Петр Киле

СВЕТ ЮНОСТИ

Ранняя лирика и пьесы

Предисловие

Первая книжка стихов могла бы выйти в свое время, если бы я не отвлекся на пьесу в стихах, а затем пьесу в прозе, — это все были пробы пера, каковые оказались более успешными в прозе. Теперь я вижу, что сам первый недооценивал свои ранние стихи и пьесы. В них проступает поэтика, ныне осознанная мною, как ренессансная, с утверждением красоты и жизни в их сиюминутности и вечности, то есть в мифической реальности, если угодно, в просвете бытия.

Это стихи о любви и стремлении к красоте по преимуществу, и о творчестве, таков предмет поэзии эпохи Возрождения. Разумеется, первые стихотворения предельно просты и наивны. А в отдельных строфах размер нарушен — по интонации фразы, чему я придавал большее значение, чем ритму. И с рифмой я обходился свободно, избегая неизбежных повторов. Да и стихи, если писались, оформлялись сразу, неведомо как, без всякого сочинительства и отбивания ритма. Поэтому долгое время я воспринимал свои стихи всего лишь как пробы пера, пытаясь создать нечто посерьезнее в прозе, хотя и прозу я набрасывал, как стихи по какому-то наитию. Писал, пока выпевалась фраза, а сочинять не умел.

Теперь я думаю, что владею словом только как поэтическим словом. Поэтому мои ранние вещи, которым я не придавал никакого значения, обладают достоинством поэтических созданий, что для меня самого откровение. В них сохранилась атмосфера времени, умонастроение юности, всегда погруженной, хотя бы отчасти, в мифы, а с ними жизнь переносится в вечность. А соприкосновение с нею — это как возвращение юности, жизни во всей ее свежести и полноте тончайших постижений.

Стихи располагаются в основном хронологически, с делением на три раздела: Утро дней, Город мой, Перо птицы.

СВЕТ ЮНОСТИ

Ранняя лирика

УТРО ДНЕЙ

Студенты на целине

Всюду небо и небо,

И земля — до небес!

Ребятишки, что негры,

А Лариска — как бес!

У нее-то силенки?

Не смеши-ка парней.

Ах, зеленые елки,

Не угнаться за ней!

Солнце бесится летом.

В небе сизая синь.

Брызжет пот, как из лейки,

Со сверкающих спин.

Приударили б в гонги,

Эй, степные грома!

Как Винсента Ван-Гога,

Солнце сводит с ума…

Ворошим мы пшеницу.

В небе звезды снуют

А под утро нам снится

Общежитье в раю.

15 мая 1962 года.

В Михайловском саду

Играют парни скупо,

С усмешкою в глазах.

Играют так, от скуки,

В костюмах и плащах.

Придет она, прищурится

И встанет меж парней,

Веселая и шустрая…

И мяч летит над ней!

Она к нему навстречу

Вся тянется, светла!

Как кудри треплет ветер!

Куда Земля ушла?

Движенье ног и тела.

Улыбка — похвала.

Играла, как летела.

Смеялась, как звала.

Глаза, глаза живые!

И парни бьют сплеча,

Как будто бы впервые

Постигли суть мяча.

23 мая 1962 года.

Песни в детстве

В детстве мы как ни беспечны,

Не могли мы жить без песни —

Днем, и ночью, и с утра,

А тем паче у костра.

Пели над водою длинной,

Над заснеженной долиной…

Если непогода, — что ж! —

Пели в ветер, пели в дождь.

Песня русская, о, чудо!

Вот, когда смотрю отсюда

В детство радостей и бед,

Все струит лишь чистый свет.

Знаю, были голод, холод,

Смерть отца за дальний город,

Мамин враг — туберкулез,

Одиночество до слез…

Детство с песнею слилось.

Все к прекрасному свелось.

16 января 1963 года.

Зимние посещения библиотеки

Сугробы — словно Гималаи!

Летим, как слаломщики, мы.

За нами вслед собаки с лаем

Несутся из конурной тьмы.

Хорош мороз — сердит он слепо.

Бьет по щекам нас справа, слева…

И так же, как из дымных труб,

Струится пар меж наших губ.

Так можно отморозить руки.

Заиндевел со мною Пушкин.

И вот порог — мороза нет,

Вступаем робко в теплый свет.

Теперь куда? Вошло в привычку

Ходить хоть изредка в Публичку.

Но детство помню, как никто:

И что б не отдал я за то,

Чтоб снова пар в дверную щелку

Струился, словно конфетти,

И, грея руки, губы, щеки

На теплой извести печи,

Спросить впервые: «Есть Толстой?»

Впервые видеть том восьмой.

Впервые взять его домой!

1-2 февраля 1963 года.

В троллейбусе

Сидела женщина за мною.

Смотрела в окна далеко…

Троллейбус мчался над Невою.

Мне было весело, легко.

Да, помнится, такое было:

Лесное озеро — оно

С меня усталость разом смыло,

О том не ведая само.

А после шел я перелеском…

Я унесу ее с собой,

Когда она сойдет на Невском,

Сольется с уличной толпой.

Ей жить во мне — без слез, без муки —

Счастливой, светлой, как тогда!

И согревать иные руки.

И прояснять иным года.

1 марта 1963 года

В летних лесах

— Ишь, чего он хочет!

Вот уж нет! Извини! —

И девчонка хохочет,

Спотыкаясь о пни.

Мы вступаем в болото.

Под водой мощный мох.

И загар с позолотой

Заискрит с мокрых ног.

И девчонка хохочет,

Прячась в даль и в кусты,

То вся гневом клокочет,

То тиха, как цветы.

Так брести нам до ночи.

Наплывут облака.

Влажный мох нам замочит

Спины, руки, бока…

— Хочешь?

— Хочешь, — с березкой

И с усмешкой шмеля,

С красной лилией броской

Враз исчезнет земля.

11 июля 1963 года.

За поворотом реки

Кто живет? Что делает?

Словно сквозь века,

В рощах стынет белое —

Палатка рыбака.

Над лодкой зелень луга.

В слоистой глине ржа.

Весла друг возле друга

Без трепета

лежат.

На быках,

длинных, тощих,

Как в рисунках детей,

Который день на солнце

Сохнет груда сетей.

Сети нависли лохмато,

Таинственны и грустны,

Точно занавес МХАТа

В выходные дни.

21 августа 1963 года.

Автозимник

Помню, шел мимо старой заимки

Я со школы однажды пешком,

И следы мои, точно корзинки,

Наполнялись свежим снежком.

Помню, верил я в чудо свято.

И, как будто одно из чудес,

Появилась машина рядом,

Я в кабину проворно влез.

Понеслись. Дребезжало оконце.

Впереди, у сосновых лесов,

Закрутившись, летело солнце,

Как сорвавшееся колесо.

Было чудно… Где мы? Золотые

Облака на краю Земли!

Это Русь, а вокруг Россия,

И Россия вдали.

21 сентября 1963 года.

Россия

Меня притягивают сосны.

Они высоки и светлы,

Стоят, окрашенные солнцем,

Светясь крупинками смолы.

Меня притягивают иконы.

Смотрю в Рублевские глаза.

Там зреют думы, скачут кони,

Взлетает скатерть в небеса.

Меня притягивают церкви…

И распятья, и кресты…

Твои искания и цепи,

И дерзкие твои мечты!

И те же сосны, те же церкви

На фоне неба и воды,

И ракеты цвета вербы —

Слились в волну моей судьбы.

Бегут к ней девочки босые.

Стою, взволнован, светел, тих,

И слово синее — Россия —

Я говорю, как лучший стих.

22 сентября 1963 года.

Сосны

Опавшие листья, иглы.

По ним снуют муравьи,

Как по мосту автомобили

Или как мысли мои.

Тянется к вверху лиственница.

Рядом маленький куст.

А над ними сосны, сосны высятся,

Как произведния искусств.

Не верю, что к ним непричастна

Человеческая рука.

Они мне приносят счастье,

Как пушкинская строка.

Не эти ли сосны веками

Взыскательный русский глаз

Строгал, шлифовал, чеканил,

Выказав высший класс?!

23 сентября 1963 года.

На Амуре

Хижины? Нет, это кроны.

Как столбы, стоят стволы.

Над водой свисают корни,

Узловаты, будто злы.

Мощные проходят баржи.

Шкипера во власти сна.

Баржи — дружеские шаржи

На амурского сома.

Громче тигра, легче рыси,

Скомкав гладь и тишину,

Пролетает мимо глиссер,

Посылает мне волну.

Мне бы ласты, жабры мне бы!

Отдаюсь, как плот, волне.

Свежесть вод и ясность неба

Переливаются во мне.

24 сентбяря 1963 года.

Осенние виды

Осина — шуба лисья.

Березки — шкурка рыси.

Играют листья

В третий — лишний.

Листья густо летят,

Дают финты.

Как будто от дождя,

Висят зонты.

Под ногами шелестит,

Детям нравится идти.

Просят тетю: «Подожди!

Листья не мети!»

Художники — два юнца —

Идут.

Пишут без конца

Этюд.

Как девчонка босая,

Шаловлива, юна,

Осень шишки бросает:

Земля — Луна!

И смеется, разыгрывает

И уходит в кусты.

Понемножку проигрывает,

Ложится в листы.

25 сентября 1963 года.

Тихая девочка

Росла ты на чистом паркете,

Как куклы изящная тень,

Как игрушка в пакете,

Нужная на праздничный день.

Но, верно, светилось что-то

В душе, как в ночи светлячок,

Ты суровела, как герои Джотто,

И сжимала ты кулачок.

Хотелось любви, хоть маленькой,

Что правде так сродни.

Но мимо проходят мальчики,

Чего это ищут они?

Они-то не знают разлада

Между людьми и страной.

Ты бываешь им очень рада,

Но надо идти домой.

Тебе хочется тоже поиска.

Тебе хочется войти в их мир.

Тебе хочется просто поезда,

Уходящего в Сибирь.

26 сентября 1963 года.

Вечер в детстве

Быстро, красиво и просто

Мама готовит лапшу.

Маленький, точно наперсток,

Я возле мамы сижу.

Лампа похожа на сосны.

Лампа похожа на сны.

Лампа похожа на солнце

Ранней холодной весны.

Вся из чистейшей извести,

Из полыханья огня

Печка гудит неистово,

Греет, как мама, меня.

2 октябоя 1963 года.

Осень в таежном селе

Горы — близко, рядом!

Прозрачны небеса.

Пропахли виноградом

Школа и леса.

Октябрь на исходе.

Пустынно у реки.

На зимнюю охоту

Уходят старики.

Последний скрип уключин.

Последний блеск сетей.

Мальчишки режут клюшки

И сушат у печей.

5 октября 1963 года.

Строители

1. Начало.

Он выскочил на берег,

В сосну всадил колун.

Сорвал расцветший вереск,

Счастливый, как Колумб.

Кто? Мастер из Магнитки?

Волжанин иль москвич?

Ударил дождь — до нитки,

Медведю впору взвыть.

Смеялись, будет солнце!

И соскочили с барж.

Валили кедры, сосны

И возвели шалаш.

2. Векам!

Мечты, порыв и знания

Прошли, как ток, в дела

И воплотились в здания

Из стали и стекла.

Строители бессмертны.

И Братск, и Комсомольск,

Великий современник,

Твоя душа, твой мозг.

Работа, юность, будни

Огнями городов

Летят, как вечный спутник,

В даль голубых годов.

7-8 октября 1963 года.

Таежная поэма

Охотники, холерики,

Подвижны, как огни,

И, как фигурки Рериха,

Таинственны они.

Так солнцем пропеченные!

Мальчишки — что шмели.

Девчонки — словно пчелки —

Хозяйственны и злы.

И вот урок твой первый.

Без всякой шелухи

Ученики, как эльфы,

Сидят,

тихи.

А за тобой долины,

В трубах

города…

Твой путь далекий-длинный,

Твои

года.

Ты вращаешь доску.

Затих твой класс.

Ты стоишь, как фокус

Ребячьих глаз.

Глаза чисты, как росы

На розах клумб.

Ученики — матросы,

А ты — Колумб.

Ты — первая, ты — гений.

Гений красоты!

И Пушкин, и Тургенев

Ребятишкам — ты!

26 октября 1963 года.

Анюй

Анюй бурлит и пенится

С радугой на луга.

Анюй — таежная пленница,

Борются вода и тайга.

Анюй порывист, как ветер.

Повороты его круты.

Анюй — летящий конвейер

Бревен, лодок, кеты.

Анюй — это ваша работа,

Плотогоны и рыбаки!

Анюй — это струя брандспойта,

Рвущаяся из тайги.

А день прозрачный,

весенний.

Гомон птиц на весу!

Здесь проезжали Арсеньев

И Дерсу.

9 ноября 1963 года.

Тоска по Земле

Уходит корабль в Космос.

Летит уже сотни лет.

Человек упрямо, как компас,

Обращается к Земле.

И где-то в космической мгле

Рождается тихо тоска о Земле.

И ни с чем несравнимо

Его новое чувство жжет.

А Земля проплывает мимо,

Миллиардами жизней цветет.

Ему снится земное сиянье…

Или это его сознанье?

Пролетая во мгле,

Постигает он мирозданье

По далекой своей Земле.

28 ноября 1963 года.

На катке

И откуда вас взяли?

Вы летите, озорны и легки!

Равнодушным и вялым

Здесь не встать на коньки.

И летают мохнато

Свитера, как шмели.

Карапузы! Гиганты!

Здесь девчонки смелы!

Звон, движение, смех…

Две улыбки навстречу…

В электричестве снег…

— Это вы? Добрый вечер! —

И мальчишку заносит,

Он заносчив и нов.

Завтра тихо он спросит,

Что такое любовь.

Где-то ждущая мама,

Укоризненны ее шаги.

А луна — керосиновая лампа

В сказках стынущей Бабы-Яги.

8 декабря 1963 года.

Грусть

Грусть любите, храните!

Грусть — рожденье мечты,

Жажда в людях, в граните

Чистоты, красоты!

Грусть моя — это отрочество,

Вызревание чувств.

Грусть моя — это творчество,

Мой ван-гоговский куст!

12 декабря 1963 года.

* * *

Случилось милой школьнице

По-женски полюбить.

Ах, девочка-ровесница,

Что делать нам? Как быть?

Зависима от матери,

Учителей, подруг,

Призвания и будущих

Дорог, разлук,

Скучала ты и плакала.

Мучительно светла,

Взаимная и чистая,

Была любовь, была!

И не забыть то раннее,

Во мне живет оно,

Как наизусть зачитанное

Татьянино письмо.

15 февраля 1964 года.

Во всем

Прижаться удивленно

К ее груди, губам.

Трепетно, влюбленно

Внимать ее словам.

Читать ее, как книгу,

Как лучшую из книг.

И мять ее, как глину,

Чтоб новый мир возник.

Крутить баранку МАЗа,

Лететь во звездный мрак

Царственно, чумазо,

Как Геракл.

Строить гидростанции,

Словно пишешь стансы.

И пусть летит твой свет

До городов, планет.

Во всем пусть страшно хочется!

Во всем дерзки, чисты

Увлеченность, творчество,

Жажда красоты!

15 февраля 1964 года.

Постижения

Мне было восемь лет,

Когда я вдруг постиг:

В глазах моих весь свет

Исчезнет, как возник…

То было за обедом.

Смеялись брат и мать.

Я плакал и при этом

Не смел им все сказать.

Не смерть страшна, не смерть.

А мысль о ней страшна.

Еще страшней: не сметь

Возникнуть, как весна.

И будет день, и будет свет,

И небо голубого дня,

И люди — миллионы лет,

Но это без меня.

17 февраля 1964 года.

* * *

В детстве далеком, как горы,

В детстве прозрачной мечты

Я прожил лучшие годы,

Видел я лучшие сны.

Облако плыло на запад.

Облако плыло в лучах.

Янтарный сосновый запах

Пылал в белых печах.

Солнце светило впервые.

Меж сосен сквозь синеву

Я видел в тропинках Россию,

В бегущих огнях Москву.

29 февраля 1964 года.

В школе

В часы внимательных уроков

Смотрю я прямо ей в глаза.

В окне холодно и далёко,

За облаками небеса…

И лес осенний, лес дремучий,

Под солнцем сочный, золотой.

Она меня чему-то учит,

Как словом, чистой красотой.

Когда зимой, сугробы выстроя,

Кружась, летит слепой буран,

Она, озябшая и быстрая,

Войдет и улыбнется нам.

Когда весною все растенья

Еще прозрачны и чисты,

Она стеяняется растерянно

Своей высокой красоты.

Она стоит и с нами строго

О Маяковском говорит,

О Ленине читает строки,

Лицо прекрасное горит…

4-5 марта 1964 года.

Осень в Сибири

Бабье лето — радостно и больно.

Небо, журавли, года летят.

Женщины торопятся по бонам,

Женщины тропинками спешат,

Полные любви к кому-то, ласки,

Полные невысказанных слов.

В рощах полыхают листья-краски.

В мире голубом свежо, светло.

Женщины спешат, смеясь и плача,

Жизнь торопят с нежной жаждой жить.

Будущее зреет в муках счастья.

Будущее женщинам вспоить.

Выказать ему так много ласки,

Высказать ему так много слов…

В рощах полыхают листья-краски.

В мире голубом свежо, светло.

9 сентября 1964 года.

В осенний день

1

День, как айсберг, высокий и синий.

Золотые леса!

Мне и грустно, и дивно, Россия.

Я в тебя устремляю глаза.

Там над Волгой стремительно-долго

Журавли, журавли!

И в закат с вековою тревогой

Полыхают в лесах Жигули.

2

Может, мне лучшей доли не надо —

В руки меч, на коня!

Звук мечей, словно песня, отрада

И влечет, и волнует меня.

Хорошо мне до грусти и странно.

Неужели не жил?

В пору древнюю утром рано

По росе не пахал, не косил?

3

Помню день. Вся в сиянии света

Ты встречала меня!

Ах, наверно, поэта

Сотворила улыбка твоя.

Было счастье, юное, древнее,

И тревога в певучей крови!

Красный дерн в роще ив за деревнею,

Тайна первой любви.

6 октября 1964 года.

Возвращение

1

Я снова в той глуши, где с юных лет

Грустил и радовался жизни,

Рос, чувством постигая путь моей отчизны,

Неведомо, в душе своей, поэт.

Грустил? О чем? О небе голубом

За синей цепью гор… В сиянье золотом

Россия беспредельно простиралась,

И мысль моя понять ее старалась.

Река, бесшумно ширясь, льется без конца.

Вода — как свежий вырез старого свинца…

Грустил — так значит, я умел любить.

Грустил — так значит, я хотел полнее жить.

2

Под небом голубым амурская лагуна.

Песок хрустальный, слой воды — тепло и юно!

Волной изваянные волны

Хрустального песка, по ним блуждают челны

Улиток. Мир уютный, как будто для детей!

Вода пронизана отрезками лучей,

Как стайки рыб серебряным стремленьем.

И снова вспоминаю с упоеньем…

Как было все чудесно: воду пил, как лоси,

И заплывал в сиянье, беспредельность плеса.

И неподвижно лежа на спине,

Я плыл, я плыл, река меня несла, несла,

И белая громада туч в небесной вышине

Меня влекла, влекла…

3

Высок утес. Сижу в лучах закатных.

Внизу Амур. Закат — разлитый кадмий.

Меж нами города и небосклоны,

И люди, судьбы — сотни, миллионы…

В них столько мыслей и мечты.

О, как бы я хотел со всеми быть на «ты»

И говорить легко и просто, как с тобой,

Всем передать закат лилово-золотой,

Как грусть мою, и думать, и смеяться!

Всем, всем желаю в жизни счастья.

Мигают маяки — навстречу им огни.

Сейчас, как никогда сильней

И голос Революции, и путь моей страны

Звучат, как реквием, звучат, как гимн, во мне.

2-17 ноября 1964 года.

Лето

Плывет ли где под ветками серебряный карась,

Стоят ли золотые сосны, шелушась,

Струится ли вода, и галька там на дне —

Все это в сизой дымке, как во сне.

В осоке сом зелено-синий и икринки.

Что амфоры, таинственны кувшинки.

2 февраля 1965 года.

* * *

Восходят голубые небосклоны…

И реки, и леса, и города…

Сквозь этот мир, то белый, то зеленый,

Уходят вереницей провода.

Уходят вдоль шоссе, то близко, то вдали,

Но чаще по лесам, где просеки прошли.

Я слушаю, как небо, провода —

В них музыка лесов, мои года.

Ребенком я хотел пройти с конца в конец,

Но кто-то мне сказал: конца им нет.

А просека, как пасека, гудела.

Цветам раздолье, пчелам много дела.

Мне на руку садились мирые шмели.

И, кажется, я видел самый край Земли.

3 февраля 1965 года.

Гимнастка

В высоком зале гулко слово…

В начале зябко и свежо.

И раз толчок, полет и снова

Бег с упоением — прыжок!

На стойке стоп и разом сальто,

И шаг в шпагат, и все опять…

Не надо спрашивать о счастье.

И ей не нужно отвечать.

А небо в тучах голубело.

Ложились окна на ковер,

То все темнело, то светлело —

Рояль, фигурка, чистый взор!

22 марта 1965 года.

Весна идет

И снова птица в вышине

Крылами трепетными машет.

О чем поет — она не скажет.

Глядит девчонка — как во сне.

И светел дальний небосклон

Над темным лесом… Сосны, ели.

У нас фиалки, там метели,

Мелькают рыбы подо льдом.

Как рельсов ранний перестук,

Весна идет в леса, в деревни

И что-то новое и древнее

Мы снова видим за версту.

10 апреля 1965 года.

Девочка и война

Там домик деда (он обходчик),

В глухом лесу у полотна.

Там поезда все дни, все ночи

Спешат, стучат: война! война!

Спешат гудки… Над дальним лугом

Стога, густая синева.

Летели листья друг за другом

И за вагоном, как слова…

А ты — лосенок, несмышленыш,

Осока, девочка, ветла —

Ты провожала эшелоны

Одна, испуганно светла.

И, верно, юные солдаты,

Седые ополченцы — все,

Что пролетали, были рады

Увидеть девочку в росе.

Она махала им, махала.

Вон исчезал вагон вдали…

Рука ребенка уставала,

А эшелоны шли и шли.

3 мая 1965 года.

Амурский ледоход

На льду реки с последним рейсом

След автозимника пропал,

Как самолетный след над лесом…

И долго лед синел, сверкал!

Теперь мы ждали с нетерпеньем…

Синели цепи дальних гор.

Теперь, как только перемена,

Бросалась школа на бугор.

И, наконец, река проснулась.

Мы все сбежались у воды.

Весна беспечно улыбнулась

Со всей свободой красоты!

И также люди Лены, Волги

В те дни смотрели ломкий лед.

Всплывали колышки, осколки…

Все говорили: «Лед идет!»

17 мая 1965 года.

Свидания в юности

Под снегом светлым спит селенье.

Сугробы стынут в вышине.

Ты возникаешь во Вселенной

И устремляешься ко мне.

Идешь, слегка раскинув руки,

По склонам выше облаков.

Твои шаги — родные звуки,

Прозрачный ход моих часов.

И мы бежим, бежим по склонам,

И оба падаем в провал.

По звездным странам Орионам

Твой взор смеющийся блуждал.

Но, отклоняя губы, ласки,

Ты скажешь: «Милый, отпусти.

Уж очень поздно, холод адский!»

А я скажу тебе: «Прости!»

И мы уходим, мы другие.

Погас высокий звездный свет.

И я подумаю впервые,

Что счастья вечного в нас нет.

Но принесут мне утром рано

Записку милую твою:

«Люблю все больше, даже странно,

Как, милый, я тебя люблю!»

21 мая 1965 года.

Над светлой водой

Нам лодки легкие дарили

И берег дальний и покой.

Мы ни о чем не говорили.

Лежали ясно над рекой.

А в небе голубели горы

И зеленели рощи ив.

Река приковывала взоры…

Моторок та-та, всплески рыб…

В нас что-то кончилось отныне,

Что не вернется никогда.

Тому не просто юность имя,

То — жизнь, то — лучшие года.

То — словно осень в буйстве красок,

То — словно иней в первый раз,

То — словно музыка фиалок,

То — словно лето в реках, в нас.

И мы беспечно понимали,

Что жизнь была, что жизнь ушла.

О новой жизни — что мы знали.

Там даль, а даль всегда светла.

22 мая 1965 года.

В интернате

Она укладывает спать

Моих товарищей, меня…

И мне так весело встречать

Ее глаза в тот миг, как я,

Вдруг расшалившись, рассмеюсь.

Ну, подойди, мне это надо,

Вот отчего и сердце радо,

Я юных женщин не боюсь.

Она не скажет мне ни слова.

Коснется пальцем тонких губ,

И взгляд серьезный, — знаю снова,

Как перед ней я мал и глуп.

Но, выключая свет и радио,

Она пройдет в последний раз,

Меня походкой стройной радуя,

Закроет дверь, покинет нас…

Снег запоет, она уходит

И растворяется вдали…

Во мне ее сиянье бродит,

Лежу я на краю Земли.

15 августа 1965 года.

Дожди

Ну да, осенние дожди.

Не скажешь: пережди!

По селам, рощам, городам

Дожди.

По шоссе, по дальним поездам

Дожди.

В море рыбаки — и по ним

Дожди.

Лесорубы в просеках — и по ним

Дожди.

По лугам далеким, по стогам

Дожди.

По быстрым рекам, по плотам

Дожди.

А в душе, ах, все же отчего?

И покойно, и светло!

Сентябрь 1965 года.

* * *

Жизнь моя, голубая Россия!

Твое небо, твои облака,

И пути твои вековые,

И твои золотые века —

Всё во мне. Ты дала мне искусство —

Эту муку, как ад, эту радость, как рай,

Эту искрами искренность чувства,

Совершенство, любимый край —

Всё во мне. Ты дала мне таланта

Беспокойство, певучую кровь.

И за что мне такая награда.

И за что мне такая любовь.

Сентябрь 1965 года.

Баллада о матери и отце

На родине моей далекой,

Дорогою в тайгу,

Лежит могилка одиноко

В нетронутом снегу.

В осенний вечер в непогоду

Исчез мой детский след,

И холмик тает год от году,

И вот сойдет на нет.

А где-то — то ли под Берлином,

Быть может, под Москвой —

Водою, минералом, глиной

Отец горячий мой.

Но я-то знаю всей душою —

Из детства эти сны! —

Живут, как прежде, над рекою,

Как не было б войны.

Я шлю им маленькие вести.

Всю зиму напролет

Мечту лелею к ним приехать,

А время все идет.

4 октября 1965 года.

Повесть о матери

Нету писем с большой войны.

Нету весточки с самой весны.

Снег белеет за темным окном.

Мама дома, и светел наш дом.

Звали маму беленькой веткой,

А теперь ее видим мы редко,

Нынче мама — рыбак,

Кожа рук, что наждак.

Пусть отец никогда не курил,

Мама курит. Нам скажет: не сметь!

Пусть отец никогда и не пил,

Мама пьет, чтобы плакать и петь.

Что ж! Руками, лицом огрубела,

А душой — не успела.

Как огонь по тайге, весть прошла

Через сердце ее — и дотла.

Дом, как прежде, светло убирала.

Стала мягче, светлей, родней…

Неприметно для нас, для детей,

Долго, трудно она умирала.

24 октября 1965 года.

Детство

Ничего, может, не было?

Все придумал потом?

Вспоминается весело

И рогатки, и дом…

В черных точечках глазки…

Вверх и вниз, вверх и вниз

Вьются робкие ласточки

И тотчас под карниз.

Бесконечно, чудесно

Дзинь-дзинь-дзинь провода.

Босоногие песни,

Мягкий мох и вода.

В небе синем смородины,

Страх и счастье в зрачках.

Ты — открытие Родины,

Детство в летних лесах!

28 октября 1965 года.

* * *

Зимним утром в школе полумрак…

По углам, за печью привиденья,

Шепот, шорох, быстрые движенья…

— Тише, тише! Не шуми, дурак!

В небе за окном звезда горит.

А в деревне гаснут огоньки.

Белый столп из труб мне говорит,

Что день безветренный, и ждут меня коньки.

Робкая рука нащупает рубильник.

Бросится стремглав полумрак-олень.

Вот и все. Надо же, убили

Утро. Начинается веселый день!

2 ноября 1965 года.

Утро над Россией

Куда-то сердце просится.

Светло, чего-то жаль.

И возникает просека,

Дорога в даль.

Там близко, далеко ли,

То плача, то смеясь,

Девчонка ходит в школу,

И вновь спешит сейчас.

Ее виденья, песни,

Заботы, беды, сны

Прощальней и чудесней

Во мне отражены.

Все тайна, все впервые.

Все повторилось вновь

То утро над Россией,

Та первая любовь!

10 ноября 1965 года.

Сусу

1

В отдаленьи редкий лес,

Дуб и красные березы.

Неподвижный летний свет.

Мотыльки. Стрекозы.

Ближе — зеленеет луг,

Поле алых лилий.

В старину здесь люди жили,

Всех сразил недуг.

У полоски чистой гальки

Начинается река.

Все блестит. Мне тихо, сладко.

Камнем канули века.

2

Кто здесь бросил семена?

Проросли арбузы.

Я нашел простые бусы —

Засмеялись времена!

Как давно, давно я не был

Здесь, в родных веках.

Эти бусы, словно небо

В белых, синих облаках.

11 ноября 1965 года.

(Сусу — место покинутого селения, население которого вымерло от эпидемии.)

Автопортрет школьника

Как легко я умею задачки решать

И все, все понимать на уроках.

И быстрее любого на лыжах бежать

Мимо сосен на солнечных кроссах!

А случится — река и коньки,

Кто обгонит меня?

Только это теперь пустяки.

Не проходит ни дня,

Мне мучительно трудно.

Отчего мне так грустно?

И чего мне так хочется, хочется?

Но, боюсь, жизнь моя скоро кончится,

Скоро кончатся лето, весна,

Солнце тоже остынет, как эта луна,

И исчезнет Земля…

Что же я?

12 ноября 1965 года.

Поздней осенью

Вода чернела, пар дымился,

И лед блестел на треть реки…

Волнуясь, наточив коньки,

Ты шел и торопился.

Теперь лети — такое дело!

Дома, фигурки на бегу,

Стога на дальнем берегу, —

Как в кадрах фильма, полетело!

Среди толпы гонись за ней,

В глазах ее веселья влажность.

А где соперник? Эка важность!

Лети вослед, лети скорей!

Рокочет лед, сияют звезды

В воде блестящей, как смола.

Теперь одни, толпа ушла,

Летим, считая счастья версты.

15 ноября 1965 года.

* * *

Тихо в светлом доме.

За моим окном

Зимний ранний вечер,

Красный небосклон.

Фиолетовые тучи.

Белых крыш антенный ряд.

Скверик, снегом занесенный.

Фонари горят.

20 ноября 1965 года.

* * *

Гималаи, мое суеверье,

Фиолетовый свет снегов…

А внизу дрожит акварелью

Море розовых облаков.

Что там миг или вечность?

Никогда. Никогда. Никогда.

Только в замке, где дремлет древность,

На столетия делят года.

Но в домах за горами, лесами

Делят годы на дни, на часы…

Тает женскими голосами

Время скоро, как звон косы.

27 декабря 1965 года.

* * *

Как в аквариуме рыбки,

Люди в комнатах освещены.

Их движенья плавны и зыбки,

И в безмолвие погружены.

Гаснет небо, и ярче окна

Загораются тут и там.

Ёлка светится, как икона,

Обещанием счастья нам.

29 декабря 1965 года.

* * *

Лодка входит в узкий залив,

И качнулись кувшинки.

Там, над лесом вдали,

Домик старой заимки.

Одиноко, глубоко, легко

Станет снова, как в детстве.

Спит вода. Никого. Далеко

Только небо и тонкие ветки.

29 января 1966 года.

* * *

Замолчи! Замолчи!

Жизнь мы губим словами,

Как взрывают грязью ключи,

Наступая сапогами.

Но ведь глупо, воля твоя.

После сами не рады.

Ты права, прав и я,

Значит, оба мы виноваты.

8 февраля 1966 года.

* * *

Со мной — твои цветы.

Заботами о них я тихо занят.

Когда приедешь ты,

Они не знают.

Поникли стебли, засохли лепестки.

Увидит милая — и загрустит.

Их красота, их колорит

Вошли в мои стихи.

9 февраля 1966 года.

В окне поезда

Эти белые гор вершины,

В серых скалах склоны гор…

Мир зеленой долины,

Незнакомки ясный взор…

Красный камень, босые ноги,

Струи светлой воды…

Велосипед ее — у дороги,

На песке — ее следы.

Вот и все. Никогда не узнаю.

Наплывут города.

Мой глубокий поклон краю,

Где пройдут ее года.

Хорошо мне порою

Вспоминать, как стояла она

Наедине со мною,

А вокруг — вся страна.

7 марта 1966 года.

Твой край

Как ты живешь и что погода —

Я знаю всё, живя вдали.

Когда, какое время года —

Как знают это журавли.

Твоею первою любовью,

Ветрами голубых полей

И я прикован к Подмосковью

В далекой нежности моей.

3 апреля 1966 года.

* * *

Сколько ландышей, сколько лилий

Расцветало в нашем лесу!

В детстве разве мы их любили?

Разве видели их красу?

И всплывало сколько кувшинок

По зеленым разливам рек!

Но чудесных лесных картинок

Не забыл человек.

Как в года голубые,

Зеленеет во мне тайга.

Мысли — пчелы мои золотые —

Облетают мои луга.

10 апреля 1966 года.

Летняя ночь

Как послушно юное тело.

Нега ласки рука.

Песней летней звенела

В звездном небе река.

Шла ты быстро, волнуясь.

— Боже мой, не молчи! —

Нет, не мне повинуясь,

Покоряясь ночи.

15 апреля 1966 года.

Весенние озарения

Как качаются тонкие ветки

В сине-влажной весне,

Так живу я в России,

А Россия — во мне,

Беспредельно в пространствах,

Беспредельно в веках,

Беспредельно в искусствах,

Беспредельно в мечтах!

15 апреля 1966 года.

Новые приметы

Как весна — по лесам пожары,

И далече свисает дым.

— Кто сорвет первый ландыш,

Тот умрет молодым.

— Кто ж о смерти мечтает?

И с тех пор говорим:

— Кто сорвет первый ландыш,

Будет вечно любим.

16 апреля 1966 года.

Девочка из детства

Ты несешь, как ребенка, сумку,

Ты идешь, как день, светла,

Так спокойно и нежно,

А давно ли ты цаплей была.

Как ты весело хорошела,

Я следил все года.

Нет, на снег не сворачивай,

Там, под снегом, вода.

Говорят о тебе худое,

Только я им не верю ничуть.

Красота — моя муза, мой гений,

Мой единственный путь.

16 апреля 1966 года.

В Приморье

Олени в зеленом просторе,

На самом краю земли,

У речки, впадающей в море,

У сопки, нависшей вдали.

Людей они коротко знают,

Но все ж если дрогнет лист,

Как тени, в зарослях тают,

И слышится дальний свист.

21 апреля 1966 года.

* * *

Убегали мы в лес от людей.

Зеленели пока только ели.

Прошлогодних желудей

Мы искали, что белки, и ели.

Желудь терпкий, как лес, как вино.

В горло льются сладкие струи.

Или мне так твои поцелуи

Ощущать сквозь года дано?

13 мая 1966 года.

Муза

Как я люблю, когда во мне,

Как в озере кувшинки,

Всплывают вести о весне

И тихий сад глухой заимки…

Там вишня тонкая цвела,

И ты по саду пробегала.

Была ты сон, мечтой была,

И в дальний путь меня призвала.

В московской шумной толчее

Ты мимо, мимо уходила…

И в городе на Неве

Меня ты вдруг остановила:

«Вот я! Но, знай, твоей любви

Иная суждена награда.

Я в людях, в них меня лови!

Лови, лови! Я буду рада!»

17 мая 1966 года.

Прощание со школой

Пело, бегало, кричало

Детство неприкаянное… Пусть!

Но сегодня юности начало —

Тишина, тревога, грусть.

В этой грусти свет и тайна,

Слезы первые твои.

Всё, что было, неслучайно, —

Мысли первые мои.

Но в тревоге, в даль зовущей,

Ничего теперь не жаль —

Ни любви, ни дружбы лучшей…

Необъятна даль!

19 мая 1966 года.

В эфире

Женский голос печальный,

Словно где в вышине,

Светлый, медленный, дальний,

Все поет о весне.

Где — в ночном океане,

Где — в лесах золотых,

Где — во вражеском стане,

У друзей дорогих —

Всюду голос волнует,

Как признанье, мечта,

Припадает, целует…

Божество, красота!

21 мая 1966 года.

* * *

Люблю ли ее я, не знаю,

Но, верно, мы с нею друзья.

Легко нам бродить по краю,

Где ближе и быть нельзя.

Забота в ее обращеньи,

И вера, и сладкое ты,

Свобода ее движеньи

Прекрасны и просты!

24 мая 1966 года.

Отрывок

В окне синело небо влажно-густо.

Пред самым домом грядками к реке

Был огород — картофель и капуста,

Арбузы, огурцы — и вдалеке,

Там, расцветая белым, красным цветом

По пирамиде ивовых жердей

Фасоль взбиралась, с женственным приветом,

Как в хороводе женщин и детей.

Так тихо — что неясно, где же люди?

Кто ты — растенье, зверь иль человек?

Что было в мире или только будет?

И не понять, какой сегодня век?

Август 1966 года.

Прощание в мае

1

Мы шли из интерната друг за другом

Тропинкой телеграфных проводов,

Где голубой просвет над лесом, лугом

Нам открывал причуды облаков.

И день звенел в сияющей истоме…

А вот село, там в центре школа, клуб.

Я поворачиваю здесь: наш домик,

Похожий на меня, отцовский сруб.

И вскинется собака, чуть залает,

И ласточки со свистом пролетят.

Вдруг сердце, как в испуге, замирает,

Навстречу мама: «Это ты, дитя!»

2

Как в раннем детстве, чисто, тихо дома.

Зачем ты жил за тридевять земель?

Вот мир, где было все до слез знакомо,

Где тишина звенела, как свирель.

А мама говорила: «Ты доволен?

Довольны ли тобой учителя?

Отец в могиле может быть спокоен?

Ну, хорошо! Я рада, жизнь моя!»

И плакать мама опускала руки,

Что муж погиб, что молодость прошла,

Что счастья миг и горестей разлуки

В несоразмерных долях приняла.

3

Сиянье уж возникло в клочьях тучи.

Так тихо, и туман. Селенье спит.

За ивами далекий скрип уключин.

То едем мы, и утро уж блестит.

Мне впору весла, мне грести удобно.

Вода взрывается, летит назад.

И лодка движется легко, свободно, —

Сегодня маме лучше — ты и рад!

Вдоль берега свисают близко ивы,

А красный дерн, как бахрома, висит.

Мы едем, повторяя все извивы

Реки… И мама тихо говорит:

4

«В Буни живут, как в старину, охотой

И рыбу ловят острой острогой.

Мужчина ловок, занятый работой,

Беспечен и ленив, придя домой.

А женщина плетет из ив корзины.

В корзины собирает лебеду,

Варит ее и сушит… Вдоль долины

Безмолвие, как будто на беду.

Там вечно тишина, там вечно сумрак,

Там люди — тени, мир — большая тень.

Там неотвязны дрема, горечь, дума,

Неотличим от ночи белый день».

5

«Но было утро… ясным, как сегодня.

Чем ярче разгорался новый век,

Тем все раскованней, все свободней

Жил на Земле веселый человек.

Когда он шел — так просто, вдоль дороги,

Уже и это было торжество!

Казалось, лишь у него есть ноги

И руки сильные — лишь у него.

И правда, ими он владел отлично.

Что б делал он — он делал лучше всех.

Но что в нем было даже непривычно,

Всего приметней — постоянный смех.

Ребенка плач иль всякие вопросы,

Жены ли ропот, он встречал смеясь.

Обидно, жаль, ну, я когда и в слезы,

Но он умел развеселить сейчас».

6

Твой поплавок заснул. Вода сияет,

В ней зелень леса, неба синева.

В душе твой — о чем, о чем? — кто знает,

Восходят тихо облака- слова.

Слова о том, что мне всего дороже.

Какой-то мягкий акварельный свет.

Не Пушкин это и не Блок, но кто же?

Ужели это ты? И ты — поэт?

Печали нет, покой сегодня сладок.

Мы сварим на обед уху в ведре

(Картошка, сом и дюжина касаток)

И карасей зажарим на костре.

7

Присядет мама отдохнуть под ивой.

А нам идти купаться и бродить…

Мне мама кажется такой счастливой,

Устала только очень — не забыть!

Мы шли и шли знакомыми местами,

Тропинкой пыльной, прямо через луг

С травою новой, с теплыми ветрами,

И в легкой дымке мир сиял вокруг.

И также лето разгоралось где-то,

И также на луга ложилась тень,

Так уходило голубое детство,

И долго вечерел далекий день.

8

Как встарь, вдали беспечный скрип уключин

Мир оживит присутствием людей.

Легко и вольно, быть может, лучший

Сегодня день за много, много дней.

Бегу на берег, окунаюсь в воду,

Плыву в воде, просматривая дно.

Предчувствую чудесную погоду,

А если и ненастье — все равно!

С тех пор, как помнишь ты себя, ты знаешь,

Есть некто в мире — человек иль бог? —

И если ты о нем вдруг вспоминаешь,

Казалось, сразу он тебе помог!

9

Он жил, быть может, в облаках высоких,

В огромной акварели над Землей,

А может, в тех лесах далеких,

Как эхо, отзываясь: «Мир, он твой!»

Ты уходил зелеными лугами,

Забытыми тропинками в пыли,

Как солнцем лес, наполненный мечтами,

Глядел на небо на краю Земли.

Нет, бога не было, была Россия,

Зеленый лес и голубая даль.

Тогда в тебе взошли ростки живые,

Слова, в которых радость и печаль.

Июль-август 1966 года.

Русский язык

Ты в жажде, радостной, упорной,

Колени приклонил, припал

К ручью, что странно лепетал,

К воде студёной, звездно-черной.

Возник, пропал и засветился

Веселый свет из глубины.

У родника ты сном забылся

И видел чередою сны:

Ты — грек, и нынче век Перикла,

Ты — скиф, заколот ты в бою…

Из века в век летать привыкла

Душа и жить в любом краю

Волшебным таинством искусства,

И знать один источник чувства —

Россию, Родину мою,

И постигать чужие нравы,

И понимать любой язык…

Ты пожелал высокой славы,

И славу обещал родник.

21 октября 1966 года.

Баллада лесного озера

Там некогда, в начале века, —

Казалось, вижу я в кино, —

Стреляли сверху в человека,

Упал тот в воду, лег на дно.

И с ним его ружье осталось

Лежать на чистом с галькой дне.

И ил, и листья — все смывалось

С ружья в прозрачной глубине.

Сберег он также в жажде мщенья

Знак власти в мире над людьми —

На гальке золото, каменья

Горели тускло, как огни.

Но в ночь коленопреклоненный,

Поодаль от золотых монет,

Он, вынув медальон спасенный,

Тянул ладонь на лунный свет.

Лицо красавицы сияло

С тяжелой силою в очах!

Вот так она торжествовала,

С упреком сладким на устах.

Он плакал. Кто о том узнает?

Он снова жил в краю родном…

Залив предвечно отражает

И лес, и цепи гор кругом.

26 октября 1966 года.

* * *

Я помню тишину в деревне,

Я мало думал о войне,

В той жизни бедной, жизни древней

Я жил, ребенок, как во сне.

Она мне приносила хлеба,

Глядела, уходила прочь,

С глазами синими, как небо,

Простая пекарева дочь.

Как детство, помню сон минутный.

Она живет где? Умерла?

Но женский лик, чудесно-смутный,

Душа по жизни пронесла.

И сколько женщин не встречала

Беспечной, дивной красоты,

Душа повсюду узнавала

Ее счастливые черты.

1 ноября 1966 года.

Баллада о первой любви

Я рос, долговяз и застенчив.

Девчонка, живая душа,

Росла и проста, и беспечна,

Собой, как цветок, хороша.

Однажды я рассказал ей

О светлой любви моей,

Она мне сказала с досадой,

Чтоб я не думал о ней.

Но как-то мы шли над рекою.

Я видел, она ждала

Слов прежних и много новых,

Печальна и весела.

Над плесом в сиянье света

Струился зеленый луг.

Вошли мы в лесную чащу,

Шиповником пахло вокруг.

С меня она глаз не сводила.

Траву я примял слегка.

Она приклонила колени,

На землю вся легла.

Казалось, нельзя, невозможно.

Сейчас разразится гроза.

Лицо ее нежно горело

И негой светились глаза.

23 декабря 1966 года.

Баллада о младшем брате отца

«Жил на свете рыцарь бедный…»

Пушкин

Он жил и весело ленился.

Вел счет кукушкиным ку-ку.

Не свил гнезда и не влюбился,

Красноармеец в отпуску.

Он вырезал в далеком мае

Нам, детям, каждому свисток.

Но не стрелял по дикой стае

Он, безошибочный стрелок.

Чего он ждал? Во что он верил?

Какую думу он имел?

Иль жизнь свою он всю измерил

И торопиться не хотел?

Шел пароход амурский мимо.

И он узнал ее: она!

Она с тоской неизъяснимой!

Сказали: «Началась война!»

Из леса где-то в Подмосковье

В тулупе, спрятавшись в снега,

Как бы с особенной любовью

Сносил он фрицам черепа.

И вот в бою упал устало.

И вдруг над ним  ее черты.

Она его совсем не знала.

А он сказал: «Ах, это ты!»

20 мая 1967 года.

Муза

Если снова во мне небосклоны,

В детстве виденный свет над водой,

Синий-синий вдали и зеленый

В роще ив над моей головой,

Значит, новая песня в дороге,

И сейчас я услышу ее,

Чуть помедлит она на пороге

И взойдет в мое жилье.

Вот она! Улыбаясь, присядет,

Все такая, как в детских снах,

Словно ветка в зеленом наряде,

С негой дивной в лукавых очах.

17 июня 1967 года.

ГОРОД МОЙ

Ранней весной

Как часто я Дворцовым мостом,

Когда закат уже потух,

Спешу домой из Университета

И застываю на мосту.

Над морем чисто и прозрачно —

Так светел воздух, золотист,

Как золото на тонких шпилях,

Иль акварели свежий лист!

Иду Невой я увлеченно,

Так хорошо мне и светло.

И к людям чувствую я нежность.

И в людях чувствую тепло.

9 апреля 1964 года.

Сон

Сегодня ты снилась мне снова,

Как снится мне юность моя.

Там синее небо, высокое небо,

Там жаркая, в липах и в пчелах, земля!

Теперь и неважно, кого ты любила.

Поэту ведь важно, чтоб ты была —

Влюбленная женщина, как небо, вся чистая

И грешная, как летом, земля.

18 сентября 1964 года.

Сказка белых ночей

Видишь, небо над устьем Невы,

Над домами, над кранами?

Не бывало такой синевы

За оконными рамами.

А под вечер засветит закат,

Светом дивным струится.

В белой ночи стоит Ленинград,

И опять нам не спится.

Станет ясно, что мы смещены

И в пространстве и времени,

Может, в прошлое канули мы?

Или в будущем — самые древние?

18 сентября 1964 года.

Город мой

1

Хожу по городу и день, и ночь.

Мне город мой всегда готов помочь —

Молчаньем улиц, сумраком ночей,

Внезапным взглядом — мимо, мимо —

Он говорит со мною тайнами очей

Стремительно, нетерпеливо.

Все лучшее в случайных встречах глаз,

Когда на миг, как сноп лучей, на вас

Надменность, пустота, смущенье, смелый зов,

Веселость пылкая, тайная любовь,

Досада, легкомыслие, милый гнев…

О, как все это нужно мне!

2

Люблю закатный час. Иду Невой.

Полнеба заволокло лиловой синевой.

И все лиловое — и невская вода,

И стены, и трамваи, и «Аврора»,

И нежность взора.

Летят лиловые года.

3

В закат на улице рублевский колорит.

А девушка уходит — как говорит:

Походка нежная и умная, ей улица, как сцена,

Походка милая — так поет сирена,

Походка — вся поэзия, музыка, пролог,

Походка — словно небо, словно Блок.

4

Войду я в Летний сад. Столетний клен

Расцвел, и светел над Решеткой небосклон.

Здесь стар и млад находит и природу,

И мир культуры, и только моду

Сюда привносит смело молодежь.

Вот в узких брючках — кого ты ждешь?

Смешная, ты чего от жизни хочешь?

Или о главном ты хлопочешь:

Война иль мир — там впереди?

Навстречу ей юнец… Ну, что ж, иди.

Еще когда придешь ты в Летний сад

С коляской сына, взятой на прокат,

С коляской внука ветхою старухой

Садиться тяжело и кашлять глухо.

Сегодня — ни о чем, сегодня — молода!

И ты вошла в мои года.

Октябрь 1964 года.

Пропилеи

Аллея, Смольный в глубине.

Есть в каждом сердце та картина —

Прозрачно чисто иль под тиной…

Иду я вглубь и в тишине,

Как в беспредельности веков,

Хожу я, пристальный, бесцельный,

Как в детстве, вдумчивый и цельный,

За гранью всех земных оков.

Пусть скоро жизнь пройдет — я жил!

Ведь и на мне эпохи мета,

В последней битве тьмы и света

Поэтом радости я был.

Пройдут века — все будет так:

Аллея Ленина и Смольный,

И в синем небе ветер вольный,

Все тишина, все красота.

26-28 марта 1965 года.

У Летнего сада

В апрельском воздухе сверкали

Густые облака.

Мы шли, как будто что искали.

Внизу неслась река.

И город на пути расставил

Каналы и мосты.

Он нас увлек, над нами правил

Законом красоты.

Вслед солнцу золотому в окна

Исаакий полыхал.

Шпиль Петропавловки высоко

Струился и сиял.

Твой профиль в небе в час закатный

Мне голову кружил.

И люди шли толпою страстной…

Как без тебя я жил!

Тобой ли грезил я, — ты лучше!

Я верил: «Это ты!»

В лучах оранжевые тучи

Горели, как цветы.

24 апреля 1965 года.

С картины

Шла женщина неторопливо,

Шла в сантиметре от штыка.

Была высока и красива,

В одежи рваной, без платка.

Дождь отшумел, луга дымились.

Сияла за рекой лазурь.

А тучи низко проносились

И рвались в клочья в русле бурь.

Внезапно женщина очнулась.

Она умела жить, любить.

«Мы были счастливы, ведь правда?

Всю ночь я думала о нас.

И я была бы очень рада

Помочь тебе в твой смертный час!» —

И, глядя в небо, улыбнулась:

Жить!

Раздался залп — не за три шага —

Издалека, за сотню лет.

В провалах узкого оврага,

Как снег, струился яркий свет.

26 апреля 1965 года.

Весеннее

Сначала голые деревья

Сплетеньем веток в синеве

Просили нашего доверья

Прозрачно выситься в листве.

Их тени четкие чернели

В воде по лужам, что стекло.

Мои живые акварели

Иль мыслей светлое жилье?

И мы бежали в электрички.

Звала в деревни верба-весть.

Мы потеряли все привычки —

Читать и думать, спать и есть…

Науки выпали из жизни.

Дни полетели — это ты!

На красноватых ветках вишни

Цвели чудесные цветы.

В садах ли города, в лесах ли

Просторно в мире и светло.

Мы с головы до ног пропахли

Дождями, теплою землей!

29 апреля 1965 года.

Летом

Мы словно окунулись в озеро,

Где звук и свет приглушены,

И выплывал к нам с боку окунь,

Качались водоросли-сны.

Любила ранние ты утра.

Сначала ночь, затем светлей,

И речка вся из перламутра

Улыбкой радостной твоей.

Прохладно, чисто тучи плыли.

А мы в кругу берез и гор

Людей, как лоси, обходили

Вдоль дальних берегов озер.

А за равниной бесконечной,

Все дни покрытой белой мглой,

Мы видели наш город вечный,

Лилово-сине-голубой.

30 апреля 1965 года.

Модный плащ

Фигурка стройная в плаще!

Плащ крепко схвачен пояском.

Вы — словно в чешуе лещей —

Стучите смело каблучком.

Вы в нем надменны и юны,

Ваш шаг то медленен, то скор.

В плаще есть прелесть новизны,

Сияет серо-синий взор.

И пусть придумали не вы,

Но новый плащ так вам идет.

Плащ серо-синий — цвет Невы.

Плащ светло-шумный — словно дождь.

8 мая 1965 года.

Века и океан

Когда я проснулся среди ночи,

Ты спала светло и тихо, как сирень.

А белые рассеянные лучи неба

Превращали ночь в сияющий день.

Казалось, ты спишь не дыша.

Отдельно от тебя твоя душа —

Сирень — дышала на столе.

А где-то на Земле…

Пока мы спим,

Быть может, у Филиппин

Или у белых берегов Японии

Перекатываются, перекатываются волны.

И женщина стоит. В слезах ее глаза.

Пустынны берег, небеса.

Века пройдут, пока веселый мальчуган

Найдет ее простые бусы и во рту

Их станет перекатывать, как океан

Ее жемчужную мечту.

12 июня 1965 года.

На даче

Мы возвращались мокрым лесом,

Ночным и скользким, как карась.

Мы шли к далеким светлым рельсам,

И было все, как в первый раз.

И дождь струился непрестанно.

И небо плыло в облаках.

Все было поздно или рано,

Щемяще больно, как в веках.

Что тени, мы возникли дома.

Запив клубнику молоком,

По лесенке, столь нам знакомой,

Мы проскочили босиком.

Впотьмах протянешь руку: «Где ж ты?

Как хорошо придти с гостей!»

Мы скинем мокрые одежды

И ляжем голые в постель.

Заснешь ты скоро и спокойно.

Не сплю я, вижу светлый сон:

Тебя в лесу на горных склонах

И этой ночи небосклон.

21 июня 1965 года.

В белую ночь

Все материальное притихло.

Роится сумрак, точно в нем

Проснулись души мотоциклов,

Синея призрачным огнем.

В такую ночь хочу к бездомным.

Постель банальна, дом не в дом.

В такую ночь легко влюбленным.

Проснись, пора! Идем! Идем!

Воде гранитные ступени

Не одолеть, не одолеть.

Ты сядешь, обхватив колени,

Теченье светлое смотреть.

Нам жить недолго — время быстро

Летит, летит! Зачем? Куда?

Нас бьет лицом о каждый выступ,

Бросает за борт, где вода.

Мгновенье. Нет. Что делать, люди?

Наш первый час — последний час.

Ведь все, что было, все, что будет,

Прошло без нас, пройдет без нас.

24 июня 1965 года.

У костра

Итак, все съедено, все выпито.

Бутылки — в реку и в кусты.

И сколько тайн навеки вынуто.

Все были «вы», теперь на «ты».

Уходят прочь бродить влюбленные.

А кто-то скажет: «Спать пора!»

Но нам, глядящим в небосклоны,

Сидеть и грезить до утра.

Гори, костер, ведь ты веками

Горел и грел, и шла весна.

Мысль человечества кострами

Озарена и спасена.

Сидим. Погаснет папироска,

К лицу подносим уголек.

Девчонка, странная прическа,

О чем горит твой огонек?

В твоей походке и улыбке

Как век атомный отражен?

Тебе не кажется, всё зыбко,

И мир наш светлый обречен?

Ты пальцем трогаешь транзистор —

Там гибнут люди, города…

Здесь небо ясно, небо чисто,

Горит костер, над ним звезда.

25 июня 1965 года.

Роспись на стенах

На стенах, как бумага, белых

Фантазией дитя, в мазках

Художника, свободных, смелых,

Жила вся наша жизнь в веках.

Была свобода, окрыленность

В рисунках и мечтах его.

И в нас возникла та влюбленность —

Твое ль, мое ли торжество?

Была в том, верно, неизбежность.

В тебе, как в стенах за сто лет,

Светилась и звучала нежность —

Высокий миг и мягкий свет.

3 июля 1965 года.

Твое присутствие в мире

На остановке у канала

Не ты ль одна, чуть в стороне,

Ждала трамвая и стояла

И тайно улыбалась мне…

Когда входил я в тот троллейбус,

Не ты ли впереди сошла

Туда, где так светилось небо,

Сверкали мирно купола…

Не ты ли тенью в светлых шторах,

Спокойная, одна стоишь

Над этим миром в вечных спорах,

Над шумной суетой столиц…

В кино я знаю поневоле —

Ты в темном зале там сидишь.

Чей смех пронесся — он не твой ли?

На то ж, что я, смеясь, глядишь.

В музее, у картин Брюллова,

На улице ты, всюду ты.

Пройдешь ты, не сказав ни слова,

Ты — образ милой красоты.

8 июля 1965 года.

Прогулки ночи напролет

Ночное небо в белых, синих

Горах и дюнах облаков —

Как перламутры юных лилий,

Как колорит былых веков.

Пилястры, кариатиды, окна,

Колонны, фонари и ты…

Идешь ты стройно и спокойно,

Наш путь — каналы и мосты.

9 июля 1965 года.

На просмотре старых кинолент

Макс Линдер — гений! Правда, весело?

Доверчиво смеялась ты.

Что это было с нами? Не было?

Все вымысел, мои мечты?

Сплетались тихо наши руки.

Колени тайные твои,

Их поле встречи и разлуки,

Нам говорили о любви.

Какой чудесный этот Линдер!

Зал единодушно хохотал.

И шпага, и его цилиндр…

О, рыцарь! Джентльмен! Нахал!

Смеялась ты, но вдруг серьезно

Смотрела с мыслью обо мне —

О том, что сладко невозможно

И вспомнить стыдно в тишине.

14 июля 1965 года.

Возвращение

Я жил далекими веками.

Сидел, безумный, у реки.

И кто-то бросил в воду камень,

Поплыли светлые круги.

Я оглянулся — ты стояла.

Сказала просто: «Я пришла.

Фиалка прежняя завяла.

Вот я другую принесла.»

16 июля 1965 года.

Фиалка

В сосуде из-под майонеза,

С водою из-под крана,

Стоит фиалка, взор мой нежа,

Стоит светло и рано.

И мне покойно. Только жалко,

Ведь ей недолго жить.

Беспечно-нежная фиалка!

Ее легко любить.

А ты далече, ты не знаешь,

Не обо мне грустишь.

Ты головой, смеясь, качаешь,

Неслышно говоришь…

Твоими голосом, улыбкой,

Шагами по земле —

В прохладе, тающей и зыбкой,

Фиалка на столе.

18 июля 1965 года.

* * *

Мне с тобою трудно.

Мне с тобой легко.

Мне с тобою грустно,

Словно далеко…

Мне с тобою весело

И в дождь, и в снег.

Скучно — не было,

Свет мой, человек!

Сентябрь 1965 года.

* * *

«С детских лет — видения и грезы…»

А. Блок.

Что-то новое снова и снова

Возникает во мне.

Небо в листьях, река ли, слово,

Прозвучавшее, словно во сне?

Или просека в красках осенних?

Неумолчно поют провода.

За деревней богатый орешник,

За лесами встают города.

Или домик в зимнюю вьюгу?

Бак с водою, белая печь…

Или меч о кольчугу —

И старинная русская речь?

Снова озеро, лес и дорога,

Ночь, огни, поезда…

Кто в окно смотрит строго

И считает твои года?

23 октября 1965 года.

Дети

Сквозь Решетку Летнего сада,

Сквозь сплетенье ветвей

Скупо светит белое солнце

На подвижную группу детей.

Все одеты тепло и, конечно,

Беготня, и толканье, и крик.

Только мальчик один, самый малый,

Видел ветви и солнечный диск.

Кто-то, верно, его обидел.

Он стоял в стороне.

В нем звучали холодные дали,

Как когда-то звучали во мне.

24 декабря 1965 года.

Прощание с Университетом

Менделеевская линия!

Так уж быть, пора.

Если был я и беспечен,

Мне ль идти в профессора.

Из аудитории под крышей,

Пантеист-марксист,

Я смотрел на кроны клена…

Долго падал красный лист.

Вот и лето. На каштанах

Свечи. Каждый день

Ждал я тихо, словно чуда,

Запоздавшую сирень.

Выхожу к реке поэтов.

Светел в тучах неба край.

Мендеелевская линия,

До свидания! Гуд бай!

25 декабря 1965 года.

Зимний день

Фиолетовое небо.

Невский плес чернеет. Штиль.

Петропавловская крепость.

Бастионы. Тонкий шпиль.

Оснеженны парапеты.

В форме шара фонари.

Тишина на пол-планеты.

Ангел в золоте зари.

17 декабря 1965 года.

На Неве

Невский плес — словно черные очи.

Под лучами прожекторов

Выступают из ночи

Стены лучших дворцов.

Торопливо, торжественно

Из подъездов, ворот

Выбегают нарядные женщины

И уходят вперед.

29 декабря 1965 года.

Зимние пространства Земли

Там прошел человек прямо к солнцу.

Солнце село. Светит луна.

В белых шапках редкие сосны

И студенная тишина.

Льдистый шорох синего снега,

Удаленность сияющих звезд…

Занесло снова след человека,

И забыто, куда сколько верст.

16-17 января 1966 года.

Зимняя тишина

Снег вечерний тепло блестит.

Тесно елям в тяжелых лапах.

Электричка уносит свой свист,

И вослед лай собаки.

В желтых окнах по белым холмам

Жарко топятся печи.

По ушедшим в ночь проводам

Льются песни и речи.

Январь 1966 года.

Январский ледоход на Неве

Чудесно-красные просветы

В лиловом море облаков…

И не было на лицах меты,

Какой страны, каких веков.

Но светят окна  золотые

На зимний ледоход.

Где-то вся в снегу Россия.

Снег идет.

Январь 1966 года.

В трудные мгновенья бытия

Куда бы мы ни шли сегодня —

На выставку картин, в кино, еще куда —

Ты шла спокойно и свободно,

Красивая, как никогда.

Все те, что проходили мимо,

Тебя глазами провожали.

Не знали, как тебе невыносимо,

Как горести в тебе кричали.

Кричали так, как эхо в катакомбах,

Меня повсюду настигали.

И сколько бы ни встретилось знакомых,

Все, как нарочно, радостью сияли.

6 февраля 1966 года.

Воспоминания зимой

Белым бело по всей Земле,

И свет кладет на снег живые тени.

Морозные узоры на стекле —

Как сны уснувших на зиму растений.

Так и у нас — мечты твои и сны,

Пространство, время — все пустое,

То тускло, то светло отражены

Во мне — как солнце золотое.

11 февраля 1966 года.

Все было

Жили бедно, жили скучно,

Жили весело и легко,

И, как солнце, восходит беззвучно

Золотое далеко.

Там качаются сосны, венчаются

Снег, весна, Озерки.

Все хорошее скоро кончается —

День и юность, кино и коньки,

И застенчивая доверчивость,

Упоительный трепет губ…

Все прошло. Делать нечего.

Ты был счастлив и очень глуп!

13 февраля 1966 года.

* * *

У любви все предвечно —

С мимолетных первых встреч.

Говорили о чем-то беспечно,

Но о главном шла все-таки речь.

А о чем? И не вспомнишь. Не надо.

Все одно. Все одно.

Только солнце чему-то радо,

С целым ворохом снов.

Беспечально, лениво

Горизонт голубел.

Свежий ветер с залива

С нами делал, что хотел.

5 марта 1966 года.

Под утро

Ночь прошла уже — это странно.

Ты от холода вся дрожишь.

«Я вернулась домой очень рано!» —

Ты шутливо говоришь.

Выходи через двор на Неву

И бегом на Васильевский остров.

С головою в постель, в синеву —

Счастье быстро и остро!

5 марта 1966 года.

Женщина

Пусть разложена она на части:

Это череп, это скелет…

Биология страсти.

Анатомия лет.

Пусть с древнейших времен известно:

Завлечет и обманет опять;

Что прекрасна, пока невеста, —

Ведьмой станешь ее величать…

Все, что слышал, читал и знаю,

Так легко и отрадно забыть,

Когда рядом с нею шагаю,

Когда весело ей любить.

6 марта 1966 года.

Сфинксы над Невой

Снег мелькает, льется дождик,

Сфинксы тут как тут.

У Академии художеств

Сфинксы что-то стерегут.

Не могло ведь это слиться:

Тело львицы, женский лик?

То не женщина, не львица…

Отгадай, кто? Сфинкс!

Образ создан, и отныне

Сфинкс, как молния, влечет.

Над Невой и там, в пустыне,

Сфинкс загадки задает.

6 марта 1966 года.

* * *

Красивая, скажут. И правда!

Веселая! Сияние глаз!

Плюс обдуманность наряда.

Плюс обдуманность фраз.

Вот и ловятся, как на удочку.

И стараются. Я не рыбак!

Саксофонят, дуют в дудочку…

Ах, моллюски! Не то, не так.

Боже мой! Что же это такое?

Где ты? Кто ты? Твоя! Твоя!

Ведь для счастья нужны только двое,

Только двое: ты и я!

6 марта 1966 года.

* * *

В женской поступи есть эта прелесть,

Прелесть лета, света озер,

Что в душе у Шопена пелось,

Нежил Пушкина быстрый взор.

У меня за спиной котомка —

Акварели и ноты шагов.

Мимо сада идет незнакомка.

В ней мелодия дальних веков!

7 марта 1966 года.

Жизнь в одном городе

В каждый миг в моей жизни я знаю,

Где ты ходишь, что делаешь ты.

Я маршруты твои отмечаю —

Эти улицы и эти мосты.

На работе — колбы, мензурки,

И вода не вода — аш два о.

Рост кристаллов — твои мазурки.

Муть в пробирке — твое торжество.

Пусть с трамвая у дома

Ты сошла, отошла не спеша, —

Ты трамваю давно знакома,

У трамвая — моя душа.

Ты выкладываешь булки из сумки.

Ты стираешь в пене белье.

В переулках огни и сумерки —

Как присутствие твое.

8 марта 1966 года.

Эти годы

Восемь лет, восемь лет —

Близко, рядом, бок о бок.

Вспоминаю твой ранний свет,

Он был скован и робок.

Ты качалась, как деревцо.

Ты боялась всего, как ребенок.

Некрасивой находила лицо,

Точно гадкий утенок.

Не состарили тебя года.

Ты сегодня светлей и прелестней.

Ты была год за годом, всегда,

Моей зреющей песней.

Восемь лет, восемь лет —

Сроки малые, сроки большие.

И в тебе тот раскованный свет

Новых лет и исканий России.

8 марта 1966 года.

Посещение кино

На два часа не нужно слов,

Бессмысленных давно.

Над полем множества голов

В чужую жизнь окно.

Среди людей совсем одни,

В тебе смятение растет:

Когда погашены огни,

Он руку не берет.

Ты вся, как в сумраке — алмаз,

Сияешь в тишине.

Ты уголками светлых глаз

Обращена ко мне.

9 марта 1966 года.

Подросток

Подруга, мама, уроки,

Прогулки по вечерам.

Но вся моя жизнь — тренировки

В спортзале, огромном, как храм.

Музыка, свет, арена…

Скажите, что она?

Принцесса, вакханка, царевна,

Артистка, весна?

И снова уроки, прогулки…

Задира! Ах, что он сказал?

Ночные шаги его гулки…

Скорее бы снова в зал!

22 марта 1966 года.

После бала

В колонном зале дворца

Музыка, свет ликуют.

Касаясь руки, лица,

Пары легко танцуют.

А мы убежали из зала

В холодный вечер весны.

Качаясь, ты плавно шагала

По краю тишины.

В сиянье огней, задорно

Нас город звал, уносил.

Стремиться друг к другу упорно

Никто ведь нас не просил.

Мы так бесконечно свободны,

Так жаждем всего, всего!

О, город, о, люди, сегодня

Да будет позволено всё!

31 марта 1966 года.

Вечер

Небо красное над морем,

Телевышки огоньки.

Все тревожней по квартирам

Телефонные звонки.

Это ты? Кто это? Где ты?

Окна в золоте зари.

Город, в сумерки одетый,

Высветляет фонари.

Вечер сладкий, молчаливый,

Гадкий, страшный — не уйти.

Дня последние порывы

Горем, счастьем изойти.

1 апреля 1966 года.

Приморское шоссе

Что же, едем! Залив огибая,

К морю, к листьям в росе,

Мимо домиков в лес убегая,

Шелестит, летит шоссе.

Ветер рвется, свистит, замирает.

Все смешалось — радость, печаль.

Расступается лес, нас встречает

В белых тучах синяя даль!

2 апреля 1966 года.

В Пери

Хорошо здесь — снег сияет

Белым пламенем огня.

Даль холодная тает.

Ты встречаешь меня.

Хорошо здесь — теплые бури,

Дым из труб и собак гулкий лай…

О России в далекой лазури

Мне поет этот край.

23 марта 1966 года.

Весною на Неве

Как встарь, по ступеням спиральным

Выйти вплотную к Неве.

Светило рисунком наскальным

В Неве, а еще в синеве.

Приходится щуриться и сам с собою

Смеяться: «Старик, салют!»

Качаются льдинки, а там, под водою,

Их тени, как рыбки, снуют.

Уже не понять, ты старый, ты юный,

Какая эта река?

Но, верно, есть вечные струны,

Звучащие сквозь века.

25 марта 1966 года.

Зов веков

Смотри — облака над нами.

Как весело им сиять!

Вот книги — ведь их веками

Всем в упоеньи читать.

Мы счастливы ими, как дети,

И хочется ясно жить.

Но в мире далеких столетий

Не нам облака следить.

И жаль, если жизнь напрасно

Пройдет, не оставив следа.

Ведь вечно лишь то, что прекрасно,

Во что вольются года.

И кто-то в нас горько плачет,

И тают в дали облака.

Искусство — это ведь значит:

Жить всюду, во все века.

30 марта 1966 года.

В середине лета

Справа лес, слева поле,

И тропинка вьется в даль.

Хорошо нам здесь на воле.

Ничего не жаль.

Вечереет. Все прекрасно.

Лес и поле — не забыть.

Жизнь прошла, нам это ясно.

Ясно, как ее дожить.

4 апреля 1966 года.

В начале весны

С крыш высоких струится тепло…

Небо чище, улицы шире, —

Так с весною беспечно светло

Вдруг становится в мире!

Сразу столько смеющихся лиц!

Столько скромных, ищущих взоров!

Столько старых и новых страниц

Ты откроешь из разговоров…

Засияет над морем закат.

В смене дня, словно в смене столетий,

Ты идешь, сам не зная куда, наугад,

На людей натыкаясь, как дети.

5 апреля 1966 года.

В Пери

Сойдя с ушедшей электрички,

Идем мы медленно проселком.

В деревьях голых вьются птички,

Не разберешь, какие толком.

Снег бел, податлив, точно глина.

Мы птичек кормим хлебом.

С холма откроется долина

В лесах, с далеким небом.

Стоим в сиянье снега,

И радость пламенная в нас,

С руками, с мыслью человека,

Бессмертные сейчас!

6 апреля 1966 года.

* * *

Твоим светлым дыханьем,

Словно в трубку из-под воды,

Я дышу с прилежаньем,

Чтобы не было мне беды.

Вижу мир я твоими глазами

И иду, как и ты, не спеша.

Надо всеми моими делами,

Словно солнце, твоя душа.

9 апреля 1966 года.

За городом

Весенний лес доверчив, нежен.

Колдует между веток свет.

Ты снова юн и безмяжен,

Как в синей дали детских лет.

Тогда ты шел, и лед весенний,

Рельефный, мокро голубел.

И также было воскресенье.

Ты громко песни пел!

20 апреля 1966 года.

* * *

1

С каждой встречей все нарядней,

Все обдуманней наряд.

Все живее, все смелее

Глаз прекрасных взгляд!

Говорит слова смешные

И сияет вся!

Неужели, неужели

Ничего нельзя?

2

Вся прелесть твоя — движенье:

Идти так, смеясь, стоять.

И знать: красота — наслажденье,

Свобода и благодать.

Апрель-май 1966 года.

В Пери

Бревенчатый дом, две березы,

Скворечник, на ветке скворец…

Вскипают знакомые слезы

Во мне наконец.

Здесь всюду и тонки, и властны

Весенних птиц голоса.

Безлистны еще, серо-красны

Под небом живым леса.

Дорога в дали родные

Уходит, и душа вольна

Лететь, лететь по России

И петь без конца: весна!

7 мая 1966 года.

Весенние воспоминания

Убегали мы в лес от людей.

Зеленели пока только ели.

Прошлогодних желудей

Мы искали, что белки, и ели.

Желудь терпкий, как лес, как вино.

В горло льются сладкие струи.

Или мне так твои поцелуи

Ощущать сквозь года дано?

13 мая 1966 года.

Ледоход

К Неве! К Неве! Лучась, играя,

Лед ладожский, неосторожно колкий,

Так поздно, в середине мая,

Уходит, рассыпаясь на осколки.

А между льдин суровой сталью

Вода всплывает и вскипает,

И снова лед синеющей эмалью,

Шурша, со звоном наплывает!

16 мая 1966 года.

Ласточки над городом

Превыше крыш, куполов

Над городом ласточки вьются.

Свобода, стремление, зов —

Так в душу мою и льются.

Как будто твоя рука

Коснулась души унылой:

«Ах, будет валять дурака.

Ведь некогда, некогда, милый!»

День прожит, и что-то прочь.

Над перистыми облаками

Восходит белая ночь,

И город грезит веками.

29 мая 1966 года.

* * *

«И с миром утвердилась связь…»

А. Блок.

Мы начинались, жизнь все снилась…

Мы были резвостью смелы,

Пока чуть насмерть не разбилась

Душа о темные углы.

Нам стало больно и обидно.

Смеялись мы, как дурачки.

Ведь жаль людей и жизни стыдно,

Но снял я черные очки.

Хоть в жизни глупостей довольно,

Пускай бранит ее толпа.

Я не скажу, что жизнь глупа,

Я верю ей небогомольно.

Уже не требую у ней

Ни прав, ни красоты беспечной,

Ни героических затей,

Ни славы и ни правды вечной.

Жить хорошо — поутру дождь,

Сажусь о чем-нибудь писать.

Сейчас собью в ботинке гвоздь,

Иду по городу гулять.

Вхожу я в жизнь людей невольно,

И люди входят в жизнь мою.

И в мире весело и больно,

Смеюсь я, плачу и пою.

25 октября 1966 года.

Воспоминание об осенних работах

По краю поля протекала речка,

Качая мост, по валунам.

Носилась рыбка в омуте, как свечка,

И всюду лес стремился к небесам.

Горели клены всей долины,

Как люстры! Дождь хлестал!

Была и грязь размытой глины

Светла, как краски чудного холста.

И солнца древний лик, как божество,

Глядел на нас, и небо, как палата,

Сияло в облаках заката…

Вот то-то было торжество!

13 ноября 1966 года.

Твой голос

Вечерний ветер сотрясает

Над нами крышу в полумгле

И снегом окна осыпает…

Сидим мы дома и в тепле.

Ты вспомни, как на полустанке

Ты провожала поезда,

И вереницей танки, танки,

На каждом — красная звезда.

О школе, девочке прилежной,

О грезах наяву, во сне…

О юности живой и нежной,

Где речь пойдет и обо мне.

Ты расскажи о первой встрече,

О белой ночи над Невой…

Ведь юность наша уж далече,

Что Млечный путь над головой.

Твой голос дивный… Дерзновенье

Во мне рождает голос твой,

Любовь к тебе и вдохновенье.

Я твой сейчас. А труд — за мной.

16 ноября 1966 года.

На день рождения

В тебе, веселой и унылой,

Мне все отрадней и родней

И зрелость женственности милой,

И зрелость человека — в ней.

Что пожелать тебе? Работы

Счастливой, трудной и живой!

И пусть иные все заботы

Промчатся мимо над тобой.

Чтоб в жизни ясной, жизни зыбкой

Ты знала, есть всему свой срок.

Чтоб просыпалась ты с улыбкой,

Проспав всю ночь, как я, сурок.

Чтоб жизнь не стала наважденьем,

Умей беспечно отдыхать,

Как я, с веселым наслажденьем

Шекспира, Пушкина читать.

Меня ж прости за все. Я знаю,

Тебя я не умел жалеть.

Всего же более желаю,

Мой друг бесценный, не болеть.

22 ноября 1966 года.

Юность в ее исканиях

Она, и волны бегут, беснуясь.

И что ее гонит ко мне?

Приходит, смеясь и волнуясь,

Как яхта на быстрой волне.

И ветрено, солнечно, шумно!

Но ей это все — западня!

Весь мир ненавидит безумно,

Всего же безумней — меня.

И я стою непреклонно

На этой безумной черте.

Лишь в тайных стихах влюбленный,

Молюсь я ее красоте.

21 мая 1967 года.

Когда весел поэт

Я сегодня хожу, влюбленный

В смех, в походку и жест

Всех хорошеньких женщин,

Как на ярмарке невест.

Взглянут прямо и мимо уходят,

Ну, а мне и не жаль.

Лишь веселость звенит веселее

И печальней печаль.

Но одна не поймет, что делать.

И прошла, и вернулась опять.

Зазвучат слова простые,

А о чем — не можем понять.

Рассмеюсь я, свободный и смелый,

Потому что душа вольна,

Потому что такая песня,

И весна зелена!

29 мая 1967 года.

Дом под тремя березами

Иду проселочной дорогой,

Взбираясь на равнинный холм.

Дорога кажется далекой,

И вся видна, и вижу дом…

К нему идут два человека..

Мужчина странно как идет.

Теперь я вижу: он калека,

Калека — как с войны бредет.

А рядом женщина с котомкой,

С цветастым, точно луг, платком.

Пригорок обойдя сторонкой,

Они взошли в тот низкий дом.

Обычный дом. Да, три березы

Склоненно высятся над ним.

Какие пронеслись здесь грозы,

Чтоб миром веяло родным

От низкой крыши, старой ставни,

От покосившейся избы…

И я иду с тревогой давней

За боль твою и свет судьбы.

1 июня 1967 года.

Вид с платформы в лесу

Тропинка вьется вдоль дороги,

Взбираясь к рельсам иногда,

Сбегая вниз (Замочишь ноги!)

Туда, где зелень и вода.

На синем-синем небосклоне

Стрельба, и снова тишина.

Там, на учебном полигоне,

С утра до вечера война.

Протяжный свист и свист отзывный,

И разминулись поезда.

И снова тихо, снова дивно,

Как в детстве, в давние года.

1 июня 1967 года.

Весна без конца

Птицы звучно поют, поют.

Как причудливы их голоса!

За рекой, в небесах поют, поют,

Поют без конца

Ветер солнечный вдруг налетит,

Лес весенний сильней зашумит,

И без ветра шумит, шумит,

Шумит без конца.

И деревни по дальним холмам,

И поля, и фигурки людей —

Все родная земля, и весна, весна,

Весна без конца.

2 июня 1967 года.

* * *

Возникает она внезапно.

Перехватит мой взгляд на лету

И поймет мою влюбленность

В ее женскую красоту.

Взглянет быстро, снова взглянет.

Легкий вызов в веселых глазах.

Вдруг оглянется с восхищеньем

И пройдет в двух шагах.

17 июня 1967 года.

ПЕРО ПТИЦЫ

В новом районе

Летнее утро дышит весною,

И свежо, и светло, и поет

В сини жаворонок, рядом со мною,

Устремляясь все выше в полет.

Я раздвину пошире шторы,

Запах меда несется с лугов.

Здесь же город и здесь же просторы

Беспредельных полей и лесов.

Здесь особенно веселы дети.

Так высоки дома, а внизу

Бродишь, как по иной планете,

Затерявшись в новом лесу.

И, как лучшее вспоминается,

В этот светлый, ранний час,

Нам все кажется, здесь начинается

Чудно-новая жизнь для нас.

4 июля 1975 года.

Зов вершин

Там город, что синева далеких гор!

Туда, туда летит мой взор,

Где я, как альпинист, над миром вознесенный,

Смотрел на Землю, коленопреклоненный,

И, светлый духом, все искал слова,

Простые и живые, как Москва.

Там, на высоте во сне иль наяву,

Когда бы на нее я ни взошел, —

Мне хорошо!

Мне чудно!

… Когда мне трудно,

Я говорю себе: «В Москву! В Москву!»

5 июля 1975 года.

Гроза

Вот что сердце все томило.

И сердиться было зря.

Солнце — словно не всходило,

Свет — из струй дождя!

Вот и гром, он, не стихая,

По-над городом гремит,

Точно с нами древний хаос

О чем-то внятно говорит.

Дождь, живительный, холодный,

Льется разом, второпях.

Ветер клонит зонтик модный

И уносит… Ах!

Как чудесно! Уж сверкает

Белых туч гряда.

Так природа освежает

Наши будни и года.

14 июля 1975 года.

Наше назначенье

Живу я, сидя у окна…

Пишу, читаю и скучаю…

Но вот пройдет… Не знаю,

Кто она.

Идет издалека,

Сама себе желанная находка.

Пусть будет песнь моя легка,

Как ее улыбка, чудная походка.

Не счастье в ней все это, а мечта

Моя, ее, к прекрасному стремленье.

Что в нас живет как красота,

В том наше назначенье.

5 августа 1975 года.

Из детства

Глаза ее сияли радостным признаньем,

Как если бы шептали: «Ты мне мил,

И это я готова доказать свиданьем,

Ах, если б ты, как я, меня любил!»

И я горел неясной жаждой счастья,

Но перед ней немел и ее бежал.

Я уединялся в роще и грезой сладострастья

Один пылал, бродил и все чего-то ждал.

Чудесно было там: река струилась близко,

И в белых облаках струилась синева.

И ласточки летали над водою низко,

И я вполголоса все что-то напевал.

Нет, не пришла она. Но, не одарив стыдливой

Любовью полудетской, она мне привела

Богиню светлоликую с улыбкою счастливой…

И сколько счастья мне она дала!

8 января 1976 года.

Песни нашего детства

Годы жизни — как песни,

И весна, и война…

И нет песен чудесней,

Что поет вся страна.

Песни нашего детства

Мы все реже поем.

Но забытое где-то

Мы сейчас узнаем.

Песни нашего детства,

Нега первой любви,

Сколько счастья и света

Вы с собой привели!

Песни нашего детства

Дети наши поют,

Все живое, заветное,

Как свое, узнают.

Песни нашего детства,

И труда, и борьбы,

Все летите вы где-то,

Птицы нашей судьбы!

22 января 1976 года.

Из юности

По родному, вешнему краю

Я иду, я бегу, я шагаю.

В этом мире, полном чудес,

Я увижу и синий лес.

Я бегу по косе полукругом,

Я иду по тропиночке лугом…

И в осеннем лесу буду рад

Увидать и сорвать виноград.

Я бегу, я иду, я танцую

Эту пляску, не знаю, какую…

С пальмовидных дерев, как на грех,

Мне на голову грецкий орех.

Я иду, я пою на удачу

И смеюсь, а нередко и плачу…

Лес как сад, и жасмин, и сирень…

Это всё мой весенний день!

3 февраля 1976 года.

* * *

На прогулку мы выйдем под вечер.

Что за чудо? Весь мир мне навстречу!

Реки, солнца лучи золотые,

Города и леса — предо мной.

Вижу я все дороги России

И как будто лечу над страной.

В ночь раскрою я книгу поэта.

Сколько муки, и счастья, и света!

Судьбы, солнца лучи золотые,

Города и леса — мир родной.

Я читаю поэтов России

И как будто лечу над Землей.

Улетаю далеко, как в детстве,

Проносясь по всей планете,

А глазами ищу золотые

Города и леса — мир родной.

Я пою о просторах России

И лечу, все лечу над страной!

7 февраля 1976 года.

Зимняя песня

Случилось то, что случилось.

Снедала меня печаль.

И долго беда моя снилась,

Пока не открылась мне даль.

Ты знаешь, бывает такое:

Все снег и мороз на заре,

И вдруг повеет весною

Еще, еще в январе!

И птицы то знают, их щебет

Несется в мое окно.

И синь засверкает в небе,

Печаль моя далеко!

Как весел я снова и молод,

И все удается мне.

И стройный, белый мой город

Светлее по весне!

Случилось то, что случилось.

Снедала меня печаль.

И грустью она отоснилась,

Как эта синяя даль.

Ты знаешь, бывает такое:

Все снег и мороз на заре,

И вдруг повеет весною

Еще, еще в январе!

12 февраля 1976 года.

Песня о военных походах

Как давно отгремела Великая,

Та священная война!

Снятся нам военных лет реликвии,

И спешим мы в поход, как весна.

В партизанских лесах, у землянок,

Соловьи, не смолкая, поют.

Идут люди с цветами сюда спозаранок,

Свои песни и судьбы несут.

Пусть легки наши кеды и беды,

Но умеем и мы любить.

Мы за вами идем, наши юные деды,

Это с вами нам вечно жить!

Это здесь, партизанскими тропами,

Мы пройдем и в снег, и в зной.

Если надо, с последними патронами

Мы в последний вступим бой.

И в весенних лесах, у землянок,

Пусть поют и о нас соловьи.

И цветы нам несут спозаранок

В знак высокой любви.

14 февраля 1976 года.

Ребенок на детской площадке

Слышим голос его — но откуда?

Средь зимы луг зеленый в цветах,

И летит он над Арктикой — чудо,

Что живет только в детских снах.

Где же он? В синем море бездонном

Он купается до поры.

А потом улетает он к звездам

Открывать нам иные миры.

Сотни лет в корабле межпланетном

Он летит в звездной мгле.

Нас не будет, когда утром летним

Столь же юным вернется к Земле.

С корабля, что на детской площадке,

Он сойдет (просто скатится вниз)

И поскачет опять на лошадке

В наши сны, в нашу новую жизнь.

15 февраля 1976 года.

Баллада о первой любви

Цвел шиповник алой розой,

Как я вижу сквозь года.

Жил товарищ сладкой грезой,

Будто небо и вода.

А девчонку звали Аней, —

Весела, как стрекоза,

В школе нашей вербой ранней

Нам бросалась всем в глаза.

Он с тревогой робко-нежной

Все ходил за ней, счастлив.

За подругой безмятежной

Он входил и в рощу ив.

Дерном устлан, как коврами,

Берег тихий и родной.

Сумрак здесь, а над лесами

День сияет синевой.

Если б ночь была глухая,

Помогла б им, верно, ночь.

Но о ярком свете зная,

Как стыдливость превозмочь?

Свет вокруг — как пятна снега,

Пламя робкое в крови.

Ах, стыдливость — страх и нега,

Нега счастья и любви!

Всё, что в жизни мы слыхали

О соблазнах красоты,

В раннем детстве мы познали

В грезах чистых и святых.

7-10 марта 1976 года.

Белые стихи весеннего вечера

Сколько на свете одиноких женщин

И девушек молодых, веселых,

Тех, что по двое, по трое

Спешат куда-то на танцы

Или в кино,

Ведь тоже безмерно одиноких,

Как одиноки мы в юности,

При первых исканиях любви.

Ночь — не покров.

В ночи мы, люди, все,

Как светляки, —

То наши мечты и желания,

Наши страсти и наши надежды,

Наши обиды, наше зло…

Подвижное скопление

Огоньков машин, семафоров, окон —

Тоже светляки наших стремлений…

В горе, в беде мы одиноки.

Когда мы одни — меньше,

А придут друзья — больше.

И в счастье мы одиноки,

Ибо мы, люди, не сообщающиеся сосуды,

А у каждого счастье свое,

И боль — счастье, и даже разлука…

А если кто из нас одарен талантом

И знакомо ему вдохновение,

Всех счастливее он

И всех несчастней, ибо

Творчество — это

Самое глубокое одиночество.

Одиночество — это не круг,

Который не разомкнуть.

Одиночество — это шар,

Шар земной, что летит

В пустынной бездне звезд.

Но, может быть, и то,

Что я один одинок на свете:

Я иду под вечер по улицам города,

Неприметный, чуждый как будто всем.

Но и ко мне обращены глаза

Милых в одиночестве своем женщин

И девушек молодых, статных,

Но я пройду мимо, зная

Одиночество первых слов и свиданий,

Счастья любви и верности.

Мне дороже мой путь детской свободы.

И если я и воспел одиночество нынче,

То хотел лишь развеять печаль

И наполнить сердца светлой грустью

Любви и надежд.

14 марта 1976 года.

Марка с «Березовой рощей» Левитана

Марку с березами, светлую грезу,

Со штемпелем черным, верно, не жаль,

Мальчик приклеил шутя на березу,

И словно открылась лесная даль.

Взрослым придумать такое трудно,

А мальчик сказал: «Попробуем». Что ж!

С маркой береза смотрелась чудно —

Как множество в мире березовых рощ.

Что же случилось? Словно умытый и чистый

Весенним при солнце дождем,

Город сиял, свежий, лучистый,

Художника новым счастливым сном!

3 сентября 1976 года.

* * *

И что хочу понять я вновь:

Что счастье? Что любовь?

Тот сладкий миг и тесный,

Порою, как в ненастье,

Миг гадкий и нечестный, —

Ужели это счастье?!

То знают ведь и звери.

Нет, я хочу любить и верить.

Любовь моя чудесней, —

И в одиночестве моем,

Как мы с тобой двоем,

Она в душе моей — как песня!

6 июля 1977 года.

На сцене

Цыганка пела и плясала,

На яркий свет сойдя из тьмы.

Она, нам мнилось, что-то знала,

Что знать хотим давно и мы.

Я вспомнил сладостные грезы

Тех лет, когда всё — явь и сон,

И знойный запах дикой розы,

И цвет летящий — махаон.

Цыганка пела и плясала

В цветастом платье и — боса.

Серьезно, как дитя, играла…

Дика, умна ее краса.

Молчит — немая дочь природы,

Идет — уж танец и мечта,

Поет — из тьмы веков народы

Взывают к нам, раскрыв уста.

И к ней прислушивался Пушкин,

И Блок печально подпевал,

И я стоял там, на опушке,

Где табор шумно ей внимал.

Цыганка пела и плясала,

Как ночь в звездах, ярка, темна.

Не тайну судеб разгадала,

Но песен тайну — как весна!

12 июля 1977 года.

Если нет тайны

На утро на деревьях иней.

И солнце стынет в синеве.

В саду, как в сказке зимней,

И пар дымится на Неве.

И я вздохну в тяжелой думе,

Хотя меня преследует не страх:

Мой друг лукавый рано умер,

В земле его заиндевелый прах.

Как холодом объят мой город!

Ученый и повеса, серьезен и удал,

Он говорил: «Умрем еще нескоро!» —

И в смерти тайны не видал.

Но если тайны нет, то это ужас?

И тайны нет в любви, всего лишь секс?

Нет тайны в творчестве?! Какая стужа!

Всю Землю покрывает белый саван — снег.

3 января 1979 года.

Весна открывает дали

Как небо серо здесь, над нами,

А там, за серыми лесами,

Я вижу розовую синь,

И всё звенит там: дзинь-дзинь-дзинь!

Там тонкоствольные березки

Так стройно тянут ножки, —

Сказать точнее не могу, —

Как балерины на снегу!

Там люди в городах и селах —

Движенье, смех веселый!

Я вижу жизни торжество,

Иль это музы волшебство?

То утро над Россией всею,

То ледоход по Енисею,

То снегопад на Ангаре,

То зелень юга на заре!

15 марта 1979 года.

На похоронах незнакомого дяди

Он гулял у самого дома.

Уходить далеко запрещалось.

Но вот он услышал музыку —

На улице, под открытым небом

Оркестр играл протяжно и грустно…

И люди толпою чинно шли

Вслед за машиной с гробом…

И он отправился со всеми,

Не ведая вовсе, куда и зачем.

— Кого ты хоронишь, мальчик? —

Спрашивали у него прохожие.

— Кого ты хоронишь, мальчик?

Брата? Отца? Или маму? —

И музыка уносилась в небо,

Пугая птиц на деревьях,

И шепот его: — Не знаю, —

Никто не мог понять.

На кладбище, в городе мертвых,

Среди высоких белых берез

Зияла глубокая яма,

Заиндевелая, с водою на дне.

Гроб, на веревках опущенный,

Заботливо засыпали землей.

А дома — как хорошо и тепло!

И мама, немножко сердитая:

— Живой! Слава Богу! Откуда

Идешь? Как, из кладбища? Ужас! —

Она никак не могла понять,

Зачем ходить на похороны

Незнакомого дяди?

И все же, смеясь, рассказывала всем

О странной причуде его,

А он всё вздрагивал

От далекого холода

И дивного счастья — жить!

Мга, 3 декабря 1979 года.

Зимой в деревне

Кто зажег фонари у окна?

Ни за что, ни за что не уснуть.

Засветив Млечный путь,

То над миром сияла Луна.

И неслись поезда торопливо,

И молчала Земля в полусне.

Лишь Луна улыбалась счастливо,

В дальних грезах о чьей-то весне.

Мга, 5 декабря 1979 года.

Старики в электричке

Разговор стариков незатейлив.

— Да, — протянет один, а другой,

Точно гуси вдали пролетели,

Вдруг куда-то покажет рукой.

И опять о чем-то стороннем

Рассуждают толково, умно, —

Мол, достоинства не уроним,

Жизнь видали не только в кино.

Что им выпало в недавние годы —

Все теперь как несказанный свет,

И забот будто больше и нет.

После гроз и непогоды

Так стоят деревья над водой,

Заповедной объяты тишиной.

7 декабря 1979 года.

На посмертное издание

С улыбкой ясной, как живая,

Все эти дни со мной она,

Старушка, странно молодая, —

И вкруг нас свет и тишина.

Беспечная, курила много.

Изящна, ласкова, умна.

Жила с блокады одиноко.

Писала книгу… Вот она,

Посмертно издана, а имя —

Она была филологиня —

Известно всем, кому дано…

И я стою пред ней, как школьник:

Прообраз и культуры облик —

Всё это в ней воплощено.

9 декабря 1979 года.

Мальчик

Невидимое, как собака,

Он уловил еще во сне.

И тишину — как точность знака, —

Что это, верно, выпал снег.

Весь долгий вечер дождик шел,

Смывая с окон свет уюта.

И точно: ах, как хорошо

Проснуться ранним зимним утром!

Он встал и враз убрал постель.

Раздвинул шторы в лес и в иней,

И в город новый с далью синей

В тонах прозрачных, как пастель.

10 декабря 1979 года.

Открытие искусства

В старинном солнечном Музее

Еще подростком он бывал…

На многое как бы сквозь сон глазея,

Он явно только «Фрину» отличал.

Он мнил, что Семирадского картина

Великолепна, лучшая из всех!

Не старцы и не колорит, а Фрина

Имела, верно, у него успех.

Со временем, полюбив шедевры,

Которыми столь знаменит Музей,

Стал с Фриной невнимателен, как первый

Ее приятель, друг ее друзей.

Но не она ль ему открыла двери

В прекрасный мир своею красотой?

В тиши о ней он помнил, как о первой

Любви своей, с лукавою мечтой.

17 декабря 1979 года.

Старая одинокая женщина

Всегда — и в дождь и в ветер хлесткий —

Она выходит, как на дозор.

Прохаживается у дома до перекрестка,

Подслеповато щуря неприметный взор.

Похожа издали немножко на икону,

Учительница первая для тех,

Кто нынче внучек водит в школу

В надеждах новых на счастье и успех.

Всех помнит хорошо, на удивленье.

Из бывших учениц кого-нибудь узнав,

Она приходит вся в волненье,

Высокая и грузная, как динозавр.

Лишь дети, пробегая в школу мимо,

Ее совсем не хотят и знать,

Когда так хочется неудержимо

Поймать кого-нибудь и приласкать, как мать.

18 декабря 1979 года.

На прогулке

По улице, не глядя на прохожих,

Гуляют два единых существа.

В их речи и в голосах похожих

Звучат так ново-звонко все слова.

И оба так обдуманно одеты.

Но все-таки не мода их кумир.

О, важные вопросы и ответы!

О, детский лепет! Что несешь ты в мир?

И поступь женская — как мысль о счастье,

Полузабытая при свете дня…

Всё тайная свобода и участье

В чудесном песнопеньи бытия.

5 января 1980 года.

Старушки

У церкви действующей — вот то-то радость! —

Старушки богомольные стоят.

В фигурках их смиренье, виноватость

И деловитость робкая сквозят.

Похожи на монахинь — вид убогий —

Иль мнят себя невестами Христа?

Они взывают к Богу, вдовы Бога,

Почти без веры, все ведь суета.

Но верить хочется с тревогой сладкой,

Что придет смерть, как светлый, вечный сон.

И слушают, крестясь как бы украдкой,

Теперь уж редкий колокольный звон.

6-8 января 1980 года.

Когда восходит месяц молодой

Встречались почему-то лишь случайно,

Хотя в любви поклялся он давно.

Иль счастье им казалось жуткой тайной —

Тишайшей юности терпкое вино?

Но года не прошло, как она другому

В каком-то униженьи отдалась.

Сказав прости родному дому,

Уехала, как жизнью занялась.

Он не забыл о ней и в сорок.

Он узнавал ее глаза, улыбку, жест

Средь юных поколений, радуясь, что скоро

Всем сыновьям найдет невест.

И в шестьдесят он грезил, беспечальный,

Как если б жизнь всю прожил с ней одной,

Ту жизнь, что там встает над лесом дальним,

Когда восходит месяц молодой.

Комарово, 26 апреля 1980 года.

«Девочка на шаре»

Мужчина средних лет, одетый чисто,

Вполне приличный и простой,

Глядел он пьяно и лучисто,

С рассеянной немотой.

К его плечу прижалась дочь — девчонка

В широких брюках, в новеньком пальто,

Живая и кудлатая, как болонка,

Читала книгу — бог знает что.

Читала невнимательно — уж рада,

Что может справиться о чем-то у отца.

Держалась с ним совсем запанибрата.

На пальцах два серебряных кольца.

На мальчиков смотрела бесподобно —

Как будто папа ее и кавалер:

Ей было с ним так весело-удобно,

Что лучше ей не нужен и пример.

О, девочка! Игра твоя в разгаре!

Легко ли равновесье соблюдать тебе,

Когда опора не в отце, а в шаре,

В кудлатой твоей судьбе?

28 апреля 1980 года.

Очень полная женщина

Не будем к ней суровы.

Она совсем не баобаб.

Пусть мяса в ней на две коровы,

А добрая — на десять баб.

28 апреля 1980 года.

В Комарове

На дереве снова стучится дятел.

Он в красных штанах, этот щеголь,

Остроклювый, как Гоголь.

И вторит ему весь свой век,

Стуча на машинке, дядя,

Писатель имярек.

29 апреля 1980 года.

Соловей

Гомон птиц за весенним окном!

Воробьи, трясогузки, синицы…

Это весело несколько дней, а потом

Сладу нет — так назойливы птицы!

Как рулады эстрадных певцов,

Что несется из окон домов.

А вчера всех скромней и живей

Трели звонко пустил и защелкал

Из далеких кустов соловей,

Враз затмив этот гомон без толку.

Птичьи голос, а песня звенит уже,

Как певучая греза в детской душе.

Комарово, 29 апреля 1980 года.

Девушка в апреле

Одетая, как летом, — для весны!

Горячая — от ясности желаний.

В движеньях то, что мужчину ранит,

Хотя в том нет совсем ее вины.

Ведь взгляд ее, столь свежий, ранний,

Не знает, как и нежность показать.

Не ведает, как будто и стараний

Кого-то непременно обольщать.

Что это в ней? Сама природа?

Созревший, совершенный плод,

Когда обмана не допускает род?

Иль это в ней всего лишь мода?

А там веселая струится кровь,

Тая в себе сладчайшую любовь.

Комарово, 1 мая 1980 года.

Продавщицы

Конечно, невелика задача и услуга

Вещь показать, в бумагу завернуть,

При этом слушать, что несет подруга,

И так красиво на нее взглянуть.

У них свой мир, свои заботы, —

Все модно молоды, как на подбор.

Слегка ленивы  в жестах до работы,

И ясный в зеркалах томится взор.

Но втайне все, все продавщицы,

Толпой оттеснены к вещам,

Внимательны, как вещи и вещицы,

Что тихо приглядываются к вам.

Им хорошо — и даже ради скуки.

Среди вещей живые существа,

Они нужны вещам, как скрипке руки,

Без них душа вещей мертва.

И вдруг предстанет мир совсем особый,

Где новизна вещей — как волшебство,

И продавщицы, странные особы,

Конечно, феи. Вот их торжество!

Комарово, 1 мая 1980 года.

Достоинство мечты

Пожилая женщина с цветами

В толпе спешащей, тихая, идет,

Всех избегая светлыми глазами,

Как будто не цветы, она цветет.

Там где-то затевается веселье.

Родилась внучка, робкая мечта?

А может, у подружки новоселье,

Утрата или просто суета?

Молодые девушки ревниво

Оглядывались на ее цветы.

Она ж несла их всем на диво,

Храня в себе достоинство мечты.

9 мая 1980 года.

* * *

Сажают картошку горожане

По крохотным полоскам вдоль дорог.

На день, на два они крестьяне.

Мила земля своя у ног.

И отдых, и заветная работа —

Как дедовский поклон земле.

Не суетная у всех забота,

А память детских и военных лет.

И день высок, и роща лучезарно

Сияет утром и весной.

В движеньях люди тихи благодарно,

Осенены небесной тишиной.

22 мая 1980 года.

Фотография 1909 года. Брюссель

Детей всех пятеро: два подростка

И малыши, — и все не без затей, —

Стоят вкруг матери, одетой просто,

Сидящей по-домашнему среди детей.

Отец их — фабрикант московский,

Она же враг богатству и царю.

Борьба ей в радость, но с какой тоскою

Детей ей вспоминать в чужом краю.

Встречаться им приходится так редко,

И то лишь в тайне, и в чужой стране,

И все скорей вращается планета,

Как в Подмосковье, по весне,

Когда вокруг Россия из-за леса

Зарею утра несется полыхать!

Француженка, дитя Москвы, Инесса,

Среди детей она всего лишь мать.

24 мая 1980 года.

Барышня на старинной фотографии

В ней та пленительная странность,

Как в ландыше в лесной тиши.

В ней простота и радостная ясность

Девичьей, пламенной души.

Не дочкой генеральскою для света —

Она росла с блестящею мечтой

Мир воссоздать фантазией поэта

Иль изменить своею красотой.

Россия на рубеже столетий!

Все тени меркнут — и деспотизм царя.

Там барышня грозится всей планете,

Глядит, как вешняя заря.

25 мая 1980 года.

Отдыхающие

Средь сосен, тишины и моря

Что ж думать о болезнях и годах…

Довольно было счастья или горя, —

Так хорошо забыться вдруг в мечтах.

Пустынный пляж, вода и небосклоны,

Прогулки, шутки на устах…

Здесь веселы, как девочки, матроны,

А мужички невинны — прямо страх.

И так здесь все добры между собою

И вежливы — что значит видеть свет.

Но дни текут меж небом и землею,

И в снах пустых услады нет.

И лишь потом забытая усталость

В тиши, средь сосен над водой,

Вернется лаской светлого участья,

Веселой негой жизни молодой.

26-27 мая 1980 года.

Приморские сосны

Как они не похожи на сосны из рощи,

Что возносятся стройно в небо страны, —

Одинокость, причудливость мощи,

Точно снятся им странные сны.

Дуют ветры здесь всех океанов,

И дыхание Арктики их кроны гнетет.

Но величье морских великанов

Нас куда-то невольно влечет.

Острова в океане, и пальмы

Там встают, где кончается плес,

И причудливость форм, точно память

О Карибском море ветер принес.

Май 1980 года.

Служительницы Эрмитажа

Из зала в зал старушка за старушкой

Сидят, прохаживаются там —

Рассеянно, иль строго, иль со скукой,

Ведя как будто счет секундам и векам.

Одна ж из них задумалась так странно:

Дивясь устало божьей красоте?

Как в неисправном цветном телеэкране

Картины светятся ей со стен.

Камеи, амфоры, скульптуры,

Картины — нет всему числа!

Исторья мировой культуры —

Вся жизнь, что некогда цвела!

А публика, пленительно-живая,

Всех рас, народов и племен

Проходит здесь, чуть сознавая,

Что жизнь ее — как небосклон

С верхушками то пальм, то сосен,

С восходом солнца где-то по весне!

О, время! О, святая осень!

Рембрандтовой старушкой на стене.

Весна или лето 1980 года.

Запрос

Товарищи! Что изменилось в мире?

Как встарь, без гроша поэт

Живет в коммунальной квартире,

В которой и телефона нет.

15 июня 1980 года.

Жаворонок

Над городом с лужайкой знойно-летней,

Как будто здесь лесная сторона,

С утра всех громче и победней

Зальется жаворонок у самого окна.

То весел он, то гневен от обиды,

Иль точно вас целует он в уста.

Наполнить песней городские виды,

Быть может, новая его мечта.

И песнею своей струей фонтана

Несется, не спадая вниз, все ввысь.

Меняясь в настроеньи непрестанно,

Твердит он свой дивиз: «Дивись!»

19 июня 1980 года.

После купания

В городе среди прохожих

Молодая женщина весело идет.

Если не красивой, то пригожей

Всякий непременно ее найдет.

Но сегодня она прельщает

Самое себя влекущей наготой,

Той свободой, что, как счастье, тает

И восходит женской красотой.

От купанья в ней струится свежесть

Так чудесно, что сказать нельзя.

Есть неизреченная такая нежность

В озере лесном после дождя.

1 июля 1981 года.

Перо птицы

1

Берег моря был светел, когда

Перо птицы вдруг в небе повисло

И, точно радуги коромысло,

Засияло на миг, навсегда.

Птица где-то над морем летит,

Мир далекий окидывая оком.

Но перо о полете высоком

Весть навеки сохранит.

2

Представить, как писали в старину,

Я в руку взял перо, и в мире песнопений,

Как утром, в час счастливых озарений,

Вновь пережил поэзии весну.

О, дивное перо! То молнии удар,

То нежность лепестка — поверх страницы!

Петрарке, Данту божественные птицы

Такие перья роняли в дар.

3

Вот почерк ясный и лихой,

И эти чудные рисунки,

Что на листах оставил Пушкин, —

Мир антологии живой!

Всё в мире переменится скорей,

Чем хочешь ты, но в сфере светло-струйной

Останется поэзия вечно юной,

Внемли ты только ей живей!

Комарово, 30 июня 1981 года.

Влюбленный дельфин

Неволя приятна, когда ты влюблен,

В бассейне носится, как угорелый.

Что море ему и что небосклон,

Когда он так счастлив, скромный и смелый!

Для публики пусть он всего лишь циркач,

Лихой и забавный — ради награды.

В кого он влюблен? Нет, лучше летать и играть,

В том будет больше отрады.

Ведь все началось за много веков,

Когда на Олимпе боги сходились.

Тогда Афродита из пены морской

Поднялась — и все ей дивились.

Трибуны высоки, как древний Олимп.

Но лица и краски не слиты.

Оттуда глядит, а солнце, как нимб,

В досаде и страхе дочь Афродиты!

2 сентября 1981 года.

Прощание до завтра

У двери фака остановились

Две девушки, смеясь слегка, —

Как в зеркало, глаза их устремились

Друг в друга, чтоб сказать: пока!

Тут их заметили: они, то зная,

Глядятся,  словно радостью делясь,

И все смелее, все нежнее, — рая

Блаженство высветив в тот час!

Но минул их прохожий. Баста!

Оглядываясь, уходят врозь,

О тяжести разлук до завтра

Задумываясь до слез.

5 сентября 1981 года.

Молодо-зелено

Фигурки школьников на перекрестке.

Беспечность, радость на устах.

Но бросится в глаза подросток —

Он с сигареткой на губах.

На девочек глядит, как посторонний,

А с малышами готов дурить.

Вот вдруг согнулся колесом: в ладони

(Весь фокус!) ловко закурить.

Несносный дуралей, еще приличный,

Как дети все со школы рядом тут.

Но жаль, в каких мирах различных

Они, пока беспечные, растут.

5 сентября 1981 года.

На Университетской набережной

Осенний день то сер (с дождем!), то светел,

А шпиль с корабликом — как рукотворный луч!

Поблескивает купол, весь в пыли столетий,

Когда ударит солнце из-за туч.

Адмиралтейство, Зимний и Исаакий,

И Медный всадник — прямо пред тобой.

Здесь чудно, словно снится сон, и счастье

Нисходит в душу светлой красотой.

Нева в граните — то как часть природы,

И в ней на воле травы проросли.

Туда-сюда проходят теплоходы

С туристами со всех концов Земли.

И молодежь, что высыпает из аудиторий,

Всех рас, народов и племен.

Здесь мир сегодняшний и все история

С античности до будущих времен!

5 сентября 1981 года.

У Михайловского замка

Фонтанка, ряд старинных зданий —

Как акварели пушкинских времен.

Так светел день, осенний, ранний,

Как будто он и молод, и влюблен, —

То летним зноем небо из-за тучи

Сияет и играет у стремнин.

Река несется с шелестом певучим,

Неслышным из-за грохота машин.

Проедет теплоход до Аничкова моста.

В каютах люди в небеса глядят.

Им за стеклом не разобраться просто:

Как в слайдах отражения летят,

И замок, и мосты — все разом,

Деревья и старинных зданий ряд…

Объятый зноем, с каждым часом

Желтеет пышный Летний сад.

6 сентября 1981 года.

Невский проспект. В начале осени

С утра толпа на Невском тут как тут.

И стар и млад, а больше молодежь резвится.

Мне кажется, по Невскому идут

Давно знакомые, одни и те же лица.

Красавицы и молодцы времен

Недавних да былинных вновь спешат рядами.

Забыты шляпки с перьями, как сон,

И фрак, и галифе с мужскими сапогами.

Теперь сапожки — женственный наряд,

И брюки бедра женщин смело означают.

Но мода ведь веселый маскарад,

Где  образы известные мелькают.

Вот Санчо в джинсах — важен прямо страх!

С Офелией принц Гамлет шествует, при этом

В ее очах блеск слез, а он в годах…

Ромео, рослый муж, с беременной Джульеттой!

Настасия Филипповна идет!

А с нею сам, похоже, Достоевский.

Ростова — вся устремлена вперед —

Спешит в сердцах, не нравится ей что-то Невский!

И Невский с многоликою толпой

Предстанет точно жизнь всемирная на сцене

С ее уродствами и красотой,

Вновь возникающей из жизни современной!

8-10 сентября 1981 года.

Пушкин на площади Искусств

Стоит на площади Искусств,

Откинув руку, Пушкин.

Во власти наших дум и чувств

Спешим мы за покупками.

Стоит так вольно, все равно

Живой, сошедший с неба.

И вдруг ты вспомнишь, как давно

В Музее Русском не был.

Захочешь снова там пройтись,

Как в детстве на экскурсьи.

Там потеряться, не найтись,

Пока не станет скучно.

Увидеть снова Щедрина —

Как побывать в Итальи.

Красивая страна!

Прекраснейшие дали!

А вот Россия началась,

Родная и простая…

Весна, стог сена, лаз

И облако на зное тает.

И так из века в век пройти.

Как «Витязь на распутье»,

Искать дороги и пути,

Где будет всем нам лучше.

О смерть! О символ красоты

«Последний день Помпеи»!

Ты выйдешь вновь в плену мечты

Из Русского Музея.

А витязь наших дум и чувств,

Веселый, на распутье!

Стоит на площади Искусств,

Откинув руку, Пушкин.

11 сентября 1981 года.

Скрипка и город

(Вариация на темы Петрова-Водкина)

Забытая скрипка на светлом окне

Рисунком изящным в альбоме.

И множество окон и стен в вышине —

То город, нам с детства знакомый.

Под вечер, когда золотые лучи

Теснятся по стенам напротив,

Чудесная скрипка уже не молчит,

Но странно поет,  как пророчит

О бедах еще небывалой войны,

Неслыханных муках грядущего века,

О новом обличье любви и весны,

О смерти и юных мечтах человека.

12 сентября 1981 года.

Вид с Петровской набережной. В начале осени

За водной ширью Летний сад —

Как занавес, расписанный для сцены,

И время сдвинуто, кажется, назад,

И веет тайной тихих песнопений.

Там, в райских кущах, маскарад как раз?

Все дамы разодеты, точно феи.

Иль статуи пустились в пляс

Под пенье современника Орфея?

Поверх Решетки громада крон,

Чуть тронутая позолотой,

И светится лазурью небосклон

Со стайкой птиц в полете.

Таинственно и дивно то,

Что там, на сцене, происходит.

И Летний сад — как волшебство

Искусства и Природы!

15 сентября 1981 года.

Поэт в детстве

В саду, на стадионе,

В начале сентября

Все прыгали и бегали, —

Футболки — весь наряд,

Урок по физкультуре —

Как юности обряд!

Все девушки неловки —

То женственность сама.

В улыбках — ожиданье,

Прельстительный обман.

В юношах-верзилах

Ни силы, ни ума!

И всех страстней, до одури,

Он бегал и играл,

Как юный клен листвою

Беспечно полыхал,

Оплошек и улыбок

Девчонкам не прощал!

Но в миг, когда все кончилось,

Он, уходя домой,

Со синяком под глазом,

Всё, всё унес с собой,

И то, как сад и небо,

Вновь грезили весной,

Он помнил и лелеял…

И много лет спустя

Тот день, забытый всеми,

Он помнил, как дитя —

О мифах, что лежали

В основе бытия!

15 сентября 1981 года.

В Летнем саду

В стволах деревьев притаилась древность,

А в листьях светится наш день.

И к статуям, чуть пряча ревность,

Подходит публика под листьев сень.

Уже не две, а три стихии рядом,

Где обнаженность статуй и дерев —

Как тайна… Ты уходишь садом,

Не выяснив ее, лишь осмотрев.

Под кронами развесистых деревьев

Скульптуры мраморные стоят.

Природа и искусство древних

Сошлись здесь сотни лет назад.

18-19 сентября 1981 года.

Летний сад в детстве

Белых туч уплывает громада

По-над городом… Чудный вид:

Символ сада — его ограда —

И стоит и как будто летит.

А войдешь — как ворота высоки! —

Все, как в детстве, опять:

На скульптурах, бюстах подтеки,

В дождь и вёдро им все тут стоять.

Вновь подумаешь, это забава:

В аллегориях — одна нагота.

Но искусства вечная слава —

То нагая, как свет, красота!

18-19, 21 сентября 1981 года.

Голоса девушек

В автобус заскочили словно невзначай

Три девушки, сейчас видать, студентки.

Смутились чуточку и давай

Друг дружке передавать монетки.

И каждая по-своему, слегка

Была красива, больше и не надо.

Лишь в голосах звучала песнь, пока

Они шептались нежно и с досадой.

И вот с моста открылся невский плес

С линией классических строений, —

Как если б то девичьи хор привнес

В наш мир из древних песнопений!

21 сентября 1981 года.

Портик Михайловского замка

Там, в замке учрежденье, и весь день

Горят плафоны — иной эпохи мета.

О тайнах замка помнят камни стен,

Но глухо, по ночам, до света.

Лишь ряд светло-розовых колонн,

Травой заросшие широкие ступени

Напомнят нам о череде времен,

Как свиток древний и бесценный.

Переделкино, 26 сентября 1981 года.

Случайная встреча на Арбате

Тон вежливый и все же чуть холодный…

Но что-то их влечет уже на самый край:

В глазах его вопрос свободный,

А у нее улыбка невзначай.

Иль это с детства память сохранила

Всю негу сладких грез о ней, о нем?

Хотя им жизнь ни в чем не изменила,

Они прошли по жизни не вдвоем.

Как оба молоды еще! В расцвете

Она и он всех сил и красоты.

И речи о прошедшем лете

Полны ошибок милых вы на ты.

И только о семье она и он два слова.

Ведь встреча эта не совсем теперь.

Пусть грезы о любви восходят снова —

То пожеланье счастья вам, тебе!

Переделкино, 27 сентября 1981 года.

Осень в Москве

Все от лета вновь пригодилось,

Как весной, — благодать!

В переулках Москвы заблудилось

Бабье лето — тепла не унять.

Листья падают ласково, нежно,

Словно это не смерть, а игра,

И у женщин свежо, безмятежно

Улыбаются губы с утра.

В жизни было всего не слишком.

И зачем эта робость в крови?

Осень знает не понаслышке

О печали и счастье любви.

Вспомнишь годы — и грезы, и тернии —

И благословишь эту жизнь, что была.

Ярко, ярко на солнце вечернем

Над Москвою горят купола!

Переделкино, 3 октября 1981 года.

В Москве

Ее встречаешь здесь повсюду:

В ней прелесть новизны и простота

Подобны музыке и чуду, —

То песнь моя и детская мечта.

И всякий раз иная, как сестричка.

И всякий раз она! Она!

Из всех синиц все та ж синичка,

Чьим голосом поет весна.

Стройна, размашисто уходит

В свободном бархатном пальто.

Ребенка малого уводит,

Смеясь, красива, как никто.

Да, кто она? Артистка? Косметичка?

Студентка? Инженерша из НИИ?

По мне она чудесная москвичка.

О ней, о ней стихи мои!

14 апреля 1982 года.

Творчество

Прошел и этот день чудесный:

С утра и снег, и синева поверх берез, —

Как женский взгляд прелестный,

Как жизнь, желанная до слез.

А он провел его в трудах беспечных,

В эпохе не своей, как сказочник и маг,

И к жизни рвался в противореьях вечных,

Как будто он, волшебник, сир и наг.

А день сиял теперь еще чудесней!

Как будто он творил и самый этот день,

Внося в него и радость новых песен,

И свежесть красок, как по весне сирень.

15 апреля 1982 года.

Анна Павлова. Эскизы к портрету

1

Выставка в павильоне Росси.

Свет и тишина по всей Земле.

В Летнем саду золотая осень.

Балерине исполняется сто лет.

2

Облик удивительный и вещий,

Жизнь — как сказка новых времен.

Под стеклом ее личные вещи:

То не слава, а праха легкий стон.

Лишь в глазах, внимательных лукаво

(Жив и светел ее чудный взор!),

Оживают ее судьба и слава,

Беспримерные до сих пор.

3

Туфельки принцессы от балета.

Светло-розовый увядший шелк.

В них благоуханье пленительного лета,

Как в цветке, что меж страниц засох.

4

Мы не знали ее, но слава и слово

Пронесли сквозь года ее образ живым,

Как повисла над миром (с портрета Серова)

Строго-дивным виденьем своим!

17 апреля 1982 года.

Отрывок

В зимних бдениях поэта

Вдруг комарик зазвенел.

Где он? Вспомнил: было лето.

День над речкою блестел.

Вздрогнув, вскинулась девчонка.

— Гле он? Видишь ты его? —

Говорок несется тонко

Вкруг томленья моего.

Над водой и над лесами

Белый свет казался пуст.

— Где комар? — Повис над нами,

Будто розы дикой куст.

Счастья нет без раны в сердце.

Куст цветет. Комар звенит.

Оголенней, чем у смерти,

На земле любовь лежит.

А поэт, как обожженный,

В воображении следит,

Как Венера у Джорджоне

Притворяется, что спит.

(Без даты.)

На Амуре

Я вижу вновь: безмерная вода,

Весенняя, родная и живая,

Несет в себе и села, и суда,

Под ясным небом тоже голубая…

А горизонт означен цепью гор, —

И там поет манящий нас простор!

И, кажется, тут нет материка.

Как океан в тишайшую погоду,

Светло и плавно разлилась река.

Но лес и села не ушли под воду, —

Ажурной далью глядя в синеву,

Остались новью жизни на плаву.

30 сентября 1982 года.

СКРИПКА И ГОРОД

Драматическая поэма

Предисловие

В архиве я нашел ранние стихи и две пьесы, отпечатанные на почтовой бумаге с синей каймой. Одна из пьес (в прозе) «Цветной туман» почти целиком вошла во вторую повесть под тем же названием и даже переведена на английский язык.

Поскольку к моей Ранней лирике интернет-публика проявляет интерес, я порылся в конвертах и вдруг зачитался пьесой в стихах под названием «Шарманка», которую почему-то носил в Театр сатиры, к знаменитому режиссеру Николаю Акимову, который и прочел и собственноручно вернул мне рукопись, выражая сожаление, что маловато игрового материала. Думаю, это тот же конверт, который у меня сохранился.

Какая у меня сатира? Это была всего лишь юношеская проба пера, как я сам воспринимал эту пьесу, с тем о ней забыл совершенно. Затем, когда на склоне лет я всецело занялся драматургией, на первый опыт я не мог взглянуть всерьез.

И вдруг зачитался, с ощущением, что автобиографические нюансы отпали, это жизнь моих персонажей, какими они вышли независимо от меня, это жизнь, какая у нас была и во многом продолжается, с культом свободы, любви и красоты. Это мои первые песни, какие я пою еще с большей свободой и сегодня. Внутренняя форма пьесы словно вызрела за эти годы, и она ощущается, как магический кристалл.

Легко представить, что автор ошибается, но я никогда не был в восторге от своих созданий, лишь теперь ощущаю в них нечто безошибочное, когда все на месте, уже ничего не прибавить и не убавить, свойство классических произведений искусства. Поэтому они не устаревают, а сохраняют свежесть поэзии жизни, поэзии любви.

Я набрал текст, не внося изменений, кроме двух мест: там, где упоминаю, что квартира эта была коммуналка, большая в старинных дворцах, в которых просторные комнаты имели перегородки, с видом отдельных квартир, и в самом конце, исходя уже из общего впечатления от вещи как сугубо поэтического произведения искусства. И изменил название… Одно время, в годы неудач, я безуспешно писал большую повесть под названием «Скрипка и город», от которой ничего не осталось. Между тем у меня в бумагах лежала вещь, на основе которой несомненно вышло бы нечто.

ПРОЛОГ

Интерьер квартиры воспроизводится в Первой части. В Прологе многие предметы и стены убраны. Поэтому сразу за столиком поэта и книжной полкой начинается панорама города.

Сцена первая

Белые крыши, золотые окна, бегущие огни такси и рекламы. Входят Дмитрий Калитин и Нина Кузьмина.

ДМИТРИЙ

Давно… не видел вас.

НИНА

Не помешаю?

Мне нужно… Я… Я подожду Инессу.

ДМИТРИЙ

Я этим занят целый вечер. Есть

Не хочется. Хотя давно не ел…

Читать уж не могу. В кино ходил —

Пустое! Нет, зачем мне правда жизни

Без правды высшего искусства? Будем

Инессу ждать. Вдвоем уж как-нибудь.

Идем. Я покажу, какую книгу

Вчера купил.

НИНА

(возвращая книгу)

Ну, это я не знаю…

Но мне понятна и приятна очень

Живая ваша радость, точно книгу

Вы не купили — написали сами.

Дмитрий листает книгу и ставит на место.

У вас так хорошо. Легко и просто.

Такая тишина, как будто мы

В лесу заснеженном в Сибири где-то.

Скажите, Дмитрий, кажется, у вас

Есть брат?

ДМИТРИЙ

(рассеянно)

Да, есть. Живет в Сибири где-то.

НИНА

Его зовут Григорий… Он женат?

ДМИТРИЙ

Насколько мне известно, нет.

НИНА

Как странно,

Но иногда я думаю о нем,

О вашем брате, будто с ним знакома,

И смутно помню все его черты.

Они следят глазами друг за другом, но каждый думает о своем.

ДМИТРИЙ

(про себя)

Мотив! Его назвать бы можно Вечер.

Все то, чего мы днем искали и…

И не нашли, под вечер разрастаясь,

Как тень, меняет мир, меняет нас.

То, как в тумане, не видать просвета,

То канет все житейское, и жить

Легко, свободно! Хочется любить

Всех молодых красивых женщин сразу.

Нельзя! Но почему? Но отчего?

Нельзя нам жить одновременно всюду.

НИНА

(про себя)

Трамваи светлые беззвучно едут

Через Литейный мост, и телевышка

Зажгла свои вечерние огни.

Синеет фиолетовое небо,

Закатные лучи летят в снега,

И крыши светятся огнем неона,

И людям, кажется, теплее жить.

ДМИТРИЙ

(про себя)

И снова час всеобщего стенанья,

Погибели души и вакханалий,

Исканий юноши — бог весть! — чего,

Смятенья девушки, всего желавшей,

И все-таки застигнутой врасплох.

Рассудок, спи. Или сходи с ума…

НИНА

(про себя)

Мне хорошо, покойно тут сидеть.

Инессу ждать, пожалуй, бесполезно.

Сиди. Тебя не гонят. О тебе

Забыли даже. Что ж, ему все можно.

Нина поднимается.

Что говорить — мне нравится у вас

И уходить всегда мне жаль.

ДМИТРИЙ

(с улыбкой)

Останься жить.

НИНА

Вам хорошо смеяться. Не смешно.

ДМИТРИЙ

Ты первая всех веселей хохочешь.

НИНА

Смеются иногда, чтоб не заплакать.

ДМИТРИЙ

(поражен)

Постой! Ах, боже… Горести какие

Возможны у тебя? Из года в год

Становишься красивей ты, свободней

В движеньи каждом, в поступи счастливой,

В словах, и в танцах новых, и в одежде…

Веселая, красивая! Чего же

Тебе-то не хватает? У Инессы

Здоровье слабое, беда. А ты?

НИНА

Вот именно: а ты? Когда Инесса —

Душа живая, человек. А ты?

Ты, мотылек, живи легко, не так ли?

ДМИТРИЙ

(оправдываясь)

Чего ты сердишься? Не так, конечно.

Я говорю не только о тебе.

Сапожки эти совершенны! В них

Счастливо схвачено стремленье женщин,

Извечное стремленье к красоте.

Шаг вольно точен, дерзок. Хорошо!

(Отвлекаясь.)

Ну, я-то знаю, в туфельках домашних

Твой шаг и ножки лучше и милей.

Как часто я нарочно наблюдал

Прелестные, как мрамор Торвальдсена,

Хорошенькие щиколотки Нины.

НИНА

(с легким осуждением)

Наверно, вы счастливый человек.

В вас что-то есть, что усмиряет

И вихри человеческих страстей,

И бури века. С вами жить легко.

ДМИТРИЙ

(несколько рисуясь, но говорит-то он правду)

Есть дни тоски, мучительных раздумий,

Стоишь один, безмолвный и глухой,

А ветер бьет в лицо и леденит

Живую душу холодом могилы,

Когда все люди, точно сговорившись,

Друг друга мучат, сквернословят зло,

И жизнь, болото глупости людской,

Во мне в ответ рождает отвращенье,

И гнев, и боль, весь хаос чувств бесплодных.

(Поднимает голову.)

Но женщина пройдет походкой важной,

Глаза поднимет и опустит вольно,

Но небо над домами заиграет,

Как акварель, далекими цветами,

Или в который раз непостижимо

Взволнует душу Пушкин иль Шекспир, —

Тогда сквозь хаос чувств, обид, смятений

Разгула злых инстинктов и скорбей,

Блокады предрассудков, крика боли —

Прорезывается зеленый луч,

И озеро души светлеет влажно,

Всплывают мысли, белые кувшинки,

Навстречу к солнцу. Это — вдохновенье,

Покой и воля, знание, что делать,

То внутренняя тишина во мне,

И я в ладу с людьми, самим собой,

Страдания не гнут меня к земле,

Зовут на бой. А бой поэта — труд.

Победа у поэта — красота!

А в ней и Правда и Свобода.

НИНА

(смеясь)

Сегодня я услышала от вас

Слов больше, чем за годы.

ДМИТРИЙ

Это значит,

Года нас изменили в нашу пользу.

НИНА

(глядит пристально)

Мне ехать далеко, я ухожу.

Привет Инессе. До свиданья, Дмитрий.

ДМИТРИЙ

Уходишь? Ладно. До свиданья, Нина.

Они прощаются за руку, и он выходит проводить гостью.

Он возвращается с вечерней почтой на руках. С недовольным видом разрывает конверт, читает с недоумением. Оставляет письмо. С чувством вины и беспокойства расхаживает по квартире.

Входит Инесса.

ИНЕССА

Уже так поздно! Добрый вечер, Дмитрий!

Он молча берет с ее рук портфель.

Ходила по домам учеников,

Знакомилась с родителями… Знаешь,

Есть интересное и для тебя.

ДМИТРИЙ

Ты ела что-нибудь сегодня?

ИНЕССА

Ела!

Ну, не сердись. Ты чем расстроен, Дмитрий?

Он пожимает плечами. Инесса с улыбкой глядит на него.

ДМИТРИЙ

Да, приезжала Нина Кузьмина.

Просила позвонить.

ИНЕССА

Ну, ладно, завтра.

ДМИТРИЙ

Закономерный радостный процесс

Эстетизации всей нашей жизни,

Который бурно встрепенулся в нас

В последнее десятилетье — лучше,

Всего полнее в женщинах развился.

И Нина в этом смысле образец.

Она теперь свободна и красива,

Хотя в ней нет порочности ни капли.

Теперь нам красота — одежда наша,

Работа, мысли, чувства, наша жизнь.

ИНЕССА

Ты Кузьминой об этом толковал?

ДМИТРИЙ

(серьезно)

Нет, не совсем.

ИНЕССА

О чем ты говорил?

ДМИТРИЙ

(живо)

О ножках Нины и ее сапожках,

Еще о глупости ее веселой,

Что так приятна в ней, еще о том,

Что красота ее в зените…

ИНЕССА

(с тревогой за Кузьмину)

Милый!

А это не звучало, не казалось

Признанием в любви?

ДМИТРИЙ

(веско)

Наверно, нет.

Метафоры мне в жизни не нужны.

ИНЕССА

Я думаю. А впрочем, знаешь, Дмитрий,

Ты Кузьмину мою не обижай.

ДМИТРИЙ

(показывает письмо)

Григорий обо мне вдруг вспомнил. Вот!

Не знаю, радоваться или нет,

Григорий приезжает.

ИНЕССА

(с интересом читает)

Ты не хочешь.

ДМИТРИЙ

Что делать — спрашивается, зачем?

ИНЕССА

Мне кажется, все просто — Ленинград.

Кто б не хотел, хотя бы раз приехать?

Кто б не хотел, как мы, здесь вечно жить?

Григорий здесь родился. Здесь бы жил,

Когда бы не война, блокада, детство

Детдомовское на Урале… Да,

Ведь ты вернулся в Ленинград…

ДМИТРИЙ

Учиться!

ИНЕССА

И вышел в люди. Брат же твой по свету

С судьбою неустроенной, бездомный,

Блуждает до сих пор.

ДМИТРИЙ

(с горечью)

Ну да! Ну да!

Ах, всякое о нем воспоминанье

Мне больно. С детства не везло ему.

Однажды шли куда-то я и он,

И парня из деревни повстречали.

Он поздоровался со мною за руку,

Григория он словно бы не видел,

Григорию лет десять, верно, было,

Протянутую ручку не заметил.

Пустяк, что парень пренебрег мальчишкой,

Мальчишка первый позабыл об этом.

Я не забыл. Тем старше я, чем горше

Мне эта сцена: детская ладонь,

Высоко вскинутая, долго стынет,

И пальцы чуть сгибаются в суставах.

Никто не принял, не пожал ее.

ИНЕССА

Когда он приезжает?

ДМИТРИЙ

(с досадой)

Неизвестно!

С Григорием всегда так — неизвестно

Единственное, что мне важно знать,

Чтоб меньше беспокоиться. Да, странно,

Григорий, как игрок, расчетлив, скрытен

И часто ошибается в расчетах.

ИНЕССА

(не слушает его, в шутку)

Ну вот теперь я знаю, что мне делать.

Я их женю.

ДМИТРИЙ

Нет, это невозможно.

Кого? Кого?

ИНЕССА

Григория и Нину!

ДМИТРИЙ

Получит ленинградскую прописку,

Квартиру и красивую жену,

Не правда ли?

ИНЕССА

А почему бы нет?

ДМИТРИЙ

Нет, потому что это ложь!

ИНЕССА

Ну нет,

Пока пустая мысль. Не понимаю,

Что тут тебя так сердит?

ДМИТРИЙ

Ничего.

ИНЕССА

Ты десять лет пытаешься устроить

Судьбу Григория, и все напрасно.

ДМИТРИЙ

Вот то-то и оно, что все напрасно!

Что я? Страна заботилась о нем.

ИНЕССА

(огорчаясь)

Как трудно стало мне дышать, о боже.

С тобою просто невозможно жить.

ДМИТРИЙ

(наивно)

А Нина говорит, со мной легко.

ИНЕССА

Ну да! Как хорошо дружила б я

С тобой на месте Нины…

ДМИТРИЙ

Как уроки?

ИНЕССА

Наверно, хорошо. Сережка как?

Сегодня даже сына не видала.

ДМИТРИЙ

Отлично, как всегда.

ИНЕССА

А ты что делал?

ДМИТРИЙ

Писал весь день. Потом ходил в кино.

И целый вечер жду тебя, и Нина

Тебя ждала, красивая такая…

Инесса поднимает голову, и он целует ее.

Наплывают бегущие огни города. Ночь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Легкий, светлый интерьер современной квартиры — кабинет поэта и комната Инессы.

Сцена вторая

Григорий Симоненко входит медленно, останавливаясь на каждом шагу. За ним идет Дмитрий.

ДМИТРИЙ

Инессы нет. Она придет попозже.

Входи, входи же!

ГРИГОРИЙ

Дмитрий, где твой сын?

ДМИТРИЙ

Живет у бабушки. Они придут

Сегодня вечером, и ты увидишь

Сережку…

ГРИГОРИЙ

Знаешь, у меня есть фото

Его. Инесса мне прислала как-то.

ДМИТРИЙ

На целине, где повстречались мы

Впервые после нашего детдома,

Скажи, показывал тебе я фото

Инессы?

ГРИГОРИЙ

(живо)

Да! Инесса мне понравилась!

Серьезная и вместе с тем живая!

И я тебе сказал, женись на ней,

Что лучше и красивей не бывает.

(Сокрушенно.)

Счастливчик! Радуясь твоей удаче,

Я сознавал, как одинок я сам.

(С хитрым видом.)

Я фото взял себе, когда ты книгу

Есенина мне подарил. А фото

Лежало в книге. Я его и спрятал.

Ты стал искать, я-таки не признался.

ДМИТРИЙ

(задумываясь)

Я думал, потерял. И мне попало.

ГРИГОРИЙ

Прости. Я думал, что им это фото,

Когда она, живая, прибежит

Его встречать. Ему — она, мне — фото,

Как лунное сиянье в полумгле.

(Решительно.)

Мне верить в ваше счастье было нужно,

Чтоб верить в суетных моих скитаньях,

Что счастье есть, и для меня возможно.

(Печально.)

А если нет? Что же, счастлив брат.

Его жена мне, как сестра родная.

Когда-нибудь приеду, — приласкает,

Как женщины умеют приласкать,

Как бы нарочно, все же от души,

И станет как-то весело, свободно.

Тем временем Дмитрий достал рюмки и бутылку вина.

ДМИТРИЙ

За нашу встречу выпьем, брат.

ГРИГОРИЙ

За встречу!

Они пьют.

Ты здорово устроился…

ДМИТРИЙ

(рассмеявшись)

Ну да!

Здесь коммуналка. Комната у нас

Большая, видишь, с окнами к Неве:

Гостиная, мой кабинет и спальня,

И детская — за книжными шкафами…

ГРИГОРИЙ

Ах, черт, возьми! Тут столько книг!

ДМИТРИЙ

(выглядывая в окна)

Нева.

ГРИГОРИЙ

(уверенно)

«Аврора», Петропавловская крепость…

Отлично, черт возьми! Ну и квартира!

ДМИТРИЙ

(с тревогой)

Вот десять лет, как вместе не живем…

В последний раз с тобою мы видались

Под Братском. Ты тогда был бригадиром

Бригады взрывников… А дальше что?

Теперь кто ты, Григорий, не пойму.

Григорий затрудняется, что сказать.

Потом, Григорий! Обо всем потом.

Сегодня будем праздновать, идет?

ГРИГОРИЙ

(очень рад)

Идет!

ДМИТРИЙ

Так, приведи себя в порядок.

Помойся хорошенько, время есть.

Григорий хватается за рюкзак.

Скажи, сейчас здоров ли ты, Григорий?

На первый взгляд сомнений нет, конечно.

Но я-то чувствую в тебе надлом,

Ты далеко не тот, что прежде…

ГРИГОРИЙ

(бодро)

Нет!

Устал с дороги, Дмитрий. Все отлично!

ДМИТРИЙ

Ах, так! Из писем я не мог понять,

Откуда рана? Как случилось? Странно,

Ты никогда моих вопросов в письмах

Не замечал. Мне отвечал то мрачно,

То весело, но фактов избегая.

И я никак не представляю, как

Ты жил, хотя ты обладаешь слогом

И временами ты писал к нам часто,

И у меня твоих штук триста писем.

ГРИГОРИЙ

Куда идти, мне надо душ принять.

ДМИТРИЙ

Конечно. Вот сюда. Идем.

Уходят. Дмитрий возвращается, беспокойный, заламывая руки.

Молчи, молчи, молчи! Григорий болен.

Пускай живет у нас и в тишине

Подумает о том, что было в жизни,

О том, как дальше жить. Но ты отныне

Не вмешивайся. Бесполезно. Вредно.

(Вспомнил мотив.)

Постой. Пока к перрону подходил

Московский поезд, кажется, случилось,

Нет, вспомнилось счастливое… Ну, вспомнил!

Она стояла над водой, босая,

А велосипед ее лежал на гальке.

Мы встретились наедине глазами,

И поезд мой «Владивосток-Москва»

Промчался мимо. Помню, помню, помню.

Сцена третья

В окнах белые крыши и мост через Неву.

В гостиной накрыт стол. За столом Нина, Сережка, Мария Павловна, Вадим Тихорецкий, Григорий, Дмитрий и Инесса.

МАРИЯ ПАВЛОВНА

Инесса, нам пора.

ИНЕССА

(поднимаясь из-за стола)

Сергей! Ты кончил?

СЕРЕЖКА

Да, мама! Нам пора! Спасибо, мама!

Ты видела, поел я крепко!

ИНЕССА

Да.

Иди сюда. Идем помоешь руки.

Они уходят. Мария Павловна встает.

МАРИЯ ПАВЛОВНА

Вадим-то потолстел! Но в меру, в меру.

И то! Что хорошо, то хорошо.

Все пьянствуешь, наверно, пиво пьешь!

ВАДИМ

(смеясь над Марией Павловной и над собой)

Тружусь, Мария Павловна, тружусь.

МАРИЯ ПАВЛОВНА

(Нине)

А ты, красавица, пора бы замуж.

Когда кончаешь институт?

НИНА

Еще

Остался годик. Надо выйти замуж,

Чтоб к черту на кулички не услали,

Да, нету женихов, что делать!

МАРИЯ ПАВЛОВНА

(приглядываясь к Григорию)

Худо.

Хороших женихов и правда нет.

Пошла такая мелюзга. Иному

Уже за тридцать, ходит, точно мальчик,

И вид мальчишеский, противно даже.

ДМИТРИЙ

У Нины нету женихов? Неправда.

НИНА

(запальчиво)

Нет, правда!

ДМИТРИЙ

Хорошо, прошу прощенья.

Вадим, ты пей!

ВАДИМ

Не беспокойся, Дмитрий.

Инесса и Сережка возвращаются. Сережка важно прощается со всеми за руку. С Ниной не выдерживает своей роли, целуется, обнимая ее за шею. Все смеются.

МАРИЯ ПАВЛОВНА

Ну, молодые люди, до свиданья.

Дмитрий выходит проводить их и возвращается.

ВАДИМ

Вы кончили? Я только начинаю.

ИНЕССА

Давно я удивляюсь на Вадима.

ВАДИМ

Я думал, для Инессы нет Вадима.

ИНЕССА

Ну, пьяница из пьяниц — не его

Сажают в вытрезвитель! Не его

Стригут машинкой наголо. В чем дело?

ВАДИМ

Я умный пьяница, Инесса!

НИНА

Хитрый!

ДМИТРИЙ

Скажите, интеллектуальный.

ВАДИМ

То-то!

Кто пьет из-за избытка энтих чувств,

Тут все равно, счастливых, как на свадьбе

Или печальных, как на похоронах,

Не может не напиться в доску. Верно!

ДМИТРИЙ

(в тон ему)

А мы, бесчувственные дети века,

Лакаем водку, что мотор — бензин.

Мы роботы. Сознанья нам не нужно.

ВАДИМ

Пьянее пьяного — шагаем важно,

Язык бросает точные слова…

ИНЕССА

Но пьют же или в радость, или в горе.

Зачем ты пьешь?

ВАДИМ

Спросила бы у мужа.

Зачем он пьет? Нарочно, для разрядки!

Когда ты должен перечесть все книги —

Поток фрагментов, опытов, трактатов,

Болото всевозможных компиляций

От Аристотеля до наших дней…

ДМИТРИЙ

Чтоб написать еще один трактат,

Который удивляет только списком

Использованных автором статей

На разных языках…

ВАДИМ

Да, да! Конечно!

Приходит час, когда, как сумасшедший,

Ты вскакиваешь, сжечь готовый книги!

Бежать! Все ложь! На улицу, в кино,

В леса! С ума сойти иль разрядиться!

И водка нам лекарство и отрада.

Хемингуэй, однако, говорил,

Есть лучший способ, чем вино…

НИНА

Какой же?

Инесса и Дмитрий смеются.

ВАДИМ

Не знаешь? Неужели? Не скажу!

НИНА

Благодарю, дурак. Ты все сказал.

Григорий на всех глядит с детским видом и охотно смеется всегда, когда смеются все.

ВАДИМ

Григорий! Ах, медведь сибирский, выпьем!

Ты выпить не дурак, я это знаю.

Григорий не возражает.

НИНА

Он не медведь, скорее медвежонок.

Не трогай ты его, не развращай!

ИНЕССА

Тебе, Григорий, хорошо у нас?

ГРИГОРИЙ

Еще бы нет, я счастлив, что приехал.

В последний год я вымотался весь.

Теперь я чувствую, я оживаю

Буквально по часам. Нет, нет, отлично!

Пауза.

ВАДИМ

Инесса, если можно, чай!

ИНЕССА

(уходит)

Сейчас!

Нина включает магнитофон. Вальс.

НИНА

Григорий, вальс!

(Танцуют.)

ГРИГОРИЙ

Кто вы, Нина?

НИНА

Я?

Не видите: я вся пред вами — руки,

Лицо, глаза и плечи, — это я!

Что на меня так смотрите, Григорий?

Я слишком легкомысленная, да?

Мне весело! Что это разве плохо?

Ну, как угодно. Дмитрий, вальс!

Сейчас он кончится, скорее, Дмитрий!

(Танцуют.)

Танцуете вы редко, но отлично.

ДМИТРИЙ

Отлично и отлично. Надоело

Мне это слово.

НИНА

Почему?

ДМИТРИЙ

Не знаю.

Инесса входит с чайником и чашками.

НИНА

Как весело, Инесса!

ИНЕССА

Молодцом.

Люблю, когда ты весела, как нынче.

Вальс кончается, Дмитрий целует Нине руку, Нина отворачивается, обнимает Инессу и целует. Вадим и Григорий заняты серьезным разговором.

Инесса и Нина уединяются в кабинете.

ИНЕССА

Голубушка, что приуныла?

НИНА

Грустно.

Никто меня не любит…

ИНЕССА

Слушай, Нина!

Григорий выходит на кухню, неся посуду.

ВАДИМ

Вчера на Невском повстречал Олега…

Вадим и Дмитрий улыбаются.

Как денди лондонский одет. С женой.

Идет, серьезный, очень важный…

ДМИТРИЙ

Да!

Он кандидат наук и в доктора

Уже он метит. Был он у меня

Недавно. Толковал о новой книге,

Которую закончил. Интересно!

Горшки не боги обжигают, верно.

Вадим, не мешкай, говорю, давай

И ты!

ВАДИМ

(продолжает)

Спустились в бар, поговорили.

Посплетничали малость… о тебе

По доброй воле женщины, жены

Олега. С нею ты знаком, конечно.

Она буквально грезит о тебе,

И, кажется, сердита не на шутку.

За что про что — вам лучше знать.

ДМИТРИЙ

Оставь.

Елена — женщина. Ей показалось,

Что я увлекся ею. Захотела

Проверить это, закрепить успех.

Я засмеялся — ей обидно.

ВАДИМ

(поражен)

Да?

Ну, зря. Елена хоть куда! Ты кровно

Ее обидел. Это не к лицу

Мужчине и поэту… Жаль. Послушай!

ДМИТРИЙ

Олег относится ко мне, как друг.

ВАДИМ

Жена относится еще сердечней.

ДМИТРИЙ

Вадим, тебе какая в этом радость?

ВАДИМ

Одно свиданье, больше ничего.

Зато всю жизнь смеяться будем, Дмитрий!

ИНЕССА

(выходит к ним)

О чем вы тут? Чего смеетесь, Дмитрий?

ДМИТРИЙ

Пустое! Шутка! Если выйдет что,

Я расскажу тебе.

Вадим делает знаки Дмитрию, мол, нельзя.

ИНЕССА

Расскажешь? Ладно.

Вадим, я вижу, вижу. Успокойся!

Входит Григорий, и все, кроме Нины, усаживаются за стол пить чай. Нина расхаживает одна в другой комнате.

Сцена погружается в мрак. В окна ярче светят бегущие огни города.

Сцена четвертая

В кабнете поэта Григорий рассматривает книги у узкой в два ряда, но длинной на всю стену полки.

Инесса у себя за столиком готовится к урокам.

ГРИГОРИЙ

Опять заснул. Живешь, как дармоед.

А первый ненавидишь дармоедов!

Вот мысли… и во сне вороньей стаей

Слетаются и кружат, кружат, кружат

Невидимо, неслышимо, но внятно.

Проснешься — те же мысли вьются, вьются…

Осенних листьев зимний вихрь над снегом,

Бесплодное круженье, холод льдистый.

Как быть? Ты начинаешь жить? Быть может,

Уже все кончено, и умирать

Пора. Я не боюсь. Мне страх неведом.

Мне только жаль, мне страшно жаль себя.

(Листает книгу.)

ИНЕССА

Мне парень нравится определенно.

Живет у нас, живет, как мышь, неслышно.

Глядит на нас — на брата, на меня —

Влюбленными глазами и смеется

Всему, что хоть немного, а смешно.

Так странно иногда глядит… как Дмитрий.

Смеется иногда, как Дмитрий. Голос

Его порою зазвучит, как будто

Мой Дмитрий вдруг вошел и говорит:

«На улице весна! Идем гулять».

ГРИГОРИЙ

Брат приютил тебя. Сестренкой старшей

Жена его взглянула, приласкала.

Казалось, я спокоен, счастлив я.

Нет, я, как мамонт, погружаюсь в сон.

О, если бы не сны, но вечный мрак.

Я спать хочу, хочу не просыпаться,

Я думать не хочу.

ИНЕССА

Не знаю, может быть, чем черт не шутит,

Мне как-то и нестранно в этой мысли:

Пришел бы он и взял меня, как Дмитрий.

Что это было б? Я не знаю. Верно,

Все дело в том, как бы случилось это,

В словах и жестах… Перестань, Инесса.

О чем ты думаешь? Когда ты знаешь,

Что это вздор и просто глупо, глупо.

Но жаль его мне.

ГРИГОРИЙ

Здесь столько книг! Всегда был жаден я

До книг. Я многое узнал впервые.

Но из всего я вынес только то,

Как далеко ушел вперед мой брат.

Ему всегда везло. Счастливчик Дмитрий!

Пусть я никто, великим будет он!

Хотя фамилию он взял другую,

Но он — мой брат! Я рад! Я рад!

И я решил прожить остаток дней

Спокойно, жизнью наслаждаясь в книгах

Толстого, Достоевского, Шекспира.

Я этой мыслью счастлив был три дня.

Но Нина Кузьмина вошла, взглянула,

Мне руку подала и засмеялась,

Запела… Обещала больше счастья,

Чем слава Дмитрия и красота

Сестры Инессы!

Синяя над лесом даль —

Вот Нина Кузьмина. Меж нами горы.

Я бы прошел весь этот трудный путь,

Коль начал раньше. Нынче, может, поздно.

Ты очень болен, полное ничто,

И умирать пора.

Порывисто выходит к Инессе. Его лицо получает невольно невинное детское выражение.

Нет, я б не мог учителем работать,

Из года в год твердить одно и то же.

ИНЕССА

Мне мама это прежде говорила.

Я бы поверила ей наконец,

Когда б учительницей не была.

ГРИГОРИЙ

Инесса вечно занята, а Дмитрий

Свободен вечно. Разве хорошо?

ИНЕССА

(мягко)

Ты мне мешаешь. Подожди немного.

ГРИГОРИЙ

С утра он пишет часа три. Не сметь

И радио включить, и рта открыть,

И чайной ложкой в чашке не стучать,

Ходить нельзя. А можно ли дышать?

ИНЕССА

Тут странного и трудного ведь нет.

Возьми и почитай. А не сидится —

Поди и погуляй.

ГРИГОРИЙ

Итак, он кончил.

Теперь ему движенье подавай,

И всякий шум… Идет в кино один,

Идет на выставку картин в музей,

Бродить по петербургским закоулкам…

ИНЕССА

У каждого свои привычки. Впрочем,

Тебя-то что тревожит, не пойму?

ГРИГОРИЙ

С тобою он нетерпелив и резок.

ИНЕССА

Лишь иногда. И он таков со всеми,

О ком болит его душа. Ты вспомни,

Едва приехал ты, тебе попало.

И поделом. Еще ведь попадет.

ГРИГОРИЙ

Я о тебе, Инесса, беспокоюсь.

А я всего лишь гость.

ИНЕССА

Ты добрый малый!

Звонок.

ГРИГОРИЙ

(вздрагивает)

Инесса, это телефон?

ИНЕССА

Нет. Дверь.

Пожалуйста, поди открой.

ГРИГОРИЙ

(уходит)

Сейчас.

Входит Нина Кузьмина, веселая, шумная, нарядная.

НИНА

Голубушка Инесса, здравствуй!

ИНЕССА

Здравствуй.

Нарядная какая, ты как праздник!

НИНА

(на миг замолкает, прислушиваясь, дома ли Дмитрий)

Мне кажется, я только  и танцую

Все дни, все ночи… И пою, пою!

ИНЕССА

(оставляет свои дела)

Ну, хорошо. Пора готовить ужин.

Идем со мной…

(Вспомнила про Григория.)

Нет, оставайся с ним.

Ему, наверно, с нами скучно. Ты

Другое дело. Приласкай его.

НИНА

(глядит на Григория)

Еще вопрос, захочет ли он ласки…

Григорий не собачка и не кошка.

А человеку хочется любви.

Я знаю по себе. Конечно, верно,

Приятно нравиться! Но чтобы жить —

Мне нужно быть любимой и любить.

ИНЕССА

Ты начинаешь рассуждать, как Дмитрий.

НИНА

(смутившись)

У Дмитрия я многому учусь,

Как ты. Не смейся надо мной, Инесса!

ИНЕССА

(уходя на кухню)

Не думала смеяться. Успокойся.

И гостя нашего займи.

НИНА

Ну, ладно.

Григорий, что же будем делать?

ГРИГОРИЙ

Хочешь,

Сыграем в карты в дурачка?

НИНА

Ну нет!

Нина все-таки заглядывает в кабинет и возвращается.

Я знаю, дураком останусь я!

Игра игрой, а все-таки серьезно.

Поэтому я в карты не люблю.

ГРИГОРИЙ

Сыграем в шахматы?

НИНА

Я не умею.

ГРИГОРИЙ

Я научу. Все это очень просто.

НИНА

Конечно, просто. Просто все на свете.

Игра игрой, а жизнь берет свое.

Подружку Свету взялся обучить

Хороший парень на коньках кататься.

И так успешно дело продвигалось,

Что скоро Света бросила каток,

А конькобежка к лету родилась.

(Решила быть серьезней.)

Фу, к черту это. Расскажите мне,

Григорий, о тайге. Когда мне грустно,

Мне кажется, одна бреду в тайге,

И до людей — как до другой планеты.

Я вижу снег и лунный лес в снегу,

И звезды шепчут мне: — И ты одна! —

В тайге я не была, а чувство есть.

ГРИГОРИЙ

Бывало, шел тайгою я один,

Совсем один. Я чувствовал, что люди,

Пусть далеко, мне близки тем, что — люди.

Когда я выходил навстречу к людям,

Я начинал невольно различать

Хороших и плохих, и ладить с ними

Я не умел. В тайге умел я жить!

НИНА

Ну, что же замолчали? Говорите!

ГРИГОРИЙ

Когда идешь горами, а внизу —

Долина длинная, деревни, люди,

За лесом лес, за реками река,

Все лучшее, что в людях есть, в тебе

Проснется, заструится, как ручей

Меж чистых скал над чистыми песками.

Руками и ногами ты могуч,

Как богатырь. Душой ты чист и светел,

Ребенок и мудрец одновременно.

НИНА

Послушайте, да вы поэт, Григорий!

ГРИГОРИЙ

Когда же ночью у костра над речкой

Под вечным пологом знакомых звезд

Глядит, глядит, глядит лишь на тебя

Единственная женщина Земли,

Тебя лишь слушает, а в ночь идет

К тебе, и в нежности изнемогает,

Ты веришь ей, ты веришь ей, и сердце

Ей отдаешь навеки, навсегда.

НИНА

(смеясь)

Ах, неужели так и было, да?

ГРИГОРИЙ

И ночь, и звезды на сосне, и я —

Все мы послушно ей служили, ей,

Не женщине, прекрасной, как мечта,

Но женщине, коварной, как змея!

Она лгала сначала до конца.

Лгала глазами звездными, как ночь,

Лгала рассказами о детстве чистом,

Лгала руками, бедрами лгала!

Она лгала рудой, что мы открыли,

Лгала любовью к красоте Земли.

НИНА

(встревожена)

Ах, боже мой! Что сделала она?

ГРИГОРИЙ

У ней был муж и маленький ребенок

В Хабаровске. Она вернулась к ним,

Как будто ничего и не было!

ИНЕССА

(входит)

Послушайте, что с вами?

НИНА

(поспешно)

Ничего.

Инесса, что такое?

ИНЕССА

(уходит)

Ну и ну…

Григорий внутренне доволен эффектом от своего рассказа и задумывает еще эксперимент.

ГРИГОРИЙ

Мы все читали Первую любовь,

Балладу Дмитрия. Так, если хочешь,

Я расскажу, как это в жизни было.

НИНА

Какой он хитрый! Знает, чем занять.

Я слушаю. Мне это интересно.

ГРИГОРИЙ

В пятнадцать лет я вдруг влюбился в Веру

Пясюхину. В балладе речь о ней.

Росла и проста и беспечна,

Собой, как цветок, хороша.

НИНА

(с изумлением)

Постой! А Дмитрий?

ГРИГОРИЙ

Слушай, Нина, слушай!

Однажды я рассказал ей

О светлой любви моей,

Она мне сказала с досадой,

Чтоб я не думал о ней.

Так было! Но не с Дмитрием, со мной!

Она призналась мне, что любит брата,

И Дмитрий знает, и они друзья.

НИНА

(живо)

Что Дмитрий не любил ее?

ГРИГОРИЙ

Конечно!

Я думаю, что нет. По крайней мере,

В девятом классе. Но в последний год

Они сдружились очень, и весной

Гуляли вместе часто. Слушай дальше.

Но как-то мы шли над рекою.

Я видел — она ждала

Слов прежних и много новых,

Печальна и весела.

И это было именно со мной,

Не с Дмитрием. Меня любила Вера

Расспрашивать, как я ее люблю.

С меня она глаз не сводила.

Траву я примял слегка.

Она приклонила колени,

На землю вся легла.

Казалось, нельзя, невозможно.

Сейчас разразится гроза.

Лицо ее нежно горело.

И прямо смотрели глаза.

А этого всего и вовсе не было!

НИНА

Как не было?!

(Находит разумный выход.)

Баллада не о том,

Что было. Но о том, что должно было,

По сути, быть. Что было — хорошо!

Но речь о самом лучшем, что могло

И должно было быть!

(Разум мало помогает, и она с новой силой возвращается к своему непосредственному впечатлению от баллады.)

А впрочем, знаешь,

Я верю: все так было, как в балладе!

ГРИГОРИЙ

Я рассказал историю из детства

С надеждой и тоскою: неужели

Все это повторяется опять?

Я Нину полюбил, а Нина скажет:

— Прости меня, я Дмитрия люблю!

НИНА

(поражена)

Постой, Григорий, тишина, и где-то

Ребенок плачет. Слышишь? Не могу!

ГРИГОРИЙ

Нет, плачу я. Меня не любит Нина.

НИНА

Я ничего тебе не говорила.

ИНЕССА

(входит)

Хотите есть? Пошли, пошли на кухню!

НИНА

Хочу, хочу! Где Дмитрий?

ИНЕССА

(смеясь)

Нина, боже,

Кого ты хочешь скушать?

Женщины смеются, Григорий тихо идет за ними. Нина возвращается. Стоит перед зеркалом.

НИНА

История такая приключилась!

Ну, полюби! Вот человек, он просит

Твоей любви! Он будет рад за брата,

По крайней мере. Сердце, обманись!

Ведь братья так похожи. Хорошо

Всем будет.

(Готова заплакать, закричать… Уходит.)

Сцена пятая

В квартире Дмитрий и Григорий. Видно, они много и долго спорили. Григорий устал и молчит.

ДМИТРИЙ

Я слушал

Внимательно тебя. Но мало нового

Узнал я из твоих  речей, Григорий.

В начале всем твоим поступкам служат

Причиной, оправданьем, украшеньем —

Романтика. Естественно. И также

Естественно романтика запнулась

И напиталась ядом пессимизма.

Теперь кто ты? Романтик-пессимист.

Что это? Плохо? Хорошо? Не знаю.

Таких, как ты, сегодня миллионы.

Ты говоришь, прораб проворовался,

А он член партии. Как это можно?

А почему? Член партии, что ангел?

Твой романтизм — причина пессимизма.

Ты говоришь, что жизнь твою сгубила

Та женщина со звездными глазами.

Вот тут-то и раскрылась худосочность

Твоей романтики. Я верю ей,

Той женщине, в ней правда, а не ложь.

Григорий, совершенно обескураженный собственным рассказом о своей жизни, теперь оживляется.

Ты все воспринял правильно вначале.

Единственная женщина Земли,

И ты, единственный влюбленный в мире.

То случай был единственный, когда,

Что было между вами, — жизнь и правда.

Иначе было б ханжество и ложь.

Григорий просиял.

Но это не могло так продолжаться

В иных условиях. Она права,

Что от тебя ушла. Куда? Неважно.

Та жизнь, которой жили вы, прошла.

Поставить вовремя, где надо, точку —

Черта правдивых, искренних натур.

Ну, если допустить, ведь все возможно,

Она всего лишь потаскуха, то,

Тем более твой гнев и романтизм

Смешны. Ты получил сполна и только.

Григорий проявляет несогласие.

Теперь о пессимизме тех людей,

Которые, как ты, считают скепсис,

Почти что равнозначным знанью жизни.

Смешно! Ну, что там воровство прораба

Или измена женщины, скорее,

Своей семье, но не тебе, Григорий!

Но разве миллионы на Земле

Жизнь прожили удачней, чем Григорий?

На этой суетной Земле мы все —

Всего лишь неудачники.

ГРИГОРИЙ

Законно!

ДМИТРИЙ

Ведь ежедневно тысячи людей

Голодной умирают смертью… В Бонне

Всерьез готовятся опять к войне.

В Париже самый лучший бизнес, это

Торговля женщинами. В Вашингтоне

Боятся люди выходить из дома —

Ограбят, изнасилуют, убьют.

Горит Вьетнам! Жить на Земле опасно.

И кто мы — люди? Жертвы Бухенвальда

И Хиросимы? Или палачи?

Но есть на свете вещи хуже смерти.

Жизнь — одиночество. Все люди, все

Отчаянно, злорадно одиноки,

Неслышно, неприметно одиноки…

Есть от чего с ума сходить и плакать,

Впадать в отчаянье, кончать с собой.

Трагедия России повторилась,

Как дикий фарс в Китае.

(Показывает рукой на город.)

Подумай, тысячи  крестьян влачили,

Да, миллионы… жизнь рабов! Зачем?

Но город-то стоит, стоит, как радость,

Которой бедняки тогда не знали.

Как не трудна жизнь человека, все же

Он знает, стоит жить. Жизнь ненапрасна.

Страдания прошедших поколений

Восходят радостью, и жизнь людей

Становится все лучше и красивей.

Надвигается вечер. На фоне окна стоят два брата. Они подводят итог своей жизни, следовательно, итог и жизни своей Родины.

Сцена шестая

Светлый апрельский день. Григорий один.

ГРИГОРИЙ

Чем более сближаются со мной

Инесса с Ниной, — Дмитрий все отходит.

Со мной уже о жизни не толкует,

Меня не хочет слушать, — начинает

Болтать нарочно о погоде или

С Инессой говорить о тех, кого

Я знать не знаю. Обещал сначала

Мне город показать, все закоулки.

Теперь со мной гулять идти не хочет.

Нет, Дмитрий, ты не тот, кого любил

Я издали, кому всегда я верил.

Когда я показал ему свои

Стихи, — он засмеялся! Неужели

Природа выбирала между нами,

В кого всадить талант, в кого же нет?

Когда, смеясь, Инесса пошутила,

Что это Нина зачастила к нам,

Взглянула на меня, потом на мужа,

Он промолчал и стал в окно глядеть.

Что это, брат? Какую ты игру

Со мной затеял? Разгадать — вот дело!

Звонок. Григорий выходит и возвращается. Входит Вадим.

ВАДИМ

Привет, Григорий! Никого? Печально.

А ты, старик, чем занят тут один?

ГРИГОРИЙ

Ничем.

ВАДИМ

Ну, дело, дело! Нет труднее,

Чем это дело — ничего не делать.

(Пауза.)

Вчера я пил… Не помню, на поминках?

На свадьбе! Вспомнил! Горько! Я кричал!

Потом подрались двое. На поминках,

Наверное, не стали б парни драться?

Сначала были похороны! После

Меня на свадьбу привезли в такси!

И баста! Кстати, у меня сегодня

Научный день. Ты знаешь, что такое

Научный день?

ГРИГОРИЙ

Теперь я буду знать.

ВАДИМ

Все понял. Молодец! А нет вина?

ГРИГОРИЙ

Сейчас я посмотрю.

ВАДИМ

Давай, Григорий!

Вадим профессиональным взглядом окидывает книжную полку и находит несколько новых книг, вынимает, рассматривает качество издания и т. п.

Григорий приносит бутылку вина. Они пьют.

ВАДИМ

Чудесно!

ГРИГОРИЙ

Что чудесно?

ВАДИМ

Хорошо!

ГРИГОРИЙ

Чудесно! Хорошо! Отлично, чорт возьми!

ВАДИМ

Вот именно.

ГРИГОРИЙ

Я ничего не понял.

ВАДИМ

Я тоже.

ГРИГОРИЙ

Пей!

ВАДИМ

Сейчас. Куда спешить?

(Пауза.)

Ну как?

ГРИГОРИЙ

Что как?

ВАДИМ

Погода, например.

ГРИГОРИЙ

Возьмем другой пример. Скажи, кто Нина?

ВАДИМ

А, Нина Кузьмина! Спроси у брата.

Да, ты влюблен, старик!

ГРИГОРИЙ

Еще чего!

ВАДИМ

Девчонка хоть куда! И пьет, и курит,

Поет, танцует — высший класс. Чудесно!

Да, молодец она! Свой в доску!

ГРИГОРИЙ

Пей!

ВАДИМ

Старик! Мы у разбитого корыта…

И ты и я! Ты инвалид. Я тоже.

ГРИГОРИЙ

Какой преуспевающий калека!

ВАДИМ

Дают мне, я беру. Но я-то знаю,

Что я ничтожество. А жить-то надо.

И хочется получше, да, получше!

Не хуже, чем другие.

(Пауза.)

Школу кончил —

Заставили! Пошел на курсы, снова

Решал задачки те же, что и в школе.

И поступил! Ведь эдак можно, знаешь,

Осла, барана обезьяну в вуз

Втащить. Пять лет долой! И на — диплом!

Теперь уже, как вол, идешь, идешь.

Аспирантуру кончить надо. Там,

Гляди, в лет сорок пять Вадим  — профессор.

Квартира, знаешь ли, машина, дача…

А дело мертвое! Зачем все это?

ГРИГОРИЙ

Да, ты… ты проходимец!

ВАДИМ

(спокойно)

Как сказать.

Законов общества не нарушаю,

Наоборот, я верен им, я верен…

Другое дело — ты! Сказать тебе

Начистоту?

ГРИГОРИЙ

(смело)

Давай начистоту!

ВАДИМ

Ты бич великих строек, ты летун.

Текучесть кадров государству, знаешь,

Обходится в десятки миллионов!

ГРИГОРИЙ

(уверенно)

Вадим, не нужно рассуждать о стройках.

Ты не работал там, не жил. Не знаешь.

Берешь сухие цифры из газет…

Плевать хотел на цифры и газеты!

Одно вранье, политика, слова!

ВАДИМ

(снисходительно)

Нет, нет, Григорий, цифры — это факты,

Наука. Это посильнее лжи

Политиканства.

ГРИГОРИЙ

Надоело. К чорту!

Поговорим о более приятном.

ВАДИМ

Ну, ясно, речь о Нине.

ГРИГОРИЙ

Да, о ней.

Вадим, ты расскажи мне все, что знаешь.

ВАДИМ

Да, Нина Кузьмина вся на виду!

Тип современной девушки. Беспечна

И хороша собой. Умна. Свободна

И деловита. Верный человек!

Не кинется на шею и бежать

Мужчин не станет. Ты влюблен, Григорий?

Естественно. Она необходима

Тебе. Она ведь сущий клад: квартира…

ГРИГОРИЙ

Довольно, не болтай. На что угодно

Готов ты бросить собственную тень,

Хорошее представить как смешное,

И светлое как черное.

ВАДИМ

(удивлен)

Не понял!

Рисую я ему прелестный образ,

А кажется ему, что я черню.

(Про себя.)

Пожалуйста, как примет весть такую,

Наверное, не знаю, все равно.

(Вслух.)

Ах, черт возьми, ведь Нина, Дмитрий…

ГРИГОРИЙ

Что?!

ВАДИМ

И на тебя не обратят вниманья.

ГРИГОРИЙ

(задыхаясь в праведном гневе)

Ты что?!

ВАДИМ

Я ничего.

ГРИГОРИЙ

Ты ничего?!

ВАДИМ

А что, Григорий?

Григорий резким движением скручивает Вадиму руки назад.

Э, постой! Дурак.

ГРИГОРИЙ

Когда и как? И знает ли Инесса?

Выкладывай все точно, как свидетель!

ВАДИМ

За дверью не стоял. В таких вещах

Свидетелей, ты знаешь, не зовут.

ГРИГОРИЙ

Наверно, Дмитрий говорил тебе?

ВАДИМ

Не говорил.

ГРИГОРИЙ

Тогда откуда знаешь?

ВАДИМ

Я ничего не знаю.

ГРИГОРИЙ

Ну, конечно!

Ах, гад!

ВАДИМ

Э, нет, Григорий, ты дурак!

Святая простота.

ГРИГОРИЙ

Иди отсюда.

ВАДИМ

(садится)

Ну, кто ты? Нуль без палочки. Ничто!

Тебе ведь двадцать семь! Что сделал в жизни?

ГРИГОРИЙ

(с гордым видом)

Я поднимал, ты знаешь, целину.

Я строил Братск.

ВАДИМ

Ну да. Из целины

Сбежал ты строить ГЭС, потом оттуда

Сбежал в тайгу с геологами…

ГРИГОРИЙ

Врешь!

Не знаешь ничего. Молчи, Вадим,

Не у тебя ума нам занимать.

ВАДИМ

Кому же это нам? Ведь Дмитрий судит

Такие вещи строже, не прощая

На свете никому, и даже брату.

ГРИГОРИЙ

(мучительно)

Не понимаю, нет, не понимаю.

ВАДИМ

Мне жаль, погорячились. А зачем?

Нам нечего делить с тобой. Прощай!

Привет Инессе, Дмитрию… и Нине!

Да, вот они! Привет!

Входят Инесса и Дмитрий.

ИНЕССА

(устало)

Привет, Вадим.

Дмитрий, увидя Вадима, смеется. Они переходят в кабинет. Вадим хохочет, впрочем, еще не зная, в чем дело. Григорий курит в фортку. Инесса остановилась перед зеркалом.

ДМИТРИЙ

Вадим, Вадим! Ты не встречал Олега

С тринадцатого?

ВАДИМ

(хохочет)

Нет! Что удалось?

ДМИТРИЙ

(задумывается)

Нет, может быть, нехорошо все это?

ВАДИМ

Всю жизнь, всю жизнь смеяться буду. Да!

ДМИТРИЙ

Ты осторожней. Смейся про себя.

Пускай преуспевает бедный малый

И обожает милую жену,

Она того достойна.

ИНЕССА

Какой ты сумрачный, Григорий.

ГРИГОРИЙ

Да!

Зато им весело, ты слышишь?

ИНЕССА

(улыбаясь грустно)

Слышу.

А что с тобой?

ГРИГОРИЙ

Мне показалось, Нина

Сошлась с ним.

ИНЕССА

(недовольно)

С кем?

ГРИГОРИЙ

Да, с Дмитрием.

ИНЕССА

Чудесно!

Наверное иль только показалось?

ГРИГОРИЙ

Я выясню и расскажу тебе.

ИНЕССА

Не стоит беспокоиться.

ГРИГОРИЙ

Инесса!

ИНЕССА

Молчи. Чтоб я не слышала об этом

Ни слова больше.

ГРИГОРИЙ

Так. Не хочешь правды?

ИНЕССА

Я не хочу ни слова лжи. Довольно.

Оставь заботы обо мне. Не нужно.

Подумай о себе! И если плохо

Ты думаешь о Нине, значит, сам,

Брат, плох.

ГРИГОРИЙ

Прости, Инесса! Буду рад

Я первый, если это только сплетня.

ИНЕССА

(поняла)

А, сплетня! Верно, от Вадима? Браво!

С его-то слов ты хочешь правды, нет.

Ты без привычки не поймешь, когда

Он говорит от сердца. Дмитрий!

Дмитрий и Вадим выходят из кабинета.

Вас слишком много. Ужинать сходите

В столовую. Мне некогда готовить.

ДМИТРИЙ

Ты с нами не пойдешь Инесса?

ИНЕССА

Нет!

Идите! Надоели все! Идите!

Дмитрий дает знак, мужчины поспешно уходят. Инесса стоит неподвижно, о чем-то раздумывая. Затем берет дом Толстого, удобно располагается на кушетке и читает. Лицо ее прояснивается. Вечер. Тепло, уютно.

Сцена темнеет. За окном апрельская ночь.

Сцена седьмая

Вадим, Григорий и Дмитрий в кабинете ожидают Нину и Инессу с их сборами в театр в соседней комнате.

НИНА

Инесса, это то, что нужно.

ИНЕССА

Ладно.

НИНА

Садись сюда. Я сделаю прическу…

Садись. Такую… вот! А ля Инесса!

Твою любимую прическу.

ИНЕССА

Ладно.

Ты только поскорее. Дмитрий, знаешь,

Не любит торопиться.

НИНА

А, успеем!

Ты слишком с ним считаешься. А он —

С тобой! Вы странные! Вы не похожи

На мужа и жену.

ИНЕССА

Благодарю.

Похожи на любовников, не так ли?

НИНА

А скажешь, нет? И сын живет не с вами.

ИНЕССА

Сережку я возьму к себе, как в школу

Пойдет малыш. Вот тут еще. Спасибо.

ДМИТРИЙ

Григорий, ты не пьешь.

ГРИГОРИЙ

Я не хочу.

ВАДИМ

Мы промолчим, чего Григорий хочет.

ГРИГОРИЙ

Отстань.

ДМИТРИЙ

Ну, так, чего Григорий хочет?

ВАДИМ

Смотри! Григорий обратился в слух.

Здесь за стеной смеется кто-то, ходит,

Шаги беспечно-точны, ближе, дальше,

Как будто волны убегают мимо,

Качнувши нашу лодку…

ГРИГОРИЙ

Перестань.

ВАДИМ

А голос, словно женщина приникла

К тебе на грудь.

ГРИГОРИЙ

(вскипает)

Да, замолчи, дурак!

ВАДИМ

(обиженно)

Нет, кто из нас дурак, так это ты.

ГРИГОРИЙ

Интеллигент! Ничтожество с дипломом!

ВАДИМ

(вяло)

Летун несчастный, праведник убогой.

(Дмитрию.)

Да, мы с ним цапались однажды, Дмитрий.

Из-за чего-то, я не помню. Вздор.

Я все забыл. Он помнит и сердит.

ДМИТРИЙ

(с тоской)

Григорий, что случилось?

ГРИГОРИЙ

(враждебно)

Ничего.

Пускай не задирает.

ДМИТРИЙ

Как мало изменился ты, Григорий.

Ты помнишь, детство как  твое прошло?

Обиды, драки, оскорбленья, ложь —

Как правило, из ничего. Ну, если

С Вадимом не поладил, это значит,

Не можешь ты поладить, ну, ни с кем.

ГРИГОРИЙ

(оскорбленно)

Терпеть я не могу друзей, что пьют

Твою же водку и тебя ж поносят

Изподтишка. Последние подонки!

ДМИТРИЙ

О как я узнаю тебя, Григорий.

На целине и в Братске мне казалось,

Ты вырос, выпрямился, стал свободен…

НИНА

Тебе Григорий нравится, Инесса?

ИНЕССА

Спокойный и живой, совсем еще

Ребенок. Очень добрый, очень нежный.

Он судит о вещах довольно верно.

И Дмитрий говорит, и Дмитрий рад,

Григорий чувствует искусство. Так,

Спасибо, милая!

НИНА

Сейчас! Сейчас!

ИНЕССА

А нравится тебе Григорий?

НИНА

(смеясь)

Да.

ИНЕССА

А он в тебя влюблен, конечно.

НИНА

(совсем развеселившись)

Да!

ИНЕССА

(поднимается)

Мне это по душе, но Дмитрий…

НИНА

(поражена)

Но?!

Что Дмитрий? Он не хочет, почему?

Я думала, наоборот, он рад.

Со мной Григорий не пропал бы, верно?

Инесса, Дмитрий не имеет права…

ДМИТРИЙ

Григорий, ты все тот же? Неужели,

Когда весь мир меняется так быстро,

Меняется страна, и с нею мы,

Один Григорий тот же, что и прежде?

Так, значит, ссора из-за Нины?

ГРИГОРИЙ

Нет.

ДМИТРИЙ

(с болью в голосе)

Григорий, жаль. Что делать, жаль. Но Нина —

Не знаю я!

ИНЕССА

Пора нам ехать, Дмитрий!

ГРИГОРИЙ

(с силой)

Люблю я Нину. Нужно время мне,

Чтоб полюбила и она меня.

Ты думаешь, я ни на что не годен?

А вот посмотрим! Только не мешайте.

Во мне опять клокочет жажда жизни.

Я встану на ноги! Я буду счастлив.

И жизнь моя получит оправданье.

Вадим, Дмитрий и Григорий выходят в соседнюю комнату и изумленно останавливаются перед Инессой и Ниной, так празднично прекрасными умеют женщины быть, когда это нужно.

Нина, сияя улыбкой, непринужденно подходит и берет за руку Григория, и они вместе выходят.

Инесса задумчиво, Вадим восторженно, Дмитрий с тревогой переглядываются между собою и выходят.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Северный берег Финского залива. Песчаная полоса огибает сцену слева направо, уходя вглубь. Справа над водой и песками скалы, выше сосны.

Сцена восьмая

Солнце сияет из-за бело-синих кучевых туч. Вдоль берега идут Инесса и Нина.

НИНА

Смотри! Песок, силициум-о-два.

Смотри! Вода, всего лишь аш-два-о.

И те же аш и о, еще азот —

Всего лишь воздух глупый! Отчего

Все это так прекрасно? Сосны, скалы!

Скажите, почему вы так прекрасны?

Инесса не слушает ее, смотрит вдаль. Нина бежит, поднимает витую раковину.

Ты, ракушка, сестра моя, скажи,

Ты современница прекрасной Сафо,

А может быть, Ахматовой печальной,

А может быть, меня моложе ты,

Но рано умерла?

ИНЕССА

От гриппа.

НИНА

Ну,

Не смейся.

(Пауза.)

У меня такое чувство:

Я древняя, древнее самых древних.

Предчувствую и Грецию, и Рим,

Предчувствую варягов и Россию,

Предчувствую трагический наш век,

И мы, Инесса, не сейчас идем,

Идем мы до, идем мы до и после.

ИНЕССА

Ого! Как занесло тебя!

НИНА

Да. Верно.

ИНЕССА

Действительно, сегодня здесь чудесно

Особенно. Залив поблескивает

Уютно. Небо в белых облаках

Торжественно, как даль веков грядущих,

И мы с тобою в будущем идем…

А впрочем, где же наши, Нина?

Нина окидывает своим пристальным взором по меньшей мере всю Скандинавию.

НИНА

Вон!

Э-эй!

Вадим, Григорий, Дмитрий с рюкзаками за спиной появляются наверху между соснами. Они поднимают вверх руки и тоже кричат: — Э-э-эй! –

НИНА

Э-эй! В трех соснах заблудились.

ВАДИМ

Мы?

Леса непроходимые и топи

Прошли мы без уныния и лени…

ИНЕССА

Конечно. И при этом ваши тени

Ложились на Приморское шоссе,

Шарахались машин…

ВАДИМ

Нас били ветки!

НИНА

И поделом!

ВАДИМ

Слепила паутина!

НИНА

Какая радость!

ВАДИМ

Мерзость, Нина, мерзость!

Нас мухи лошадиные кусали.

Нам было тяжело идти и жарко.

Но радость выйти к морю, к свету, к небу!

И скинуть рюкзаки, как рабство, о!

Вадим радуется: прыгает, визжит, катается по земле.

НИНА

Инесса, и зачем мы взяли их?

Нам было хорошо, так хорошо.

ВАДИМ

Кого кто взял? На этот счет двух мнений

Не может быть. Мужское дело — взять…

ИНЕССА

Ты держишься всегда за предрассудки,

Вадим, наоборот, сам знаешь это.

ВАДИМ

А, может быть! Такое дело — взять

Или отдать — приятно все равно.

Поэтому Вадим не станет спорить.

НИНА

По-моему, мужчины не должны, —

Имею я в виду, ну, настоящих, —

Болтать о женщинах и вообще.

ВАДИМ

Но разве я мужчина, Нина?

НИНА

Ну?

ВАДИМ

Женатый человек!.

НИНА

Ах, бедный!

ВАДИМ

Да.

ИНЕССА

Вот видите, и снова предрассудок.

Устанавливается небольшая палатка, скидывается одежда.

Здесь хорошо!

ГРИГОРИЙ

Отлично!

ВАДИМ

Дмитрий, помнишь,

Мы здесь сидели, пили водку с пивом…

Садилось солнце, думалось о смерти,

И все-то говорили мы о смерти?

НИНА

Все это вам запрещено сегодня!

ДМИТРИЙ

У нас есть водка…

ВАДИМ

Кинем в море, а?

НИНА

Дурак, сама я пьющая. Вот мысли

О смерти тоже есть у вас?

ВАДИМ

Не знаю.

Спроси у Дмитрия. Какое небо

В его таинственном мозгу поэта

И каково расположенье звезд —

Неведомо все это нам. Спроси!

ДМИТРИЙ

(обычная декларация туристов)

Нет, милая, сегодня никаких…

(Скинул ботинок.)

Не будет мыслей.

(Снимает брюки.)

Боже упаси!

Особенно о смерти. Я хочу…

(Проделывая все, что говорит.)

Ступать по влажному песку, смеяться…

Все смеются тоже.

Смотреть на вас, на небо, на залив,

Следить за облаками, загорать,

Играть во что попало, в бадминтон.

Сегодня день бессмертия Вселенной,

Земли и человечества, всех нас.

ВАДИМ

Ой, Дмитрий, слишком много мыслей, чтобы

Спокойно бегать и купаться…

НИНА

(толкает его)

Эй!

Вадим падает и вопит. Нина убегает, пританцовывая.

ИНЕССА

Купаться ты не будешь, Гриша?

ГРИГОРИЙ

Нет.

Вода холодная. Боюсь простыть.

ИНЕССА

Благоразумно. Ладно, не скучай!

Инесса с Дмитрием играют в бадминтон. Григорий носит дрова из лесу. Нина гуляет вдоль берега, напевая что-то. Вадим загорает, издавая врем от времени отчаянные вопли радости.

Сцена словно отодвигается вглубь.

Все, кроме Григория, кричат: — Пора! — и бегут купаться. За сценой вскрики, плеск и шум воды. Тишина.

ГРИГОРИЙ

И снова ощущение, как в детстве.

Ледник бескрайний, белый снег, я мамонт.

Вокруг безлюдье, нет, вокруг беззверье.

Меня заносит белый снег, я сплю.

Как хорошо жилось еще вчера

В семье, как озеро лесное, светлой.

Я жил беспечно, как подросток. Счастлив!

Впервые в жизни бесприютной счастлив!

Уехать надо было раньше, нет же,

Она же обещала столько счастья.

Она пришла. Казалось, все возможно.

Хотел схватить, она лишь улыбнулась.

Схватил я за руки, взглянула прямо

И стала вдруг серьезно так глядеть,

И ждать задумчиво, на все готова.

Она! Моя! Хотел я насладиться,

Лицо ей запрокинув, сладким станом,

Подвижной грудью, мягкими губами,

Горячими беспечными глазами,

Бесстыдством женской слабости и силы.

Но что-то изменилось в ней, не знаю.

Инесса и Нина, запыхавшиеся от купанья, идут в сторону лагеря, где одиноко чернеет фигура Григория.

Вот из воды выходят две богини.

Идут, смеясь, наверно, надо мной.

Ну, что ж. Мне обе дороги, как жизнь.

НИНА

Они уплыли слишком далеко.

Ты не боишься?

ИНЕССА

Нет, конечно, нет!

Вадим — пловец. А Дмитрий не отстанет.

Смотри! Сейчас он впереди.

НИНА

(с завистью)

Инесса!

Ты видишь Дмитрия? Я вижу точки.

Ах, слева, в самом деле, это он!

Плывет он на спине, чтоб видеть небо.

А небо чудное, ах, боже мой!

ИНЕССА

И замечательные облака,

И вообще жить нам не так уж плохо.

НИНА

(вздрагивает)

Григорий! Я боюсь его. Инесса,

Смотри за нами… Он убьет меня.

ИНЕССА

Ты что, серьезно?

НИНА

Вправду, я боюсь.

Не целовал, не жил со мной,

А судит, как неверную жену.

ИНЕССА

Мне жаль, так значит ты его не любишь.

Ах, бедный, бедный, он теперь пропал.

НИНА

Мне жаль его и жаль себя, Инесса.

Но что же делать, жизнь сильнее нас.

ИНЕССА

Куда ему теперь? Где жить? Что делать?

НИНА

Инесса.

ИНЕССА

Ну?

НИНА

Что если выйти замуж

Мне за него?

ИНЕССА

С ума сошла!

НИНА

Да, глупо.

ИНЕССА

Он хочет объясниться — объяснись.

Что парню мучиться напрасно.

НИНА

Как?!

Ну, если б я любила, я б сказала…

Придти сказать, тебя я не люблю?

ИНЕССА

Да, только правду.

Григорий делает вид, что не замечает приближенье женщин. Инесса останавливается чуть поодаль и ложится на песок.

НИНА

Купаться ты не будешь, Гриша?

ГРИГОРИЙ

Нет.

Я чувствую себя совсем неважно.

Боюсь, придется снова лечь в больницу.

А там меня и вовсе доконают.

НИНА

(протестуя)

Ах, боже мой, о чем ты говоришь?

ГРИГОРИЙ

Я констатирую проклятый факт.

Мне самому не нравится, что делать…

НИНА

Оставим это

Ненавижу мысль

О смерти, как сирену «Неотложной»,

Аптеки ненавижу и больницы,

Приемные покои и врачей,

И кладбища с железными крестами,

С цветами… Не-на-ви-жу!

Как отвратительно все это, глупо.

ГРИГОРИЙ

(ничего не понял)

Вон облако висит, как гриб атомный.

Что если это в самом деле взрыв?

И нас сейчас настигнет пламя.

НИНА

Нет!

Облако меняет форму и цвет, как будто это действительно взрыв. Нина срывается бежать, внезапно останавливается, идет у самой воды…

Нет, смерть, тебя я не боюсь, я жизнь.

Вот где ты? Я иду, я торжествую

Веселым шагом, длинными руками,

Движеньем головы, беспечным взором

Спокойных глаз, я тихо улыбаюсь

Губами Моны Лизы. Вот кто я.

Лиловое облако закрыло солнце, и весь мир стал призрачно-серым. В отдалении Нина, Вадим и Григорий играют в бадминтон.

На переднем плане Инесса и Дмитрий.

ИНЕССА

(сидит, упершись коленками о песок)

Ты помнишь…

ДМИТРИЙ

(повертывается на грудь)

Помню. Восемь лет. Осталось,

Я думаю, не больше, и конец.

ИНЕССА

Не говори…

ДМИТРИЙ

Лучше…

ИНЕССА

Не говори

Мне глупостей хоть ты!

ДМИТРИЙ

Как хочешь.

ИНЕССА

Помнишь,

Наш первый день…

ДМИТРИЙ

И все другие дни.

Сцена словно отодвинулась вглубь.

Восемь лет, восемь лет

Близко, рядом, бок о бок.

Вспоминаю твой ранний свет.

Он был скован и робок.

Ты качалась, как деревцо.

Ты боялась всего, как ребенок.

Говорила, некрасиво лицо,

Точно гадкий утенок.

Не состарили тебя года.

Ты сегодня светлей и прелестней.

Ты была год за годом всегда

Моей зреющей песней.

Восемь лет, восемь лет —

Сроки малые, сроки большие.

Это в нас тот раскованный свет

Светоносных лет России.

ИНЕССА

Нам негде было жить.

ДМИТРИЙ

И в Озерках

Снимали комнату.

ИНЕССА

Как странно, ты

В то время не писал стихов…

ДМИТРИЙ

Да, странно.

Жили бедно, жили скучно,

Жили весело и легко!

И восходит, как солнце, беззвучно

Золотое далеко.

Там качаются сосны, качаются…

Снег. Весна. Озерки.

Отчего это скоро кончается —

День и детство, кино и коньки,

И застенчивая доверчивость,

Упоительный трепет губ…

Все прошло. Делать нечего.

Ты был счастлив и очень глуп.

ИНЕССА

Послушай, неужели все прошло?

Подходит Вадим и опускается на песок. Инесса живо вскакивает, всем своим видом отвечая отрицательно на свой вопрос. Она медленно, чувствуя каждый изгиб и поворот своего молодого сильного тела, уходит в сторону.

ВАДИМ

Григорий твой, прости меня, смешон.

ДМИТРИЙ

Смешон? Как я, как ты, мы все смешные

Со стороны, когда в другого глядя,

Мы узнаем в другом свои черты,

Как в зеркале кривом.

ВАДИМ

По-твоему, жизнь — комната для смеха?

ДМИТРИЙ

Нет, комната для смеха — слепок с жизни,

Как всякий мертвый слепок неуместный.

ВАДИМ

Возможно, ты и прав.

ДМИТРИЙ

Вполне возможно.

Ты что-то мне хотел сказать о брате.

ВАДИМ

Приехал, привыкал пока, Григорий

Глядел ягненком, нежным и послушным.

Его Инесса приласкала, Нина

Наверное влюбилась…

ДМИТРИЙ

(вскакивает на ноги)

Невозможно.

ВАДИМ

(тоже поднимается)

Теперь на всех кидается, как волк,

Один за всех и правда и закон.

Он судит обо всем, о чем едва ли

Понятие имеет. Недоволен

Людьми и жизнью…

ДМИТРИЙ

Все мы таковы.

Все люди словно вдруг заговорили

О мире, о правительствах, о фильмах,

О модах и о боли в животе…

ВАДИМ

Да, да, особенно старушки. Жуть!

ДМИТРИЙ

А если воцаряется молчанье,

Молчанье кажется укором стыдным, —

Включают радио и телевизор,

Чтоб с детским видом слушать глупый вздор.

ВАДИМ

Молчать мы разучились, это правда.

ДМИТРИЙ

Мы думать научаемся, вот правда!

Бежим мы общих мыслей и свое

Хотим сказать. Свое — ведь это жизнь,

Конкретный человек, каков он есть.

Оттенки, отклоненья неизбежны,

Что прежде мы ошибками считали.

А это те волшебные чуть-чуть,

Душа живая в человеке, жизнь —

В искусстве.

ВАДИМ

Но нельзя нам не признаться,

Что где-то начинаются ошибки,

Прямая ложь в оттенках, отклоненьях

Живой души.

ДМИТРИЙ

Нестрашно. Глупость судит

Тут без разбора: жизнь как цепь ошибок.

Так судишь ты, Вадим. Григорий тоже…

Ну да, в вас много общего, недаром

Так бешено не нравитесь друг другу,

Друг другу вы ужасно как смешны.

ВАДИМ

(оторопел)

Благодарю.

ДМИТРИЙ

Пожалуйста всегда.

Вы оба недовольны нашей жизнью

С оглядками назад, то есть на Запад.

ВАДИМ

По-твоему, у нас все хорошо?

ДМИТРИЙ

Вопрос твой глуп. Все хорошо в могиле.

Водой тебя зальет, твои останки

Ест крыса белая… Все хорошо!

ВАДИМ

Нет, нет! Ты отвечай по существу.

ДМИТРИЙ

У существа есть сущность и одежда.

Есть день рожденья и законы роста,

И гибели…

ВАДИМ

Так говорит марксизм.

ДМИТРИЙ

Ты сущности не понял. Но зато

Одежда-мишура тебя прельстила,

Равно и нагота журнальных женщин…

Нет, нет, безнравственно все это, знаешь,

Противно.

ВАДИМ

Слышал, слышал и не раз.

Я был бы рад, как ты, легко и вольно

Смотреть на нашу жизнь. Все хорошо.

Как будто не было ни фальши фраз,

Ни страшной лжи, ни казней без суда…

Расстрелы! Концлагеря в Сибири!

ДМИТРИЙ

(тихо)

Были!

Но знаешь ли, стенать и отрицать

Всего, что было, это — прежний путь

Одностороннего сознанья. Жизнь,

Всю полноту бездонной жизни, вот! —

Что нужно принимать… чтобы кое-что

Понять в ней.

Подходят Инесса и Нина. Григорий следует за Ниной, как тень.

ИНЕССА

Довольно, Дмитрий!

НИНА

Есть охота!

ВАДИМ

Пить

Охота!

ДМИТРИЙ

Это все? Причем тут я?

Все направляются к палатке.

НИНА

(прыгает на одной ноге)

Ты наступил мне на ногу, Григорий.

ГРИГОРИЙ

(полный нежности)

Прости пожалуйста, я не заметил…

ВАДИМ

(тоже скачет на одной ноге)

Ну, ничего себе, мужским ботинком

О женскую босую ножку…

ИНЕССА

Дмитрий!

Смотри, наверно, будет дождь.

ДМИТРИЙ

Да. Будет.

ИНЕССА

(Нине)

Сейчас мы поедим и будем спать.

Под дождик спится хорошо.

НИНА

(грустно)

Инесса,

У нас свиданье.

ИНЕССА

Ну, что же ты?

НИНА

Инесса, я не знаю ничего

Заранее.

ИНЕССА

Пожалуй, это лучше.

НИНА

Ты думаешь? Ну, ладно. Им — ни слова.

Сцена девятая

Прошел дождь. Край неба голубеет, другой край — затянут лиловыми облаками. Нина и Григорий. Они идут издалека, из глубины сцены. Нина беспокойно оглядывается назад.

НИНА

Мы слишком далеко ушли, Григорий!

(Он продолжает идти.)

Остановись!

(Он идет.)

Идем обратно, Гриша.

ГРИГОРИЙ

(продолжая идти)

Обратно? Нет! Вперед, вперед и выше.

Ты видишь, позади глухие тучи,

А впереди — край неба голубой!

(Нина вздыхает.)

Моя ли нерастраченная нежность

Струится светом, плачет и поет?

Родная, милая, зову, зову

Тебя в тот край! Там холодно. С тобой

Туда придет тепло. С тобой, царевна,

Я буду царь! А без тебя я кто?

(Нина прислушивается.)

Ты знаешь, за моей спиной — блокада,

Сиротство без конца, вражда со всеми.

За человеческое слово, за

Любовь я дрался с детских лет, как зверь.

Но дайте мне любовь, немного ласки,

Я буду человек! Простой и скромный,

Веселый труженик-правдолюбец.

НИНА

Мне за тобою не поспеть, Григорий.

Я плохо слышу, я устала. Стой!

Она садится на песок. Григорий опускается рядом с нею.

ГРИГОРИЙ

Ты милая! Как все в тебе прекрасно.

Как Чехов говорил, лицо, глаза

И руки эти, тело и душа.

Прекрасная, как я люблю тебя.

Они сидят, упершись коленками о песок, друг против друга. Нина внимательно слушает его.

Нельзя сказать, словами не умею.

Обнять тебя и можно умереть.

НИНА

(вздрагивает)

Зачем же умереть, я не хочу…

Ну, обними меня, ну, поцелуй,

Ну, если очень хочешь…

ГРИГОРИЙ

(бормочет)

Невозможно.

Он осторожно обнимает Нину, они встают на ноги, Нина тихонько смеется.

Конечно, это только сон прекрасный.

Чудесный сон.

(Пауза.)

Какая тишина

Во мне и в мире. Кончилась метель?

А домик наш до крыши замело,

И светит солнце. Светел санный путь.

Нет, нет. Тут дело посерьезней. Да!

Снята блокада, кончилась война.

Ведь тишина, как женщина, в себе

Вынашивает и расцвет цветка,

И песню жаворонка в синем небе,

И первые слова поэта…

НИНА

(очнулась)

Ладно.

Все это хорошо. Вот. Если хочешь,

Григорий, сделай предложенье Нине…

Ну, что же ты?

ГРИГОРИЙ

Конечно, сон. Проснись,

Чтоб меньше сожалеть о том, что снилось.

НИНА

Да ну тебя! Какой смешной ты, право.

Ты любишь брата?

ГРИГОРИЙ

Да.

НИНА

А почему?

ГРИГОРИЙ

Не знаю. Я люблю его и все.

НИНА

Ну, что же ты, поженимся мы, нет?

ГРИГОРИЙ

Я не умею быть счастливым, Нина.

Не понимаю, что со мной творится.

Я даже не могу сказать сейчас,

Люблю ли я тебя.

НИНА

Ты говорил.

ГРИГОРИЙ

Скажи мне, Нина, ты кого любила?

НИНА

Любила? Нет. Я брата твоего

Люблю.

ГРИГОРИЙ

(очевидно, он просыпается)

Сейчас. Конечно. Так и есть.

НИНА

Послушай, не беда. Ты говорил,

Ведь Дмитрия ты тоже любишь.

ГРИГОРИЙ

Нет!

Я ненавижу Дмитрия теперь.

Зачем ты хочешь выйти замуж, если…

НИНА

Я про себя не знаю. Ты же хочешь.

ГРИГОРИЙ

Но мало ли мужчин тебя захочет?

НИНА

Ты обо мне подумал плохо. Ладно.

ГРИГОРИЙ

Вадим был прав!

НИНА

(в сердцах)

Вадим? Дурак Вадим!

ГРИГОРИЙ

Пойти им рассказать…

НИНА

О чем, о чем?

ГРИГОРИЙ

Пойду скажу, пускай Инесса знает,

Что трое образуют треугольник,

Где ей достался темный узкий угол.

НИНА

(зло)

А Дмитрий с Ниной — светлые углы?

Ты что-то в этом роде толковал,

Когда еще ходил влюбленный в Нину.

Тогда все это было в шутку.

Смеялись мы. Ты хорошо смеялся.

ГРИГОРИЙ

Смеялись мы. Над чем ты не смеешься?

НИНА

А что? Когда мне весело, и в жизни

Смешного много, например, вот ты!

ГРИГОРИЙ

Пожалуйста, со мной будь осторожней.

Я не умею нежничать, как Дмитрий,

Интеллигент проклятый!

НИНА

Ты ли это,

Григорий?

ГРИГОРИЙ

Я, конечно, я, глупец.

Глядит такими чистыми глазами.

Она еще сочувствует своей

Несчастной жертве. Гады! Неужели

Приехал я сюда, чтоб испытать

Предательство твое и брата?

НИНА

(в гневе)

Григорий! Успокойся! Все не так!

ГРИГОРИЙ

Нет, ты змея! Ты доконала жизнь

Григория. Но я спасу семью

Родного брата. Я тебя убью

Сейчас.

(Хватает Нину за плечи, за горло.)

Кричи! Пока они сбегутся,

Задохнешься и будешь ты мертва.

НИНА

Ты не убьешь меня. Неправда. Нет.

ГРИГОРИЙ

Кричи! Кричи! Ведь ты боишься смерти.

На пригорке появляется Вадим.

ВАДИМ

Ах, вот где вы? Нельзя уединяться,

Когда компания и все такое.

Нина опускается на песок и плачет.

ГРИГОРИЙ

(уходя прочь)

Ты прав, Вадим! Ох, как ты прав, Вадим!

ВАДИМ

Чего там! Нина, что с тобой? Ты плачешь?

НИНА

(отмахивается)

Иди, Иуда.

ВАДИМ

Если помешал,

Простите. Право не нарочно.

НИНА

(поднимаясь)

Эй!

Однажды поступил, как человек,

И извиняется.

ВАДИМ

Не понимаю.

Они направляются в сторону лагеря.

НИНА

Не понимаю! Ясно, где тебе!

На всякий вздор тебя хватает. Прочь,

Дурак!

ВАДИМ

Не говори. Люблю я слушать,

Как женщины ругаются, люблю!

НИНА

Ну да! Когда ругается жена,

Небось, от радости ты плачешь.

ВАДИМ

Злюка.

НИНА

Болтун несчастный и вообще урод!

ВАДИМ

Ты самая красивая на свете!

НИНА

Еще бы нет.

ВАДИМ

Серьезно говорю.

И Дмитрий…

НИНА

Дмитрия не трогай.

ВАДИМ

Знаю,

Ты влюблена в него!

НИНА

Еще бы нет.

ВАДИМ

Так, это правда? Дмитрий знает, Нина?

НИНА

Вадимчик, не твое собачье дело.

Катись! И ни гу-гу о том, что видел!

ВАДИМ

А что я видел? Боже!

Над морем в просвете между горизонтом и лиловой тучей показывается отчаянно-красный сегмент солнца. У лагеря собрались все.

Неловкое молчание. Григорий порывисто уходит в сторону.

ИНЕССА

Глядел на нас послушными глазами,

Так хорошо, так весело смеялся!

Казался он застенчивым подростком,

Который вечно умиляет женщин

Своею двойственной природой…

НИНА

Правда.

И мы пустились с ним шалить. А он

Сначала, как подросток, застеснялся,

А после…

ВАДИМ

Как мужчина, принялся

За Нину Кузьмину и та-та-та!

Все невольно смеются.

ИНЕССА

Молчи, Вадим. Нам нынче не до шуток.

ДМИТРИЙ

Вадим, найди Григория. Пора

Нам возвращаться в город.

НИНА

Дмитрий, разве

Мы на ночь не останемся? Инесса!

Садится солнце. Скоро над Землею

Взойдет сиянье белой ночи. Вечер

Сегодня теплый. Сказкой будет ночь.

У моря пламенный костер, купанье

При свете звезд. Я буду без костюма

Купаться!

ИНЕССА

(обнимает Нину)

В самом деле, Дмитрий!

ДМИТРИЙ

Да,

Успеем искупаться и уехать.

Пока Григорий с нами, не могу

Я делать ничего. Я скован им,

Как цепью.

ИНЕССА

Что ж, давайте собираться.

Мы можем опоздать на электричку.

ДМИТРИЙ

(собирая вещи)

Пред вами он предстал простым и нежным,

Доверчивым, разумным, одиноким.

В нем эти свойства есть. В нем много сил

Духовных, может быть, ума, таланта.

И чувство справедливости в нем сильно

И гордость человеческая есть.

НИНА

Да, это правда.

ИНЕССА

Малый симпатичный,

Не трогать если, если мирно жить.

Но дисгармонии не избежать

Нам в жизни, даже в лучшей жизни.

ДМИТРИЙ

Да.

Поэтому приходит миг, когда

Григорий спотыкается о камни

Своих или чужих невзгод, и фокус —

Григорий начинает говорить

Обратное тому, что говорил,

И делать все наоборот.

НИНА

Ужель

Успел он в миг меня возненавидеть?

У Нины рюкзак получился нескладный. Она с остервенением вытряхивает все обратно, начинает снова складывать.

ДМИТРИЙ

(размахивая рюкзаком)

Острейшее стремленье к правде и…

И тут же клевета на эту правду!

Всегда готов на маленькую ложь

Из лучших чувств и лучших намерений,

Невинный фантазер и злобный лжец.

Но вирус лжи, спонтанно размножаясь,

Все лучшее сейчас же поглощает.

Иначе быть не может. Ложь всегда

Казнит лжеца. Ведь ложь — самоубийство.

НИНА

Оставим это. Смерть как надоело.

ИНЕССА

Нам хорошо об этом рассуждать.

Но человек ведь мучается, ищет

Дорогу к жизни. Мы о нем забыли.

В отдалении от лагеря показывается Григорий

Он, верно, спрятался в лесу и плачет.

ГРИГОРИЙ

Талант и красота, любовь, все блага —

Ему! Мне ничего. Не понимаю!

Кто мог так ловко все устроить? Бог?

Но бога нет. Есть люди, люди, люди.

Они с ним заодно? Со мною нет?

Но почему? Проклятье вам, проклятье!

Где ваша правда? Господи, спаси!

ВАДИМ

(следуя за Григорием)

Оно, конечно, я не господь Бог,

Но я тебе сочувствую, старик.

ГРИГОРИЙ

(доверительно)

Идем, Вадим. Сегодня я уеду…

ВАДИМ

Куда?

ГРИГОРИЙ

Куда? Хоть к чорту на рога!

ВАДИМ

Туда, где действует закон-тайга?

ГРИГОРИЙ

Оставь шутить. Потом решу куда.

Ты прав, Вадим! Тут все, как ты сказал.

Я зря набросился тогда, прости.

Во всем мне Кузьмина сама призналась.

ВАДИМ

(обескураженно)

Ах, неужели? Это интересно…

ГРИГОРИЙ

Хотел я защитить Инессу. Думал,

Инесса ничего не знает. Знала!

Она хотела сплавить Нину мне.

А Нина — штучка, я тебе скажу.

Нет, девушка хорошая не может

Отлично петь, отлично танцевать,

И наравне с мужчинами курить

И пить!

ВАДИМ

Нет, в наше время все возможно.

ГРИГОРИЙ

Плевать хотел, что мне до Нины. Дмитрий

Меня оставил, обманул и предал.

Любовь моя исчезла, веры нет.

Да, разорвись Земля! Горите, люди!

Мой брат — всего лишь выдумка моя

И миф, как Сталин…

ВАДИМ

Так!

ГРИГОРИЙ

Во что мне верить?

ВАДИМ

Зачем же верить непременно? Важно,

Необходимо знание. Наука!

ГРИГОРИЙ

Вадим, ты знаешь, жизнь — всего лишь ложь

Того, другого гения и все.

ВАДИМ

Прекрасный афоризм!

ГРИГОРИЙ

Вадим, печальный!

Жизнь кончена, и больше ничего.

Ну, без толку, так, не зачем, и глупо,

Без смысла, без любви, без счастья, зря!

Зачем я жил? Зачем я умираю?

ВАДИМ

(растроган)

Идем, Григорий, надо выпить.

ГРИГОРИЙ

Нет,

Не буду пить. И так меня качает.

Идем, Вадим, я попрощаюсь с ними.

Все снова собрались на том месте, где стояла палатка. Вещи собраны. Неловкое молчание.

Я уезжаю, Дмитрий.

ДМИТРИЙ

Хорошо.

Мы тоже собрались. Возьми рюкзак.

ГРИГОРИЙ

Я уезжаю сразу восвояси.

К вам заезжать не стану. Ни к чему.

ДМИТРИЙ

А вещи?

ГРИГОРИЙ

Брось, какие вещи? Выкинь!

ДМИТРИЙ

Возьми и выкинь сам свое тряпье.

ИНЕССА

Послушайте, довольно на сегодня.

ГРИГОРИЙ

Инесса, ничего.

НИНА

(подходит)

Рюкзак, Григорий.

ГРИГОРИЙ

Прости меня…

НИНА

(поспешно)

Прости и ты меня.

(Уходит в сторону.)

Не думала, что выйдет так нескладно.

Прощай!

ГРИГОРИЙ

Прощай!

ИНЕССА

Куда ты едешь, Гриша?

ГРИГОРИЙ

Уеду на Урал. Там начинал

Я жить, и девушка сказала мне,

Люблю я брата твоего, Григорий, —

Здесь это повторилось. Круг замкнулся.

Пора кончать.

«В этой жизни умирать не ново.

Но и жить, конечно, не новей!»

Гуд бай!

ДМИТРИЙ

(с тоской)

Ни слова правды, ложь и ложь.

ГРИГОРИЙ

Нет, Дмитрий!

Тебя любил Григорий. Это правда.

Всегда хотел быть на тебя похожим…

ДМИТРИЙ

А вся задача — быть самим собой!

Что сделать с письмами? Их триста штук.

ГРИГОРИЙ

Зачем они? Конечно, сжечь и все.

ИНЕССА

Но в этих письмах жизнь твоя, Григорий.

ДМИТРИЙ

Дневник заветный или только ложь?

А я, дурак, ночей не спал над ними,

Пытался жизнь твою понять, томился,

Страдал и плакал. Между тем Григорий

Придумывал нарочно, что угодно,

Чтоб только правдой, — это нелегко! —

Не утруждать себя. Теперь мне ясно.

Григорий медленно уходит.

ИНЕССА

Григорий, подожди!

ДМИТРИЙ

Оставь, Инесса.

ИНЕССА

Вы подождите, я сейчас.

Вадим с рюкзаком за спиной идет вслед за Григорием, потому что нельзя же так оставлять человека одного. Инесса бежит за ними.

Лиловое облако стягивается узкой полосой вдоль горизонта, разрываясь на огненно-золотые куски.

НИНА

Ах, боже мой! Всему виною я!

ДМИТРИЙ

Не ты. Сама отлично знаешь, Нина.

Твоя вина ничтожна.

НИНА

Это правда?

ДМИТРИЙ

Ты, кажется, была увлечена?

Ты как относишься к нему теперь?

НИНА

Он был мне интересен только тем,

Что он твой брат.

ДМИТРИЙ

Да, брат. Родство исчезло.

Последнее, что связывало нас.

Теперь он ложь, я правда, мы враги.

НИНА

Вы судите жестоко. Если я

Пред вами провинюсь, о пощадите!

За нашу дружбу. Дмитрий, мы друзья?

ДМИТРИЙ

Поэт и красота — друзья, конечно.

Нина внутренне протестует против декларативных фраз Дмитрия.

НИНА

Я не леса Карелии, мой друг.

Я не залив в закатный час, не камни,

Не мост через Неву, не город,

Я женщина, которая вас любит.

Дмитрий пристально глядит на Нину, глядит, как живописец — на свою модель.

Одета я отлично — ради вас,

На небо я смотрю, откинув плечи,

Вы так, откинув плечи, вверх глядите.

Я хлеб жую и думаю о вас,

Вы так не любите. Нет, я не друг.

ДМИТРИЙ

(явно преувеличивая достоинства своей лирики)

Ты любишь не меня, мои стихи.

Ты увлекалась Блоком, после Фетом,

Теперь Калитиным. Пройдет, пройдет.

Останется признательность к поэту,

Как детство остается в нас навеки

Прекрасным лучезарным миром.

НИНА

(с досадой)

Я знаю, как люблю, кого люблю.

Страсть Нины сшибает с него снобизм поэта.

ДМИТРИЙ

И я люблю тебя!

НИНА

(задохнулась)

Ах, что ты? Что ты?

Она бежит вдоль берега, словно хочет сейчас взлететь. Она не знает, что Дмитрий снова взялся за свое.

ДМИТРИЙ

Но разве может человек любить

Двух женщин сразу? Что-то тут не так.

Но это правда. Да, по крайней мере,

Тут нету лжи. А может быть, пока?

С какого слова, жеста иль поступка

В таких вещах рождается неправда,

Обман и ложь и всяческая грязь?

Задача сложная, спасибо жизни.

Какая бездна жизни!

Возвращается Инесса.

Инесса, где они?

ИНЕССА

Уже уехали.

Вадиму я велела ехать в город

С Григорием. Тебя не хочет видеть.

Не хочет знать. Торопится уехать

Подальше от тебя.

ДМИТРИЙ

Бежит от жизни.

Душа моя болела за него

Всю жизнь. Зачем?

Возвращается Нина.

НИНА

Его никто не любит.

ИНЕССА

Мне кажется, сказал он правду: он

Убьет себя.

НИНА

(вскрикивает)

Нет, это невозможно!

ИНЕССА

Тебе-то, Нина, это все равно.

Чего ты так кричишь?

ДМИТРИЙ

Мне все равно!

Инесса сердится на Нину?

ИНЕССА

Нет,

Так нервы расшалились, словно в классе

Все сорок невозможных дурачков.

Не обращать внимания. Дмитрий, Нина!

Садится солнце. Миг уходит в вечность.

ДМИТРИЙ

Кто хочет искупаться?

ИНЕССА

Я хочу.

Ты тоже хочешь, Нина?

НИНА

Да!

Они уходят. За сценой шум воды, восклицанья женщин. Красное солнце касается поверхности Финского залива. Небо и вода расцвечены нежно-голубыми, синими, фиолетовыми полосами. На фоне древнего лика солнца появляются силуэты двух прекрасных женщин.

Сцена темнеет.

ЭПИЛОГ

Наступила осень.

Сцена десятая

Улица вечером. Среди прохожих Нина и Дмитрий.

НИНА

Нам грустно, милый.

ДМИТРИЙ

Это ничего.

Мне хорошо вот так с тобой идти.

Меня твой голос наполняет жизнью.

Я знаю, завтра буду я писать.

НИНА

О чем?

ДМИТРИЙ

Не знаю. Это и неважно.

У женщин есть счастливое уменье

Рассказывать о детстве. Продолжай.

Нина тянет его в сторону. В конце бульвара скамейка.

НИНА

Иди сюда! Здесь меньше и прохожих.

Сидеть вот так, не то, что продираться

Среди людей, глазеющих на нас.

Мимо медленно-тяжело проходит старик. Огромная голова со спутанными длинными волосами. Смесь страшного уродства и жуткого величия.

ДМИТРИЙ

(живо)

Смотри, старик! Огромные глаза

Так неподвижны, точно ничего

Не видят. Все он видит, я уверен.

А на лице с рокфеллеровской пастью

Презренье, изумленье — все застыло,

С начала века, может статься, это —

Один из богачей времен царя.

Уродство старческое и величье.

Какая бездна в нем сокрыта! С ним

Все, все уйдет и превратится в землю,

Бездонный миг сознанья с ним уходит

В пустую вечность.

НИНА

А про него что скажешь?

Проходит высокий сгорбленный старик с бутылкой кефира в сетке.

ДМИТРИЙ

Это мой

Сосед. Интеллигент эпохи Блока.

Его отец-помещик эмигрировал

В семнадцатом году. А он остался

И принял Революцию, как Блок.

Проходят отлично одетые, глуповатые, очень шумные девушка и молодой человек.

НИНА

А эти кто?

ДМИТРИЙ

А, эти — дети. Мы

Проходят трое парней и молодая женщина, сдержанно-веселые, полные благородства и обаяния.

НИНА

Вот мы!

ДМИТРИЙ

Ну да. Приятно. Тоже мы.

Проходят красавец-мужчина и полная женщина. Люди солидные, в высшей степени приятные.

НИНА

А эти кто?

ДМИТРИЙ

Грибы.

НИНА

Грибы?

ДМИТРИЙ

Поганки.

Где лучше, там они и расцветают

Неправдами и правдами… Они

Живут всех лучше, — больше всех они

При случае клевещут на Россию.

Посредственность, которой не хватает

Рабов и титулов, чтоб оправдать

Их глупую бессмысленную жизнь.

Им нужно лучшее во всем. И должно

Отдать им справедливость, знают толк

Во всем, что важно им, имеют вкус.

Показывается молодая женщина, похожая на Инессу.

Послушай, Нина, говори о детстве.

Я радуюсь тому, чему тогда

Ты, девочка, бывала рада. Знаешь,

Мне больно, если слезы ты лила.

Но эта радость, эта боль и есть

Моя к тебе любовь.

Нина глядит на молодую женщину во все глаза.

НИНА

Точь-в-точь Инесса.

ДМИТРИЙ

(быстро)

И что такое жизнь?

Вот женщина идет походкой важной,

И мне ни стетоскоп врача не нужен,

Ни тесты, ни опросы не нужны.

Довольно видеть мне, окинуть взором

Фигурку стройную, подвижный стан,

Хорошенькие ножки и лицо,

Спокойное и важное, глаза,

В которых нетерпенье и досада.

Я ничего о ней не знаю. Всё!

Всё знаю я о ней! Вот тайна где

Познанья жизни жизнию живой.

НИНА

Ты так глядел на эту незнакомку.

Я думала, сейчас пойдешь за ней.

ДМИТРИЙ

Не на нее глядел, не о ней

Я думал. Думал я о нашей жизни,

О сущности искусства…

НИНА

Нам пора!

Инесса заждалась, наверно, нас.

Они встают.

ДМИТРИЙ

(быстро)

Я видел эту женщину глазами,

Но всеми чувствами сейчас я вспомнил,

Всем опытом моим, как капля малым,

Всем опытом народа и Истории,

Шекспиром, Пушкиным, Толстым, я знаю,

Всю женщину всем существом постиг.

Вот так идти, свободно и легко,

Как будто бы вакханка, не вакханка,

Как будто бы царица, не царица,

Вот так идти, вся женственность, испуг,

Вся гордость и досада, так идти

Лишь женщине как человек свободной,

Лишь женщине как женщина прекрасной.

Так, в нашу жизнь, в которой было больше

Труда, чем отдыха, стремленья к пользе,

Чем к красоте, лишений, чем достатка…

Теперь всевластно входит красота,

Что видно в мебели, в домах, машинах,

Особенно в одеждах и в манерах,

В походке женщин, смехе, жестах, танцах,

В спокойной простоте мужчин…

Тут аристократизм, интеллигентность —

Все это в новом качестве. Тут жизнь,

Идущая вперед и выше, жизнь,

Движенье к совершенству!

НИНА

Хорошо!

ДМИТРИЙ

Пришла пора и нашему искусству

С богатством содержания обречь

И красоту, которая и есть

Одна бессмертная душа искусства.

Возникает интерьер квартиры из Первой части. Видно, что Инесса ждет и слегка грустит. Грустит и Сережка.

ИНЕССА

Сережка! Ты не весел. С нами скучно?

СЕРЕЖКА

Нет, мама. Что ты, мама? Хорошо!

ИНЕССА

Ах, так! Ну, спой мне песенку, Сережка!

СЕРЕЖКА

Инесса! А какую?

ИНЕССА

Все равно.

Какая нравится тебе всех больше…

Какую ты поешь всех лучше…

СЕРЕЖКА

(идет на хитрость)

И я останусь? К бабке мы позвоним,

Чтоб завтра привезла мой чемодан

И ящик с ящерицей, а цветы…

ИНЕССА

Нет, сын. Тут нашего желанья мало.

Во-первых, бабушка не согласится…

СЕРЕЖКА

А во-вторых, что скажет папа, да?

ИНЕССА

Да, милый!

СЕРЕЖКА

Мама!

ИНЕССА

Ну, сегодня, знаешь,

Останься ночевать. Сергей, куда?

СЕРЕЖКА

(убегая)

Звонить Марь Павловне на Мойку!

ИНЕССА

Ладно.

Наступает тишина

СЕРЕЖКА

(кричит из передней)

На помощь, мама! Бабушка не хочет!

На что мне пирожки, бульоны! Мама!

ИНЕССА

Сейчас. Иду.

Инесса выходит, Сережка возвращается.

СЕРЕЖКА

Проклятая старуха!

Такая некрасивая… как крыса!

Не буду я любить ее! Не буду!

ИНЕССА

(входит)

Ну, что тут разоряешься, Сережка!

Я все уладила.

СЕРЕЖКА

Она боится

Тебя, Инесса!

ИНЕССА

Ну!

СЕРЕЖКА

Меня же нет,

Нисколько не боится.

ИНЕССА

Успокойся.

Идем в кафе мороженое есть?

СЕРЕЖКА

Инесса! Если хочешь!

ИНЕССА

Ты не хочешь?

СЕРЕЖКА

Мне как-то все равно.

ИНЕССА

Ах, так. Ну, ладно.

СЕРЕЖКА

Инесса приготовила уроки?

ИНЕССА

Конечно!

СЕРЕЖКА

Так. Готов ли ужин?

ИНЕССА

Да!

СЕРЕЖКА

Инесса, поиграй тогда со мной!

ИНЕССА

Как это, сын?

СЕРЕЖКА

Сейчас я научу.

Вот становись сюда. Нет, лучше сядь.

Я стану здесь… Бросаю, ты лови!

Они играют в какую-то детскую игру. В это время в квартиру входят Нина и Дмитрий и, не снимая плащей, продолжают говорить — последние точки на И.

НИНА

Чего мужчине это стоит, если

Его об этом просят.

ДМИТРИЙ

Я думаю,

Как объяснить тебе…

НИНА

Не надо! Что ты!

Забудь мои слова. Не надо, Дмитрий!

Мне хорошо с тобой теперь и так.

Инессой не дано мне быть. Еленой —

Какая честь.

ДМИТРИЙ

(снимая плащ)

Ты Нина Кузьмина.

А это — целый мир. Не забывай,

Тебе отпущено судьбою все,

Что нужно человеку в этом мире…

Свобода! Красота!

НИНА

(прощаясь с ним)

Спасибо, Дмитрий!

Я все усвоила и поняла.

А хочется, бог весть, еще чего-то…

Таланта, славы или вот тебя.

(Снимает плащ.)

СЕРЕЖКА

Инесса, кто пришел, смотри!

НИНА

Привет!

Инесса поднимается и, глядя в глаза Нине, понимает, что точки над И поставлены, и ее друзья остались верны себе и ей. Пока Дмитрий и Сережка возятся друг с другом, Инесса и Нина уединяются. Нина из сумочки достает письмо от Григория.

ИНЕССА

Ты не читала?

НИНА

Нет. Я не решилась

И Дмитрию отдать, как думала.

Ведь ничего хорошего не жду.

ДМИТРИЙ

(входит)

Инесса, телеграмма о кончине

Григория…

НИНА

(поспешно разрывает конверт)

Он застрелился, пишет,

Смертельной ране рад: не промахнулся!

Вся злость на жизнь исчезла, с умиленьем

Он думает о пребыванье здесь,

Как о счастливейших минутах жизни…

И мне так кажется, и я любила

Скорее гостя бесприютного,

Чем Дмитрия с его игрою с нами

В влюбленности лишь ради вдохновенья.

ДМИТРИЙ

(просматривая письмо брата)

Любовь и жизнь для вас всего дороже.

Вы ими одарили, как богини,

Простого смертного, и он сгорел

Звездой падучей в темном небосклоне,

Познавший жизни высший миг, а я

Поэзию любви — в том суть искусства!

Инесса и Нина смотрят на Дмитрия с глазами, полными слез, с мукой сострадания и красоты. Входит Сережка и застывает с испугом, заставившим взрослых рассмеяться.

Конец

ЦВЕТНОЙ ТУМАН [1]

Пьеса в семи картинах

Предисловие

Эта пьеса написана в 1967 году, некоторые эпизоды из нее вошли в повесть «Цветной туман». Ныне вижу, эта вещь имеет свое самостоятельное от повести значение по своей поэтике и основным персонажам. Почти полвека — пьеса могла безнадежно устареть, как и могут найти, а на мой взгляд, она вызрела, как таинственный сад, в котором жизнь продолжается, как и происходит в произведениях искусства.

Действующие лица

Татьяна Кунина.

Саша, ее муж.

Зоя Басова, гостья.

Андрей, мальчик-почтальон.

Геннадий Каменский.

Вика.

Софья Борисовна.

Место действия — Ленинград.

Время действия — в то лето (1967 года).

Картина первая

В темной глубине сцены возникает слабое белое свечение. Усиливаясь, оно становится цветным и переливающимся, как цвета в калейдоскопе. Свечение исчезает. Полный свет.

Ясный холодный день. Крыша шестиэтажного дома в районе Летнего сада со стороны Смольного. Над крышей с чердачным проемом небо и панорама Ленинграда как приморского города с морем вдали.

Внизу двор на фоне старой живописно разноцветной стены. Там появляется Зоя Басова с чемоданом, баулом и зонтиком. У нее рассеянный вид, она просто не знает, куда идти. Между тем мимо идет мальчик-почтальон с кипой газет на одной руке, поверху стопка писем.

МАЛЬЧИК (про себя). Письмо из США, а на марке швейцарские Альпы… А на этой, бьюсь об заклад, пальмы Полинезии! Ни Саши, ни Тани, разумеется, нет дома… У Софьи Борисовны лучше не спрашивать…. Она сделает большие глаза и все.

Зоя Басова глядит на мальчика во все глаза, и он невольно останавливается.

ЗОЯ (дружелюбно). Никогда не думала, что в Ленинграде такое голубое небо!

МАЛЬЧИК. Здравствуйте! Вы приезжая?

ЗОЯ (ставит чемодан и смеется). Это очень заметно?

МАЛЬЧИК. У вас же чемодан.

ЗОЯ. Ну и что! Разве не может быть, что я возвращаюсь домой после длительного путешествия?

МАЛЬЧИК. Я вас не видел раньше.

ЗОЯ (уступая его уверенному тону). Если бы вы были постарше, вы бы здесь видели мою маму. Она здесь жила!

МАЛЬЧИК. Может быть.

ЗОЯ. Я родилась позже, а ты родился еще позже.

МАЛЬЧИК. Ну да.

ЗОЯ (заинтересованно). Скажите, пожалуйста, вы знаете, что за люди Кунины?

МАЛЬЧИК. Знаю, конечно. Но все равно — профессиональная тайна.

ЗОЯ (недовольно). Ну, можно сказать, где они живут.

МАЛЬЧИК. Вот здесь! Я несу к ним заказное письмо из Америки.

ЗОЯ. Из Америки?

МАЛЬЧИК. Александр Иванович Кунин получает письма из Америки, Индонезии, из Лондона и Парижа. Он во всех тех местах побывал! Он кандидат географических наук, вот и путешествует. Но все равно их нет дома.

ЗОЯ (пугаясь). Как нет?!

МАЛЬЧИК. Наверно, соседи есть.

ЗОЯ. Уехали?

МАЛЬЧИК. Нет, на работе.

ЗОЯ (успокаиваясь). А! У них не отдельная квартира?

МАЛЬЧИК. Две комнаты. Зато как у них отлично, увидите сами. Ну, что идете?

ЗОЯ (радостно). Иду!

МАЛЬЧИК. Помочь вам?

ЗОЯ. Нет, ничего, спасибо.

МАЛЬЧИК. Ясная холодная весна, вот и голубое небо.

ЗОЯ. Не весна, — июнь!

МАЛЬЧИК. Пожалуйста. (Звонит в воображаемую дверь.) Приехали поступать в институт?

ЗОЯ. Ох, нет. Я учусь в медицинском институте в Хабаровске. А сейчас путешествую… первый раз в жизни.

МАЛЬЧИК. Да. А Таня — биолог. Она красивая, умная, сами увидите.

ЗОЯ (вздрагивает). Ай!

МАЛЬЧИК. Что?

ЗОЯ. Боюсь я красивых женщин.

МАЛЬЧИК (как эхо). Я боюсь красивых женщин.

ЗОЯ. Тебе не нужно бояться красивых женщин, ты мужчина.

МАЛЬЧИК. А вам чего бояться, вы женщина.

Снова звонит. Тревожный звонок.

Никого нет.

ЗОЯ. Ах, что мне делать! (Звонит сама.)

Тревожные звонки.

Занавес-стена исчезает. Интерьер погружен в полумрак. Место действия переносится условно в прихожую и в комнату Геннадия Каменского, который выходит, застегивая пуговицы на рукаве рубашки.

ГЕНА. А, это он, ленинградский почтальон!

МАЛЬЧИК. Заказное письмо Кунину и…

ГЕНА. Давай сюда. (Расписывается.) Спасибо! А мне там ничего?

МАЛЬЧИК. Ничего.

ГЕНА. Но ты сказал И! Письмо Кунину и…

ЗОЯ (выступая вперед). Ни Куниных, ни Софьи Борисовны, надо полагать, нет дома?

ГЕНА. Надо полагать, они будут. Входите, пожалуйста. Чемодан у вас претяжелый, или я давно не поднимал тяжестей.

ЗОЯ. Благодарю!

Она оглядывается, но мальчика уже нет. Каменский приводит гостью с ее вещами в свою комнату. Зоя, улыбаясь и смеясь, глядит на него, потому что Гена — понятный для нее человек.

ЗОЯ. А кто же вы будете?

ГЕНА. Вы всех тут знаете, меня не знаете?

ЗОЯ. Знаю. Вы сосед!

ГЕНА. Выдающаяся черта моей личности.

ЗОЯ. Единственная, которая мне известна.

ГЕНА. Гена.

Они обмениваются рукопожатием.

ЗОЯ. Зоя. Очень приятно…

Каменский глядит на Зою, но вспоминает, что сейчас к нему придут.

ГЕНА. Располагайтесь у меня, я ухожу…

ЗОЯ. Куда вы?!

ГЕНА. В командировку! То есть гулять, а вообще я сегодня в командировке и приеду только завтра. Я прилетел на самолете, вместо того чтобы ехать поездом еще два дня.

ЗОЯ. Это вы ловко.

ГЕНА. Никакого мошенничества, — просто скорости века. Да! Вы, я вижу, тоже с дороги… С Волги? С Днепра? Я, например, прилетел с Оби.

ЗОЯ. С Амазонки! С Миссисипи! Амур, слыхали, есть такая река.

ГЕНА. Так я и думал.

Хлопнула дверь, Каменский выходит в прихожую. Это Вика. Она бросается ему на шею.

ВИКА. Где тебя носит, Гена? А я тут пропадай.

ГЕНА (целует ее). Не шуми ты.

ВИКА. Разве мы сразу уходим, Гена?

ГЕНА. Видишь, я готов и давно тебя жду.

ВИКА. Нам торопиться абсолютно некуда, Гена, впереди целый день, целый вечер… Что я тебе скажу…

ГЕНА. Ты мне надоела за одну минуту. Идем!

ВИКА (готова заплакать). Понимаю…

Зоя выходит из комнаты Каменского.

ГЕНА. До свидания! Таня приходит к пяти!

ЗОЯ. Постойте! Я объясню, в чем дело.

Вика оглядывает Зою отчаянным взглядом. Каменский уводит ее. Появляется Софья Борисовна.

Здравствуйте!

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Я вас не знаю…

ЗОЯ. Меня впустил Геннадий Каменский…

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Как? (Делает большие глаза.) Он что побежал в магазин?

ЗОЯ (фыркнула). Нет, он ушел гулять с девушкой. У ней крашеные волосы.

СОФЬЯ БОРИСОВНА (поправляя свои волосы). У меня тоже крашеные волосы…

ЗОЯ. Да, я не о том. Я жду Куниных. Я приехала с Дальнего Востока…

СОФЬЯ БОРИСОВНА. А, это другое дело. Простите меня, я думала, вы из тех… Ну, в общем. Идем, идем! Я вам открою дверь, как мне и велено.

ЗОЯ. Мои вещи здесь.

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Забери, забери. Дай я тебе помогу. И никогда не заходи сюда. Гена — это… (Делает большие глаза.)

ЗОЯ. Вы говорите, велено?

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Таня мне сказала.

Интерьер двух комнат Куниных. Комната на переднем плане решена достаточно условно и ее легко превращать в кафе по ходу действия. Вместе с тем интерьер задней комнаты за прозрачной стеной разработан детально и освещен белым светом.

Входят Зоя и Софья Борисовна.

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Входи, милочка, входи. Здесь живут хорошие люди.

ЗОЯ. Спасибо, Софья Борисовна! Я знаю… Саша — кандидат наук… Таня — биолог…

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Да, да.

ЗОЯ (ходит по комнатам, как зачарованная). Моя мама родилась в Ленинграде и жила здесь… Потом уехала учительствовать на Дальний Восток. Думала, на три года, да осталась там жить. Папа, дальневосточник, был в Ленинграде, он здесь воевал, он здесь потерял правую руку… Я с детства мечтала и знала… Ленинград звучит для меня, как имя любимого человека! Где прочту слово, где услышу звук, где увижу… вид, — так и сердце застучит.

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Это судьба.

ЗОЯ. Судьба?

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Повстречаешь свою любовь.

ЗОЯ. Любовь? (Словно первый раз слышит это слово.) Любовь.

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Вот у соседей невестка. Приехала поступать в институт. В институт не поступила, а замуж вышла. Вот.

ЗОЯ. Бывает.

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Так, я пойду, дела.

ЗОЯ. Спасибо, Софья Борисовна! Заходите чай пить!

Она ушла. Зоя ходит по комнатам, трогает книги, пишущую машинку, глобус и т. п., каждый раз задерживая дыхание. Вспомнила дом и представляет сцену, как станет рассказывать дома о своем путешествии матери, подружке Наташке и братику.

Мама! Летели мы замечательно. Из аэропорта я сразу на такси приехала на Красную площадь… Видеть наяву совсем другое впечатление, ты это знаешь, мама… (Огорченно.) Наташка, голубчик, ты не знаешь, что такое одиночество в большом чужом городе… Это страшно, так же страшно, как во сне, когда ты видишь эсэсовцев с автоматами наперевес, неподвижных, как могильные кресты, а ты идешь перед ними вдоль каменной стены, и ничего невозможно. Нет, легче в пустыне, в ледниках, потому что можно упасть и заплакать. Но в чужом городе, где никто тебя не знает, никого ты не знаешь, ты идешь и делаешь вид, делаешь вид… Ужасно.

Входит Татьяна Кунина. Зоя замирает.

ТАНЯ. Приехали? Здрвствуйте, Зоя! (Протягивает обе руки.)

ЗОЯ (смелея и радуясь). Татьяна…

ТАНЯ. Таня.

ЗОЯ. Здравствуйте!

ТАНЯ. Здравствуйте!

Смеются.

Письмо от твоей матери мы получили давно. Мы ждали телеграмму из Москвы…

ЗОЯ. Не хотелось беспокоить. А потом… я из Москвы панически бежала.

ТАНЯ. Негде было остановиться?

ЗОЯ. Да.

ТАНЯ. В Ленинграде есть, слава богу.

ЗОЯ (невольно). Я вам заплачу.

ТАНЯ. Ну, что ты. (Раздумывает.) Значит, так. Ты иди прими ванну. Я сбегаю в магазин. Дома, кажется, ничего нет.

ЗОЯ (вся просиявшая). Таня, можно так. Я пойду с вами в магазин, а ванну приму вечером.

ТАНЯ. Можно. Тогда пошли?

ЗОЯ. Пошли.

Они уходят, торопливые, нарядные, как женщины, собравшиеся в театр.

Интерьер погружается в красноватое сияние. Над городом закат.

Входит Саша, бросает портфель на тахту, видит чемодан на полу и зонтик. Хватает зонтик, неуловимо похожий на девушку, которую он еще не видел, раскрывает и закрывает зонтик.

САША. Кузина. (Трогает чемодан.) Я могу прикасаться к ее вещам, словно это вещи Тани… Эти вещи живые! (Внезапно взволнован.)

Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран,

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман.

Стук в дверь, входит Каменский.

Охотник учуял дичь?

ГЕНА. У меня дурная репутация.

САША. По-моему, славная. Коньяку?

ГЕНА. Это можно.

САША. Есть дело?

ГЕНА. Да нет, просто… деньги вышли.

Саша протягивает ему рюмку. Пьют.

САША. Сколько?

ГЕНА. 15, 20, 25 — все равно.

САША. Все равно истрачу.

ГЕНА. Да.

Саша не находит денег.

САША. Ты знаешь, Гена, денег, кажется, нет. Утром тут лежали, теперь их нет.

ГЕНА (ставит рюмку на столик). Ладно. Я возьму у Софьи Борисовны.

САША. Она дает тебе деньги?

ГЕНА. Делает большие глаза, но дает.

Входят Зоя и Таня с покупками. Зоя с беспокойством оглядывает несколько раз Сашу.

ГЕНА. Здравствуй, Таня.

ТАНЯ. Здравствуй, Гена.

Таня оглядывается на Зою. Зоя перехватывает ее взгляд и краснеет.

Знакомьтесь! Зоя, это Саша, твой кузен и мой муж. А это Гена, наш сосед.

ЗОЯ. Очень приятно. Да, мы уже знакомы. Здравствуйте!

САША. Как поживает Нина Дмитриевна?

ЗОЯ. Это мама? Хорошо, наверно.

ГЕНА. Я пойду.

ТАНЯ. Пришел, так останься, пожалуйста.

ЗОЯ. Его, наверно, ждут.

ГЕНА. Никто меня не ждет.

САША. Садись, Гена. Сегодня у нас праздник. Гостья за десять тысяч верст. К тому же она моя кузина.

ГЕНА (вполголоса). К тому же молодая и красивая.

САША. Ну, это по твоей части, Гена.

Они уселись на низких креслах за маленьким столиком. Таня и Зоя занялись покупками и ужином, то есть постоянно убегают на кухню.

А я уже в том возрасте, когда ценят и женщин в летах, потому что мы знаем, что нам нужно, а юность не знает, ничего не знает.

Саша включает магнитофон.

Таня принесла закуску. Саша разливает вино всем.

ТАНЯ. Зоя, иди сюда.

Все поднимают бокалы.

В чердачном проеме показывается мальчик-почтальон. Он поднимается на крышу по лесенке.

АНДРЕЙ. Это значит, время белых ночей в самом разгаре. Это значит, Ленинград во власти волны, имя которой туристическая лихорадка. Ну, что ж!

Добро пожаловать, дамы и господа!

Добро пожаловать, господин президент!

Ленинград — мечта!

Ленинград — красота!

Ленинград — история!

Ленинград — наша жизнь!

Добро пожаловать, гостья!

Картина вторая

Полная тишина. В маленькой комнате спит гостья. Явственно видны постель и поза спящей под одеялом. Есть у Дега рисунок спящей девушки, полный поэзии и внутреннего беспокойства.

Входит Саша, вытираясь полотенцем.

Входит Таня, несет она завтрак. Они поспешно пьют чай, собираясь на работу.

ТАНЯ. Ты ее оставляешь одну?

САША. Я не могу каждый день уходить с работы.

ТАНЯ. Я не могу. И не смогу — нынешняя серия опытов продлится, я не знаю сколько. Пока все удачно.

САША. Пускай погуляет одна.

ТАНЯ. Да, пускай.

Они ушли. Зоя проснулась. Слышит, как в деревне, и гомон птиц, и карканье вороны.

Зоя вскочила, надела халатик.

Выходит в общую комнату и садится пить чай.

ЗОЯ (продолжая будущие рассказы дома). Ах, Наташка! Я видела, как разводят мосты в белую ночь. Ленинград так хорош, а в белые ночи словно вечность.

Бегает по комнатам, одеваясь.

Ты знаешь, братик, что такое Эрмитаж? Нет, не знаешь! Лепные золоченные потолки, паркет, всюду мраморная скульптура и картины, картины, картины, триста тысяч картин! А в войну по Эрмитажу стреляли из дальнобойных, попало тридцать снарядов. Правда, лучшие картины — шедевры! — были вывезены на Урал. Но все равно много прекрасных дорогих вещей оставалось, оставались сотрудники Эрмитажа. Они жили в подвалах, потому что бомбежки. Они жили без тепла, без света, почти без хлеба, и многие умирали с голоду, и лежали мертвые рядом с живыми, потому что уже не было сил убирать трупы. Какие же гады, немцы! Они хотели стереть с лица земли Ленинград, представляешь? Только не удалось…

Зоя уходит в ванную и тут же возвращается. Она глядит через плечо, там, вероятно, стоит Саша, и, очевидно, действие происходит в Эрмитаже.

ЗОЯ. В Третьяковке было ужасно. Я ходила целый день. Голова разболелась.

ГОЛОС САШИ. В начале это неизбежно.

ЗОЯ. А сейчас я меньше устала, и голова не болела.

ГОЛОС САШИ. Вы делаете первые успехи в изучении мирового искусства.

ЗОЯ. Хорошо вам смеяться.

ГОЛОС САШИ. Нет, почему же?

ЗОЯ. Вы так много знаете, я ничего не знаю.

ГОЛОС САШИ. Поэтому вы ходили по Эрмитажу грустная?

ЗОЯ. Поэтому.

ГОЛОС САШИ. Жаль, не было картины Ван-Гога «Куст». Вот иногда приходишь ради одной единственной картины, а ее нет.

ЗОЯ. А где она?

ГОЛОС САШИ. Уехала в Москву.

ЗОЯ. Да, это как в библиотеке: приходишь ради одной единственной книги, а ее нет.

Продолжительный звонок.

(Прислушивается.) Никого в квартире нет.

Зоя бежит открывать и возвращается вместе с мальчиком-почтальоном.

ЗОЯ. Входи, Андрей, входи. Мне письмо, спасибо! (Хватает письмо из его рук и протягивает ему гроздь винограда.) Сладкий и свежий, ешь. А это что?

АНДРЕЙ. Ценная бандероль Кунину.

ЗОЯ. Ну, давай, я распишусь. Или мне нельзя?

АНДРЕЙ. Тут… нужен паспорт.

ЗОЯ. Садись. Я сейчас найду паспорт… паспорт Саши, да?

АНДРЕЙ. Все равно я не могу вам выдать.

ЗОЯ (недовольно). Почему?

АНДРЕЙ (уступает). Ладно.

Зоя садится писать. Андрей осматривается.

ЗОЯ (дружелюбно). Здесь отлично, правда?

АНДРЕЙ. Я же говорил.

ЗОЯ. Да, помню.

АНДРЕЙ. Какие камешки.

ЗОЯ. Южной Америки!

АНДРЕЙ. Раковины.

ЗОЯ. Индонезия.

АНДРЕЙ. Кораллы.

ЗОЯ. Антильские острова. (Закончив заполнять бланк, открывает письмо.)

АНДРЕЙ. Я пойду.

ЗОЯ. Успеешь.

АНДРЕЙ. Отличный глобус.

ЗОЯ (про себя). Хорошо, мама. Все именно так, как ты говоришь.

АНДРЕЙ. Сколько стоит глобус?

ЗОЯ (прохажвается по комнате, смущая мальчика своим домашним видом). Наверное, столько, сколько стоит Земля.

АНДРЕЙ. А сколько стоит Земля?

ЗОЯ. Земля стоит столько, сколько мы знаем о ней. (Рассмеявшись от своего серьезного тона.) Вы, наверное, учитесь?

АНДРЕЙ. Бросил…

ЗОЯ. Как бросил?

АНДРЕЙ. Бросил, потом пошел снова учиться… в вечернюю школу.

ЗОЯ. Значит, работаешь и учишься. Молодец! А кем ты будешь?

АНДРЕЙ (хмурится). Не знаю.

ЗОЯ (достала карту Ленинграда). Меня оставили одну, я не знаю, куда бы мне поехать, да так, чтобы не заблудиться.

АНДРЕЙ (привычным взглядом окидывая карту). В Ленинграде нельзя заблудиться.

ЗОЯ (унижена его чувством превосходства). В тайге бы ты заблудился?

АНДРЕЙ. В тайге?

ЗОЯ. А я — нет!

АНДРЕЙ (не понимает, в чем дело, поэтому не обращает внимания). Поезжайте в Приморский парк.

ЗОЯ. Я там была.

АНДРЕЙ. А где еще вы были?

ЗОЯ. В Эрмитаже была. В Русском Музее была. Сегодня хочу просто погулять.

АНДРЕЙ. Вот. Вы выходите из дому, идете вдоль Фонтанки до Невы, напротив — «Аврора», налево — Летний сад, мимо Летнего сада на Кировский (Троицкий) мост и вокруг вас классический Петербург вплоть до Стрелки Васильевского острова. Потом можно спуститься к Неве у Петропавловской крепости, можно искупаться, поглядывая и на Зимний дворец, и на Адмиралтейство, вплоть до Медного всадника… И после этого можно уехать.

ЗОЯ. Куда?

АНДРЕЙ. Домой.

ЗОЯ. А Павловск? А Петергоф?

АНДРЕЙ. Один день — Павловск и Царское Село, один день — Петергоф — и все.

ЗОЯ (задумчиво глядит на мальчика). Спасибо…

АНДРЕЙ. Я могу с вами поехать.

ЗОЯ (скрывая свою радость). Да? Со мной ходили все эти дни и Саша, и Каменский… Но с вами будет лучше, я думаю.

АНДРЕЙ. Все равно, я ведь только и делаю, что хожу по городу.

ЗОЯ. Но вы сейчас на работе?

АНДРЕЙ. Через полчаса я кончу. Погода отличная, поедем в Павловск или в Царское Село.

ЗОЯ. Поедем!

АНДРЕЙ. Я забегу за вами.

ЗОЯ. Да! Я жду!

Зоя провожает Андрея и возвращается обратно. Глядится в зеркало, пытаясь понять, какое впечатление произвела она юношу.

Ничего. Ничего.

Напевая, принимается за уборку. Затем глядит на часы, начинает одеваться.

Зоя готова. Выходит. Андрей у входа.

АНДРЕЙ. Поехали?

ЗОЯ (просияв). Поехали! (Вспомнив что-то, деловито.) Одну минуту. Нам нужно условиться. Поездку затеяла я, я несу все расходы.

АНДРЕЙ (машет рукой). Ладно.

ЗОЯ. Ведь вы мой гид.

АНДРЕЙ. Пожалуйста.

ЗОЯ. Вы не обиделись?

АНДРЕЙ. Мне все равно.

ЗОЯ. А мне — нет. Понимаешь, так я буду себя чувствовать свободней.

Уходят.

Картина третья

Ясный холодный день Кафе-ресторан, светлый, легкий, современный. Кафе — это собственно вестибюль ресторана, который отчетливо виден во втором плане. В продолжение этой картины ресторан служит лишь светлым архитектурным фоном. В кафе сидят или прохаживаются Саша и Зоя.

ЗОЯ. Разве Таня знает, что мы ее ждем здесь?

САША. Нет, уговора не было. Но тут всегда мы обедаем.

ЗОЯ. Здесь хорошо, правда?

САША. Да.

ЗОЯ. Как у Хемингуэя, там, где чисто, светло.

САША. Да.

Пауза.

ЗОЯ. Я почему-то в Ленинграде постоянно вспоминаю о детстве.

САША. Рассказывайте.

ЗОЯ. Почти нельзя рассказать… Глину обрыва помню, такая быстрая вода… У нас на Амуре очень голубой воздух… Вот едешь, а мимо леса, леса, отъедешь на двадцать километров, эти леса синеют, как далекие горы.

САША. Это география. Вы лучше о себе.

ЗОЯ. Когда мне было три года, я спросила, что это (Показывает на небо.) Мама сказала, это небо. И я все поняла, это небо. Как тогда поняла, так и теперь понимаю, это небо.

САША. Еще.

ЗОЯ. Когда мне было пятнадцать лет, я поняла… любовь.

Она улыбнулась, он серьезен.

Было дело так. Я на днях кончила читать «Пармскую обитель» и жила под впечатлением… Мыла пол в доме, делала уроки, все вздыхала. Вдруг по автозимнику мотоциклисты… Мотопробег! Остановились у нас в поселке. Трое обедали у нас в доме. Он…

САША. Кто?

ЗОЯ. Он. Он глядит на меня и молчит. Я тоже гляжу на него во все глаза. Думаю, как бы заманить его куда. Смешно ведь, правда? Когда они уходили, он чего-то замешкался в сенях, я взяла и поцеловала его в щеку. Затарахтели мотоциклы, и сразу их не стало.

САША. Цветной туман.

ЗОЯ. Что?

САША. Порождение мечты, желаний.

ЗОЯ. Вы хотите сказать, что я все выдумала?

САША. Нет. Где-то шел дождь, а подросток увидел радугу.

Пауза.

ЗОЯ. Как вы сказали?

Пауза.

Я никак не дождусь музыкантов. Они так и не придут?

САША. Им рано.

ЗОЯ. Мы как-нибудь придем сюда вечером, ладно?

САША. Зачем?

ЗОЯ. Ну, чего вы упираетесь. Ведь я хочу все увидеть! И, знаете, у меня денег так много, что ни за что не растрачу их, если мы не станем кутить.

САША. Покупайте вещи. Подарки матери, отцу, братику и этой мифической Наташке.

ЗОЯ. На подарки отложены!

САША. Вы миллионерша?

ЗОЯ. Да нет. Но у меня действительно много денег.

САША. Не знаю. Мы научные работники. Зарабатываем неплохо, а денег часто не хватает на бутылку кефира. Почему так?

ЗОЯ. Вы живете в городе. В городе очень дорого все. Вы покупаете массу книг и выписываете журналы. Вы ходите постоянно в театр. Да вы объехали весь мир! Вам все мало? А без кефира можно обойтись. Это же не молоко. Я говорю не так?

САША. По-моему, все равно, что бы не говорили, — с вами хорошо, с вами весело.

ЗОЯ. Мне тоже. (Уходит в сторону.) Вы со мной так откровенны, потому что уверены, вот уедет и все.

Саша не отвечает.

Гена Каменский смешит меня. Но эта веселость только на губах. А с вами, Саша, все так просто. Вы все понимаете, что б я не сказала, о чем бы я промолчала. Я люблю быть ясной, прозрачной, я есть я, какая есть, дурная, хорошая… Таня идет!

Зоя жадно вглядывается в сторону, почти растерянно… Входит Таня, быстрая, деловитая, поэтому еще более утонченная, потому что от напряжения, усталости и волнений на работе кожа на ее лице начинает светиться изнутри.

ТАНЯ. Чувствовало мое сердце, что вы здесь. Поедим чего, а? Есть хочется.

Они занимают столик.

САША. Бифштекс и пиво, как всегда.

ТАНЯ. Пива мне не надо. Кофе и пирожное.

ЗОЯ. Я — как Таня.

САША. Значит, всем по бифштексу. (Уходит к буфету.)

ТАНЯ. Ну, где вы были, что видели? И вообще, как тебе нравится у нас?

ЗОЯ. Нравится!

ТАНЯ. А как ведет себя Саша?

ЗОЯ. Хорошо себя ведет!

ТАНЯ. Безупречен?

ЗОЯ. Наверно!

ТАНЯ (озабоченно оглядывается на Сашу). Что же это с ним случилось?

ЗОЯ. А что?

ТАНЯ. Саша у меня влюбчив, как Пушкин.

ЗОЯ. Да? (Хочет сказать что-то, но замолкает.)

ТАНЯ. Правда, и рассудителен, как Блок.

ЗОЯ. Как это?

ТАНЯ. Умеет раскладывать все по полочкам, чтобы остаться искренним до конца.

ЗОЯ. Не пойму…

ТАНЯ. Не обращай внимания. Это все слова, слова, слова.

Саша приносит поднос с едой.

Вы откуда сейчас?

ЗОЯ. Из Казанского собора.

ТАНЯ. Куда теперь?

САША (усаживается есть). Зоя поедет взбираться на Исаакий. Я — в институт.

ТАНЯ. Вечером что мы будем делать?

ЗОЯ. Придем сюда, Таня? Кутнем!

ТАНЯ. Сюда? Тогда лучше в такое же стеклянное строение в Приморском парке.

ЗОЯ. Еще лучше!

САША. Давайте. Только я позову Гену. Мне одному с вами не справиться, то есть внимание мое будет рассредоточено.

ТАНЯ. Можно и Гену, Зоя?

ЗОЯ. Только пусть приходит со своей невестой, а то, бог весть, что может вообразить.

ТАНЯ. С вами весело, но мне пора.

Таня уходит. Пауза.

САША. Хотите мороженого?

ЗОЯ. Хочу, наверно. Нет, нет, я сама (Уходит.)

Саша закуривает, допивая пиво. Гостья явно произвела на него впечатление, его поведение становится несколько комичным, что, конечно, снижает его престиж старшего родственника, но что делать. Он поминутно оглядывается в сторону Зои и вокруг и курит так, словно слегка пьян.

ЗОЯ (возвращаясь к Саше). Никогда не ела столько мороженого, как в это лето. Ведь я считаю. За восемь дней в Ленинграде съела двадцать семь штук! А вследствие этого почти перестала курить.

САША. Вот новость. Вы разве курите?

ЗОЯ. Курю, конечно. Пью! Вообще, во мне все мыслимые грехи человечества.

САША. Как сказать. Холодно?

ЗОЯ. Да, пожалуй. Мне всегда холодно.

САША. Почему, как вы думаете?

ЗОЯ. Очевидно, у меня холодная кровь.

САША. Потому что вы кукушка.

Слышно, словно где-то кукует кукушка.

ЗОЯ. Есть чайки, есть ласточки… Я кукушка. Вот славно!

САША. Потому что юность всегда кукушка.

ЗОЯ (прислушивается). Саша, вы слышите? Здесь где-то кукует кукушка, как в деревне у нас.

САША. Идем на ее голос!

Уходят.

Картина четвертая

Приморский парк. Над морем вдали полоса чистого неба сияет феерическим золотым сиянием.

Кафе-ресторан. В глубине за прозрачной стеной эстрада, столики, публика. Решение интерьера, туалеты женщин, типы мужчин — все должно быть предельно интернационально. Должно показать вакханалию в ее лучших и худших проявлениях.

Снаружи на возвышении за столиками сидят Таня, Саша, Гена, Вика и Зоя. Они остановились здесь, чтобы отдохнуть после прогулки.

ЗОЯ (ей холодно). Вот прямо перед нами, там, далеко за морем — что там?

САША. Там Хельсинки, здесь Стокгольм, прямо — Осло.

ЗОЯ. А дальше?

САША. Атлантический океан, Гудзонов залив, Тихий океан…

ЗОЯ. И снова мы?

САША. И снова мы. Как мы с вами сидим здесь, так и там, из города в город, за селом село по лесам, сидят такие же люди, как мы, и заняты такими же делами, как мы.

ТАНЯ. Это какие же дела у нас, Саша?

САША. Те самые.

ЗОЯ. Неужели между нами любовь?

САША. Как форма общения, да. Если бы я сидел здесь один, я воспринимал бы все вокруг и страны — там! — совсем по-иному… Как свое одиночество, как тоску, как смерть…

ЗОЯ (быстро). Я тоже.

САША. Вот видите. Но, к счастью, сегодня мы вместе глядим в глаза большого тревожного мира, и нам не страшно.

ТАНЯ. Этот мир сегодня добр, нежен, светел, не правда ли?

ЗОЯ. Да. Пора. Пошли туда. (Дает знак Гене и Вике за другим столиком.)

САША. Пошли.

ТАНЯ. Идите. Я пока посижу здесь.

Зоя, Саша, Гена проходят в ресторан.

ВИКА. И я. (Садится рядом с Таней.)

Оркестр играет незатейливую мелодию, как исповедь Вики.

ТАНЯ (со вниманием). Как живешь, Вика? У тебя шикарный вид.

ВИКА. Правда?

ТАНЯ. Ну да.

ВИКА. А я хотела поговорить с вами.

ТАНЯ. Со мной? О чем?

ВИКА. Сейчас, это самое… Ничего, если я начну с начала?

ТАНЯ. Ну, наверно, лучше с начала.

ВИКА. У меня отец простой человек, шофер. Но зарабатывает, с течением, как он выражается, хорошо. Мама — та себе на уме — хотя работает всего лишь билетершей в кинотеатре «Спартак». Школу я кончила средне, три года поступаю на филфак и проваливаюсь… Мама и говорит, если уж ты такая дура, сама только семь классов кончила, надо тебя выдать замуж за образованного человека, то есть с дипломом. Укоротила мне все юбки, выше колен, ноги у меня ничего, правда? — купила туфли, перчатки, то есть все модное, и я стала самая модная и нарасхват, как артистка, поверите, нет, я вся переменилась…

ТАНЯ. Ну, что значит «нарасхват»?

ВИКА. Ну, свои, теплая компания. Однажды мы все перепили. Просыпаюсь под утро, на мне чужая рубашка…

ТАНЯ. Что?

ВИКА. Чужая рубашка! Значит, все переспали, и меня кто-то, а я и не знаю кто. Я спрашиваю, кто? Все смеются. Такая досада взяла! Потом решила — не жалко.

ТАНЯ. И Гена там у вас?

ВИКА. Нет, что вы! Потом вот я познакомилась с ним. Он хороший! Он знает, что я не такая. Там это… такая музыка, такое освещение… не то и не так.

ТАНЯ. Ну.

ВИКА. Да. Появился Гена. Отцу он понравился от души, а мама — ни за что. Ей подавай зятя с дипломом, словно диплом — свидетельство о браке… Пока то да сё — приехала ваша гостья, и Гена говорит: «Не желаю! — говорит. — Уезжаю!»

ТАНЯ. Куда?

ВИКА. На Дальний Восток. Нет, удивительно! Приезжают какие-то провинциалочки, и они теряют голову.

ТАНЯ. Постой.

ВИКА. Они готовы на все, чтобы заполучить ленинградскую прописку и жилплощадь. Писали в газете, одна из Сибири приехала, женила парня на себе, прописалась — и через три дня после свадьбы говорит — развод и все!

ТАНЯ. Так ему и надо.

ВИКА. А ей жилплощадь? Вы это одобряете?

ТАНЯ. Какое это имеет значение, но это в высшей степени забавно. И знаешь, Вика, на счет Гены не беспокойся. Он не такой. Его не обманешь.

ВИКА. Я знаю. Он сам кого угодно обманет.

ТАНЯ (поднимаясь). Будь же начеку. Пошли.

Золотое сияние заката исчезает. Восходит белая ночь. Интерьер ресторана наполняется тревожными красками, музыка резче и громче.

В чердачном проеме появляется Андрей.

На площадку быстро выходят Вика и Гена.

ВИКА. Гена, веди себя прилично и не пей так много.

ГЕНА. Ты молоток, Вика! Твоего Гену положили на обе лопатки и не заметили. Вот в чем вся изюминка! А покажи изюминку, и русский человек растаял. А у тебя есть изюминка? Пропила, забыла, уронила, не подняла. Покажи изюминку — и я на тебе женюсь.

ВИКА. Очень нужно.

ГЕНА. Покажи изюминку — и я на тебе женюсь.

ВИКА. Когда ты пьян, ты всегда так говоришь.

ГЕНА. А ты веришь.

ВИКА. Еще чего!

ГЕНА. Значит, я вру, ты не веришь, а спишь со мной.

ВИКА. Выходит так.

ГЕНА. Но это безнравственно.

ВИКА. Ух ты!

Она хватает его за руку, и они возвращаются в зал. Видно, как они присоединяются к танцующим.

На площадке появляется Зоя. Она явно решает какой-то вопрос, который ее радует уже своим зарождением.

Андрей словно видит Зою. Сидя на крыше над невским плесом, он произносит, припоминая стихотворение Блока:

Ты помнишь? В нашей бухте сонной

Спала зеленая вода,

Когда кильватерной колонной

Вошли военные суда.

Четыре — серых. И вопросы

Нас волновали битый час,

И загорелые матросы

Ходили важно мимо нас.

Мир стал заманчивей и шире,

И вдруг — суда уплыли прочь.

Нам было видно: все четыре

Зарылись в океан и в ночь.

И вновь обычным стало море,

Маяк уныло замигал,

Когда на низком семафоре

Последний отдали сигнал…

Как мало в этой жизни надо

Нам, детям, — и тебе, и мне.

Ведь сердце радоваться радо

И самой малой новизне.

Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран,

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман.

К Зое выходит Саша.

ЗОЯ. Что такое Нусантара?

САША. А, Индонезия и есть Нусантара, как Россия — Русь.

ЗОЯ. Хорошо в Индонезии?

САША. Великолепно.

ЗОЯ. Счастливый вы человек, Саша.

САША. Остров Бали. Джунгли и искусство. Женщины, обнаженные до бедер, на фоне мягкой зелени.

ЗОЯ. Как — они ходят так?

САША. Ходили. А сейчас цивилизация накидывает на них всякие лоскутки, чтобы вернее…

ЗОЯ (вздрагивает). Саша, вы заходили в ночные клубы?

САША. А что?

ЗОЯ. Вы смотрели… как…

САША. Стриптиз? Смотрел. В Нью-Йорке смотрел. В Париже смотрел. Пикатно и глупо. Но некоторые девушки это делают вполне невинно, можно детям показывать.

ЗОЯ. Как?

САША. Все зависит от публики. От точки зрения и от цели. Любой ведь танец можно (Оглядывается на танцующих в зале.) можно сделать отвратительным, можно сделать и прекрасным, то есть искусством.

ЗОЯ. Да. Я иногда (Съеживается.) думаю о них, о всех этих женщинах, которые поют, пьют, танцуют, раздеваются и отдаются по всем дальним странам под пальмами Полинезии, на пляжах Ямайки, в отелях Парижа, в трущобах Чикаго… Что ж это такое?

В зале пронзительно воет саксофон. В красном металлическом сиянии бьются тела в лихорадке танца, а над городом белая тихая ночь.

Медленно выходит Таня и смеется. Она садится на низкое кресло, рядом с нею стоят Зоя и Саша.

ТАНЯ. Я знаю, о чем вы говорите.

ЗОЯ. А, о чем?

ТАНЯ. У нас сегодня такое настроение. Но это важно. Всюду люди бесконечно различны и бесконечно одинаковы. Земля у нас одна. Значит, и судьба у нас у всех одна. Нам проще жить. Им труднее.

ЗОЯ. Откуда мы можем знать?

ТАНЯ. Из современной литературы. Счастье выпадает реже, любовь проходит быстрее, мечты разбиваются беспощадней, отчаяние безнадежней. Да, тут все отвратительно, как человек в рентгеновском снимке. Но нельзя забывать, что люди есть люди, и в жизни страшной есть жизнь, есть искусство, есть человек.

Сцена темнеет, музыка становится тише и прозрачней. Из чердачного проема, где появлялся Андрей, возникает слабое белое свечение. Усиливаясь, оно становится цветным и переливающимся, как цвета в калейдоскопе, в которых мелькают виды городов и стран.

Картина пятая

Пасмурный вечер. Интерьер комнат Куниных.

Входит Саша, бросает портфель на тахту.

САША. Зоя.

Проходит в заднюю комнату. Там никого. Включает настольную лампу. Прохаживается, словно что-то припоминая, скорее это стихи.

Входит Таня.

САША. Добрый вечер, Таня.

ТАНЯ. Добрый вечер. Мы опять одни.

САША (обнимает и целует жену). Мы всегда с тобой одни.

ТАНЯ. Да, ты ничего не знаешь?

САША. Что?

ТАНЯ. Зоя мне звонила на работу. Она уехала в Ригу.

САША. Уехала? Одна? С Геной?

ТАНЯ. Зачем с Геной? Зоя взяла с собой мальчика-почтальона.

САША. Ах, зачем я не мальчик-почтальон!

Ходят по комнате.

ТАНЯ. Ничего, Саша, пока нам и старость в радость. Как твои дела?

САША. Пишу вот статью… Правда, это скорее социологическое эссе, чем география.

ТАНЯ. Ты современен и только.

САША. А я не становлюсь дилетантом?

ТАНЯ. Если ты напрашиваешься на похвалу, изволь. Хотя не знаю ничего смешнее, чем похвалы жены мужу.

САША (машинально). Муж — жена, лучше война?

ТАНЯ. Я не знаю ничего отвратительнее, чем ссоры между мужем и женой.

САША. Да, конечно.

ТАНЯ. А похвала моя такая. В общественной жизни мы ужасно скучны. Скучно восторгаемся, скучно возмущаемся. Нету искры в речах, стиля в статьях. Скучно! Нужен гений. Он бы осветил нашу жизнь и показал бы нам нас самих. Делаем великие дела, а не умеем рассказать. Знать-то все мы знаем, да не умеем сказать. Ты не гений, но ты уже тенденция…

САША. Не гений!

ТАНЯ. Не сердись, Саша, что поделаешь…

САША. Да, перестань.

ТАНЯ. Чудесно!

САША. Кончилось самое смешное, начинается самое отвратительное.

ТАНЯ. Похоже, что так.

САША. Ты знаешь, я о чем?

ТАНЯ. Как не знать! Об уважении к себе и к другим.

САША. Вот именно. Никогда нельзя торопиться, можно с водой выплеснуть ребенка.

ТАНЯ (с улыбкой). Если ребенку 31 год, это ему не грозит.

САША. Таня.

ТАНЯ. Ай.

САША. Ведь речь не обо мне.

ТАНЯ. Знаю, милый. Я давно все усвоила. Наша беда — мы не умеем ценить конкретных людей. Мы ценим абстрактные понятия, например, геолог, рабочий, интеллигент и так далее. Сталин был, Сталина нет. Людей мы считаем безупречными, то есть должности этих людей, а найдем изъян, сразу отворачиваемся. А людей без изъянов нет, следовательно, одну ложь мы заменяем другой ложью. А нужно быть искренними сегодня, сейчас, всегда.

Пауза.

САША. Ты права, Таня, страшно права.

ТАНЯ. Ты о чем, Саша?

САША. Если где еще раз восторжествует ложь, мир погибнет.

ТАНЯ. Довольно!

САША. В мире неладно. Это нам кажется, что мы все знаем и все понимаем. Война во Вьетнаме расширяется…

ТАНЯ (в тон). В Греции фашистский переворот!

САША. В Индонезии перебито пятьсот тысяч коммунистов!

ТАНЯ. Израиль напал на Египет!

САША. Какой дикий фарс разыгрывается в Китае!

ТАНЯ. Хватит. Я устала от государственных переворотов. Дело плохо, Саша. Ты хочешь есть? Я сейчас принесу. (Почти убегает.)

САША. Я выжил в блокаду. Но миллионы детей на Земле умирают от голода и прежде всего там, где тепло и все цветет.

ТАНЯ (вбегает). Какая неуютная штука, эта жизнь!

САША. Страшный мир!

ТАНЯ. Довольно. Садись. Кроме кефира, ничего нет. Сварить чего?

САША. Не надо.

Они сидят за маленьким столиком и пьют кефир.

ТАНЯ. Хорошо нас кормила Зоя.

САША. Правда!

ТАНЯ. Зоя немножко дикая. Но это скоро пройдет. Она очень любит заниматься хозяйством. Это важно. Она настоящая женщина. Это все, что нужно для счастливой семейной жизни.

САША. Ты любишь заниматься хозяйством?

ТАНЯ. Нет, не умею.

САША. Ты настоящая женщина?

ТАНЯ. Опять нет.

САША. Неправда!

ТАНЯ. Правда. Знаешь, в людях, кроме чисто женских или чисто мужских качеств, есть много просто человеческих. Так вот во мне, по-моему, к сожалению, преобладают чисто человеческие свойства. Ничего хорошего.

САША. В твои разглагольствования я не верю. Но, пожалуйста, если ты хочешь умничать, продолжай.

ТАНЯ. Нет, кончила. Будем спать. Боже! Уже много дней мы наедине не спали.

САША. Да, лучше встанем пораньше.

ТАНЯ. И поедем на дачу.

САША. Нет, прежде позанимаемся, потом поедем.

Раздеваясь, стелют постель, то и дело оказываясь в объятиях друг друга.

ТАНЯ. А ты давно дома?

САША. Нет, я перед тобой пришел. Помнишь стихотворение Блока «О доблестях, о подвигах, о славе…»?

ТАНЯ. «Все миновалось, молодость прошла…» — помню. А что?

САША. Целыми днями не выходит из головы. Оказывается, знаю наизусть.

ТАНЯ. Ну, все-таки, в чем дело?

САША. Таня, а ты не уйдешь от меня?

ТАНЯ. Куда, Саша?

САША. Разве нет на свете человека сильнее, лучше меня, который однажды повстречает и уведет тебя?

ТАНЯ. Наверное, есть.

САША. Ты говоришь с сожалением…

ТАНЯ. Конечно! Тот человек не повстречает меня, а если и повстречает, я не подам ему знака. Потому что поздно, молодость прошла. У меня есть ты, слава богу! Сожаление не о том, что у меня ты, а не он, а о том, что возможность нашей встречи утрачена. Давай, милый, спать.

САША (заводит будильник). Мы уедем на дачу, Зоя приедет из Риги, нас нет.

ТАНЯ. Я ей сказала, что мы уедем на дачу на выходные. Ей теперь и одной хорошо, и мальчик-почтальон — милый парень.

САША. Странная она…

ТАНЯ. Она настоящая… Как Блок сказал об Ахматовой.

САША. У нее удивительно много нежности.

ТАНЯ. У нее всего много. И тоски у нее много, не знаю почему.

САША. Выключаю свет.

ТАНЯ. Если бы ты выключил белые ночи.

Картина шестая

Слегка моросит дождь. Занавес-стена.

Зоя и Андрей возвращаются из Риги. Мальчик несет баул и сумки с покупками. Зоя идет, пошатываясь от усталости, лицо ее выглядывает из-под цветного зонта, живое, страстное.

АНДРЕЙ. Зоя!

ЗОЯ. А-у!

АНДРЕЙ. Ты ведь не пьяная, Зоя.

ЗОЯ. А что, милый? Мне так приятно (Пошатывается.).

АНДРЕЙ (недовольный ее нежным тоном). Как хочешь.

ЗОЯ. Ты хитрый: ты говоришь, как хочешь, и делаешь все по-своему.

АНДРЕЙ. И ты делаешь все по-своему. Из-за тебя мы ночь не спали.

ЗОЯ. Да, нам не заарканить друг дружку. Вольному воля!

АНДРЕЙ. Вольному воля!

ЗОЯ. А мне бы хотелось привязать тебя к себе и ходить за тобой, как за собачкой.

АНДРЕЙ. Дама с собачкой! Ха-ха!

ЗОЯ (пошатывается). Неплохо!

Андрей нерешительно останавливается.

Нет, Андрей, неси до дому. Не бойся, там никого нет.

Они входят в квартиру.

Бросай все на пол. Садись. Прежде всего, нам нужно поесть.

Доставай, что есть. Я поставлю чайник.

Зоя уходит и возвращается.

Неужели, Андрей, ты никогда никого не целовал?

АНДРЕЙ. Мама умерла, когда мне было четыре года. Я помню, я умел целовать ее. Потом разучился.

ЗОЯ. Разучился. А теперь не умеешь?

АНДРЕЙ. Думаю, что нет.

ЗОЯ. Какой ты милый, если б ты знал.

Андрей отворачивается.

Я бы тебя научила целоваться, если бы ты хоть немножко поласковей со мной был.

Андрей совсем повернулся к ней спиной.

Не буду, не буду! Садись.

Андрей садится, листает книгу. Зоя смотрит через его плечо.

Это Жанна Самари! Она тебе нравится?

АНДРЕЙ. Если хочешь, нравится.

ЗОЯ. Бессердечный ты человек! Ты знаешь, она рано умерла!

АНДРЕЙ. Это лучше, если б Ренуар написал старуху Самари.

ЗОЯ. Ренуар не писал старух. Он писал только молодых женщин и детей.

АНДРЕЙ. Почему?

ЗОЯ. Потому что он был живописцем счастья!

АНДРЕЙ. Но счастье — это не все, что бывает в жизни.

ЗОЯ. Да?

АНДРЕЙ. Ты знаешь, под нами в квартире умирает человек. Он не может взять в руку карандаш, чтобы расписаться за пенсию, и плачет… Это днем, при людях плачет, но каково ему ночью, ты знаешь? А напротив в квартире…

ЗОЯ. Не рассказывай! Я сама видела, я ведь будущий врач. Мне нужно привыкнуть, но как привыкнуть, ведь у каждого — у тебя, у меня, у этого человека внизу — одна жизнь, одна.

Зоя садится, на ее глазах слезы. Андрей остолбенел.

А я ничего, кроме счастья, не хочу знать. Радуйся, все-таки довел ты меня до слез. (Уходит на кухню.)

АНДРЕЙ. Вот пойми ее

В дверь заглядывает Софья Борисовна, делает большие глаза и исчезает.

Вот женщины!

Зоя несет сковородку и чайник.

ЗОЯ. Садись, Андрей, поешь.

Они садятся рядом и бодро заняты едой.

Как мне доехать, скажи, до Александро-Невской лавры?

АНДРЕЙ. Это просто. 26 автобус в сторону Смольного, представляешь?

ЗОЯ. Представляешь.

АНДРЕЙ. И до кольца. Охота смотреть на кресты.

ЗОЯ. У меня такое настроение, только смотреть на могильные плиты и плакать.

АНДРЕЙ. Но почему? Вот женщины!

ЗОЯ. А?

АНДРЕЙ. Посмотреть на вас со стороны, красивая и счастливая! Подойдешь близко — недовольства, упреки, слезы. С вами сам черт будет ангелом.

ЗОЯ. Замолчи, Андрей, прошу тебя.

АНДРЕЙ. Когда нечего сказать, женщина говорит, прошу тебя, замолчи.

ЗОЯ (повеселев). Да, не в том смысле я сказала. Я хотела сказать, что ежеминутно уже сколько дней ты меня буквально убиваешь своими все новыми и новыми достоинствами. Ты — сокровище, Андрей! Ах, не сдобровать тебе.

АНДРЕЙ (закончив есть, встает). Спасибо.

ЗОЯ. Как сказала бабушка, на здоровье, батюшка.

АНДРЕЙ. Я пойду.

ЗОЯ. Иди. Надоел!

Андрей расстроился.

Андрей, тебе хорошо было в Риге?

АНДРЕЙ. В Риге? Нет.

ЗОЯ (подскакивает к нему.). Ну, тем более спасибо тебе за все. (Быстро целует его в губы.)

АНДРЕЙ (не разобрав, что произошло). Что ты сказала?

ЗОЯ. Мы поедем еще куда?

АНДРЕЙ. Куда?

ЗОЯ. А ты придумай.

АНДРЕЙ. Ладно.

ЗОЯ. Андрей, когда будешь с почтой идти, если что будет к нам, — заходи.

АНДРЕЙ. Добро.

ЗОЯ. Если не будет к нам ничего, все равно — заходи.

АНДРЕЙ. Ясно.

ЗОЯ. Что бы еще тебе сказать… (Делает движение, мол, на ушко.)

Андрей буквально останавливает ее за плечи, и оба выходят. Зоя возвращается, быстрая, веселая. Достает полотенце и убегает принять душ.

Пока ее нет, раздается стук в дверь, входит Геннадий Каменский. Его шаги, его жесты — это пантомима внезапных решений любви.

ЗОЯ (входит в халатике, с мокрыми волосами). Ай! Это кто здесь? Гена? Зачем вы здесь? Гена, иди, иди, иди!

ГЕНА. Во-первых, здравствуй, Зоя. Во-вторых, как тебе понравилась Рига…

ЗОЯ. В-третьих, все-таки уйди.

ГЕНА. А что такое?

ЗОЯ. Что подумает Софья Борисовна? (Рассмеявшись.) Как поживает Вика?

ГЕНА. Поедем куда-нибудь?

ЗОЯ. Давай.

ГЕНА. Хотите на мотоцикле?

ЗОЯ. Еще бы! Только прежде мне нужно выспаться. Я ложусь спать.

ГЕНА. А мне что делать?

ЗОЯ. На работу идти, как другие.

ГЕНА. Не работаю я сегодня. Не ложитесь спать, Зоя.

ЗОЯ. Нельзя. Мне нужно выспаться, а то я вывалюсь из мотоцикла.

ГЕНА. Зоя.

ЗОЯ. Нет.

ГЕНА. Ну, что мне делать?

ЗОЯ. Интересно. Пришли сюда без всякого зова и еще чего-то требуют. Приютили меня здесь не для того, думается, чтобы я принимала без конца мужчин.

ГЕНА. Мужчин без конца?

ЗОЯ. Перед самым твоим носом здесь уже был один, с которым я провела ночь в поезде.

ГЕНА. Саша?

ЗОЯ. Ну, что ты!

ГЕНА. Кто?

ЗОЯ. Тайна двоих.

ГЕНА. Не пойму, ты дурачишь меня или нет.

ЗОЯ. И то и другое, можешь не сомневаться.

Озадаченный Гена, оглядываясь, уходит.

Нет, наконец, это скучно.

Зоя ложится спать. Она с наслаждением вытягивается и засыпает, свернувшись под одеялом.

Входит Саша. Еще одна пантомима — мужчина в магнитном поле молодой спящей женщины.

САША (словно разговаривает с Зоей). Понимаешь, еще в первый день… Я пришел домой, вижу твой чемодан, зонтик… Тебя не видел еще. А потом, когда ты уехала в Ригу, мне все мерещилась ты в маленькой комнате, словно ты не уехала, — спряталась.

ГОЛОС ЗОИ (как эхо). Цветной туман!

САША. Но разве цветной туман — выдумка? Разве радуга — обман?

ЗОЯ (проснувшись). Кто там — Таня, Саша?!

САША. Здравствуй, Зоя! Ты приехала утром?

ЗОЯ. Да. Я сейчас встану.

САША. Не вставай… Я сейчас уйду. Я на минуту забежал, нет ли срочной корреспонденции…

ЗОЯ. Вся почта там на столе.

САША. Зоя, ты извини нас. Мы сегодня снова на дачу. Завтра мы опять в твоем распоряжении.

ЗОЯ. Обо мне не беспокойтесь. У меня есть Андрей!

САША. Андрей?

ЗОЯ. Андрей!

САША. Кто это?

ЗОЯ. Да, мальчик-почтальон.

САША. Всюду этот мальчик-почтальон! Какая честь! С ним ты едешь в Павловск! С ним ты едешь в Ригу!

ЗОЯ. А что?

САША. В пору пожалеть, что я не мальчик-почтальон.

ЗОЯ. Знаю! Знаю!

Стук в дверь. Гена заглядывает в дверь и подзывает Сашу.

Кто там?

САША. Это Гена. (Выходит).

Зоя вскакивает и быстро одевается. Мужчины входят неуверенно. Зоя встречает их, смеясь.

ЗОЯ. Что это вы такие?

САША (грустно). Зоя, Гена просит твоей руки.

ЗОЯ (прячет обе руки за спину). Гена, и Саша просит моей руки?

ГЕНА. И он? (Глядит на Сашу и пятится назад, уходит).

САША. Гена — хороший парень.

ЗОЯ. Не сомневаюсь. Но что же это человек в наше время, о котором только и можно сказать — хороший парень?

САША. Гена действительно хороший парень.

ЗОЯ. И что такое — хороший парень? Прилично зарабатывает, прилично одет, выпить не дурак, имеет мотоцикл… Первый на производстве и первый в пивном баре?

САША (засмеявшись). Фигаро здесь, Фигаро там.

ЗОЯ. Лошадиная выносливость — вот что это такое! Зато ума не надо, не надо Пушкина!

САША. Бедный парень — что с ним будет.

ЗОЯ. Ничего не будет. Он женится на Вике. Вика еще сделает из него заправского мещанина.

САША. А ведь похоже, что так. Жалко парня.

ЗОЯ. Саша, вы не обедали, наверно?

САША. Нет. Но все равно нет аппетита. Я пойду. Я и так задержался. Меня там ждут.

ЗОЯ. Фигаро здесь, Фигаро там — так что ли?

САША. Ладно. До завтра!

ЗОЯ. Прощайте!

Она выходит проводить его.

Сцена темнеет.

На другой день вечером. Таня и Зоя.

ТАНЯ. Сколько книг ты накупила, Зоя!

ЗОЯ. Брала все, что кому-то из родни может понадобиться. Таня, восьми какую-нибудь книгу от меня в подарок.

ТАНЯ. Вот эту.

ЗОЯ. Хорошо.

ТАНЯ. Спасибо!

Таня целует Зою, они обнимаются и смеются.

ЗОЯ. Нет, это вам спасибо за все. Я с вами целую жизнь прожила.

ТАНЯ (продолжая рассматривать книги). Эти по специальности… Хорошо. А это?

ЗОЯ. Это я купила для Андрея… Он сам выбирал! Но он не знал, что я покупаю ему. Вот три книги. Я надписала и записку вложила сюда.

ТАНЯ. Что вы уже распрощались, Зоя?

ЗОЯ (просияв). Нет. Но он такой человек! Если бы я сказала тогда в магазине, это тебе, — он бы оскорбился и не взял.

ТАНЯ. Почему?

ЗОЯ. Что бы я не делала, он оскорбляется, потому что ему кажется, что я принимаю его за подростка.

ТАНЯ. Странный мальчик, но вполне резонно.

ЗОЯ. Под него не подкопаешься.

ТАНЯ. А-я-я.

ЗОЯ. Когда я уеду, вы передайте ему. Я знаю, он будет рад и несказанно горд.

ТАНЯ. Хорошо.

Стук в дверь.

Да!

ВИКА (входит). Довели парня, все-таки довели.

Зоя растерянно оглядывается на Таню.

ТАНЯ. Вика, что случилось?

ВИКА (плачет и смеется). Довели… Гена…

ТАНЯ. Да, что с ним?

ВИКА. Что с ним? Он сделал мне предложение — вот что с ним.

ТАНЯ. Поздравляю! Или ты его разлюбила?

Зоя уходит в заднюю комнату.

ВИКА. Таня, я ведь не совсем дура. Я знаю, с чего это он сделал. И мне обидно… и его жалко.

ТАНЯ. Присядь, Вика. Ты права. Откровенно сказать, не знаю, как бы я поступила на твоем месте.

ВИКА. Я сказала «Да!» Я давно сказала «ДА!»

ТАНЯ. В Университет будешь поступать?

ВИКА. Да. И он говорит, ты будешь учиться…

ТАНЯ. Так-то лучше.

ВИКА. Правда?!

ЗОЯ (выходит). Поздравляю! Будь счастлива, Вика! Прощай!

ВИКА. До свидания. До свидания. (Уходит.)

ЗОЯ. Вот когда молодой парень женится, почему-то всегда мне жаль. Таня, а тебе не жалко?

ТАНЯ. Да, бывает.

ЗОЯ. Вы надо мной смеетесь, Таня?

ТАНЯ. Я не смеюсь, Зоя. Я не могу смеяться над тобой, я могу только позавидовать тебе.

ЗОЯ. Почему, Таня?

ТАНЯ. У тебя, кроме того что ты знаешь все, что я знаю, и имеешь все, что я имею, — у тебя все впереди. Через ряд лет этого преимущества у тебя уже не будет. Это преимущество юности.

ЗОЯ. Вот чем богат мальчик-почтальон.

Картина седьмая

Над морем, над панорамой города полоса чистого неба сияет феерическим золотым сиянием.

Интерьер комнат Куниных.

Зоя одна сидит на тахте, взобравшись на нее с ногами, глубоко задумавшись.

ГОЛОС ГЕНЫ. В фойе кинотеатра мне скучно всегда. Мороженое не ем, пиво — это вещь. Нет, не думаю. Пусть интеллигенция думает. Бесполезно думать. Конечно, все бесполезно. И самые бесполезные вещи — самые приятные: любовь, футбол, кино, вино…

ЗОЯ. Знаю все, что ты скажешь.

ГОЛОС СОФЬИ БОРИСОВНЫ. Разве что я говорю? Танцуете — стыд один. Пьете — до белой горячки. Курите — точно делаете самое важное дело в мире. Ужасно.

ЗОЯ. Ужасно. А что сказал старик Пикассо? Современная молодежь действительно ужасна, но самое ужасное, что мы больше к ней не принадлежим.

ГОЛОС АНДРЕЯ. Я работаю в системе интересов и желаний людей и пишу стихи. Разве этого мало?

ЗОЯ. Нет, милый, все в порядке!

ГОЛОС ТАНИ. Разве я красивая, Зоя? Просто я одеваюсь и держусь, как все, как с детства приучена. Это воспитание. Личная заслуга — самая малая. Да нет, так рассуждают дети. Для счастья нужно гораздо меньше, проще, это невыразимо, как счастливое вдохновение поэта. У каждого свое. Счастье понятие индивидуальное, как понятие Равенство — общественное. Все люди не могут быть счастливы, но могут быть равны перед Природой и перед Обществом. У нас это есть. Это главное. Я ходила счастливая, когда надевала новое платье. Теперь я счастлива, если вижу голубое небо, деревья Летнего сада…

ЗОЯ. А я получила воспитание? (Вскакивает на пол.)

ГОЛОС САШИ. Есть у Чехова рассказ «Дом с мезонином» и кончается он так: «Мисюсь, где ты?» Я о тебе так буду думать. И хорошо. Жить на Земле трудно. Ты этого еще не знаешь, как знает Таня. Для тебя Время — это всего лишь быстро-медленно. Между тем Время — это драма, а юность смеется над Временем, на то она юность.

ЗОЯ. Не так все просто, Саша.

ГОЛОС САШИ. А когда ты уедешь, я буду всегда знать, что где-то на Земле ты… Ведь о тебе я знаю все, и вдали я буду жить с тобой. Я состарюсь, ты останешься вечно юной, как картина, написанная ясными линиями, чистыми красками. Для одних это всего лишь цветной туман, для других это вся жизнь. На самом деле, это и то и другое сразу.

Стук в дверь. Входит Софья Борисовна.

ЗОЯ. Садитесь, Софья Борисовна. Рюмочку коньяку?

СОФЬЯ БОРИСОВНА (качает головой). Зоя, я пришла проститься, мне нужно уходить по делу.

ЗОЯ (дружелюбно). Что за дурная привычка — делать большие глаза, Софья Борисовна.

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Не дурная привычка, Зоя, дурные последствия блокады.

ЗОЯ. Простите меня, я нечаянно.

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Я видела, что и ты, глядя на меня, стала делать большие глаза…

ЗОЯ. Разве?

СОФЬЯ БОРИСОВНА. Поначалу я думала, ты передразниваешь меня, как дети, а потом поняла, что это на тебя действует. Ты очень впечатлительная. Врачом тебе работать будет трудно.

ЗОЯ. Привыкну.

СОФЬЯ БОРИСОВНА (делает большие глаза). Не привыкай! От равнодушных врачей один вред.

ЗОЯ. И я взглянула на вас так…

СОФЬЯ БОРИСОВНА. У тебя красиво получилось. Не привыкай. Прощай, Зоя, прощай.

ЗОЯ. Прощайте, Софья Борисовна, спасибо вам за все. Дай бог вам здоровья и вам пенсию прибавили.

Они целуются, и старая женщина, заплакав, уходит по своему делу.

Появляется Андрей.

АНДРЕЙ. Пошли?

ЗОЯ. Пошли.

АНДРЕЙ. Только там лестница узкая, запачкаешь платье.

ЗОЯ. Пускай. Я ведь принарядилась, как на свадьбу.

Они уходят и через некоторое время показываются на крыше.

Небо потемнело.

Внизу в комнате за маленьким столиком сидят Гена и Саша. Таня собирает стол.

САША. Таня, где Зоя?

ТАНЯ. Побежала куда-то с Андреем. Сейчас придет.

САША. Гена, как бы нам собраться на рыбалку.

ГЕНА. Да, в любой день. Только скажи, мы поедем.

САША. Да, хорошо бы!

ГЕНА. Жалко.

САША. Чего жалко?

ГЕНА. Зоя уезжает.

САША. Грустно. Ты верно это заметил. Выпьем.

На крыше.

ЗОЯ. Андрей! Здесь замечательно.

АНДРЕЙ. Белые ночи пошли на убыль.

ЗОЯ. Уже?

АНДРЕЙ. Видишь, как темно. Сегодня первый раз после перерыва на белые ночи зажгутся ленинградские фонари.

ЗОЯ. Это и есть твой сюрприз?

АНДРЕЙ. Двадцать тысяч фонарей и все разом.

ЗОЯ. Скоро?

АНДРЕЙ. Скоро.

ЗОЯ. А что мы будем делать?

АНДРЕЙ. Я буду тебе читать стихи.

ЗОЯ. Давай!

АНДРЕЙ

За горами, лесами,

За дорогами пыльными,

За холмами могильными —

Под другими цветешь небесами…

И когда забелеет гора,

Дол оденется зеленью вешнею,

Вспоминаю с печалью нездешнею

Все было мое, как вчера…

В снах печальных тебя узнаю

И сжимаю руками моими

Чародейную руку твою,

Повторяя далекое имя.

ЗОЯ. А я думала, ты свои прочтешь.

АНДРЕЙ. Тсс!

ЗОЯ. Сейчас?

Загораются по улицам, по рекам и каналам фонари.

Ах, Андрей! (Обнимает его.)

АНДРЕЙ. Не трогай меня, а то мы скатимся вниз.

ЗОЯ. А что внизу?

АНДРЕЙ. Асфальт, двадцать пять метров.

ЗОЯ. Если упасть — насмерть?

АНДРЕЙ. Конечно.

Зоя вздрагивает и делает движение в сторону. Андрей хватает ее за руку.

Что ты делаешь?

ЗОЯ. Андрей! Смерть неизбежна, так лучше сейчас!

Андрей хватает ее за плечи.

Отпусти, Андрей, отпусти!

Андрей ведет ее перед собой к нише чердачного проема. Зоя в слезах.

ЗОЯ. Ты просто трус!

Андрей одним прыжком выскакивает на крышу и, громыхая жестью, бежит… Зоя издает такой душераздирающий крик отчаяния, что Андрей бросается назад. Зоя плачет навзрыд.

АНДРЕЙ. Я здесь. Не плачь.

ЗОЯ (успокаиваясь). Ты бы в самом деле кинулся вниз, Андрей?

АНДРЕЙ. Упал бы, сам бы скатился.

ЗОЯ. Мы с тобой самые глупые дети на свете.

АНДРЕЙ. Ты слышишь, планета летит…

Андрей протягивает руку, показывая, как планета летит.

ЗОЯ. Куда летит?

АНДРЕЙ. Я не знаю.

ЗОЯ. Там Азия, большая Азия. Здесь маленькая Европа, там Африка, а там Америка, и всюду огни городов, представляешь, всюду слезы отчаяния и счастья… Жизнь, жизнь, жизнь.

Опускается занавес-стена.

На улицу выходят Зоя, Таня, Саша, Гена и Андрей. Зоя уезжает. При свете фонарей.

ЗОЯ. Вот я уеду сегодня и умру… Умру для вас и в памяти вашей останусь такой, какой я была в эти 21 день в Ленинграде в мои 21 год навсегда.

Сцена темнеет. В темной глубине сцены возникает слабое белое свечение: усиливаясь, оно становится цветным и переливающимся, как цвета в калейдоскопе, в которых проступают виды морей и городов.

Конец

Примечания

[1]

Кроме ранней, представленной здесь пьесы, есть одноименная повесть "Цветной туман", куда входят какие-то эпизоды из нее. Повесть впервые опубликована в журнале "Аврора", а затем вошла в состав сборника "Идти вечно", вышедшего в серии "Молодая проза Сибири" (1972) в Новосибирске. — (Прим. автора)

Content

Петр Киле
СВЕТ ЮНОСТИ
Ранняя лирика и пьесы

Предисловие

СВЕТ ЮНОСТИ Ранняя лирика

УТРО ДНЕЙ

Студенты на целине

В Михайловском саду

Песни в детстве

Зимние посещения библиотеки

В троллейбусе

В летних лесах

За поворотом реки

Автозимник

Россия

Сосны

На Амуре

Осенние виды

Тихая девочка

Вечер в детстве

Осень в таежном селе

Строители

Таежная поэма

Анюй

Тоска по Земле

На катке

Грусть

* * *

Во всем

Постижения

* * *

В школе

Осень в Сибири

В осенний день

Возвращение

Лето

* * *

Гимнастка

Весна идет

Девочка и война

Амурский ледоход

Свидания в юности

Над светлой водой

В интернате

Дожди

* * *

Баллада о матери и отце

Повесть о матери

Детство

* * *

Утро над Россией

Сусу

Автопортрет школьника

Поздней осенью

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

В окне поезда

Твой край

* * *

Летняя ночь

Весенние озарения

Новые приметы

Девочка из детства

В Приморье

* * *

Муза

Прощание со школой

В эфире

* * *

Отрывок

Прощание в мае

Русский язык

Баллада лесного озера

* * *

Баллада о первой любви

Баллада о младшем брате отца

Муза

ГОРОД МОЙ

Ранней весной

Сон

Сказка белых ночей

Город мой

Пропилеи

У Летнего сада

С картины

Весеннее

Летом

Модный плащ

Века и океан

На даче

В белую ночь

У костра

Роспись на стенах

Твое присутствие в мире

Прогулки ночи напролет

На просмотре старых кинолент

Возвращение

Фиалка

* * *

* * *

Дети

Прощание с Университетом

Зимний день

На Неве

Зимние пространства Земли

Зимняя тишина

Январский ледоход на Неве

В трудные мгновенья бытия

Воспоминания зимой

Все было

* * *

Под утро

Женщина

Сфинксы над Невой

* * *

* * *

Жизнь в одном городе

Эти годы

Посещение кино

Подросток

После бала

Вечер

Приморское шоссе

В Пери

Весною на Неве

Зов веков

В середине лета

В начале весны

В Пери

* * *

За городом

* * *

В Пери

Весенние воспоминания

Ледоход

Ласточки над городом

* * *

Воспоминание об осенних работах

Твой голос

На день рождения

Юность в ее исканиях

Когда весел поэт

Дом под тремя березами

Вид с платформы в лесу

Весна без конца

* * *

ПЕРО ПТИЦЫ

В новом районе

Зов вершин

Гроза

Наше назначенье

Из детства

Песни нашего детства

Из юности

* * *

Зимняя песня

Песня о военных походах

Ребенок на детской площадке

Баллада о первой любви

Белые стихи весеннего вечера

Марка с «Березовой рощей» Левитана

* * *

На сцене

Если нет тайны

Весна открывает дали

На похоронах незнакомого дяди

Зимой в деревне

Старики в электричке

На посмертное издание

Мальчик

Открытие искусства

Старая одинокая женщина

На прогулке

Старушки

Когда восходит месяц молодой

«Девочка на шаре»

Очень полная женщина

В Комарове

Соловей

Девушка в апреле

Продавщицы

Достоинство мечты

* * *

Фотография 1909 года. Брюссель

Барышня на старинной фотографии

Отдыхающие

Приморские сосны

Служительницы Эрмитажа

Запрос

Жаворонок

После купания

Перо птицы

Влюбленный дельфин

Прощание до завтра

Молодо-зелено

На Университетской набережной

У Михайловского замка

Невский проспект. В начале осени

Пушкин на площади Искусств

Скрипка и город (Вариация на темы Петрова-Водкина)

Вид с Петровской набережной. В начале осени

Поэт в детстве

В Летнем саду

Летний сад в детстве

Голоса девушек

Портик Михайловского замка

Случайная встреча на Арбате

Осень в Москве

В Москве

Творчество

Анна Павлова. Эскизы к портрету

Отрывок

На Амуре

СКРИПКА И ГОРОД Драматическая поэма

Предисловие

ПРОЛОГ

Сцена первая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сцена вторая

Сцена третья

Сцена четвертая

Сцена пятая

Сцена шестая

Сцена седьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сцена восьмая

Сцена девятая

ЭПИЛОГ

Сцена десятая

ЦВЕТНОЙ ТУМАН Пьеса в семи картинах

Предисловие

Действующие лица

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

Картина седьмая

Примечания