицо каждый раз менялось, когда я смотрел на вас. А когда вы вернулись из Америки, мне пришлось взглянуть дважды, чтобы убедиться, что это именно вы, а не какая-нибудь иная девушка.

Кружева на ее платье щекотали его руку.

— Значит… если бы я задержалась еще чуть подольше, я могла бы пройти мимо вас, и вы бы меня не узнали?

— Нет, разумеется. Ваши глаза не изменились. Ваша походка осталась прежней. А ваши шаги… я всегда могу узнать, когда вы проходите мимо моей двери.

Она шумно выдохнула.

Фиц коснулся ее волос, из которых ее служанка соорудила замысловатую корону перед вечером, вытащил пару шпилек с аметистами и отбросил их в сторону. Они приземлились со слабым приглушенным звуком на ковер и кружевную ткань, прикрывавшую ее туалетный столик.

Сколько времени он с нетерпением ожидал этого дня, этого часа?

Определенно со времени поездки в Италию. Хотя, если быть точным, он бы сказал, что со времени того решающего собрания, на котором они вырвали контроль над «Крессуэлл и Грейвз» из рук подчиненных мистера Грейвза.

Он старательно скрывал свое нетерпение: договор есть договор.

Они условились ждать восемь лет, скрепив договор рукопожатием, и он намеревался восемь лет держать свои руки при себе.

Но скрытые желания имеют странную способность пускать корни и побеги помимо сознания. Так что когда он наконец осознал это, то обнаружил не прежнее маленькое зернышко желания, а дикие дебри вожделения.

А она, чувствующая так же тонко и глубоко, как любой другой смертный, но сохраняющая при этом невозмутимый вид? Скрывает ли она свои тайные желания в укромных уголках души?

Милли по-прежнему хранила молчание, но под пальцами он ощущал ее дрожь. Она, с ее изысканными манерами и благопристойной сдержанностью, не желала поддаваться такому обычному вульгарному чувству, как вожделение.

Но он хотел, чтобы она уступила. Хотел сорвать с нее это внешнее безразличие постепенно, шаг за шагом.

От одной мысли об этом у него перехватило дыхание. Восемь лет платонической дружбы, теплых, но четко ограниченных отношений, старания не думать о том, каково это будет, когда они наконец соединятся…

Слабый нежный запах распространялся от ее кожи, приятный, золотисто-медовый и дразнящий. Лавандовый мед, должно быть, это он. Ее мыло готовили не только с экстрактом лаванды, но и с добавлением лавандового меда с их полей.

Фиц вдохнул ее аромат. И было только естественно, что вслед за этим он наклонился и нежно поцеловал ее обнаженное плечо.

Жаркое тепло распространилось от плеча, охватив ее всю до самых кончиков пальцев. Новизна этих ощущений потрясла Милли. Неужели что-то произошло с ее нервной системой? Неужели она проснется утром, вообще не чувствуя конечностей?

Но нет, он снова поцеловал ее в основание шеи, и жидкое пламя вновь опалило ее.

Она едва сознавала, что он продолжает вытаскивать драгоценные шпильки из ее волос. Они беззвучно падали на ковер. Так же, словно в тумане, она подумала, что нужно попросить его не делать этого. Или нужно не забыть собрать их, прежде чем утром придет Бриджет с ее какао.

Бриджет будет смущена, узнав о том, что здесь произошло ночью, в особенности когда через шесть месяцев он будет проделывать то же самое с миссис Энглвуд. Касаться ее руки, целовать в плечо, распускать ее темные блестящие волосы.

Разве что делать он это будет с большим пылом и нетерпением, влекомый желанием, таившимся в его душе больше десяти лет. Никаких этих общих рассуждений, этих осторожных прикосновений, которые преображают ее естество, а на него совершенно не действуют.

Она рада была, что в комнате царит полная темнота. Может, он и чувствовал ее дрожь, но по крайней мере не видел ее приоткрытых губ или закрытых глаз — непроизвольной реакции, которую она не могла контролировать. А это полностью разоблачило бы ее притворство, желание изобразить безразличие.

Фиц поцеловал ее в ухо — легкий, чуть влажный поцелуй. Милли не могла вздохнуть. Ее словно пронзило молнией — мощная вспышка удовольствия, никогда не изведанная прежде. Его пальцы гладили ее плечи. Губы прижались к затылку. Темные жаркие чувства захлестнули ее.

Она крепко стиснула зубы. «Молчи. Ни звука. Ни при каких обстоятельствах не пророни ни звука». Если она останется безмолвной, как ночь, он не узнает, что она на самом деле чувствует. Никогда не узнает.

Пуговицы на ее спине расступились, как перед монгольской ордой. Короткие рукава сползли с плеч. Он стянул их вниз, ладони задержались на ее локтях.

Юбка бального платья была монументальным сооружением из складок и рюшей. Она покоилась на таком мощном фундаменте, что даже когда лиф платья безвольно повис, юбка оставалась на своем месте, стойко защищая ее добродетель бастионами шелка и шифона.

Но что это? Фиц просто поднял ее за бока и… Боже милостивый! Неужели он и вправду пинком отпихнул ее чудесное и дорогостоящее платье с дороги?

Теперь он повернул ее лицом к себе.

— Так будет легче продолжать, — сказал он.

Милли содрогнулась. Конечно, ему было легко.

Ее нижняя юбка испарилась. Чулки последовали за ней. Ладони пробежались по застежке ее корсета, и стальные зажимы разошлись, словно он приказал: «Сезам, откройся!»

— Стоп, — сказала она, когда он расстегнул первую пуговицу на ее нижней сорочке. — Я бы хотела остаться в ней.

И не только из скромности, но чтобы не выдать себя. Нагота слишком откровенна. Разгоряченная кожа, учащенное сердцебиение — и бог знает какие еще реакции он сможет возбудить в ней. Лучше сохранить нейтральный слой преграды между ними, пусть даже тонкий.

Фиц помедлил, словно раздумывая.

— Ну что ж. Как вам угодно.

Милли мгновенно онемела. От облегчения, конечно. И может, немного от сожаления, что он даже не хочет полностью раздеть ее.

— Вы можете оставить сорочку, — продолжал он. — Но взамен я включу свет.

— Нет! Никакого света! — Никакого света ни при каких обстоятельствах.

Фиц расстегнул вторую пуговицу на ее сорочке. Его большой палец проник в ложбинку между грудей. Костяшки пальцев слегка касались одной груди, кольцо с печаткой опасно приблизилось к соску.

Он поцеловал ее в шею чуть ниже уха. Затем слегка прикусил мочку. Давление его зубов обожгло ее. Милли плотно сжала губы и едва сумела подавить стон.

Фиц осыпал поцелуями ее щеки, подбородок, уголки губ. Она едва могла дышать, но с каждым вдохом впитывала его запах — запах чистых полей и бескрайних небес. Он продолжал расстегивать ее сорочку, пальцы двигались вниз по ее торсу. Боже милостивый, он погрузил палец в ее пупок — она практически была обнажена.

Десять секунд спустя она осталась совсем голой, сорочка упала к ногам. Теперь только темнота разделяла их. На момент воцарилась тишина. Никто из них не двигался — кажется, даже не дышал.

Затем его ладонь скользнула по ее соску.

«Молчи. Ни звука. Ни при каких обстоятельствах не пророни ни звука».

Милли колебалась. Стон неописуемого удовольствия прорвался сквозь ее крепко стиснутые зубы.

Глубоко внутри ее плотина, которую она непрерывно возводила и укрепляла, рухнула. Год за годом сдерживаемые чувства захлестнули ее. Внезапно ей стало безразлично, что следует оставаться спокойной и покладистой.

Страстное желание овладело ею. Она хотела. Хотела. Хотела!

Она схватила Фица за лацканы сюртука и притянула к себе.

Но он поцеловал ее прежде, чем она успела поцеловать его, — страстно и требовательно, как поцеловал когда-то давным-давно, не вполне трезвый, принимая за свою Изабелл. Милли удовлетворенно застонала от удовольствия. Она жаждала этой горячности, этой страстности.

Его ладони обхватили голову, удерживая на месте под яростным напором его губ и языка. Милли трепетала от возбуждения. Это было именно то, чего она хотела. А поцелуй, Боже, пылкий, страстный, полный откровенного необузданного желания!..

Милли не осознавала, пока не услышала стук пуговиц, разлетевшихся во все стороны, что срывает с него сюртук, разрывая все, что разделяет их тела. Он прервал поцелуй, чтобы помочь ей. Она оттолкнула его ладони — хотела сделать это сама.

Он опрокинул ее на кровать.

Его прерывистое дыхание возбуждало ее. Его неутомимые ладони возбуждали ее. И его возбужденное естество, настойчиво упирающееся ей в бедро — о да! Она думала, что будет бояться его. Или по меньшей мере остерегаться. Но теперь она только упивалась его размерами и его стальной твердостью. Так и должно было быть. Фиц обязан был желать ее с такой страстью, с такой силой.

Она сняла с него подтяжки и стянула через голову рубашку. Затем принялась за брюки.

— Боже мой, Милли…

Да, теперь каждому обращению к ней должно предшествовать подобное богохульство — поминание имени Господа всуе.

Он, конечно, не оттолкнул ее руки, а помог справиться с застежками и освободить его от брюк и нижнего белья. Она сразу же обхватила ладонью его жезл. Он пульсировал под ее пальцами. Фиц с силой втянул в себя воздух.

— Возьми меня, — повелительно заявила она, сгорая от нетерпения.

Он коснулся ладонью ложбинки между ее ног. Она была скользкой.

— Возьми меня немедленно.

— Замолчи, Милли.

— Но я хочу…

Он закрыл ей рот поцелуем.

— Замолчи, не надо торопить события.

Она умолкла.

Он гладил, ласкал и дразнил ее. Каждое прикосновение доставляло ей невыразимое удовольствие. Но ей хотелось большего. Она хотела его. Хотела, чтобы пустота внутри ее поскорее заполнилась.

Она целовала каждый участок его тела, до которого могла дотянуться. Она кусала его плечи и шею. Пробежавшись ладонями по спине, она обхватила его упругие ягодицы.

В ответ он лизнул языком ее сосок. Она застонала от удовольствия. Он ласкал языком ее сосок, прикусывал его зубами и втягивал глубоко в рот. Ее удовлетворенные вскрики эхом разносились по комнате.

Его пальцы, не остававшиеся без дела с первого же мгновения, как оказались между ее ног, выбрали именно этот момент, чтобы нащупать самое ее чувствительное местечко. У Милли перехватило дыхание. Он снова нажал на заветный бугорок, и она непроизвольно забилась в конвульсиях, подхваченная волной пронзительного наслаждения.

Вслед за этим он расположился между ее коленей и вошел в нее.

Это было самое невообразимое ощущение — вторжение в самую ее сущность, расширение, углубление. Но Фиц так досадно медлил, словно готовился атаковать вражескую армию. Однако она слышала, что он в таком же нетерпении, как и она, — с каждым осторожным движением вперед он затаивал дыхание.

Внезапно он резко вонзился в нее. Только что он был еще у входа, а в следующий момент уже глубоко внутри. Они соединились в единое целое. Он тяжело дышал. Она тоже.

Милли было больно. Но она с радостью приняла эту боль — избавление от своей девственности. И эта боль ничего не значила по сравнению с правильностью свершившегося. Вот чем им следовало заниматься все это время каждую ночь, каждый день, каждый час.

Она приподняла бедра, желая большего. Он удержал ее, положив руку ей на живот.

— Тебе не больно?

— Не настолько, чтобы остановиться, — откровенно ответила она — Недостаточно даже, чтобы просить передышки.

И все же он слегка отстранился. Когда она готова была закричать от разочарования, он снова вонзился в нее.

Как можно описать восход солнца слепому? Или шум дождя глухому? Разве можно словами выразить наслаждение любви? Каждый его выпад вызывал бурный всплеск чувств. Одновременно сжимал и растягивал ее.

— Не останавливайся. Не останавливайся.

Милли не знала, требовала она или умоляла. Но он и не должен был останавливаться. Пока еще нет. Не теперь, когда наслаждение было для нее таким новым и острым, а она так жаждала его.

«Шесть месяцев».

Внезапно она забилась в конвульсиях, вся дрожа, выгнув спину, а сердце ее разлетелось на кусочки.

Они едва еще начали, а он уже был на грани.

«Не останавливайся», — попросила она.

Она была истинным воплощением соблазна и наслаждения, не знающего границ. Тесная, гладкая, страстная — настоящий вулкан эмоций. Ее кожа была необычайно нежной. Ноги, обвивающие его, восхитительно стройными. Губы, которые он не уставал целовать, — само очарование.

«Не останавливайся», — снова взмолилась она.

Ее жадная необузданность угрожала лишить его контроля. Он старался оттянуть развязку. Двигаться медленно. Еще медленнее. Но, сдерживая свой темп, он не мог отказать себе в том, чтобы при каждом рывке погрузиться в нее до предела.

Внутреннее напряжение стремительно нарастало, поднявшись до критической точки. Фиц не был уверен, что сумеет сдержаться на этот раз. Слишком близко он подошел к пределу.

Она громко вскрикнула, содрогаясь всем телом в экстазе.

И он, утратив всякий контроль, излил свое семя, увлекаемый жарким потоком невообразимого, нескончаемого наслаждения.

Милли коснулась волос своего мужа — в первый раз за все эти годы. Они были густыми, слегка волнистыми и чуть влажными у корней от пота. Его сердце отчетливо и энергично билось рядом с ее сердцем. Его дыхание, как и ее собственное, все еще оставалась прерывистым.

Значит… вот как делают детей. Волнующее занятие!

Ничего удивительного, что население страны неуклонно увеличивается.

Ее пальцы продолжали свои исследования: его ухо, его брови, его переносица. Он потерся носом о ее плечо, коснулся ее шеи, ее щеки — и снова завладел ее ртом.

Поцелуй был неспешным, медлительным. Он так и не покидал ее и теперь снова затвердел внутри ее тела.

«Да, — подумала она, — еще. Как можно больше».

Он отыскивал самые чувствительные местечки на ее теле, жаждавшие ласки. Каждое его прикосновение было необычайно приятным, каждое движение неспешным.

Но так могли заниматься любовью люди, у которых были впереди годы — десятилетия счастливой жизни. Они с Фицем не располагали подобной роскошью. Каждое неторопливое прикосновение его ладони напоминало ей о скоротечности времени. Каждый поцелуй только заставлял острее почувствовать, что счастье так недолговечно.

Милли не хотела вспоминать об этом. Она предпочла бы обо всем забыть.

Она кусала его в плечо. Касалась его самым неприличным образом. Извивалась под ним, как бесстыжая язычница, увлекая его — и себя — в новое неистовое безумие к головокружительным высотам непристойных наслаждений.

И затем последовал новый, все затмевающий взрыв.

Глава 15

С пробуждением пришло осознание. Милли открыла глаза. В комнате все еще было темно, но определенно уже наступило утро.

Лучше бы ей поторопиться. Нужно собрать с ковра все ее драгоценные шпильки, не говоря уже о пуговицах, которые она сорвала с его одежды. И конечно, необходимо каким-то образом вернуть простыням пристойный вид. Как будто любовный смерч пронесся по постели, все смял и скомкал.

— Доброе утро.

Она резко обернулась на голос. Фиц. В куртке и бриджах для верховой езды, восхитительно элегантный в полутьме.

— Доброе утро. — Милли подтянула одеяло выше и поблагодарила Господа, что Фиц не видит, как она покраснела. — Который час?

Она распорядилась, чтобы служанка разбудила ее в восемь — на полтора часа позже, чем обычно. Фиц всегда отправлялся на верховую прогулку, когда она пила свое какао в постели. Но поскольку накануне они легли спать очень поздно, предаваясь весьма изнурительному занятию, — щеки ее снова вспыхнули, — возможно, уже половина восьмого, а не половина седьмого.

— Половина десятого.

Милли подскочила в постели, едва не забыв придержать одеяло.

— Что? Но Бриджет должна была разбудить меня в восемь!

— Она приходила, но вы еще крепко спали, и я ее отпустил.

Милли ошеломленно заморгала.

— Вы… все еще были здесь в восемь?

— Да. Спал.

— Бриджет видела нас вместе?

Фиц постукивал рукоятью хлыста по спинке кровати. Снисходительно усмехнувшись, он сказал:

— Знаете ли, в наше время вполне извинительно мужу быть застигнутым в постели с собственной женой. Я уверен, что Бриджет найдет в себе силы смириться с этим.

Милли только еще сильнее покраснела, испытывая сильное смущение и неловкость. По крайней мере больше не нужно скрывать от Бриджет разбросанные шпильки и пуговицы, раз она уже видела, к чему все это в конечном итоге привело.

— Ну что ж, — сказала она и умолкла, не зная, что еще сказать.

Похоже, дар речи тоже ее покинул.

— Вы в порядке? — спросил Фиц, склонив голову.

А он был бы в порядке, если б знал, что ему отпущено всего шесть месяцев с миссис Энглвуд?

И что могла она сказать о себе, набросившейся на него, как стая волков?

— Я… — Милли взглянула на густые пряди, рассыпавшиеся по ее плечам. Странное зрелище. Она никогда не распускала волосы, кроме тех случаев, когда сушила их после ванны. — Вы были правы тогда, несколько лет назад, когда предположили, что мне любопытно, как все происходит. Думаю, мне давно пора было решиться завести детей.

— Больно?

— Чуть-чуть. А вам?

Она осознала глупость последнего вопроса в то же мгновение, как он сорвался с языка. Но было уже поздно.

Фиц попытался не улыбнуться, но ему это не совсем удалось.

— Я стойко преодолел все трудности.

Игривый изгиб его губ, озорной блеск в глазах — Милли всегда хотелось, чтобы он смотрел на нее именно так. У нее стеснило грудь, но она не могла понять, то ли это предчувствие потери его, то ли пробуждение новой надежды, пробивающейся сквозь преграды.

Она откашлялась, прочищая горло.

— Я спросила это просто потому, что вы, как видно, еще не отправились на верховую прогулку.

— Я ждал, когда вы проснетесь. Было бы неправильно уехать куда-либо, не поговорив с вами.

Он обогнул угловой столбик кровати и подошел к ней. Милли натянула одеяло почти до носа. Фиц оттянул его вниз, но ровно настолько, чтобы взять ее за подбородок и повернуть лицо к себе.

— Лучше вам надеть сегодня платье с высоким воротником, — сказал он.

Милли не поняла его, пока, оставшись одна в комнате, не расположилась перед зеркалом. Она внимательно изучила свое отражение в поисках заметных внешних отличий, которые позволили бы прохожим останавливаться посреди дороги, перешептываясь: «Смотрите, вон идет женщина, совсем недавно лишившаяся девственности».

И только тут она увидела отметины, оставленные любовником на ее шее.

«Смотрите, вон идет женщина, которую только что усердно ублажали в постели».

Первые званые обеды молодоженов зачастую оборачиваются настоящим бедствием. Но Венеция была достаточно опытной хозяйкой, и первый званый обед герцога и герцогини Лексингтон — сердечная встреча в тесном кругу родных и ближайших друзей — прошел без сучка и задоринки.

Венеция с мужем пригласили Хелену погостить у них, начиная прямо с этого вечера. Хелена с радостью согласилась, уже прикидывая в уме, как можно воспользоваться этим обстоятельством.

— Вы что-то замышляете, — предположил Гастингс.

Этот мужчина слишком легко читал ее мысли — словно букварь. Она с тоской посмотрела на других обитателей гостиной в надежде, что кто-нибудь подойдет поближе. Но, как и всегда в подобных случаях, когда Гастингс загонял ее в угол, никто не обращал на них внимания.

— Я не даю вам советов, Гастингс, как распорядиться своей жизнью. Вам следовало бы ответить мне той же любезностью.

— Хотел бы. Да только если бы я оказался в центре скандала, вам бы не пришлось выходить за меня замуж. Однако если вас застигнут в сомнительной ситуации, мне не удастся так легко отделаться. Я практически член семьи, и люди, глядя на меня, станут задаваться вопросом, почему я не вмешался и не выручил вас. — Он сделал драматическую паузу. — Но я бы предпочел не жениться на вас.

— О, неужели?

— Я придерживаюсь старомодных взглядов, мисс Фицхью. Жена должна быть в первую очередь покладистой. Она должна соглашаться со всем, что я говорю. И она должна смотреть на меня с восхищением.

— И все же ваша выдуманная новобрачная готова живьем съесть вас на завтрак.

Гастингс окинул ее пристальным взглядом.

— Вот поэтому-то я и связываю ей руки, — растягивая слова, произнес он. — И вообще она вымышленный персонаж, с которым я могу поступать как угодно.

Дыхание Хелены заметно участилось.

— Так не женитесь на мне. Я плакать не буду.

— Зато я буду, если до этого дойдет. У меня не останется выбора. Так что не подталкивайте события к их логическому завершению, мисс Фицхью, прошу вас. Вы единственная можете предотвратить нашу женитьбу.

И с этими словами он встал и направился к вдовствующей герцогине на другой конец комнаты.

Фиц никогда не считал свою жену красавицей. Миловидной, да; по временам привлекательной; но не красавицей. Каким же слепцом он был! Словно начинающий садовник, которому понятна только кричащая красота георгинов и роз.

Слабый свет позволял разглядеть ее гладкую нежную кожу. Ее манеру держать голову, ее изящную стройную шею. Внимание и интерес в ее глазах, когда она слушала собеседника.

Фиц не мог отвести от нее взгляда.

Она не была ярким цветком, радующим глаз всего несколько дней — или, самое большее, несколько недель. Она больше походила на ореховое дерево, которое так любила Элис. Летом оно дарило укрытие и покой под сенью своих зеленых ветвей. Зимой его оголенные ветви оставались все такими же крепкими и надежными. Женщина на все времена.

Их глаза встретились. Милли покраснела и отвела взгляд. Истинный образец благопристойности. Тогда, в темноте, она была совершенно другой — нескромные прикосновения, жаркие поцелуи, восторженные вскрики.

Ее ухо, открытое зачесанными вверх волосами, было изящным и привлекательным. Профиль — столь же совершенным и изысканным, как те, что он видел на камеях из слоновой кости. А ее ресницы… неужели они всегда были такими длинными и изогнутыми, словно турецкая сабля?

Поздним вечером, оставив Хелену погостить в доме у Лексингтонов, Фиц и Милли поехали домой одни.

В карете оба молчали. Фиц не понимал, что мешает ему заговорить с женой. Он определенно не стеснялся ее, наверное, мог бы раздеться в ту же минуту, если бы не опасался, что его нагота в движущейся карете с открытыми окнами оскорбит ее чувства. Но все же это было именно смущение, возможно, смятение души. Он еще не привык к реальности своего брака. Не привык возвращаться домой с женщиной, которую так высоко ценил и уважал и в то же время занимался с ней любовью.

Служанка Милли целую вечность переодевала ее ко сну — самой королеве не понадобилось бы столько времени перед коронацией. В тот же миг, как служанка ушла, Фиц отворил дверь в смежную комнату.

Милли сидела перед туалетным столиком в пеньюаре с расческой в руке. Когда он вошел, она подняла взгляд и в зеркале наблюдала, как он приближается к ней.

Видела ли она эту жажду обладания в его глазах? Весь день он думал только о том, в какое необузданное создание превращается она, когда с нее сорваны одежды.

Фиц поднял ее косу и развязал ленту, связывающую пряди. Обычно она была туго заплетена, удерживая волосы в порядке и скромности. Без ленты он с легкостью распустил косу.

Освобожденные волосы легли аккуратно, спадая ровным каскадом по спине. Но цвет их оказался не просто светло-каштановым, как он всегда думал, а полным разных оттенков и различий, с проблеском бронзовых, золотых и даже медно-красных нитей.

— Вы не выключите свет? — прошептала она.

— Со временем.

Сейчас он хотел видеть ее, ее волосы, ее кожу, ее загадочное интересное лицо. Он раздвинул ее волосы на затылке и пробежался пальцами по позвонкам, наблюдая за отражением жены в зеркале. Несколько лет назад, возможно, он бы подумал, что она вообще не реагирует на ласки. Но теперь он гораздо лучше разбирался в тонкостях выражения ее лица и уловил, как ее ресницы на мгновение затрепетали. Он также заметил, что она прикусила внутреннюю сторону губы, потому что ее нижняя губа чуть сильнее втянулась в рот.

Фиц развязал пояс пеньюара. Пальцы Милли стиснули ручку расчески. Он поднял жену со стула, и пеньюар спустился с ее плеч.

Он никогда не обращал внимания на женские ночные сорочки, только знал, что они сшиты с таким расчетом, чтобы любая женщина казалась вдвое пышнее своего объема. Сорочка Милли не составляла исключения, украшенная складками и буфами со всеми хитростями швейного мастерства.

Фиц ухватился за подол ее сорочки. Милли приоткрыла губы, словно собираясь возразить. Но ничего не сказала, только выдохнула с шумом.

— Руки вверх.

Она подчинилась. Он стянул с нее сорочку через голову и отбросил в сторону. На мгновение показалось, будто ей хочется съежиться, согнуться. Но все эти годы хождения с книгами на голове не позволяли ей делать что-либо — вообще ничего, — что могло бы повредить ее осанке. Она стояла прямо, груди с розовыми вершинками высоко подняты, бедра полные и округлые.

— Пожалуйста, выключите свет.

Фиц смотрел на нее еще с минуту, главным образом на ее лицо; она затаила дыхание, облизнула губы — борьба застенчивости и импульсивности.

А затем он погасил свет, нашел ее в темноте и крепко поцеловал.

На их третью совместную ночь Фиц не стал выключать свет, когда раздел жену донага. Напротив, он уложил ее на кровать, слегка раздвинул ей ноги и коснулся сокровенного места, наблюдая за ее лицом.

Это должно бы было смертельно обидеть и смутить ее — оказаться под таким пристальным наблюдением, будучи полностью обнаженной перед ним. Но это лишь усилило ее удовольствие, сделав его острее.

Он не выключал свет, пока она не забилась в экстазе. А затем он занялся с ней любовью с таким пылом, словно никогда прежде не испытывал ничего подобного.

Глава 16

На следующий день Фицу и его жене пришлось усесться вместе за письменный стол и просмотреть пачку рекламных материалов.

С момента успешного продвижения газированных напитков Фиц всегда поручал Милли разрабатывать и совершенствовать тексты и изображения на рекламных листках и плакатах, которые компания адресовала публике. И его жена оказалась весьма ценным приобретением для фирмы. Фиц успешно руководил фабриками, обеспечивая их бесперебойное снабжение и эффективность работы. Но без участия Милли «Крессуэлл и Грейвз» никогда не стала бы столь преуспевающей компанией.

Сегодняшняя встреча тет-а-тет была всего лишь обычным совещанием двух партнеров, обсуждающих деловые вопросы. Так почему же Фиц снова чувствовал необычайное смущение, словно никогда прежде не оставался в комнате наедине с девушкой?

— Вот эти для осенней кампании по рекламированию консервированных овощей и фруктов, верно? — спросила она.

— Да.

Милли придвинула свой стул ближе к письменному столу и склонилась над рекламными листками. Закончив дневные визиты, она переоделась в зеленовато-голубое платье для чаепитий. Фицу в свое время доводилось не раз освобождать дам от подобных платьев — леди зачастую уделяли час между четырьмя и пятью дня для свидания с любовником. Платье Милли было довольно простым, сшитым из тонкого прочного сукна, без всяких соблазнительных складочек и блесток, которые он видел на некоторых из своих прежних любовниц. И все же его так и подмывало расстегнуть пуговицы и обнаружить ее прекрасное тело. Теперь он знал, как она выглядит. Знал каждый дюйм ее нежной кожи. И стоило ему закрыть глаза, он хорошо представлял ее откинутую назад голову, ее сомкнутые веки, ее приоткрытые губы, когда он подводил ее к вершинам блаженства.

Фиц заставил себя отвести взгляд от ее лица на что-нибудь более безопасное — рекламные листки, разложенные перед ней, которые они уже один раз обсуждали прежде.

Первая, изготовленная в стиле шуточной карикатуры, изображала хозяйку в жемчугах и перьях, наставляющую свою дочь: «Теперь, когда наши гости выказали свое восхищение этой свежей спаржей и превосходной клубникой, ни в коем случае не открывайте им, что они любезно предоставлены нам фирмой „Крессуэлл и Грейвз“. Нет, они прибыли сегодня утром из нашего сельского поместья».

Вторая, предназначенная не столько для того, чтобы развеселить, сколько убедить, изображала женщину, одетую просто, но респектабельно, которая с доброй улыбкой взирала на своих детей, лакомящихся свежими грушами. Надпись сверху листка гласила: «Этой зимой позвольте „Крессуэлл и Грейвз“ быть вашим поставщиком зелени и фруктов, всегда по доступным ценам, всегда высшего качества». Снизу было написано: «Все фрукты прочно упакованы под вакуумом».

— Ну как, на ваш взгляд? — спросил Фиц, отвинчивая колпачок пишущей ручки.

Милли не хотела, чтобы их секретарь делал заметки во время подобных обсуждений, как не стремилась и к тому, чтобы ее участие в делах фирмы получило огласку.

— Надписи хороши на обеих, — медленно сказала она. — Но вот платья дам… — Она указала на первый листок. — Мы в последний раз видели эти картинки в апреле, до того как стало ясно, что рукава в этом сезоне будут уменьшаться. Это нужно исправить. Я отошлю художнику иллюстрацию из модного журнала, чтобы он имел представление, как это должно выглядеть: только очень маленькие буфы на плечах и никакого расширения от плеча до локтя.

Она продолжала разглядывать листки.

— И волосы им надо забрать повыше. Сейчас в моде очень высокие прически.

Фиц записывал все ее замечания. Странно, он никогда не задумывался об этом прежде, но эти их регулярные совещания наедине были самой приятной частью его работы в «Крессуэлл и Грейвз». Ему доставляло огромное удовольствие выслушивать ее соображения о том, как бы она хотела повыгоднее представить продукцию их фирмы. Она загоралась — и проявляла необычайную проницательность.

Они перешли к цветной литографии, рекламирующей консервированные сливки. Этот продукт считался роскошью, недоступной значительной части населения. Рекламный рисунок был простой — хрустальное блюдо с клубникой, залитой аппетитными густыми сливками. «Лето гораздо приятнее с консервированными сливками от „Крессуэлл и Грейвз“».

— Наконец-то они правильно передали цвет, — сказал Фиц.

Сначала сливки были совсем белыми, цвета свинцовых белил, затем почти желтыми, как карри. Но теперь они выглядели нежно-кремовыми, самого подходящего оттенка.

Милли окинула листок оценивающим взглядом.

— Думаю, эту рекламу пора выпускать. Иначе мы не сможем использовать ее до следующего лета.

Они рассмотрели несколько остальных рекламных листков — для джемов и желе, говяжьих языков и цыпленка под соусом карри, — И теперь настало время обсудить идеи для рекламирования новых шоколадных конфет, которые лежали в вазе на письменном столе Фица.

Он протянул ей одну с апельсиновым ликером, ее любимую, и взял себе другую, с малиновой начинкой.

С минуту они сидели в молчании, смакуя шоколад.

— Можно сделать что-нибудь вроде семейной идиллии, — сказал он, ощущая кисловатую сладость конфеты на языке. — Муж и жена вместе угощаются шоколадом и смотрят друг на друга влюбленными глазами.

Он тут же пожалел о сказанном. Конечно же, она подумает, что на самом деле ему хочется поцеловать ее, пока шоколад еще тает у нее во рту.

Лоб Милли нахмурился, но тут же прояснился.

— Можно начать с того, что джентльмен предлагает шоколад леди.

Она поднялась и начала ходить по комнате. Это означало, что ее осенила Грандиозная Идея, — она даже не заметила, что в возбуждении покинула свое место, это дошло до нее только спустя несколько минут. Истинные намерения Фица пока оставались от нее в тайне.

Внезапно Милли остановилась.

— Джентльмен станет угощать шоколадом леди в различных обстоятельствах — во время чаепития, на пикнике, на лодочной прогулке. Вокруг них все меньше и меньше людей, по мере того как они знакомятся ближе. Мы можем намекнуть, что когда он в первый раз предлагает ей шоколад — это их первая встреча. Они оба немного смущены, и шоколад послужил хорошим предлогом обменяться несколькими словами. На пикнике они уже знают друг друга немного лучше. Их позы менее скованны, они могут дотрагиваться друг до друга, даже не замечая этого. На третьей картинке — во время лодочной прогулки — они знают друг друга еще лучше, но раньше никогда не находились в столь тесной близости такое длительное время. Это очень волнует, но и напрягает. Им хотелось бы большей близости, но, конечно же, воспитанным, людям приходится сдерживать себя.

Теперь Фиц с удивлением размышлял, как он мог когда-то считать ее холодной и равнодушной, когда она так сообразительна и изобретательна.

— Мы можем поместить эти три первые картинки вместе, — сказал он. — В одном номере журнала, например, отделив одну от другой несколькими страницами текста. Мы должны пояснить в конце третьей картинки, что собираемся рассказать целую историю, историю этой пары. И что она продолжится в следующих выпусках.

— Да! — Глаза Милли сверкнули. — Вы читаете мои мысли. Я намеревалась сделать из этого продолжающуюся любовную историю. Но ваша идея просто изумительна. Быстрая последовательность сцен сразу возбудит большой интерес. Затем мы представим дальнейшее развитие взаимоотношений молодых людей в регулярных, но не слишком частых выпусках. И конечно же, наши юные влюбленные должны преодолеть целый ряд трудностей на их пути к счастью. Но во всех ситуациях наш шоколад будет сопутствовать им, помогая укрепить влечение друг к другу, утешить в невзгодах и в конечном итоге отпраздновать счастье.

— Мы предложим новые разновидности конфет, когда дети нашей пары начнут появляться один за другим, — сказал Фиц. Его неизменно ошеломлял ее энтузиазм и фейерверк интересных идей. — И если наш шоколад будет пользоваться успехом, он станет сопутствовать этим детям при всех радостях и огорчениях их детства и юности.

— Не говоря уже о праздновании каждой годовщины этой нашей пары. — Милли улыбнулась. — Шоколад доставляет влюбленным такую радость. Если бы речь шла о спарже, нам и вполовину не было бы так весело.

— Последняя реклама спаржи была совершенно гениальной, на мой взгляд.

На картинке были нарисованы отдельные ростки спаржи в тартанах и пледах — добродушная пародия на солдат Шотландской гвардии, изображения которых широко использовали «Хантли и Палмер» для рекламы своих бисквитов. По всей Британии народ тихонько посмеивался, и продажи консервированной спаржи взлетели до небес.

— Боюсь, вы меня перехваливаете, — заметила Милли.

— При одном воспоминании об этих играющих на волынке, одетых в медвежью шкуру ростках спаржи я не могу удержаться от смеха.

Милли покраснела и склонила голову — жест безмерной застенчивости. Если бы Фиц не испытал этого на деле, он никогда бы не мог даже вообразить, что она способна извиваться под ним, держа руку между его ног. Но все последние дни он только об этом и думал — о ее пылкости, безрассудной смелости и страстности.

— Думаю, мы достаточно потрудились сегодня, — сказала Милли. — Вы можете передать эти идеи мистеру Гидеону, и я буду рада взглянуть на первые наброски, когда вы их получите.

Не дожидаясь ответа, она встала. Фиц тоже поднялся и проводил ее до выхода.

Он собирался открыть перед ней дверь, но вместо этого преградил ей путь. И прежде чем она успела что-нибудь сказать, обхватил ладонями ее лицо и крепко поцеловал, прижав к ближайшей стене. Она так долго ждала этих минут, проявлений нежности и страсти с его стороны.

Рот ее был в шоколаде, язык жаждущий и проворный. Она сунула руки под его жилет и, потянув за рубашку, вытащила ее из-под брюк. Он расстегнул пуговицы ее лифа, стянул все, что попалось ему на пути, и забрал ее сосок в рот.

Его брюки, ее юбки — все препятствия были отброшены в сторону. Он приподнял ее повыше и овладел ею. Звуки, которые она издавала, неровные, прекрасные звуки любовной жажды. И ее лицо. Ее утонченное лицо.

— Открой глаза, — потребовал он.

Она только крепче зажмурилась.

— Открой глаза, или я остановлюсь.

Он замер на месте. Она протестующе всхлипнула. Ее ресницы затрепетали и поднялись — слегка. Она смотрела вниз.

— Посмотри на меня.

Неохотно она подняла взгляд.

И в глубине ее глаз таилось все, что они пережили за эти годы, — вся их жизнь шаг за шагом, пути, которые они прошли.

Медленно он снова вошел в нее. Все отражалось в ее глазах — смущение, страстное желание, проблески огромного счастья.

Наслаждение стало сильным, затем невыносимым. Фиц с трудом дышал. Содрогаясь в экстазе, Милли закрыла глаза. Он тоже закрыл глаза и всецело отдался неутолимой страсти.

Но даже когда они привели свою одежду в порядок, придав ей некое подобие благопристойности, Фицу все еще было трудно дышать — страшная тяжесть сжимала ему грудь.

Их соитие не было попыткой зачать ребенка, то есть чисто формальным актом. Не было даже простым удовлетворением похоти. Он искал что-то, возможно, отзвук своего собственного сердца, созвучие — и нашел это в ней.

Нет, нет, это, должно быть, только иллюзия, момент самообмана.

И вовсе не важно, что он там напридумывал. Прежде всего как ему могло прийти в голову пытаться найти идеал в своей жене? Это не входило в его планы.

Он обещал себя Изабелл.

Фиц отворил для Милли дверь.

— Выгоняете меня теперь, когда получили свое? — спросила она, не глядя на него, но с легкой улыбкой, притаившейся в уголке ее губ.

Легкий кокетливый оттенок в ее голосе острой болью отозвался в его сердце. Она никогда не заигрывала с ним ни при каких обстоятельствах. Он пробудил у нее ошибочное представление о своих истинных чувствах.

— Только отступаю в сторону, чтобы больше не стоять у вас на пути.

— Вы и не стояли. Вам не в чем себя упрекнуть. В вас говорила страстная натура.

Милли покраснела и прикусила нижнюю губу, словно потрясенная собственной дерзостью.

Фиц тоже был удивлен. Он считал, что она становится дерзкой только в темноте. Он и хотел ее именно такой, застенчивой и сексуальной. Он хотел…

Он обещал себя другой.

— Мне нужно поговорить с Гидеоном, пока он не ушел, о тех изменениях, которые мы хотим внести в рекламные материалы.

— Да, конечно. Я уже ухожу, не буду вам мешать.

Она поцеловала его в щеку — чего никогда не делала за все время их брака — и удалилась.

Он тихо затворил дверь, заперевшись внутри.

«Никогда не обращайте внимания на то, что мужчина говорит; смотрите, что он делает», — произнесла однажды раздраженная пожилая дама в пределах слышимости Милли.

Если она собирается воспользоваться этим превосходным советом, ей следует забыть о плане Фица — оставить ее через шесть месяцев ради миссис Энглвуд — и обращать внимание только на то, что он предпринимает в интересах фирмы.

По отношению к ней он вел себя весьма своеобразно. Например, перенес их занятия любовью из спальни в кабинет и с ночи на день. Но Фиц был сдержанным, рассудительным человеком, который прекрасно разбирался в тонкостях и вел себя соответственно. Для него подобные импульсивные поступки, когда его заносило в сторону, словно воздушный шар в бурю, свидетельствовали об очевидном вожделении по меньшей мере.

И вполне возможно, о чем-то большем, намного большем.

Милли пыталась не давать воли ложным надеждам. Но они вопреки ее стараниям бурно расцветали в ее душе, переполняя предвкушением счастья. Теперь с каждым днем он будет все отчетливее понимать, что все эти восемь лет ждал вовсе не миссис Энглвуд, а ее, Милли.

Поскольку Хелена осталась под присмотром Венеции, вечер у Милли был свободен. Она с нетерпением поглядывала на часы, предвкушая приятный ужин с Фицем дома — прелюдию к тому моменту, когда они позволят желаниям вновь проявить свою власть над ними. И сегодня ночью она не станет просить Фица выключить свет. Ей нравилась эта откровенная жажда в его глазах, когда он смотрел на ее обнаженное тело. Пусть смотрит, сколько ему угодно. Ей не жалко.

Для домашнего ужина она могла бы надеть свое платье для чаепитий, но ей показалось слишком бесстыдным появиться в том же платье, в котором он так неистово овладел ею. Поэтому она переоделась в нарядное желтовато-оранжевое обеденное платье. Ни звука не доносилось из его комнаты, но Милли не особенно беспокоилась. Чуть раньше она слышала, как он принимал ванну. Возможно, он переоделся и снова вернулся в кабинет.

Но когда она спустилась в гостиную несколько минут спустя, его там не было.

— Лорд Фицхью все еще в своем кабинете?

— Нет, мэм, — ответил Коббл, дворецкий. — Лорд Фицхью уехал в свой клуб. Он распорядился не ждать его к ужину.

Милли изумленно заморгала. В том, что Фиц вечером отправился в клуб, не было ничего странного. Ему нравилось встречаться с друзьями в клубе, и иногда он там ужинал с ними. Но почему именно сегодня? Днем он даже не намекал, что намеревается куда-то пойти.

— Подавать ужин? — спросил Коббл.

— Да, пожалуй.

Минутой раньше Милли чувствовала себя на небесах, теперь она оказалась в темнице, закованная в кандалы. Ей стоило больших усилий заставить себя нормально поесть. Она понимала, что необходимо сохранять спокойствие, ничем не выдавать своих истинных чувств. Возможно, она слишком переусердствовала как со своей недавней эйфорией, так и со сменившим ее отчаянием. Истина, вероятно, находилась где-то посередине. Их любовный акт в его кабинете не был так уж значителен, как она вообразила. И отсутствие Фица этим вечером тоже ни о чем не говорит.

Он обязательно вернется ночью. И снова придет к ней.

Одиннадцать часов вечера. Полночь. Час ночи.

Он весело проводит время с друзьями. Ее это радует. А впрочем, почему это должно ее радовать? Его друзья никуда не денутся. Они так и останутся его друзьями, даже когда он состарится и поседеет. У нее же осталось меньше шести месяцев, а он предпочел проводить время где-то на стороне.

Шесть месяцев. Боже милостивый, только не это. Всего несколько часов назад она думала, что они станут наслаждаться друг другом всю оставшуюся жизнь.

Как быстро счастье рассыпалось в прах!

Фиц вошел в свою комнату в четверть второго. В половине второго свет в его спальне погас, и он отправился прямиком в постель.

Не следовало ей быть такой ненасытной. Она уже один раз была с ним в этот день. К чему такая ненасытность?

Но она желала гораздо большего. Больше этих жарких наслаждений, больше неистовой жажды в его глазах, больше ощущения этой неописуемой близости, тесной телесной связи, подобных которым она не испытывала никогда в жизни.

Они стали добрыми близкими друзьями, разве нет? Лучшими друзьями. Ей следовало бы без стеснения войти к нему в комнату и спросить о причинах отсутствия этим вечером — и причине его отсутствия в ее постели.

Но Милли не могла. Ей стало казаться, что их так называемая дружба была лишь притворством. По крайней мере, с ее стороны. Она служила прикрытием для ее истинных чувств. Слабым утешением в том, что она для него не единственная на этом свете. По-настоящему он любил другую.

Глава 17

После восьми совместно прожитых лет как могла женщина до такой степени занимать все мысли мужчины целую ночь?

И почему это не могло быть простой похотью, зудом, который можно удовлетворить без особого напряжения?

Но нет, Фиц чувствовал, будто его разделили надвое и его вторая половина покоилась по другую сторону двери. Но он не мог открыть дверь, войти к ней и снова стать целым. Он мог только без сна ожидать окончания ночи.

Утром он отправился на верховую прогулку, затем неспешно принял ванну и переоделся. Когда он наконец спустился к завтраку, Милли должна была уже давно уйти. Но она все еще сидела там, на своем обычном месте. Перед ней на столе — кипа писем и все еще дымящаяся чашка чая.

Когда-то очень давно он ужасно боялся этого — перспективы сидеть напротив нее всю жизнь за бесчисленным количеством завтраков. Теперь он не знал ничего более приятного. Она стала жизненно необходимой ему, как хлеб, вода и свет.

— Доброе утро.

Милли подняла на него взгляд, но не улыбнулась.

— Доброе утро.

Она думала, что он отверг ее. Но это было не так. Он просто отступил, потому что больше не мог с чистой совестью продолжать обманывать ее — или себя.

— Вам пришло письмо от миссис Энглвуд, — сказала она.

Этого следовало ожидать. Он вытащил письмо и распечатал его.

— Она вернулась в город.

На несколько дней раньше срока. Это тоже не явилось полной неожиданностью.

— Она захочет увидеться с вами, — спокойно напомнила его жена.

— Да. Я навещу ее днем. — Фиц отхлебнул глоток кофе. — А что вы собираетесь делать сегодня?

— Ничего особенного. Загляну к Венеции после полудня.

Как он завидовал Венеции!

— Я уверен, что она будет рада вас видеть.

— Как и миссис Энглвуд вас. — Милли встала. — Доброго вам дня.

В гостиной Изабелл было трудно дышать.

Так не должно было быть. Фиц не сомневался, что дом хорошо проветрили. К тому же утром прошел дождь. Теперь небо прояснилось, и окно было открыто. Легкие белые летние занавески слегка колыхались на слабом ветерке.

Однако он чувствовал себя так, будто его заперли в шкафу.

Изабелл без умолку рассказывала о своей сестре, о племяннице, о своих детях, оживленно жестикулируя, — словно движениями своих рук могла достаточно всколыхнуть воздух, чтобы спасти его от удушья. Словно знала, что в ее доме не хватает воздуха для его легких.

— Из всего, что вы рассказали, видно, что вы хорошо провели время в Абердине, — сказал он. — Вам следовало бы остаться там дольше.

«Зачем ты вернулась так скоро?»

— Я скучала без вас. Это так понятно.

Изабелл подождала немного, ожидая, что он повторит это утверждение. Когда он промолчал, на миг ему показалось, что она намерена прямо спросить, разделяет ли он ее чувства. И что ему делать, если она спросит? Он не умел лгать. Он пытался думать о ней, но в конечном итоге все его мысли занимала Милли.

Милли, его главная опора, его утешение, его желанная подруга на брачном ложе.

Отсутствие отклика с его стороны вело к пустоте, отлучкам, пустому креслу за ужином, которого все старались не замечать.

Изабелл отломила кусочек пирожного.

— Итак… чем вы занимались, пока меня не было?

Менее щекотливый вопрос, но ненамного. «Спал со своей женой. Которую оставил».

— Был занят делами.

— Ну же, расскажите мне больше. Я хочу знать, как вы проводили дни.

— Вам будет скучно слушать.

— Вовсе нет.

— Ну что ж, вчера я просматривал некоторые рекламные материалы для «Крессуэлл и Грейвз».

Ну почему из всего, о чем он мог рассказать, его угораздило упомянуть именно об этом? Почему он не мог забыть быстрый поцелуй Милли в щеку? Какой счастливой она казалась, когда они находились рядом.

Изабелл взглянула на него с легким удивлением.

— Разве у вас нет наемных служащих для этой работы? Вам нет нужды пачкать руки.

Фиц отлично понимал ее реакцию. Активно заниматься бизнесом считалось у аристократов дурным тоном. Но он не смог полностью подавить возникшее раздражение.

— Я не работаю непосредственно на фабриках.

— Но рекламирование товаров, — она поморщилась, — это так вульгарно.

— Я так не считаю. Реклама значительно увеличивает прибыли.

— Прибыли — это тоже нечто недостойное. О них только и думают торговцы и лавочники.

Фиц понимал, что излишняя озабоченность богатством и его преумножением огрубляет душу. Именно по этой причине власть в этой стране всегда принадлежала землевладельцам. Уже очень давно они выдвинули убедительный довод, что джентльмены, которым нет необходимости засорять свои мысли происхождением собственных денег, больше подходят для таких возвышенных занятий, как правосудие и управление.

Но он никогда не считал бизнес чем-то вульгарным, когда обсуждал дела с Милли. Он находил предпринимательство похожим на точный часовой механизм. К тому же значительный процент их прибылей уходил на поддержку школ, парков и больниц. Он давно бы стал гораздо более состоятельным человеком, если бы был заинтересован пополнением только собственного кармана.

— Значит, я должен признать, что сам сделался вульгарным.

Изабелл возбужденно повернула голову сначала в одну сторону, затем в другую.

— Так не будьте таким. Кто же вас заставляет?

— Я не могу делать вид, будто моей земли хватает на мое содержание. Мои дома, мои званые обеды, эта рубашка на мне — все, что я имею, получено только благодаря прибылям от производства консервированных продуктов.

Изабелл это заметно расстроило.

— Разве так уж необходимо упоминать о консервированных продуктах в нашем разговоре? Это не благородно. Не ожидала от вас.

Фиц не мог ее винить. Когда-то он и сам придерживался точно таких же взглядов. Аристократы непримиримо относились к тем, кто сделал себе состояние в промышленности и торговле. А «Крессуэлл и Грейвз» долгое время была лишь заурядной компанией. В студенческие годы Фиц поглотил немало консервированных цыплят на полдник, да и напитки в бутылках пользовались большим спросом у молодежи. Но нельзя было отрицать, что подавляющая часть консервированных продуктов потребляется в основном теми, кто не может себе позволить покупку свежих овощей и фруктов или парного мяса. То есть людьми бедными, главным образом из рабочих.

И следовательно, неблагородными. Но ведь и им надо как-то поддерживать свое существование.

— Я контролирую управление фирмой от имени моей жены, — сказал Фиц. — По своему собственному выбору. И мне это занятие нравится, включая рекламу.

— Это так непохоже на вас. — Глаза ее умоляли его изменить свое мнение. — Я не могу себе представить, чтобы вы прежний стали бы заниматься чем-то подобным. Это не пристало джентльмену.

Может, и не пристало, но очень увлекательно и требует постоянного напряжения ума. От поиска и выбора ингредиентов до процесса переработки и распределения средств необходимо было рассмотреть сотни различных вариантов, принять тысячи решений, многие из которых Фиц возлагал на своих помощников, но за которые в конечном итоге отвечал сам.

— Теперь это моя жизнь. Что ж поделаешь.

Ее кресло скрипнуло и закачалось, когда она стремительно вскочила. Ее порыв отбросил ее к окну, где ей не осталось ничего другого, как остановиться и повернуться кругом.

— Я не могу представить свою жизнь с мужчиной, который занимается производством консервированных сардин.

Более ловкий, более изворотливый человек воспользовался бы случаем, пожелал ей удачи и распрощался.

Но Фиц не был таким человеком. Ее вспышка объяснялась издавна присущей ей горячностью, но в основном опасениями и тревогой. Как он мог покинуть ее в такой момент?

Он встал, подошел к окну и обнял ее за плечи.

— Что случилось, Изабелл? Вы ведь и раньше знали, чем я занимаюсь. Неужели все дело в сардинах?

Она уткнулась лицом ему в рукав, но это был жест не столько близости, сколько разочарования.

— Вы сильно изменились, Фиц.

— Прошло восемь лет. Мы все изменились. Это неизбежно.

— Я не изменилась.

Внезапная догадка осенила его, как вспышка молнии.

— Я вижу, как вы старались оставаться прежней. Но нет, не обманывайте себя. И вас не миновала чаша сия. Когда-то вы стремились к новым горизонтам, к чему-то новому. Теперь все ваши желания сводятся к тому, чтобы жить по старинке, без взлетов и открытий.

Изабелл вздрогнула, словно он вручил ей голый электрический провод под током.

— Неужели это действительно так? — спросила она больше саму себя. — Вы думаете, что это неправильно? Я ведь чувствую, что вы не хотели бы вернуться к тому, что могло произойти когда-то.

— Нельзя повернуть время вспять, Изабелл. Вам не удастся возродить прошлое, которого к тому же никогда не было. Все мы должны двигаться вперед. Таков закон жизни.

Она вцепилась в лацканы его сюртука. Голос ее звучал приглушенно.

— Будущее пугает меня. Все лучшие годы моей жизни уже позади. Теперь я только вдова с двумя детьми и не представляю, что мне дальше делать.

— Вы не должны так думать, — сказал он, приподняв ее лицо. — Вся ваша жизнь по-прежнему еще впереди. Не надо отчаиваться.

— Но я думаю именно так. Я думаю так уже давно. — Она коснулась его щеки рукой, холодной, как сам страх. — Не оставляйте меня одну, Фиц. Не оставляйте меня.

Венеция так и сияла. А если бы Милли сейчас посмотрелась в зеркало, она увидела бы лицо, свет радости из которого совсем ушел, не считая разве что одной или двух случайных искорок.

— Я надеялась, что Фиц тоже придет с вами, — сказала Венеция.

— Сегодня он отправился с визитом к миссис Энглвуд, — ответила Милли, собрав все свое самообладание.

— Она уже вернулась из Шотландии? Я думала, она останется там по крайней мере на неделю.

— Я тоже так считала.

— Я не люблю совать нос в чужие дела… Но некоторые вещи меня просто бесят. Я ужасно обеспокоена тем, что Фиц, возможно, сейчас не способен правильно мыслить.

Милли разливала по чашкам чай, радуясь удобному предлогу не встречаться с Венецией глазами.

— Он принял решение сблизиться с миссис Энглвуд.

— Мне грустно слышать это. Я никогда не считала Фица глупцом, но это и в самом деле дурацкий выбор.

Милли тяжело вздохнула.

— Разве в любви может быть мудрый выбор?

— А почему же нет? Я не считаю, что каждый счастливый брак под солнцем всего лишь дело удачи. В определенный момент каждый должен оценить варианты и сделать правильный выбор, идет ли речь о выборе пары или о поведении в браке.

— Он любит миссис Энглвуд.

— Я привыкла думать так и все-таки многого не понимаю. Он любил ее много лет назад, когда они оба были детьми. Если бы они поженились тогда, может быть, сумели бы хорошо приспособиться друг к другу. Но этого не случилось, и их дороги разошлись. И я не уверена, что чувство, которое он принимает за любовь, не является просто трепетным отзвуком бережно хранимых воспоминаний. Тоска по прошлому, маскирующаяся под планы на будущее. Но с вами он построил такой крепкий фундамент, основанный на привязанности, общих интересах и общих целях. Я не могу поверить, что он готов все это бросить ради чего-то почти полностью иллюзорного.

Милли была крайне благодарна Венеции за поддержку. Но в таких вопросах мнение сестер, хотя и любимых, мало что значит. Она подняла голову.

— Мы всегда были с ним только друзьями. Дружба — это любовь без крыльев. А кто когда-либо отдавал предпочтение чему-то бескрылому?

Ну вот, она и сделала это. Позволила переполняющим ее горечи и недовольству облечься в слова. Должно быть, даже ее кожа позеленела в этот момент.

Венеция, широко раскрыв глаза, смотрела на Милли. Ее прекрасное лицо погрустнело, но не стало менее сияющим.

— Нет, моя дорогая Милли, вы ошибаетесь. Любовь без дружбы подобна воздушному змею, взлетающему только при благоприятном ветре. Именно дружба придает любви крылья.

Фиц нашел Милли в ее гостиной. Она сидела за столом над тарелкой с ужином.

Он плюхнулся на стул напротив нее, вытянул ноги и откинул назад голову. Его взгляду открылся потолок. Расписной, усыпанный изображениями — его глаза изумленно расширились — воздушных шаров и аэростатов.

Он улыбнулся, вспомнив их путешествие над Ла-Маншем. Какое грандиозное приключение они пережили!

Милли не сказала ничего. Ее серебряные приборы тихонько позвякивали о тарелку. Царило мирное молчание. Глаза Фица были полузакрыты.

— Так в чем же дело? — спросила она спустя несколько минут.

Фиц осознал, что ждал от нее именно этого вопроса, хотя она была последним человеком, перед которым ему следовало обнажать душу — по данному поводу по крайней мере.

— Я в затруднении.

— Насчет чего?

— Миссис Энглвуд. — Он вздохнул. — Мы долго беседовали.

— И что же?

— Она переживает трудные времена — внезапные перемены и сопутствующие им волнения всякого рода. Сейчас она видит во мне единственное средство удержаться на плаву, этакую привычную опору. Но, боюсь, она будет сильно разочарована. Я уже не тот, что был в свои девятнадцать, и уже никогда не смогу стать таким.

— Она и вправду желает этого? Самонадеянно с ее стороны.

— Я хочу, чтобы она была счастлива. Но не знаю, как дать ей то, чего она хочет. Хуже того, я даже не знаю, что ей в действительности нужно. То ли надежная теплица, чтобы защищать ее до конца дней от холодов, то ли просто крепкая рука, чтобы помочь преодолеть ухабистый участок пути.

Она избаловала его, его Милли. Он привык иметь дело с самостоятельной, уверенной в себе женщиной. Не с такой, которая зависит от него, требуя, чтобы он обеспечивал ее счастье.

— Я хочу поступить с ней правильно, — сказал Фиц. — Знать бы только, что под этим понимать.

Как его жена, Милли не хотела слышать, что он озабочен судьбой другой женщины. Но как друг, она не могла обижаться на то, что он пришел к ней со своими проблемами. И ждет от нее совета.

Более того, она была даже рада помочь.

— Вы обязательно разберетесь, — сказала она. — Может, и ошибетесь раз или два по пути. Но я вас знаю. В конечном итоге вы всегда находите верное решение.

Усталая улыбка показалась на его губах. Он поднялся на ноги и поцеловал ее в лоб.

— Что бы я без вас делал?

Милли провожала его взглядом, пока он не вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Может, дружба и придает любви крылья, а может, и нет. Но Милли понимала теперь, что ошибалась раньше. В их дружбе не было никакого притворства.

Она была истинной — и имела собственные крылья. Она чувствовала это всем сердцем.

Глава 18

— Я собираюсь осмотреть загородный дом послезавтра. Вы поедете со мной? — спросила Изабелл. — Дойлз-Грейндж. Он находится неподалеку от Хенли-Парка, как я понимаю.

Дойлз-Грейндж располагался всего в двадцати милях — в трех станциях по железнодорожной ветке — от Хенли-Парка.

— Дойлз-Грейндж сдается в аренду?

— Да, и как нельзя лучше подходит для наших целей. Не слишком велик, не слишком мал. И достаточно близок к Хенли-Парку, чтобы вы могли присматривать за делами. Да и до Лондона оттуда ближе, чем от Хенли-Парка, если вам понадобится проверить, как идет бизнес… и тому подобное.

Это был ее способ признать, что его участие в работе «Крессуэлл и Грейвз» не прекратится в результате его связи с ней.

Изабелл склонилась к карте, и Фиц заметил седой волос в ее черных, как вороново крыло, волосах. Когда-то очень давно она сказала ему, что раз ее матери приходится красить волосы в свои тридцать с небольшим, она скорее всего тоже преждевременно поседеет. Они тогда шутили, что когда это случится, он будет называть ее бабуля, а она его — сынок.

Сердце его наполнилось болезненной нежностью. Он так хотел, чтобы она была счастлива. Чтобы снова стала живой и бесстрашной, а не этой бледной тенью себя прежней, уподобившейся брошенному на волю волн судну, отчаянно мечущемуся в поисках якоря.

Но мог ли мужчина, слишком часто думающий о другой женщине, стать ей надежным спутником на пути к светлому будущему?

За воротами ее дома Фиц отослал свою карету и пошел пешком. Не было никаких сомнений, какой выбор он сам бы предпочел. Каждой клеточкой своего существа он стремился к Милли. Но это означало поставить свое личное счастье выше счастья Изабелл.

Как бы сильно она ни страдала восемь лет назад, она не могла винить его в этом. На этот раз не было никаких внешних сил, противодействующих ее желаниям. Только перемены, произошедшие за эти годы. Он — женатый человек, она — вдова с двумя детьми.

Да, он теперь уже не мальчик и не юноша. У него есть жена, которую он полюбил и о которой заботился.

Но не слишком ли это эгоистично — стараться удержать то, что он имеет, когда Изабелл так нуждается в нем? Вправе ли он снова разрушить ее мечты?

Фиц так и не нашел ответа, когда вернулся в свой дом. Коббл сообщил ему, что отчет, который он ждал от «Крессуэлл и Грейвз», получен. Он сел за письменный стол в кабинете, начал читать отчет, но не понимал ни слова. Спустя четверть часа бросил отчет, поднялся из-за стола и подошел к каминной полке.

Элис находилась на своем месте. Фиц смотрел на нее, словно надеялся получить ответ. Ведь, она была рядом с ним в самые трудные моменты его жизни. Но она, обретшая вечный покой, больше не могла ему помочь. Он вздохнул, поднял стеклянный колпак, прикрывавший ее, и погладил Элис по спинке.

— Она мягкая? — послышался голос Милли за его спиной.

Фиц замер — он почти не решался обернуться. Но все же повернулся кругом. Она стояла на том самом месте, где он овладел ею. Жар охватил его с ног до головы.

— Вы никогда не дотрагивались до нее?

Милли покачала головой. Конечно, он ведь никогда не предлагал ей подержать Элис, когда та была жива. А Милли не из тех, кто позволил бы себе вольности только потому, что теперь соня была мертва.

Фиц взял в руки дощечку орехового дерева, на которой лежала Элис, и протянул ее Милли.

— Потрогайте.

Она подошла к нему. Фиц не мог оторвать от нее глаз. Вот ее волосы, всегда аккуратно зачесанные назад; ее шея, изящная и стройная; ее простое платье для чаепитий — мелкие розочки на белом шелке, — долгие годы бывшее частью ее гардероба. Он никогда не говорил ей, что это платье — одно из его самых любимых.

Милли осторожно протянула руку к Элис — и удивленно отдернула назад, едва коснувшись. Хотя соня производила впечатление теплой и мягкой, на самом деле ее тело оказалось твердым и холодным.

— Она умерла, — сказал Фиц. — Она мертва, как фараоны, чьи мумии так хорошо сохранились.

Ах, если бы он понял это раньше. Чувство, которое он испытал к Изабелл в первые мгновения, как только ее увидел, тоже выглядело живым, как Элис. Но на деле оказалось лишь застывшим реликтом давно минувших лет.

Фиц приподнял стеклянный колпак и положил Элис на место.

— Как ваши дела, моя дорогая Милли? Вы меня искали?

Он выглядел утомленным. Милли знала, что он плохо спал. Всю неделю, с тех пор как он перестал приходить к ней в постель, каждую ночь он покидал свою кровать и уходил в кабинет, спустя некоторое время возвращался, затем снова повторял ту же прогулку.

Милли тоже лежала без сна, устремив взгляд в темноту. Но в отличие от мужа она пришла к определенному решению.

Вину за тупиковое положение, в котором они оказались, нельзя было полностью — или даже в значительной степени — возложить только на него. Или на миссис Энглвуд. Если кто-то и должен был действовать иначе, так это она, Милли. Изменения подчас происходят незаметно. Можно извинить Фица за то, что он не сразу осознал, что полюбил ту, которую считал только добрым другом. Но она-то, она с самого начала знала, что любит его.

Ей нужно было предпринять что-то еще много лет назад. Вместо этого она была слишком гордой. Слишком боялась позволить ему узнать о ее истинных чувствах из страха, что если все пойдет не так, у нее не останется даже надежды — ее главной опоры все эти годы.

Но хватит. Больше она не будет трусить. Не будет таиться. Не будет цепляться за надежду, даже не попытавшись что-то предпринять.

— Все идет, как вы запланировали? — спросила она.

Фиц посмотрел на нее и ничего не ответил.

— Я уезжаю в Хенли-Парк на несколько дней, — сказала она. — И когда вернусь, нам придется серьезно обсудить условия нашей раздельной жизни.

Фиц побледнел от потрясения.

— Что вы имеете в виду? — воскликнул он, повысив голос. Он почти никогда не повышал голоса. — Мы не должны жить раздельно, Милли. Это невозможно!

Она положила ладони на его предплечья, ощутив пальцами тепло сквозь шерсть рукавов.

— Послушайте меня, Фиц. Будьте же благоразумны. Подумайте о детях миссис Энглвуд. Как вы объясните им свое сожительство с ней? Что скажут другие люди? В светских гостиных только и ждут скандала.

Он открыл было рот, но ничего не ответил.

— По крайней мере они законные дети, их родители были женаты. А что, если миссис Энглвуд забеременеет от вас? Что будет с этими детьми? — Милли сделала глубокий вдох. — Если вы хотите провести остаток жизни с ней, вы должны на ней жениться.

Его лицо ожесточилось.

— Я не могу этого сделать. Я уже женат.

— Мы подадим прошение о признании нашего брака недействительным.

— Ни в коем случае. Может, вы уже беременны.

— Это не так. — Месячные, начавшиеся шесть дней назад, привели ее в смятение, разрушив слабую надежду, теплившуюся в душе, еще прежде, чем она окончательно ее утратила. — Вы собираетесь снова спать со мной?

— Я…

— Значит, я уже не забеременею, и мы спокойно можем подавать прошение. Лео Марсденс сделал это: они покончили со своим браком. Нет никаких причин сомневаться, что и мы сумеем поступить так же.

— Мне нет дела до Марсденса. Мы не станем добиваться аннулирования брака.

— Если вас беспокоит содержание Хенли-Парка, я охотно отпишу вам половину акций «Крессуэлл и Грейвз». Фирма выросла вчетверо с тех пор, как мы поженились, так что для меня это выгодная сделка.

Фиц посмотрел на нее так, словно не мог узнать.

— Да я скорее сожгу Хенли-Парк дотла, чем позволю вам думать, будто хочу удержать вас ради денег.

— Тогда скажите, почему вы хотите меня удержать?

Фиц потер переносицу.

— У вашего любимого уже есть жена. Что вам даст признание нашего брака недействительным, если вы все равно не сможете выйти за него замуж?

Милли убрала руки с его предплечий и отступила на шаг назад. Она все еще опасалась последствий, если он узнает наконец правду. Но она больше не могла тянуть с этим.

— У меня никого нет. И никогда не было.

Он выглядел потрясенным.

— Но вы признавались, что были влюблены в него. Сказали, что потеряли всякую надежду обрести с ним счастье, когда мы поженились. Разве не так?

— Я знаю, что говорила много лет назад. Но правда состоит в том, что у меня никогда не было никого другого — никого, кроме вас. — Она посмотрела вниз, на свои ладони. — Я полюбила вас в то же мгновение, как увидела. Когда вы проклинали судьбу, я тоже, потому что по ее воле я стала последней девушкой, которую вы могли бы полюбить.

Воцарилось долгое тягостное молчание. Фиц схватил ее за руки.

— Боже мой, Милли! Почему вы никогда не говорили мне об этом?

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Мне следовало это сделать, не правда ли? Простите, что не призналась вам раньше, но теперь вы все знаете.

Если он любил ее, теперь было самое время ответить на ее признание. И он любил ее, без сомнения. Вопрос только в том, как сильно.

Он молча смотрел на нее. Глаза его, словно небо на рассвете, были полны тепла и обещания нового дня. Сердце Милли сладко замерло от этого безмолвного послания, исполненного надежды и желания. Ему не нужно было ничего говорить. Достаточно было бы поцелуя.

Но он не поцеловал ее. Напротив, он покинул ее и подошел к окну, сжимая пальцами виски.

— Вы должны были поставить меня в известность, — произнес он. — Еще много лет назад.

— Если бы мама была жива, возможно, она посоветовала бы мне действовать по-другому. — Она прикусила губу. — Я уверена, теперь вы понимаете, что мне невозможно оставаться замужем за вами, после того как вы заключили соглашение с миссис Энглвуд.

Фиц повернулся кругом.

— Милли…

Раздался стук в дверь. Вошел лакей, сообщивший Милли, что ее карета подана.

Когда дверь за лакеем закрылась, Милли подошла к окну.

— Последнее время вы много говорили о справедливости. Думаю, если вы выберете миссис Энглвуд, будет только справедливо отпустить меня, чтобы дать мне шанс вступить в настоящий брак и, возможно, со временем обрести семью.

— Милли…

— Я сказала все, что необходимо было сказать. Теперь мне нужно успеть на поезд. — Она поцеловала его в щеку. — Вы знаете, где меня найти.

Глава 19

Фиц никак не мог оторваться от фотографий.

Была ночь. Всего несколько часов оставалось до их с Изабелл визита в Дойлз-Грейндж, сельскую усадьбу, которую она предназначила для них двоих. Милли уехала больше суток назад, и ее отсутствие породило страшную пустоту в его душе.

Не считая ее поездки в Америку в начале года в качестве сопровождающей при Хелене, они никогда не расставались. Пока она отсутствовала, он писал ей почти ежедневно, пропуская по нескольку дней то тут, то там, не потому что ему этого хотелось, а потому что ему казалось не совсем приличным заваливать свою жену письмами.

И теперь он находился в ее комнатах, тоскуя по ней, чувствуя, будто вместе с ней от него отпала важная часть его существа.

Он поднял свою любимую фотографию с каминной полки и поднес ближе к глазам. Она была сделана прошлым летом. Похоже, фотограф, намеревался запечатлеть только Гастингса, сидевшего на одном конце кушетки с серьезным видом. Но у другого конца кушетки стояли Фиц и Милли.

Он мог бы поклясться, что они обсуждали всего лишь вечерние развлечения для своих друзей, но выглядело это гораздо более интимно. Они склонили головы друг к другу, на лицах — сосредоточенность и интерес. А его поза — с рукой, лежащей на спинке кушетки? На снимке казалось, будто он обнимает Милли за талию.

Она любила его. Она любила его все это время.

Каким же глупцом он был, раз не уразумел этого раньше.

Если бы он лучше понимал собственное сердце, то на вопрос Изабелл, не поздно ли вернуть хотя бы часть того, что они могли получить, он ответил бы иначе. Она была бы разочарована, но не убита. Теперь же, когда он пробудил ее надежды своим обещанием совместной жизни в будущем, она придет в ярость — и сердце ее будет разбито. На этот раз окончательно.

Ему невыносимо было снова разбить ее сердце.

Ему невыносимо было потерять Милли.

Милли сказала, что он всегда поступал правильно. Он ухватился за этот комплимент, как бедный рыбак за свою рваную сеть. Но существует ли правильное решение в данном случае? А если существует, как ему узнать какое? И как поступить?

Дойлз-Грейндж при первом же взгляде оказался приятной неожиданностью. Усадьбу отделяла от проселочной дороги живая изгородь из кустов рододендрона, усыпанных яркими пурпурными цветами.

Причудливые кованые железные ворота — виноградные лозы, обвивающие столбы, увенчанные виноградными листьями, — вели на усыпанную гравием подъездную дорогу, вдоль которой высились стройные сосны. Где-то неподалеку журчал ручей.

Дом был кирпичный, с просторными эркерами и остроконечными слуховыми окнами. Зеленый плющ взбирался на галерею. Внутри было светло и уютно, много книг и низкой мебели, обитой кремовой и желтоватой тканью.

Изабелл явно была очарована. Но, осматривая каждую комнату, она бросала неуверенные взгляды на Фица, оценивая его реакцию. Осмотрев все помещения, они вышли в сад. Розы уже увяли, но гвоздики и дельфиниум пышно цвели. Жужжали пчелы. Типичное английское лето — тепло, легкий ветерок доносит запах сена и растений в цвету.

— По-моему, идеальное место для спокойной жизни? — осторожно спросила Изабелл.

Внезапно его осенило, как следует правильно поступить. Чтобы сделать приятное Изабелл, ему пришлось бы солгать. А это не лучшее начало для совместной жизни. Она заслуживала совсем иного. Заслуживала мужчины, который жаждал бы разделить с ней и кров, и жизнь. В чьем сердце она навсегда оставалась бы первой и единственной.

Он не был таким мужчиной. И не был им уже долгое, слишком долгое время.

— Мне очень жаль, Изабелл, но я представляю себя где-то совсем в другом месте.

Уголки ее губ дрогнули.

— Вы имеете в виду, что хотели бы осмотреть другой дом?

В ее глазах застыл такой страх, что Фиц едва сумел заставить себя продолжить:

— Нет, я представляю себя в Хенли-Парке.

Часть ее прежнего огня вернулась.

— В этой развалине? Я никогда не говорила вам, но я побывала там перед вашей свадьбой. Это было жуткое место.

— Было. Но теперь уже нет.

— Я вам не верю. — Лицо ее приняло упрямое выражение.

— Тогда поедемте со мной, — мягко произнес он. — Посмотрите сами.

Когда Фиц полюбил свой дом? Должно быть, очень давно. Но осознал он это только год назад, когда вернулся в поместье по окончании лондонского сезона.

Они никогда не прекращали трудиться над усовершенствованием Хенли-Парка. Неполадки, скопившиеся за долгие десятилетия пренебрежения, невозможно было устранить за один раз. Реконструкция поместья шла постоянно, без перерывов.

Может, из-за того, что в доме всегда производились какие-то работы, что-то в очередной раз требовало ремонта, а может, из-за того, что два предыдущих года Фиц возвращался в Хенли-Парк ночью, только на этот раз, когда он вернулся днем, он впервые взглянул на Хенли-Парк другими глазами. Как будто он был туристом, увидевшим его первый раз в жизни.

Густой орешник тянулся по обеим сторонам подъездной дороги. Сквозь полог его ветвей струился свет, такой же зеленый, как листва. Ясный холодный свет с золотыми искорками, вспыхивавшими в такт с шорохом покачивающихся веток.

Там, на повороте дороги, Фиц ожидал увидеть отталкивающее зрелище — старый полуразвалившийся греческий павильон, но не превратившийся в груду нетесаных камней, а уродливый и унылый, распространявший вокруг страшную вонь. Его явно приспособили для дел, о которых не принято упоминать в приличной компании.

Но нет, и это место уже полностью отреставрировали. Сверкающе-белый, с тонкими колоннами, он, казалось, парил над травянистым склоном, на котором был построен. Его отражение плясало, подрагивая, на гладкой поверхности искусственного озера, расположенного поодаль.

А это озеро, когда-то совершенно заросшее тростником, теперь стало чистым и блестело, как зеркало. Причал, давно обрушившийся в воду, был восстановлен. К причалу привязана была лодка, выкрашенная в ярко-синий цвет. В лодке лежала пара весел.

Дорога пошла вверх, затем вниз и снова на подъем. И тут взгляду Фица открылись раскинувшиеся перед ним лавандовые поля. Бескрайнее море бледнолиловых соцветий, колышущихся на легком ветру.

— Боже мой, — пробормотал он.

— Теперь здесь райский уголок, — сказала Милли, сидевшая вместе с ним в карете. — Я люблю возвращаться сюда.

Чувство безграничной радости охватило его. Это прекрасное место принадлежало ему, и сам он стал неотъемлемой принадлежностью этого прекрасного места. Больше никогда он не будет думать о нем просто как о поместье, которое досталось ему в наследство. Теперь это был его дом — и останется им до конца его дней.

Хенли-Парк был все таким же прекрасным, каким Фиц всегда его видел. Подъездная дорога, озеро, греческий павильон, лавандовые поля. И наконец, показавшийся в отдалении дом, который он делил с Милли. Великолепный компактный особняк в георгианском стиле, со стенами блекло-лавандового цвета из-за выцветшего от времени кирпича, асимметричный из-за сноса северного крыла, но тем не менее гармоничный во всех отношениях.

— Вот где я представляю себя, — сказал Фиц Изабелл. — Это мое самое любимое место на земле.

Он попал сюда по воле судьбы, но теперь оставался здесь по любви.

Фиц подал знак кучеру остановиться. Они вышли из кареты и пошли дальше пешком, молча, взявшись за руки, пока не подошли к новому мосту через форелевую речку. Это был арочный каменный японский мостик, легкий и изящный.

Пара лебедей скользила по воде.

— Мне следовало осознать это раньше, но я был страшным дураком. Мы обустраивали это поместье сообща, моя жена и я. И мы вместе строили нашу жизнь. Теперь она стала частью меня, большей, лучшей моей частью.

Изабелл резко отвернулась. Он схватил ее за плечи.

— Изабелл!

— Я понимаю теперь… не то чтобы я не чувствовала раньше, что будущее, о котором я мечтала для нас, ускользает за эти последние недели, — сказала Изабелл прерывающимся голосом. — Просто я…

— Вы не останетесь одна, Изабелл. Я не могу стать вашим любовником, но я по-прежнему ваш верный друг. И далеко не единственный.

— Надеюсь, что вы правы, Фил. — В глазах ее стояли слезы. — Желаю вам счастья и всех радостей в жизни.

— И я желаю вам того же, — сказал он, крепко обнимая ее. — Я люблю вас и всегда буду любить.

Но истинной любовью его жизни была та, с кем он построил эту свою жизнь.

Милли шла, надеясь отвлечься и умерить страшную боль в душе. Но как могла она утешиться, если каждый квадратный фут Хенли-Парка, на который ступала ее нога, вызывал новый прилив невыносимой тоски, напоминая об их тесном сотрудничестве? Они с Фицем тщательно исследовали все утолки и закоулки этой земли и сделали все, чтобы исцелить раны, нанесенные поместью долгими годами запустения.

Однажды они стояли менее чем в пятидесяти футах от этой дороги, обсуждая, что делать с огромным количеством выполотых сорняков и кустарников. И в конечном итоге отказались от мысли сжечь их на костре, решив использовать для улучшения почвы. У следующего поворота она много лет назад наткнулась на Фица, вытаскивающего из кармана маленькие луковицы. Она закупила большое количество их для своего сада, а он решил посмотреть, смогут ли они прижиться в лесу. Некоторые из них прижились и вновь зацветали каждой весной, расцвечивая покрытую прелой прошлогодней листвой землю желтыми, пурпурными и белыми пятнышками. И конечно же, дальше, чуть впереди, находилось то самое место, где форелевая речка вышла из берегов накануне их поездки в Италию, затопив старый мост и теплицы. Они провели несколько дней перед отъездом, обследуя ее берега и обсуждая, стоит ли расширить реку или лучше укрепить ее берега.

Иногда ее терзала тревога. Много раз случалось так, что ее раздражало даже скрипящее колесо, требующее ее внимания. Им удалось найти общий язык друг с другом, когда он предложил раздобыть динамит, чтобы взорвать особенно обветшавшую часть особняка.

Но, оглядываясь назад, она вспоминала только радостные моменты. Те счастливые мгновения, благодаря которым нити двух раздельных жизней незаметно, исподволь сплетались в одну.

Дорога снова повернула. Впереди показался новый мост через речку. Милли застыла на месте. У нее оборвалось сердце.

На мосту стояли мужчина и женщина, сжимая друг друга в объятиях. А затем, когда они отстранились друг от друга, он продолжал обнимать ее за плечи, а она склонила голову ему на плечо.

Милли медленно отступила назад. А когда убедилась, что они уже не смогут ее услышать, повернулась и побежала прочь.

Она бежала, пока у нее хватало сил. Затем она пошла шагом — пока могла идти. А когда ноги отказались двигаться, она опустилась на заросший мхом камень и наконец разразилась слезами.

Она предполагала, что в конце концов все будет в порядке. Ведь она на зависть богатая женщина и все еще достаточно молода. И если уж такое захудалое место, как Хенли-Парк, удалось вернуть к жизни, то и что угодно удастся.

Но она не в состоянии была заглядывать в будущее. Она могла только оплакивать свою потерю. День за днем, год за годом в добром согласии они строили эту жизнь вместе. Ее фундаментом послужила их неизменная привязанность, стенами — сотрудничество в фирме, а вершиной — страсть. Она хотела всего лишь продолжать эту жизнь, укреплять ее, лелеять.

Теперь она вынуждена проститься со своими надеждами, чувствуя себя полностью раздавленной и уничтоженной. Что же ожидает ее завтра?

Когда стемнело, Милли поднялась и направилась домой — она никогда не сможет считать это место ничем иным, кроме как своим домом.

Не желая, чтобы кто-нибудь ее увидел, она прошла через дверь, выходящую на боковую террасу, и проскользнула наверх по черной лестнице прямо к себе в ванную. В зеркале ее лицо казалось размытым мертвенно-бледным пятном.

Она плеснула себе в глаза холодной водой, вытерлась полотенцем, прошла в спальню и зажгла лампу. Она не могла поверить, что Фиц пригласил миссис Энглвуд отужинать в Хенли-Парке, но все же не стала спускаться в столовую, чтобы выяснить это. Она поужинает у себя в комнате, одна.

В коридоре послышался топот ног бегущего человека, направляющегося к ее комнате. Дверь в спальню с грохотом распахнулась. Фиц остановился в дверях, опершись рукой о косяк. Он дышал тяжело, словно только что обежал всю территорию Хенли-Парка.

— Идиотка! Где ты была, черт тебя возьми?

— Я… просто гуляла.

— Миссис Гибсон сказала, что ты ушла на прогулку утром, еще до одиннадцати. Сейчас полдесятого вечера. Мы повсюду разыскиваем тебя последние четыре часа. Господи, я только что отдал приказ прочесать озеро. Я боялся… я боялся, что… а потом я увидел свет в твоем окне…

Он внезапно поднял ее и прижал спиной к столбику кровати, с такой жадностью припав к ее губам, словно атмосфера во всем мире неожиданно исчезла и Милли осталась единственным источником кислорода на Земле.

— Никогда больше не поступай так со мной! — рявкнул он, на минуту отстранившись от нее, чтобы отдышаться.

— Но миссис Энглвуд, вы с ней… Я видела вас, вас двоих вместе.

— Что?

— На новом мосту. Вы обнимались… так крепко.

— Конечно, я ее обнял, чтобы поддержать. Ведь я только что сказал ей, что мое место здесь… с тобой.

— Ох!.. — сорвалось с ее губ.

Он выбрал ее в конце концов. Милли не смогла удержаться и снова разрыдалась.

— А миссис Энглвуд? С ней все в порядке?

— Думаю, да. Она сказала, что вернется к своей сестре в Абердин. Дети ее все еще там. Она не захотела, чтобы я ее провожал, поэтому я послал телеграмму Гастингсу с просьбой встретить ее, когда она прибудет в Лондон. Я уже получил от него ответную телеграмму. Они вместе выпили чаю, и он проводил ее на железнодорожный вокзал.

— Я надеюсь, что она найдет свое счастье, — сказала Милли сквозь слезы. — Надеюсь, что она будет так же счастлива, как я сейчас.

Фиц прижал ее к груди.

— Я был таким дураком!..

— Как и я. Если бы я призналась тебе раньше, если бы я так не боялась…

Его поцелуй заглушил остаток ее слов.

— Позволь мне немедленно пойти и распорядиться прекратить поиски, чтобы люди не блуждали напрасно в темноте. — Он снова поцеловал ее. — Лучше тебе сейчас немного отдохнуть. Когда я вернусь, тебе уже будет не до сна.

— Хорошо, иди, — сказала она, широко улыбаясь, хотя слезы все еще струились по ее щекам.

— Ох… — простонал Фиц.

— Что-то не так?

Он вернулся некоторое время назад, и Милли повалила его на кровать, прыгнув на него сверху. Она все еще лежала на нем, гладя ладонями его руки, покусывая его плечо.

Он вытащил из-под спины большую фотографию в рамке.

— Должно быть, я оставил ее на твоей кровати, когда заходил сюда раньше. Ждал, когда ты вернешься с прогулки.

Она с шумом втянула в себя воздух.

— Прости меня, дорогой. Я не знала, что она причиняет тебе боль все это время. Я такая…

Он прижал указательный палец к ее губам.

— Тебе не в чем себя упрекать. Все в порядке.

Они некоторое время рассматривали фотографию, на которой они вдвоем виднелись на самом краю снимка, предназначенного запечатлеть одного только Гастингса. Это была ее любимая фотография — Милли держала ее копии в рамках в каждом доме, и еще несколько штук без рамки хранились в ее гардеробной.

— Давай отрежем Гастингса, — предложил Фиц. — Тогда останемся только мы с тобой.

— Бедный Гастингс, — рассмеялась Милли.

— Я уверен, что он охотно оставит нас вдвоем.

Поставив фотографию на прикроватную тумбочку, Фиц снова поцеловал Милли.

— Так вот, значит, каково это — быть женатым на женщине, которую люблю.

«Женщина, которую люблю». Ей никогда не надоест слышать эти слова.

— Звучит обнадеживающе.

Он обхватил ладонями ее лицо.

— Годами я раздумывал над тем, как могла бы поменяться моя жизнь — к лучшему, — если бы можно было вернуться во времени назад и изменить некоторые решающие события. Продлить жизнь предыдущего графа, например. Или сделать так, чтобы северное крыло никогда не было построено. Спустя некоторое время я оставил эти пустые размышления, потому что был занят делом. Но теперь знаю, что ничего не стал бы менять, потому что только та жизнь, которую я прожил, привела меня сюда, к тебе. — Он очертил пальцем контур ее брови. — И я бесконечно счастлив быть здесь, с тобой.

— Я люблю тебя. — Глаза ее опять наполнились слезами.

— И я люблю тебя. — Он поцеловал ее снова. — И все в тебе меня восхищает.

Улыбаясь сквозь слезы, Милли поцеловала кольцо-печатку на его руке. Затем лизнула его, как ей хотелось сделать все эти долгие годы.

— А сейчас, лорд Фицхью, вам предстоит выбрать: ужин или я?

— Ты, моя любовь. — Он прижал ее к себе. — Всегда только ты.

Примечания

1

Парвеню (фр.) — выскочка, человек незнатного происхождения, пробившийся в аристократическое общество и подражающий аристократам. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Лансье — старинный танец типа кадрили, популярный в Англии XIX в.

3

Гонитель христиан Савл, будущий апостол Павел, принял крещение и стал проповедником христианства после того, как по дороге в Дамаск ему явился Господь.

Content

Шерри Томас
Любовь против правил

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания