Борис Сапожников

Шпионаж под сакурой

Благодарность: Худякову Андрею — моему неизменному редактору, без которого эта книга никогда не была бы такой.

Глава 1

Ноябрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

Моё возвращение в театр прошло как-то незаметно. Все скорбели по директору Мидзуру. Спектакли были отменены, посередине холла поставили большую фотографию Мидзуру с траурной ленточкой, перед ней лежал небольшой букетик из четырёх цветов, а вокруг дымили четыре ароматические палочки. Я поклонился фотографии, а после, воровато оглянувшись, коротко отдал честь, взяв под козырёк кепки.

Первым делом я поднялся в кабинет Накадзо. Постучал, изнутри мне ответил сонный голос антрепренёра, такое впечатление, что я разбудил его, хотя время уже близилось к обеду. Я вошёл и сразу понял — Накадзо, скорее всего, ещё не ложился или только прилёг, судя по разбросанным по полу пустым кувшинчикам из-под сакэ. Войдя, я тут же наступил на один, раздавив его каблуком. Поэтому дальше шагал, стараясь шаркать, раскидывая кувшинчики носками ботинок.

— О, — нетрезвым взором поглядел на меня Накадзо, — Руднев-сан, вы где пропадали?

— В вашей контрразведке, — ответил я, садясь без приглашения. — Меня несколько дней мытарили, то ли признание выбивали, то ли завербовать хотели. Я так и не понял.

— Я так и подумал, — буркнул Накадзо, выискивая среди пустых кувшинчиков тот, в котором осталось хоть пара капель сакэ, — Садао-тайсё просто так к вам подходить бы не стал. А уж раз столько говорил с вами, это не могло остаться без последствий.

— А что случилось с Мидзуру-сан? — чувствуя себя жутким лицемером, спросил я.

— Убили её, Руднев-сан, — вздохнул Накадзо, залпом выпивая всё, что удалось нацедить в чашечку, — бандиты. Наверное, ограбить хотели или ещё что, а она — женщина решительная, вот и не пощадили. Выпьешь со мной, Руднев-сан?

— Да у вас вроде и нечего уже пить, — пожал я плечами, — да и хватит уже вам. Я хотел узнать, что мне теперь делать. Спектаклей нет, а значит и работы для меня тоже.

— Будет вам работа, Руднев-сан, — отмахнулся Накадзо. — Пейте! — Он извлёк из-под стола новую керамическую бутылку и наполнил две чашечки.

Мы выпили, и он продолжил:

— Завтра днём нам надо будет встретиться с одним очень важным человеком. От разговора с ним будет зависеть вся ваша дальнейшая судьба. Предупреждаю сразу, поведёте себя неверно, и можете собирать вещи. Вас депортируют на родину.

— А если правильно? — живо заинтересовался я.

— Вот тогда и узнаете, — усмехнулся Накадзо, по новой наполняя чашечки. — Ещё по одной — и я пойду спать. А вы сходите к Тонгу-сан, поговорите с режиссёром Акамицу насчёт творческих планов. Решите какие декорации оставить для следующих спектаклей, а какие разобрать полностью.

— Понял, — кивнул я, выпивая сакэ.

Поставив чашечку на стол, я, также шаркая, вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь. Тонга, естественно, не было в театре, и ехать к нему в мастерскую было поздно. Пока до него доберусь, пока обратно — поздно будет с режиссёром беседовать. Вместо того, чтобы кататься в мастерскую, я спустился в холл к телефону. Мастерская у Тонга одна из лучших в Токио, а потому в ней был свой аппарат, номер которого я знал наизусть. Работа обязывает.

— Тонг-сан, — обратился к бригадиру декораторов, — приезжайте завтра в театр. Пора готовиться к новым спектаклям.

— А они будут? — поинтересовались на том конце провода. — После смерти Мидзуру-сан я думал, что театр закроют надолго.

— Этого не будет, — ответил я. — Я только что от антрепренёра, он и распорядился насчёт декораций.

— Я понял вас, Руднев-сан, — сказал Тонг. — В котором часу завтра прибыть?

— После обеда, — подумав, решил я.

Мы попрощались, и я повесил трубку. Делать до завтра нечего, театр, как будто вымер. Я направился в свою комнату, улёгся на кровать и, что самое интересное, почти сразу заснул. Может, сказались события последних дней, а, может, почти бессонная ночь с Кагэро. И снилось мне что-то страшное и чёрное, как будто на самое дно прорыва провалился.

После гибели директора все ходили, как в воду опущенные. Доспехи были разбиты, Ранг едва ли не сутками пропадала на подземном этаже, возглавляя рабочих, ремонтирующих их. Ни репетиций, ни спектаклей не было, а потому первое время вся труппа просто бесцельно слонялась по театру. Потом и вовсе начался полный разброд. Асахико только что ночевать возвращалась, да и то не каждый раз. Алиса, напротив, почти не покидала своей комнаты. Марина почти всё время проводила на заднем дворе, расстреливая мишени из револьвера. Готон тренировалась в рукопашном бое, избивая чучела, набитые песком. Накадзо пил с самого дня гибели Мидзуру. И только Сатоми с Ютаро заняться было нечем. Сатоми хотела было тоже отдаться тренировкам с мечом, но никак не могла найти нужного состояния духа. Все выпады и приёмы получались кривые, неправильные, отчего она начинала злиться и окончательно теряла душевное равновесие. Очень хотелось зашвырнуть меч подальше в кусты, закричать, затопать ногами, как в детстве, зареветь, хотя ей давно уже не десять лет.

— У тебя дрожат руки, Сатоми-кун, — сказал Ютаро, проходивший мимо девушки, когда та пыталась тренироваться. — По всем нам сильно ударила смерть Мидзуру-сан, но надо собраться с силами. Мы нанесли врагу удар, но ещё не победили его.

— И что нам делать теперь? — спросила Сатоми, хватаясь за его слова, как за соломинку. — Доспехи ведь разбиты, воевать мы ещё долго не сможем.

— Не меньше месяца точно, — кивнул Ютаро, — так говорит Ранг. Инженеры же настаивают на том, что только после нового года доспехи будут готовы встать в строй. До этого времени нам надо подготовиться к новым боям. Раз нет репетиций и спектаклей, с завтрашнего дня начинаем все свободное время уделять подготовке в условиях, приближенных к реальным. Я говорил с Дороши-кун, она сообщила, что уже ввела поправки в программы и теперь мы сможем вести тренировочные бою против «Биг папасов», а не каии.

— Ты считаешь, что это поможет нам, Ютаро-кун? — тихо спросила Сатоми.

— Конечно, поможет, — решительно заявил Ютаро. — Нам давно пора совершенствовать тактику боя, иначе следующий может стать для нас последним. Но это уже завтра, а сейчас я хотел бы немного пофехтовать с тобой.

Только тут Сатоми заметила, что в руках Ютаро держал свой служебный меч.

— Ты хочешь попрактиковаться с боевым оружием, Ютаро-кун? — удивилась Сатоми. — Я сейчас не в самой лучшей форме, и это может быть опасно для нас обоих.

— Это верно, — усмехнулся Ютаро, вынимая меч из ножен. — Я не самый лучший фехтовальщик, а потому тебе стоит сосредоточиться, чтобы не убить меня.

Сатоми рассмеялась, поняв, что командир поймал её в ловушку, притом очень ловко. В тех поединках, что ей навязал Ютаро, девушки придётся выложиться полностью, и не для того, чтобы победить, а именно для того, чтобы не ранить или не покалечить его.

Молодые люди встали друг против друга, поклонились, и тут из-за угла театра вышел Руднев. Они обернулись, глядя на него, как будто покойника увидали. И Сатоми, и Ютаро позабыли совсем о том, что Руднева они не видели уже несколько дней. Кажется, он пропал в тот день, когда они атаковали логово врага, и погибла Мидзуру. Выглядел он не лучшим образом, синяки и кровоподтёки на лице, мешки под глазами, видимо, ему не сладко пришлось в эти дни.

— Что с вами стряслось, Руднев-сан? — спросила Сатоми.

— Небольшое недоразумение с контрразведкой, — отмахнулся Руднев. — Но мне удалось убедить их в том, что я не шпион, и вербовать меня смысла нет. А вы, как я вижу, тут дуэль устроить хотите. Не буду мешать.

Он уже развернулся, но Ютаро остановил его.

— Вы не могли бы помочь нам в поединке, Руднев-сан? — попросил он.

— Каким образом я могу помочь вам? — удивился я.

— В качестве судьи, — ответил юноша. — Вы будете останавливать наш поединок, как только увидите, что один из нас попал по другому. Мы же не будем бить всерьёз, чтобы ранить или убить друг друга, и потому нужен судья, который бы увидел, кто попал первым и остановил схватку.

— Мне бы тоже хотелось принять участие в вашей тренировке, — сказал я. — Вот только вашими мечами я драться нормально не смогу, привычки нет, а сабли здесь не найти, разве только бутафорскую взять. — Я усмехнулся.

— У Марины-сан есть сабля, — сказала мне Сатоми. — Я видела её пару раз, только она называет её как-то странно. Много шипящих звуков.

— Шашка, — ответил я, намеренно растягивая оба звука ша. — Неужели она её с самой Гражданской хранит. Я свою оставил, когда бежал из Харбина.

— Я бы хотела попробовать пофехтовать катаной против шашки, — задумчиво произнесла Сатоми, опустив меч.

— Вряд ли Марина-сан согласиться, — покачал я головой. — Она, как я понял, предпочитает холодному оружию огнестрельное.

— И просить у неё шашку нельзя, — согласилась Сатоми. — Так мы будем фехтовать, Ютаро-кун?

— Вы готовы, Руднев-сан? — обратился ко мне юноша. Я кивнул. — Кстати, вы подаёте и сигнал к началу боя, — добавил Ютаро.

Молодые люди встали друг против друга, держа мечи почти одинаковым манером. Я набрал в лёгкие побольше воздуха, поднял правую руку и выкрикнул дурным голосом:

— Хадзимэ!

Сатоми рванулась в атаку. Ютаро принял её выпад на основание клинка, отступил на полшага, контратаковал. Сатоми уклонилась, нанесла быстрый удар, который Ютаро отразил, подставив клинок плашмя. Они вошли в клинч — клинки тонко запели, в стороны полетели искры. Ютаро попытался продавить Сатоми, ведь он был сильнее девушки и тяжелее её, но это было ошибкой. Сатоми скользнула в сторону и вниз, разрывая клинч, сдвинулась на полшага вперёд и очень плавно повела мечом. Наверное, в настоящем бою это был бы резкий, отрывистый удар, и остро отточенный клинок распорол бы не только одежду Ютаро.

— Стой! — крикнул я, вскидывая левую руку. — Раунд выиграла Сатоми-кун.

— Я заметил, — усмехнулся юноша. Он проверил разрез на одежде — клинок Сатоми даже не коснулся его тела, — как будто ледяной ветер по коже прошёлся. Продолжаем.

— Хадзимэ! — выкрикнул я, как только молодые люди встали в позицию.

Они снова сошлись, а затем ещё раз, и ещё, и ещё. Зазвенели клинки. Молодые люди скользили друг вокруг друга, обменивались быстрыми выпадами, парировали и уклонялись. И раз за разом победителем выходила Сатоми. Она всегда отказывалась быстрее Ютаро, её удары были точнее и второй или третий из них всегда достигал успеха. Однако юноша не отчаивался, не смотря на столь явное преимущество соперницы. После второго поединка даже я понял, что разница в классе между противниками очень велика, и у Ютаро нет ни единого шанса победить Сатоми. И всё же, он довёл и себя и её до полного изнеможения, первым попросив о передышке.

— Хватит, Сатоми-кун, — сказал он, опуская оружие. — Если так дело пойдёт и дальше, от моего меча ничего не останется. — Он поднёс режущую кромку к лицу, рассматривая повреждения, нанесённые клинком девушки. — Всё-таки твой меч не чета моему син-гунто.

— Благодарю, Ютаро-кун, — церемонно поклонилась Сатоми. — Спасибо и вам, Руднев-сан, вы были хорошим судьёй. — Она поклонилась снова, спрятала меч в ножны, в последний раз поклонилась нам на прощанье и ушла в театр.

— Задержимся немного, Руднев-сан, — попросил меня Ютаро. — Я уже несколько дней ни с кем не болтал о пустяках, а очень хочется. — Он рассмеялся и лёг на траву газона, закинув руки за голову. Меч в ножнах положил рядом с собой.

— Я не против, Ютаро-кун, — сказал я, садясь рядом. — Мне тоже в последние несколько дней не хватало человеческого общения.

— Почему вас так усердно проверяли, Руднев-сан? — удивился Ютаро. — Вы же являлись по первому же звонку в контрразведку.

— Меня не столько проверяли, Ютаро-кун, — ответил я, — сколько завербовать пытались. Садао-тайсё, наверное, постарался.

— Военный министр? — обернулся ко мне Ютаро. — Не может быть! Я его видел на приёме по случаю премьеры «Ромео и Джульетты», но никак не мог подумать, что он мог приложить руку к такому подлому делу.

— Ютаро-кун, — невесело усмехнулся я, — ты же, конечно, знаешь, что Садао-тайсё самый агрессивный антикоммунист во всей Японии. А люди такого ранга, как он, совсем по-другому смотрят на подлость. И будет уже об этом, Ютаро-кун, не самый приятный для меня разговор.

— Простите, Руднев-сан, — попытался вскочить, чтобы покаянно поклониться, Ютаро, но я удержал его.

— Не надо, Ютаро-кун, — я отпустил его плечо, — твои извинения приняты и довольно на этом. — Ютаро сел и я, чтобы переменить тему, спросил у него: — Я сразу заметил, что ты сильно уступаешь Сатоми-кун, однако продолжал сражаться. Вот едва меч не испортил. Для чего это?

— Куда мне с моими уроками военной академии против твоей школы фехтования, — усмехнулся я. — Сатоми-кун, хоть и девочка, но, в первую очередь, наследница старинной школы семьи Кузуноки. Её с самого детства учили обращаться с мечом. В настоящем бою я бы не продержался против неё и нескольких секунд.

— Тогда мне совсем непонятно, зачем надо было затевать эту дуэль, — развёл я руками.

— Почти все девушки из труппы, да и не только, — объяснил Ютаро, — нашли себе занятие, которое помогает им отвлечься от мрачных мыслей. Накадзо-доно, например, пьёт уже который день, с этим я ничего не могу поделать, как бы ни хотел. От выстрелов Марининого револьвера уже уши у всех болят. Асахико-кун ушла с головой в светскую жизнь. Наэ-кун… — он запнулся, — в общем, я не знаю, где она пропадает. Готон-кун тренируется целыми днями. Сатоми-кун, видимо, хотела поступить так же, но у неё ничего не выходило. Я просто решил ей в этом помочь.

— И только, Ютаро-кун? — усмехнулся я. — Сатоми-кун девушки симпатичная, ты — парень молодой, и твой интерес к ней вполне понятен. — Я подмигнул ему, состроив скабрёзную рожицу.

Юноша, ничего подобного от меня явно не ожидавший, вспыхнул, хоть прикуривай. Я рассмеялся, впервые за долгие дни у меня на душе стало как-то очень легко. Я откинулся на траву рядом с Ютаро и так же, как он, закинул руки за голову. Мы лежали на холодной земле, трава была жухлой и как-то мёртво шуршала, когда я менял позу. Небо над нами медленно выцветало, потом начало наливаться закатным багрянцем. Стало совсем холодно, мы, не сговариваясь, поднялись, отряхнули одежду и направились в театр, надеясь на горячий ужин.

На следующее утро Накадзо лично заявился ко мне. Я только собирался бриться, что было достаточно сложно. Лицо моё пострадало в предыдущие дни, все эти ссадины и синяки, скоблить его — не только долгий, но и болезненный процесс. К нему я решил подготовиться поосновательней, долго правил бритву на ремне, разводил мыльную пену, тёр подбородок, размышляя, может быть, не так и сильно я зарос, и можно показаться на глаза Накадзо в таком виде. Но антрепренёр сам развеял мои сомнения.

— Брейтесь скорее, Руднев-сан, — бросил он. — У нас около четверти часа, так что стоит поторопиться.

— Ясно, — кивнул я и удалился в туалетную комнату с полотенцем через плечо.

Пожилой человек в белоснежном костюме с аккуратно расчёсанными волосами и густыми бакенбардами, весьма удивительными для японца, мог быть только тем самым хакусяку, о котором упоминал Юримару. Взгляд синих глаз просвечивал, словно рентгеновский аппарат. Накадзо и я молча стояли у входа в кабинет антрепренёра, предоставляя право первого слова самому хакусяку.

— Итак, Накадзо-сан, — произнёс он, — это и есть тот самый кандидат в пилоты?

— Руднев, — представился я, поклонившись.

— Вы служили в механизированных войсках, верно? — продолжал допрос хакусяку, не соизволивший представиться в ответ.

— У нас их называют войсками БМА, — поправил его я и, опережая новый вопрос, сказал: — Служебная категория шесть — помощник командира батальона.

— Какое это получается звание? — заинтересовался хакусяку, и это была первая эмоция, которую он проявил с начала разговора.

— Тюи или тайи, — прикинув, ответил я.

— Боевой опыт на БМА у вас, как я понял из вашего дело, имеется, — словно бы самому себе произнёс хакусяку, — однако есть ли у вас опыт командования, там не значится.

— Есть, — кивнул я, — но невеликий. Только одна реальная боевая операция в двадцать первом. Нас перебросили в Петроград после Перекопа и Польской войны. Я был сильно ранен тогда и признан непригодным к строевой службе, потому меня, как грамотного и более-менее образованного командира Красной Армии отправили осваивать трофейные БМА. Их тогда все мехами называли.

— Расскажите подробнее об этой операции, — сказал хакусяку.

Теперь пришёл мой черёд погружаться в воспоминания.

Январь 1921 года. Петроград.

Комроты Костиков хлопнул по борту БМА и бодрым голосом бросил мне:

— Ну что, красный конник, лошадок этих мы вроде объездили, теперь в драке проверим.

— Пошёл ты, пешка, — отмахнулся я, нервно закуривая папиросу, — по морде давно не получал. — Не то чтобы мне хотелось грубить ему, просто нервы сдавали.

Сегодня, шестнадцатого марта, нам предстояло высадиться с дирижабля «Смерть капитала» на Кронштадт. Восставшая крепость держалась уже несколько месяцев, выстояла, не смотря на все штурмы, и потому было решено десантировать на форты три трофейных меха, которые мы осваивали в нашем недавно созданном КБ. Командарм Тухачевский требовал больше мехов для решительного штурма, однако пилотов на них было всего трое. Я, комроты Костиков и старший комвзвод Макаров. Я позже всех присоединился к пилотам-испытателям КБ, сразу с Перекопа попал туда.

— Хватит ругаться, товарищи средний комсостав, — остановил назревающую ссору Макаров. — Нам минут через пяток в драку плечом к плечу, а вы собачитесь. Негоже это, товарищи средний комсостав.

На него гнетущая атмосфера десантного трюма «Смерти капитала» действовала иначе, чем на нас с Костиковым. Комвзвод стал жутко многословен, как тот дурной комиссар перед наступлением на Варшаву.

— Двухминутная готовность! — ожил динамик на стене. — Пилотам занять свои места в БМА.

Я никак не мог привыкнуть ни к новым названиям наших мехов, ни к самой аббривеатуре БМА. Имена мехам дали в соответствие с исторической обстановкой — два французских «Chevalier»-а превратились в «Большевиков», на их плечах теперь красовались красные звезды, а британский «Hellhound» — в «Пламя Революции». Его пилотировал комроты Костиков, нам же с Макаровым достались «Большевики».

Я забрался в тесное нутро меха, закрыл люк, поёрзал, устраиваясь поудобнее, что было практически невозможно. Руки привычно легли на рычаги, ноги упёрлись в педали. Вести огонь из двух пулемётов «Максим», установленных на руках моего меха, я мог, нажимая на педали, рычаги же служили для управления.

— Готовность! — снова ожили динамики. — Заходим на Кронштадт.

Не прошло и минуты, как днище трюма пошло вниз, и мехи начали плавно скользить по нему на небольших колёсиках. Я нервно теребил пальцами рукоятку, отвечавшую за раскрытие крыльевого модуля. Это был один из первых наших опытов по воздушному десантированию. Кажется, в девятнадцатом веке это называли немецким словом ландунг. На плечи мехов укрепили пару крыльевых модулей с небольшими винтами на электромоторах. Сейчас, из-за тесноты в трюме дирижабля, крылья были сложены, расправлять их мы должны непосредственно перед десантированием. Что было в нашем деле самым опасным, если вдруг механизм сработает неверно, мех отправится в свободное падение с высоты в полверсты, пилот при этом с гарантией превращается в фарш.

Первым шёл мой мех. Я развернул его, дождался, когда он почти скатится с края открывшегося днища, и рванул рычаг раскрытия крыльевого модуля. Тут же затрещали электромоторы, загудели винты, словно невидимая рука подхватила меня, удерживая в воздухе. Заложив лихой вираж, от которого кровь застыла в жилах, я начал планировать на Кронштадтские форты. Вскоре меня нагнал второй «Большевик». Более тяжёлый «Пламя Революции» стартовал последним, чтобы не оторваться от нас ещё в воздухе. Без прикрытия он воевал не то чтобы хорошо, бак с горючей смесью вполне можно было прострелить из винтовки или пулемёта, а вторым оружием его был здоровенный дробовик, стреляющий мощно, но чрезвычайно редко. Это делало «Пламя Революции» очень уязвимым и без прикрытия он воевал недолго.

С фортов Кронштадта по нам вели огонь из пулемётов. Пули били в крыльевые модули, и оставалось только молиться, чтобы не задели электромотор. В остальном же, пулемётчики мало могли повредить нам, да и стреляли не слишком точно. Никто ещё в те годы не умел воевать против декантирующихся с неба врагов.

— Отстреливаем модули, — скомандовал Костиков.

Я кинул взгляд на альтиметр — пятнадцать футов, что будет примерно четыре с половиной метра. Самое то. Я толкнул рычаг управления вперёд — крыльевой модуль щёлкнул и улетел вперёд, значительно опережая мой мех. И почти тут же ноги меха врезались в мостовую Кронштадта. Рядом приземлился второй «Большевик». Немного позади нас «Пламя Революции».

— Движемся обычным порядком, — распорядился Костиков.

— Не учи учёных, — отмахнулся я. — Не при царском режиме, товарищ комроты.

Мы двинулись по развороченной взрывами мостовой.

— Огонь по фортам, — не смотря на мои злобные реплики, продолжал Костиков, — перебейте матросов на них.

— Так точно, — ответили мы с Макаровым, наводя пулемёты на основательно разрушенные укрепления города.

Никаких красных лучей прицеливания на наших мехах, конечно же, не было, стреляли по разметке, нанесённой на смотровые окна. Точность при этом была очень низкая, но ничего лучшего на тот момент ожидать не приходилось. Длинными очередями мы очистили два форта, почти полностью выкосив пулемётные команды и расчёты нескольких чудом уцелевших пушек. После этого нас атаковали восставшие матросы. Из окон домов застрочили пулемёты, засевшие за разбитыми стенами и просто горами мусора матросы стреляли по нам из винтовок. Никто благоразумно не высовывался из-за укрытий. Мы сами пошли на них в атаку. Вот здесь и пригодился «Пламя Революции». Мы с Макаровым почти не стреляли из своих «Максимов», берегли патроны, воевал практически один Костиков.

Наш отряд быстро миновал расстояние до ближайшего дома. Мы с Макаровым лишь иногда давали короткие очереди по засевшим матросам, выгоняя их из укрытий под залпы дробовика «Пламени Революции». Каждый выстрел его уносил десятки жизней — картечь косила людей, часто оставляя от них окровавленные тела, мало напоминающие человеческие. Подойдя к зданию, откуда по нам били сразу три пулемёта, Костиков впервые применил огнемёт. Длинная струя горючей смеси ударила в фасад здания, затем ещё раз и ещё. И вот весь цейхгауз уже объят пламенем. Из него выскакивали горящие люди, срывающие с себя одежду, бросающие оружие. Стрелять по ним мы не стали.

Покончив с первым домом, мы двинулись дальше.

На самом деле, не так и много народу мы перебили в тот день. Одновременно с нами Кронштадт атаковали красноармейские части и, благодаря нашему удару в тыл и сильной артподготовке, ворвались в город. Началась резня. В ней мы, практически, не принимали участия. Мы-то не осаждали город, не ходили в атаки по льду, да и не грозили нам расстрелом, если уж честно говорить. Были причины у красноармейцев для ненависти и жажды крови. А нам же хотелось только одного — убраться из города как можно быстрей.

Однако пока бой за город не закончился, мы сидели в мехах, лишь иногда подавляли очаги особенно отчаянного сопротивления взбунтовавшихся матросов. Когда же нам объявили о том, что можно выбираться из них, мы тут же это и сделали. Бедняга Макаров буквально вывалился из своего «Большевика». Я думал, он просто затёк весь внутри, оказалось, несчастного парня тошнило. Он упал на четвереньки, всё тело его сотрясали спазмы. Мы с Костиковым подошли к нему. Я прикурил папиросу и, когда Макаров поднялся, наконец, на ноги, протянул ему. Молодой человек поблагодарил меня кивком.

— Он ведь не воевал вообще, — тихо сказал мне Костиков. — Хотя тут даже мне не по себе стало, а ты как, товарищ Руднев?

— Мне после Первой Конной уже ничего не страшно, товарищ Костиков, — ответил я, закуривая новую папиросу.

К нам подбежал куратор нашего КБ по линии то ли ВЧК, то ли партийной, товарищ Кордов. Ни то осетин, ни то дагестанец.

— Молодцы товарищи! — захлопал он нас по плечам. — Молодцы! Всех к наградам представлю! Лично! А сейчас приведите себя в порядок, товарищи пилоты. С вами сам командарм Тухачевский говорить будет.

Командарм появился спустя минут двадцать. Наш куратор Кордов оказался на удивление шустрым, не ожидал даже от него. Тухачевский оглядел нас с головы до ног, однако больше внимания, надо сказать, он уделил нашим мехам. И говорил только о них.

— Вот оно, — командарм указал широким жестом на наши мехи, — лицо войны будущего.

— Препаскудное получилось лицо, — сказал я, завершая свой рассказ о штурме Кронштадта. — Но ещё паскуднее оно оказалось в Тамбовской губернии. Нас туда перебросили по настоянию того же Тухачевского. Там вместе с газом и тяжёлой артиллерией применяли огнемётные мехи. Мы выжигали целые деревни. Вот тогда только меня пробрало по-настоящему. До самых печёнок достало. Тут никакая Польша и Перекоп и рядом не валялись.

— Эта страница вашей биографии, Руднев-сан, — остановил меня хакусяку, — нас пока не интересует. Лучше расскажите мне о вашей жизни на КВЖД, а именно в Харбине.

— Мне припоминали эту историю в контрразведке, — усмехнулся я, — да вы и сами, наверное, отлично знаете об инциденте с советским представительством в Харбине.

— И всё же, — настаивал хакусяку, — мне бы хотелось услышать её от вас и сравнить с отчётами наших агентов.

— Я не могу сказать, кто именно организовал ту акцию против нашего представительства в Харбине, — я с усмешкой бросил взгляд на хакусяку, который, как пить дать, имел самое непосредственное отношение к спецслужбам Японской империи, — вот только утром двадцать седьмого мая двадцать девятого года, когда к генконсульству СССР зашагали строем недобитые белогвардейцы и китайская полиция, я не стал сидеть сложа руки.

— Кем вы были тогда? В каком звании? — быстро уточнил хакусяку.

— Я командовал отрядом из двух БМА «Большевик», — ответил я. — Служебная категория у меня была четвёртая, командир отдельного взвода. Пока Лев Михалыч телефонировал наверх, вопрошая, что ему делать, я не стал дожидаться инструкций, а привёл свой взвод в боевую готовность. Когда китайская полиция и недобитые белогвардейцы подошли к воротам, я вывел «Большевиков» из гаража. Стоило только навести «Максимы» на этих орлов, как они тут же рванули во все стороны. Как мыши попрятались по окрестным улицам.

— И как вас отблагодарили за это? — спросил хакусяку, ответив на мой хитрый взгляд таким же.

— Карахан, Лев Михайлович, сначала к награде представить обещал, — рассмеялся я, — а потом выговор мне влепил. За несообразный ответ на вражескую провокацию. Меня сняли с командования и перевели в формировавшуюся тогда ОДКА — Особую Дальневосточную Красную Армию. Повоевал с белокитайцами, а после войны меня вернули в Харбин на ту же должность и в том же звании. Только с парой нашивок за ранения. Оттуда этой осенью и дезертировал, не дожидаясь приговора.

— Какого приговора? — быстро уточнил хакусяку.

— На меня пришёл приказ из Москвы об увольнении из армии, как классово чуждого. За этим, как правило, следует арест и приговор. Особые тройки с «классово чуждыми» не церемонятся.

— Вы хотели сохранить себе жизнь, — согласно кивнул хакусяку, — но что занесло вас, Руднев-сан, так далеко. Вы вполне могли скрыться в Китае или Маньчжоу-го.

— Там меня могли достать разного рода недобитки, — пожал я плечами. — Китайская администрация хорошо, думаю, помнила, кто я такой. Им командир ОДКА как кость в горле. Я очень быстро получил бы нож под ребро. Да и в Манчжурии могли бы достать. Вот потому я и отправился в ваше консульство в Харбине. А там не отказали сыну легендарного капитана «Варяга» в визе.

— Вам очень повезло, Руднев-сан, — заметил хакусяку, — что заместителем консула незадолго до этого стал Гиндзабуро Дзякко, который был матросом на «Чиоде». Ваша жизнь полна странных совпадений, не так ли?

В ответ мне оставалось только пожать плечами.

— Ещё про одно я хотел бы сейчас рассказать, — продолжил хакусяку, — однако, прежде чем мы начнём этот разговор, я хотел бы уведомить вас, Руднев-сан, что всё дальнейшее должно остаться между нами. За разглашение того, что вы услышите сейчас, вы понесёте ответственность. Не по законам империи, Руднев-сан, вы это понимаете.

— Отлично понимаю, — кивнул я. — А ещё я понимаю, что уже после начала этого разговора у меня практически нет возможности отказаться от вашего предложения.

— Вы умный человек, Руднев-сан, — усмехнулся хакусяку, внимательно глядевший мне в глаза, — скорее всего, именно такой нам и нужен. Вы были абсолютно правы относительно него, Накадзо-сан. Но мне хотелось бы прояснить ещё одно совпадение, которое кажется мне самым интересным из всех. Несколько дней назад была разгромлена тайная база неких… инсургентов, которые использовали мехи для террора в столице. Я понимаю, что вы, Руднев-сан, ничего не знаете и знать не можете про это. Но самым странным является тот факт, что среди устаревших американских мехов «Биг папа» был обнаружен «Коммунист». Советский мех самой новейшей модели, чтобы опознать его пришлось подключить всю агентуру, какая у нас имеется, и отправить снимки этого меха в Корею. И вот это, как раз, самое странное из совпадений, Руднев-сан.

— И вы хотите, чтобы я его объяснил? — позволил себе рассмеяться я. — Конечно, это совпадение очень странно и подозрительно выглядит, но объяснять его я не буду. Просто потому что мне нечего на это сказать.

— Вы очень умный человек, Руднев-сан, — снова усмехнулся хакусяку. — Начни вы оправдываться, городить какие-то небылицы, я бы сразу заподозрил вас и, не смотря ни на какие проверки контрразведки, отправил бы под суд. Но вы ответили ровно то, что должен был сказать либо действительно ни в чём не замешанный человек, либо профессиональный шпион. Последним вы быть никак не можете. Вы нигде не учились шпионажу, история вашего попадания сюда слишком удивительна, но объяснима и правдоподобна, кроме того, вы с самого начала повели себя слишком неправильно для шпиона. Главной же уликой, свидетельствующей в вашу пользу, является ваша внешность. Глупо было Советам засылать к нам шпиона с европейской внешностью, который будет столь сильно выделяться и неизбежно привлечёт к себе ненужное внимание. Куда уж проще заслать к нам кого-нибудь с более подходящей внешностью из Монголии, к примеру. Да и не в Токио сейчас шпионов засылают, а в Корею. Там полигоны доспехов духа настолько разрослись, что скрыть их уже совершенно невозможно.

— Отличная речь в мою защиту, — я едва удержался от того, чтобы зааплодировать хакусяку. — В шпионских романах после такой героя обычно арестовывают. — И я был готов к этому.

— Но я изменю канону шпионского романа, — совершенно серьёзно сказал хакусяку, как будто и не заметив моей иронии, — и предложу вам вступить в Особый отряд обороны столицы «Щит».

— Мне?! — не удержался я. — Гайдзину?! Я считал, что в подобного рода подразделениях служат только самураи.

— Не стоит так удивляться, — сказал мне Накадзо, — это я рекомендовал вас хакусяку для службы в моём отряде «Труппа». Вы сразу обратили на себя внимание, когда вступились за Сатоми-кун, не побоявшись встрять в драку с несколькими токко. А уж когда оказалось, что вы — пилот меха, я решил взять вас в свой отряд. Не смотря ни на что. Японец вы, Руднев-сан, или нет, не важно. Никто лучше вас не справиться с пилотированием советского меха.

— Я никогда не пилотировал «Коммуниста», — ответил я, — так что мало отличаюсь от бойцов вашего отряда.

— Зато у вас есть реальный боевой опыт, Руднев-сан, — возразил Накадзо, — а у моих бойцов его нет. К тому же, вы боевой офицер… простите, командир, а не просто пилот. Именно этого мне так не хватало. Да и проверки контрразведки вы прошли. Самые строгие.

— Как я уже сказал сегодня, — поняв, что хакусяку и Руднев не шутят и не проверяют меня, сказал я, — возможности отказаться у меня нет. Поэтому осталось только одно, познакомиться с будущими товарищами и поглядеть на свой БМА.

— С товарищами, Руднев-сан, — подтверждая мои подозрения, произнёс Накадзо, — вы хорошо знакомы.

Накадзо не стал откладывать моё представление отряду в долгий ящик. Сразу после аудиенции — иначе не скажешь — у таинственного хакусяку мы отправились к лифту в холле театра. Мне сразу вспомнился тот странный случай, когда я видел его спускающимся, хотя я до того думал, что он ездит только вверх. Вот теперь мне предстояло узнать, куда же он опускается. Мы встали в кабинку, Накадзо дёрнул рычаг, опустив его до упора, лифт дёрнулся и поехал. Там нас ждал длинный коридор с одной дверью.

— Здесь у нас переодеваются, — объяснил Накадзо, — но у вас пока нет формы, Руднев-сан, и вряд ли будет, вы всё же не кадровый военный империи.

— Сражаться в БМА, — пожал плечами я, — можно и без неё.

За подобным фальшиво бодрыми репликами я скрывал волнение. Что скажут бойцы отряда обо мне? Я гадал, все ли девушки труппы театра состоят в нём, кто командует ими в бою, кому из них принадлежит какой БМА. А вообще-то, очень скверно получалось, не прошло и нескольких дней, как я палил по ним из винтовочного гранатомёта, а после дрался вместе с безумным мальчишкой. И вот теперь выходит, буду воевать с ними плечом к плечу против Юримару, грезящего мировым господством. Я не понимал даже, как чувствую себя, кажется, полной сволочью. Почти так же, как в Тамбовской губернии, когда мы жгли целые деревни, не оглядываясь на то, оставались там крестьяне или нет. После этого очень долго я не мог глаз поднять. А сейчас — придётся. Ведь барышни из «Труппы» ничего не знают о моих «художествах».

— Ну вот, Руднев-сан, — сказал Накадзо, отрывая меня от мрачных мыслей, — здесь у нас тренировочный зал. — Он обвёл рукой большой зал с чем-то вроде БМА, наполовину вмурованных в стену, оплетённых паутиной проводов и кабелей разной толщины. — С помощью этих машин мы имитируем настоящий бой в доспехе. Идёмте, Руднев-сан, надо узнать, ввели ли уже данные вашего доспеха в систему.

За хитрой машиной с множеством разноцветных кнопок, циферблатов, шкал, рычажков и бегунков сидела Дороши, одетая в форму. Она не отрывалась от массивной панели, и потому не заметила, как мы подошли.

— Дороши-сёи, — обратился к ней Накадзо, — доложите о готовности тренировочного доспеха «Коммунист».

Девушка вскочила на ноги, отдала честь, удивлённо покосилась в мою сторону, и чётко, совершенно по-военному, доложила:

— Полностью готовы, — и добавила уже, что называется, от себя. — Но, строго говоря, «Коммунист» нельзя считать доспехом духа, пока это простой мех. После установки на него кристалла и синхронизации его с пилотом, характеристики его изменятся, и мне придётся корректировать настройки системы.

— Про кристаллы и прочее, — заметил Накадзо, — вам лучше говорить теперь с Наэ-дзюньи, а не со мной. Она понимает в этом куда больше моего.

— Я могу попробовать освоить тренировочный БМА, Накадзо-сан? — спросил я у антрепренёра.

— Подождите немного, Руднев-сан, — покачал головой Накадзо. — Сейчас придёт весь отряд, вы, так сказать, заново познакомитесь, и уже после этого начнёте совместные тренировки. Не думаю, что ждать придётся долго.

И правда, не прошло и четверти часа, как в зал вошли все девушки труппы театра. Они были одеты в военную форму, что делало их старше на вид и намного серьёзней, хотя Марине и Асахико серьёзности и без того было не занимать. Через несколько минут после них зашёл и Ютаро. Всё время до его прихода занимала своеобразная немая сцена. Девушки явно были чрезвычайно удивлены моему явлению, у них просто слов не находилось, чтобы выразить своё крайнее удивление.

— Накадзо-тайса, — первой пришла в себя Марина, — что он здесь делает?

— Теперь Руднев-сёса будет сражаться вместе с вами, — спокойно ответил Накадзо. — Никто лучше него не сможет освоить мех «Коммунист».

— Но ведь он же — большевик! — не выдержала Марина. — Он сам коммунист!

— Я беспартийный, — заметил я. — Меня как классово чуждого из партии в этом году погнали.

— Он не японец, — сказала Асахико, с каким-то новым презрением поглядев на меня, — что ему делать в нашем отряде.

— Эй-эй, полегче! — неожиданно вступилась за меня Готон — Национальность Марины-сан и Наэ-кун тебе не мешала воевать с ними вместе. А Руднев-сан той же национальности, что и Марина-сан. Что тебя в нём не устраивает?

Асахико ошеломлённо поглядела на неё, она явно не ожидала от неё такого напора. Но всё же, главным моим противником тут была, конечно, Марина.

— Руднев, — она даже забыла добавить вежливое «сан», — изменил своей родине, сражался на стороне большевиков.

— У нас просто были слишком разные взгляды на судьбу нашей родины, Киришима-сан, — пожал плечами я, — но эти диспуты сейчас ни к чему. Они давно уже разрешены нашими саблями.

— Очень жаль, — буркнула Марина, — что я не добила тебя тогда.

— Мне иногда тоже, — сказал я так тихо, что никто, надеюсь, не услышал меня.

— Я прошу оставить все ваши распри в прошлом, Марина-кун, Руднев-сан, — примирительным тоном произнёс Накадзо. — С тех пор прошло больше пятнадцати лет, не пора ли уже примириться? Тем более, что вам воевать теперь плечом к плечу.

Марина зло покосилась на меня, но ничего больше говорить не стала.

— Вот и отлично, — кивнул Накадзо. — Пора уже начать тренировку.

Все заняли свои доспехи, я забрался в оставшийся свободным. Следуя инструкциям Дороши, я подготовил его к тренировке, быстро погрузившись в иллюзию, чем-то напоминающую кинематограф. Создавалось полное впечатление, что нахожусь внутри «Коммуниста», вокруг меня стоят доспехи остальных бойцов, вот только врагов пока не видно.

— Сегодня у нас будет первая тренировка с новыми противниками, — раздался в наушниках голос Накадзо. — Дороши-сёи закончила обсчёт «Биг папасов» обеих моделей. Так что драться будете против них.

— Пять к одному, — сообщил нам Ютаро, — пока ограничимся таким количеством. Сатоми-кун, Руднев-сан, ваша задача прикрывать Наэ-кун, — быстро начал раздавать приказания молодой человек, — остальные, работаем прежними парами.

Не успел он договорить, как из плотного тумана, окутывавшего округу, появились три десятка «Биг папасов» старой модели, следом ещё пять более новых.

— Наэ-кун, огонь! — выкрикнул Ютаро.

С направляющих на плечах доспеха Наэ сорвались две больших ракеты, вроде той, что едва не отправила меня на тот свет. Оставляя за собой дымные хвосты, они преодолели расстояние до скопления мехов противника, врезались в них и взорвались, расшвыряв «Биг папасов» в разные стороны. Пять из них уже не поднялись, ещё два были сильно повреждены и один обезоружен. Правда, все они были мехами старой модели, более новые держались подальше, предпочитая вести огонь с большого расстояния.

Доспехи Ютаро и Марины, Готон и Асахико устремились на врага. Короткими очередями из пулемётов они срезали передовых «Биг папасов», врезались в них, стараясь добраться до более новых моделей. Но те маневрировали и отступали, стараясь взять один из доспехов отряда в перекрёстный огонь. В то же время, старые «Биг папасы» сгруппировались в тылу отряда и палили по ним длинными очередями.

— Наэ-кун, — выкрикнул Ютаро, — огонь по тылам врага!

Теперь из короба на плече доспеха Наэ сорвался целый рой небольших ракет. Они ударили по спинам «Биг папасов», хоть и не нанесли такого сокрушительного урона, однако основательно повредили им. И тогда «Биг папасы» обратили внимание на нас.

— Не отвечать! — машинально скомандовал я, даже не задумавшись, имею ли я на это право. Но Сатоми послушалась меня.

«Биг папасы» поливали нас длинными очередями из своих «Льюисов», но пули их не могли причинить нашим доспехам никакого вреда. Они лишь бессильно стучали по броне.

Тем временем, остальные доспехи отряда добрались, наконец, до новых мехов и расправились с ними, и развернулись к старым «Биг папасам», открыв по ним беглый огонь.

— А вот теперь вперёд, — снова скомандовал я, — Сатоми-кун, берём их в клещи, от Наэ-кун не отрываемся. Стреляем только из авиапушек, чтобы своих не зацепить.

С нашей помощью, отряд Ютаро покончил с врагом в считанные минуты. Мы выбрались из тренировочных доспехов и Ютаро «по горячим следам» устроил разбор полётов, как любил говаривать один мой знакомый командир эскадрильи лёгких БМА «Ястребок».

— Справились мы сегодня на отлично, — бодро произнёс Ютаро. — Наэ-кун, стрельба зачётная. Доспехи наши почти не повреждены и расход патронов минимальный.

— Разреши вставить несколько слов, Ютаро-кун, — попросил я. Юноша кивнул. — Перво-наперво, хочу сказать, что справились бойцы отряда хорошо, но вот со стороны планирования она, прошу прощения, Ютаро-кун, далека от идеала.

— Что именно вы считаете минусами тактики Ютаро-кун? — быстро спросил Накадзо, внимательно глядя на меня.

— Весьма грамотный ход разделить отряд превосходящих по классу БМА на группы, — ответил я, — они эффективно могут бороться с большими отрядами более слабого врага. Нанесение мощного удара ракетами по противнику также верный ход, однако применение ракет против устаревших доспехов нецелесообразно.

— Но таким образом удалось уничтожить больше мехов противника, — возразил Ютаро.

— Зато более новых «Биг папасов» можно было уничтожить всех, — заметил я, — и вам не пришлось бы делать рейд в тыл врагу для борьбы с ними. Сам рейд спланирован не был вообще, не так ли? — Ютаро опустил голову, что было мне лучшим ответом. — Вы прорвались, разбив строй врага, опять же верно и грамотно, но не позаботились о грамотных действиях по обеспечению тыла. В итоге, не смогли быстро уничтожить и оказались окружены.

— Именно на этот случай я и оставил в тылу Наэ-кун, — вскинул голову Ютаро.

— На небольшом расстоянии это вполне оправданный ход, — не стал я спорить с ним, хотя и по этому поводу было что сказать, — однако находись мы на расстоянии хотя в полкилометра… — Я замялся на секунду, переводя километры в японские единицы длины. — Хотя бы пять тё. Так вот, с расстояния в пять тё, результаты стрельбы были бы совершенно другие. И ракеты, скорее всего, повредили не только «Биг папасам», но и вашим доспехам. Кроме того, на месте командира отряда «Биг папасов», я бы не стал атаковать нас, а продолжил бы огонь по вам. Что бы ты сделал в этом случае, Ютаро-кун?

— Мы исходим из тактики, которой следуют «Биг папасы», с которыми мы уже сражались, — возразил Ютаро.

— Вы отказываете врагу в возможности учиться? — поинтересовался я. — Это распространённая ошибка, которая может стать фатальной.

— Я вижу, ты, Пантелеймон, — сказала Марина по-русски, — быстро перехватываешь командование в нашем отряде.

— Марина-сан, — обратился к ней Накадзо, — говорите, пожалуйста, по-японски. — Она повторила фразу, и Накадзо заявил: — У Руднева-сан самый большой из всех нас опыт ведения боя в мехе. Советы Руднева-сан могут очень помочь Ютаро-кун в его командовании отрядом.

— Да-да, Марина-кун, — покивал Ютаро, — я совершенно не против. Продолжайте, Руднев-сан.

— Итак, Ютаро-кун, — сказал я. — Собственно, я высказал всё, что хотел. Разве что, стоило сначала провести артподготовку с доспеха Наэ-кун, потому что её доспех большую часть боя не использовался. Сколько у тебя ещё осталось ракет, Наэ-кун?

— Полкороба примерно, — пожала плечами кореянка. — Хватило бы на пять или шесть вражеских мехов.

— Вот именно, — кивнул я, — видишь, Ютаро-кун, можно было уничтожить полдесятка «Биг папасов». Ты этим пренебрёг. Если бы нам предстоял более длительный бой, это было бы понятно, хоть и снова не совсем оправдано, ибо Наэ-кун расстреляла большую часть ракет.

Юноша снова уронил голову. Похоже, я поставил его на грань отчаяния.

— Выходит, — тихо промолвил он, — я никуда не гожусь, как командир отряда.

— Кто сказал? — удивился я. — Я просто обратил твоё внимание, Ютаро-кун, на ошибки, допущенные тобой при командовании отрядом. Не более того.

— Быть может, — предложил Ютаро, — вам взять командование в свои руки, Руднев-сан, у вас, действительно, много реального боевого опыта. А мне ещё учиться и учиться.

— Ни в коем случае, Ютаро-кун, — отрезал я. — Ты — командир отряда «Труппа» и другого ему не надо.

— А где ты, собственно, успел повоевать на мехах, Руднев-сан? — небрежно спросила у меня Марина.

— Немного ещё в Гражданскую, — пожал плечами я, — потом ещё немного на КВЖД, с китайцами.

— Надо продолжать тренировки, — произнёс Накадзо, — с учётом предложений Руднева-сан.

— Отряд, — скомандовал Ютаро, — по машинам.

Юноша легко и быстро учился на собственных ошибках, особенно когда ему на них прямо указывали. Кроме того, ему нельзя было отказать в усердии — гонял он нас и себя до седьмого пота, и только прямой приказ Накадзо прекратить тренировки на сегодня остановил его. Мы выбрались из доспехов. Я глянул на часы, висящие над входом, оказалось мы благополучно пропустили обед и теперь пора уже ужинать. Потому мы и отправились в столовую. Но и тут не было мне покоя. Ютаро всю дорогу расспрашивал меня, что он сделал правильно в том или ином бою, а что бы я сделал в той или иной ситуации. У меня от него голова разболелась, и отделаться удалось только возле раздевалки. Пока Ютаро менял форму на гражданскую одежду, я позорно ретировался наверх вместе с девушками и Накадзо, которому, как и мне, переодеваться нужды не было.

— Совсем замучил тебя Ютаро-кун, — усмехнулся в тесноте лифта Накадзо. — Именно из-за его настойчивости и нежелания оставлять ничего, не разобравшись до конца, я и выбрал его в командиры отряда.

— Из него выйдет отличный командир, — кивнул я, стараясь делать как можно меньше движений, чтобы не зацепить плечом никого из девушек. — Вот только я хотел бы узнать, для чего вам понадобился я, или меня просто проверяли всё это время? И что делают устаревшие североамериканские «Биг папасы» посреди столицы Японии? Я так понял, что вы с ними воюете в последнее время.

— Примерно с твоего прибытия в Токио, — не преминула вставить шпильку Марина.

— Можете написать об этом в местную охранку, — усмехнувшись, сказал я по-русски.

— Это долгая история, Руднев-сан, — сказал Накадзо, — и явно не для лифта. Сегодня после ужина, если не попадётесь в руки Ютаро-кун, заходите ко мне в кабинет. Я вам всё объясню.

За ужином Ютаро, конечно же, донимал меня расспросами о тактике, подробно останавливаясь на каждой допущенной ошибке. Он предлагал различные варианты действий, стараясь с моей помощью выработать наилучшую с его точки зрения стратегию. Отвязаться мне удалось лишь сказав, что вот так на пальцах проверить его предложения нельзя. Это надо делать в ходе тренировок. Мне показалось, что Ютаро готов прямо сейчас вскочить из-за стола и ринуться обратно — проверять свои тактические выкладки. Остановил его снова прямой приказ Накадзо отдыхать.

— Толку от измотанных вконец пилотов будет мало, — сказал он юноше. — Тем более, что Руднев-сан нужен мне. Идёмте, — махнул мне Накадзо.

Мы поднялись из-за стола и направились в его кабинет. Там Накадзо первым делом откупорил сакэ и разлил его по чашечкам.

— Накадзо-сан, — усмехнулся я, — у вас в предках русских не было?

— Это в вы к чему, Руднев-сан? — не понял Накадзо.

— К тому, что каждый сложный разговор вы с сакэ начинаете, — усмехнулся я.

Мы выпили, и Накадзо произнёс:

— Разговор у нас, Руднев-сан, скорее будет не тяжёлый, а долгий.

После ужина к Ютаро подошла Марина и попросила его отойти с ней и переговорить. Они вышли на улицу и отправились гулять по темнеющим аллеям небольшого парка, окружавшего театр.

— Ты хотела поговорить, Марина-кун? — спросил, наконец, утомлённый молчанием Ютаро.

— О Рудневе, — ответила она. — Ты слишком сильно доверяешь ему.

— Я понимаю, что вы с ним воевали друг против друга, — сказал Ютаро, — но война давно прошла и пора уже забыть о ней. Тем более, что и Руднев-сан теперь вынужден покинуть родину.

— Это ещё ни о чём не говорит, Ютаро-кун, — отрезала Марина. — Разведка у Советов поставлена на очень высоком уровне. Они сразу после Гражданской такие дела умудрялись проворачивать, что только диву даёшься. Я интересовалась ими, когда попала в отряд. Я всё ещё не уверена, что Руднев не шпион Советов.

— Ты видела, как его проверяла контрразведка, — возмутился Ютаро. — На нём же живого места не было, когда он вернулся от них.

— Не так и сильно его обработали, — отмахнулась Марина. — Ты просто не видел, что иногда творят умельцы из контрразведки. Мне вот пару раз доводилось видеть людей после такой проверки, они своими ногами ходить не могли. А у Руднева — так пара ссадин и синяков, мелочи.

— Но ведь его не собирались замучивать до полусмерти! — воскликнул Ютаро. — Его просто проверяли!

— Вот потому я и не уверена в Рудневе, — сказала Марина, — по-моему, его не очень сильно проверяли.

— Он же не подготовленный разведчик, — возразил Ютаро, — зачем проверять его так сильно?

— Откуда такая уверенность? — резонно спросила Марина. — Быть может, он профессиональный диверсант, который должен уничтожить наш отряд, или шпион, отправленный выяснить секрет доспехов духа.

— Про наш отряд знает крайне ограниченное количество людей, — заметил Ютаро, — и если о нём стало известно в Советском Союзе, значит, нас можно распускать. Вся секретность провалена. А секрет доспехов легче выискивать не здесь, а в Корее, на испытательных полигонах. Они куда ближе и доступней нашей столицы. Нет, Марина-кун, не верю в то, что Руднев-сан — шпион или диверсант.

— Все твои доводы правильные и логичные, — признала Марина, — но я, всё равно, никогда не поверю в то, что Руднев здесь оказался случайно, а не был прислан Советами.

— Тогда идём к Накадзо-доно, — решительно сказал Ютаро, разворачиваясь на пятках и глядя в глаза Марине, — и ты выскажешь ему всё в лицо! Не мне, Марина-кун, а именно Накадзо-доно. Ведь не я пригласил Руднева-сан в театр и не я ввёл его в отряд. Если ты считаешь, что Накадзо-доно ошибся, то выскажи это ему в лицо, а не призывай не доверять одному из наших будущих боевых товарищей. Наш отряд и без Руднева-сан достаточно разношёрстный, и вносить в него дополнительный разлад я не дам.

Марина была просто ошеломлена столь жёстким отпором, который дал ей Ютаро. Более того, юноша внимательно глядел ей в глаза, ожидая ответа.

— Мы к Накадзо-сан не пойдём, — ответила она, отводя глаза, — и забудь об этом разговоре. — Она поклонилась и ушла.

Ютаро потёр лоб, гадая, не погорячился ли он со столь суровой отповедью. Ведь, на самом деле, Марина была старше его и больше повидала в жизни. Она без сомнения лучше знала Руднева, воевала против него, точнее, против Советов, за которые сражался Руднев. От всех этих мыслей у Ютаро голова закружилась. Он решил не то чтобы выбросить их из головы — нет, они были слишком важны и могли иметь далекоидущие последствия; просто оставить их пока без ответа. От этих ответов пока толку нет, сейчас надо готовиться к войне против вражеских мехов. А советы Руднева пока были вполне дельными и совершенно не было похоже, что он пытается навредить отряду. Наоборот, с его помощью им удалось достичь определённых успехов в первом же бою. Ютаро боялся признаться себе, что едва ли не больших, чем за месяц с его прихода в «Труппу».

Ранг Наэ, пожалуй, единственная во всей труппе театра относилась ко мне почти без эмоций. Кореянка вся ушла в ремонт доспехов, проводя дни напролёт в громадном ангаре под театром. Впервые попав туда вместе с ней и Ютаро, я был ошеломлён. Больше привыкший к полусекретным ангарчикам, переделанным из обычных гаражей, да большим палаткам, где БМА стояли в полевых условиях, я несколько минут просто стоял и глазел по сторонам. На высокие потолки, не меньше пяти метров высотой — и это подземное помещение — на идеально ровный пол и стены с белыми панелями из какого-то пластика, на отдельные выгородки, напоминавшие стойла на конюшне, где вместо лошадей стояли доспехи и мой «Коммунист», с которого, как ни странно даже звёзд не смыли.

— Вот тут мы и держим наши доспехи, — с гордостью сказал Ютаро, обводя пространство ангара, — и трофейный мех.

— Я вот чего понять не могу, — спросил я у него, — вы упорно называете свои БМА доспехами духа, а остальные просто мехами. Обычно все зовут мехи тем именем, что принято у них, не делая никаких различий.

— Между ними и правда различий никаких нет, — кивнула мне Наэ, — ну они, конечно, есть, но не принципиальные, — тут же поправилась она. — Вернее, есть и принципиальные, но не настолько, как разница между обычными мехами и доспехами духа, — пустилась она в размышления.

— В общем, — не слишком вежливо прервал её Ютаро, — в доспехах духа используются особые минералы, называемые кристаллы духа. Само существование их, можно сказать, тайна, однако о ней, скорее всего, уже известно большей части разведок мира. По крайней мере, так сказал мне Накадзо-тайса. Однако месторождение их — вот это, действительно, тайна за семью печатями. О нём, это опять же, со слов Накадзо-тайса, знает только ограниченная группа геологов и несколько человек в правительстве. Даже рабочие на прииске, где их добывают, не знают ничего о самом минерале. Также как и компания, перевозящая их, и рабочие на заводе, где их обрабатывают. После цикла переработки кристаллы отправляют на корейские испытательные полигоны. Ну и небольшую часть нам. Верно, Наэ-кун?

— Меньше, чем хотелось бы, — пожала плечами ничуть не обиженная кореянка, — но вполне достаточно. Мне удалось вмонтировать один в ваш БМА «Коммунист», — от этих слов все внутренности мои будто льдом прихватило, но я понял, что девушка имеет в виду, что мне теперь на нём воевать, — однако это ещё не сделало его доспехом духа. Только после того, как вы, Руднев-сан, проведёте в нём какое-то время, мы сможем оценить ваш запас духовной энергии, и насколько хорошо вы синхронизируетесь с кристаллом. Если результаты не будут удовлетворять нас, я сменю кристалл, ведь каждый из них, можно сказать, индивидуален. В моём распоряжении несколько кристаллов духа, думаю, мы сможем подобрать для вас наилучший.

— Каким образом будет проводиться синхронизация? — спросил я с живейшим интересом.

— Садитесь в мех, — указала рукой на «Коммуниста» Наэ.

Я кивнул ей и направился к БМА. Забравшись в него, я положил руки на рычаги, ноги на педали, теперь я был готов к бою. В мою голову закралась крамольная мысль. Ведь сейчас можно за несколько секунд растоптать командира отряда «Труппа» и его лучшего инженера, добраться до боекомплекта и хоть на несколько часов устроить под театром такое представление, что меня надолго запомнят. И самые лучшие доспехи духа уничтожить, а это — удар по обороне Токио. Но я подавил глупое желание — будь мы в состоянии войны с Японией, подобная жертва была бы вполне оправдана, да и то не всегда. Пока мне надо затаиться, воевать плечом к плечу с будущими врагами и с их помощью уничтожить Юримару. Генерал Мадзаки прав на все сто — седовласый самурай, не смотря на вполне положительное первое впечатление, безумен и безумие его очень опасно. Осуществись его мечта о мировом господстве — и мне бы очень не хотелось жить в таком мире. Лучше уж сразу пустить себе пулю в лоб.

— Видите очки? — спросила у меня Наэ, кажется, ей пришлось повторить вопрос, настолько сильно я вдруг ушёл в свои мысли. На панели со счётчиками и шкалами лежало жуткого вида устройство с небольшим проводом, скрывающимся под панелью. Похоже, это и были те самые очки, объединённые с наушниками и микрофоном. Повозившись, я надел его на голову, пристроив линзы на глаза

— Вижу, — сказал я в микрофон, — и даже разобрался с ними. Отличная система наведения, — прокомментировал я. — В её основе, красные лучи, верно?

— Верно, — раздался в наушниках голос Наэ, — это та же самая система наведения, что установлена на вашем БМА, только смонтированная на очки. Моя разработка, — с гордостью добавила она.

— Теперь, Руднев-сан, — вклинился в наш разговор Ютаро, — выводите свой мех из бокса.

Я надавил на рычаги и «Коммунист» медленно вышел из своего «стойла». Что-то мелькнуло в моём сознании. Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.

— Теперь проверим руки, — продолжал Ютаро, — и систему наведения. Ведите мех налево, к той большой двери.

Мне пришлось дать увеличение, чтобы разглядеть, куда указывает юноша. Я отчего-то сощурился, как будто на самом деле приглядывался. Снова тряхнув головой, я направил БМА к большим дверям в противоположном конце ангара. Ютаро с Наэ шагали на приличном расстоянии. Юноша подошёл к пульту у дверей, потянул за рычаг и створки пошли в разные стороны, пропуская меня. С каждым шагом мне всё сильнее казалось, что это я шагаю широкими шагами, тяжёлые стопы мои опускаются на бетонный пол, я уже чувствовал вес «Коммуниста», как свой. Это было что-то новенькое, наверное, как-то связано с теми самыми кристаллами духа. Теперь понятно, почему они сражаются лучше обычных мехов, при таком-то уровне контроля над машиной.

— Видите цели, Руднев-сан, — обратился ко мне Ютаро.

За дверью ангара находилось нечто вроде небольшого испытательного полигона. Со стрельбищем и даже некоторыми элементами упражнения «укрепрайон», вроде надолбов и «ежей». Я навёл руку с авиапушкой на мишень, прищурился, увеличивая её, и нажал на гашетку. Ответом мне были только короткий щелчёк — снарядов, естественно, не было. Я опустил авиапушку, навёл на мишень спаренный ДШК, попробовал дать очередь, теперь серия щелчков была длиннее.

— Возвращайтесь, Руднев-сан, — сказал мне Ютаро.

Обратно в «стойло» я возвращался уже как будто сам шагал, а не внутри БМА. Это было потрясающее ощущение. Я чувствовал себя каким-то гигантом, Святогор-богатырём из сказок и былин, которого мать-земля носить уже не могла, так силён и велик он был. Даже выходить из «Коммуниста» не хотелось. Мне стоило определённых волевых усилий снять очки. Вместе с этим пропала большая часть ощущения всемогущества. Я открыл люк, машинально дёрнувшись подхватить винтовку, которой, конечно же, в пазах не было, потёр руку о штаны зачем-то, и выбрался, наконец, из БМА.

— Это что-то! — воскликнул я. — Наэ-кун, теперь я понял все отличия доспеха духа от простого меха. С ними вы сможете покорить весь мир.

— Для этого понадобится такое же слияние с кристаллом духа, — уточнила она, — как ваше, а далеко не все могут достичь его.

— Рюхэй-сан, — обратился Ютаро к буддистскому монаху, которого я заметил только после того, как юноша сделал это, — что вы можете сказать по этому поводу.

— Духовная сила Руднева-сан не столь велика, — ответил тот, подходя к нам, — точнее большую часть её он не использует, а потому она как бы спит. Однако слияние с кристаллом у Руднева-сан опасно велико.

— В чём же опасность? — удивился я. — Я же могу полностью контролировать БМА, как своё тело.

— Именно в этом и кроется главная опасность, — заявил монах по имени Рюхэй, — не забывайте о том, что доспех в отличие от человека не устаёт и, главное, не испытывает боли.

— Что-то я вас не совсем понимаю, — покачал я головой.

— При таком сильном слиянии с кристаллом, Руднев-сан, — пустилась в разъяснения Наэ, похоже, девушка это очень любила, — вы будете уставать, если доспех пройдёт много, а при поражении доспеха врагом, почувствуете боль, как если бы пули и удары достаются вам самому.

— Из-за этого был расформирован первый отряд бойцов доспехов духа, — в ангар вошёл Накадзо, одетый в форму с полковничьими погонами. — Трое из десяти его бойцов погибли на учениях, остальные до сих пор лежат в больницах с сильнейшим нервным истощением. А начинали они так же бодро, как вы, Руднев-сан.

— Тогда что же делать? — спросил я, понимая, что, видимо, прямо сейчас и вылечу из отряда, и что самое неприятное, потому что, так сказать, слишком хорош для него.

— Мы поработаем с вами, Руднев-сан, — сказал мне Рюхэй. — Медитация и духовная работа помогут вам разбудить силу, дремлющую внутри вас, а так же ограничить уровень вашего слияния с кристаллом.

— Я некоторым образом материалист, — заметил я, потерев переносицу, будто бы, как в гимназии ещё носил очки.

Бритоголовый буддист только плечами пожал.

— Можете считать это первым приказом, Руднев-сан, — отрезал Накадзо. — С завтрашнего дня вы будете проводить с Рюхэем-сан.

— Есть, — по-военному чётко ответил я, только что честь не отдал, потому что без головного убора был.

— Начать, действительно, лучше завтра, — согласился Рюхэй. — Я подготовлю медитативные практики для Руднева-сан.

— Да-да, — кивнул ему Накадзо. — А вам пора заняться тренировкой, — сказал он нам, — Остальные бойцы отряда уже собрались в зале.

— Хай, — едва ли не хором ответили мы, и отправились вслед за Накадзо в тренировочный зал.

В этот раз против нас выставляли больше новых «Биг папасов», правда и число старых увеличилось чуть ли не вдвое. Первые бои мы проиграли вчистую. Держались в обороне до тех пор, пока у Наэ оставались ракеты, а после этого нас сметали числом. Правда, и противника мы уничтожали почти всего, но от этого не легче. Наконец, Ютаро объявил перерыв, и мы выбрались из тренировочных мехов.

— Надо менять стратегию боя, — решительно произнёс он. — Мы провели пятнадцать боёв и не выиграли ни одного. Лучшим результатом стало уничтожение девяноста процентов вражеских мехов. Это — неприемлемо.

— Но врагов же намного больше, чем нас, — воскликнула Сатоми. — Мы расстреливаем почти все боеприпасы, до последнего патрона.

— Значит, либо скверно стреляем, — заметила, как всегда, рассудительно, Марина, — либо выбираем не те цели.

— И не забывай, Сатоми-кун, — сказа Ютаро, — против нас сражаются устаревшие мехи времён Первой Мировой. Только при подавляющей огневой мощи они могут хоть как-то повредить нам. В противном случае, это было просто истребление, которое нас бы ничему не научило.

— Так что же, снова обратимся к Рудневу-сан? — ехидно поинтересовалась Асахико. — Пусть придумает нам чудо-стратегию, чтобы мы всех победили.

— Я не волшебник, — ответил ей я, — и не Суворов, чтобы придумывать стратегии за пять минут.

— В прошлый раз у вас это получалось, — заметила Марина, быстро присоединившаяся к нападкам на меня, — Руднев-сан, — мою фамилию она произнесла с незабываемым ехидством.

— В прошлый раз, — возразил я, — всё было несколько иначе. Мы дрались с отрядом «Биг папасов», который почти не мог повредить нам. Единственная опасность крылась в том, что мы могли потратить все боеприпасы, не уничтожив всех мехов. В остальном же, опасности почти никакой.

— Довольно говорить о том, что было раньше, — задушил нашу перепалку в зародыше Ютаро. — Перед нами стоит конкретная задача — победить вражеских мехов в том количестве, что выставили против нас сейчас.

— И как же мы будем это делать, Ютаро-кун? — заявила решительная Готон.

— Быть может, применить мои ракеты против новых «Биг папасов», — предложила Наэ, — а остальных уже можно будет уничтожить из пушек и пулемётов.

— А насколько ты уверена, — спросил у неё Ютаро, — что сможешь уничтожить всех новых «Биг папасов» своими ракетами?

— Шансы есть, — протянула кореянка, взявшись пальцами за подбородок, — но новые «Биг папасы» не стоят на месте и строй их смешан со старыми. К тому же, не всегда лёгкие ракеты уничтожают нового «Биг папу», и его приходится добивать уже из пушек…

— Вот потому, — сказал я, — стоило бы применить ракеты именно против старых «Биг папасов».

— Почему? — быстро спросил Ютаро.

— Во-первых: лёгкие и тяжёлые ракеты уничтожают их со стопроцентной вероятностью, — начал перечислять аргументы я, — а, кроме того, тяжёлые ракеты могу повредить и несколько сразу. Во-вторых: лёгких мехов больше, а потому промахнуться будет просто невозможно. Таким образом, мы выведем из строя очень большое количество врагов.

— Их можно и из пулемётов расстрелять, — возразила Марина, — так проще выйдет. Намного.

— Это было бы излишней растратой пуль, — сказал на это я. — При условии, что одной ракеты хватит на одного старого «Биг папу», а при удачном попадании, можно повредить ещё нескольких, выгодней накрывать их ракетными залпами.

— Мы ведь делали практически то же, — пожал плечами Ютаро.

— Нет-нет, — сказала ему Наэ. — Я давала залпы бессистемно и не прицельно, ракеты поражали всех «Биг папасов» без разбору. Надо попробовать именно концентрированный огонь, вывести из строя старых мехов и атаковать всеми силами мехов новой модели.

— Попробуем эту тактику, — согласился Ютаро. — Отдых закончен. По доспехам.

Когда надо мной закрылась крышка тренировочного доспеха, я вдруг почувствовал себя как будто внутри настоящего доспеха духа. Я снова упёрся в пол многопудовыми ногами, руки мои оканчивались стволами ДШК и ШВАК, готовыми выплюнуть свинцовую смерть, под толстой бронёй билось живое сердце-мотор. В этой эйфории я совершенно позабыл слова Накадзо и Рюхэя. Да с таким контролем меня никто и зацепить не сможет!

С таким настроением я ворвался в бой. Наэ чётко дала несколько залпов по старым «Биг папасам» — ракеты сметали их несколько штук каждый раз. Тяжёлые ракеты проделывали в их рядах широкие просеки. Мехи новой модели страдали меньше, но и им досталось очень хорошо. Так что, когда они добрались до нас на расстояние уверенного попадания их устаревших пулемётов, мы вывели из строя две трети, и повредили почти всех оставшихся. Однако и этого числа хватило, чтобы перебить нас. И большая часть «Биг папасов» были новой модели.

— Наэ-кун, Сатоми-кун, — скомандовал Ютаро, — добивайте старых «Биг папасов». Руднев-сан, прикрывайте нас. Марина-кун, Готон-сан, Асахико-кун, вперёд! Атакуем с флангов!

Они двинули свои доспехи на врага, охватывая его с флангов. Я встал так, чтобы не перекрывать линию огня Сатоми и Наэ, поднял руку с авиапушкой и принялся, тщательно прицеливаясь, стрелять по новым «Биг папасам». Они лупили в ответ из пулемётов, но огонь они сосредоточили на атакующих их доспехах. Потому я чувствовал себя совершенно безнаказанным, и это в сочетании с эйфорией от ощущения почти полного единения с доспехом не просто пилотом, едва ли не самим доспехом, дало весьма негативный результат. Я успел вывести из строя два новых «Биг папаса» и повредить ещё один, прежде чем враг подошёл достаточно близко. Часть «Биг папасов» отражали атаки с флангов, остальные вплотную занялись нашей троицей. Я сумел каким-то чудом уклониться от первых очередей, хлестнувших по нам свинцом, выстрелил в ответ из ДШК, добив сильно повреждённого «Биг папу» старой модели. Но тут меня зажали в клещи длинными очередями с двух сторон. Я дёрнул свой доспех назад, пытаясь уйти от них, но было поздно. Даже с новым уровнем контроля над доспехом я не успел этого сделать. Пули вонзились в броню «Коммуниста», а мне показалось, что прямо мне в грудь. Я захлебнулся надсадным кашлем, в горле заклокотало, как будто кровь пошла, глаза застил багровый туман. Тут же тренировочный доспех открылся, и я буквально вывалился из него, скрючившись на полу, выкашливая из себя какую-то мокроту пополам с кровью.

Ко мне подбежала Кавори, которая была младшим билетёром театра. В руках она держала натуральный докторский чемоданчик. Она перевернула меня на спину, влила в рот какую-то микстуру. От неё я начал кашлять ещё сильней, но кашель быстро прекратился. Уже через пару минут я сумел подняться на ноги. Заботливая Кавори подала мне несколько бумажных салфеток — вытереть лицо. К нам подошёл Накадзо.

— Теперь вы убедились, Руднев-сан, — сказал он, — насколько опасно слияние с доспехом. Почему вы не доложили о нём?

— Эйфория, — начал оправдываться я, — гигантом себя почувствовал. Героем из легенд.

— Это часто бывает, — кивнул Накадзо. — Я намерено не стал прерывать боя, хотя приборы зарегистрировали вашу эйфорию. В следующий раз, надеюсь, вы обязательно доложите мне о вхождении в это состояние.

— Так точно, — ответил я. — Разрешите вернуться в строй?

— Нет, — отмахнулся Накадзо. — Даже с учётом вашего выхода из боя, отряду удалось одолеть врага. А вам сегодня, Руднев-сан, нельзя больше садиться за рычаги доспеха духа. Это может пагубно сказаться на вашем здоровье. Вы, видимо, забыли или выбросили из головы мои слова относительно судьбы первого отряда.

— Прошу прощения, — мрачно ответил я.

— Результаты вашего слияния с доспехом очень велики, — сказал Накадзо, — приборы просто зашкаливало. Потому вам придётся проводить вдвое больше времени с Рюхэем-сан.

— Вас понял, — кивнул я.

— Вот и отлично, — кивнул Накадзо в ответ. — На сегодня для вас тренировки заканчиваются. Ступайте отдыхать, Руднев-сан.

Я дождался окончания тренировочного сражения. Доложил Ютаро о том, что не могу больше принимать участия в тренировке и по приказу Накадзо-тайса отправляюсь на отдых.

— Мы продолжим отрабатывать предложенную вами тактику, — сказал юноша.

Я попрощался со всеми и отправился наверх, в театр.

Глава 2

Ноябрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

Утро следующего дня началось для меня несколько неожиданно. Буддист Рюхэй явился ко мне в полпятого утра и разбудил негромким, но настойчивым стуком в дверь. Я открыл ему, но монах входить отказался, а пригласил меня следовать за ним.

— Я живу не в театре, — сказал он. — Мой дом в Асакусе при храме Сэнсодзи. Там мы и начнём работу с вами. Она займёт достаточно продолжительное время. Я уже сообщил Накадзо-тайса о том, что на неделю или две вы будете полностью выключены из тренировок отряда.

Мы сели в полупустой по раннему утреннему времени трамвай и он покатил в Асакусу.

— В чём именно будет заключаться ваша работа со мной? — спросил я у монаха, чтобы не терять времени на объяснения в храме.

— Вам, Руднев-сан, — ответил Рюхэй, — надо научиться сохранять контроль над телом и духом. Отключаться от полного слияния с доспехом духа, но не до конца, тогда потеряется весь смысл кристалла.

— Сохранить такого рода баланс, — сказал я, — будет непросто.

— В вашем, Руднев-сан, случае особенно, — произнёс Рюхэй. — Степень вашего слияния с кристаллом близка к абсолютной, даже остаточных явлений его хватило на то, чтобы почувствовать тренировочный доспех своим телом. Это — большая редкость, грозящая вам большой опасностью. Но, думаю, вы степень её уже осознали.

— Да, я вполне осознал опасность, — кивнул я. — Я ведь вполне мог и не пережить вчерашнего тренировочного боя.

— Если бы в доспехе был установлен кристалл духа, — спокойно ответил Рюхэй, — то так бы и случилось.

И то ли от этих слов, то ли от спокойного тона монаха, меня по коже мороз продрал.

— Наша остановка, — кивнул Рюхэй, поднимаясь.

Я встал вместе с ним и вышел из трамвая. Мы прошли по длинной улице до большого храма, ворота которого охраняла пара жутких статуй, изображающих каких-то божеств или воинов. И на улице, и во дворе храма было достаточно много народу, несмотря на утро буднего дня. Мы прошли к небольшой боковой двери в храм, и Рюхэй проводил меня в маленькое помещение с небольшим ручьём, кустиком бамбука, растущим в углу, изречениями на стенах и внушительной стопкой ароматических палочек.

— Садитесь, где вам удобно, — сказал мне Рюхэй, направляясь к стопке палочек.

Я снял куртку, положил прямо на пол, вешалок тут не было, и сел рядом. Рюхэй порылся какое-то время в стопке палочек, установил выбранные в небольшие бронзовые подставки, которые расставил по залу, подстилая под каждую бумажную салфетку. Я усмехнулся такой предусмотрительности, и подумал, что Рюхэй, скорее всего, чисто подметёт помещение, чтобы убедиться, что никакого мусора нет. Этим японцы меня всегда поражали. Расставив их, он поджёг каждую — помещение начало наполняться сизым ароматным дымком.

— Садитесь, как вам удобно, — почти повторил свою предыдущую фразу Рюхэй, опускаясь на пол и садясь в позу лотоса.

Я видел, как опускался на пол в такой позе наш тренер Сан Саныч, когда начинал занятие по традиции с краткой лекции о дзюдо и мотивам применения его приёмов. Мы садились напротив него, стараясь принять ту же позу, но обычно получалось только сесть по-турецки. Вот и сейчас я сел также, сложив руки на коленях.

— Закройте глаза, Руднев-сан, — произнёс монах, — и прислушайтесь к себе. Сегодня мы будем будить спящую внутри вас силу.

Что значит «прислушаться к себе», я представлял слабо, равно как и вглядеться в себя. Однако я послушно прикрыл глаза и глубоко вдохнул ароматный дым. Не знаю, что это было, но я как будто погрузился в транс или это было наваждение. Я покачнулся и дёрнул рукой, чтобы не упасть. Пальцы же вместо деревянного пола зарылись в густую траву. Под слоем травы была жирная земля. От неожиданности я открыл глаза и увидел, что сижу посреди поля, где-то слева вдали виднеется полоска леса. Воздух холодный, как и положено в начале ноября, но небо чистое, без единого облачка, и ветра нет. Я поднялся на ноги, вытерев испачканную в земле ладонь о штаны.

— У вас очень сильная способность покидать тело, Руднев-сан, — произнёс Рюхэй.

Я обернулся к нему, хотя мог поклясться, что минуту назад, когда я осматривал окрестности, его тут не было.

— Это может оказаться опасным для пилота доспеха духа, — продолжал Рюхэй. — Мне придётся ещё раз скорректировать план нашей работы, Руднев-сан. Вы ведь не просто выпали из своего тела, но и вытащили меня за собой.

— Да, — согласился я, — за мной это водилось и раньше. Я всегда это списывал на то, что хорошо умею рассказывать или петь под гитару. Но после того, что случилось в кабинете Накадзо-тайса и встречи с Алисой Руа-тян, я уже ни в чём не уверен.

— Алиса-тян сильная дзюкуся, — кивнул бритой головой Рюхэй, — скорее всего, встреча с ней каким-то образом разбудила часть вашей силы.

— Инцидент в кабинете Накадзо-тайса был до встречи с Алисой-тян, — возразил я. — Мне после Ютаро-кун говорил, что и его краем зацепило.

— Весьма интересно, — потёр длинными пальцами подбородок Рюхэй. — Боюсь, что мне самому с вами не справиться. Придётся обратиться к более знающим людям. Это займёт некоторое время. Думаю, вам стоит посвятить его простым самостоятельным занятиям для пробуждения духа. Идёмте со мной, Руднев-сан, — он указал мне на небольшой сруб колодца с воротом, цепью и ведром. Мы подошли к нему, и Рюхэй ткнул пальцем вниз. — Поглядите.

Я сунул нос в колодец, где-то далеко внизу плескалась чёрная как нефть вода.

— Бросьте туда ведро, — сказал Рюхэй, — ведь так и вас воду берут, верно? — Он, похоже, не был знаком с конструкцией колодца сруба.

Я взял новенькое железное ведро и отпустил его. Загремела цепь, через полминуты, не меньше, ведро плюхнулось в воду. Я и без подсказки монаха принялся выбирать цепь, поднимая ведро. Когда оно встало на край сруба, Рюхэй велел мне вылить его обратно.

— И зачем надо было доставать? — удивился я.

— Этот колодец, — объяснил Рюхэй, — если можно так грубо выразиться, проекция вашей внутренней силы. Вычёрпывая воду и выливая её обратно, вы как бы пропускаете её через себя. Таким образом, вы будете постепенно преумножать духовные силы за счёт спящих запасов.

— И сколько раз мне переливать из полного в полное? — перефразировал я поговорку.

— Пока не устанете, — ответил Рюхэй, — а после я выведу вас отсюда.

— Понятно, — сказал я, выливая воду и кидая ведро обратно в колодец.

После шести подъёмов ведра у меня вполне закономерно заболели руки и плечи. На восьмом заныла спина. На одиннадцатом скользкая ручка выскользнула из пальцев, и полное ведро с полдороги нырнуло обратно. Я попытался ещё раз вытащить его, но безуспешно — и трети расстояния не протянул, пальцы как будто сами собой разжались. Я поглядел на них — ладони покраснели и горели огнём.

— Вы хорошо потрудились, Руднев-сан, — сказал мне Рюхэй, — редко кому удаётся в первый же раз дойти до десятка. Теперь идёмте со мной, и постарайтесь запомнить, как я вывожу вас. В следующий раз, вам выходить самому.

Он зашагал вперёд, казалось, в совершенно случайном направлении, и трава расступалась перед его ногами.

— Просто идите вперёд, Руднев-сан, — говорил он, — и вспоминайте, где вы находитесь на самом деле. Вспоминайте позу, в которой сидите. Вспоминайте, как затекает тело, если долго просидеть в одной позе. И, вообще, вспоминайте, вспоминайте и вспоминайте…

Странное ощущение, когда ты открываешь глаза, если считаешь, что они и так открыты. Тело как будто превратилось в каменную статую, из тех, что стоят во дворе храма. Ко мне деревянной походкой подошёл Рюхэй и протянул мне руку. Похоже, и бывалому монаху было тяжеловато просидеть в позе лотоса несколько часов. А уж я, казалось, не мог пальцем пошевелить. Я принял руку монаха, и он сильно дёрнул меня вверх. По спине волна боли прошлась неким выстрелом, ею налился каждый сустав, сотни чертят с иголочками пробежались по всему телу, восстанавливая ток крови. Я с помощью Рюхэя поднялся-таки на ноги, выпрямил спину, уперев руки в бока, расправил плечи. Каждое движение моё сопровождалось жутким хрустом то в спине, то в суставах. Мне казалось, что я сейчас переломлюсь где-то в поясе.

— Вот те на… — удивлённо произнёс я по-русски, глядя на медленно клонящееся к закату Солнце. — Засиделись мы тут.

— Я не понял, что вы сказали? — спросил у меня Рюхэй.

— Засиделись, — сказал я уже по-японски. — В театр возвращаться будет не очень удобно. Трамваи переполненные идут.

— Езда в переполненном трамвае — это неплохой массаж всего тела, — сказал Рюхэй, и я вылупился на него, как тот самый баран на новые ворота. Это что, была шутка? — Идёмте, Руднев-сан, — тем же спокойным тоном добавил монах, — я провожу вас до остановки трамвая. Мне надо размяться после столь долгой медитации.

Вместе мы миновали длинную улицу, где вовсю шла торговля сувенирами и амулетами. Пришлось пропустить два трамвая до Синдзюку, втиснуться в них было нереально, но подходили они достаточно часто, а потому уже на третьем я отправился в театр. Я кивнул Рюхэю и прыгнул на подножку трамвая. Массаж, действительно, был отличный — кровообращение во всём теле восстановилось очень быстро.

Накадзо перехватил меня сразу после завтрака. Ютаро с самого утра расспрашивал, как лучше всего воевать с сильно превосходящими силами противника. Ведь в этот раз тайса обещал выставить против «Труппы» вдвое больше мехов, среди которых будут превалировать новые модели «Биг папасов».

— Главная ваша ударная сила, — втолковывал ему я, — это Наэ-кун с её ракетами. Старайся использовать их как можно эффективней. С самого начала прикидывай, куда лучше всего бить ракетами. После этого добивай остальных из пулемётов и авиапушек.

— Я вот что подумал, — говорил молодой человек, забрасывая рис в рот с такой скоростью, что мне оставалось лишь удивляться, как он не давится, — ведь подбитого «Биг папу» можно добивать уже из не из авиапушек, но и из пулемётов. Броню-то им очень сильно повреждает взрывами ракет и осколками.

Я только кивал в ответ на его слова, воздерживаясь от комментариев. Открыто хвалить тактику собственного командира попахивало подхалимажем, что в моём случае выглядело бы, по меньшей мере, двусмысленно. Критиковать же Ютаро было вроде как не за что, все плюсы и минусы тактики выявит сегодняшний тренировочный бой.

Ютаро доел свою порцию и ушёл, я поднялся следом за ним и направился к лифту. Но меня перехватил Накадзо.

— Нам надо поговорить, Руднев-сан, — сказал он. — Идёмте в мой кабинет.

Мы поднялись к нему, Накадзо опустился в своё кресло и указал мне на стул. Я сел, терпеливо ожидая начала разговора.

— Пить сегодня не будем, — сам себе усмехнулся Накадзо, и я понял, что он просто не знает с чего начать разговор. — Дело в том, — он вздохнул, — что ваше присутствие слишком, как бы это сказать, расхолаживает, что ли, отряд. Ютаро только что в рот вам не смотрит после первых советов по тактике. Он ничего не делает без вашего одобрения, а это уже не просто скверно…

— Я всё понял, Накадзо-сан, — кивнул я. — Нельзя допустить, чтобы Ютаро-кун постоянно оглядывался на меня в своём командовании отрядом. Я устранюсь от тренировок отряда на некоторое время, тем более, что мне нельзя и близко подходить к доспехам. По крайней мере, пока Рюхэй-сан не проконсультируется с «более знающими людьми», как он сказал. Кроме того, он оставил мне самостоятельное задание, а оно занимает достаточно продолжительное время.

— Отлично, — сказал Накадзо, поднимаясь на ноги. — Я так и передам Ютаро.

Мы покинули его кабинет, и я направился в свою комнату. Делать мне снова оказалось нечего, оставалось лишь выполнить задание Рюхэя. Я устроился прямо на полу, сев по-турецки и опершись спиной на стену. Закрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул, но сосредоточиться не мог. Может загводка была в храмовых курениях, что возжигал Рюхэй, может, в самой обстановке комнаты, предназначенной для медитаций, а может, я слишком испугался слов монаха, и теперь просто не мог заставить себя выпасть из своего тела. Я просидел так с четверть часа, пока не раздался знакомый голос:

— Откройте глаза, Руднев-сан, — произнёс он. — Вы удивительно невнимательны.

По совету невидимого, но уже узнанного человека, я открыл глаза и поднялся на ноги. У окна в моей комнаты стоял Юримару, одетый не в кимоно, а в странный эклектичный костюм из японской и европейской одежды. На подоконнике лежала шляпа с узкими полями.

— Нет, вы каждый раз удивляете меня, Руднев-сан, — рассмеялся седовласый самурай, — каждый раз, — повторил он. — Дважды вы выпадаете из тела, даже не заметив этого. Да ещё делаете это так «громко», что любой обладающий хоть малейшим пониманием о тонком мире. Я просто не мог пропустить такого шанса пообщаться с вами без каких-либо последствий.

— Отчего же вы в первый раз не навестили меня, Юримару-сан, — усмехнулся я, — монаха испугались?

— Этот малец ничего не смог бы противопоставить мне, — отмахнулся тот, — но и в храм Асакуса Канон зайти у меня не получилось бы. Он защищён молитвами и заклинаниями многих поколений буддистов. Честно говоря, я и на сотню тё подойти к нему не могу.

— А театр не так хорошо защищён? — поинтересовался я.

— Хорошо, — ответил Юримару, — но мне удалось просочиться через щели в этом щите, появившиеся из-за вашего выхода из тела. Выскользнуть обратно мне будет сложнее, но и с этим я справлюсь. На крайней случай, позову на помощь Кагэро, вместе прорвёмся.

— Вы хотели поговорить со мной, Юримару-сан, — напомнил я, — о чём же?

— Я не могу следить за вами, Руднев-сан, в театре, — сказал он, — однако вы очень удачно сумели проникнуть в самое сердце нашего врага. Я должен контролировать вас, почти каждый шаг, чтобы вы не наломали дров, и я получил шанс нанести удар Накадзо в самое сердце. Мы будем общаться именно тут, в так называемом тонком мире, где отследить наше общение никто не сможет. — Он прищёлкнул пальцами. — Отлично придумал этот монах, Рюхэй, ты сказал, его зовут… И как я сам не догадался научить тебя медитативным практикам.

— Но вы, скорее всего, ограничены во времени, — предположил я. — Ведь ваше присутствие могут почувствовать — и вам придётся туго.

— Для того, чтобы мне пришлось туго, Накадзо придётся очень постараться, — усмехнулся Юримару. — Но, в общем, вы правы. Мне пора…

Он надел на голову шляпу и направился было к двери, но та неожиданно распахнулась с треском врезавшись в стену. На пороге стояла Алиса Руа, сейчас больше похожая на маленькое солнце. Смотреть на неё было больно — глаза начинали слезиться. Юримару отступил на шаг, прикрыв лицо от её света плечом.

— Ты кто такая?! — воскликнул он.

— Уходи отсюда! — крикнула ему в ответ Алиса. — Уходи! Уходи! Уходи!

— Э, нет, девочка, — покачал головой Юримару. — Я уйду только вместе с тобой. Или хотя бы с твоей силой.

Он выставил руки перед собой, с пальцев его потекли тонкие нити, вроде паутины. Они мгновенно опутали Алису с ног до головы. Её сияние начало меркнуть.

Я не мог допустить этого. Юримару сейчас убивал ребёнка, ослеплённый своей жаждой силы он готов был на всё. Ему и в голову не могло прийти, что смерть ребёнка может снова уронить на меня подозрение. Мало ли кому ещё Алиса успела проговориться насчёт свежей крови на моих руках.

Откуда появилась шашка на моей постели, не знаю до сих пор. Я, не задумываясь над этим, схватил её и вырвал клинок из ножен. По кромке лезвия его как будто стекала тьма. Юримару обернулся ко мне, нахмурился, как-то по-птичьи склонил голову к плечу, вопросительно поглядел на меня.

— Я не дам тебе убить Алису-тян! — выкрикнул я, наступая на него с шашкой.

— Что тебе до этого ребёнка? — удивился Юримару.

— Я против убийства детей, — отрезал я. — Слишком много видел подобного в Гражданскую да и после этого. Допускать убийства детей я не собираюсь.

— Хочешь остановить меня? — усмехнулся Юримару. В руке его чёрные нити слились в меч.

— И остановлю, — кивнул я, отступая на полшага, оставляя нам место для поединка.

— Ты настолько хороший боец? — продолжал издеваться Юримару. — Или так ловко умеешь оперировать тонким миром? Как же ты хочешь остановить меня?

— Не знаю как, — отрезал я, поднимая шашку в оборонительную позицию, — но остановлю.

— Так останови! — воскликнул Юримару и ринулся на меня.

Я парировал его сильный удар, приняв на середину клинка. Юримару не стал пытаться передавить меня, он провёл клинком своего меча по клинку моей шашки, высекая снопы искр. Я отступил в сторону, отбил второй удар, приложив к этому уйму усилий. Третий должен был закончиться для меня плачевно, потому что Юримару опережал меня — его меч уже должен был впиться в мою плоть. Но Юримару остановил его, дав мне столь необходимые для спасения секунды. Я отступил на полшага, ногой зацепив стул и едва не рухнув на спину. Я толчком отшвырнул его, вновь встал в оборонительную позицию. Глядящий мне в глаза Юримару неожиданно подмигнул и снова ринулся в атаку.

Это был весьма странный поединок. Я рубился, как меня учили ещё в Гражданскую. Юримару предпочитал колющие удары, стараясь достать меня концом клинка. Движения его были какими-то змеиными, обманчиво плавными и неторопливыми. Он напоминал кобру, замирающую в стойке с поднятым капюшоном, готовую плюнуть ядом или метнуться к тебе в любую секунду. Вспоминая рассказ Киплинга, я старался держаться как можно ближе к Юримару, чтобы не дать шанса пустить в ход длинный клинок меча. Так мы танцевали по всей комнате, расшвыривая мебель. Я заскочил на кровать — та не выдержала, подломились ножки. Юримару воспользовался этим, вновь почти достал клинком мой бок, и снова сам остановил свою руку. На сей раз он, правда, распорол мне одежду на груди.

Я скатился с кровати, как-то неожиданно оказавшись между Юримару и Алисой. Седовласого самурая и девочку соединяла тонкая чёрная нить, из которой расходилась паутина, опутывавшая её. Недолго думая, я рубанул по этой нити. Юримару и Алису словно какая-то сила расшвыряла в разные стороны. Девочку выкинуло в коридор, даже дверь захлопнулась.

— Ты что творишь?! — вскочил на ноги Юримару. — Я же не собирался убивать тебя, а ты решил воспользоваться моим расположением — и прикончить меня.

Я выразительно кивнул на дверь, за которую выкинуло Алису Руа.

— Я позаботился, — отмахнулся Юримару, — она не войдёт и ничего не услышит. Говори! У тебя минута, после этого я прикончу тебя!

— Алису-тян убивать нельзя, — сказал я. — Это она навела Мидзуру-сан на меня. Невольно. Она сама не понимает, что говорит. Но если она умрёт, на меня первым делом падут подозрения. Марина будет в этом направлении носом землю рыть, и может сложить два и два, а после этого меня уже ничто не спасёт.

Юримару опустил меч, погладил тонкими пальцами подбородок, и неожиданно отсалютовал мне возникшей в левой руке шляпой.

— В этот раз я поверю вам, — сказал он, — но в следующий раз при малейшем подозрении я убью вас. Без зазрения совести.

Он надел шляпу и покинул мою комнату через окно.

Следом кто-то потряс меня за плечо — и я пришёл в себя. Надо мной стояли Накадзо, Ютаро, Алиса и Марина. За плечо меня тряс Накадзо. Я снова испытал странное ощущение — открыл открытые уже глаза. Комната моя ничуть не пострадала от нашей схватки с седовласым самураем в тонком мире.

Я с трудом поднялся на ноги, потёр виски пальцами.

— Что с вами стряслось? — спросил у меня Накадзо, понявший, что теперь со мной можно общаться.

— Я попытался медитировать, — ответил я, — но меня отвлёк странный человек в японской и европейской одежде. Потом ворвалась Алиса-тян и попыталась прогнать его, он опутал её какой-то чёрной паутиной. Вот тогда я понял, что это не реальный мир. Я схватил шашку, которая откуда-то возникла на моей постели. Мы схватились с самураем и мне удалось разрубить нить, связывающую Алису-тян и седовласого. От этого они разлетелись в разные стороны. Алису-тян выкинуло в дверь, седовласого — в окно. Ну, и не прошло и минуты, как вы привели меня в сознание, Накадзо-сан.

— Как выглядел этот седовласый самурай в странной одежде? — быстро спросил Накадзо. Я точно описал ему Юримару. — Это был он, — вздохнул Накадзо. — Он нашёл нас. Теперь надо готовиться к нападению.

— Я так понял, — сказал я, — что медитировать в театре мне больше не стоит.

— Ни в театре, ни где бы то ни было ещё, — ответил Накадзо, — пока Рюхэй-сан не проконсультируется со своими знающими людьми.

— С тобой чрезвычайно много хлопот, Руднев-сан, — бросила мне Марина. — И пока их намного больше, чем пользы от тебя.

— Сделай милость, — сказал я ей по-русски, — пристрели меня, коли я тебе так не нравлюсь. Только избавь меня от своего ехидства. Мне его ещё в гимназии хватило за глаза.

— Могли бы вы говорить по-японски, — грозно глянул на меня Накадзо.

— Это было личное, Накадзо-сан, — поклонился я. — Я прошу прощения, но мне бы не хотелось, чтобы это узнали другие.

— Личные вопросы, Руднев-сан, — холодно произнёс Накадзо, — решайте в личном порядке.

— Я ещё раз прошу прощения, — снова поклонился я.

— Оставим Руднева-сан, — сказал Накадзо. — Ему надо побыть одному, собраться с мыслями.

Я попрощался со всеми, и как только за Ютаро, шедшим последним, закрылась дверь, я почувствовал, как сильно устал за то время, что провёл в тонком мире. Я разделся и плюхнулся на кровать. И почти сразу же заснул. Снился мне Юримару, щурящийся на солнце с лицом Алисы. Он пытался сплести паутину из чёрных нитей, я рубил эти нити, и Юримару отмахивался от меня мечом. Не смотря на столь странные сны, проснулся я вполне хорошо отдохнувшим.

Выбрался из постели, подошёл к окну. Оказалось, что уже снова утро. Окна у меня выходили на восток. Потянувшись, я отправился умываться и на завтрак. Вот только, что делать после него, я слабо представлял.

К завтраку я опоздал почти намерено. Лишний раз разговаривать с Ютаро мне не хотелось. Когда я подошёл к столу, все уже вставали из-за него. Ютаро хотел было снова обратиться ко мне с какими-то вопросами по тактике, но Накадзо поторопил его. Я быстро поел и от нечего делать отправился гулять по театру. Забрёл за кулисы и обнаружил, что в зале кто-то сидит. На первом ряду, в «режиссёрском» кресле. Его все называли так, потому что во время всех репетиций в нём сидела режиссёр Акамицу. Я вышел из-за кулис и спустился в зрительный зал. В «режиссёрском» кресле сидела сама Акамицу, она молча смотрела на сцену, вертя в руках блокнот, в котором обычно делала заметки во время репетиций.

— Что вы тут делаете, Руднев-сан? — спросила она у меня.

— Делать нечего, — пожал я плечами, — вот и брожу по театру.

— А как же подпольные дела? — усмехнулась Акамицу. — Вы разве не участвуете в них?

— Я не понимаю о чём вы. — Я вполоборота сел в соседнее кресло.

— Оставьте, Руднев-сан, — отмахнулась режиссёр, — считаете, я не в курсе всего происходящего в театре? После смерти Мидзуру-сан я взяла на себя её обязанности.

— Я отстранён от подпольных дел, Акамицу-сан, — сказал я. — Ютаро-кун стал слишком полагаться на мои советы.

— Да, это скверное дело, — согласилась Акамицу. — Ютаро-кун молодой и неопытный командир, он на вас едва ли не рот раскрыв смотрит. Ведь вы едва ли не единственный офицер с реальным боевым опытом использования мехов. Ютаро-кун приходится все решения искать самому, так сказать, методом проб и ошибок. А ведь в реальном бою каждая ошибка привела бы к гибели пилота.

— И я и Накадзо-сан отлично понимаем это, — ответил я, — именно потому я и не принимаю участия в тренировках в качестве наблюдателя. Я ведь был командиром невысокого ранга. Больше привык подчиняться приказам, чем командовать.

— Быть может, Руднев-сан, вы мне поможете, — сказала, скорее чтобы сменить тему, Акамицу.

— Чем же? — удивился я.

— У нас, конечно, траур по Мидзуру-сан, — издалека начала режиссёр, — но если мы не выпустим спектакль к Новому году, на репутации театра можно ставить крест. Слишком долгий простой очень сильно повредит нам, но все слишком увлеклись подпольными делами с полного одобрения Накадзо-тайса. Я пыталась с ним поговорить, но он только отмахивается от моих слов.

— Но от меня вы чего хотите, Акамицу-сан? — спросил я.

— Во-первых: смерть Мидзуру-сан ударила и по мне, и довольно сильно, — снова подошла издалека Акамицу, я начал уставать от этого. — Я ведь по образованию театральный режиссёр, за границей училась. Меня Мидзуру-сан и пригласила в театр, да и учиться я не без её и Накадзо-сан помощи никогда бы не смогла уехать. И теперь вот в голове совершенно нет мыслей насчёт нового спектакля. Он обязательно должен быть на иностранной основе, но больше никаких мыслей по этому поводу нет. — Она откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. — Надо чтобы основа обязательно была западной. К тому же, в спектакле должно быть несколько ярких персонажей, но не было много ключевых ролей второго плана, и все они просто обязаны быть молоды. Эти три пункта Накадзо-сан поставил во главу угла при выборе спектаклей для нашего репертуара.

— Мне понятно откуда такое количество ролей в предполагаемом спектакле, — произнёс я. — Я помню, как в «Ромео и Джульетте» пришлось сократить изрядную часть сцен, но и без того на сцену вышли все, кроме Дороши-кун и Накадзо-сан. Хотя я до сих пор считаю, что из него вышел бы куда лучший Капулетти, чем я.

— Ютаро-кун, — усмехнулась Акамицу, — говорил мне тоже самое относительно своей роли.

— Конечно, — согласился я. — Мне хотя бы тридцать лет, а в его нежном возрасте играть престарелого Монтекки совсем уж тяжко. Однако, возвращаясь к теме основ театра, мне не очень понятно, почему основа должна быть западной? Да и подбор актёров, вернее актрис, меня очень сильно удивляет.

— Вот с этим-то, как раз, всё очень просто, — рассмеялась Акамицу. — Насчёт репертуара, вспомните название театра. Нам родные темы не подходят никак. А по поводу актрис спросите у Накадзо-тайса, почему он набрал во второй отряд исключительно девушек, лишь недавно разбавив их Ютаро-кун и вами. Но труппа была укомплектована бойцами отряда в целях их эмоциональной разрядки, кажется, так это было сформулировано в официальных документах. Расспросите Накадзо-тайса о судьбе первого отряда. Она была печальна ещё и из-за того, что они проводили очень много времени в тесном общении с кристаллами духа. В них скапливались эмоции, как хорошие, так и плохие, а выхода не находили. Отсюда — неврозы, депрессии и вплоть до безумия. Потому отряд и вынуждены были распустить. Вот для того, чтобы не допустить этого, Накадзо-тайса и решился на такой вот эксперимент с театром.

Акамицу откинулась в кресле, закинув руки за голову.

— А вообще, хватит уже мешать мне думать, — сказала она мне, глубокомысленно уставясь в темноту под потолком. — К концу осени мы уже должны приступить к репетициям, но я уже говорила, что ни одной мысли в голове нет.

— Вы ставили, когда-нибудь русскую классику? — спросил я у неё. — Того же Чехова, Островского, — бросил я наугад, — или Горького, последний, кстати, очень популярен сейчас у меня на родине.

— Интересная мысль, — щёлкнула пальцами Акамицу, — а ведь, действительно, ничего такого у нас ещё не ставили! Вы, как я вижу, завзятый театрал, что вы можете предложить из пьес ваших драматургов.

— Да тут подходит почти любая их драма или комедия, — пожал я плечами, — они подходят под критерии Накадзо-сан. Персонажей намного меньше, чем у того же Шекспира, несколько основных и эпизодические. Второстепенных почти что и нет. Что до возраста, с этим тоже вроде всё нормально. Можно подобрать такую пьесу, где стариков нет вовсе.

— Предложите-ка мне несколько вариантов, Руднев-сан, — мгновенно ожила Акамицу, глаза дамы — режиссёра загорелись, как на особенно удачных репетициях, — а я поищу тексты на японском и выберу следующий спектакль. Обещаю вам в нём роль!

Некоторое время мы обсуждали разные варианты, а когда Акамицу определилась с несколькими вариантами будущих спектаклей, с чувством выполненного долга мы вместе покинули тёмный зрительный зал.

И на следующее утро режиссёр уже ходила с толстой сумкой с книгами Островского и Чехова. Горького, как пролетарского писателя Акамицу решила всё же не брать.

— Мы, конечно, практически авангардный театр по нашим меркам, — сказала она прошлым вечером, — но не настолько. Спектакль по Горькому может вызвать слишком большой резонанс, а мы театр со сложившейся репутацией и скандалы нам ни к чему.

Без Руднева тренировки пошли тяжелее, но Ютаро стал ловить себя на том, что начинает уверенней командовать отрядом. Ведь за то короткое время, что Руднев был в отряде, юноша привык почти каждое своё действие подвергать жесткому анализу на предмет — поступил бы так Руднев или нет. Да и не было у Ютаро уже времени для того, чтобы много думать во время тренировок.

Накадзо постоянно наращивал темп и продолжительность тренировок. Теперь против отряда сражались только «Биг папасы» новой модели, и как только «Труппе» удавалось справиться с предложенным количеством, Накадзо тут же увеличивал его. Они буквально вываливались из тренировочных доспехов.

— Вы не боитесь загнать отряд? — спросила у Накадзо Дороши, привычно сидевшая за пультом. — Тренировок в таком диком темпе бойцы могут просто не выдержать.

— Вы ещё очень юны, Дороши-кун, — сказал тот в ответ, — и не знаете, что такое настоящая война. Она выматывает намного сильней любых тренировок. Бывает, что сутками нет времени ни на еду, ни на сон.

— Но это не повод загонять команду сейчас, в мирное время, — настаивала Дороши.

— Время сейчас, Дороши-кун, весьма относительно мирное, — покачал головой Накадзо. — Враг наш силён и, как мы убедились недавно, может в любой момент нанести нам удар в самое сердце. Мы должны готовиться к более масштабной атаке на театр со стороны Юримару.

— Вот только если все бойцы отряда будут вымотаны, — продолжала настаивать Дороши, — они не смогут дать достойного отпора Юримару.

Накадзо посмотрел на Ютаро, который, наплевав на всё, уселся, опершись о бок тренировочного доспеха. Левой рукой он всё пытался нашарить верхнюю пуговицу мундира, даже не отдавая себе отчёта в том, что она уже расстёгнута. В таком состоянии он не то, что командовать, воевать нормально не сможет. И остальные бойцы отряда выглядели и чувствовали себя не лучше. Напади Юримару прямо сейчас, сражаться с его мехами мог бы только Руднев, да и тот вряд ли.

С этого момента Накадзо сократил время тренировок едва ли не вдвое. Зато резко взвинтил их темп. Бойцы «Труппы» всё также выползали из тренировочных доспехов выжатыми, как лимоны, зато времени на отдых у них стало много больше. И уже очень скоро Дороши с гордостью положила на стол Накадзо доклад с результатами последних боёв.

— Итак, — резюмировал Накадзо прочитанный доклад, — можно сказать, не дополнительные тренировки, а более продолжительный отдых дал лучшие результаты. Но и отдыхом увлекаться не стоит.

Глава 3

Ноябрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

Троица монахов, прибывшая в театр несколько дней спустя, воплощала в себе три человеческих поры. Молодостью был, конечно, Рюхэй, зрелостью — плотного телосложения буссо[1] с массивными чётками на шее, а старостью — древний дед, опирающийся на посох со звенящими кольцами. Под локоть левой руки его осторожно поддерживал Рюхэй.

Нас, конечно же, заранее предупредили о грядущем визите, причём не по телефону, а с гонцом. Вечером предыдущего дня в двери театра постучался юный служка с официальным посланием к Накадзо. Он вручил его лично антрепренёру, поклонился и покинул театр.

Накадзо встретил троих монахов в холле, вежливо поклонился им и пригласил в свой кабинет.

— У меня слишком мало времени осталось, — тихим голосом произнёс самый старый монах, — чтобы терять его на церемонии. Покажите мне того человека, которому я должен помочь.

Накадзо сделал мне приглашающий жест, и я подошёл к троице поближе. Внутри меня всё трепетало. Я понимал, что этот старик намного сильнее и той же Алисы, какой бы так дзюкусей она ни была. И если ей удалось увидеть во мне очень много лишнего, то с этим стариком никакая помощь загадочной Кагэро мне не поможет.

Но оказалось, помогла мне не Кагэро, а сам Юримару. Своим недавним визитом.

— Очень много тьмы, — вынес резюме старик, только поглядев на меня, — забивает глаза. — Он покачал головой, и мне показалось, что она сейчас оторвётся от тонкой шеи и упадёт нам под ноги. — Ты ведь, юноша, недавно очень близко сошёлся с кем-то очень тёмным.

— Это был Юримару, — заметил Накадзо.

— А, — протянул старик, — тот шустрый мальчик, что слишком далеко зашёл в своих заигрываниях с тьмой. Она лишила его разума. — Вот тут он был прав, только откуда бы это знать древнему старцу. — Он только краем коснулся тебя, юноша, и тебе очень повезло, что ты смог дать ему отпор. Надо очистить тебя от этой шелухи.

Монах шевельнул посохом и сказал:

— Идём в твою комнату, юноша. Лучше всего будет работать там.

Мы медленно прошли через холл театра под внимательными взглядами всех обитателей театра, включая кухонных мальчишек, и поднялись на второй этаж.

— Комната невелика, — сказал на пороге старый монах, — там и четверым тесно будет.

Накадзо, единственный, кто поднялся вместе с нами, только пожал плечами.

— Если вам будет что-то нужно, — сказал он, — можете располагать мной.

В комнате старый монах уселся на мою кровать и принялся руководить Рюхэем и плотным буссо. По всей комнате они развесили листы бумаги с разными иероглифами, расставляли ароматические палочки в бронзовых подставках с неизменными бумажками, на окна и двери повесили целые гроздья каких-то сложных амулетов. Когда вся это работа была окончена и комната начала наполняться ароматным дымом, древний монах жестом велел мне садиться на пол, то же сделали и Рюхэй с плотным буссо. Старик же откинулся на стену в расслабленной позе и прикрыл глаза. Я привычно сел, как и в прошлый раз, опершись спиной о стену, и закрыл глаза.

— Вы думаете, Юримару рискнёт явиться снова, сисо[2]? — услышал я голос, не принадлежащий ни старику, ни Рюхэю, значит, говорил плотный буссо.

— Конечно, явится, — куда более бодрым голосом, чем обычно, ответил ему древний монах. — Мы развесили столько защитных амулетов и заклинаний, что он просто не сможет удержаться от такого соблазна. К тому же, юноша, к которому вы меня привели, действительно, проваливается в тонкий мир очень «громко». Молодой человек, — теперь уже мне сказал он, — откройте глаза. Мы уже в тонком мире.

Я последовал его совету, а открыв глаза, сразу поднялся на ноги. Теперь мы находились не в поле с колодцем-срубом и не в моей комнате. На этот раз меня занесло в центральный зал буддистского храма. Кажется, это был зал храма Асакуса Канон, я видел его мельком, когда мы с Рюхэем шли на выход. Мы стояли посреди этого зала, и, кажется для всех, кроме меня, место это было вполне привычным.

— Нас четверо, — неожиданно для меня заключил плотный буссо, — скверное дело. Я, конечно, не смею указывать вам, сисо, но стоило бы оставить Накадзо.

Я вспомнил, что у японцев четвёрка не просто число, а означает ещё и смерть.

— Я зову смерть, — ошарашил его древний монах, — и если ты постараешься, она придёт к Юримару, а не к кому из нас.

— Вы считаете меня совсем уж глупцом? — раздался голос Юримару. Он выступил из теней в углу храма. — Считаете, что я пришёл в вашу ловушку неподготовленным, сисо? — В его устах это слово прозвучало крайне издевательски.

Рядом с ним из тьмы выступила Кагэро.

Неожиданно для себя я ощутил в руке тяжесть шашки. Рюхэй с плотным буссо мгновенно собрались, даже старик как-то подтянулся, вроде бы даже помолодев. Посох в руках старца засветился мягким золотым светом.

— Я не стану драться с вами, — отмахнулся Юримару, хотя в его руках и появился знакомый меч, — потому что знаю, что вы одолеете меня.

— Тогда для чего ты пришёл сюда? — спросил у него старик.

— Чтобы спросить кое-что у Руднева-сан, — сказал Юримару. — С кем ты? — ледяным тоном спросил он. — Друг ты мне или враг?

— Я, Юримару-сан, никогда не был тебе другом, — ответил я, — и я убью тебя при первой возможности.

— Мы определились, Руднев-сан, — поклонился мне Юримару.

Они с Кагэро развернулись и направились обратно в свой угол, откуда вышли. У плотного буссо не выдержали-таки нервы, и он сделал в сторону уходящих какой-то толкательный жест. С его рук сорвался яркий сгусток золотого пламени, но, не долетев до них полметра, разлетелся искрами, ударившись о чёрный щит, вставший между ними и нами.

— Отлично, — произнёс древний монах, когда они скрылись. — Теперь можно заняться тем, для чего мы сюда пришли.

— Но вы, сисо, не собирались нападать на Юримару? — удивился плотный буссо с плохими нервами.

— Приди он один, — пожал плечами монах, — я бы, не задумываясь, напал на него, но ты же видел, кого он с собой привёл. С этой сущностью мне не сладить, что с твоей помощью, что с помощью всех бойцов духа Асакусы Канон.

Старец обернулся ко мне и поднял свой посох. Тот засветился теплым золотым светом, который медленно окутал меня подобно тёплому облаку. Шашка в моей руке растаяла, тяжесть, что давно уже обосновалась на моём сердце, начала исчезать, а потом и вовсе пропала. Я опустился на каменный пол храма, оказавшийся на удивление тёплым, и прикрыл глаза. Не надо говорить, что я легко и быстро пришёл в себя в своей комнате.

— Юримару стал намного сильнее, — первым делом сообщил вошедшему Накадзо старик, с трудом поднимаясь на ноги.

К нему тут же подскочили Рюхэй с плотным буссо, подхватили под руки. Буссо аккуратно принял из его рук посох с кольцами.

— Очень скоро он наберётся наглости для атаки на ваш театр, Накадзо-кун, — продолжал он. Было как-то странно слышать применительно к пожилому антрепренёру суффикс кун, но старец настолько превосходил его годами, что такой суффикс вполне уместен. — Готовьтесь к скорому нападению. И не надо говорить мне, Накадзо-кун, что ты к нему готов. Юримару вполне свободно разгуливает по театру, когда ему заблагорассудится.

— Как мне пресечь это, Дорутон-сисо? — тут же спросил Накадзо.

— Отразить нападение Юримару, — пожал плечами старец по имени Дорутон, — и покончить с ним раз и навсегда. С той силой, которой он сейчас обладает, оставить его не смогут никакие амулеты и заклинания.

— Значит, придётся сойтись с ним лицом к лицу, — вздохнул Накадзо. — Пора вспомнить, как владеть мечом.

— Очень советовал бы взять в помощь этого юношу, — указал на меня острым подбородком Дорутон. — Его духовная сила очень велика, что послужит тебе, Накадзо-кун, хорошим подспорьем в схватке с Юримару.

Накадзо поглядел на меня с некоторым даже уважением, смотрел долго, как будто хотел разглядеть что-то, чего не видел раньше.

— Я не думал, что у людей, живущих на западе, давно уже позабывших почти всё о тонком и духовном мире, — пожал плечами он, — сила может быть так велика. А теперь я вижу Марину-кун, Алису-тян и Руднева-сан. Их духовная сила превосходит силу даже многих моих товарищей по борьбе с каии.

— Алиса-тян, — с трудом говорил на ходу древний монах, мы как раз спускались по лестнице в холл театра, — редкий феномен. Дети, вроде неё, рождаются едва ли не однажды в поколение. На западе её проглядели, и очень хорошо, что тебе удалось вывезти её в Японию. Что же до молодых людей из России, — мы остановились, Дорутон встал, привалившись спиной к перилам, ему явно требовалась небольшая передышка, — они многое пережили, пропустили через себя. Их духовная сила была не так и велика, пока они не прошли через горнило страшной войны. Одних это ломает, других превращает в бессердечных ублюдков, живущих от одной войны до другой, но есть и те, кто становится сильнее и крепче духом. Последних не слишком мало, а уж в такой большой стране, как Россия, их вполне хватает. Так что неудивительно, что двое из них оказались в твоём отряде. Тем более, что Марину-кун ты, кажется, едва ли не специально искал.

— Да, — кивнул Накадзо, — но это сейчас неважно.

Древний Дорутон продолжил спуск. Он уже ничего не говорил, похоже, ходьба отбирала все его силы. Мы проводили его до дверей театра, на улице монахов ждал автомобиль, хотя я, если честно, ожидал повозок с рикшами. И уже проходя в двери, Дорутон обернулся и сказал Накадзо.

— Положись на Руднева-сан, он теперь личный враг Юримару.

Всю дорогу по лестнице и через холл мои внутренности словно льдом были скованы. Ведь слова Юримару можно было интерпретировать очень по-разному. Перескажи кто его Накадзо дословно и, боюсь, меня бы уже ничто не спасло.

— Отчего это Дорутон-сисо проникся к тебе таким уважением? — задал мне риторический вопрос Накадзо, а после уже вполне обычный и логичный в данной ситуации: — И что он имел в виду, говоря, что вы — личный враг Юримару.

— Во время медитации, — ответил я, — к нам заявился Юримару и назвал нас своими личными врагами.

Очень надеюсь, что эта маленькая ложь сойдёт мне с рук.

— Могу вам сказать, что время безделья для вас закончилось, — хитро подмигнул мне Накадзо. — К медитациям и тренировкам в доспехах прибавятся ещё и схватки со мной на мечах. И, кстати, основной работы в театре с вас никто не снимал. Думаю, нам скоро понадобятся новые декорации. Уведомите об этом мастера Тонга.

— Обязательно, — усмехнулся я в ответ.

Выбор режиссёра Акамицу пал в итоге на пьесу Островского «Бесприданница». Она практически идеально отвечала выставленным при создании театра требованиям. Красивая история любви со смертью героини в конце, при минимуме ярких персонажей и полном отсутствии второстепенных. Лучшего и придумать нельзя. Роли распределили вполне закономерным образом, за исключением нескольких удивительных моментов. Роль Ларисы досталась Асахико, Паратовым стала Марина, которой для лихости Акамицу добавила к образу пышные усы. Хариту Игнатьевну будет играть Наэ, чьи большие очки очень шли к образу нестарой ещё вдовы. Карандышевым, естественно, назначили Готон, которая по замыслу должна была зарубить Ларису на пристани мечом. Такая вот странная эклектика запада и востока. А вот распределение ролей Кнурова и Вожеватова оказалось для всех крайне удивительным. На роль Кнурова поставили меня, правда, в основном, из-за массивного по сравнению с японскими девушками телосложения. Вожеватовым же сделали Сатоми. Когда режиссёр огласила своё решение, мы с Сатоми недоумённо переглянулись. Ютаро досталась роль Робинзона. Гаврилу играла сама Акамицу. Все как-то разом вспомнили, что обычно такие роли доставались Мидзуру, и загрустили. Зато после этого Акамицу снова ошеломила всех тем, что в этом спектакле состоится дебют Алисы-тян в роли мальчика слуги Ивана. Это как-то развеяло грусть.

Акамицу торжественно пригласила девочку подойти к себе и вручила ей первый экземпляр сценария будущей пьесы. Алиса смущённо согнулась перед нами нам, имитируя церемонный поклон. Мы ей, конечно, зааплодировали.

— Я понимаю, что у вас теперь меньше времени, — сказала нам Акамицу, когда всем раздали их экземпляры, — в связи с подпольными делами, но помните, что спектакль должен быть готов к европейскому празднику нового года. Это, если кто не помнит, первое итигацу. Времени вроде бы и много, но тратить его впустую не стоит. Сегодня читайте свои роли, завтра начинаются репетиции.

Мы все разошлись и вскоре оккупировали холл театра, рассевшись по диванчикам и стульям, принялись читать сценарии. Однако вскоре меня забрал Рюхэй на медитацию, которые решили для экономии времени проводить в подвале театра, который был защищён ничуть не хуже храма Канон. Хотя после слов Дорутона я не сомневался в том, что Юримару мог бы взломать любую защиту, было бы желание.

«Подпольные дела», как метко назвала тренировки режиссёр Акамицу, отнимали не столь уж много времени, зато сил требовали всё больше с каждым днём. Они шли не более часа-двух, но каждый бой становился для «Труппы» настоящим испытанием. Старые «Биг папасы» были прочно забыты, теперь воевал отряд только против сутулых мехов новой модели. Пули наполняли воображаемое пространство, жужжа подобно рою рассерженных свинцовых пчёл. Выпущенные из «Браунингов» они, конечно, не могли нанести серьёзного вреда броне доспехов духа, однако их было столько, что хотя бы одна или даже несколько вполне могли попасть в узлы передач доспеха, когда те открывались иногда при движении. Так было с Асахико в подземельях объекта «Лаборатория», так же не раз бывало и во время тренировок.

И всё же Ютаро удавалось каждый раз изобретать новую тактику для борьбы с всё возрастающим количеством врагов. Вот только ему никак не удавалось вывести из боя все доспехи, хотя бы один, а чаще пара-тройка бывали разбиты, приборы Дороши фиксировали смерть пилотов. И это пугало Ютаро. Случись нападение на театр, о котором говорили Накадзо и древний монах Дорутон, кому-нибудь из «Труппы» суждена смерть. Чаще всего гибли Асахико и Наэ. Кореянку каждый раз избирали своей целью мехи врага, чтобы помешать ей сделать как можно больше залпов. Асахико же, сражавшаяся в паре с Ютаро, воевала слишком самоуверенно, получая попаданий больше остальных. Молодой командир не раз пытался беседовать с ней на эту тему, но всё время натыкался на холодное презрение и нежелание слушать и слышать увещевания Ютаро.

— Похоже, Асахико-кун считает, что умеет воевать лучше меня, — пожаловался он как-то Марине. — Я поставил её в пару к себе, чтобы контролировать её действия, но мне не удаётся делать это постоянно.

— С Асахико всегда такая проблема, — согласилась Марина. — Ещё когда я командовала отрядом, она через раз слушалась моих прямых приказов, обычно ссылалась на помехи. К Накадзо-тайса можешь не обращаться, — опередила она закономерный вопрос Ютаро, — мне он посоветовал выпороть Асахико, сказал, что с древнейших времён это наилучшее воспитательное средство.

— И главное, — уже больше себе сказал Ютаро, — что она не желает слушаться не только на тренировках, в реальном бою она тоже может проигнорировать приказ. А это закончится уже вполне настоящей смертью.

— А ты к Рудневу-сан обратись за помощью в этом вопросе, — Марина устала и была раздражена последним боем, где её доспех вывели из строя в первые же минуты, повредив ноги. Она была вынуждена вести огонь, замерев на одном колене, а Готон прикрывала её, отчаянно маневрируя. Именно потому она ответила молодому человеку так грубо.

Ютаро только плечами пожал. Юноша неплохо изучил своих бойцов и теперь отлично понимал, когда не стоит с ними разговаривать вовсе, оставив в покое. Он вежливо кивнул Марине, которая, похоже, и сама неуютно чувствовала себя из-за собственной резкости, и направился к раздевалке. Он обратил внимание, что рядом с его формой висел предназначавшийся Рудневу комплект без знаков различия.

Как скоро вернётся в отряд Руднев? Ему давно пора уже тренироваться вместе со всеми, раз схватка с Юримару не за горами, то и каждый человек на счету. К тому же, Ютаро ещё не решил, где именно поставить в строй Руднева. Он не сомневался, что одним прикрытием Наэ и Сатоми ограничивать его не стоит. Руднев боевой пилот и в тылу его держать не следует. С другой стороны, разбивать пары Ютаро не хотел, девушки только начали спаиваться в боевые двойки, и это могло скверно сказаться на их боеспособности. Хотя пока Руднева нет в отряде, думать об этом вроде бы рано.

Ютаро переоделся и направился к лифту. Наверху, в холле театра, вся труппа, включая Руднева, снова расселась по стульям и диванчикам со сценариями в руках. Режиссёр Акамицу прошлась по холлу, покивала всем и пригласила на первую репетицию. Все пропустили вперёд зардевшуюся Алису, Акамицу пригласила её сесть рядом с собой и пригласила на сцену Марину и Асахико.

Медитация была недолгой и не особенно утомительной. Мне не пришлось таскать много воды из колодца, в основном, мы занимались самоконтролем, точнее самоограничением. Я то сидел перед накрытым самыми изысканными яствами столом, но раз голода не испытывал, к еде не тянулся. То стоял по горло в воде, но раз жажды не испытывал, не делал ни глотка. Всё это живо напомнило Танталовы муки, что я и сказал Рюхэю. Молодой монах живо заинтересовался мифом о Тантале, и мне пришлось поведать ему миф целиком, а после и миф о Сизифовом труде. Так что пока я катил свой камень в гору, Рюхэй сидел у подножия горы, поглаживая тонкими пальцами идеально выбритый подбородок.

— Последний миф, — сказал он, когда мы закончили медитацию, — особенно хорошо иллюстрирует самоотречение.

— Только от него руки сильно сводит, — усмехнулся я, — хотя от первых двух сводит желудок.

— Вот с этим и надо бороться, — произнёс Рюхэй. — Вы должны перестать ощущать всё в тонком мире настолько остро. Как только у вас перестанут болеть руки от упражнений с камнем, а желудок при отречении от еды, вам можно будет садиться за рычаги доспеха духа.

— Решение Накадзо-сан, — добавил он, — поставить ваши тренировки в фехтовании сразу после медитаций. Ваше духовное состояние сейчас лучше всего подходит для продуманных поединков. Жаль, что у бойцов отряда нет времени на медитации перед тренировочными боями. Да и вообще, на медитации им времени не хватает, а ведь для грамотной работы с доспехом духа они жизненно необходимы.

Я проводил Рюхэя до дверей театра и отправился на второй этаж. Там, как рассказал мне накануне Накадзо, находился небольшой зал с ровным дощатым полом. Там меня уже ждал Накадзо в белом кимоно. Да и сама комната была достойна отдельного упоминания. Она представляла собой некий синтез бального класса и зала додзё. По стенам висят зеркала, под ними «станки», а углу стоят доспехи, рядом с ними стойка с несколькими деревянными мечами и одним эспадроном, видимо, для меня.

Я направился в небольшую комнатку, где сменил свой обычный костюм на такое же кимоно, что и Накадзо. Как у бывалого дзюдоиста, у меня была привычка к нему. Сан Саныч — наш тренер ещё на КВЖД — не признавал никакой другой одежды во время занятий. И приходилось шить нечто похожее на кимоно у китайских портных.

— Надо будет заказать вам нормальный костюм для фехтования, — увидев меня, сказал Накадзо. — Сейчас это не проблема.

— Моё жалование не так уж велико, — усмехнулся я, беря эспадрон, — чтобы ещё и фехтовальный костюм покупать.

— Вам, Руднев-сан, жалование это тратить некуда, — усмехнулся Накадзо. — Вы из театра почти не выходите последние дни.

— Скоро снова начну мотаться к декораторам, — пожал я плечами, становясь в позицию, — деньги будут улетать на трамваи.

— Вы готовы к схватке? — оставил эту тему Накадзо, становясь серьёзным. — Хадзимэ! — выкрикнул он, вскидывая деревянный меч.

— En garde! — ответил я, закрываясь эспадроном.

Накадзо атаковал меня по всем правилам самурайского фехтовального искусства. Я едва успел принять деревянный клинок почти на закрытую гарду эспадрона. Удар отдался болью в пальцах, которые тут же начали неметь. Пришлось стиснуть зубы и контратаковать. Я сделал выпад, сократив расстояние между нами на полшага. Накадзо легко отбил мой эспадрон в сторону, ещё сократил расстояние и ударил меня, целя серединой клинка в лоб. Я так быстро, как умел, отскочил назад, вскидывая эспадрон для защиты. И снова удар деревянного меча пришёлся на закрытые гардой пальцы. Я заскрипел зубами от пронзившей руку до самого локтя боли, однако она вернула пальцам чувствительность. Это позволило мне сделать ответный выпад, парировать который Накадзо удалось с видимым трудом. Мы стояли уже в лицом к лицу. Клинки скрестились. Мы принялись давить друг на друга. Стальной, хоть и не заточенный, клинок эспадрона спускал стружку с деревянного меча Накадзо, срывая лак, оставляя уродливый след. Накадзо быстро понял, что ошибся, приняв открытое противостояние. Я был выше и сильнее его, да к тому же и намного тяжелее сухопарого японца. Да, он казался мне железным в первые мгновения нашей схватки, но очень скоро руки его начали гнуться, ноги подломились, напряжённые плечи поникли. Он припал на колено, быстро сгруппировался и сделал кувырок назад через плечо, вскинув клинок для защиты. Я не попался на эту его провокацию. Сам отступил на полшага, подняв эспадрон.

— Отлично, Руднев-сан, — произнёс Накадзо, поднимаясь на ноги. — Я не видел ваших поединков с Мариной-кун, но теперь сам могу убедиться в вашем фехтовальном мастерстве.

— Да какое мастерство, — отмахнулся я без какого-либо кокетства. — Просто вы ещё не освоились фехтовать против западной манеры боя, приёмы вам мало знакомы, потому я и смог вам хоть как-то противостоять. В противном случае, я не продержался бы и нескольких ударов. Я и без того едва с пальцами не расстался.

Я поглядел на отбитые пальцы. Они начали опухать и сильно покраснели, наверное, теперь взять эспадрон нормально не смогу. Я потёр их, быстро снова перехватил рукоять эспадрона и отсалютовал Накадзо, показывая готовность к новой схватке.

Мы сходились ещё несколько раз. Я испортил пару деревянных мечей, оставив на них зарубки и содрав лак. Пальцы мои пострадали ещё сильнее, а, кроме того, деревянный меч опустился мне на ключицу, едва не сломав её, другой удар пришёлся на предплечье, если бы не плотная ткань кимоно, перелом мне был гарантирован. После этого левая рука, по которой пришёлся второй удар, повисла плетью, и Накадзо решил прекратить занятие.

Он отправил меня к ближайшему врачу, снабдив квитанцией, в которой было указано, что стоимость услуг доктора оплачивает театр. Маленький, кривоногий и страшный, как чёрт, врач в огромных очках и белом халате усадил меня в кресло, поинтересовался жалобами, после чего внимательно ощупал ключицу и предплечье.

— Трещин и переломов нет, — вынес он вердикт, — воздерживайтесь от нагрузок и не травмируйте руку.

Он написал на квитанции сумму и отправил меня с ней обратно в театр. Накадзо проглядел её и положил в стол.

— Всё же, сенсей едва не вдвое больше с иностранцев дерёт, — усмехнулся он. — Надо будет ещё и щитки для вас изготовить, не то я вас, действительно, покалечу.

После нескольких схваток Накадзо понял, что я не такой хороший фехтовальщик, как ему казалось сначала. Однако признал, что я не безнадёжен.

— Пока не будут готовы щитки и фехтовальный костюм для вас, — сказал Накадзо, — тренировок продолжать не будем. Заодно и ваши ушибы заживут. А пока сосредоточьтесь на медитациях, мне нужно, чтобы вы как можно скорее вернулись в строй отряда.

— Считаете, Юримару ударит по театру? — поинтересовался я.

— И в самом скором времени, — подтвердил Накадзо, — а потому каждый должен быть готов к бою. Как в доспехе, что для вас сейчас первоочередное, так и без него.

— А без доспеха-то зачем? — удивился я.

— Доспех может быть выведен из строя, — начал перечислять он, — пилот может не успеть добраться до него, к тому же может возникнуть ситуация, при которой вы не будете иметь возможности драться в доспехе. К примеру, бой пойдёт непосредственно внутри театра, где и двум доспехам тесно будет.

— Отчего же, — неуклюже пошутил я, — в холле два взвода доспехов вполне могут сойтись в смертной схватке.

— Очень не хотелось бы, — ответил Накадзо, — чтобы это случилось.

Я потёр переносицу и покинул кабинет антрепренёра.

Тренировочные бои становились сложнее день ото дня. Всё больше доспехов выходило из строя после каждого сражения. Это, по-прежнему, чаще других были Наэ и Асахико, но теперь с ним присоединялась Сатоми, защищавшая Наэ до последнего, вплоть до того, что своим доспехом закрывала от пуль, сыпавшихся на них градом. Да и сам Ютаро выбывал из строя, в основном, из-за тактики Асахико, не считавшейся с его действиями и приказами. И лишь пара Марина и Готон неизменно выходили из боя победителями, правда, доспехи их при этом превращались в настоящее решето.

— Тебе надо больше думать над общей стратегией боя, — говорил молодому командиру Накадзо. — Нельзя использовать одну и ту же тактику. Марина-кун и Готон-кун не могут до бесконечности вытягивать сражение.

— Но Асахико-кун совершенно не желает слушать меня, — посетовал, совсем забыв совет Марины, Ютаро.

— Марине я посоветовал её пороть, — усмехнулся Накадзо, — тебе же скажу, разрабатывай стратегию с учётом её действий.

— Подстраивать стратегию под неё одну, — пожал плечами Ютаро, на лице его было написано крупными буквами «много чести». — Не слишком привлекательно для остального отряда.

— Не подстраивайся под неё, — возразил Накадзо, — а просто впиши её самовольство в свою стратегию и тактику. Поменяй акценты, Ютаро-кун. А лучше всего, поставь с ней в пару Руднева, когда он вновь встанет в строй. Рюхэй-сан говорит, что это должно произойти достаточно скоро. Тебе как командиру не стоит постоянно ошиваться на переднем крае боя, а из Руднева выйдет отличный ведомый для Асахико-кун.

— Обычно, более опытного и рассудительного пилота ставят ведущим, — заметил Ютаро.

— У нас не обычная ситуация, Ютаро-кун, — ответил Накадзо. — К тому же, Руднев-сан хорошо уравновесит безрассудство Асахико-кун. Он будет прикрывать Асахико во всех её эскападах, что сохранит ей жизнь и доспех. Тебе же пора занимать командирскую позицию и не только сражаться, но и руководить боем. В общем, как только Руднев-сан встанет в строй, вы с ним меняетесь местами. И это — мой прямой приказ.

— Хай, — вытянувшись по стойке «смирно», отдал честь Ютаро.

— Вот и отлично, — усмехнулся Накадзо. — Ступайте переодеваться, до репетиции не так много времени, а вам уже отдохнуть надо.

Накадзо хотел было направиться вслед за отрядом в коридор, ведущий к лифту, но заметил, что Дороши идёт к нему с самым решительным видом. Он понял, что разговор у оператора машины тактического вычисления весьма серьёзный, и отмахиваться от него не стоит.

— Что такое, Дороши-сёи? — спросил он, когда девушка подошла поближе.

— Мы слишком зациклились на «Биг папасах», — решительно заявила она. — Отряд воюет только против них.

— Но до того враг выставлял только данные мехи, — пожал плечами Накадзо.

— Неверно, — возразила Дороши. — Вы всё время забываете о мехе типа «Коммунист», который вы передали Рудневу-сан. Он ведь был захвачен в качестве боевого трофея, и до сих пор непонятно, кто именно сражался в нём против нас.

— Кто сражался, — сказал Накадзо, — не столь важно, мы это узнаем, когда покончим с Юримару, или не узнаем. А вот сам факт его появления я как-то постоянно игнорирую. У тебя же есть в машине данные «Коммуниста», подготовь их, как только Руднев вернётся в строй, будем выставлять их против отряда.

— Вряд ли Юримару выставит против нас мехи этой новейшей советской модели, — заметила Дороши, — ему неоткуда будет взять их в достаточном количестве. «Коммунист» был, скорее, исключением из правил. А вот атаки устаревших «Большевиков» вполне можно.

— Значит, — решил Накадзо, — вам стоит поговорить с Рудневым. Он отлично знаком с мехами данной модели, воевал на них, всё-таки. Так что характеристики сможет дать самые точные.

— И мы должны будем поверить ему? — удивилась Дороши. — Я понимаю, что он теперь член отряда «Труппа», но к МТВ я просто не имею права его подпустить.

— Этого и не надо, — сказал Накадзо. — Расспросите его о характеристиках «Большевиков», кроме того, посидите за военными справочниками по мехам. Поищите информацию о французских «Кавалерах» и британских «Адских псах», о немецких «Кампфпанцерах» не забудьте.

— В тех же справочниках я могу прочесть и про «Большевиков», которые были скопированы с французских «Кавалеров», — возразила Дороши, — и про первую советскую разработку МС-1 «Подпольщик». Для чего мне с Рудневым тогда беседовать?

— Такое впечатление, — усмехнулся Накадзо, — что вы, Дороши-кун, всеми силами избегаешь встречи с Рудневым по какой-то причине, совсем не должностного характера. А чтобы лучше понять, зачем вам с ним беседовать лично, сначала поговорите с любым из пилотов труппы об их доспехах. Узнаете много больше, чем сможете вычитать в любых справочниках.

— Что вы имели в виду, говоря о причинах недолжностного характера? — вспыхнула Дороши.

Но Накадзо только рассмеялся вместо ответа и сделал ей приглашающий жест. Они вместе прошли к лифту, Дороши просто кипела негодованием из-за плоской шутки антрепренёра, но говорить ничего не стала, понимала — бесполезно.

Самурай в белом кимоно завопил так, что у меня в ушах зазвенело, и кинулся на меня, замахиваясь мечом. Я стоял неподвижно, как настаивал Рюхэй перед началом новой тренировки. Отточенное лезвие меча со свистом устремился к моему лбу. Я остро почувствовал, как меж лопаток у меня собрался пот и теперь ручейком стекает по спине. В самый последний момент рефлексы всё же взяли своё — я не успел понять, что со мной стряслось, как оказался стоящим на колене в полушаге от самурая. Воин быстро сориентировался и нанёс мне новый удар, на сей раз, горизонтальный. Проявить выдержку я не смог, просто плюхнулся ничком, уходя от хищно поблёскивающего клинка.

— Достаточно, — сказал стоявший тут же Рюхэй, и самурай, послушный его команде, замер. — Это никуда не годится. Вы так никогда не научитесь отрешаться от ощущений своего тела, если станете трястись за свою жизнь каждую минуту. Я же несколько раз повторил вам, Руднев-сан, что меч не причинит вам вреда.

— Рефлексы, Рюхэй-сан, — пожал я плечами, поднимаясь на ноги и отряхивая брюки. — Я умом не успеваю сообразить, что опасности нет, а тело реагирует раньше. Проще уж связать меня, чтобы не дёргался.

— Это — не выход, Руднев-сан, — совершенно серьёзно покачал головой Рюхэй, — вы должны сознательно принять отсутствие опасности.

— Повторим? — предложил я.

— Не стоит, — сказал Рюхэй. — Поработаем с вашей внутренней силой и заканчиваем на сегодня.

Самурай растворился в воздухе, а мы с Рюхэем отправились к колодцу. Я решил ударно поработать с водой, чтобы хоть как-то оправдать время, проведённое в тонком мире. Одно ведро, второе, третье. Я машинально провёл предплечьем по лбу и поглядел на руку. Она была совершенно сухой, несмотря на достаточно жаркую погоду. Я совершенно не потел. И, как будто, щёлкнуло у меня что-то в голове. Сначала лоб мой и руки начали покрываться липкой плёнкой пота, но я ухватился за свои начальные ощущения, и кожа моя мгновенно высохла. Я поднял лицо и поглядел прямо на солнце, даже не сощурившись, яркий свет его не резал глаз. Теперь я начал понимать, чего хотел добиться от меня Рюхэй. А монах только улыбался, поглаживая тонкими пальцами подбородок. И в этот момент он казался мне едва ли не ровесником древнего старца Дорутона, столько мудрости было в этом взгляде.

Дороши не могла толком разобраться, почему именно так не хочет общаться с Рудневым. Принявшая часть обязанностей Мидзуру девушка, казалось, вместе с ними унаследовала и недоверие к Рудневу. За несколько дней до гибели Мидзуру резко изменила своё отношение к русскому эмигранту. Если ранее оно было скорее доброжелательным, то ближе к ноябрю оно испортилось. Это заметила и Дороши, которая, на правах первой помощницы, как-то поинтересовалась почему. Мидзуру ответила ей достаточно резко — в том духе, что это не её, Дороши, дело, и пока она сама не разобралась в ситуации до конца, говорить о чём-либо ещё рано. На следующий день она пропала и её нашли уже мёртвой. Вот с тех пор Дороши стала относиться к Рудневу с вроде бы не обоснованным подозрением.

И потому девушка решила последовать совету Накадзо и для начала поговорить о доспехе с одним из пилотов. Разумно рассудив, что Руднева ей будет легче понять после беседы с его соотечественником, она остановила свой выбор на Марине. Тем более, что Киришима-сёи была в некотором роде «родственной душой» Дороши в её подозрениях относительно Руднева.

Вечером того же дня, после всех репетиций, Дороши постучалась в дверь Марининой комнаты. Пилот сидела на кровати и глядела на первые звёзды, встающие на темнеющем небосклоне.

— Что ты хотела? — спросила она у Дороши каким-то отсутствующим тоном.

— Я хотела поговорить, — начала та, но вдруг сказала то, чего сама от себя не ожидала, — о Рудневе-сан.

— Это ты сейчас к чему? — не поняла Марина, оборачиваясь к ней.

— Дело в том, — снова зашла издалека Дороши, — что Накадзо-сан приказал мне ввести в МТВ данные устаревших мехов других стран. Французских, британских, советских. Для этого он мне посоветовал поговорить с Рудневым. В том плане, что пилот всегда лучше знает свой мех, и из этого разговора я смогу почерпнуть больше, чем из самого подробного справочника.

— Да, Дороши-кун, — кивнула Марина, — так оно и есть. Но я всё-таки не понимаю, почему ты ко мне пришла.

— Ну, — протянула девушка, не зная, чтобы ей соврать такое, наиболее правдоподобное, — вы же оба русские.

— Он был русский, — отрезала Марина, — а стал советский, а я — эмигрантка.

— Но родина ведь у вас одна! — начала горячо настаивать Дороши, хватаясь за эту возможность продолжить разговор, как за соломинку.

— Нашей родины, Дороши-кун, — Марина снова обернулась к окну, — больше нет.

Дороши поняла, что говорить ей вроде бы уже и не о чем, а потому хотела уже попрощаться, когда Марина сама продолжила:

— В гимназии нас все звали женихом и невестой, — грустно усмехнулась она. — В двенадцать лет любое чувство кажется любовью на всю жизнь, и мы были влюблены друг в друга. Ровно до семнадцатого года. Не окончив гимназии, Руднев сбежал в Революцию, а мне показалось, что — от меня. И это была обида на всю жизнь. Наверное, именно из-за этого я и примкнула к Белому делу, возомнила себя этакой кавалерист-девицей. Надеждой Дуровой. Ладно, тебе, Дороши-кун, это неинтересно совсем.

Девушке на самом деле было очень интересно, но она не стала настаивать. Однако и уходить не спешила.

— Я сначала была резко настроена против него, — сменила тему Марина, — когда он только пришёл в отряд. Да и сейчас не слишком доверяю Рудневу, но после того, как он отказался присутствовать на тренировках, чтобы не мешать Ютаро командовать и даже советы давать перестал… То ли он ловкий шпион и не желает лишний раз привлекать к себе ненужное внимание, либо… Я уже ничего не понимаю.

Марина откинулась спиной на стену и забросила руки за голову. Она была старше Дороши почти на десять лет, прошла войну, эмиграцию и сражалась в рядах «Труппы» с самого её образования. Но сейчас она казалась девушки едва ли не ровесницей — мечтательной барышней дореволюционной России. Правда, Дороши весьма смутно представляла себе Россию, что до революции, что после неё.

— И вот что ещё самое странное, — Марина уже явно говорила сама себе, не обращая внимания на Дороши, — я больше не испытываю ненависти к Рудневу. И это пугает меня, Дороши-кун. — Она обернулась к девушке и та вздрогнула от того, что на неё обратили внимание.

— Это нормально, по-моему, — сказала она, — ведь вам приходилось сражаться плечом к плечу, пусть и в тренировочных боях. Это сплачивает, не смотря ни на что.

— Сплачивает, — улыбка Марины была, казалось, ещё более грустной. — Что тебе знать о настоящем бое и настоящей войне. Тем более, гражданской. Сколько лет у вас потомки крестьян унижали самураев. Да и сейчас ещё не перестали, верно? Так и у нас. Мы слишком яростно резали друг друга, а с тех пор прошло слишком мало времени, чтобы примириться и, как ты сказала, сплотиться.

— Но ведь теперь у нас всех общий враг, — горячо настаивала Дороши, сама того не замечая, она начала защищать Руднева. — И ему всё равно кто ты — русский или японец, боярин, самурай или рабочий и крестьянин.

— Боже мой, — уже легче рассмеялась Марина, — вы до сих пор называете нас боярами. Ты хоть знаешь, кто такие были бояре, Дороши-кун?

Девушка покраснела. Она очень не любила, когда ей задавали вопросы, на которые она не могла ответить. А уж в этом случае ничего глупее придумать было нельзя — сама же ляпнула про бояр.

— Я не стану тебе читать лекций по русской истории, — сказал Марина, — если интересно, сама прочтёшь. Но, возвращаясь к Рудневу, насчёт общего врага. Даже, не смотря на все рассказы Накадзо-тайса, плохо представляю себе этого Юримару. Кто он такой? К чему стремиться, кроме совершенно бессмысленного разрушения Токио? Но я готова сражаться против него, хотя бы и из-за этого. Я живу в столице довольно давно и город стал для меня почти родным, тем более что Тулу и Севастополь, по которым мою семью мотало вместе с вдовой Руднева-сёсё — отца Пантелеймона, я начинаю уже забывать. Но для Руднева-сан Токио никак не может стать второй родиной за те несколько недель, что он прожил здесь. И потому не очень понятны слова Юримару о том, что Руднев-сан его личный враг.

— Наверное, это из-за истории с Алисой-тян, — пожала плечами Дороши. — Ведь именно Руднев-сан остановил Юримару и не дал ему сотворить ту мерзость, что тот хотел.

— Может и так, — сказала Марина, — но мне вся эта история очень не нравится. Как с первым проникновением Юримару в театр, так и та, о которой мы знаем со слов Накадзо-тайса и самого Руднева.

— Ну уж Накадзо-тайса я не имею права не доверять, — замотала головой Дороши, отметая какие-либо доводы относительно малейшей неискренности командира.

— Конечно же, доверять мы ему можем и должны, — сказала Марина, — и доверяем. Но доверие не должно быть слепым. С меня хватило слепого доверия. Отцам-командирам, Андрей Григорьевичу, Константин Константиновичу, да ещё много кому. И ничего хорошего из этого не вышло, видишь, Дороши-кун, куда меня занесло. И в немалой степени именно из-за слепого доверия.

— А я считаю, что без полного, вы называете его слепым, Марина-сан, доверия, — вскипела Дороши, — никак нельзя. Особенно в нашем деле. Ведь очень многих вещей мы не знаем, и знать не можем, ведь таков режим секретности. Вы же сами говорили мне, что знают двое, знает и свинья.

— Далеко мы ушли от того, с чего начинали, — усмехнулась Марина. — С Рудневым вам стоит поговорить относительно характеристик мехов. Быть может, не все его слова можно будет загнать в систему МТВ. С другой стороны, информации ты почерпнёшь намного больше, чем из любого справочника.

Дороши поняла, что их разговор окончен. Она быстро попрощалась с Мариной и покинула её комнату. Та же так и осталась сидеть, откинувшись спиной на стену, и глядеть в темнеющее небо.

Было уже слишком поздно, чтобы идти к Рудневу — визит в такое время можно было бы счесть, мягко говоря, подозрительным. А потому Дороши отправилась к себе с твёрдым намерением поговорить с Рудневым на следующий день.

Глава 4

Ноябрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

Я с энтузиазмом ждал на следующий день приезда Рюхэя, чтобы продолжить медитативные тренировки. Однако монаха опередил приснопамятный чёрный автомобиль. Он подкатил к дверям театра и в холл вошли два человека с незапоминающейся внешностью. Им, конечно же, был нужен я. Меня проводили до авто и усадили на заднее сидение, обшитое скрипучей кожей. Как не странно, один контрразведчик — а кто же ещё это мог быть — остался гулять рядом с театром, второй сел за руль и покатил куда-то. По всей видимости, в случайном направлении. Ведь рядом со мной на заднем сидении автомобиля сидел Мадзаки-тайсё, а салон авто надвое делило толстое стекло, которое и пулю остановит, и голос не пропустит.

— После смерти Хатиямы-тайи в здании контрразведки встречаться стало слишком опасно, — сказал он вместо приветствия. — Мне там появляться и вовсе нельзя, как и вам после гневного звонка Накадзо-тайса. Никогда бы не подумал, что он не только остался в армии после землетрясения Канто, так ещё и большим человеком стал. Из простых борцов с каии в антрепренёры лучшего театра, да ещё с такими полномочиями, что ваши проверки не только приостановили, а решили вовсе прекратить.

— Вы знаете, Мадзаки-тайсё, кто такой Накадзо-тайса на самом деле? — поинтересовался я.

— Кроме того, что он крайне загадочная фигура, нет, — честно ответил тот.

— Он — командир отряда «Труппа», входящего в организацию «Щит», — честно ответил я. — И во время грядущего бунта именно этот отряд будет главным врагом.

— Браво, — дважды хлопнул в ладоши Мадзаки, — вам удалось проникнуть в один из самых секретных институтов нашей империи. Неужели, я что-то пропустил в вашей биографии, не можете вы не быть шпионом экстра-класса. Хотя, наверное, вы не Пантелеймон Руднев, а советский разведчик, которому сделали пластическую операцию, а биографию Руднева взяли исключительно для удобства. Ну да мне до этого дела нет, в общем-то.

— Никакой я не разведчик, — отмахнулся я, — просто мне очень повезло влипнуть в историю только приехав в Токио.

— Я же говорю, мне, по большому счёту, всё равно, — повторил Мадзаки. — Пока мне нужно знать, как скоро активизируется Юримару.

— А вот тут я ничего сказать не могу, кроме как, очень скоро, — ответил я. — Я был поставлен в такие условия, что пришлось выбирать, или переходить на нелегальное положение, или отрекаться от Юримару. Игра с отрядом «Труппа» зашла слишком далеко, а потому я решил пожертвовать связью с Юримару.

Мадзаки велел мне в подробностях пересказать ему обстоятельства моей последней встречи с Юримару. Я сделал это, пока мы колесили по утренним улицам Токио, и в итоге Мадзаки признал, что я выбрал из двух зол меньшее.

— Иначе вы поступить не могли, — согласился он. — Доверие Накадзо-тайса, которого вы добились, намного важней связи с Юримару.

— Думаю, в рядах «Труппы» мне удастся уничтожить Юримару куда вернее, нежели выстрелом в спину или иным предательством, — добавил я. — Иногда бывает вернее идти на врага с открытым забралом. Тем более, что брать Юримару в плен никто не собирается.

— Отлично, — сказал Мадзаки. — Лучше и быть не может. Однако вам, Руднев-кун, стоит проконтролировать этот вопрос. Накадзо-тайса человек сентиментальный и уже немолодой, он вполне может и остановить свой меч, как говорят у нас.

— Мой — не остановится, — заверил его я. — Я слишком хорошо успел узнать его за несколько дней нашего знакомства.

— Однако, — продолжал настаивать Мадзаки, — если будет возможность возбудить ещё большую вражду к Юримару, воспользуйтесь ею. Не забывайте, Руднев-кун, вам сражаться не только плечом к плечу с отрядом, но и против них. Быть может, не пройдёт и дня со смерти Юримару, как вы окажетесь по другую сторону баррикад.

Мне очень не нравилось то, к чему клонил Мадзаки, но он был во многом прав. Моей задачей было не только уничтожение Юримару, но и подрыв сил отряда «Труппа» и, что конечно вряд ли, всего «Щита». Главное, пройти по тонкой грани, не вызвав лишних подозрений и не дав Юримару разрушить слишком многого, чтобы его ещё можно было победить. И лучшим вариантом была бы гибель в схватке с ним одной из девушек «Труппы» или Ютаро, а также уничтожение парочки доспехов духа. Это было очень неприятно, но именно тут крылась едва ли не основная часть разведческого ремесла. Что и без специального образования ясно.

— Кстати, к нам по дипломатическим каналам пришло сообщение от Тухачевского-гэнсуй, — вырвал меня Мадзаки из плена собственных мыслей. — Он хочет знать всё, что с вами происходит, так сказать, из первых рук. Раз в неделю вам надо теперь будет составлять максимально подробный отчёт о ваших действиях тут. Кроме того, в первый доклад включите и все события, что произошли за минувший месяц. Тухачевский-гэнсуй хочет знать, не пропал ли присланный им мех, я так понял это одна из новейших разработок военной мысли Советов. От вас, Руднев-кун, никаких вестей не уже больше месяца нет, вот у гэнсуя и возникли подозрения, что вы могли не добраться даже до Токио.

— Вполне закономерные, — усмехнулся я. — Я, действительно, мог не раз сгинуть и по дороге в Токио, и уже тут.

— В операции вы ввязались весьма рискованные, — не стал спорить Мадзаки, — и в этом есть и немалая доля моего участия. Но так надо для нашего дела, а потому любой риск оправдан.

— И рисковать я буду куда сильнее в самом скором времени, — заметил я. — В отличие от вас, Мадзаки-тайсё.

— Я рискую не меньше вашего, Руднев-кун, — возразил тот. — Не забывайте, родина моя страна с богатым прошлым и пережитками средневековых традиций. В случае провала мне грозят пытки и казнь.

— Мне, можно подумать, в этом случае светят розы и женщины, — рассмеялся я. — Вы-то хоть самурай из древнего рода и всё такое, можете себе живот вскрыть церемониально, а вот меня сварят в кипящем масле или ещё что-то в том же духе. У вас ведь до сих пор казнят такими жуткими способами.

— Конечно, нет, — отмахнулся Мадзаки. — Вас повесят или расстреляют, если, конечно, докажут, что вы советский шпион.

— Это уже радует, — согласился я и, чтобы закрыть эту неприятную тему, спросил: — Кому и как мне передавать отчёты?

— Отправляйте их вот на этот адрес? — передал мне папиросную бумагу с адресом, написанным латиницей, Мадзаки. — Обычными письмами без обратного адреса и имени отправителя. На мою фамилию, но без имени. Каждую пятницу я буду забирать корреспонденцию.

— Понятно, — сказал я. — Только это будет уже информация не из первых рук. Вы ведь будете просматривать мои доклады, и вполне возможно, что и редактировать их.

— Будь на моём месте Садао-тайсё, наш нынешний военный министр, — усмехнулся Мадзаки, — вы могли быть уверены в этом. У меня просто нет достаточно хороших специалистов по России и Советам, чтобы грамотно редактировать ваши доклады. А малейшую фальшь Тухачевский-гэнсуй узнает быстро и после этого перестанет верить мне окончательно. Мне бы этого не хотелось.

После этих слов Мадзаки я окончательно уверился, что редактуры моим докладам не избежать. Слишком уверенно сыронизировал тайсё, слишком похоже на заранее подготовленный ответ.

Меня высадили из авто в двух кварталах от театра. Я попрощался с Мадзаки и побежал к трамваю. В последний момент успел заскочить на подножку, втиснувшись между двумя похожими, как близнецы, чиновниками в серых костюмах, похожих на френчи. Они недовольно косились на меня и явно были обрадованы, когда я покинул трамвай, проехав всего одну остановку.

В театре меня встретили с порога. Такое впечатление, что Накадзо всё время моего отсутствия мерил шагами холл. Он обернулся ко мне и гневно произнёс:

— Они меня, что же, вовсе ни в грош не ставят?! Выдёргивать вот так моих артистов я никому не позволю! Я звонил им один раз, позвоню и снова! Только уже хакусяку, пусть он решает проблему недопонимания между мной и контрразведкой.

— Вы совсем меня погубить хотите, Накадзо-тайса? — честно спросил я у него.

— В чём дело? — удивился он.

— Во-первых, Накадзо-тайса, — начал перечислять я, — мне обещали неожиданные проверки, вот и они. А во-вторых, и в-главных: если такие люди, как вы и хакусяку, названивают по поводу меня, то тут дело нечисто, так, скорее всего, подумают в контрразведке. И тогда меня не из театра на чёрном авто заберут, а на улице схватят и замордуют окончательно, выясняя, кто я такой и кто стоит за мной.

— Вы такого хорошего мнения о нашей контрразведке? — усмехнулся Накадзо, гнев его, похоже, сошёл на нет.

— Я примерно одного мнения обо всех контрразведках, — ответил я. — Мне не с одной приходилось иметь дело и в Гражданскую, а после неё, только с отечественной, ну и с вашей, конечно.

— Хорошо, — кивнул Накадзо. — Ступайте на репетицию, Акамицу-сан уже рвёт и мечет. Это, собственно, она меня настропалила звонить в контрразведку и добиваться вашей выдачи.

Я быстрым шагом направился в зал. Но на полпути Накадзо окликнул меня.

— Руднев-сан, ваши щитки готовы. Так что после репетиции жду вас в зале.

— Хай, Накадзо-тайса! — полушутливо отдал честь я.

Репетиции шли своим чередом. Новая постановка, как ни странно, давалась актёрам намного лучше, чем «Ромео и Джульетта». Хотя, казалось бы, «Бесприданница» была куда дальше от понимания японца, нежели классическая трагедия Шекспира. Сойдя со сцены, девушки под предводительством Ютаро направлялись в подвал на усиленные тренировки. Дороши, хоть и не поговорила ещё с Рудневым, уже начала «разбавлять» «Биг папасы» устаревшими мехами из других стран. И это стало большим сюрпризом для отряда.

В первом же бою вся «Труппа» угробилась за считанные секунды. Ютаро подпустил британского «Адского пса» слишком близко и тот буквально выжег юного командира из рубки его доспеха. Струя пламени ударила, казалось, прямо в лицо Ютаро, он зажмурился. Температура разом подскочила, пот градом покатился по спине и лицу молодого тюи. В глазах Ютаро зарябило от вспышек красных лампочек, в ушах звенело от треска зуммеров. Все они сообщали о неполадках. Доспех не отзывался на почти судорожные рывки рычагов и был легко и быстро расстрелян врагом. Почти одновременно с этим два немецких панцерголема «Кампфпанцер» длинными очередями из своих MG 08[3] сильно посекли доспех Марины, тяжёлые пули пробили-таки его броню, повредив несколько важных узлов. Он припал на колено, руку с пулемётом заклинило. Теперь она представляла идеальную мишень для врагов.

Готон, как обычно, не поспевала за Асахико. Прима атаковала, конечно же, скопление мехов из разных стран. Там была и пара «Биг папасов» — новой модели, о старой уже все позабыли — один штурмовой «Кампфпанцер», вооружённый противомеховым ружьём Mauser P-gewehr[4], и полыхающий пламенем британский «Адский пёс». Горький опыт общения с последним мехом научил Асахико не подходить к нему близко, при этом она со своими манёврами попала в прицел «Кампфпанцера». Выстрел противомехового ружья развернул доспех Асахико — пуля угодила в плечо, разворотив броню. Она вскинула целую руку с авиапушкой, дала две коротких очереди по три патрона, целя в грудь «Кампфпанцеру». Почти все они ушли «в молоко», но и двух вполне хватило вражескому меху. Он задымил и рухнул на колени, однако где-то нашёл силы на ещё один выстрел из ПМРа. Целил он в Готон, правда, не попал, только заставил уклоняться. И теперь она оказалась в опасной близости от «Адских пса». Те не замедлили выпустить в её сторону струю пламенной смеси. По счастью, она находилась на более безопасной дистанции и её задело лишь краем. Она обернулась к врагу и дала по нему очередь из пулемёта, стараясь максимально повредить его правую руку, вооружённую огнемётом. Пули весьма удачно прошили резервуар с горючей смесью — и спустя несколько секунд вся группа мехов и оба доспеха духа оказались в настоящем огненном море. Доспех Асахико почти тут же окончательно вышел из строя. Лишённая же прикрытия Готон, хоть и успела вывести машину из огня, стала лёгкой добычей для врага. «Биг папасы» обошли огненное озеро, к ним присоединились два французских «Кавалера», вооружённых пулемётами «Гочкиса». Четыре меха взяли доспех Готон в клещи и принялись полосовать длинными очередями. Она отвечала им из всех орудий, вывела из строя один «Кавалер», однако после этого продержалась недолго.

Намного быстрей была уничтожена пара Наэ и Сатоми. Расстреляв все ракеты в первые же секунды боя, кореянка осталась почти беззащитной. Вместе с Сатоми она отстреливалась от наседающих «Биг папасов», «Кавалеров» и «Кампфпанцеров» до последнего патрона, но врагов было слишком много для них двоих. Они шли по центру, атаковали с флангов, которые уже не прикрывали боевые пары их товарищей. Так что судьба Сатоми и Наэ была решена в считанные секунды.

После такого сокрушительного поражения продолжать тренировки у Ютаро не было ни малейшего желания. Он выбрался из своего доспеха и махнул рукой Дороши, чтобы она не загружала программу снова. После того, как все покинули тренировочные доспехи, командир собрал отряд для «разбора полётов». В этой нелегкой беседе к ним присоединился и Накадзо.

— Что же, — не преминула съехидничать Марина, — снова побежишь за советом к Рудневу?

— Нет, — отрезал юноша, не настроенный шутить. — Однако без него воевать нам будет сложно. Исключительно потому, что наш отряд на одного бойца меньше.

— Как только он вернётся, — заметил Накадзо, — я добавлю вам врагов. А потому сейчас вам придётся справляться с ними неполным составом отряда.

— Тогда на сегодня тренировки закончены, — сказал Ютаро. — Практикуйтесь в стрельбе и индивидуальных схватках с новыми мехами. По желанию. Я отправляюсь разрабатывать стратегию для борьбы с ними.

В полном раздрае, как говорят на флоте, поднялся Ютаро в свою комнату. Он уселся на кровать и тупо уставился в потолок. Никаких мыслей в голове не было. Он закинул руки за голову, упершись костяшками пальцев в прохладную стену. Появление новых мехов из разных стран совершенно выбило его из колеи. Они образовывали новые построения, практически неуязвимые для атак отряда, который превосходили количеством в несколько раз. Впереди шли «Адские псы», готовые испепелить всё на своём пути. От струй пламени не спасала никакая броня — в этом Ютаро успел убедиться на своей шкуре. Среднюю линию составляли преимущественно «Биг папасы» и «Кавалеры», была ещё пара «Кампфпанцеров», кажется. Их пулемёты уже вполне могли повредить броню доспехов духа, особенно при той плотности огня, что мог обеспечить противник. В третьей же линии стояли «Кампфпанцеры» с мощными противомеховыми ружьями, выстрелы которых легко дырявили доспехи духа, правда, попадали они нечасто, вот только одного такого попадания вполне хватило Асахико.

Что же противопоставить такой тактике?

Идти за советом к Рудневу Ютаро не хотел. Тот, скорее всего, отказался бы его давать. По какой причине, юноша не понимал, однако уважал его выбор. Да и нечего полагаться на других — надо самому искать решение. Вспоминая прежние схватки, Ютаро понимал, что враг может выставить против них кого угодно и в каком угодно количестве. Пусть это и очень сильно устаревшие модели, однако при том численном превосходстве, что было у них во время сражений в подвалах объекта «Лаборатория» или в тайном убежище врага, они вполне могли уничтожить отряд. И не в тренировочном бою, а по-настоящему. Даже и сейчас, каждый раз, когда фатально повреждали любой из доспехов отряда, у Ютаро сердца кровью обливалось от осознания, что вне вымышленной реальности тренировочного вычислителя пилот его отряда бы расстался с жизнью.

Усилием воли Ютаро заставил себя сесть за стол, взялся за перо и бумагу, принялся чертить схемы построения врага. Когда были готовы почти два десятка таких планов, он стал вычерчивать возможные расположения доспехов духа его отряда. Потянулись по бумаге линии перемещений, перечёркнутые крестами огневых столкновений. Один за другим листы летели на пол, и скоро уже по всей комнате валялись они, похожие на слой грязно-белого снега. Они противно шуршали под ногами, и Ютаро казалось, что это все его надежды стать толковым командиром валяются сейчас на полу, годные лишь на то, что полететь в урну и гореть синим пламенем.

Совершенно отчаявшись, юноша рухнул, не раздеваясь, на постель и уснул тревожным сном, не принесшим ему с утра никакого облегчения.

Проснулся я совершенно разбитым после длинной тренировки с Накадзо. После того, как я надел щитки, антрепренёр перестал щадить меня. Мы обменивались ударами, сталь эспадрона оставляла зарубки на дереве меча, во все стороны вместо искр сыпались щепки. Вот Накадзо чаще удавалось достать меня. Пусть щитки и смягчали удары, но те оставались весьма болезненными. Мы бились до полного моего изнеможения и как только Накадзо объявил об окончании тренировки, тут же опустился на пол, откинувшись спиной на стену.

— Вы делаете определённые успехи, — сказал мне Накадзо, — хотя, боюсь, времени для настоящей подготовки к схватке с Юримару у нас нет. Я не понимаю, почему Дорутон-сан столь прозрачно намекнул, что ты — ключ к погибели Юримару.

— Я тоже не слишком хорошо это понял, — пожал я плечами, — но, видимо, старцу видней. Хотя я материалист до мозга костей…

— Вы лжёте сейчас не только мне, — отрезал Накадзо, — но и самому себе, Руднев-сан.

И у меня внутри всё похолодело. Я почувствовал так же, как когда Мидзуру практически разоблачила меня. Но не было у меня ни пистолета, ни винтовки, только эспадрон, да и с тем мне против Накадзо выходить глупо, он меня деревянным мечом на запчасти разберёт.

— Какой же вы материалист, — продолжал Накадзо, — если медитируете и ходите в тонкий мир вместе с Рюхэем-сан. Вы на себе почувствовали воздействие кристаллов духа, стали единым целым с доспехом, и продолжаете называть себя материалистом.

Я потёр лоб пальцами. Да уж, возразить тут было нечего. Я попрощался с Накадзо и отправился спать, чтобы проснуться совершенно разбитым.

Утром меня встретил Рюхэй. Монах не стал расспрашивать, где я был вчера и почему пропустил медитацию. То ли его уже проинформировали о том, что произошло, то ли ему это было совершенно неинтересно. Сразу после завтрака мы расселись на полу в ароматном дыму сандала и иных благовоний.

Сколько ведёр я перетаскал в тот раз и не упомню. Но руки не заболели, пота ни капли не пролилось, даже дыхание не сбилось. Я чувствовал себя преотлично. Меня радовала нетрудная теперь работа, плеск воды, блики невидимого солнца на её поверхности, которые совершенно не резали глаз.

— Довольно, — сказал мне Рюхэй, когда очередное ведро с весёлым плеском рухнуло в глубину колодца. — Лучшего результата вам, Руднев-сан, уже не достичь. Теперь сосредоточимся на выдержке.

Я всё же вытянул ведро с водой, вылил его и поставил на край колодезного сруба. После чего обернулся к Рюхэю. Но вместо монаха увидел знакомого самурая, желающего располовинить меня где-то в районе пояса. Уклониться я просто не успевал, а потому сосредоточился на том, чтобы не дёрнуться, принять на себя удар. Меня уже однажды рубали шашками и потому мне слишком хорошо знакомы ощущения, когда сталь входит в тело. Пронзительный холод, острая боль и горячая кровь, хлещущая из раны. Но в этот раз ничего подобного не было. Искривлённый клинок японского меча прошёл сквозь меня, не причинив ни боли, ни ущерба. Самурай ничуть не смутился. Плавным движением он как бы провёл дугу и нанёс новый удар, на сей раз, целя мне в лоб. Теперь не уклониться было намного сложнее. Усилием воли мне удалось словно цепями сковать своё тело. Я старался не глядеть на стремительно приближающийся к моей голове клинок. Он снова прошёл сквозь меня, отдавшись в теле только лёгким холодком. Третий удар был мастерским выпадом, я запомнил такой ещё по дуэлям с Накадзо. Самым удивительным было то, что я ощутил удар круглой гарды в грудь — клинок же, как и в прошлые разы, прошёл сквозь меня, не причинив вреда. Самурай выдернул меч, поклонился и растворился в воздухе.

— Ну что же, Руднев-сан, — сказал мне Рюхэй, — теперь вы вполне готовы для того, чтобы начать тренироваться в доспехах духа. Но всё же советую вам быть очень осторожным с кристаллами духа. При малейших признаках эйфории немедленно обращайтесь ко мне.

Когда Ютаро пришёл к Накадзо с очередными планами сражений, тот отмёл их широким жестом, сметя листы в корзину для бумаг.

— Неужели, всё так плохо, Накадзо-тайса? — опешил Ютаро.

— Нет, — ответил тот. — Просто эти планы теперь не годятся никуда, потому что Руднев-сан возвращается в строй. С завтрашнего дня он приступает к тренировкам в доспехах.

— Понятно, — сказал Ютаро. — Теперь надо будет дорабатывать схемы с учётом его доспеха. Вы только скажите, сколько мехов вы выставите дополнительно. Без этого схемы не будут иметь никакого смысла.

— Пока никаких новых мехов не будет, — отмахнулся Накадзо, — вам бы и с Рудневым справиться для начала с тем количеством, что имеется сейчас. Как только сумеете более-менее уверенно разгромить их, тогда и подумаем об увеличении количества противников.

— С вашего разрешения, я вернусь к себе, — предложил Ютаро, — и поработаю со схемами, Накадзо-тайса?

— Нет, — отрезал тот. — Поработай здесь. А я погляжу, как ты это делаешь. Вот тебе перо и бумага, — он вынул из ящика стола несколько листов, пододвинул к юноше письменный прибор, — работай.

Ютаро принялся сосредоточенно повторять вечерние упражнения. Вычерчивал диспозиции отряда и мехов врага, стрелки и кресты перемещений и огневых столкновений. Но и присутствие рудневского «Коммуниста» не помогало. Врагов было слишком много. Ни одна из тщательно вычерченных схем не давала «Труппе» победы. Один за другим листы летели в корзину.

— Может быть, я поставил перед тобой невыполнимую задачу, Ютаро-кун? — спросил у него Накадзо.

— Таких не бывает, — отрезал юноша. — У любой задачи есть решение, вопрос только в том, сколько времени и усилий потратить на его поиски. — И он снова с азартом принялся чертить схемы построений.

— Самый верный подход, — кивнул ему Накадзо, — но ты, Ютаро-кун, всё ещё упорно отказываешься использовать все возможности, которые дают доспехи духа. А ведь именно в этих особенностях всё и заключается.

— Но как мне узнать эти возможности?! — поднял глаза на тайса Ютаро.

— Поговори с Наэ-кун для начала, — посоветовал тот. — Она ведь понимает в доспехах больше любого из нас. Ещё стоит побеседовать с Дороши-кун, расспросить о показателях МТВ.

— Это даст мне представление о характеристиках мехов, — размышлял вслух Ютаро, — но не о тех особых возможностях, о которых вы говорили, Накадзо-тайса. Ведь они, как я понял из прежних разговоров с Наэ-кун, индивидуальны для каждого пилота и от доспеха, собственно, не зависят.

— Значит… — начал фразу Накадзо.

— Надо поговорить со всеми пилотами отряда, — щёлкнул пальцами Ютаро. — Расспросить пилотов об особенностях поведения их доспехов в различных ситуациях. На тренировке и в реальных боевых условиях. И уже на этой основе попытаться строить свои схемы.

— Вот и займись этим, — велел ему Накадзо, — вместо того, чтобы бумагу марать без толку. А следующий рапорт с просьбой об отставке я тебя, Ютаро-кун, заставлю съесть.

Молодой человек почувствовал, что щёки его наливаются огнём. Он совершенно забыл об этом рапорте, который хотел подать Накадзо, в случае если тайса снова отметёт все его схемы. А он оказывается затесался между листами с теми самыми схемами.

Дороши перехватила меня сразу после репетиций. Я, как раз, собирался вместе со всеми идти в подвал, чтобы там сообщить о том, что Рюхэй разрешил мне тренироваться.

— Погодите, — сказала она мне. — Нам надо поговорить.

— Мне разрешили тренироваться, Дороши-сёи, — сообщил я ей, — так что предлагаю побеседовать по дороге в зал.

— Тогда уже после тренировки, — с каким-то странным облегчением сказала Дороши и поспешила, оперёдив меня, к лифту.

Я переоделся вместе с Ютаро. Молодой человек сиял, как новенькая монетка, и всё расспрашивал меня, как ведёт себя обычный мех в боевых условиях, а также почувствовал ли я отличия, когда ненадолго сел в кабину «Коммуниста», переделанного в доспех духа.

— Я не сражался на «Коммунистах» до этого, — отвечал я откровенной ложью, — так что сравнивать, на самом деле, не с чем. С другой стороны, БМА, вроде «Большевика» или «Подпольщика», на которых я воевал, в любом случае очень сильно отличаются от «Коммуниста», даже не оснащённого кристаллом духа. Так что я не смог бы понять отличий в характеристиках, что дают кристаллы, от просто конструктивных отличий. — А вот это было чистой правдой.

— Вы уже в курсе того, что против отряда теперь выпускают мехи самых разных стран, — сообщил мне Ютаро. — Я сейчас бьюсь над разработкой стратегии против них. Но пока у меня ничего не получается.

Я не стал говорить ему никаких ободряющих благоглупостей, и мы молча прошли до тренировочного зала. Нам пришлось подождать девушек, а после и Накадзо-тайса, который задержался почти на четверть часа. Он вышел к нам, занял своё место у пульта, рядом с Дороши и дал сигнал к началу тренировки.

Мехов врага, действительно, было очень много, но шли они самым обычным для таких раскладов ордером. В этом построении есть несколько уязвимых точек, вот только Ютаро, по молодости лет, да из-за отсутствия сухопутного боевого опыта, не замечал их. Я же не стал повторять прошлых ошибок и подсказывать ему ничего не стал. Хотя отлично понимал, что нынешняя его тактика принесёт нам тяжкое поражение. Так оно и вышло. В первые же секунды передовые мехи противника разбили пары Ютаро и Марина и Готон с Асахико. Враг умело маневрировал, стараясь зажать их в клещи между «Адскими псами» с их смертоносными струями пламени и штурмовыми «Кампфпанцерами», ведущими прицельный огонь из своих противомеховых ружей. Доспехи не спасали преимущества в скорости и вооружении. Слишком высока была плотность вражеского огня.

Когда же наши боевые пары были уничтожены, нам оставалось только принять последний бой. Мы прикрывали мех Наэ, выпускающий последние ракеты в наступающего врага, но продержались недолго. Последний уцелевший «Адский пёс» опалил нас струёй смертоносного пламени. «Кавалеры» и «Кампфпанцеры» засыпали градом пуль, а две штурмовых модели немецких мехов прицельно били из своих ПМРов. На них-то, по приказу Ютаро, в основном, и сосредоточила огонь своих ракет. Выстрелом из ПМРа моему «Коммунисту» перебило коленный сустав, доспех более не мог двигаться, становясь идеальной мишенью для врага. Я открыл огонь из всех орудий, ни в кого особенно не целясь. Пули шли густо, но бестолково, в основном отскакивали от брони врагов, держащихся на почти безопасном расстоянии. Лишь подошедшему поближе, чтобы спалить меня, «Адскому псу» тремя чрезвычайно удачными попаданиями из ШВАКа разворотил кабину, оставив от неё только сумятицу торчащих в разные стороны искрящих проводов и кусков металла. «Адский пёс» опустился на колени, на какое-то время закрыв меня от врагов. Но, конечно же, спасти меня это уже не могло.

Когда бой окончился, и мы выбрались из тренировочных доспехов для «разбора полётов», Ютаро уже мерил шагами зал. Юноша явно был на взводе.

— Что же мы можем им противопоставить? — спрашивал он, ни к кому не обращаясь. — Их слишком много! Слишком много для нашего отряда!

— А что скажете на это вы, Руднев-сан? — неожиданно для всех — и для меня в первую очередь — спросил Накадзо.

— Нашему отряду не составит труда разбить врага даже в таком количестве, — спокойно ответил я. — Просто Ютаро-кун не использует все возможности наших мехов.

— Да что же вы, сговорились все! — вскричал Ютаро. — Все говорят мне об этих возможностях, но как я не стараюсь использовать их, ничего не выходит.

— Быть может, — предположил Накадзо, — ты используешь эти возможности неверно?

— И как же мне их использовать?! — продолжал пороть горячку Ютаро. — Может, мне кто-нибудь подскажет?

— Никто тебе подсказывать не будет, — осадил его Накадзо, — но если Руднев-сан говорит, что победить врага можно, значит, так оно и есть.

— А может он покажет нам, как победить их? — ехидно, впрочем, как обычно, поинтересовалась Марина.

— Могу показать, — кивнул я, — но только при одном условии. Ютаро-кун не должен слышать моих приказов. В идеале, ему не стоило бы и самой схватки не видеть, чтобы он не начал копировать мою тактику.

— Смотреть, пусть смотрит, — разрешил Накадзо, — а вот команды ему, действительно, слышать ни к чему. Дерзайте, Руднев-сан. — Он указал на тренировочные доспехи. — Ютаро-кун, за мной. — И они вместе направились к пультам.

Мы расселись по доспехам, погрузившись в вымышленную реальность, порождённую машинами Дороши.

— Я займу место Ютаро, — принялся распоряжаться я. — Надеюсь, ты не станешь стрелять мне в спину, Марина-кун? — решил всё же поддеть соотечественницу я. Она промолчала. — Наэ-кун, — продолжил я, — обе тяжёлые ракеты нацеливаете на задний ряд врага, ими надо вывести из строя штурмовые «Кампфпанцеры».

— Но ведь большая часть взрывной силы пропадёт? — удивилась кореянка.

— Не важно, — отрезал я. — Главное, уничтожить мехи, которые могут повредить наши доспехи. Остальные ракеты направь на уничтожение «Адских псов», нельзя допустить, чтобы они подобрались к нам на расстояние, с которого можно выжечь нас пламенем. И только после того, как с ними будет покончено, атакуют боевые пары. Всё понятно.

Мне ответили нестройным согласием, и я дал сигнал к началу боя. Появившиеся враги шли на нас прежним ордером.

— Наэ-кун, — скомандовал я.

Две тяжёлых ракеты сорвались с направляющих и врезались в тыл построения, разнеся штурмовые «Кампфпанцеры» в клочья. Взрывы, несмотря на удивление Наэ, хорошо повредили ещё и несколько «Кавалеров», находившихся в непосредственной близости от них. Вражеские мехи ускорились, но и это работало на нас. Они скорее попали под залпы малых ракет Наэ. Взрывы накрыли первую линию вражеских мехов, превратив «Адских псов» в сгустки пламени. Оно охватило соседние мехи, заставив их замереть на несколько секунд, как будто в замешательстве. И в этот момент я скомандовал:

— Вперёд! Полный ход! Огонь по возможности!

Тяжёлые доспехи духа сорвались в места, будто были не мехами, а гоночными авто. Я и сам не ожидал подобной прыти от своего «Коммуниста». Две основных опасности были устранены, остальные враги мало что могли нам противопоставить со своими «Шошами» и «Гочкиссами». Калибр у пулемётов времён Первой Мировой не тот. Не возьмут их пули нашу броню. А вот мой ШВАК вкупе с японскими авиапушками остальных доспехов рвали вражескую, как бумагу, да и пулемёты наши легко дырявили всех «Кавалеров» и «Кампфпанцеры». Мы прошли через стену пламени, полыхающего на месте «Адских псов», оно только лизало броню наших доспехов, лишь незначительно подняв температуру в кабине. Мы выбивали мехи второй линии, словно мишени в тире. Бой закончился в считанные секунды.

— Как вам это удалось?! — вскричал встречающий нас Ютаро. — Вы разгромили врага с первой же попытки! С первой! То, над чем я бился несколько дней… Вы решили эту задачу с первого же раза! Как?!

— Это и называется боевой опыт, Ютаро-кун, — сказал ему подошедший Накадзо. — Именно то, чего тебе не хватает.

— Я теперь понял своё место в отряде, — сказал я им. — Оно подойдёт мне лучше всего.

— И что же это за место? — заинтересовался Накадзо.

— Военспец, — коротко ответил я, в очередной раз позабыв, что я не на родине, и тут очень многие слова, прочно вошедшие в наш лексикон, совершенно незнакомы даже тем, кто хорошо знает русский. А среди моих собеседников таких знатоков, кроме, естественно, Марины, не было.

— Воен но-супец, — попыталась повторить вслед за мной Сатоми. — Это кто?

Мы с Марииной невольно усмехнулись произношению девушки. У неё из военспеца получился какой-то военный супец.

— Военный специалист, — перевёл я на японский и пустился в объяснения. — Когда создавалась Красная армия, ей остро не хватало кадровых военных. Командные должности им не доверяли по многим причинам, но и вчерашние рабочие, крестьяне и солдаты нормально командовать даже взводом не могут. Им требовались учителя — настоящие военные, которых много осталось достаточно после массового дезертирства солдат со всех фронтов. Многие из них пошли в молодую Красную Армию военспецами — не командовать, но учить командиров военному делу. Примерно так.

— Ты забыл сказать, Руднев-сан, — усмехнулась с немалой долей яда в голосе Марина, — об их судьбе.

— Да, очень многие из них были расстреляны после Гражданской войны, — добавил я штрих к своему рассказу. — Мне нет смысла скрывать этого. Я пострадал, можно сказать, по той же причине, что и они. Кстати, кое-кто из них успели сбежать за границу, как и я.

— Не беспокойтесь, Руднев-сан, — заверил меня Накадзо. — Вам расстрел не грозит.

— Я, в общем, понял суть вашей тактики, — смел тему Ютаро, вновь возвращая разговор в конструктивное русло. — Теперь нам надо освоить её, а после можно и увеличивать количеством мехов врага.

— Приступайте к тренировкам, — сказал Накадзо. — Сегодня вам день на освоение новой тактики. Завтра, действительно, начну увеличивать количество вражеских единиц.

Мы провели ещё несколько вполне удачных боёв. Не смотря на то, что мехи каждый раз с подачи Дороши меняли незначительно тактику, мы уверенно побеждали их, даже не понеся потерь. Ютаро, как не странно, был мрачен и когда выбрался из доспеха, не проявлял никаких признаков веселья, не смотря на наши победы.

— Что с тобой, Ютаро-кун? — спросил у него Накадзо.

— Я никудышный командир отряда, — буркнул он. — Мне все чуть ли не напрямую говорили, что и как надо делать, а я только схемки чертил.

— Ты хороший командир, Ютаро-кун, — возразил ему Накадзо, — только опыта у тебя нет, но это — дело поправимое. Именно сейчас, на ошибках, ты и приобретаешь этот самый, столь нужный тебе, опыт.

— Но почему вы называете меня хорошим командиром, Накадзо-тайса? — удивился Ютаро. — Я ведь без чужой подсказки не смог победить врага.

— У тебя есть самое главное качество настоящего командира, — ответил Накадзо.

— Какое же? — спросил у него Ютаро, но тот уже скрылся в лифте, переодевался антрепренёр в своём кабинете.

— Да что же это за качество, — обратился Ютаро уже ко мне, — что за качество настоящего командира?

— Упрямство, скорее всего, — ответил я с усмешкой, снимая мундир. — Ты что-то про схемы говорил, скорее всего, начертил их чёрт знает сколько, всё пытался на бумаге победить врага.

— Конечно, очень много начертил, — согласился Ютаро, натягивая обычную свою куртку, — но ни на одной победить не смог. Слишком многого не видел, внимания не обращал.

— Вот только занятия этого не бросил, — сказал я. — Не опустил рук, бился над задачей. А раз рук опускать не привык, значит, командир из тебя выйдет хороший. Идём, Ютаро-кун, девушки уже, наверное, поднялись.

Дороши никак не могла найти в себе силы, чтобы поговорить с Рудневым. Она ухватилась за его предложение поговорить по дороге, сделав его предлогом для перенесения разговора. Но после окончания тренировок, пока было свободное время перед репетициями, надо было поговорить с ним. Затягивать это дело ещё сильней ей не позволяла совесть. Девушка окликнула Руднева, когда тот вышел из лифта, и он уже направился к ней, но тут его перехватил китаец — бригадир декораторов.

— Начальник, — размахивая руками, заговорил он, — совсем ты нас забросил. Нарядов не дождёшься, пароход стоит, кафе с ресторацией стоят, одну только пристань забрали. Когда грузовики за остальным ждать?

— Сейчас со всем разберёмся, — ответил ему Руднев. — Вот и Дороши-сан, как раз, тут. Теперь она заведует театральным хозяйством, у неё будем наряды получать и грузовики требовать.

— Идёмте, — сказала им Дороши, у которой снова как камень с души свалился. Беседа со столь ненавистным ей Рудневым откладывалась на неопределённый срок.

Глава 5

Ноябрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

День рождения маленькой Алисы Руа стал для театра событием почти вселенского масштаба. Все очень хотели угодить девочке с непростой судьбой, она быстро стала любимицей всей труппы и персонала. Однако, как празднуют день рождения за пределами Японии, знали лишь трое. Марина, Асахико и я. Правда, прима тут же заявила, что никаких зарубежных обычаев не знает и не признаёт. Так что остались только мы с Мариной.

И вот, где-то за неделю до дня рождения нас вызвал к себе Накадзо и напрямую заявил:

— Я знаю, что вы, мягко говоря, недолюбливаете друг друга, но сейчас вам придётся немного поработать вместе. Только вы можете помочь всему театру в таком очень деликатном деле, как день рождения Алисы-тян.

— Нет никакой необходимости в нашей совместной работе, — отмахнулась Марина. — Я получила хорошее образование и не бегала из гимназии на фронт, так что вполне могу справиться этой задачей сама. Мне не нужно для этого никаких военспецов.

— Кто вам для этого нужен, а кто — нет, — осадил её Накадзо, — решать мне. В общем, иного развития событий я не ожидал, потому можете считать это прямым приказом. И с вас обоих спрошу за организацию праздника. Всё ясно?

— Так точно, — по привычке, по-русски отчеканил я, щёлкнув каблуками.

Марина же ограничилась коротким кивком.

Мы вместе вышли из кабинета и практически рука об руку прошли до холла. Там остановились и поглядели друг на друга. Бывшие возлюбленные, никогда не бывшие любовниками, тульские Ромео и Джульетта, смертельные враги в страшной, братоубийственной войне, товарищи по оружию через много лет после её окончания. Кто мы теперь? Кем станем? Мы стояли и смотрели в глаза друг другу, будто в душу заглянуть хотели, только что воздух между нами не шипел, и молнии не сверкали.

— Мы никогда не забудем о том, что лежит между нами, — первым отважился заговорить я. — Ни Крыма, ни Перекопа. Но всё это в прошлом, а перед нами лежит будущее. Зачем тащить в него нашу ненависть и кровь?

— Ты знаешь, Пантелеймон, — ответила она по-русски, называя меня по имени, как звала всегда, — я каждый день, после твоего прихода в театр, просыпалась с мыслью, что именно сегодня застрелю тебя. Я заряжала свой «Смит-Вессон», выбирала пулю именно для тебя, но так и не решилась выстрелить тебе ни в спину, ни в лицо.

— Он и сейчас при тебе? — спросил я. Марина в ответ покачала головой. — Ну и бог с ним, с револьвером. Главное, что ты не стала настоящей убийцей, потерявшей всё человеческое. Значит, у тебя есть будущее.

— А про себя ты не можешь сказать того же? — задала мне вопрос Марина.

— Не знаю, если честно, — пожал я плечами. — Ведь я не оказывался на твоём месте, потому и не могу судить, каково это, быть в шаге от врага, иметь возможность убить его, но не делать этого.

— А как же я? — удивилась Марина.

— Убей я тебя, — честно сказал я, — на следующий же день прикончат и меня. А я не для того бежал из СССР, чтобы через два месяца умирать за границей.

— В логике тебе никогда нельзя было отказать, — усмехнулась Марина. И усмешка стала первой трещиной в том льду, что сковывал наше отношение друг к другу.

Вместе мы направились на театральную кухню, где Марина принялась объяснять родственнице бригадира Тонга, как готовить праздничный торт для дня рождения. Я же сказал ей, что отлучусь, и пошёл в кабинет Мидзуру, который занимала теперь Дороши, чтобы выяснить, сколько лет исполняется Алисе. Надо же знать, сколько свечей ставить на торт.

— Сколько лет Алисе-тян, — озадаченно произнесла Дороши. — Надо поднять документы Мидзуру-сан по ней. Я вам обязательно скажу, только я не понимаю, для чего.

Я кратко объяснил, в чём дело, и хотел уже покинуть кабинет, но Дороши остановила меня.

— Погодите, Руднев-сан, — сказала она. — Мне надо поговорить с вами.

— По какому поводу? — удивился я, садясь в кресло напротив девушки по её приглашению.

— Мне надо работать над программами мехов для вычислителя, — пустилась в объяснения Дороши. — Для них я беру цифры из справочников и прочей литературы, но нужна более точная информация. Вы, единственный из всех в театре, воевали на устаревших моделях советских мехов «Большевик» и «Подпольщик». Расскажите подробней, как они ведут себя в бою, как реагируют на повреждения разной степени тяжести.

— Очень интересно, — потёр я подбородок. — Давайте так, Дороши-кун, вы меня спрашивайте обо всём по порядку, а я буду отвечать вам, по возможности максимально развёрнуто и подробно, насколько смогу. Не забывайте, воевал я на «Большевике» ещё в двадцать девятом, после этого были только учения.

— Хорошо, — кивнула Дороши, выкладывая перед собой на стол пухлый блокнот и перо, приготовившись записывать за мной. — Как поведёт себя «Подпольщик» при прямом попадании из ПМРа? К примеру, того же Mauser P-gewehr.

— Из противомеховых ружей в меня не попадали, — честно ответил я. — Их, скорее всего, не было у гоминдановских солдат. Могу описать попадание из сорокопятимиллиметровой пушки.

— Нет-нет, — покачала головой Дороши. — Мне нужно узнать поведение меха при попадании из пулемётов и авиапушек, примерно соответствующих тем, которые применяются доспехами духа.

Какое отношение к этому имел немецкий ПМР, я так и не понял, но принялся развёрнуто и подробно отвечать Дороши. Из пулемётов в меня стреляли часто, даже очень часто. Бронирование «Большевика» было противоосколочным — пули из «Максима» отскакивали от неё, как горох. Мы шли на окопы врага, совершенно не опасаясь огня противника. Правда, самые слабенькие пушки могли своими болванками остановить нас. Карандаши их снарядов прошивали нашу броню — одного-двух попаданий вполне хватало для того, чтобы вывести из строя «Большевика». «Подпольщику» хватало ненамного больше.

— А вот про авиапушки ничего сказать не могу, — развёл я руками в конце длинного монолога. — Их у нас стали ставить на лёгкие мехи «Красный ястреб» и «Красный альбатрос», «Коммунист» первая наземная модель БМА, оснащённая ею. У китайцев мехов не было вообще, да и у нас их было всего десять штук. Ровно поровну «Большевиков» и «Подпольщиков».

Дороши быстро писала что-то в своём блокноте.

— При повреждении ножных тяг, — записав всё, продолжала она расспросы, — как сильно начинает уводить «Большевика» и «Подпольщика» в сторону?

Я припомнил, как мне пришлось полчаса воевать на «подволакивающем ногу», как у нас говорили, «Большевике». Те ещё ощущения. Движется намного медленней, экраны боевой оптики перекошены и приходится постоянно по-птичьи склонять голову к плечу, отчего потому долго ещё болела шея. При каждом шаге «Коммуниста» едва ли не разворачивает, вести огонь на ходу невозможно — стволы пулемётов Фёдорова[5] болтает из стороны в сторону.

— На «Подпольщике» стояли те же фёдоровы, — рассказывал я, — только спаренные. А по массе они не сильно превосходит «Большевика», потому при повреждении коленных тяг его должно болтать примерно также.

Примерно в том же ключе мы беседовали около часа, пока к Дороши не зашёл Накадзо, одетый в форму.

— Пора начинать тренировку, — сказал он. — Все собрались и ждут, собственно, только тебя, Дороши-кун. Ну и Руднева-сан тоже, — добавил полковник, глянув на меня.

— Тренировок сегодня не будет, — отмахнулась она, дописывая предложение. — Мне надо закончить беседу с Рудневым-сан, после этого я буду работать с программами для МТВ. Так что возможно и завтра не будет тренировки, пока я буду дорабатывать программные характеристики моделей «Большевик» и «Подпольщик». Кроме того, надо будет и над остальными моделями потрудится с учётом сказанного Рудневым-сан.

— Вот как, — только и сказал на это Накадзо, — и никакой субординации, — усмехнулся он, поглядев на меня.

Он вышел из кабинета, наверное, чтобы сказать отряду, что тренировки сегодня, а возможно и завтра, не будет.

— Продолжим, — склонилась над блокнотом Дороши, погрызла кончик пера и задала следующий вопрос.

Свободное время, неожиданно свалившееся на них, каждый использовал по-своему. Асахико сразу же укатила по дорогим магазинам. Готон отправилась в тренировочный зал. Сатоми последовала за ней. А вот Марина, взяв в помощь Ютаро, поехала в город. Ей долго пришлось объяснять юноше для чего.

— Странная традиция, дарить подарки на день рождения, — сказал он, пожимая плечами. — Да и вообще, праздновать этот день как-то непривычно.

— Не забывай, Ютаро-кун, — ответила на это Марина, — что Алиса-тян не японка, и приехала сюда меньше месяца назад. Да и раньше, у себя на родине, она не часто праздновала свой день рождения.

— Но чем я-то могу вам помочь в этом деле? — удивился Ютаро.

— Я не слишком хорошо ориентируюсь в Сибуе, чтобы выбрать хороший подарок для Алисы-тян, — безапелляционным тоном заявила Марина.

— Марина-кун, — остановился в холле театра Ютаро, — вы, что же, считаете меня большим экспертом по подаркам десятилетним девочкам?

— А кого мне лучше взять с собой тогда? — развела руками Марина.

— Сатоми-кун, — не задумываясь, ответил Ютаро.

— Она почти не была в столице за пределами театра, — заметила Марина.

— Но лучше взять её с собой, — предложил Ютаро. — Ведь она лучше нас выберет подарок для Алисы-тян.

— Верно, — согласилась Марина. — Идём в зал тренировок. Сатоми-кун, кажется, туда пошла.

Они, действительно, застали девушку там. Она фехтовала против Готон, отбивавшейся от неё голыми руками. При этом вооружена Сатоми была своим боевым мечом. Девушки словно танцевали друг вокруг друга, сверкал клинок меча, молниями метались кулаки. Готон каким-то непостижимым образом отбивала плоскость клинка предплечьями, пыталась поймать его в захват двумя раскрытыми ладонями. Руки её были покрыты царапинами и мелкими ранами, но она не обращала на них внимания, продолжая грозящий смертью танец.

В какой-то момент противницы разошлись, давая друг другу отдых. Вот тогда-то Марина и обратила на себя внимание, несколько раз хлопнув в ладоши.

— Довольно ваших опасных игр, — сказала она. — Сатоми-кун, идём с нами.

— Куда? — спросила удивлённая девушка.

— Выбирать подарок Алисе-тян, — ответил Ютаро. — Никто лучше тебя этого не сделает.

— Ступай, Сатоми-кун, — сказала Готон. — Мне руки перебинтовать надо, а то кровь так и течёт. Похоже, перестарались мы с тобой с этими тренировками.

— Мы ждём тебя внизу, — бросила Марина.

Они спустились в холл, и Марина ушла в театральный гараж, выводить авто. Ютаро вышел на улицу. Вскоре к нему присоединилась переодевшаяся Сатоми, а через пять минут подъехала автомашина с Мариной за рулём.

Они покатили по улицам Токио. Первое время разговор как-то не клеился, но когда молчать уже не было никакой возможности, Сатоми брякнула первое, что пришло в голову:

— Марина-кун, а что вы любили в детстве? Ну, какие игрушки или кукол?

— Мы, вообще-то, тебя взяли как знатока детских потребностей, — ответила Марина, не оборачиваясь.

— Я же выросла при синтоистском храме и школе мечников моего отца, — удивилась Сатоми. — Он всегда мечтал о сыне и наследнике, но мама после первых родов была слишком слаба и врачи в один голос утверждали, что вторых она уже не перенесёт. Отчаявшись, отец решил сделать из меня наследницу своего мастерства. Он учил меня с самого детства обращению с мечом. Так что игрушек у меня почти что и не было.

— А ты вспомни, о чём мечтала лет в десять? — подтолкнула её Марина. — Ведь если нет игрушек, то их очень хочется получить.

— Я не об игрушках мечтала, — покраснев, ответила Сатоми, — а о том, как бы отцу угодить и выучить новый приём как можно быстрей.

— Да уж, — постучала пальцами по рулевому колесу Марина. Их авто стояло на перекрёстке. — Выходит, мы, все трое, совершенно не представляем, что дарить Алисе-тян. Скверное дело.

Загорелся зелёный свет, и она нажала на педаль газа. Автомобиль покатил дальше, по направлению к Сибуе.

Перезвон колокольцев и амулетов отвлёк Накадзо от скучных размышлений ни о чём. Тренировок не было, однако почти весь персонал театра носился с днём рождения Алисы и антрепренёр, не принимавший в этом никакого участия, чувствовал себя едва ли не лишним на всём этом безумном празднике жизни. С ним, вообще, иногда случались приступы острой меланхолии, которые обычно гасил ударными дозами сакэ. Но сейчас расслабляться было никак нельзя. Юримару мог объявиться в любой момент, надо быть готовым к этому, встретить его во всеоружии, а потому пить Накадзо сейчас никак нельзя. Вот он и боролся с меланхолией без этого спасительного лекарства.

Появление агента Татэ не то, чтобы застало Накадзо врасплох, хотя тот и явился вне обычного графика. Антрепренёр обрадовался этому поводу отвлечься от дурных мыслей. Он быстро спустился, вышел на улицу, опёрся локтями о передвижной прилавок, словно прицениваясь к амулетам.

— Мои осведомители, — указал ему продавец на кругляш с иероглифами, облегчающий роды, — видели сегодня в городе Юримару. Создаётся впечатление, что он намеренно показался им.

— Это вполне в его стиле, — кивнул Накадзо, вертя в пальцах амулет. — Он бросает нам вызов по всем правилам. Прикажи своим осведомителям держаться от него подальше и ни в коем случае не пытаться следить за Юримару. Ни в коем случае, — повторил он.

— Уже пытались, — мрачно сказал продавец, кладя амулет родовспоможения и наугад протягивая Накадзо другой. — И закончилось это весьма скверно.

— Как именно? — поинтересовался Накадзо, отказываясь от нового амулета, в отличие от продавца он отлично разглядел его — надобности в талисмане для привлечения богатых покровителей у него не было.

— Последний из них пришёл к нам и сообщил, что следить за Юримару не стоит, — мрачно произнёс продавец. — Правда, он мёртвый был и голову свою под мышкой нёс.

— Да уж, — протянул Накадзо, — шутка вполне в его стиле. Ты только за этим пришёл, Татэ-сан?

— В общем-то, да, — ответил продавец. — Больше никаких новостей, однако я посчитал, что появления Юримару вполне достаточно, чтобы прикатить свой лоток вне расписания.

— И правильно сделал, — заверил его Накадзо.

Приобретя фарфоровую манэки-нэко[6] с поднятой правой лапкой, он вернулся в театр.

Марина припарковала автомобиль и все выбрались из него. Вокруг них кипела суматошной жизнью Сибуя. Молодые люди совершенно не представляли, куда им идти, как выбирать подарок. Так и стояли они вокруг чёрного авто, потерянно глядя на суету вокруг.

— Чего мы стоим? — подтолкнула всех к действию решительная Марина. — Разделяемся и ищем подарок для Алисы-тян. Возвращаемся через полчаса сюда, обсуждаем варианты и выбираем.

Сатоми и Ютаро кивнули и они, как в сказке, разошлись в три разных стороны. Сатоми долго ходила среди ярких витрин, не решаясь заглянуть ни в один из магазинов. Она слабо представляла себе, что кроется за их ярким блеском. Что бы не говорили Марина и Ютаро, она не знала, что дарить Алисе. Да и что, вообще, принято дарить детям на день рождения. И зачем что-то дарить? Странные обычаи, всё же, у этих европейцев.

— Я вижу вы в затруднении, — вырвал её из раздумий незнакомый голос. — Быть может, я смогу помочь вам?

Сатоми подняла голову, отвернувшись от витрин. Перед ней стоял молодой человек с длинными, седыми волосами, одетый в костюм, представляющий собой эклектику японского и европейского костюма. Весьма удачную, надо сказать, что было удивительно.

— Я вижу, вы недавно в столице и у вас разбегаются глаза, — с усмешкой сказал седовласый. — Скажите, что вы хотите купить, быть может, я смогу вам помочь.

— Вряд ли вы сможете помочь мне, — вздохнула Сатоми. — Я ищу подарок для девочки десяти лет.

— Это же Сибуя, юная госпожа, — усмехнулся незнакомец, — здесь можно найти всё!

— Хорошо искать, когда знаешь, что ищешь, — развела руками Сатоми.

— Юная госпожа, — незнакомец явно был в приподнятом настроении, — дети любят игрушки. А девочки больше всего обожают кукол.

— У вас есть дети? — наивно поинтересовалась у него Сатоми.

— Нет, — как-то даже смутился седовласый незнакомец. — Однако это же проще простого. Мальчишкам подавай мечи и пистолеты, а девочкам кукол.

— Спасибо… — Сатоми замялась, не зная, как обратиться к незнакомцу.

— Уцуномия, — представился тот с лёгким вежливым поклоном.

— Уцуномия-сан, спасибо, — куда ниже поклонилась ему Сатоми.

— Позвольте узнать ваше имя, юная госпожа, — сказал ей седовласый Уцуномия.

— Кузуноки, — ответила она. — Кузуноки Сатоми.

— Уж не родственница ли вы мастера меча Кузуноки Наэтаки? — заинтересовался Уцуномия. — Я брал у него когда-то уроки.

— Я его дочь, — с какой-то даже гордостью ответила Сатоми. — А вы приезжали к нему в школу или учились, когда он преподавал в столице?

— Я брал у него уроки в столице, — сказал Уцуномия, — частным порядком. Он — великолепный мастер, его уроки очень много мне дали. Как его здоровье, кстати?

— Отец ещё преподаёт, — грустновато произнесла Сатоми, — хотя, к радости его учеников, занятия длятся не так долго, как раньше.

— Все мы, увы, не молодеем. — Уцуномия прочесал длинными пальцами седые пряди. — Наверное, и я бы сейчас был только рад уменьшению тренировки, хотя когда-то мне казалось, что они слишком коротки. Однако ваш отец, Кузуноки-сан, за эти короткие тренировки умудрялся выжимать меня, как тряпку. Когда увидите его, передавайте привет от меня.

— Обязательно передам, Уцуномия-сан, — поклонилась Сатоми. — А сейчас мне пора идти. И ещё раз спасибо за подсказку.

— Погодите, Кузуноки-сан, — остановил её Уцуномия. Он сунул руку во внутренний карман длиннополого плаща и вынул оттуда небольшой колокольчик на красной ленточке. — Передайте этот колоколец вашему уважаемому отцу, вместе с моим приветом.

Уцуномия протянул ей колокольчик на затянутой в узкую чёрную перчатку раскрытой ладони. Сатоми приняла его, подивившись тому, что колокольчик оказался странно тяжёлым. Вся поверхность его была покрыта сложным узором, который Сатоми ощущала кожей ладони.

— Обязательно передайте его отцу, — попросил на прощание Уцуномия.

Сатоми вежливо поклонилась ему, заверив, что конечно же передаст подарок и напоминание отцу при первой же возможности. Попрощавшись с Уцуномией, Сатоми поспешила к автомобилю, где её уже ждали Марина и Ютаро. Колокольчик лежал у неё в кармане, иногда позвякивая и сильно оттягивая его своим весом.

Посоветовавшись, молодые люди пришли к тому, что дарить лучше всего именно куклу. Ютаро предлагал ещё платьице в европейском стиле, но девушки резонно возразили, что платье лучше всего шить по индивидуальным меркам, а не покупать готовое. Ютаро быстро уступил более авторитетному мнению, и они все вместе отправились в первый же магазин, где торговали игрушками.

Насколько хороша была кукла, которую они купили, могла бы оценить разве что сама Алиса, но брать её в эксперты не получилось бы никоим образом. Марина потратила все деньги, что были выделены на это дело Накадзо, и большая кукла в нарядной коробке заняла почти всё заднее сидение чёрного авто. Всю дорогу до театра Сатоми разглядывала её, думая, понравился бы ей такой подарок, когда ей было десять лет. А в кармане периодически позвякивал тяжёлый колокольчик на красной ленточке.

Несмотря на прекращение тренировок и медитаций дел у меня, кажется, только прибавилось. Я ведь почти забросил основную работу в театре, и теперь приходилось выслушивать бесконечные жалобы мастера Тонга. Китайский эмигрант со своей бригадой тянул эту работу сам.

— А как работать? — в энный уже раз спрашивал он у меня. — За деньгами к кому идти? Мидзуру-сан нет, а кто за неё — не знаем. Ни вас, ни Накадзо-сан не доищешься. А деньги заканчиваются. Надо дерево покупать. Надо грузовики подряжать. Краски, опять же недешёвы. Да и людям моим кушать хочется. Ещё день-два, помяните моё слово, и они разбегаться начали бы.

— Будут вам деньги, Тонг-сан, — в сотый раз отвечал я. — И на краски, и на дерево, и на грузовики.

После Тонга на меня наседала Дороши, к которой я приходил с нарядами для Тонга. Надо отдать ей должное, девушка не подмахивала их, не глядя, внимательно читала все, заставляла меня обосновывать суммы. Даже Мидзуру так внимательно не относилась ко всем деталям. И ведь видно же было по всему, что Дороши не особенно занимают эти вопросы, скорее, она как будто отбывала длинный, скучный, но необходимый номер. Но только когда все наряды были подписаны и суммы выплат согласованы, Дороши принималась подробно и с азартом расспрашивать меня о БМА. Обработка данных, необходимых, как говорила Дороши, для корректной работы моделей вычислителя.

— На ваших ответах, — говорила она, — я собираюсь построить поведение сходных моделей мехов. Очень жаль, что в вас не попадали из авиапушки и крупнокалиберных пулемётов.

— А вот мне, Дороши-кун, — усмехнулся я, — как-то совершенно не жаль, что меня не дырявили из подобных орудий.

— Гхм, — произнесла нечто нечленораздельное девушка, понявшая, что сказала бестактность, и потёрла пальцами щёку. — Простите, Руднев-сан, я немного увлеклась.

— Ничего страшного, — отмахнулся я. — Всё в порядке. Продолжайте, Дороши-кун, а то меня ждёт Накадзо-сан для тренировки.

Ввиду отсутствия «подпольных дел» Накадзо решил радикально увеличить часы фехтовальных упражнений. Теперь мы сражались по несколько часов напролёт, почти без отдыха. Накадзо хоть и был намного старше меня, и по виду его никогда нельзя было сказать, что в этом сухопаром человека, скрывается столько силы и выносливости, однако каждый раз мне приходилось просить о передышке. Накадзо был готов сражаться бесконечно долго.

— Вы делаете определённые успехи, Руднев-сан, — сказал он в очередную такую передышку. — Но всё же слишком медленно. Юримару уже начал появляться в городе, а значит, в самом скором времени он нанесет нам удар.

— Это вы к тому, — сказал я, снимая плечевой щиток и проверяя свежие синяки, которые «весьма удачно» легли на старые травмы, хорошо отделывал меня Накадзо, — что он называл меня личным врагом. Я имел сомнительно счастье фехтовать против него, к счастью, всего несколько секунд, и могу сказать, как бы упорно я ни тренировался, он прикончит меня очень быстро.

— Тогда возьмите у Марины-сан револьвер и сразу пустите себе пулю в лоб, чтобы не мучится, — резко ответил мне Накадзо. — Уж от вас-то я не ожидал подобного нытья. Вы, Руднев-сан, человек бывалый испытанный, а сейчас сидите тут и подвываете от жалости к себе. Убьёт вас Юримару, так примите смерть с честью.

— Я вырос в другой культуре, Накадзо-сан, — буркнул я, надевая щиток и беря эспадрон. — En garde!

Новая сходка. Стук клинков. Треск щитков. Мы пляшем друг вокруг друга, обмениваясь ударами. Не знаю, то ли разозлил меня Накадзо, то ли просто повезло, но в этот раз мне удалось достать его. Клинок эспадрона лишь краем задел руку Накадзо и в ответ я получил мечом по плечу, да с такой силой, что я даже на колено припал. От второго выпада противника я сумел каким-то чудом закрыться. Деревянный клинок стукнулся об основание клинка стального. Использовав инерцию этого удара, я разорвал расстояние, выставил перед собой эспадрон. Накадзо продолжил атаку. Проскочил несколько разделявших нас метров и вскинул меч, целя мне в голову. Конечно, именно туда он бить не собирался — я давно понял, что очевидные атаки никогда не бывают результативными. Разве что иногда. Очень редко. Вот как сейчас! Я в последний момент успел уклониться от деревянного клинка, но контратаковать не стал, ведь именно этого ждал Накадзо, явно намеренно открывшийся. Он отступил на полшага, закрылся деревянным мечом. Вот тогда-то я и атаковал. Четыре чётких и быстрых удара были отбиты Накадзо. После чего сделал молниеносный выпад. Я успел уклониться от него, деревянный клинок прошёл в считанных миллиметрах от моего лица. Но Накадзо оказался достаточно близко ко мне, и я сумел перехватить его запястье, взяв в жёсткий захват. Накадзо рванул руку, попытавшись вывести меня из равновесия. Я подался вперёд, будто следуя заданному им направлению, но лишь для того, чтобы врезаться в сухопарого противника всем весом. Я, конечно, не был чудо-богатырём, однако сбить с ног Накадзо мне удалось. Он так и остался лежать на полу с задранной кверху рукой, запястье его я не выпустил из захвата.

— Отлично! — воскликнул он, не поднимаясь с пола. — Вы, наконец, сумели применить свои навыки рукопашного боя в фехтовальном поединке. Развивайте их, применяйте почаще и тогда можно будет говорить о первых шагах к победе над Юримару.

Я отпустил руку Накадзо. Тот быстро поднялся на ноги, сменил иссечённый деревянный меч на новый и встал в позицию.

— К бою, Руднев-сан!

Надо ли говорить, что все последующие схватки я проиграл. Мне так и не удалось повторить успеха.

Новое убежище устраивало Юримару полностью. Не смотря на некоторую склонность к театральным эффектам, которую он за собой замечал, седовласый самурай любил и ценил комфорт. А его так не хватало в том разрушенном храме. Не то что здесь. Где и несколько комнат, и приличная мебель, и даже патефон. Пластинка у него, правда, была только одна, зато слушать её он мог почти до бесконечности. Да, Юримару имел сентиментальную слабость — едва ли не каждый день он слушал «Марш борцов с каии».

И каждый раз он задавался вопросом: а что бы сталось с ним и со всеми, не переступи он тогда опасной черты? И что самое странное, всякий раз, когда он задавался таким вопросом, рядом тут же оказывалась Кагэро.

— Прибыла новая партия трупов, — сказала она. — В этот раз из САСШ. Ни одного пилота меха. Кажется, это всё американские преступники, убитые в уличных схватках.

— Почему ты пришла к такому выводу? — поинтересовался Юримару.

— Почти во всех дыры от пуль, — сказала она. — Некоторые буквально изрешечены ими.

С тех пор, как Юримару удалось улучшить заклинание, ему больше не требовалось, чтобы труп и при жизни был пилотом меха. Поэтому теперь ему, вместе с устаревшими моделями со всего мира слали и мертвецов самого различного происхождения. Из Германии эшелонами слали тела исхудавших людей в полосатых робах с жёлтыми шестиконечными звёздами на спинах. Из СССР трупы были все в странных, грубых татуировках, с плохими жёлтыми зубами, многие были проморожены настолько, что члены их не разгибались ещё довольно долго. Американские мертвецы всё чаще бывали изрешечены пулями. А вот японских трупов почти не было. Слишком сильно обратил на себя внимание Юримару, потому сторонники общего с ним — до поры — дела сидели тише воды ниже травы.

— Возможно все эти трупы нам уже не понадобятся, — задумчиво произнёс Юримару, поглаживая рукоятки своих мечей. — Разве что напоследок устроить большую бучу в столице, чтобы вызвать прорыв Тьмы.

— Ты думаешь, что сможешь уничтожить Накадзо и его отряд одним махом? — с интересном поинтересовалась Кагэро.

— Мы уже сумели подорвать их моральный дух, — произнёс Юримару, — убив Мидзуру. Если удастся прикончить ещё и Накадзо, а с ним ещё пару бойцов, то можно считать победу над его новым отрядом полной.

— Считаешь, без Накадзо отряд станет небоеспособен. — Кагэро провела пальчиком по единственной грампластинке, толкнула её, заставив медленно закрутиться. — Вряд ли всё будет так легко.

— В первые дни отряд будет полностью деморализован, — сказал Юримару, — и не сумеет оперативно отреагировать на мои действия.

— Первые шаги на пути к царству Тьмы, — театрально-зловеще рассмеялась Кагэро. — Под звон серебряного колокольчика.

За неимением лучшего подарок Алисе на день рождения поставили в моей комнате. И теперь она занимала угол моей и без того невеликой комнаты. Здоровенная такая коробка в расписной бумаге, перевязанная ленточками. Все разумно рассудили, что ко мне в гости Алиса точно не заявится, а потому надёжней всего хранить подарок именно у меня.

Каждый раз, выбираясь из постели, я старался не задеть большую коробку, хоть и не догадывался о её содержимом. Каждый раз собирался спросить и забывал за дневными заботами. Однако в одну из ночей позднего ноября я едва не погубил подарок.

Было далеко заполночь, когда я неожиданно открыл глаза. Сам не понял, что меня разбудило. Просто спал себе спокойно, даже сон какой-то видел, и тут — бах! — открыл глаза и лежу, тупо глядя в потолок. Полежал так с минуту, хотел было повернуться на бок, чтобы снова заснуть, но вдруг раздался негромкий звон колокольчика, мгновенно затихший. Динь-динь. И снова тишина. Наверное, первый такой «динь-динь» и разбудил меня.

Я откинул одеяло, быстро выбрался из постели. По пути едва не смёл коробку с подарком. Опасность угрожала ей на протяжении моих длительных поисков выключателя. Когда свет загорелся, оказалось, что я стою вплотную к коробке, упираясь в неё коленями. Очень надеюсь, что ничего не испортил внутри неё. Наскоро одевшись, я захлопнул за собой дверь и выскочил в коридор.

Динь-динь!

Откуда идёт чёртов перезвон? Я покрутил головой. Но понять ничего не понял. Вокруг был только зловещий в ночной темноте театр. Коридор осветился, когда из своей комнаты вышла Алиса. Девочка была небрежно одета в своё обычное платьице, лицо её было бледно от страха. Она обернулась ко мне.

— Он идёт, — едва прошептала Алиса. — Он скоро будет тут.

Я сразу понял, что перезвон имеет потустороннее происхождение, а значит, маленькая дзюкуся должна куда лучше моего ощущать, откуда идёт звук.

— Алиса-тян, — подошёл я к ней, присел рядом, только что за плечи не взял, — откуда этот перезвон? Я тоже слышу колокольчик. Где он звонит?

— Колокольчик зовёт его, — ещё тише сказала Алиса. — Он звонит, — она закрыла глаза, прислушиваясь к себе, — он звонит, — повторила она, — из комнаты Сатоми-кун.

— Буди всех, Алиса-тян, — сказал я ей.

— Опасайтесь его, Руднев-сан, — подняла на меня глаза Алиса. — Он идёт на звон колокольчика.

— Я остановлю его, — заявил я с решимостью, которой никак не чувствовал.

Я поднялся на ноги и решительно направился по коридору к комнате Сатоми. Похоже, девушку звон колокольчика ничуть не беспокоил, у меня же каждый его «динь-динь» отдавался, казалось, в самых костях и зубах. Я едва не споткнулся, когда колокольчик звякнул снова. Я стоял уже у двери комнаты Сатоми и, чтобы не упасть, схватился за стену. В этот раз звук проник внутрь меня. Я задохнулся, почувствовал во рту металлический привкус крови. Зубы заныли, как при скрежете металла по стеклу.

Нового «динь-динь» я мог уже и не пережить, а потому несколько раз сильно стукнул кулаком в тонкую дверь. Та вся затряслась. Никаких звуков изнутри не последовало, и я снова обрушил кулак на дверь. Наконец, с той стороны донеслись звуки возни — Сатоми проснулась и, наверное, одевала кимоно. Прошло не больше полуминуты, как девушка открыла-таки дверь. Она была сильно удивлена, увидев меня на пороге, да ещё и выглядел я, скорее всего, не самым лучшим образом.

— Что случилось, Руднев-сан? — спросила она. — Что такое?

— Колокольчик… — прохрипел я.

Боже! Каким же отвратительно замедленным был мой голос, словно из патефона с разболтанной пружиной.

— Что с вами?! — недоумевала Сатоми.

— Колокольчик, — нашёл в себе силы сказать я. — Колокольчик… Где он?

— Откуда?.. — на полшага отступила Сатоми. — Откуда вы знаете о нём? Я же никому не говорила.

— Где?! — закричал я. — Где колокольчик?!

Сатоми только ойкнула, когда раздался новый «динь-динь». А вот мне он, как клином в череп изнутри ударил. Я рухнул на колени, отплёвываясь кровью. Теперь она сочилась из носа, из глаз, из-под ногтей.

— Что с вами? — Девушка опустилась на пол рядом со мной. — Руднев-сан, что с вами?

— Да колокольчик же!!! — закричал я ей прямо в лицо, оплёвывая кровью. — Неси его сюда! Быстро!!!

Она отпустила меня и нырнула в комнату. Порывшись в ворохе одежды, Сатоми вытащила небольшой серебряный колокольчик на алой ленточке. Язычок его медленно двигался от одной его стенки к другой. Разглядеть его как следует мне не удавалось — он расплывался, как будто всё ещё вибрировал от удара.

Я протянул за ним окровавленную ладонь, и Сатоми уронила колокольчик в неё. Он, зараза, оказался тяжёлым, будто не из серебра, а из свинца отлит. Я рефлекторно сжал его в кулаке. Колокольчик обжигал кожу, словно небольшой уголёк. Я сдавил его пальцами, хотя понимал, что смять его никак не получится. Поверхность его начала медленно накаляться. Я сжал зубы от нарастающей боли, во рту тут же начала скапливаться кровь. Я закашлялся, взвыл от боли и выпустил-таки колокольчик. Он рухнул на пол между мной и Сатоми, с недоумением наблюдавшей за странными манипуляциями. Язычок его приблизился к стенке, через секунду ударился в неё, издав ненавистное «динь». Тут же метнулся к противоположнной — второй «динь».

Я схватился за голову и рухнул на пол, кашляя кровью.

Вокруг затопотали. Я видел только ноги. В мягких туфлях и босые. Меня обступили, заговорили, кажется, все разом.

— С Рудневым-сан то же, что и с Алисой-тян…

— Как ему помочь?

— Что делать?

— Он кровью истекает…

— Смотрите, колокольчик…

— Про него Алиса-тян говорила…

Худая рука, которая могла принадлежать только Накадзо, подняла колокольчик. Я успел заметить, что язычок снова опасно приблизился к стенке. Я рванулся вперёд и вверх, выхватил колокольчик из пальцев Накадзо. Перехватил раскалённый язычок, попытался отжать его обратно, но тот непреклонно сопротивлялся моим усилиям. Я понял, что остановить его не смогу, а следующий звонок точно прикончит меня, а, быть может, и Алису.

Откуда только силы взялись? Я рванулся к окну, прямо с пола, не поднимаясь на ноги. Я возблагодарил японских строителей за невеликие размеры комнат, когда швырял чёртов колокольчик. Он разбил стекло и вылетел на улицу. Не стану врать, что мне тут же полегчало, но из головы как будто вынули тот раскалённый клин, что заколотил в него звон колокольчика. Я без сил опустился на пол, ощущая ладонями и щекой мокроту собственной крови. Она всё ещё слабо сочилась из глаз, дёсен, из-под ногтей.

— Руднев-сан, — меня подняли на ноги, через слипающиеся от крови ресницы я разглядел лицо Накадзо, — что всё это значит? При чём тут колокольчик? Что творится с вами и Алисой-тян?

— Не… знаю… — прохрипел я, сплёвывая себе под ноги, чтобы можно было нормально говорить. — Меня разбудил чёртов звон. Я вышел из комнаты и в коридоре увидел Алису-тян. Она сказала, что колокольчик звенит в комнате Сатоми-кун. Я отправился к ней, а Алису-тян попросил поднять на ноги остальных. Извини, Сатоми-кун, что напугал тебя. Но я просто шалел от звона колокольчика.

Я уже мог стоять сам и перестал виснуть на поднявшем меня Ютаро. Действие колокольчика уже почти не чувствовалось, о нём напоминали только головная боль да корка крови на лице, во рту и на руках. Удивительно даже, пяти минут не прошло, как я едва в ящик не сыграл от боли, а уже как огурчик — готов к труду и обороне, как теперь говорят у меня на родине.

— Надо поглядеть на этот колокольчик, — заключил Накадзо. — В нём, похоже, было очень много тёмной силы. Откуда он у тебя, кстати, Сатоми-кун?

— Мне его вручил бывший ученик моего отца, — ответила девушка, — просил передать ему в память. Это он, кстати, подсказал мне идею подарка.

— И как его имя? — спросил Накадзо.

— Уцуномия, — сказал Сатоми, — а имени он не назвал.

— Не мудрено, — невесело усмехнулся Накадзо. — Уцуномия. Я уже начал забывать его фамилию. Мы же звали друг друга только по именам. А имя Уцуномии-сёса — Юримару.

Мы спешно направились вниз по лестнице, в фойе театра, оттуда вышли на улицу, быстро обошли здание. Под окнами среди осколков стекла лежал злосчастный колокольчик. Он больше не издавал зловещих звуков, но, всё равно, у меня всё внутри похолодело от одного его вида.

— Пантелеймон, — неожиданно сказала мне Марина, протягивая свою шашку, которую несла в левой руке, — возьми. Думаю, оружие тебе пригодится.

— Спасибо, — кивнул я, принимая шашку и вынимая её из ножен. Хотел было съехидничать, да не стал. Марина ведь сама делала шаг навстречу, отказываясь, хоть и в малой степени, от прежней вражды.

Накадзо, тем временем, склонился над колокольчиком и поднял его.

— Тяжёлый, — прокомментировал он, и тут вдруг отшвырнул в сторону, будто колокольчик обернулся ядовитой змеёй.

А тот не упал на землю. Он повис в паре вершков над жухлой осенней травой, от него во все стороны принялись бить чёрные молнии, отчётливо видимые даже в полуночной тьме. Они трещали, воздух напитался запахом озона. Молнии образовали некое подобие человеческой фигуры, она сделала шаг, обратившись Юримару.

— Отлично, — удовлетворённо произнёс он, складывая руки на торчащих из-за пояса мечах. — Просто здорово, что все вы здесь сегодня собрались.

Он, наверное, хотел сказать ещё что-то, но его прервали выстрелы. Марина методично всаживала ему пулю за пулей из своего «Смит-Вессона». Крупнокалиберные заряды заставили Юримару буквально закрутиться на месте. Одна пуля угодила точно лоб, выйдя из затылка, она разнесла его на куски. Седые волосы Юримару окрасились кровью. Однако он даже на землю не упал. Он только отступил на полшага, а затем обратил к нам своё жуткое, залитое кровью лицо с дырой во лбу.

— Вы всерьёз считаете, что меня можно убить, нашпиговав свинцом? — рассмеялся он. — Я вам не американский гангстер.

Марина спокойно принялась перезаряжать свой револьвер, а Накадзо, Ютаро и Дороши открыли огонь. Пули рвали кимоно и тело Юримару, превратили его лицо в кровавую маску. Теперь он упал навзничь, сметённый настоящим свинцовым ливнем. Однако, как только все перестали стрелять, он легко поднялся на ноги и направился к нам, обнажая длинный меч.

— Мне всё это надоело, — произнёс он страшным, разбитым ртом, лишившимся большей части зубов. — Пора покончить с вами, раз уж вы все тут.

Я заступил ему дорогу с шашкой наголо. Пришло время проверить, насколько хорошо я учился у Накадзо.

— Я не стану больше щадить тебя, — сказал Юримару. На моё счастье, много говорить он не мог из-за разбитого пулями лица, а не то мне пришлось бы снова переходить на нелегальное положение.

— Мне этого и не нужно, — ответил я, отбрасывая за спину ножны шашки.

Юримару атаковал стремительно и яростно. Отбить его удары мне удалось, наверное, только потому, что тело седовласого самурая было очень сильно повреждено пулями. Вообще, непонятно, как он мог двигаться с перебитыми суставами и переломанными костями. Но двигался — и двигался стремительно. Я на пределе сил отбивал его атаки. Изогнутые клинки звенели друг о друга. После очередного обмена ударами, я метнулся вперёд, целя кулаком в челюсть противнику. Раз уж я когда-то сумел одолеть Накадзо приёмами дзюдо, почему бы в схватке с Юримару не припомнить кое-что из английского бокса. Кулак мой — как говаривали многие соперники по рингу, весьма увесистый — с треском врезался в и без того разбитые кости лица Юримару, буквально сминая их. Это был, конечно, не нокаут, но хороший такой нокдаун. Юримару покачнулся и, что называется, слегка «поплыл». Похоже, после стольких пулевых ранений, мой удар стал той самой соломиной, что переломила спину верблюда.

Не переломила, конечно, но дала мне шанс. Я обрушил на него удар шашки, самый быстрый и сильный, какой только смог. Юримару парировал его, приняв на самое основание клинка. И, видимо, руки с перебитыми костями подвели его. Рукоять меча вырвалась из его пальцев, и оружие улетело куда-то под ноги Накадзо и остальным. Раздался одиночный выстрел, как после выяснилось, это Марина пулей перебила клинок меча. Я попытался снова достать Юримару шашкой, тот подставил левую руку под тяжёлый клинок. Остро отточенное лезвие начисто срезало её ниже локтя, но прежде чем я рубанул снова, он отступил на пару шагов и выхватил короткий меч.

«Ну прямо как в старинной легенде!» — мимоходом поразился я.

— В сторону, Руднев-сан! — раздалось из-за моей спины, и я, не раздумывая, рванулся прочь с линии огня.

Теперь все, кроме Сатоми, Асахико и Готон, открыли огонь. Юримару отлетел на полсажени, покатился по земле. Но и в этот раз сумел подняться на ноги, правда, уже не столь стремительно, как до того. Изломанной куклой, марионеткой с оборванными нитями, сделал он несколько шагов в нашу сторону.

— Твоя горячность погубит тебя, Юримару. — Когда и каким образом появилась в театральном саду Кагэро, не заметил никто. — Тебя вполне могут пленить, из-за этой дурацкой выходки. А этого допустить никоим образом нельзя.

Я теперь ощущал её на каком-то почти физическом уровне. Наверное, это из-за медитативных упражнений с Рюхэем. От демонической женщины исходило ощущение жуткой силы.

Кагэро взмахнула рукой — широкий рукав кимоно хлопнул на несуществующем ветру парусом. Под ними с Юримару образовалась чёрная лужа, очень похожая на прорывы тьмы, как описывал их мне Юримару. Они погрузились в неё, а взамен из глубин полезли твари, которые могли быть только каии. Их вылезло где-то с десяток, прежде чем чёрная лужа иссякла — и тут же ринулись на нас, занося руки с когтями для удара.

К тому моменту все успели зарядить оружие и теперь всаживали в здоровенных тварей пулю за пулей. Правда, скорее всего, они расстреливали последние патроны, вряд ли, кто-то много с собой взял. Вообще, удивительно, что у Накадзо, Ютаро и Дороши по-военному, три обоймы к пистолетам с собой взяли. А вот Марина, похоже, постоянно таскает с собой кучу патронов к своему «Смит-Вессону».

Когда они прекратили пальбу, на земле валялись трое каии и ещё пара были основательно подранены. Но решимости не потеряли. Они бежали на нас, вскидывая для атаки чудовищные когти. И тогда на их пути встали мы с Сатоми и Готон. Последняя готова была встретить врага с голыми руками.

Двух подранков мы с Сатоми прикончили, как только они приблизились к нам — им хватило и пару ударов. А вот оставшиеся три заставили нас попотеть. Они обрушили на нас свои когти, стремясь разорвать на куски. Я уклонился от атаки своего противника, нырнул под руку с когтями, рубанул снизу по этой самой руке. Но плоть каии тяжело поддавалась остро отточенной стали. Отсечь руку, как я это сделал с Юримару, мне не удалось — клинок оставил только длинную резаную рану. А каии попытался укусить меня — и зубы у него были под стать когтям. Вытянутые, загнутые и зазубренные. Грызанёт такими — и можно прощаться с хорошим куском своего мяса. Я сгруппировался и откатился назад, почти наугад отмахнувшись шашкой от каии. Сталь звякнула о зубы.

— Не вставай! — раздался голос Марины почти над моей головой. Следом зарявкал её «Смит-Вессон».

Убить каии ей не удалось, конечно, но тварь остановилась, получив шесть пулевых ранений. Я снова рванулся на врага, целя шашкой в уже повреждённую конечность. Каии закрылся этой лапой, подставив под клинок мощные когти. Ничтоже сумняшеся, я рубанул прямо по когтям. Клинок шашки угодил точно меж когтей, заставив каии взвыть — неужели от боли? Я освободил оружие и ударил каии по плечу. Но лезвие снова только раскроило плоть, врезавшись в прочную кость твари. В ответ она приложила меня левой рукой, на которой когтей не было, зато он мог сжать её в кулак. Удар выбил из меня дух. Я отлетел на несколько шагов, плюхнувшись под ноги Марине. Она ничего не стала мне кричать на этот раз, просто расстреляла в каии все шесть патронов из своего «Смит-Вессона». Правда, уже не в того, с которым дрался я.

Полуоглохший, я ринулся к наступающему противнику, теперь уже целя шашкой ему в ноги. Рубанул под колено — на сей раз удачно. Каии рухнул на бок, привалив всем телом вооружённую когтями руку. Не воспользоваться этим было бы просто преступлением. В два шага сократив расстояние, я обрушил шашку на голову каии. Под тяжёлым клинком череп твари треснул и раскололся напополам. Освободив оружие, я оглядел поле нашего небольшого боя.

Сатоми добивала своего врага, раз за разом вонзая меч в его тело. А вот Готон боролась и явно проигрывала ему. Каким бы сильным рукопашным бойцом она не была, превосходство в силе и когти давали каии огромное преимущество. К тому же, тварь была выше и тяжелее, и применить к ней большую часть приёмов дзюдо не получилось бы. В общем-то, Готон удавалось только сдерживать каии, не давая ей прорваться к остальным.

Марина, похоже, расстреляла все патроны, что у неё имелись, так что на помощь Готон пришёл я. Пойдя уже проверенным путём, я ударил каии по ноге, подрубив её. Готон помогла монстру упасть, врезав ногой в бок. Этот каии не привалил себе руку, он даже лёжа продолжал размахивать конечностью, пытаясь достать меня или Готон. Девушка ловко перепрыгнула через неё, впечатала ногу в невеликую голову каии. Затрещали кости, но каии явно остался жив. Готон пришлось быстро отпрыгивать в сторону от его когтей. Этим и воспользовался я. Рубанул шашкой по мощной шее каии, практически отделив голову от тела. Совсем бы отрубил, если б упругая плоть не пружинила под клинком. Но и этого каии вполне хватило. Он растянулся на земле, истекая чёрным ихором.

— Завтра по всему театру выходной, — подвёл своеобразный итог под этой дикой ночи Накадзо. — Репетиции, тренировки и прочие занятия — побоку.

— Надо узнать, что с Алисой-тян! — воскликнула Сатоми.

И все тут же устремились в комнату, где осталась лежать девочка.

Девочка неподвижно лежала на кровати, тяжело дыша. Рядом с ней сидела Кавори, державшая Алису за руку.

— Она дышит прерывисто, и только по этому я понимаю, что Алиса-тян ещё жива, — сказала она, едва увидев нас.

— Марина-кун, — обернулся к девушке Накадзо, — бери мой автомобиль и езжай за врачом.

— Лучше в Асакуса Канон, — посоветовал я. — Здесь буссо помогут лучше врачей.

— Верно, — согласился Накадзо. — Поезжайте с Мариной-кун, Руднев-сан. Вы больше нашего имели дел с тонким миром и всем прочим. Вы лучше объяснитесь с Рюхэем и введёте его в курс дел ещё до прибытия в театр.

Мы кивнули и вместе направились по коридору. Я молча вернул Марине шашку. Оказалось, что ножны так и остались лежать в театральном садике, рядом с телами каии.

— Бог с ними, — отмахнулась Марина, забирая у меня оружие, — после заберём. Не пропадут. А вообще, надо поговорить с Накадзо-тайса, чтобы тебе выдали оружие. С одной моей шашкой против Юримару и каии тебе долго не протянуть.

— Вряд ли мне разрешат ходить по столице Японии с пистолетом, — усмехнулся я. — Я ведь не просто гайдзин, а ещё и бывший командир Красной Армии, потенциальный враг, так сказать.

— Пантелеймон, — рассмеялась Марина, — ты в скором времени будешь разъезжать на боевой машине, которая может уничтожить полквартала города. Что, в сравнении с этим, какой-то пистолет?

— А ведь верно, — протянул я, — как-то не думал над этим в таком разрезе.

— Мы с тобой, Пантелеймон, не можем стать кадровыми офицерами императорской армии, — объяснила Марина. — Но ниша неких военспецов, о которых ты говорил, для нас открыта. Во времена их гражданской войны и после неё, когда император преобразовывал свою армию, он приглашал из-за границы многих офицеров, чтобы учить его солдат. С тех пор и осталась такая вот лазейка для Накадзо-тайса и его таинственного хакусяку.

— Ты не знаешь, кто он? — спросил я. — Этот хакусяку?

— Погоди, — сказала мне Марина. — Спускайся в фойе, Пантелеймон, я оставлю шашку и подгоню авто к входу.

Я вышел на улицу. Ждал автомобиль недолго — Марина поспешала. Я прыгнул на переднее сидение, и мы покатили по начинающим светлеть улицам к Асакусе. На дороге никого не было, потому до храма мы добрались меньше чем за четверть часа. Болтать в пути как-то не хотелось, разговор просто не возобновился. Марина сосредоточенно глядела на дорогу. Мы проехали, что было не совсем по правилам, через сувенирную улицу, подкатили к самым воротам Асакуса Канон.

— Оставайся в авто, — бросил я Марине, — я сейчас приведу Рюхэя.

Она кивнула, а я выбрался из автомобиля и едва не бегом кинулся к воротам. Меня встретил пожилой служитель, ухаживающий за большой курящейся ароматным дымом чашей.

— Молодой человек, — усталым голосом сказал он, — ночь ведь ещё на дворе. Зачем вы врываетесь в храм так поздно. — Он поднял глаза, поглядел на небо и уточнил: — Вернее, рано.

— Простите, — вежливо поклонился я старику, — но мне нужно повидать Рюхэя-сан. Очень срочно.

— Зачем вам понадобился сей отрок, молодой человек? — заинтересовался старец. Говорил он неким «высоким штилем» и понимать его мне было сложновато.

Я очень пожалел, что при мне сейчас нет оружия, и нельзя, как когда-то в двадцатом сунуть деду ствол под нос и наорать, как следует. Работало почти со всеми. Но поступить сейчас таким образом я не мог, а потому решил зайти с другой стороны.

— Я от Накадзо-сан из Европейского театра, — сказал я. — Нам нужна помощь Рюхэя-сан.

— Я почувствовал, что в столице снова творятся неладные дела, — старик медленными движениями тёр тёмный бок благоухающей чаши, — но не думал, что так скоро и именно к нам прибегут с ними.

— Поймите! — не удержался я. — У нас девочка лежит и едва дышит после всех этих «неладных дел». Мне нужен Рюхэй-сан! Он сможет помочь!

— А может и такая старая развалина, как я, на что сгодится, — улыбнулся почти беззубым ртом старец, и только тут, в восходящих лучах солнца, я признал в нём Дорутона. Скромное одеяние заставило меня принять его за служителя.

Ей-богу, сюжет из сказки! Служитель оказывается настоятелем храма, а глупый герой не понимает этого, демонстрируя всяческое неуважение. После этого обычно происходит длинное нравоучение о почитании старости. Но сейчас не было времени на это, а потому я низко поклонился и быстро заговорил, не разгибая спины.

— Дорутон-сан, — сказал я, — простите меня за неуважение, но к нам наведался Юримару. Мы отразили его атаку, вот только Алиса-тян сильно пострадала. Она сейчас лежит пластом, мы опасаемся за её жизнь.

— Правильно опасаетесь, — ответил Дорутон. — Хватит уже спину гнуть, Руднев-сан, помогите мне добраться до вашего экипажа.

Я едва удержался от того, чтобы подхватить худого старца на руки, так бы мы много скорее добрались бы до авто. Однако подобного неуважения демонстрировать я не стал, подставил Дорутону локоть, и мы медленно зашагали к чёрной автомашине. Я распахнул перед старцем дверцу и помог ему устроиться на заднем сидении, сам же прыгнул рядом с Мариной. Не успел я закрыть дверцу за собой, как Марина дала задний ход. Уличка сувениров, по которой мы приехали к воротам Асакуса Канон, была очень узкой, развернуться здесь большой чёрный автомобиль наш не мог. Улочка уже начинала оживать, и редкие торговцы спешили убраться с нашего пути, ругаясь, конечно же, на чём свет стоит.

На наше счастье японских орудовцев[7] поблизости не было, ни то не миновать нам штрафа и разбирательств. Автомобиль развернулся в сторону театра, и Марина нажала педаль газа. Меня вжало в мягкое кожаное кресло, катили бы мы по нашей, расейской, дороге — прыгали бы уже до самого потолка, но тут как будто летели над землёй, так легко и плавно ехало наше авто, управляемое твёрдой рукой Марины.

Примчались в театр мы так скоро, что вводить Дорутона в курс дела не было смысла. Я вышёл из автомобиля, помог выбраться монаху и, вновь подставив ему локоть, повёл внутрь театра. Марина успела поставить авто в гараж и нагнала нас на лестнице — древний старец едва шевелил ногами. Наконец, мы добрались до комнаты, где лежала Алиса. Дорутон потеснил Кавори, которая, казалось, не пошевелилась с нашего отъезда. Он присел у постели Алисы, проверил пульс, пощупал лоб, виски, шею, живот, солнечное сплетение.

— Её энергетические потоки не были нарушены вредоносным влиянием магии Юримару, — заключил он. — Ничего страшного, девочка находилась далеко от источника, это только шок. Скоро организм её переборет последствия и она оправится. С ней всё будет хорошо. А вот вы, Руднев-сан, — обернулся он ко мне, — получили очень сильный удар скверной магией. Однако, могу сказать, что Рюхэй-кун хорошо поработал с вами. Вашей силы вполне хватило, чтобы защитить вас.

— Простите, что мы потревожили вас, Дорутон-сан, — поклонился ему Накадзо. — Мы сейчас же вернём вас в Асакуса Канон.

— Рано ещё, — возразил старец. — Защита вашего театра прорвана. Я останусь здесь, а вы вызовите из храма монахов для того, чтобы восстановить её.

— Понятно, — сказал Накадзо.

— И лучше всего всем покинуть комнату, — добавил Дорутон, поднимаясь с моей помощью. — Пусть только девушка останется, — он указал на Кавори. — Ты хорошо влияешь на неё, — улыбнулся он почти беззубым ртом.

Мы вышли из комнаты. Дорутон попросил проводить его в фойе. Он сел на один из стоящих там кожаных диванов и, казалось, задремал.

Гонять автомобиль в храм снова Накадзо не стал. Он прямо из фойе позвонил куда-то, сказал всего пару слов и положил трубку. Не прошло и получаса, как в театр прибыла группа из пяти монахов. Был среди них и Рюхэй, хотя сразу видно, что он явно не главный среди них. Приехали они на рикшах, и тут же принялись за дело под руководством Дорутона.

Они расставляли вокруг театра небольшие чаши, крошили в них благовония, лепили на стены листки бумаги с иероглифами, двое же просто ходили по кругу навстречу друг другу, бормоча молитвы и щёлкая чётками. Когда приготовления были закончены, монахи — все, кроме расположившегося на полу фойе Дорутона — расселись прямо на земле, сложили пальцы в сложные фигуры и принялись читать не то молитвы, не то заклинания. Голоса их звучали вразнобой, отдаваясь почти колокольным гулом в моей голове. Хорошо, что старец заранее предупредил меня об этом и сказал, что голова может закружиться, а потому мне лучше всего присесть, чтобы не грохнуться на пол. Я так и поступил, однако ощущения были далеки от приятных.

Я чувствовал вибрацию голосов уже всем телом. Однажды мне довелось попасть на небольшом дирижабле в жуткую болтанку. Это было по пути в Харбин. Ураганный ветер трепал несчастный летательный аппарат, корпус его отчаянно вибрировал и дрожь его, казалось, трясла меня от макушки до пяток. Вот примерно также чувствовал я себя и сейчас. Не хватало только шума моторов и свиста ветра.

Но вот ритуал был завершён. Монахи собрали свои принадлежности с обычной скрупулёзностью и покинули театр. Для Дорутона, оказывается, пригнали рикшу с роскошной двуколкой. Теперь Монахи не доверили мне поддерживать старца под локоть. Его вёл под локоть уже Рюхэй. Они расселись по двуколкам и укатили в храм. А ещё, наверное, четверть часа не мог найти в себе сил подняться из кресла, так сильно сказался на моём организме этот буддистский ритуал. Ей-богу, от звона чёртова колокольца я отошёл намного быстрее.

Каким будет долгожданный день рождения Алисы Руа было непонятно почти до самого конца. Она пролежала без сознания несколько дней, а когда пришла в себя была очень слаба. За ней постоянно ухаживала Кавори, ставшей для девочки добровольной нянькой. К ней-то накануне Накадзо и обратился с вопросом — стоит ли праздновать день рождения или Алиса ещё слишком слаба?

— Лучше было бы отпраздновать, — подумав, сказала она. — Дело в том, что физически с Алисой-тян почти всё в порядке. Ей надо добраться духовных сил.

— Да, — кивнул Накадзо в ответ на её слова, — праздник лучше всего подойдёт для поднятия духовных сил.

После этого антрепренёр собрал всех нас в театральной столовой и попросил нас с Мариной рассказать, как проходит празднование дня рождения за пределами Японии.

— Да, — произнесла Марина, — собственно, никаких особенных правил нет. Просто устраивается вечеринка. Одни проводят только маленькие семейные торжества, другие приглашают друзей именинницы, третьи устраивают огромные праздники, собирая всех знакомых.

— И у каждого такого торжества, — резюмировал Накадзо, — свои правила поведения, верно?

— Разве что только в последнем случае, — сказал я, — когда из дня рождения ребёнка устраивают бал, на котором он очень быстро начинает чувствовать себя лишним.

— А маленькие торжества как проводят? — спросила Сатоми.

— Очень просто, — ответила Марина. — Ставят торт со свечками по годам именинника, дарят подарок, а потом сидят, едят этот торт, ну и вообще, всё, что ещё приготовят ко дню рождения, болтают о пустяках…

— Примерно так, — добавить к словам Марины мне было нечего.

— Насчёт торта и остальных угощений я уже договорилась с нашим поваром, — сказала Марина, — осталось только купить к нему свечек. Вот только Алиса-тян совсем не встаёт с постели.

— Ничего страшного, — заметила ненадолго покинувшая свою подопечную Кавори. — Я когда кормлю её, ставлю небольшой столик с тарелками и стаканами. А остальные расположатся рядом за своим столом.

— Только кровать Алисы-тян надо будет перенести в комнату побольше, — задумчиво произнёс Ютаро.

— Ну уж это-то невеликая проблема, — усмехнулась Готон. — Отнесём!

— Может быть, — предложила Сатоми, — устроить ей сюрприз. Ночью, пока она спит, перенести в большую комнату. Утром она только откроет глаза, а тут — праздник! Цветы, ленты, воздушные шары!

Девушка много расспрашивала нас о днях рождения и так впечатлилась нашими рассказами, что теперь просто фонтанировала идеями по этому поводу.

— Не стоит, — как-то невесело произнесла Кавори. — Алиса-тян как-то рассказала мне, что её однажды так уже переносили. Только не для празднования дня рождения. Её так перевозили из одного приюта в другой.

— Да уж, — помрачнела Сатоми, — тогда, действительно, не стоит. Но комнату надо украсить обязательно.

— Вот и займись этим, — отдал распоряжение Накадзо, — а Руднев-сан съездит в город и купит воздушные шарики со свечками для торта. Тем более, что вас, Руднев-сан, подвезут, — усмехнулся он.

— Кто меня подвезёт? — не понял я.

— Мне позвонили из контрразведки, — также весело ответил Накадзо, — и сообщили, что завтра за вами приедет автомобиль для проверки. Они вас и подвезут.

Весёлое дело! Накадзо, конечно, думает, что можно так подшутить над контрразведкой, не зная, что приедет за мной Мадзаки. И как мне просить его отвезти меня в магазин за шариками и свечками для торта? А по дороге, значит, мы обсудим судьбу восстания. Кстати, Мадзаки нужно будет передать отчёт для Михаила Николаевича, а я его ещё не закончил со своими этими делами.

День, не смотря на его нестандартное начало, продолжился по обычному расписанию. Дороши сказала, что у неё осталось работы на несколько часов, и завтра уже можно начинать тренировки.

— Раз у нас сегодня последнее длительное занятие, — сказал мне Накадзо, — надо выложиться по полной. Вы, Руднев-сан, показали себя в схватке с Юримару и каии очень хорошо, значит, мы неплохо потрудились за это время. Надо продолжать в том же духе. Времени будет меньше, а потому тренироваться придётся интенсивней.

Из этих слов можно было сделать вывод, что синяков и шишек мне с завтрашнего дня будет приходиться намного больше.

В учебных поединках Накадзо серьёзно отделал меня. Хорошо, что фехтовали мы уже после репетиций, и мне не приходится охать и ахать, когда я не так сяду или зацеплюсь за что-либо. Правда, завтра у меня всё будет просто адски болеть, но это будет завтра, до него ещё дожить надо. А в ходе тренировок с Накадзо у меня часто возникало ощущение, что я и до конца занятий не дотяну. Но дотянул, остался жив и после ужина плохо слушающимися пальцами принялся дописывать доклад Михаилу Николаевичу. Закончив его, отправился спать.

Чёрный автомобиль приехал как раз, когда мы заканчивали завтрак. Накадзо вышел к нему вместе со мной и строго сказал контрразведчику, выбравшемуся из авто:

— Не затягивайте. У нас слишком много дел в театре, чтобы надолго отрывать бригадира декораторов от работы.

— Конечно-конечно, — пробурчал контрразведчик, садясь на переднее сидение.

— Не забудьте то, о чём я вам говорил, Руднев-сан, — напомнил мне Накадзо, прежде чем я забрался в автомобиль. Он подошёл ко мне и вынул из бумажника несколько купюр, протянул мне. — На расходы.

Конечно же, внутри меня ждал Мадзаки. Я первым делом протянул ему конверт с переписанным начисто отчётом для Михаила Николаевича. Отставной генерал спрятал его во внутренний карман пиджака.

— Мы переправим его по нашим каналам так быстро, как только сможем, — сказал он мне.

— Вы только для этого приехали за мной, Мадзаки-тайсё? — спросил у него я.

— Конечно, нет, — ответил Мадзаки. — За отчётом вполне можно было бы и человека прислать, курьеров у нас вполне достаточно. Есть более важные и срочные новости. — И не дожидаясь моего вопроса, взял быка за рога. — Завтра к причальным мачтам аэропорта Ханэда пришвартуется дирижабль «Граф Цеппелин» с немецкой дипломатической группой на борту. Её возглавляет Иоахим фон Риббентроп, ему уже назначена аудиенция у императора и выделены часы для переговоров с нашим кабинетом министров. Думаю, вы понимаете, что это означает, Руднев-сан.

— Союз рейха и вашей империи, — пожал я плечами. — Этого стоит опасаться Британии, Франции, ещё Польше с Чехословакией, если Гитлер на восток попрёт.

— Считаете, он не нападёт на СССР? — удивился Мадзаки.

— Конечно, нет, — убеждённо заявил я. — Гитлер — не дурак, думаю, понимает, что воевать с такой необъятной страной, как наша, бессмысленно. Даже если ему и удастся оттеснить нас на значительное расстояние от границ, его армия просто не сможет контролировать такие необъятные пространства. Уж простите, Мадзаки-тайсё, но самым ярким примером в таком плане является ваша экспансия в Китай. Корейский полуостров вам удалось подмять под себя, а вот весь Китай — нет.

— Сейчас не времена Наполеона, — возразил Мадзаки. — Достаточно уничтожить армию и технику врага, отрезать от заводов, загнать партизан в леса и болота, где им неоткуда будет брать оружие и патроны. Тогда воевать будет просто нечем. А политика запугивания мирного населения и принуждение к труду в конце концов заставят подчиниться захватчикам..

— Россия на Урале не кончается, — покачал головой я. — Надо будет — и за ним встанут новые заводы, оттуда придут новые армии. Они опрокинут любого захватчика и дойдут до его столицы.

— Вы говорите с убеждённостью настоящего фанатика, — усмехнулся Мадзаки, разряжая обстановку, — даже странно, что вы покинули родину с такими-то убеждениями.

— Именно из-за своих убеждений я остался на родине в семнадцатом, — ответил я, — когда многие бежали из гибнущей России. А сбежал как раз потому, что в новой России мне, как наследию проклятого прошлого, не осталось места.

— Как бы то ни было, — решил переменить тему, точнее вернуться в конструктивное русло, — Риббентроп близок к Гиммлеру, занимает какой-то высокий чин в СС, а Гиммлер — первейший из врагов нашего дела в Германии. Раз Риббентроп прибыл в Токио и получил аудиенцию у императора, значит, грядёт великая война. Намного страшнее той, которую назвали Мировой. А одной из главных задач нашего дела является как раз её предотвращение. И времени у нас всё меньше. Пока у нас военный министр Араки-тайсё, с его амбициями и ненавистью к Советам, нам не избежать войны с СССР. Если, конечно, она есть в планах Гитлера и его генералов из СС, а в этом я, в отличие от вас, Руднев-сан, как раз не сомневаюсь.

— Вы сказали генералов из СС, — зацепился я за его фразу, — только из СС, не из вермахта.

— Вы очень внимательный человек, Руднев-сан, — растянул губы в улыбке Мадзаки. — Да, среди высших генералов немецкой армии есть не только те, кто сочувствует нашему делу, но и наши союзники.

— Мы сражались с Юримару на днях, — сказал я, — это к вопросу о времени, которого осталось мало. Убить его не удалось, хотя он едва унёс от нас ноги. Думаю, после такой пощёчины он придёт в ярость и нанесёт ответный удар. Именно это и нужно нашему делу, не так ли.

— Очень надеюсь, что ответный удар хорошо дестабилизирует обстановку в столице, — кивнул Мадзаки, — а то недавние события в Акихабаре уже начинают забываться.

— На Юримару я влиять больше не могу, — развёл я руками, насколько позволяли размеры автомобиля. — Но я думаю, что долго он не станет ждать с ответом. Это же понимает и Накадзо. Он постоянно торопит Дороши с тренировками.

— Я не очень понял, о ком вы сейчас говорили, Руднев-сан, — пожал плечами Мадзаки, — но общий смысл ясен. Театр готовится к войне с Юримару, верно? — Я кивнул. — Но ему грозит не только эта опасность. — Он снова не стал дожидаться моего уточняющего вопроса. — Среди адъютантов Риббентропа наша контрразведка заметила гауптштурмфюрера, — отставной генерал без запинки произнёс зубодробительное эсесовское звание, наверное, из-за хорошего знания немецкого языка, — фон Кемпфера. Мне рассказал о нём Араки-тайсё. Фон Кемпфер весьма известен в оккультных кругах, которым не чужд и мой бывший друг Араки. Вам знакомы такие слова, как Thule-Gesellschaft и Ahnenerbe?

— Про Общество Туле что-то слышал, — пожал я плечами, — как раз из оккультной сферы, но оно, кажется, больше не существует, или я не прав?

— В общем, правы, — согласился Мадзаки, — Общество Туле было запрещено, а его глава арестован. Но идеи общества и оккультизм глубоко проникли в СС, из него вырос, собственно, институт Аненербе. И фон Кемпфер, не смотря на невеликое звание, далеко не последнее лицо в институте. Думаю, Накадзо также очень скоро сообщат о его приезде.

— Что-то я вас не очень понимаю, Мадзаки-тайсё, — удивился я. — Кто такой этот фон Кемпфер, чтобы о его приезде докладывали Накадзо? Чем он может быть так опасен?

— Кто он такой, — покачал головой Мадзаки. — Да уж, Руднев-сан, вы исключительный материалист, раз вы не понимаете, чем может быть опасен для Накадзо и отряда «Труппа» Исаак фон Кемпфер.

— Отряд «Труппа», — задумчиво произнёс я. — Доспехи духа. Знатный окультист из Германии прибыл в Токио под видом адъютанта Риббентропа с целью выведать секреты доспехов духа?

— В точку! — прищёлкнул пальцами Мадзаки. — Я уже говорил вам, Руднев-сан, вы очень проницательный человек.

— Другого, — скривил я губы в ехидной улыбочке, — Михаил Николаевич на такое дело не отправил бы.

— В общем, я высказал вам всё, что было нужно, — сказал Мадзаки. Он уже поднял руку, чтобы постучать в стекло, разделяющее водителя и пассажиров, давая ему знак разворачивать к театру.

— Погодите, — попросил его я. — Мне надо заехать в магазин за свечами и воздушными шарами.

— За чем? — узкие глаза Мадзаки смешно расширились. — Какими свечами и шарами?

— Для дня рождения Алису Руа, — честно ответил я. — Накадзо-сан сказал, что раз я еду в город, то надо привести в театр свечей для торта и воздушных шаров для украшения комнаты.

— Алиса Руа, — непонимающе произнёс Мадзаки. — Она что, восходящая звезда театра?

— Вполне возможно, — пожал плечами я. — Рано судить. Ей первого дзюнигацу[8] исполняется одиннадцать лет. Дело в том, что она сильно пострадала в схватке с Юримару, и Накадзо решил устроить ей настоящий европейский день рождения. Для этого и нужны воздушные шары и свечи для торта.

— Я много слышал об эксцентричности антрепренера тайса, — задумчиво произнёс Мадзаки, — но ничего подобного просто не ожидал.

— Вы, всё равно, высаживаете меня в паре кварталов от театра, — пожал я плечами. — Так что просто высадите меня около магазина, где можно купить шарики и свечи для торта.

— Хорошо, — пожал плечами Мадзаки.

Он постучал в стеклянную перегородку, сделал водителю знак остановиться. Как только авто встало, с переднего сидения выбрался контрразведчик в костюме. Мадзаки опустил стекло и объяснил ему, куда ехать. Тот кивнул и забрался обратно в автомобиль, сказал несколько слов шофёру. Автомобиль покатил куда-то, в совершенно неизвестном направлении. Остановились мы у большого магазина, выглядевшего вполне европейским, не смотря на то, что располагался он в большом деревянном доме, построенном ещё бог весть когда.

Я попрощался с Мадзаки, выбрался из чёрного автомобиля и направился в магазин. Внутри всё вполне соответствовало моим представлениям о детском магазине. Игрушки, японские комиксы, ещё какие-то книжки с картинками, ну и конечно, воздушные шары. Я прикинул, что средств, выданных мне Накадзо хватило бы на несколько сотен таких шаров, даже если купить самые дорогие свечи. В общем, я ограничился двумя десятками разноцветных шариков. Баллоны с гелием имелись у Тонга, так что наполнить шары газом не составит труда.

Купив всё необходимое, я спросил у продавщицы каким транспортом лучше всего добраться до театра. Приятная девушка сказала мне, что если пройти полквартала, можно сесть на трамвай, идущий как раз к театру. Я поблагодарил её и поспешил на трамвай. Если часы из магазина не врали, то до первых учебных сражений с применением усовершенствованных Дороши программ, оставалось около получаса. Я и так пропустил тренировку с Накадзо, чего мне очень не хотелось делать.

Трамвай был полон людей, втиснуться в него стоит изрядных усилий. Наверное, только благодаря моему превосходству в весе и физической силе над большинством пассажиров. Я потеснил всех, вызвав волну недовольства и шепотки, вроде: «бандзин» и «эбису»[9]. Мне было наплевать на эти шепотки — я всё равно для японцев останусь варваром и чужаком, как бы вежливо не вёл себя.

Выбравшись из трамвая, я зашёл в театр. В фойе сидела одна Кавори, скучавшая за стойкой билетёра.

— Все уже внизу, — сказала она мне.

— Понятно, — кивнул я. — Давно уехали?

— Только что, — ответила она.

Оставив ей шарики и свечи, я рассказал ей о баллонах с гелием мастера Тонга, а сам поспешил в лифт. Оказалось, что он ещё внизу. Мне пришлось ждать пару минут, пока он поднимется. Я успел застать Ютаро в раздевалке. Юноша уже застёгивал последние пуговицы на кителе.

— Попроси Накадзо-тайса не начинать тренировки без меня, — попросил я.

— Я вас подожду, — сказал Ютаро. — Без меня точно не начнут, — усмехнулся он.

Я переоделся как можно быстрее и вместе с Ютаро отправился в тренировочный зал. Дороши явно прибывала в нетерпении, ей хотелось, наконец, испытать на нас свои новинки. Накадзо стоял над ней, внимательно вглядываясь в экраны, на которых, наверное, уже строились в боевые порядки её мехи.

— Все в сборе, — увидев нас, сказал Накадзо, — отлично. Начинаем.

Мы забрались в тренировочные мехи. Тёмные экраны их осветились, продемонстрировав нам выстроенных тремя группами врагов. На сей раз впереди стояли «Кампфпанцеры» со спаренными пулемётами на руках и парой башенок с MG 08/18[10]. Противопехотная модель, но на небольшом расстоянии она опасна и для доспехов духа, благодаря тому количеству пуль, которыми они могли засыпать противника. Рядом с ними стояли «Адские псы» с язычками пламени на форсунках огнемётов. Второй линией были «Биг папасы» и ряд британских и советских мехов с их пулемётами. А за их спинами те же «Кампфпанцеры» уже с ПМРами. В общем, старая тактика. Значит, не смотря на изменившийся количественный и качественный состав врага, бороться с ним надо прежними методами. Надеюсь, Ютаро это поймёт и не станет искать каких-то новых ходов. Однако именно этим он и занялся. На свою голову.

— Теперь будем действовать тройками, — принялся выдавать он указания. — Сатоми-кун, примыкай к Готон и Асахико. Руднев-сан, к нашей паре. Наэ-кун, маневрируй и старайся вывести из строя «Адских псов» и передовые «Кампфпанцеры». Когда закончатся ракеты — отступай в тыл и поддерживай нас огнём.

Как только он закончил отдавать распоряжения, я понял, что мы — обречены. Весь его план состоял из одних ошибок, громоздящихся одна на другую. Но я не стал указывать командиру на них. Я подвёл свой доспех духа к паре Ютаро — Марина, и приготовился к бою.

Загремели мы весело!

Бой был проигран меньше чем за десять минут. Мы попытались сковать противника своими действиями, не подпустить его к доспеху Наэ, швырявшему во врага ракету за ракетой. Однако два штурмовых «Кампфпанцера» сумели прорваться, а отбиваться Наэ было уже практически нечем. С одним пулемётом против той лавины огня никак не выстоять. А после этого, основательно потрёпанные попаданиями ракет «Кампфпанцеры» ударили нам в тыл. Это поставило жирную точку в этом бою.

Ютаро буквально вылетел из своего тренировочного доспеха. Он явно был ярости. До стола, вокруг которого мы собирались при «разборах полётов», наш командир буквально добежал. Треснул обеими руками по столешнице.

— Хорошо вас разделали, — усмехнулся подошедший Накадзо. — Похоже, Дороши хорошо поработала над программами мехов.

— Но мы же не должны были дать врагу прорваться к Наэ-кун! — воскликнул Ютаро, — снова хлопая по столу, теперь уже раскрытыми ладонями.

— Хочешь обвинить своих бойцов в проигрыше? — хитро прищурившись, спросил Накадзо.

— Конечно, нет, — возмутился Ютаро, даже не поняв сути подвоха. — Я попытался изменить тактику, считал, что двумя маневренными группами по три доспеха добьюсь больших результатов, чем раньше.

— А как ты считаешь, Ютаро-кун, — поинтересовалась Марина, подошедшая к столу, — для чего мы тут тренируемся день за днём?

— Чтобы знать, как побеждать врагов, — пожал плечами Ютаро, снова не понимая, зачем его спрашивают об очевидных вещах.

— Вот именно, — поддержал его я. — Только благодаря таким вот тренировкам, Ютаро-кун, ты можешь оттачивать свои командирские навыки. Можно сказать, ты просто учишься воевать и командовать.

— Но почему тебе это так нужно? — продолжала наседать на юношу Марина.

— Я же командир отряда, — удивился Ютаро.

— А ты понимаешь, что это значит, — к осаде присоединился и Накадзо, — быть командиром отряда?

Юноша глядел на Марину и Накадзо, выжидательно глядящих на него. Он явно был обескуражен их вопросами, на которые он вроде бы ответил, но от него чего-то всё ещё ждут.

— Дело в том, — наконец, пришёл я ему на помощь, — что обычно молодые командиры учатся воевать и командовать в бою. И это часто обходится их подразделениям слишком дорого. Пока научатся, губят очень многих. Так было у нас, сразу после Революции. Солдат было полно, а вот командиров… — Я выразительно развёл руками. — И это очень аукнулось нам и в Гражданскую, и в Польскую кампании, и, очень боюсь, что ещё будет аукаться.

— Всё ещё считаешь себя советским офицером? — поддела меня по старой памяти Марина, но уже без какой-либо злости, скорее, даже почти по-дружески.

— Офицеров мы всех в двадцатом аннулировали, — ответил я в том же тоне, произнеся последнее слово по-русски, потому что не знал, как перевести его на японский, — остались одни командиры Красной Армии.

— Оставим эту тему, — остановил нашу перепалку в зародыше Накадзо. — Руднев-сан прав, командиры, которые учатся в бою, либо сам гибнет очень быстро, либо гробит солдат, что доверяют ему. Тебе же, Ютаро-кун, предоставлена практически уникальная возможность учиться на своих ошибках без гибели вверенных тебе бойцов. Именно поэтому я не приму ни одного твоего рапорта о переводе. Пока ты сам не понимаешь, от чего отказываешься.

Ютаро смущённо опустил голову. Теперь он царапал ногтями столешницу, не зная, что сказать.

— Давайте, всё же, проведём работу над ошибками, — предложил я. — Думаю, Ютаро-кун есть, что сказать нам.

— Я допустил ошибку, — решительно заявил Ютаро, — попробовал новую тактику — и провалился. Значит, надо разработать другую. Нас нет времени на это, поэтому я стану опробовать все тактические приёмы прямо на ходу. И это значит, что нам предстоит много поражений, пока я не нащупаю нужной тактики для борьбы с противниками, выставленными против нас Накадзо-тайса. Поэтому будем сражаться по пять-шесть боёв, не выбираясь из доспехов.

— Отлично, — кивнул Накадзо. — Значит, самое время приступить к тренировкам.

Мы вернулись в доспехи, чтобы вступить в новый тренировочный бой.

Воевали мы почти до полного изнеможения. Выстраивались почти каждый раз по-разному. То я оставался прикрывать Наэ, а Сатоми попеременно примыкала то к одной, то к другой боевой паре. После мы менялись ролями. Потом из нас сформировали отдельную пару, в наши задачи входила сначала оборона центра, мы пытались не дать врагу прорваться к Наэ. Однако при этом мы мешали ей эффективно вести огонь по противнику. Затем Ютаро отправил нас в рейд с приказом атаковать фланг и прорваться в тыл противника. В результате мы смогли сковать боем левый фланг врага, но оказались слишком близко к врагу во время массированного ракетного обстрела, устроенного Наэ. Залпы накрыли и нас — мехи и доспехи доха скрылись в пламени. Это одновременно взорвались двигатели и баллоны с горючей смесью «Адских псов», да ещё и сдетонировали боеприпасы. В общем, досталось всем, а от флангового прикрытия противника не осталось. В последний раз Ютаро решил, что из нас выйдет отличная ударная сила — и отправил нас на прорыв по центру. Ведя ураганный огонь, мы двинулись в атаку на предельной скорости, какую могли развить наши доспехи. В этот раз шансы на победу у нас были, хотя и благодаря, скорее удаче, нежели продуманной тактике. Первыми же пулями мы вывели из строя «Адских псов» — передовые мехи врага запылали. Следом их накрыли ракетные залпы Наэ, уничтожив то, что осталось. Мы с Сатоми прорвались, разделили врага, добрались до третьего ряда, обстреляли «Кампфпанцеры», вооружённые ПМРами. Однако первые успехи обернулись для нас гибелью. Из-за разлившихся по земле здоровенных луж горючей смеси боевые пары, что должны были поддержать нас, не смогли подойти вовремя, нас взяли в клещи и уничтожили. Мы отстреливались до последнего, но и врагов было слишком много, и товарищи не успели.

Этот бой стал последним в тренировке. Мы выбрались из доспехов. Промокшая от пота одежда неприятно липла к телу, хотелось немедленно сорвать с себя китель, а лучше ещё и нательную рубаху под ним. В подвале было довольно прохладно, отчего одежда становилась ещё противней. Однако прежде чем отправиться в раздевалку, мы собрались вокруг стола для финального «разбора полётов».

— Я прошу всех высказать своё мнение о сегодняшней тренировке, — решительно заявил Ютаро. — Как командир я должен прислушиваться к мнению своих бойцов. Вот только я ещё ни разу у вас его не спросил. Марина-кун, начнём с тебя.

— Ты ищешь тактику борьбы с врагом, — пожала плечами девушка, — пока не находишь нужной, но не бросаешь этого дела, а потому могу сказать только одно — в любом случае ты на верном пути, Ютаро-кун.

— Спасибо, Марина-кун, — церемонно поклонился ей Ютаро. — Асахико-кун?

— Ты хороший командир, — сказала прима, — хоть и не лучший из тех, кто мог бы быть. Мне до сих пор не очень понятно, почему именно тебя, Ютаро-кун, Накадзо-тайса выбрал на эту должность. Ведь в имперской армии есть очень много куда более опытных офицеров.

— Но ни одного с реальным боевым опытом сражений в доспехах духа, — ответил ей Накадзо. — Я наблюдал за твоими выпускными испытаниями, Ютаро-кун. Ты отлично справился. Хотя у твоего друга Садао несколько выше общие показатели меткости, но я запомнил главное. Ты взял руководство на себя после того, как ваш командир выбыл из строя. Именно поэтому я взял тебя, Ютаро-кун, в «Труппу». Да, и ещё ты кажется неплохо играл в детском театре, — с усмешкой добавил Накадзо.

— Благодарю вас, Накадзо-тайса, Асахико-кун, — поочерёдно поклонился обоим Ютаро и обратился к остальным с прежним вопросом об их мнении.

Сатоми, Готон и Наэ выразились в том же духе, что и Марина с Асахико. Когда же Ютаро попросил высказаться меня, я только головой покачал.

— Я обещал кое-кому, что не стану больше давать тебе советов, — сказал я. — Скажу лишь, что ты возводишь новое здание, совершенно позабыв о фундаменте прежних, на котором строил прошлые победы.

По дороге в раздевалку меня перехватил Накадзо. Он взял меня за рукав насквозь промокшего кителя и сказал с улыбкой:

— Вижу, вы научились говорить иносказательно, Руднев-сан. Жизнь в Японии определённо влияет на вас.

— Делает из широкоглазого варвара человеком? — в том же тоне поинтересовался я.

— С разрезом глаз ничего не поделаешь, — рассмеялся я.

Он направился к лифту, я же зашёл вслед за Ютаро в раздевалку.

1 декабря 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

И вот пришёл праздничный день. Первое дзюнигацу. День рождения Алисы-тян. Как выяснилось, ей сегодня исполнялось десять лет. Вечером предыдущего дня мы украсили одну из комнат купленными мной шариками, развесив их по стенам и потолку. Повариха — родственница мастера Тонга — расстаралась на славу, испекла большой торт, который даже на взгляд выглядел таким вкусным, что слюнки текли.

Утром первого декабря, в комнату, где лежала Алиса, (Кавори заранее сообщила нам, что девочка проснулась и сама Кавори помогла ей привести себя в порядок с утра) вошли мы с Ютаро. Оба одеты в парадные мундиры — Накадзо где-то достал его для меня, без знаков различия, конечно, — чётко промаршировали два шага до кровати Алисы. Девочка явно ничего не понимала, а потому съёжилась под одеялом, натянув его до самого носа, как будто хотела спрятаться от нас. Щёлкнув каблуками, мы синхронно, как на параде, отдали честь, после чего подхватили кровать Алисы с двух сторон и вынесли её из комнаты. По всему коридору от комнаты Алисы до той, где мы собирались праздновать, замерли бойцы отряда «Труппа», все тоже в парадной форме. Рядом с ними стояли Дороши и Кавори, успевшая надеть свой мундир. Я с удивлением обнаружил, что даже бывшая младший билетёр, оказывается, по званию сотё. Похоже, что кроме меня и мастера Тонга с его многочисленной роднёй, случайных людей в этом театре просто нет. Хотя и за китайцев я не был уверен на сто процентов. Хотя ещё режиссёр Акамицу была в штатском.

Мы внесли кровать с девочкой в комнату, украшенную воздушными шарами. Посередине комнаты стоял стол с расставленной на нём едой, центральное место занимал большой торт, украшенный десятком горящих свечей. Алиса, всё ещё напуганная, высунула нос из-под одеяла и тут же восторженно ахнула, закрыв рот ладошкой.

— Это всё… — по-французски прошептала она, от удивления, видимо, — Это всё для меня? — Так точно, — ответил я ей, наверное, из-за мундира по-военному и тоже на французском, конечно, и подмигнул.

Мы поставили кровать во главе стола, придвинув поближе. Кавори помогла Алисе сесть, сложив подушки.

— С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!! — провозгласили все хором, прямо как на параде.

После все уселись за стол, и как-то так оказалось, что мы с Мариной сидим рядом. И это не вызвало ни у меня, ни, наверное, у неё не малейшего отторжения. Весь праздник я как вежливый кавалер ухаживал за Мариной, передавая ей всё, что она просила, наполняя бокал, ну и всё в том же духе. И она принимала мои ухаживания, как будто и не было ничего в нашем прошлом. Но я при этом чувствовал себя редкой сволочью и лицемером. Ведь это сейчас я веселюсь вместе с отрядом, скоро буду воевать с ними плечом к плечу, а после этого, и очень скоро, поверну оружие против них. Да и так ли давно я дрался с ними, пусть тогда, в убежище Юримару, я не знал в кого стреляю — теперь-то знаю, в отличие от моих нынешних боевых товарищей.

День, несмотря на начавшуюся зиму, был погожий, а по случаю праздника Накадзо отменил все тренировки и репетиции. Мы довольно долго просидели в комнате, украшенной шарами. Когда добрались, наконец, до десерта, Алисе придвинули торт. Девочка набрала полные лёгкие воздуха и задула все свечки разом. Мы с Мариной захлопали, почти тут же к нам присоединились остальные. Хотя, похоже, никто, кроме нас, не понимал, зачем это делать. А как покончили с тортом, что произошло довольно быстро, благодаря кулинарному искусству нашей поварихи, решили продолжить торжество на улице.

Мы с Ютаро вынесли кровать Алисы в театральный дворик. Предварительно девочку потеплее одела Кавори, к тому же набросив ещё одно одеяло. В это время остальные тоже оделись — на улице было уже довольно холодно. А когда мы вынесли кровать с Алисой, пошёл снег. Не первый в этом году, но падал он большими хлопьями, холодными и какими-то мягкими на ощупь. Он ложился на землю, обжигал своими прикосновениями щёки и ладони. Мы поставили кровать под навесом, перед ним выставили небольшой столик с несколькими кусками торта, ещё какими-то сластями и бутылками с вином и соком. Отдельно стояла бутылочка сакэ, вокруг которой — несколько чашечек.

Я продолжал отчаянно ухаживать за Мариной, а она всё так же не возражала. Марина раскраснелась от вина и морозца, отчего у меня в голове начали крутиться мысли, весьма далёкие от дня рождения Алисы. Мы болтали о каким-то пустяках, часто переходя на русский, и никто уже не возражал против этого.

Наконец, ближе к вечеру, когда Алиса устала и начала клевать носом, мы с Ютаро вернули её вместе с кроватью в комнату, оставив вместе с Кавори. Однако спать ещё не хотелось. Я спустился в фойе, на лестнице встретив Марину, и беззастенчиво предложил ей прогуляться по городу.

— Пантелеймон, — сказала она по-русски, — мне было слишком хорошо сегодня. Я непозволительно расслабилась. Может, ты и не враг мне, но ни дружеских, ни каких иных отношений между нами быть не должно.

— Очень жаль, — тихо произнёс я в ответ. — Жаль, что два русских человека так далеко от родины, не могут быть друзьями.

— Нет у меня больше родины, Пантелеймон, — ещё тише сказала Марина.

Она прошла мимо меня. Я услышал громкий хлопок двери.

— Марина-кун, — я и не заметил, как ко мне подошёл Накадзо, — давно уже стала похожа на моллюска. Сегодня она раскрылась, показала своё нежное тело из-под панциря. А как только Марина-кун это осознала, тут же захлопнула раковину. Идёмте в мой кабинет, — без перехода сказал он.

— Снова серьёзный разговор? — поинтересовался я.

— Да нет, — отмахнулся антрепренёр. — Не в фойе же нам пить. Мы хорошо начали сегодня, не с Ютаро-кун же мне продолжать.

Хорошо начинаем! Вечер уже, а у Накадзо только начало. С другой стороны, у меня такое настроение, что только продолжать праздник вместе с Накадзо. Правда, японское сакэ мало отличается от китайской ханши, а от неё меня в Харбине тошнило.

Мы поднялись в кабинет антрепренёра. И оттуда я в тот день уже не вышел.

Он ослушался прямого приказа Татэ, но остановиться не мог. Он был лучшим из соглядатаев, именно потому его приставили следить за странной женщиной в вечно падающим с плеч кимоно. Она объявилась в столице, казалось бы, бесцельно бродя по улицам с расписным зонтиком. За ней следили лучшие филёры из группы Татэ, но наблюдали с большого расстояния, обычно в бинокль или подзорную трубу, реже в прицел снайперской винтовки. И никто не приближался к женщине ближе, чем на половину тё, таков был строгий приказ Татэ, последовавший сразу за указанием следить за ней. Из осторожных расспросов людей, с которыми женщина периодически беседовала, выяснилось, что зовут её Кагэро, но больше ничего о ней известно не было.

И вот в этот раз соглядатай решил выяснить о Кагэро побольше. Он отложил бинокль и спустился с чердака, на котором был оборудован наблюдательный пункт. Ему казалось, что он следует за Кагэро совершенно неслышно, поэтому он сократил расстояние до самого минимума, приблизившись к объекту на почти непозволительно малое расстояние. И путь этот привёл его к неприметному дому на окраине Токио.

Он заглянул в окошко полуподвального помещения, в котором скрылась Кагэро. Внутри было довольно темно, но соглядатай отлично всё видел. На пыльном полу была начерчена большая фигура, в которую были вписаны, наверное, сотни иероглифов. Он внимательно вглядывался в них, но от этого становилось дурно, начинали болеть и слезиться глаза, начинали ныть зубы, а вслед за ними и все кости, какие только есть в теле. Он пытался отвести взгляд, но его снова тянуло к фигуре, голова словно сама собой поворачивалась к ней. Соглядатай решил не противиться этому желанию, он внимательно вгляделся в фигуру, стремясь, несмотря на начинающуюся головную боль, запомнить её извивы и вписанные в них иероглифы. Странно, что он не сразу заметил лежащего в правой стороне фигуры человека, вернее, его останки. Изорванное кимоно, покрытое тёмно-бурыми пятнами, торчащие кости, лицо — так вовсе сплошное кровавое месиво, ни глаз, ни рта не найти.

Перестук каблуков возвестил о том, что вошла Кагэро. Она аккуратно обогнула фигуру, подошла к окошку, за которым скрывался соглядатай, и поманила его длинным пальчиком.

— Нагляделся на меня? — томным голосом спросила она. — Спускайся сюда, довольно сидеть наверху.

Соглядатай сам не заметил, как оказался внизу. Причём уже лежащим слева от останков человека в кимоно. А Кагэро взмахнула руками и принялась уже совсем не томным голосом читать заклинание.

Глава 6

Декабрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

Многотонная громада дирижабля LZ 127 «Граф Цеппелин» пришвартовалась к посадочной мачте аэропорта Ханэда. Его потянули вниз мощные лебёдки, до тех пор, пока он не упёрся днищем в платформы, от которой отходила лестница с ковровой дорожкой. Встречала делегацию из дружественной Германии внушительная группа чиновников из министерства Хироты Коки[11], а также сам Садао Араки со своими адъютантами. На фоне подтянутых офицеров в идеально подогнанной форме и при мечах, чиновники в костюмах и галстуках выглядели несколько бледно. А уж когда из недр «Графа Цеппелина» вышли два десятка офицеров СС, в чёрных с серебром мундирах, украшенных рунами-молниями и мёртвыми головами, дипломаты и вовсе как-то стушевались и отошли на второй план.

Одетый в новенький мундир с дубовыми листьями штандартенфюрера СС Иоахим фон Риббентроп спустился навстречу Араки Садао. Они встретились у подножия лестницы, пожали друг другу руки. За спиной Риббентропа шпалерами замерли подтянутые эсэсовцы с пистолет-пулемётами EMP 35 на плечах.

— Приветствую вас на японской земле! — воскликнул Садао, протягивая Риббентропу руку.

Тот стянул с правой ладони чёрную кожаную перчатку и пожал протянутую руку.

— Рад, наконец, сойти на вашу гостеприимную землю, — ответил он и заготовлено пошутил, — а то в воздухе сильно трясло.

Они с Садао сдержанно посмеялись этой шутке и вместе направились к автомобилям. Все авто были исключительно немецкого производства. Для Риббентропа и Садао, конечно же, был приготовлен «Хорьх 305», украшенный императорской хризантемой и германской свастикой. Остальные расселись по более простым автомобилям.

Когда авто укатили, дверь цеппелина осталась открытой. Из неё вышли пятеро человек в странной форме. Она чем-то напоминала эсэсовскую форму, только без знаков различия — всех рун-молний и «мёртвых голов». Только на шагавшем впереди всех бледнокожем длинноволосом брюнете был чёрный с серебром плащ.

— Отлично, — сказал он, — мы прибыли. Времени у нас мало, так что надо сразу приниматься за дело.

Он спустился по ковровой дорожке, на ходу вынув сигарку и прикурил её от золотой зажигалки со свастикой. Следом за ним шагал совсем ещё молодой парнишка, выглядевший лет на пятнадцать-шестнадцать, не больше. Далее немного похожий на него, но годами постарше и телосложением покрупнее. После него спускался примерно его ровесник со светлыми волосами, отдающими, как ни странно синевой, при ходьбе он то и дело поправлял очки, съезжающие на нос. Замыкал шествие высоченный, лысый, как бильярдный шар верзила с тонкой бородкой и татуировками на лбу и у виска. Но через пять минут выяснилось, что не он был последним. Спустя это время из цеппелина вышел ещё один юноша со светлыми волосами и грустным выражением на лице. Он поспешил за широко шагающим лысым верзилой.

Спустившись с трапа, украшенного ковровой дорожкой, странные пассажиры «Графа Цеппелина» сели в отдельный автомобиль и укатили на окраину Токио. Там в небольшой гостинице для них были сняты заранее номера. Странные пассажиры дирижабля расселись по креслам и стульям. Длинноволосый брюнет затянулся сигаркой и обратился сразу ко всем:

— Не думайте, геноссен, — произнёс он, — что раз мы работаем на условно дружественной территории, можно расслабиться. Спецслужбы Японской империи работают отлично — это хорошо отлаженный механизм. И так как мы здесь неофициально, спрятаться за спину фон Риббентропа не получится даже мне. Мельхиор, — он поглядел на человека в очках, чьи волосы отдавали синевой, — сколько твоих марионеток в охране Риббентропа?

— Все, — коротко ответил тот. — Я посчитал, что в Японии нам понадобится любая поддержка, на какую мы можем рассчитывать.

— Передай управление над половиной из них Дитриху, — бросил брюнет, — для большей оперативности.

При этих словах синеволосый обменялся с самым юным пассажиром «Графа Цеппелина» испепеляющими взглядами. Сразу становилось ясно, в этом небольшом отряде не всё слава богу — это точно не был плотно спаянный коллектив, в котором просто не может быть разногласий между товарищами. Да и товарищами они не были, по крайней мере, не все. Однако возражать брюнету никто синеволосый не стал. Авторитет лидера в отряде был непререкаем.

— Работать надо быстро, — продолжал, не обращая внимания на обмен взглядами, брюнет. — Переговоры между Риббентропом и Садао продлятся недолго. До Рождества «Граф Цеппелин» отчалит и возьмёт курс на Берлин. Мне бы очень не хотелось оставаться в Токио после этого, потому что в таком случае придётся выбираться отсюда морем, а информацию и образцы — отправлять по дипломатическим каналам. Это — срыв сроков, и нам его могут не простить. Зиверс перед отправкой провёл со мной серьёзную беседу. Если мы сорвём сроки — вполне могут полететь головы.

— Мы отыскали копьё Лонгиния за неполных две недели, вьюношь, — выпрямился на стуле обычно сутулящийся лысый бородач.

Он не стал добавлять, что сделали они это втроём. Братья фон Нейманы — Бальтазар, Мельхиор и он, Каспар.

— Это было в дружественной нам Австрии, — усмехнулся самый юный из пассажиров «Графа Цеппелина», — на родине Фюрера, где все были готовы угодить вам. Так что считать это какой-то особенной победой нельзя. Вас не было с нами в Валахии, где мы искали Крест Влада…

— Дитрих, прекрати, — оборвал его брюнет. — Мериться достижениями мы будем в Рейхе, а пока надо сосредоточить свои силы на кристаллах. Дитрих, доложи всё, что о них известно.

Юноша по имени Дитрих вынул из дипломата, который всю дорогу нёс неприметный молодой человек, вышедший из цеппелина последним, красную папку с германским орлом и отметкой «Verschlusssache»[12]. Дитрих развязал тесёмку, выложил на стол перед собой два листа, взял первый и начал читать.

— Первые образцы так называемых кристаллов духа были обнаружены в двадцатом году на территории юго-восточных губерний России. Существует спорное мнение, что на самом деле залежи кристаллов духа были обнаружены довоенными экспедициями русских учёных, примерно в тринадцатом-четырнадцатом году. Но из-за начала Мировой войны и непригодности использования для военных целей, разработки были закрыты.

— Гипотезы можно опустить, — бросил ему брюнет.

— Конечно, герр Исаак, — кивнул Дитрих, быстро проглядывая страницы из папки. — Если кратко, то японцы первыми нашли кристаллам духа реальное военное применение. Несколько невеликих образцов, которые попали в наш институт для изучения, хватило только для того, чтобы понять, что они пригодны для гадания и прочей оккультной чепухи. После этого их исследования были свёрнуты. Интерес к ним возродился после того, как кто-то из Отделения исследования оккультных наук не свёл воедино несколько интересных фактов, относительно кристаллов духа. Выяснилось, что сразу после окончания Гражданской войны в России, японцы через подставных лиц создали концессию по добыче кристаллов в тех самых юго-восточных губерниях. Кроме того, японцы начали скупать те образцы, что имелись на руках у частных лиц и в государственных хранилищах, часто платя за крохи громадные деньги официально и ещё большие тратя на взятки. Этими данными заинтересовалась СД и Абвер. С помощью агентов выяснилось, что большая часть кристаллов стекаются на Корейский полуостров, а именно, на не особенно секретный полигон испытания мехов.

— Тогда что мы ищем здесь? — спросил, как бы ни к кому не обращаясь, синеволосый Мельхиор фон Нейман. — Если кристаллы духа оседают на корейском испытательном полигоне?

— Это только верхушка айсберга, — объяснил Дитрих, свысока глядя на Мельхиора. — Девяносто девять и девять десятых кристаллов, действительно, отправляются на корейский полигон. Но самые лучшие, крупные и чистые образцы отправляются в Токио. Нам надо понять, для чего?

— Задачи, Дитрих, — снова одёрнул его брюнет по имени Исаак, — буду ставить я. Продолжай.

— Конечно, герр Исаак, — произнёс Дитрих.

— Вопрос, — остановил ему Мельхиор, — откуда японцы получают кристаллы духа? Вряд ли, им удаётся покупать их в Советской России.

— Месторождения, — ответил Дитрих, — были обнаружены в нынешней Маньчжоу-го. В сопредельных с теми самыми юго-восточными губерниями территориях. — Он отложил первый лист из папки, быстро проглядел второй. — Теперь по поводу их применения японцами в мехах. Тут, герр Исаак, только гипотезы, мне их опустить и завершить доклад?

— Выскажи эти гипотезы, — бросил Исаак, гася в пепельнице сигариллу. — Они могут нам пригодиться.

— Первая и основная, — теперь уже Дитрих читал с листа, а не пересказывал своими словами. — Они встраивают один или несколько кристаллов в электрические цепи мехов, что ускоряет передачу сигналов на все блоки. Вторая гипотеза заключается в том, что из-за своих мистических свойств кристаллы как-то вступают во взаимодействие с разумом или душой пилота, тут мнения учёных расходятся, ускоряя реакцию, заставляя чувствовать мех почти как собственное тело.

— Последнее маловероятно. — Мельхиор фон Нейман снял очки и принялся протирать их замшевым платком. — После первых же попаданий по меху, пилоты сходили бы с ума.

— Почему? — спросил у него Дитрих, складывая листы в папку.

— Представь себе, как чувствует себя человек, получивший очередь из крупнокалиберного пулемёта через всю грудь, — сказал ему Мельхиор, снова надевая очки.

Дитрих выглядел вроде совершенно спокойным, но внутри у него всё сжалось. Юноша отлично помнил, как его изрешетили легионеры Железной гвардии[13] в Марамуреше. Это был отвлекающий манёвр Исаака, проводившего там розыски Креста Дракулы.

— Для чего нам нужны гипотезы о применении кристаллов? — вмешался Бальтазар фон Нейман. — Ни одна из них ничем не подтверждена, насколько я понял.

— В нашу задачу входит не только доставка кристаллов, — объяснил ему Исаак, — но и проверка этих самых гипотез, либо их полное опровержение. Но в этом случае, нам придётся ещё узнать, как же всё-таки японцы используют кристаллы.

— И с чего нам начинать, дорогуша? — растянул губы в обычной своей дурацкой улыбке Каспар фон Нейман.

Исаака коробил один только вид лысого, татуированного парня с явными замашками педераста. Однако он был одним из лучших оперативников оккультного отделения Аненербе — собственно, троица по-своему странных братьев фон Нейман были лучшими оперативниками этого отделения — за что ему очень многое прощалось. Тем более, что в присутствии высокого начальства Каспар мгновенно забывал все свои замашки, становясь образцовым сотрудником и кандидатом в члены НСДАП. Исаак и Дитрих не относились ни к одному из отделений института «Наследие предков», подчиняясь непосредственно Вольфраму Зиверсу.

— Начинать будем с поисков места, куда поставляют кристаллы, — сказал Исаак, как всегда умело скрывая своё отношение к педерасту. — И этим займётесь вы, герр Каспар, вместе со своим братом Бальтазаром. Задача понятна?

— Понятно, дорогуша, герр Панцермагиер, — ответил Каспар фон Нейман. — Разрешите приступить к выполнению?

— Вперёд, — махнул ему рукой Исаак.

Каспар поднялся из своего кресла каким-то плавным движением, мгновенно нависнув своей двухметровой фигурой над сидящими. Промолчавший всё время Бальтазар фон Нейман встал следом за ним. Братья вместе покинули комнату.

— Чем займутся остальные? — поинтересовался Мельхиор, которому не слишком нравился тот факт, что его отделили от братьев. Он привык действовать с ними единой командой.

— Пока займитесь марионетками, — сказал Исаак. — Мне надо будет сочинить причину для Риббентропа, для чего мне понадобятся люди из его охраны. Подождём первых результатов розысков, что ведут твои братья, Мельхиор, и будем отталкиваться от них в своих дальнейших действиях.

Совсем иначе прибыл в Токио один из самых загадочных работников НКВД, а именно начальник Специального отдела, известный в своё время как Кузьма, Дядя и Максим Иванович. Естественно, его давно уже никто так не называл, партийные клички были забыты ещё в восемнадцатом, теперь для всех он Глеб Иванович Бокий. И никак иначе. Однако с тех пор прошло немало лет, организация, сменившая несколько названий, работала теперь как хорошо отлаженный механизм, и Глеб Иванович решил заняться немного вопросами, которые интересовали, можно сказать, его одного. Такими были Тибет, оккультные науки и, конечно же, кристаллы духа. Так как последние могли иметь применение в военной технике, если верить разведданным иностранного отдела, Глеб Бокий решил заняться именно ими. С тех пор, как расстреляли Блюмкина, ему некого было отправить с подобным поручением, поэтому приходилось всё делать самому — другого столь же надёжного человека у него во всём отделе не сыскать.

Для этого Глеб Иванович нелегально, в трюме французского сухогруза, прибыл в Токио. Ночью он спустился с его борта, не без дрожи нырнув в ледяную воду. Пришлось проплыть полсотни метров, что было не так и легко, ведь уже пятьдесят седьмой год ему пошёл. Когда Бокий выбрался на берег у ряда пакгаузов, он всерьёз задался вопросом — а стоило ли в его возрасте заниматься такими глупостями. Давно уже не мальчик, в конце концов. Это в восемнадцатом можно было так развлекаться, сейчас пора бы и здоровье поберечь. Его, конечно, вагон, как считал сам Глеб Иванович, да только разгружен тот вагон едва не на две трети. И это Бокий понимал ничуть не хуже.

В пакгаузе, отмеченном иероглифом «тэцу», что значит «железо», Бокий нашёл пакет с сухой одеждой и крепкой обувью. Она была самого простого покроя из грубого, но прочного материала. Такие обычно носили рабочие, среди которых было достаточно много эмигрантов из Китая и особенно из оккупированной Кореи. При своей внешности Бокий вряд ли мог с первого взгляда сойти на одного из них, но, с другой стороны, раскосые глаза и высокие скулы могли ввести в заблуждение кого угодно. Да и актёрское мастерство у товарища Бокия имелось — куда же без него профессиональному революционеру.

Переодевшись, Бокий сложил мокрую одежду в пакет, сунул в него пару чушек из металлолома, что хранился в пакгаузе, и утопил пакет в море. Кроме одежды, Бокий стал обладателем документов на имя Ви Мин Цоя, уроженца юга Корейского полуострова. В разрешении на работу значилось, что он первоклассный специалист-механик. Профессиональный революционер Глеб Бокий не имел гражданской профессии, учился, правда, в Петербургском Горном институте, да давно уже всё позабыл. Однако работал же он механиком на Путиловском заводе, ведя попутно большевистскую пропаганду, на хорошем счету был. Вот только когда это было, сколько лет прошло с тех пор. Оставалось верить, что руки не забывают былых навыков.

Заночевал Бокий в том же пакгаузе, а утром, быстро смешавшись с толпой одетых почти так же докеров, покинул порт. Он легко скользил против общего течения рабочих, идущих в основном в сторону складов и пакгаузов. Когда же покинул территорию порта, то остановился, глядя на лежащий вокруг него огромный город.

Задача перед ним стояла нелёгкая. С одной стороны, найти русского эмигранта в столице Японии вроде бы легко, скорее всего, он такой один на всё Токио. С другой же, как искать одного-единственного человека в шестимиллионном городе, пусть даже и настолько приметного? Ну да и не такие задачки щёлкал Глеб Бокий ещё в бытность свою Кузьмой и Максимом Ивановичем.

Накадзо вызвал к себе Ютаро сразу после тренировок. Он вполне понимал, что отнимает у юноши краткие минуты отдыха, которые остаются у того после всех занятий и репетиций. Однако новости, сообщённые контрразведкой, были весьма важны, и он просто не мог не посвятить в них Ютаро, как командира отряда «Труппа».

Юноша вошёл в кабинет антрепренёра, Накадзо отметил, что Ютаро сильно возмужал за месяцы, проведённые на своей должности. Лицо стало твёрже, рот сжался в тонкую линию, плечи, правда, слегка ссутулились — тяжесть ответственности всё же велика.

— Садись, Ютаро-кун, — указал ему на кресло Накадзо. — Разговор у нас будет не особенно долгий, зато совершенно секретный.

Ютаро опустился в кресло, с удовольствием вытянув ноги и откинувшись на мягкую спинку кресла. Накадзо отлично понимал, как чувствует себя человек, не один час просидевший в жёстком кресле пилота доспеха духа. Сам сиживал когда-то, хоть и недолго. Именно поэтому он предложил Ютаро мягкое кресло, чтобы молодой человек мог расслабиться во время их разговора.

— Итак, Ютаро-кун, — сказал Накадзо. — Сегодня к нам прибыл преинтереснейший тип из Германии. Исаак Фердинанд фон Кемпфер с небольшим отрядом. Он — оперативник Аненербе, окультист и прочее. Ты, конечно, хочешь задать вопрос, какое отношение он имеет к нам? Вопрос вполне закономерный и ответ у меня на него готов. — Он сложил руки в замок и положил на них подбородок. — Дело в том, что фон Кемпфера и его начальников из Аненербе у нас, в Токио, могут интересовать, наверное, только кристаллы духа. Наша контрразведка сообщила об активизации германской разведки в районе добычи кристаллов и на корейском полигоне. Вполне возможно, что немцам удалось проследить путь лучших образцов, которые поступают нам. По крайней мере, до столицы. Появление тут фон Кемпфера косвенно на это указывает.

— И что нам делать в связи с этим? — поинтересовался Ютаро, не очень понимая, к чему этот разговор.

— Вот фото фон Кемпфера и его отряда, — Накадзо выложил на стол несколько снимков людей в одинаковой чёрной с белой отделкой одежде. — К сожалению, из соображений секретности я могу сообщить это только тебе, а фото и вовсе не имею права показывать никому. Но подписки о неразглашении я с тебя не беру, а потому можешь сообщить эту информацию тому, кому сочтёшь нужным.

Накадзо подтолкнул к Ютаро фотографии. Тот начал внимательно разглядывать их, стараясь запомнить лица и особые приметы каждого члена отряда Исаака фон Кемпфера. На каждой из них была подпись с именем и фамилией, похоже, кроме этого о них ничего известно не было. Вернув фото Накадзо, молодой человек поднялся.

— Теперь мне надо поговорить с отрядом об этих людях, — сказал он. — Скверно только, что фото вы мне дать не можете, чтобы мы могли опознать их. После инцидента с Юримару, который встретил Сатоми-кун улице, а она просто не знала, как он выглядит, и приняла у него тот чёртов колокольчик, прорвавший нашу защиту.

— Верно, — согласился Накадзо, — но я уже и так нарушил условия подписки о неразглашении, которую давал, в отличие от тебя. Усугублять не стоит.

На репетиции Ютаро попросил нас с Мариной отойти с ним и поговорить о неких весьма серьёзных делах. Пока отрабатывали сцены, где мы трое задействованы не были, мы ушли в тёмный угол зрительного зала, где нас из-за отличной акустики помещения слышать в первых рядах не могли.

— Что случилось, Ютаро-кун? — спросила у него Марина, оглядываясь на освещённую сцену, ведь её режиссёр могла вызвать в любой момент. Ведь в отличие от нас с Ютаро у неё была одна из ключевых ролей.

— Сегодня Накадзо-тайса сообщил мне о том, что в Токио прибыл Исаак фон Кемпфер из Аненербе с отрядом из пяти оперативников этого немецкого института, — сообщил он нам то, что я и так знал от Мадзаки-тайсё. — Он считает, что они интересуются кристаллами духа. Я пока сообщаю это только вам, чтобы не будоражить остальных. Ещё думаю, что надо рассказать Наэ-кун, ведь она имеет самое непосредственное отношение к кристаллам. Собственно, Наэ-кун лучше всех нас разбирается в них, если об этом станет известно фон Кемпферу, нам придётся следить за каждым её шагом.

— Только немцев нам не хватало, — вздохнула Марина, — а что это за Аненербе? Что за наследие предков они могут искать в Японии?

— Я немного знаю об этом институте, — пожал плечами Ютаро, — никогда им особенно не интересовался. — Он повернулся ко мне, кинул вопросительный взгляд.

— Доводили до нас, что это за организация, — кивнул я, — правда, в общих чертах. Этот институт, вроде, подводит платформу под то, что Германия должна править всем миром, что немцы — древнейшая раса, потому и ищут по Европе и за её пределами это самое наследие предков. В общем, что-то в этом роде, — пожал я плечами.

— Но насчёт кристаллов яснее не стало, — заметила Марина. — Я ожидала немецких шпионов из Абвера, но никак не сотрудников Аненербе.

— Шпионы Абвера, — усмехнулся Накадзо, — работают на корейском полигоне. И не забывай странной природы кристаллов духа, это не профиль военной разведки.

— А считаю, что и остальным надо сообщить об этом фон Кемпфере, — высказался я, — чтобы каждый знал о возможной опасности.

— Какая, вообще, может быть опасность? — удивилась Марина. — Если это, как ты говоришь, Руднев-сан, всего лишь группа псевдо-учёных.

— Я видел их фото, Марина-сан, — покачал головой Ютаро. — Они не очень похожи на учёных, даже на псевдо-учёных, скорее, уж на бойцов какого-то спецподразделения. Так что опасаться их стоит.

— Но не станут же они в нас стрелять посреди улицы, — как-то натянуто усмехнулась Марина, — или воровать кого-нибудь, или ещё что-то подобное в этом духе.

— Для начала им надо узнать о нас, Марина-кун, — заметил Ютаро, — а вот в то, что они не стесняются в действиях, я больше чем уверен. И тут сверхсекретность нашего подразделения может сыграть против нас.

— Ну уж после атаки Юримару, не сомневаюсь, что театр охраняют как зеницу ока, — сказал я. — И я не сомневаюсь, что за каждым из нас скрытно следят едва ли не каждую минуту, которую мы находимся вне стен театра.

— Следят там или нет, — отрезал Ютаро, — но всем нам надо быть теперь осторожней и ограничить общение с кем бы то ни было.

— Это стоит довести до всех, — заметил я. — Немного толку от того, что только мы с Мариной будем постоянно настороже, а остальные — нет. В конце концов, в прошлый раз на уловку попалась Сатоми-кун, мы с Мариной вряд ли попались бы на этот трюк.

Тем более, что ко мне Юримару бы и подходить не стал — разве только для того, чтобы выпустить кишки наружу своим мечом.

— Нельзя всем рассказывать о фон Кемпфере, — с горечью в голосе возразил мне Ютаро, — нельзя. Накадзо-тайса нарушил подписку о неразглашении, а если я разболтаю эту информацию, и это дойдёт до нашего руководства, боюсь, это может ударить по нему.

— Да уж, — потёрла пальцами лоб Марина, — какой-то замкнутый круг получается. И надо всё рассказать, и нельзя.

— Можно хотя бы предупредить, напомнить об опасности, — предложил я, и Ютаро тут же ухватился за мои слова.

— А ведь можно ещё раз напомнить всем о бдительности, — даже пальцами прищёлкнул он, — но на примере Сатоми-кун и чёртова колокольчика.

— Ютаро-кун, Марина-кун, Руднев-сан! — раздался голос Акамицу. — Где вас носит?!

Мы быстро вернулись к сцене, чтобы предстать пред ясны очи режиссёра. Очи эти, к слову, метали молнии.

Два странных человека шагали по улицам Токио. На них постоянно оглядывались, и не только потому, что европейца не так часто можно встретить на улицах столицы, но скорее из-за впечатляющей внешности одного из них. На фоне двухметрового гиганта с бритой татуированной головой, его спутник — среднего роста приятной наружности юноша с каштановыми волосами совершенно терялся. Привлекали взгляд и одежда этой парочки — чёрные с серебром полувоенного кроя френчи, брюки и туфли, при каждом шаге звонко стучащие о каменную мостовую. А уж манера общение лысого гиганта повергала в шок любого, кто слышал его голос и смотрел на него, даже если он не знал немецкого и не слышал, что тот говорит.

— Братец, дорогуша, — тронул Каспар фон Нейман брата за плечо, — погляди-ка вон туда.

Братья фон Нейманы прогуливались по району Синдзюку, в рамках общего ознакомление с территорией, на которой предстоит работать.

— Ты про купол? — голос Бальтазара фон Неймана резко контрастировал с голосом его брата, в основном, из-за почти полного отсутствия эмоций и интонаций, которые просто кипели в каждом слове Каспара. — Да, весьма интересно.

Оба брата смотрели в ту сторону, где за крышами более высоких зданий скрывался в паре кварталов Токийский Европейский театр. Однако глазам братьев фон Нейманов открывалась совсем иная картина. Они видели громадный купол серо-стального цвета, поднимающийся над самыми высокими домами округи. Даже с того приличного расстояния, что разделяло их и купол, братья чувствовали огромную силу, вложенную в него. Развернувшись в сторону купола, братья быстрым шагом направились к нему, стуча каблуками по мостовой. Они достаточно быстро дошли до окружённого видимым только им двоим куполом здания, остановились на противоположной стороне улицы, изучающе глядя на его фасад.

— Братец, дорогуша, ты кажется умеешь читать иероглифы, — обратился Каспар к Бальтазару. — Что написано на фасаде этого здания?

— Я знаю китайские иероглифы, — покачал головой тот, — да и то не слишком сильно. К тому же, это, по-моему, не иероглифы вовсе, а одна из мудрёных японских азбук.

— Так как же нам узнать, — прошёлся пальцами по бритой голове Каспар, — что это за здание? Быть может, в него нельзя просто так заходить, раз оно так хорошо защищено.

— Это театр, — неожиданно ответил ему седовласый человек, одетый в эклектичный костюм, сочетающий в себе европейские и японские элементы. — Самый модный театр в столице.

— Благодарю вас, дорогуша, — растянул губы в самой очаровательной, по его мнению, улыбке Каспар. — Значит, нам можно будет заглянуть туда?

— Я не великий любитель самурайских традиций, — не слишком понятно осадил его седовласый, однако ледяной тон его был много красноречивее слов. — А насчёт театра, вполне можете зайти. — Он пожал плечами. — Вот только позвольте поинтересоваться, meine Herren, для чего вам это?

— Вы же сами сказали, милый самурай, — продолжал в прежней манере Каспар, не смотря на недвусмысленный тон собеседника, — что это — самый модный театр Токио. Я считаю, что два туриста просто не могут пройти мимо такой достопримечательности вашей столицы.

В ответ седовласый откровенно весело рассмеялся. Он хохотал, уперев руки в бока, хохотал так громко, что прохожие обращали на него внимание. Сдержанные японцы бросали на него осуждающие взгляды — и что этот седой человек так громко смеётся, да ещё и перед двумя иноземцами, позорит всю нацию своим поведением. Но именно из-за сдержанности его никто не одёрнул, ограничиваясь только осуждающими взглядами.

— Вы умеете лгать, meine Herr, — отсмеявшись, произнёс седовласый, — и довольно умело. Вот только европейцы редко интересуются именно этим театром. Для вас намного привлекательней кабуки, но или бунраку, но никак не европейский театр, где ставят западные пьесы.

— Ну отчего же, — театрально пожал плечами Каспар, — было бы интересно поглядеть на японское прочтение западных пьес.

— Вы что же, считаете, что пьесы дают на языке оригинала? — спросил у него седовласый. — Увы, meine Herr, это не так, играют их на японском, а вы нашего языка не знаете.

— Ну почему же? — решил вступить в разговор Бальтазар фон Нейман. — Почему вы считаете, что раз я не читаю по-японски, то и говорить на вашем языке не могу?

— Потому что, — ответил ему седовласый, — вы не только не смогли прочесть название театра, но и не спросили о том, что это за здание ни у кого из прохожих. Пока я не подошёл и не ответил вам.

— Погодите-ка, — щёлкнул пальцами Бальтазар, — на каком языке вы ответили нам… — Он замялся, не зная, как обратиться к седовласому. Ничего, кроме дурацкого «дорогуша», так часто повторяемого его братом, в голову не лезло.

— Называйте меня Юримару, — представился тот, церемонно поклонившись, правда, не слишком глубоко.

— Так на каком языке вы с нами разговариваете, герр Юримару? — спросил Бальтазар. — Я понимаю вас в целом, но отдельные слова звучат совершенно непонятно, кроме meine Herr.

— Вы весьма проницательны, meine Herr, — сказал седовласый японец по имени Юримару. — Можете называть этот язык языком демонов или праязыком, на котором говорили до разделения народов. Они интуитивно понятен каждому человеку, хотя научится говорить на нём весьма непросто.

— Значит, исследования Вюста не полная фикция, как считает кое-кто, — потёр лоб указательным пальцем Бальтазар. — Думаю, нет смысла спрашивать, как вы его выучили, герр Юримару.

— Отчего же, — пожал плечами Юримару, — всё предельно просто, meine Herr. Надо вызвать демона, они все им, понятное, дело, владеют, и попросить, как можно вежливее, научить этому языку. Правда, что демон захочет в обмен на это, я сказать не могу. Они существа крайне хаотичные и желаний их угадать нельзя никак.

— Обязательно посоветуем это нашему шефу, дорогуша, — улыбнулся Каспар фон Нейман. — Правда, он не верит в оккультизм и вряд ли воспримет наш совет всерьёз.

— Но с кем мы имеем честь разговаривать? — поинтересовался Бальтазар.

— Юримару с вас, meine Herren, — усмехнулся седовласый, — будет вполне достаточно.

— Мы ведь можем и перестать быть добрыми и вежливыми, дорогуша, — растянул губы в улыбке Каспар, принимаясь разминать кулаки. — А мы с братом можем быть очень грубыми, хоть это мне и не нравиться. Не люблю я, дорогуша, грубость и насилие, но с некоторыми иначе нельзя. Например, когда грубят нам. А этот седовласый красавчик нам откровенно грубит. Не так ли, братец?

— Верно, братец, — в тон ему ответил Бальтазар, принявшийся тереть ладони друг о друга. — Надо проучить его.

— Только не превращай его в статую, милый брат, — произнёс, вставая в боевую стойку Каспар. — Нам надо поговорить с ним ещё. Очень хотелось бы, по крайней мере.

— Не стоит вам связываться со мной, liebe Herren. — Юримару сложил руки на неизвестно как и когда появившихся на его поясе двух мечах. — Не стоит.

— Мы попробуем, — сделал Каспар полшага вперёд, и щёлкнув пальцами ещё раз.

Бальтазар сорвал с пояса небольшую фляжку, ногтем сковырнул крышку и сделал глоток.

Юримару неожиданно расслабился, убрав руки с оружия. Мечи словно по волшебству исчезли. Братья фон Нейманы, ничего не понимая, начали подступать к нему. Однако за их спинами раздались угрожающие выкрики на японском. Братья повернулись, правда, оставив в поле зрения и Юримару. На них наступали пять человек в синей форме, предводитель которых продолжал кричать им что-то угрожающим тоном.

И тут начались престранные события, отражённые в рапорте немногих выживших в ходе их токко, и подкреплённые свидетельскими показаниями. Конечно, и рапорт, и показания свидетелей были мгновенно засекречены. А большая часть их участников, как полицейских-токко, так и обывателей, отправили подальше от Токио, многих надолго заперли в психиатрических клиниках. Хоть от всего, что произошло, вполне можно было подвинуться рассудком. А произошло вот что.

Обернувшийся к наступающим полицейским в синей форме Каспар фон Нейман вдруг обернулся девушкой лет шестнадцати на вид в розовом платьице с оборочками и бирюзовом боа. Он поднял на полицейских глаза и принялся лепетать что-то по-немецки, испугано глядя на них снизу вверх огромными глазами, часто-часто хлопая длинными ресницами. Опешившие от такой метаморфозы токко замерли, их командир сделал пару шагов к Каспару, протянул руку, наверное, хотел дотронуться до девочки, появившейся на месте двухметрового верзилы с бритой головой. Но тут дорогу ему заступил Бальтазар. Он перехватил руку полицейского, провёл по его запястью мокрой от пота ладонью. От места соприкосновения по телу токко вверх по руке побежали бесцветные кристаллы, вернее, это кристаллизовалось само его тело. Он закричал как сумасшедший, хотя боли и не испытывал. Прошло не больше четверти минуты, как всё тело токко обратилось в кристалл и рассыпалось сотней тусклых искорок.

Наблюдавшие за этим остальные полицейские отступили на шаг от гибнущего товарища, схватились за оружие, но помочь ему не решился никто. Все стояли и с каким-то болезненным любопытством глядели на страшную гибель своего командира. И только после того как он рассыпался сотней мелких кристаллов, остальные токко выхватили пистолеты, нацелив их кто на Каспара в образе девочки, кто на Бальтазара. Последний надул щёки, отчего стал выглядеть крайне комично, набрал в лёгкие воздуха и плюнул в токко, пустив изо рта длинную струю зеленоватой слюны. Ближайший полицейский закрылся рукавом, но это его не спасло. Слюна Бальтазара легко проела рукав форменного кителя и рубашку под ним. Полицейский закричал ещё страшнее первого — слюна разъедала его тело. Рука почернела до самого плеча, плоть стала отставать от неё пластами и омерзительными кусками падать на землю. А чернота ползла дальше, охватывая плечо и грудь несчастного. Он кричал до тех пор, пока она не добралась до горла, разъев гортань. Токко рухнул наземь, кашляя кровью, свернулся в позе эмбриона и затих. Лишь изредка тело его сотрясали мелкие конвульсии.

И снова товарищи как заворожённые глядели на его страдания. И только когда несчастный окончательно перестал подавать признаки жизни, они, словно опомнившись, открыли по братьям фон Нейманам огонь из пистолетов. Бальтазар кувырком ушёл в сторону, вновь поднося ко рту фляжку, которую так и держал в левой руке. А вот Каспара уже и след простыл. Не было уже ни двухметрового верзилы, ни шестнадцатилетней девушки, вот только среди токко, самозабвенно стрелявших по Бальтазару, появился один лишний полицейский. Он шагнул за спину не обратившим на него внимания товарищам. Трижды рявкнул пистолет, вынутый из кобуры командира полицейского патруля, трое токко рухнули ничком с пулями в затылке.

— Браво, — раздался в звенящей тишине голос Юримару, сопровождаемый хлопками ладоней. — Вы великие специалисты по превращению живых людей в мертвецов, думаю, мне стоит познакомить вас с моим талантом делать обратное. Но не сейчас, пожалуй, не сейчас. Как-нибудь позже.

И, продолжая хлопать в ладоши, он растворился в воздухе, словно кот из сказки, даже улыбки не осталось. А братья фон Нейманы, ничтоже сумняшеся, направились к театру. Каспар принял свой обычный облик, а Бальтазар на ходу выплюнул воду, смешанную со слюной, на тело одного из токко. Тот быстро покрылся чёрными язвами, разъедающими его плоть. К тому времени, как братья фон Нейманы, как ни в чём не бывало, вошли в театр, от несчастного полицейского остался только почерневший скелет.

Мельхиор фон Нейман смотрел из окна на вечерний Токио. Он всегда любил именно это время дня, когда красный, кажущийся раскалённым, шар Солнца, опускается за горизонт. Он только что передал Дитриху управление половиной марионеток охраны Риббентропа и теперь чувствовал привычную уже пустоту. Это ощущение было весьма неприятным, но достаточно быстро проходило.

— Твоими марионетками непросто управлять, — сказал Дитрих, сидящий в кресле, как обычно, нога за ногу, — такое впечатление, что они — не совсем люди.

— На тридцать процентов они представляют собой часовой механизм, — ответил ему Мельхиор. Он обернулся к Дитриху, как бы ни не любил Мельхиор фон Лоэнгрина, но невежливым быть не хотел. — Иначе мне не удалось бы управлять ими. В отличие от тебя, Дитрих, я не умею манипулировать живыми людьми.

— Ты не сказал об этом герру Исааку, — улыбнулся Дитрих. — Почему?

— Он не интересовался моими способностями, — равнодушно пожал плечами Мельхиор. — Но я никогда не скрывал их ни от кого.

— А может, — как бы задумчиво протянул Дитрих, — ты намеренно скрываешь какую-то часть своих способностей? И если это так, то с какой целью?

— Можешь сообщить об этом Исааку, — снова пожал плечами Мельхиор, отворачиваясь к окну, давая Дитриху понять, что разговаривать с ним больше не желает.

— Для каждой информации, — улыбнулся ему в спину тот, — есть своё время.

Кавори дремала за стойкой билетёра. Работы у неё почти не было, кроме той, что с подачи Акамицу теперь все называли «подпольными делами». И большую часть дня девушке оставалось только читать, а когда надоедало, то просто дремать или глядеть в лепной потолок фойе. До конца декабря ничего интересного ей не светило, а вот когда приблизится время новой премьеры, начнутся самые настоящие горячие деньки. Кавори почти ждала их, настолько надоела ей бесконечная тоска дежурств в пустом и гулком фойе театра.

И потому она даже обрадовалась, когда на улице зазвучали выстрелы или что-то похожее на них. Кавори подбежала к окну, но ничего не увидела, наверное, всё уже закончилось, а может, и не было ничего. Просто кто-то побаловался с новогодним фейерверком — бывали и такие случаи в столице. Разочарованная Кавори направилась обратно к стойке, и тут открылись двери театра. Она обернулась к вошедшим, хотела уже машинально выпалить обычную фразу про то, что билетов пока в предварительной продаже нет и лучше зайти через неделю-две, тогда точно появятся, но все слова вылетели из её головы, когда она увидела вошедших.

— Милая барышня, — обратился к ней двухметровый верзила с татуировками на бритом черепе, — это ли не знаменитый на всю столицу европейский театр? Единственный в своём роде.

Говорил он по-немецки, но одним из критериев отбора на должность билетёра в театр было знание нескольких иностранных языков.

— Да, — только и смогла кивнуть Кавори, — но спектаклей не будет до конца декабря. Билеты появятся в кассе не раньше…

— Нам наплевать, когда появятся билеты, — крайне невежливо перебил её второй нежданный гость. — Мы просто хотим осмотреться тут.

— На каком основании? — выпалила разозлившаяся от такой грубости Кавори.

Пусть эти два иностранца и носят полувоенную одежду, но какое право они имеют разговаривать с ней в таком тоне.

— А это уже наше дело, — отмахнулся незваный гость.

— Не беспокойтесь, милейшая барышня, — прервал его лысый верзила. — Простите моего дорогого брата, он несколько резковат, но это всё влияние нашего старшего. У него такой скверный характер, милейшая барышня. А после мы пошли по военной линии, и это также отнюдь не способствовало улучшению характера моего брата.

— Прекрати, Каспар, — рявкнул на него второй незваный гость. — Ты готов разболтать всем вокруг наши семейные дела. Ты, действительно, думаешь, что хоть кому-то это может быть интересно.

— Не более, чем наши с тобой склоки, братец, дорогуша, — «очаровательно» улыбнулся верзила по имени Каспар.

— Быть может, господа, — обратила на себя внимание странной парочки Кавори, — вы объясните, зачем пришли в театр?

— Я же сказал, — холодно бросил через плечо второй незваный гость, — мы пришли осмотреться в вашем театре!

— По-моему, вы достаточно осмотрелись, господа, — резким тоном дала понять обоим гостям, что им пора уходить, Кавори.

— А вот это, милейшая барышня, — почти угрожающе произнёс верзила Каспар, — решать нам.

— А, по-моему, — раздался мужской голос, — вы слишком задержались у нас, господа. Вам стоит сейчас же покинуть театр.

Все лица обратились на широкую лестницу, что вела к ложам второго этажа. По ней быстрыми шагами спускался Пантелеймон Руднев.

— Вы отлично говорите по-немецки, — неожиданно похвалил его Каспар, — только я не узнаю вашего акцента. Никогда подобного слыхать не доводилось.

— Это славянский акцент, господа, — честно ответил им Руднев, — но мне говорили, что у меня очень чистое произношение.

— Я раньше считал, что в Японии очень немного иностранцев, — пожал плечами Каспар, — и тут вижу, что в столице её мы встречаем русского. Вот ведь странное дело, не правда ли, дорогуша? — обратился он к Рудневу.

— А не пошли бы вы, — раздельно произнёс тот, — вон отсюда.

Каспар улыбнулся ещё шире, а его спутник начал зачем-то тереть ладони друг о друга.

— Кавори-кун, — спокойно произнёс Руднев по-японски, — звони в полицию. Похоже, эти два господина сами не уйдут.

— Мы можем и без полиции обойтись, — слова Марины, вышедшей на верхнюю галерею сопроводил щелчок взводимого револьверного курка. Ствол оружия смотрел в лицо Каспара. — Покиньте театр, пока вас по-хорошему просят.

— Снова славянский акцент, — похоже, Каспара ничуть не беспокоил нацеленный на него револьвер. — Похоже, дорогуша, братец, слухи о закрытости Японии весьма сильно преувеличены.

— А может нам просто «повезло» попасть в заповедник иностранцев в Токио, — пошутил его спутник, продолжая энергично тереть ладони.

— Марина-кун, — снова по-японски произнёс Руднев, — не забудь предупредительный выстрел. И не убей никого. Не думаю, что нам нужны проблемы с законом, да ещё и на международном уровне.

— Думаю, простреленных ног им хватит, — согласилась Марина, переводя ствол револьвера ниже, — или, может, выстрелить в пах этому длинному. Он ведёт себя как педераст, так что ему это дело не нужно.

Руднев обернулся к ней и усмехнулся. Они обменялись неуместными сейчас весёлыми взглядами.

— Кавори-кун, — напомнил Руднев девушке, — звони в полицию.

Спутник Каспара неожиданно сложил руки в замок и сказал брату:

— Идём отсюда, нам тут не рады. Скверное место этот театр, прав был тот седовласый, как бишь его, Юримару, что ли. Пойдём лучше в кабуки или но или ещё какой театр, здесь нет совершенно ничего интересного.

Имя Юримару послужило своеобразным сигналом для тех троих, кто только что выставлял незваных гостей из театра.

— Юримару, — произнесла Кавори.

— Откуда вы его знаете? — быстро спросил Руднев.

— Стоять! — выпалила самая решительная среди них Марина, выстрелив для убедительности в потолок.

— Если бы вы были с нами повежливей, — улыбнулся Каспар, — мы бы, быть может, и рассказали вам. Но при таком скверном приёме, что вы нам оказали, увольте.

— Верно, — махнул рукой его спутник. — Идём, брат.

Они стояли у самых дверей, и потому успели выскочить из театра, прежде чем, Руднев, Марина или Кавори успели хоть что-то предпринять. Все трое, не сговариваясь, бросились за ними на улицу, но там царила какая-то нездоровая суета, толпились люди, мелькали мундиры полицейских. Обнаружить даже столь примечательных субъектов, как незваные гости театра не представлялось возможным.

То, что в толпу зевак, собравшуюся вокруг тел убитых токко, затесался и торговец амулетами и сувенирами никто не удивился. Его часто видели у театра, замечали также, что он разговаривал с антрепренёром, и тот даже покупал него всякие мелочи каждый раз. Вот и сейчас продавец оставил свой лоток на колёсах и толкался сейчас поближе к первым рядам зевак. Он не сумел толком разглядеть, что сталось с патрулём токко, который приставили к театру по его настоянию, однако всеми фибрами контрразведческой души своей чуял, что тут замешаны гости из Рейха. На почерк Юримару это было совсем не похоже — тот бы расправился с патрулём при помощи магии или меча, но не стал бы стрелять им в затылок. С другой стороны, он краем глаза видел, что осталось от троих токко, и это уже было больше похоже на магию.

Продавец внимательно прислушивался ко всему, что говорили в толпе. А послушать это стоило. Ведь среди зевак собралось немало свидетелей происшедшего. И были среди них и изрядные болтуны. Они трещали без умолку, рассказывая всем, кому интересно и нет, что именно они увидали. Вскоре продавец узнал сразу с десяток версий событий одна необычней другой. Ни в одну продавец не поверил бы при других обстоятельствах, и одновременно каждая казалась ему правдоподобной в данной ситуации.

Продавец уже хотел, в нарушение всех инструкций, выйти к полицейским и поговорить с ними, как агент контрразведки, благо все нужные бумаги у него всегда были при себе. Также это позволило бы ему осмотреть место происшествия более внимательно. Но он отлично понимал, что делать этого не следует, как бы ни хотелось. Происшествие, конечно, из ряда вон выходящее, но у него были куда более важные обязанности, нежели расследование этого дела. Да и с протоколом осмотра он ознакомится после, благо, даже отсюда видно, как интенсивно работают полицейские. Щёлкали фотовспышки, несколько человек буквально на карачках ползали над останками товарищей, скрупулёзно записывая и отмечая что-то бумажками с номерами. Продавец развернулся и направился к своему передвижному лотку. Подойдя, он с удивлением обнаружил у лотка Накадзо. Тот, как обычно, вертел в пальцах кошачью фигурку.

— Что вас привело? — спросил продавец, становясь за прилавок. — Простите, что отлучился, хотел поглядеть на происшествие.

— Хотел сообщить тебе кое-что, — усмехнулся Накадзо, — чего ты в полицейских протоколах не прочтёшь. — Он поставил кошачью фигурку на прилавок, и рассказал продавцу о вторжении двух странных субъектов. — Скорее всего, именно они устроили эту бойню.

— Итак, фон Кемпфер сделал первый ход, — сказал продавец. — Вопрос только, как он так быстро вышел на театр. Неужели Абвер работает настолько хорошо или… — Второй вариант ему не хотелось даже озвучивать, слишком уж неприятным он был, однако он изложил некоторые свои подозрения на этот счёт: — Как бы то ни было, но Руднев очень уж подозрителен. Пусть его и проверили самым строгим образом, но если он профессиональный разведчик, то вполне мог пройти через все проверки…

— Довольно об этом, — прервал его Накадзо. — Руднев и Марина выкинули ту странную пару из театра, в конце концов.

— Это могло быть хитрым сигналом для Руднева, — не сдавался продавец. Со стороны, наверное, казалось, что они с Накадзо азартно торгуются. — Засветились в театре, показали, что вот они, прибыли, пора налаживать контакт.

— То же можно сказать и об остальной труппе и большей части обслуживающего персонала театра, — отмахнулся Накадзо. — Мне вполне понятны твои подозрения, я и сам не до конца уверен в Рудневе, но подозревать его во всех смертных грехах только потому, что он русский эмигрант, нельзя. Так можно, сосредоточившись на нём одном, как объекте подозрений, пропустить настоящего шпиона.

— Возможно, — признал своё поражение продавец, но явно точки зрение оппонента он не принял, — но и с Руднева я сводить взгляда не стану.

— Правильно, — кивнул Накадзо, покупая очередную фарфоровую кошечку. — Ни с кого взгляда спускать не надо.

Накадзо вернулся в театр.

В самой большой комнате, что занимал отряд фон Кемпфера, собрались все за исключением молодого человека по фамилии Гудериан. Юноша был личным телохранителем командира и всегда отрицал своё родство с генералом Гейнцем Гудерианом, командующим 2-й танковой дивизии. Юноша не слишком любил совещаний и обсуждений, будучи человеком действия, и обычно дремал во время них где-нибудь в соседней комнате. Сейчас же, пока отряд по большей части просиживал штаны в гостинице, он, казалось, и вовсе не просыпался. Выходя из дремотного состояния, только когда надо было сопровождать Исаака на встречи с Риббентропом. Да и те происходили не слишком часто.

— Риббентроп кричал на меня сегодня, — ледяным тоном сообщил он Мельхиору, как самому старшему из братьев. — Секретарь Кэйсуке Окады[14] от лица премьер-министра высказал ему недоумение по поводу поведения твоих братьев, Мельхиор. Из-за этого, как считает Риббентроп, была отложена аудиенция у императора.

— Это прискорбное происшествие произошло, — в том же тоне ответил ему Мельхиор, — исключительно потому, что ты, Исаак, отправил моих братьев одних. Без моего пригляда братья могут натворить таких дел, что Риббентроп кинется на тебя с кулаками.

— Вовремя ты мне это сказал, Мельхиор, — усмехнулся Исаак, закуривая сигарку.

— Я предупреждал тебя об этом, Исаак, — возразил тот, — когда ты отправлял моих братьев одних. Но ты не стал слушать меня.

— Прислушаюсь в следующий раз, — махнул рукой фон Кемпфер, хотя было понятно, что ни к чьим советам он прислушиваться не станет — Сейчас, пусть твои братья, Мельхиор, расскажут, что их так привлекло в этом театре.

— Бальтазар, докладывай, — кивнул среднему брату Мельхиор, — а ты, Каспар, — кивок лысому верзиле, — молчи, даже если тебе очень захочется что-то сказать.

Каспар обиженно фыркнул и замотался в своё любимое бирюзовое боа, с которым не расставался с самого возвращения в гостиницу. Теперь из-под меха только глаза его сверкали.

— Защиту, установленную вокруг театра, — начал доклад Бальтазар, — заметил Каспар. Мы решили выяснить, что это за здание, раз его так защищают от оккультных воздействий. — Он подробно поведал об их стычке с неким Юримару, владеющим языком демонов, о нападении полицейского патруля и том, как они расправились с ними. После рассказал о короткой беседе на повышенных тонах, состоявшейся уже внутри театра. — Эта бесноватая русская девица была готова стрелять в нас, и мне показалось, что убей она нас — это вполне сошло бы ей с рук.

— Странный театр, — протянул Исаак, — и закрыт как-то очень уж долго. Почти месяц не будет ни одного спектакля. Это какой же он должен пользоваться популярностью, чтобы окупать своё существование. Надо будет плотнее заняться им, как можно плотнее. Дитрих, братья фон Нейманы слишком сильно засветились, так что это дело возьмёшь ты. Мельхиор, ты с братьями отрабатывайте остальные варианты поиска кристаллов духа.

— А какие у нас есть варианты? — поинтересовался Мельхиор.

— Вот вы эти варианты и найдите, — затянулся сигаркой Исаак.

— Не подскажешь, где их искать? — усмехнулся Мельхиор. — А то город великоват для нас троих.

— Вас для этого ко мне прикомандировали, — пожал плечами Исаак. — Выполняйте приказ, братья фон Нейманы.

— Sieg Heil! — вскочив, отдал салют Каспар, при этом левой рукой он придерживал боа.

Исаак отвернулся, едва удерживаясь от того, чтобы сплюнуть прямо на пол, не смотря на своё аристократическое происхождение и хорошее воспитание.

Глеба Бокия я встретил на улице, недалеко от театра. Он явно ждал меня, потому что как только я дошёл до остановки трамвая, Глеб Иванович тут же подошёл ко мне. Я не сразу узнал его — загорелое лицо, простенький костюм вместо мундира, круглые очки, скрадывающие разрез глаз. К тому же, говорил он с сильным китайским акцентом, маскирующим акцент русский, широко улыбался, демонстрируя крепкие зубы, и постоянно кивал, не давая собеседнику разглядеть его лицо.

— Простите, Руднев-сан, — говорил он мне, поминутно кивая, как болванчик, — вы ведь, Пантелеймон Руднев-сан, не так ли?

— Да, это я, — ответил я. — А вы кто?

— Можете называть меня Бо, — поднял на меня глаза незнакомец, и я узнал-таки в нём Глеба Ивановича. — Быть может, нам лучше пройтись, пока погода хорошая, ведь уже дзюнигацу на дворе.

— Идёмте, уважаемый Бо, — согласился я. — Нам надо поговорить, а в трамвае сделать этого не получится.

— Вы ведь куда-то направляетесь, Руднев-сан, — сказал Бокий, — пройдёмся вместе.

— Конечно, — кивнул я, указывая дорогу, и мы направились в сторону мастерской реставраторов Тонга. — Что вы здесь делаете, Бо-сан?

— Я искал тебя, Руднев-сан, несколько дней, — вместо ответа произнёс Глеб Иванович. — Мне помогли афиши театра, их так много развешено по городу. Ты сумел хорошо устроиться.

— Да, — усмехнулся я, — мне повезло. Можно сказать, меня на улице перехватили. Но всё же, Бо-сан, что привело вас в Токио?

— Кристаллы духа, — честно ответил он. — Я устал сидеть в кабинете, решил немного размять старые кости.

Тут, конечно же, дело было отнюдь не в желании пожилого человека, но глубже копать я не стал. В конце концов, кто я такой, чтобы лезть в дела начальника Специального отдела НКВД СССР.

— Но ещё я специально искал тебя, Руднев-сан, — добавил Бокий. — Меня всегда интересовало, с какой целью тебя отправили в Японию. Меня ведь в подробности этой операции никто не посвящал, что странно, не находишь?

— А вы не находите, Бо-сан, — усмехнулся я, — что я мог просто дезертировать с КВЖД перед выводом наших войск и учреждений. Я ведь социально чуждый элемент, каким, по нынешним временам, в Красной Армии не место.

Бокий остановился и поглядел мне в глаза холодным взглядом.

— Ты меня за дурака держишь, Руднев-сан? — спросил он. — Тебя полтора года готовили в школе Разведупра, чтобы ты сбежал за границу. Это было смешно, не будь на самом деле настолько глупо.

— Да, — поник я, — врать вы меня научили хорошо, но…

— Там, где ты врать учился, — рассмеялся Бокий, — я уже преподавал. — Это была одна из его любимых присказок. — К тому же, слишком много фактов, которыми тебя легко припереть к стенке. К слову, а куда мы идём?

— В мастерскую декораторов нашего театра, — ответил я, радуясь возможности сменить тему. — Я в театре присматриваю за их работой. Если хотите постоянно держать меня в поле зрение, советую устроиться к мастеру Тонгу — их бригадиру.

— Спасибо, Руднев-сан, — покивал Бокий. — Вот только возьмёт ли этот твой Тонг меня на работу? Я-то человек уже пожилой.

— Тонг прижимист, — пожал плечами я, — и рабочих рук постоянно не хватает.

— Мне не много надо, — подмигнул мне из-за очков Бокий, — да и работать мне не привыкать. Хотя давно уже ничего руками не делал, в основном, всё больше головой как-то приходилось. А теперь возвращаемся к кристаллам. Мне нужна вся информация по ним.

— Ну а я-то тут при чём, — пожал плечами я. — Я здесь совсем не из-за этих кристаллов, что бы они из себя не представляли.

— А я — из-за них, — решительно заявил Бокий, — и мне нужна твоя помощь. Мне больше не к кому обратиться.

— Бо-сан, — резко бросил ему я, — не забывайте, что я тут не просто так в театре работаю. У меня есть своё задание, над которым мне надо работать, и лишний риск для меня смерти подобен. Не забывайте, что я тут не рабочий из Китая или Кореи, а — русский эмигрант. И у меня нет за плечами опыта подпольной работы, а только каких-то полтора года школы Разведупра. Тем более, я практически «под колпаком» контрразведки, почти за каждым моим шагом вне театра следят, и если филёры услышат хоть несколько слов, что мы тут наговорили, мне — конец.

— Мы ушли от них ещё на трамвайной остановке, — отмахнулся Бокий, — хотя, скорее всего, они нас перехватят ближе к мастерской. Далеко до неё, кстати?

— Не особенно, — пожал плечами я, — больше половины пути пройдено.

— Значит, ждать уже недолго, — сам себе кивнул Бокий. — Последний вопрос: что это за театр такой, где декораторы «под колпаком» у контрразведки?

— Дело не в театре, — не слишком честно ответил я, — а во мне. Мне не доверяют и постоянно следят, когда я покидаю театр, а я это делаю не слишком часто. Всё ждут, когда я выйду на связь с другими агентами. Мне и беседа с вами может дорого обойтись.

— Скверно, — буркнул Бокий. — Ладно, мне пора отваливать. Надеюсь, ещё встретимся в театре.

Я как раз надеялся на обратное, но говорить этого Глебу Бокию не стал. Если его опознают, то мне — конец. Я отрицал сам факт знакомства с ним, а тут оказывается, что «главный оккультный чекист» тоже находится в Токио. И тогда мне, не смотря на все усилия Юримару, не миновать самой строгой проверки с применением, как говорят в НКВД, спецсредств. После таких проверок редко кто выходит живым, а если выходит — остаётся калекой на всю жизнь. По крайней мере, у нас, но не думаю, что в Японии ситуация кардинально иная.

Мы разошлись за пять минут до того, как филёры вновь обнаружили меня. Они сделали это даже раньше, чем я думал, а значит, Глеб Иванович скрылся как раз вовремя. Не подвело чутьё старого чекиста бывшего подпольщика. Что самое интересное, Бокий сумел опередить меня, когда я вошёл в мастерскую, он уже беседовал о чём-то с Тонгом. Бригадир вежливо поклонился мне и попросил подождать. Быстро закончив беседу с Бокием, Тонг повернулся ко мне.

— Кто это? — спросил я у него, изображая скучающее любопытство, было бы подозрительно, если я не сделал этого.

— Пожилой эмигрант из Кореи, — объяснил он. — Говорит, что неплохой плотник и жестянщик. Думаю, возьму его к себе — лишними руки никогда не будут. Так что вы хотели?

Я провёл ладонью по лицу, припоминая, зачем, собственно, шёл к нему, а то со всеми этими беседами как-то об этом и позабыл.

Вопреки прямому приказу Юримару братья фон Нейманы уже на следующий день после совещания стояли напротив театра. Конечно, Каспар в очередной раз изменил внешность, чтобы так сильно не бросаться в глаза. Бальтазар же сменил обычную чёрную форму, которую предпочитал всякой иной одежде, на тёмный костюм-тройку, какие носили молодые европейские бизнесмены, приезжающие в Токио в поисках быстрых прибылей. Таких было очень много в конце прошлого — начале этого века, когда Япония открыла границы и все конфликты и гражданские войны, раздиравшие её, завершились. Но и теперь ещё можно было встретить их, шагающих по мостовым столицы с гордо поднятыми головами и видом конкистадоров, готовых покорять дикарские острова. Старший из братьев выглядел намного скромнее, хоть и одет был в почти такой же тёмный костюм, но отрешённое выражение, редко сходящее с его лица и очки на носу, резко контрастировали с гордым видом его брата. Бальтазар принял любимый образ маленькой девочки с огромными глазами и теперь крутился у ног братьев, приставая к ним с разными вопросами и тыча пальцем в интересующие его вещи. Его поведение раздражало Мельхиора и забавляло Бальтазара, который проводил с младшим братом намного больше времени.

— Защита у театра очень крепкая, — потёр пальцами подбородок Мельхиор, — и непонятно, для чего она. И где-то тут вы встретили этого загадочного Юримару?

— Именно здесь, — кивнул Бальтазар, — и тут же мы устроили ту самую драку, из-за которой Риббентроп накричал на Исаака.

Похоже, тот факт, что фон Кемпфер получил хорошую отповедь от чрезвычайного и полномочного посла Рейха, доставлял ему особое удовольствие. При всяком удобном случае Бальтазар поминал этот случай.

— Я думал, ваши действия, meine Herren, — Юримару появился, как всегда, неожиданно, просто выступил из толпы людей, постоянно снующих по улице, — будут иметь куда более тяжкие последствия.

— Ты решил всё же схватиться с нами? — в глазах Бальтазара загорелся азарт схватки.

— Я пришёл поговорить с вами, meine Herren, — усмехнулся Юримару. — Мы слегка повздорили при первой нашей встрече, но, думаю, цели у нас сходные, а потому стоит некоторым образом объединить усилия для их достижения.

— Вы ничего не знаете о наших целях, — заметил Мельхиор, — так что, почему вы пришли к выводу, что они сходны с вашими, непонятно.

— Вы приходите к театру уже второй раз, — ответил Юримару, — значит, вас интересует именно он. Как и меня. Поэтому я и предлагаю вам объединить усилия.

— Тогда давайте определимся, — осторожно сказал Мельхиор, — что вы можете предложить нам, и чего хотите от нас.

— Вот правильный подход к делу, — усмехнулся Юримару. — Давайте пройдёмся, а то в связи с действиями ваших товарищей, за театром постоянно ведётся негласное наблюдение. Я, конечно, могу долго отводить глаза филёрам, но при этом сам очень сильно обнаруживаю себя для других глаз.

— Конечно, — кивнул Мельхиор, — незачем привлекать к себе лишнее внимание.

Уже вчетвером они медленно зашагали прочь от театра. И только почти незаметный за своим большим лотком продавец амулетов и талисманов проводил их взглядом.

— Со своей стороны, — говорил на ходу Юримару, — готов предложить вашей группе некоторую информацию по кристаллам духа, а также выдать расположение одного из объектов, где ведутся работы над ними.

— Весьма щедро, — недоверчиво покосился на него Мельхиор, — и хотелось бы услышать, что вы захотите в обмен на эту информацию?

— Много мне не нужно, — пожал плечами Юримару. — Можно сказать, я предоставляю вам информацию в счёт будущих услуг. Как только мне что-то понадобится, я тут же сообщу вам, meine Herren.

— Мне не нравятся такие условия, — высказал своё мнение Бальтазар. — Вы предлагаете нам нечто конкретное, а именно не самую ценную для нас информацию. А вот что потребуете взамен, мы не знаем.

— Вполне возможно, что и ничего не потребую, — усмехнулся в ответ Юримару. — Вполне возможно, что мне от вас не будет нужно ничего.

— Уж простите, — остановился Мельхиор, — но я не верю в альтруизм. Вы, Юримару, скорее всего, пытаетесь каким-то образом использовать нас. А нас это не устраивает. Очень не люблю, когда нас используют. Особенно втёмную.

— Я тоже не собираюсь раскрывать вам всех своих карт, — отрезал тот. — Я даю вам информацию и хочу от вас определённых действий, чтобы вы отвлекли ими внимание от меня. А чтобы вы предприняли их, вам как раз и нужна моя информация.

— Как я и сказал, — кивнул самому себе Мельхиор, — вы нас используете. И это вполне нормально. Но теперь уже не втёмную. Не сказал бы, что это меня устраивает полностью, но лучшего варианта нам никто не предложит. Теперь нам есть с чем возвращаться к руководству. — Он протянул руку Юримару. — Благодарю вас, meine Herr, и жду, когда вы сообщите нам об ответной услуге. Я не люблю быть чьим-либо должником.

— Когда мне от вас что-то понадобится, — пожал протянутую руку Юримару, — я вас найду и сообщу об этом. А пока расскажу вам, meine Herr, информацию, которую обещал.

Глава 7

Декабрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

Глеб Бокий оказался довольно хорошим работником. Мастер Тонг нарадоваться на него не мог. Более того, он поселил толкового работника, быстро выбившегося в невеликие начальники благодаря организаторским способностям и умению управлять людьми, у себя дома и любил проводить с ним вечера за чаем. Во время репетиций Бокий руководил частью бригады декораторов, быстро потеснив предыдущего неформального заместителя Тонга. Опасаясь ненужных конфликтов, я подозвал к себе одного из декораторов, вполне сносно говорящего по-японски, и спросил насчёт бывшего заместителя Тонга.

— Мастера Тонга и господина Ви Мина, — ответил мне китаец, — все уважают, а Ксинга — боятся. Ксинг он был убийца, там, у нас, он был убийца и разбойник. Потому и сбежал сюда. Он и теперь часто ночью уходит, а приходит всегда с деньгами, говорит, выигрывает, говорит, его кости любят. Ему никто не верит, но спорить боятся.

Я поблагодарил его и при первом же случае, оказавшись поближе к Бокию, сообщил ему скверные вести.

— Я видел, как он глядел мне в спину, — кивнул Глеб Иванович. — И уже жду ножа меж лопаток.

Мне оставалось только плечами пожать.

Репетиции же шли своим чередом. Лично у меня времени на отдых почти не оставалось. Я просто разрывался между ними, занятиями в тренировочных доспехах, декораторскими делами и отчётами для Михаила Николаевича. Последние приходилось частенько писать заполночь, ибо только в этому часу у меня выдавалось время на отдых. Бывало, я так и засыпал над ними, пачкая пальцы и исписанные листы чернилами. Поймай меня кто с этими листами, пустили бы пулю в лоб без каких-либо разбирательств. Ничего сверхсекретного я не писал, конечно, но сам факт того, что я пишу кому-то отчёты, был вполне достаточным поводом для моего немедленного расстрела.

В тот день я долго приводил себя в порядок после такой вот ночи, смывая с лица и рук чернила, вспоминая при этом детские стихи поэта Чуковского. В общем, к завтраку я опоздал, к тому же, надо было торопиться к Тонгу. Его бригада прошлым вечером закончила работу над паратовской «Ласточкой» и сегодня её собирались доставить в театр. Я тут же отправился к Накадзо и тот выбил для нас грузовики. Теперь я должен был наблюдать за транспортировкой одной из ключевых декораций спектакля. Случись с ней что, премьеру пришлось бы переносить. Ведь работа над «Ласточкой» заняла довольно много времени, а до спектакля оставались уже, буквально, две с половиной недели. Не то чтобы Дороши не доверяла Тонгу, но ведь моей работой было как раз приглядывать за декораторами.

Я вышел из театра, привычным взглядом отыскал филёров, следующих за мной, и направился к трамвайной остановке. Вычислить всех троих не составило особого труда, казалось, филёры сами чуяли, что рассекречены и не особенно скрывались. А может, меня уже держали за «почти благонадёжного», и приставляли не самых лучших работников. Я едва удержался от того, чтобы сделать им ручкой. Ведь, по идее, я не должен был их обнаружить, в моей «легенде» о школе Разведупра ничего не говорилось.

Те ребята, что поджидали меня на остановке, сразу насторожили меня. Слишком уж походили на военных, одного роста, в серо-зелёных куртках, с коротко остриженными светлыми волосами, и здоровые все, как на подбор. Как минимум, на полголовы выше меня и едва не вдвое шире в плечах. Стояли они плотной группой, как будто собирались не в трамвай садиться, а штурмом его брать. Но, главное, стоило мне подойти к остановке, как они тут же подобрались и направились наперерез. Только что клином не построились, что твои тевтонские рыцари на Чудском озере.

Я пожалел, что Накадзо не успел пробить для меня права на ношение огнестрельного оружия. Чувствую, сейчас оно бы мне очень пригодилось. Разговаривать они не стали, их предводитель, лицо которого украшал жуткий шрам, уродующий висок и щёку, сразу врезал мне кулаком в лицо. Не будь я готов к такому, лежать мне без сознания. Но и так я успел нырнуть под его руку в последний момент, таким быстрым был удар. Я перехватил его запястье и попытался взять в болевой захват. Но удержать не сумел. Враг с нечеловеческой силой вырвался из захвата и тут же попытался пнуть меня коленом в живот. Я предпочёл отпрыгнуть. И едва не угодил под удар второго здоровяка. Третий быстро обходил меня, заходя со спины.

И что самое неприятное, вся эта чёртова троица не произнесла ни звука. Это действовало на нервы.

Я рванулся назад, не давая врагам взять себя в кольцо, попутно ударив заходившего ко мне в спину локтём в лицо. Тот даже уклоняться не стал, а челюсть у него оказалась будто бы из железа. Он даже не поморщился, а попытался поймать мою руку, и это ему почти удалось. Каким-то чудом я успел проскочить между ним и его товарищем, пытавшимся замкнуть кольцо, Теперь враги практически выстроились в линию и одновременно обрушились на меня. Я снова отпрыгнул, разрывая дистанцию, чтобы не угодить под пудовые кулаки здоровяков.

Их было трое против меня одного, и сколько не прыгай, очень скоро они меня одолеют. До театра тоже не добежать, нагонят и в мясо превратят, мама сказать не успею. Придётся принимать бой тут, в расчёте на полицию, может, продержусь до их подхода. А уж в участке здоровяки мне опасны не будут.

Здоровяки снова начали расходиться. Двигались они вполне профессионально, как настоящие бойцы. Атаковали стремительно. Я едва поспевал за ними. Предводитель, так я называл человека со шрамом, пошёл на меня прямой ногой. Обычно такие удары принимают сложенные руки, но я помнил силу врага и предпочёл уклониться, перехватив его голень и рванув вверх. Тот оказался не готов к такому приёму и, не удержав равновесия, грохнулся на спину. Слева и справа меня почти одновременно атаковали его товарищи. Ловко и умело. Один попытался достать меня подсечкой, второй нанёс могучий удар кулаком, целя в голову. Я нырнул под его кулак, перехватил руку и кинул здоровяка через спину, используя, как учил нас Сан Саныч, инерцию его движения. Предводитель как раз вскочил на ноги и ринулся на меня. Тому же, кто пытался подсечь меня, пришлось хуже. На него рухнул брошенный мной его товарищ, когда он поднимался на ноги. В итоге, оба повалились на мостовую.

Предводитель ринулся на меня. Его кулак устремился к моему лицу. Я не стал ловить его, а нанёс ему встречный удар ногой в живот. Врезавшись в его пресс, стопа мгновенно онемела, а враг снова никак не отреагировал на него. Зато от его удара я отлетел на несколько шагов. Голова как будто взорвалась болью. Я рухнул навзничь, но тут же откатился в сторону. Предводитель попытался растоптать меня.

Я вскочил на ноги, уже сам сделав подсечку предводителю, благо тот стоял на одной ноге. Он снова рухнул. А я отпрыгнул, разрывая дистанцию. И только тут увидел, что мне пришли на помощь. Филёры, которые следили за мной, напали на здоровяков. Руководил ими пожилой человек, чем-то напоминающий Бокия в образе корейского эмигранта, в коричневом костюме и кепке. Филёры смотрелись почти комично на фоне саженных здоровяков. Из одного такого можно было сделать троих японцев. Однако дрались ребята довольно профессионально, вчетвером противостоя паре здоровяков, не смотря на подавляющее преимущество в силе и размерах со стороны последних.

Моим же противником остался предводитель со шрамом через всё лицо. Он сделал выразительный жест, проведя большим пальцем по горлу. Я в ответ послал его по матери. И мы снова сцепились.

Здоровяк снова пошёл на меня прямой ногой, видимо, это был его любимый удар. В этот раз я предпочёл уклониться, дав ему ударить подошвой по земле, а сам врезал ему в живот, стараясь пробить печень. И снова кулак, словно в каменную стену ударился, даже пальцы заныли. Предводитель усмехнулся и наотмашь треснул меня по голове. Уйти я уже не успевал, пришлось блокировать его руку предплечьем. Удар оказался столь силён, что я едва на ногах удержался. Боль рванула мышцы и кости, заставляя до хруста сжать зубы. От следующего удара я не успел ни уклониться, ни заблокировать его. Кулак левой руки здоровяка врезался мне в солнечное сплетение, выбив из лёгких воздух. Я буквально повис на могучей руке предводителя врагов. А третий удар поверг меня на землю.

Не окажись мой противник столь предсказуемым, он бы легко отправил меня на тот свет. Но он во второй раз попытался затоптать меня. И я пошёл на риск. Не успев подняться, я, прямо лёжа, поймал его обеими руками за щиколотку и икру, сдавил пальцами мышцы, выкрутил ногу, уронил врага в третий раз. Выбритый затылок его с глухим стуком треснулся о мостовую.

Я первым успел вскочить на ноги. Затоптать противника я не пытался, вместо этого с размаху врезал по лицу поднимающемуся здоровяку. Подлые приём, конечно, но на войне все средства хороши. Квадратный носок моего ботинка в кровь разбил ему лицо, да только это ничуть не смутило здоровяка. Он рывком поднялся, тут же ударил меня кулаком в живот. Но удар вышел не самым удачным. Я перехватил его руку и провёл академический бросок через спину, приложив все усилия к тому, чтобы противник, упав, больше уже не поднялся. Тот однако сумел приземлиться удачно, перекатился через спину и через секунду уже стоял на ногах. При этом, он так и не удосужился стереть с лица кровь. Она так и продолжала бежать из рассечённой брови и, похоже, это ничуть не мешало здоровяку.

Резкий свист привлёк наше внимание. Следом раздался топот десятков ног. К нам бежали, придерживая фуражки, полицейские. Видимо, мы привлекли внимание сразу нескольких патрулей своей дракой.

Здоровяк со шрамом оказался предводителем. Он отступил от меня на полшага и махнул рукой своим парням. Те со всех ног рванули прочь от места драки, раскидав филёров, как детей. Предводитель напоследок снова провёл большим пальцем по горлу. Я сделал в его сторону непристойный жест и снова послал по матери.

Прежде чем к нам добежали полицейские, здоровяки скрылись. Двое, что дрались с филёрами, сбежали в переулки, а предводитель запрыгнул на подножку отходящего трамвая.

— Что тут происходит?! — закричал полицейский офицер, грозно кладя руку на ножны с кортиком. Картину только слегка портил тот факт, что он задыхался после пробежки, лицо его раскраснелось, а впалая грудь вздымалась, словно кузнечные меха.

— Спокойно, — выскочил главный филёр. — Кэмпэйтай![15] — Он отвернул лацкан, демонстрируя эмблему в виде хризантемы. — Это дело под нашим контролем. Благодарю за оперативность, офицер.

Полицейский козырнул и быстро убрался вместе со своими товарищами. Там, где работала контрразведка, а особенно её военное крыло, Кэмпэйтай, задерживаться не стоило. Я думал примерно также, вот только сделать этого, понятно, не мог.

— Чем вы немцам не угодили, Руднев-сан? — спросил у меня пожилой кэмпэй, одёргивая полы коричневого пиджака, основательно помятого и вымазанного в грязи и пыли.

— Почему именно немцам, кэмпэй-сан? — удивился я. — Они, конечно, светловолосые, но больше ничем на немцев не похожи.

— Мы на одном куртку порвали, — ответил кэмпэй, — под ней была нательная майка с двумя рунами «зиг» в круге. Такие только эсэсовцы носят. Так что будьте теперь осторожны со всеми голубоглазыми блондинами и блондинками.

— А я как-то думал, — усмехнулся я, — что в вашей организации шутить не любят.

— Это в контрразведке не шутят, — вполне серьёзно произнёс кэмпэй. — Мы же люди с юмором. Теперь давайте сделаем вид, Руднев-сан, что вы нас не видели. Тем более, что наша смена скоро закончится.

— Благодарю вас, кэмпэй-сан, — кивнул я ему.

Кэмпэй быстро разошлись в разные стороны, продолжая слежку за мной. Я же постоял какое-то время на улице, раздумывая, сесть ли мне в трамвай или пройтись пешком. Остановился на втором варианте, слишком уж много народу на остановке видели, как я дрался со здоровяками-немцами, не хотелось бы, чтоб на меня в трамвае косились. Я быстро перешёл через пути и зашагал в сторону мастерской Тонга.

Дитрих фон Лоэнгрин провёл тонкими пальцами по подбородку. Он не чёл, что этого русского могут «вести» кэмпэй. Не столь уж важной персоной был тот. Всего лишь какой-то декоратор, а за ним ходят три человека.

И что самое скверное, новой выволочки от Риббентропа Исааку не избежать. Дитрих видел, что кэмпэй порвали на одном из контролируемых им бойцов куртку, и руны в круге разглядел ничуть не хуже японцев. А это уже прямая провокация со стороны Германии, которая не может не отразиться на ходе переговоров. Следовательно, выволочка ждёт и самого Дитриха. Завершись его опасная вылазка удачно, было бы чем козырнуть, а так риск оказался неоправдан, да ещё и дело провалил.

А ведь казалось, взять русского намного проще, чем девицу. Та ведь вторая актриса в этом театре, а он только декоратор, чуть больше, чем просто подсобный рабочий. С другой стороны, такая сильная охрана говорила о том, что русский вполне может оказаться важной птицей, либо его подозревают в шпионаже и, возможно, не без оснований. Следовательно, им стоило заняться вплотную. Только после нападения русский будет настороже. Да и Исаак вряд ли даст ему работать столь открыто и нагло, как они с братьями фон Нейманами делали до сих пор.

Но от «разработки» русского декоратора Дитрих решил не отказываться. На этом надо настоять, не смотря на все выволочки Исаака.

С такими мыслями Дитрих покинул место драки. Он прошёл до ждавшего его массивного чёрного автомобиля марки «Хорьх». За рулём сидел в форменной куртке, похожий на дравшихся на трамвайной остановке бойцов, как брат близнец. Двое его побитых товарищей сидели на заднем сидении, не хватало только их предводителя, чьё лицо украшал шрам. Он будет возвращаться своим ходом.

— Кукловод, — обратился к Дитриху водитель, не поворачивая головы, — братья фон Нейманы приезжали в гостиницу, где нас поселили. Они забрали всех солдат, которые являлись марионетками Мельхиора и ушли с ними.

Дитрих только кивнул и махнул шофёру рукой, чтобы ехал. Тот знал, что если он не называет адреса, значит, рулить надо к их временной резиденции. Автомобиль плавно покатился по улицам Токио.

Синагава. Подземная лаборатория Отряда «Щит».

После нападения одноэтажный домик Лаборатории обнесли забором и поставили у входа двух часовых. Для внушительности и раннего предупреждения о возможной атаке. Но это только снаружи, внутри же теперь были установлены не только пулемётные гнёзда, но и 37-мм орудия тип 94 для борьбы с бронированным противником, вроде тех же «Биг папасов» или иных мехов. Количество охраны внутри увеличили в несколько раз, вооружили «Бергманами», вместо длинных «Арисак», и выдали по двойному комплекту гранат, противопехотных и противоброневых. Случись атака, подобная прошлой, «Биг папасов» смогли бы остановить ещё на подходе и, вполне возможно, не пришлось бы вызывать на помощь отряд «Труппа». Но в этот раз атака была совсем иной.

В половине квартала от обнесённого забором домика с двумя часовыми собралась преинтересная компания. Братья фон Нейманы, вновь сменившие гражданскую одежду на чёрную с серебром форму, а за их спинами замерли здоровенные эсэсовцы, вооружённые «Эрмами»[16]. Эсэсовцы были одеты в обычную форму, стальные каски и длинные зимние плащи, которые были им, на самом деле, без надобности. Лица их почти полностью закрывали повязки из тёмной материи.

— Похоже, этот Юримару тебя обвёл вокруг пальца, братец, — ехидно заметил Бальтазар. — Несерьёзная охрана для объекта такой важности. Всего двое часовых с винтовками.

— Если объект секретный, — возразил Мельхиор, — как сказал нам Юримару, и большая часть его расположена под землёй, то наверху вполне достаточно и двух часовых. Главные силы противника будут ждать нас внизу. И потому сейчас надо прикончить этих двоих без лишнего шума, чтобы внизу нас хотя бы поначалу не ждали во всеоружии. — Он обернулся к братьям. — Потому этим займётесь вы. Марионеткам я столь тонкую работу поручить не могу.

— Конечно, милый братец, — «очаровательно» улыбнулся ему Каспар. — Мы с Бальтазаром сделаем всё как надо, как всегда.

Средний брат ничего не сказал. Он только снял с пояса фляжку и прополоскал рот, сплюнув под ноги. Плевок его зашипел, оставив на деревянной мостовой чёрное пятно.

К часовым Каспар фон Нейман вышел в своём любимом облике. Появление миловидной маленькой девочки с огромными глазами несколько шокировало часовых. Они замерли, и не думая снимать с плеч винтовки. Это их и погубило. За спиной одного из них вырос Бальтазар. Он провёл ладонью по лицу часового, обращая его кожу и мышцы в кристаллы. Тот попытался сорвать их, но это привело к тому, что пальцы его начали быстро покрываться такими же кристаллами. Второй часовой уставился на него во все глаза, и думать позабыв о девочке. Он не увидел, как та снова обернулась бритоголовым здоровяком в чёрной форме. Каспар ловко выбил у него из рук длинную винтовку, перехватил её обеими руками и принялся душить солдата. Спустя секунду хрустнула шея несчастного, и он осел на землю. Каспар аккуратно опустил винтовку рядом с телом часового.

— Братец, — протянул Каспар, — можешь спускать своих марионеток.

Пятеро эсэсовцев, вооружённых «Эрмами», быстро и почти бесшумно пробежали к воротам в заборе, у которых дежурили часовые. Вошли во двор, взяв автоматы наизготовку, подошли к дверям одноэтажного домика. Неожиданно прямо из-за закрытой двери раздалась длинная очередь, пули прошили тонкое дерево и плащи метнувшихся в разные стороны эсэсовцев. Те мгновенно сняли с поясов гранаты «колотушки» и привели их в боевое состояние. Один эсэсовец рискнул встать напротив двери и могучим ударом ноги выбил её. Автоматные очереди опередили гранаты. Пять штук полетели в проём. А отважный эсэсовец шустро ушёл с линии огня. Прогремели взрывы и солдаты с «Эрмами» наперевес ворвались в развороченное помещение.

Внутри лежали четыре тела в броне «Самурай». Ударный доспех не спас их, слишком близко взорвались гранаты. Хотя двое ещё были живы. Они судорожно подёргивались, пытаясь дотянуться до покорёженного оружия. Эсэсовцы без жалости добили их короткими очередями. Один из них высунулся из дверного проёма и жестом дал понять фон Нейманам, что всё чисто и можно входить.

— Надо же, нашими автоматами вооружены, — поднимая искорёженный взрывом «Бергман», произнёс любознательный Каспар. — Своих, выходит, не придумали.

Остальные никак не прореагировали на его слова. Они уже спускались по наклонному коридору. Каспар отшвырнул оружие и поспешил за ними. Коридор был низковат для двухметрового верзилы, ему приходилось сильно сутулиться при ходьбе, едва ли не плечами упираясь в потолок.

Они дошли до небольшой площадки с кабинкой лифта.

— Разумно, — заметил, поправляя очки Мельхиор, — она рассчитана только на двух япошек. Две моих марионетки едва влезут.

— Внизу их будут ждать, — заметил Бальтазар. — Может быть, лучше снова отправиться нам с братом?

— И то верно, дорогой братец, — поддержал его Каспар. — Зачем слать на убой марионеток, если есть мы.

— Давно в тебя из пулемёта не стреляли? — поглядел на него Мельхиор. — Всё никак не угомонишься, проверяешь своё тело на прочность.

— В меня даже из безоткатки стреляли, — с законной гордостью произнёс Каспар, — так что все их пулемёты мне, что лёгкая щекотка.

— Здесь нет врачей, чтобы собирали тебя потом по частям, — отрезал Мельхиор. — Первыми пойдут мои марионетки, а вы с Бальтазаром поедете на крыше лифта и атакуете сразу за ними.

— Весьма разумно, — кивнул Бальтазар.

Два эсэсовца зашли в лифт, держа оружие наготове. Один левой рукой потянул за рычаг, и кабинка поехала вниз. Как только её крыша поравнялась с полом, Бальтазар и Каспар фон Нейманы запрыгнули на неё. Предварительно Каспар раздвинул решётку, сошедшуюся после того, как кабинка лифта пошла вниз. Для этого ему пришлось приложить известные усилия, но силач справился с этой задачей. Братьям было тесно на крыше, на самом деле, они едва умещались на ней. Бальтазар постоянно теснил младшего брата, работая коленями и локтями.

Автоматные очереди и взрывы гранат были отлично слышны внизу, несмотря на бронедверь. Здание было спроектировано и построено таким образом, что часовые внизу могли хотя бы так узнать о возможной атаке. Расчёт пулемёта мгновенно пришёл в боевую готовность, занял своё место, щёлкнул затвор. Охранявшие расчёт солдаты в ударной броне взяли наизготовку «Бергманы», в тесных коридорах они представляли собой страшное оружие, способное в считанные секунды нашпиговать человека свинцом. Конечно, в бой они вступят, только если не справятся пулемёты, что, вообще-то, было маловероятно.

— Лифт спускается, — сообщил один из пулемётчиков, приникший лицом к смотровой щели в бронедвери. — Минутная готовность.

Бойцы не пошевелились. Все и без его слов пребывали, как говорится, в полной боевой.

— Есть контакт! — почти радостно выкрикнул пулемётчик. — Открыть огонь!

И тут же загрохотали пулемёты, выплёвывая пламя и свинец. Они мгновенно изрешетили незваных гостей. Те дёргались, словно в конвульсиях, пули брали их плащи и форму под ними. Но из тел не пролилось ни капли крови. Вместо неё во все стороны летели металлические бруски и шестерёнки. Скошенные длинными очередями незваные гости повалились на пол лифтовой кабинки.

— Странное дело, — произнёс командир расчёта. — Странное какое-то нападение. Они что, рассчитывали прорваться? Или это только разведка? — Он опустил автомат. — В любом случае, не расслабляемся. Готовимся к новой атаке. А пока, Саи-готё, звони на центральный пост, сообщи о том, что на нас напали.

Не успел один из бойцов охранения шагнуть к телефонному аппарату, висящему на стене, как вдруг наблюдатель удивлённо вскрикнул.

— Они поднимаются! — воскликнул он.

И действительно оба расстрелянных из пулемётов солдата медленно вставали с пола, подбирая выроненное оружие.

— Огонь! — тут же скомандовал офицер.

И пулемёты застрочили, казалось, с удвоенной скоростью. Встающих врагов снова повалило наземь, но в этот раз так просто сдаваться они не собирались. В бронедверь стукнулась пара объёмистых гранат. Это были ни «колотушки» двадцать четвёртых гранат и ни «яйца» тридцать девятых.[17] Взорвались они с резким хлопком и следом в щели бронедвери потянулись желтоватые щупальца отравляющего газа. Первыми свалились пулемётчики, которые не носили ударной брони и находились ближе всего к двери. Следом попадали подносчики, сжимающие в руках ленты. У всех из глаз лились реками слёзы, горло рвал надсадный кашель, быстро переходящий в рвоту, они пытались подняться, но слабость в локтях и коленях превращала их руки и ноги в какое-то желе.

Бойцы в броне «Самурай» не пострадали от газа. В жутковатые маски шлемов были встроены противогазы, а линзы обеспечивали надёжную защиту глаз. Они оттащили заходящихся кашлем пулемётчиков подальше от дверей и газового облака и сами встали к пулемётам. Но враги были уже у самой двери. Они схватили пулемёты за стволы, хоть те и были горячими, что пальцем не коснуться, и втолкнули их внутрь с такой силой, что сорвали со станин. А следом полетели «яйца» тридцать девятых гранат. «Колотушки» в бойницы было не протолкнуть.

Бойцов подвело именно то, что они заняли места за пулемётами. Гранаты рванули практически у них под ногами. Хоть в тридцать девятых было меньше взрывчатки, никакая броня тут спасти не могла.

Каспар фон Нейман пробил крышу люка несколькими ударами здоровенного кулака и спрыгнул в кабинку. Тут же зажал костистый нос двумя пальцами.

— Братец, — сказал он Бальтазару, — тут марионетки газом побаловались, так что дыши через раз.

— Я сам ядовитей любого газа, — усмехнулся Бальтазар, спрыгивая следом за братом, — забыл, что ли? Ты мне лучше скажи, сможешь дверь открыть с этой стороны.

— И не такие вскрывали, братец, — усмехнулся Каспар.

Он подошёл к двери, отстранив сильно повреждённых марионеток эсэсовцев, из-под тяжёлых плащей которых теперь раздавался неприятный скрип, что, похоже, ничуть не смущало самих эсэсовцев. Взявшись за бойницы, Каспар изо всех сил потянул на себя. Металл затрещал, прогибаясь, петли заскрипели, засовы кремальеры застонали. Каспар упёрся каблуками в пол, сжал до хруста зубы, мышцы под формой набухли буграми, грозя разорвать чёрную ткань. С потолка посыпалась бетонная крошка, припорошила лысину фон Неймана и стальные каски марионеток. На лбу Каспара выступила испарина. Наконец, со звоном полопались стальные засовы, и фон Нейман потянул дверь на себя, открывая её. Повреждённые и перекошенные петли поддавались с трудом, да и весила дверь немало. Каспару пришлось приложить немало усилий, открывая её.

На той стороне лежали изрешеченные осколками солдаты в такой же броне, что и те, с кем сражались наверху. А чуть дальше извивались на полу солдаты в обыкновенной зелёной армейской форме. Не смотря на лошадиную дозу газа, которым они наглотались, все четверо ещё были живы. Вошедшие следом за Каспаром эсэсовцы быстро добили их одиночными выстрелами.

Мельхиор отправил лифт наверх, забрать Бальтазара и оставшихся марионеток, а сам отправился следом за Каспаром.

За тамбуром с бронедверью оказался большой круглый зал со стеклянным куполом в середине. Каспар тут же прилип к нему носом, рассматривая, что же находится внизу. Там оказалась операционная, только каких-то гипертрофированных размеров. На столе вполне можно было поместить троих Каспаров рядом, приборов вокруг стола было понатыкано великое множество, сейчас они были выключены и казались младшему фон Нейману просто грудой мёртвого металла и пластика, со всеми потухшими лампочками и датчиками. Но самым интересным были несколько странных агрегатов, стоящих около стен. Пилы с дисковыми лезвиями, жутковатые крючья, мощные долота и прочее в том же духе. Каспар задался вопросом: кого же вскрывают в этой операционной?

От размышлений его оторвало появление старшего брата с оставшимися марионетками. Мельхиор первым делом осмотрел повреждённых эсэсовцев, бесцеремонно заставив их расстегнуть форму. Под ней оказалась жуткая мешанина из омертвелой плоти и покорёженного металла. Вместо крови их орошала густая смазка, текущая в жилах марионеток. Удовлетворившись результатом осмотра, Мельхиор велел им застегнуться.

— Потеряно много времени, — заметил Бальтазар. — Мы переполошили всю охрану. Надо действовать быстро, а мы тут торчим без толку.

— Верно, братец, — поддержал его Каспар. — Бежать пора.

Мельхиор ничего говорить не стал. Он жестом велел повреждённым марионеткам отправляться к следующей двери. Те бегом ринулись туда. За ними последовали остальные трое.

Как только они открыли дверь, из тамбура раздался автоматный огонь. В тесноте развернуть громоздкие пулемёты солдаты не сумели, иначе марионеткам пришлось бы туго. И без того идущих первыми покорёженных эсэсовцев практически смело градом свинца. Они попадали в дверях, своими телами частично закрывая целых товарищей. К тому же, не смотря на фатальные повреждения, марионетки ещё были способны жать на курок. Их «Эрмы» зашлись длинными очередями, пули полетели, конечно же, совершенно не прицельно, но в тесном тамбуре это было не так важно. Их поддержали оставшиеся трое эсэсовцев. Тяжёлые пули изрешетили солдат пулемётных расчётов в зелёной форме и бойцов охранения в броне «Самурай». Те отвечали из своих «Бергманов», патроны у них очень быстро подошли к концу, а перезарядить пистолет-пулемёты под огнём противника было невозможно. А вот эсэсовцы стояли в полный рост под вражьими пулями, сноровисто меняя магазины в «Эрмах».

Один из бойцов охранения, по чьей броне стучали тяжёлые пули, отшвырнул «Бергман» и ринулся на эсэсовцев, выхватывая на бегу вакидзаси. Сражаться длинными мечами, положенными им, как офицерам спецподразделения, в узких коридорах и тесных тамбурах, вроде этого, было не слишком удобно. Он ловко перепрыгнул через лежащего эсэсовца, но тот успел схватить бойца за ногу. Боец неловко врезался плечом в стену, однако на ногах устоял и даже сумел не только освободить пойманную в стальные тиски пальцев конечность, но и ударить ближайшего эсэсовца вакидзаси. Отточенный до бритвенной остроты клинок легко распорол тяжёлый плащ и форму, заскрежетал по металлу. Это ничуть не смутило эсэсовца. Он отступил на полшага, приставил ствол «Эрмы» к груди бойца и нажала на курок. Длинная очередь до последнего патрона в магазине отбросила противника назад. Тот снова натолкнулся на лежащего немца и рухнул навзничь. Срезавший его очередью эсэсовец перезарядил пистолет-пулемёт, с равнодушием марионетки переступил через павшего товарища и добил бойца в ударной броне двумя выстрелами.

Остальные враги к тому времени уже были мертвы.

— Неплохо они тут окопались, — усмехнулся Мельхиор, заходя в тамбур. — Такими темпами моих марионеток надолго не хватит.

Он бесцеремонно носком ботинка перевернул не подающего признаков жизни эсэсовца на спину, склонился над ним, извлёк из развороченного тела залитое смазкой устройство с циферблатом и установил его на груди выведенной из строя марионетки. Со второй он поступил также.

— И сколько времени ты нам оставил на операцию, братец? — поинтересовался Бальтазар.

— Я пока только заминировал их, — ответил Мельхиор. — Время установлю на обратном пути.

Новую дверь открыть оказалось намного легче, ибо запиралась она с этой стороны. Марионетки, а за ними братья фон Нейманы прошли по короткому коридору, под небольшим углом уходящему вниз. Освещение тут было достаточно тусклым, однако видно было достаточно неплохо. Так что лужу крови, вытекающую из-под двери, заметили шагающие впереди марионетки. Все три остановились и шедший первым обратил на лужу внимание Мельхиора. Таблички на двери не было, хотя и была, никто в отряде читать иероглифы не умел.

— Действуйте, — скомандовал своим марионеткам Мельхиор.

Те сноровисто заняли места вокруг двери. Один из них распахнул её — дверь оказалась не заперта — двое заскочили внутрь. Но выстрелов из комнаты не раздалось.

— Придержи своих ребят, Мельхиор фон Нейман, — вместо выстрелов услышали братья знакомый голос, — пока я не испортил их своей магией.

Братья вместе с оставшейся марионеткой заглянули в комнату, там на столе сидел Юримару, очищая от крови короткий меч бумажной салфеткой. Правда, одет он был не в европейскую одежду, а в кимоно. На полу комнаты лежали изрубленные тела. Кто убил всех этих людей, сомнений не оставалось. Марионетки, ворвавшиеся в комнату, замерли на пороге статуями, покрытыми коркой льда, не позволяющей им двинуться.

— Ваша немецкая основательность вас серьёзно подвела, — сказал Юримару. — Первым делом вам надо было искать эту комнату. — Он хлопнул рукой по одному из телефонных аппаратов, что стояли на столе. — Не сделай я этого за вас, сюда бы уже мчались забитые солдатами грузовики, а по отдельной ветке метро нёсся бы поезд с доспехами духа. Именно так было во время первого нападения.

— Разморозь мои марионетки, — бросил ему Мельхиор. — Они не станут стрелять в тебя.

Юримару махнул рукой, и корка льда ссыпалась с эсэсовцев. Те отошли к своему товарищу, движения их были какими-то замедленными, как будто что-то мешало их суставам нормально работать.

— Они быстро придут в норму, — успокоил Мельхиора Юримару, — понижение температуры не сильно сказалось на смазке, у обычного человека кровь замёрзла бы в жилах.

— С чего ты решил помочь нам? — поинтересовался у него Бальтазар. — Тебе не наплевать, накроют нас или нет?

— Теперь уже не наплевать, — ничуть не смутился Юримару. — Я придумал ответную услугу, но она невозможна без удачного завершения вашего налёта. Именно поэтому я решил временно присоединиться к вам. Тем более, что без меня вам до склада кристаллов духа не добраться, точнее не прорваться через охрану.

— Ты считаешь, что без тебя, дорогуша, — улыбнулся ему Каспар, — мы не способны и шагу ступить?

Юримару спрыгнул со стола, описал рукой круговое движение, и между ним и братьями возникло своего рода окно. Фон Нейманы с удивлением увидели через него достаточно большой зал, видно было только одну стену его с мощными бронированными дверями, у которых собралась достаточно большая группа бойцов, кто в броне «Самурай», кто в обычной форме. По сторонам от створок были установлены спаренные пулемёты на станинах со щитами. Если не считать пулемётные расчёты, всего было видно десяток бронированных солдат и примерно столько же автоматчиков в зелёной форме.

— Если атаковать неожиданно, — протянул Бальтазар, быстро оценивший преимущество противника, — подойти к этой толпе поближе, то шансы есть и весьма неплохие.

— Двери в зал расположены точно напротив охраняемых, — разочаровал его Юримару, — на расстоянии примерно в пять тё. Если ты думаешь насчёт вентиляции, то можешь посмотреть. — Юримару щелчком пальца передвинул окно, так что стало видно длинные жестяные трубы. — Крепления слабые, веса человека не выдержат. Всё сделано так, чтобы пробраться в зал незамеченным не смог никто. К дверям можно только прорваться. И трёх, даже наполовину механических, солдат для этого маловато.

— Всё человеческое в них уже мертво, но они ещё не показали всего, на что способны, — усмехнулся Мельхиор. Он велел целым марионеткам притащить выведенных из строя и уложить их в коридоре перед комнатой, где сидели братья и Юримару. — Но и ваша помощь, Юримару, нам понадобится.

— Ты хочешь угробить все свои марионетки форсажем? — поинтересовался у старшего брата Бальтазар.

— Вполне возможно, пара и переживёт грядущую драку, — пожал плечами Мельхиор, — но в любом случае, Исаак, скорее всего, окончательно закрепит их за Дитрихом. Пусть уж лучше они все останутся тут, чем перейдут к этому мальчишке.

Он вышел из комнаты и склонился над разбитыми марионетками. Провозился с ними Мельхиор почти четверть часа, но результат превзошёл все ожидания. Раскуроченные марионетки поднялись, словно оживлённые жуткой силой Юримару мертвецы, выпрямились, отчаянно скрипя деталями, роняя на пол густые капли чёрной смазки, как будто кровью истекали. Целые товарищи поддержали их, ибо те не слишком уверенно держались на ногах.

— Куда идти? — спросил Мельхиор у Юримару. — Мы потеряли довольно много времени, а потому стоит поторопиться.

— Теперь уже некуда торопиться, — усмехнулся тот. — Комплекс полностью отрезан от внешнего мира. Все звонки по внутренним линиям идут сюда и только из этой комнаты можно позвонить в город. А провода все я давно перерезал. Да и не выбраться из комплекса иначе, как этим коридором. Мимо нас никто не пройдёт.

Юримару спрыгнул наконец со стола и махнул братьям рукой. Он повёл их коридорам с бетонными стенами, полом и потолком. По сторонам были стальные двери, вроде той, за которой располагалась комната с телефонами. Мельхиор хотел было отправить на проверку свои марионетки, но Юримару каждый раз останавливал его.

— Это кабинеты работающих тут учёных, — объяснял он, — и разные лаборатории. Ничего нужного для нас там нет, могу гарантировать.

И всё же, Мельхиор не до конца доверял ему, а потому выбрал случайную дверь и попросил Каспара выломать её. Сделать это оказалось ничуть не проще, чем бронированную, ведущую в тамбур пулемётчиков. Каспар буквально вырвал дверь из стены, засыпав коридор бетонной крошкой. За ней оказался кабинет с телефоном на столе, стеллажами, уставленными основательными папками, на корешках которых были иероглифы. Бальтазар и Мельхиор зашли в кабинет, сняли несколько папок, полистали их. Естественно, всё внутри было на японском, и прочесть ничего братья не могли. Поставив папки на место, они вышли из кабинета, а Каспар аккуратно поставил дверь на место. Юримару только улыбался, глядя на их бессмысленные телодвижения.

Наконец они добрались до больших дверей, вроде тех, что видели в «волшебном окне» Юримару.

— И как ты собираешься помочь нам прорваться через охрану? — поинтересовался Мельхиор, глядя на Юримару поверх очков.

— Я сумею закрывать нас от пуль первые две минуты после того, как по нам откроют огонь, — сказал тот, вынимая из ножен длинный меч, — но на большее меня не хватит.

— Мы укроемся за дверьми, — ответил Мельхиор, — а ты прикрой лучше моих марионеток. На форсаже они проскочат расстояние до стрелков противника за считанные секунды, а уж после этого твой меч не понадобится.

Братья фон Нейманы и Юримару разошлись по краям коридора, а в середине его замерли марионетки. Все пять, поддерживающие истекающих смазкой товарищей. Каспар потянул за мощный засов и со всей своей силой толкнул тяжёлые створки.

— Форсаж! — тут же выкрикнул Мельхиор.

Марионетки сорвались с места с нечеловеческой скоростью, толкая перед собой разбитых товарищей. Тяжёлые плащи их развевались за спинами, на бегу целые марионетки вскинули оружие, открыли огонь по врагу. Надо сказать, как только двери открылись, с той стороны зала на марионетки обрушился просто ливень свинца. Но на пути вражеских пуль словно встала невидимая стена. Врезаясь в неё, пули плющились, как он металл и падали на пол. В то время как выстрелы самих эсэсовцев легко достигали своей цели. Марионетки успели опустошить магазины своих автоматов дважды, пока добежали до вражеских позиций. Затем в дело пошли последние «колотушки» и не успели они удариться об пол, как целые марионетки резко вытолкнули вперёд искорёженных товарищей. Те рухнули буквально под ноги обороняющимся. Взрывы слились в один, чудовищной мощности.

Детонация гранат привела подрыву встроенных в марионетки бомб. Взрывную волну частично остановил щит Юримару, но марионеток всё же отшвырнуло на несколько шагов. Все три ловко перекатились через спину, вскинули автоматы, дали пару очередей без особой надобности, скорее, следуя заложенной в них программе действий. Живых у дверей не осталось. Даже добивать никого не пришлось.

Вокруг почерневших после взрыва дверей лежали только трупы разной степени повреждения.

Как Юримару сумел опередить братьев фон Нейманов и даже их марионеток, что вроде бы находились ближе к двери, никто понять не успел. Не успели братья пройти и половины расстояния до бронированных створок, а седовласый самурай уже подпирал их спиной, ничуть не смущаясь пятен гари, покрывающих их. Он стоял, сложив руки на груди, держа их достаточно далеко от изогнутых рукояток своих мечей, но при этом казался более угрожающим, нежели будучи вооружённым.

— Теперь я готов сообщить вам, meine Herren, — усмехнулся Юримару, — вашу ответную услугу мне.

— Что же вам нужно? — настороженно поинтересовался Мельхиор.

— Содержимое склада за этими дверями, — мотнул головой Юримару. — Всё, без остатка.

— А что там? — быстро спросил Мельхиор. — На этом складе.

— Кристаллы духа, — честно ответил Юримару, — но все они нужны мне.

— Ты всё же использовал нас, — протянул Бальтазар, начиная потирать руки. Каспар в ответ на это движение сжал свои пудовые кулаки.

— Не пытайтесь напасть на меня, — выразительно хрустнул пальцами Юримару. — Я сумею постоять за себя.

— В этот раз полицейские не придут, дорогуша, — растянул узкие губы в «обаятельнейшую» из своих улыбок Каспар.

— У меня есть неплохая замена им, — улыбнулся в ответ Юримару.

Он быстро сложил пальцы в хитрую фигуру, поднёс их к лицу и быстро произнёс несколько отрывистых фраз, и лежащие вокруг него мертвецы начали шевелиться. Вокруг них заклубилась чёрная дымка, тела начали меняться, наливаясь темнотой, стремительно чернели. Не прошло и десяти секунд, как вокруг Юримару встали жуткие трёхметровые твари с левой рукой-клешнёй.

— Кагэро хорошо поработала тут, — не очень понятно чему усмехнулся он, — сколько тут не подчищали монахи храма Сэнсодзи, а тёмная аура осталась очень сильной. Всё ещё хотите драки, meine Herren?

— Было бы интересно попытать их на силу, — протянул Каспар, приглядываясь к тварям.

— Это нам не нужно, — покачал головой Мельхиор. — Скажи только, Юримару, что на этом складе, чего именно ты лишаешь нас. Быть может, нам оно не так и нужно, на самом деле.

— Там кристаллы духа, — честно ответил Юримару, — и все они нужны мне.

Бальтазар даже руки перестал тереть. Каспар до хруста сжал пудовые кулаки. Мельхиор же аккуратно снял очки, вынул из кармана замшевый платок и принялся их тщательно протирать.

— Ты уводишь цель всей нашей миссии у нас из-под носа, — сказал он, надевая очки обратно на нос.

Неожиданно для всех Бальтазар схватил с пояса свою фляжку, набрал в рот воды и плюнул в Юримару. Один из ручных монстров седовласого самурая метнулся наперерез, закрывая собой господина. Плевок прожёг глубокую дыру в груди твари, чёрная плоть её начала сползать с костей, исходя резко пахнущим дымом. Тварь это, похоже, ничуть не беспокоило. Юримару коротким жестом развеял её и обратился к братьям, в основном, к Мельхиору, как к самому рассудительному из них.

— Хорошая попытка, но не более, — сказал он. — Насчёт того, что сказал ты, Мельхиор, может быть, и так. Но могу гарантировать, что совсем уж пустым этот рейд для вас не будет.

— В таком случае хватит стоять на пороге, — махнул рукой Мельхиор. — Мы вместе зайдём на склад и хотя бы одним глазком взглянем на пресловутые кристаллы, ради которых мы пролетели полсвета.

— Только без глупостей, — предупредил Юримару. — Больше я не стану реагировать на них столь благодушно.

— Мои братья будут весьма благоразумны, — с нажимом, больше для братьев, произнёс Мельхиор, — так что моих марионеток и твоих тварей лучше оставить за дверью.

— Твоих братьев тоже стоило бы оставить за ней, — бросил Юримару, — ну да ладно, идёмте, покажу вам кристаллы духа. Раз уж вы полсвета ради них пролетели.

Марионетки и твари, одна из которых так и стояла со сквозной дырой в груди, остались снаружи. Братья же фон Нейманы и Юримару шагнули внутрь склада. Мощный засов открыли чёрные твари, обладавшие, как выяснилось, просто чудовищной силой. Даже Каспар поглядел на них с уважением. Засов, к тому же, был сильно покорёжен взрывом, и оттянуть его стоило монстрам известных усилий.

Склад по ту сторону дверей был достаточно странным. На стеллажах, которыми он был заставлен громоздились сотни папок, на других красовались лабораторные образцы, частью привычные уродцы в банках со спиртом, частью жуткая смесь из плоти и металла, на третьих были сложены жестяные коробки с бабинами киноплёнки. Но главенствующее место занимал здоровенный сейф. Не очень большой, но мощный, явно предназначенный для хранения крайне важных, но не слишком объёмных вещей. Таких как, например, кристаллы духа или особо важные документы.

Юримару первым делом подошёл к сейфу, провёл ладонями, обрисовывая сферу по контуру защиты, наложенной на бронированный шкаф. Все три брата отлично видели её, защита представлялась им куполом, вроде того, что накрывал Европейский театр. Юримару ещё некоторое время поводил над ней руками, а затем принялся нашёптывать странный речитатив. От этого у фон Нейманов мгновенно разболелись зубы, очки Мельхиора покрылись зимними узорами и начали примерзать к носу, как бывало только в самые лютые морозы. Он снял их, на переносице остался заметный след, дужка за считанные мгновения успела серьёзно примёрзнуть к коже. Если бы не перчатки, от пальцев очки пришлось бы отрывать уже, что называется, с мясом. Но что самое странное, что леденели только металлические предметы. Те же стёкла очков были просто холодными. Что творилось сейчас с его марионетками, Мельхиор предпочитал не думать.

Юримару же продолжал быстро проговаривать жуткий речитатив. Голос его набирал силу. Мельхиору пришлось положить очки на ближайший столик, металл дужки уже жёгся холодом даже сквозь перчатки. К тому же, теперь и посеребрённые пуговицы форменной одежды начали обжигать кожу через зимний китель, рубашку и нательное бельё.

Но тут Юримару прервал речитатив громким выкриком, от которого рот наполнился кровью, и братья принялись сплёвывать её на пол. Бальтазар даже прополоскал рот остатками воды из фляжки. Смешанная с кровью слюна его проела основательную дыру в полу, оставив ещё на память о себе чёрное пятно. Юримару же тем временем нанёс удар по защитному куполу ребром ладони. Сфера покрылась багровыми трещинами, мгновенно расползшимися по её поверхности. Не прошло и пары секунд, как она осыпалась, и чёрные осколки растаяли дымом.

Не утруждая себя набором кода или ключом, Юримару просто повернул ручку сейфа и открыл дверцу. В том, что хозяева сейфа не полагались на один только купол, и запирали его, сомнений быть не могло, однако Юримару открыл его легко и без заминки. Видимо, обычные запоры не могли остановить его в принципе.

Внутри сейфа на специальном лотке лежали в ячейках с десяток кристаллов разной формы и размера. Они чем-то напоминали самые тривиальные соляные, какие любознательные дети выращивают у себя дома после уроков химии, но и Юримару, и братья фон Нейманы видели много больше. Внутри каждого кристалла для них, как будто горела звёздочка. В одних более яркая, в других менее, в третьих же вовсе будто костёр полыхал. Юримару вынул лоток и принялся быстро забрасывать кристаллы прямо в широкий рукав своей национальной одежды.

— Сейчас стоит торопиться, — заметил он, перекидывая последние. — Разрушение защиты для некоторых ушей прозвучало громче гонга. Очень скоро сюда примчатся солдаты, а, скорее всего, и мои старые друзья в доспехах духа пожалуют. Я им оставлю тут на память с десяток каии, пусть порадуются.

— Ты кое-что обещал оставить и нам, — напомнил ему Мельхиор, забирая со стола очки. Зубная боль и кровотечение прекратилось, и братья не выказывали никакого недовольства из-за неприятных ощущений. Им не впервой было присутствовать при том, как кто-то творил тёмное волшебство. Оно всегда крайне негативно сказывалось на всех, а часто и на самом колдуне.

— Держи. — Юримару вынул из сейфа увесистый том. — Это журнал главы комплекса. Здесь вы найдёте много интересного о кристаллах духа, их свойствах и примени. Ну, и кроме этого, ещё кое-что, что поможет вам.

— Но он же на японском, — возмутился Бальтазар, принимая у Юримару журнал и наугад пролистывая его.

— Переводчика, meine Herren, — усмехнулся седовласый самурай, — уж потрудитесь найти сами. Не так это и трудно. А теперь мне пора откланяться. Да и вам задерживаться не стоит. Auf Wiedersehen!

И он исчез, как не бывало.

Правда, в зале перед дверьми, рядом с марионетками, стояли теперь десятка полтора чёрных тварей. Они никак не отреагировали на братьев, даже та, что щеголяла дырой в груди, но фон Нейманы поспешили выйти из помещения. От добра добра не ищут.

Неприметный дом в Синагаве они покинули, унося с собой весьма сомнительный трофей, за десять минут до прибытия военных.

Токийский Европейский театр. Подземный ангар Отряда «Щит».

Сирену, оповещающую о тревоге, в театре заменял звонок. Точно такой же, как тот, что сообщал зрителям о близящемся начале спектакля.

Очередная тренировка только что завершилась, и Ютаро распустил отряд отдыхать, когда я впервые услышал его. Мы как раз переодевались, я только стянул пропотевший китель и хотел отжать мокрую нательную майку, хоть это вряд ли помогло бы. Тренировка в тот вечер была не самой удачной, но зато весьма изматывающей. Враги раз за разом одерживали верх над нами, но всё время казалось, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и мы вырвем у них победу. Но что бы мы не предпринимали, враг неизменно оказывался сильней. Наконец, на связь с Ютаро вышла Дороши и после короткого разговора наш командир завершил тренировки. Оказывается, ночь давно перевалила за половину, и на сон у нас оставалось не так много времени. Но тревожный звонок окончательно похоронил наши надежды выспаться.

В зал с доспехами духа я попал впервые. Он сильно отличался от времянок Петрограда или временных ангаров в Харбине. Во-первых: подавлял своими титаническими размерами, во-вторых же: идеальной чистотой. Не было обычных для такого рода мест масляных пятен на стенах и потолке, отставшей краски, валяющейся по углам ветоши. В отдельных боксах, как породистые кони, стояли доспехи духа. Последним в недлинном ряду примостился мой «Коммунист». Я поспешил к нему, но меня перехватил Накадзо, каким-то чудом опередивший нас.

— Помните об эйфории, Руднев-сан, — сказал он. — Она всё ещё может проявиться, при первых же признаках выходите из боя, либо ограничивайтесь только боем на расстоянии, любым способом избегайте повреждений. Не нужно геройства, живым вы принесёте намного больше пользы, нежели погибнув в первом же бою.

— Вы считаете меня «зелёным» юнцом, Накадзо-тайса? — Антрепренёр был одет в форму с полковничьими погонами, что само собой определяло обращение к нему.

— Я не в первый раз провожаю бойцов в первый бой, Руднев-сан, — серьёзно ответил он. — Простите за глупый каламбур. Я видел слишком много опытных пилотов мехов, которые сгорали за секунды из-за пробудившейся не к месту эйфории.

— Я буду держаться, Накадзо-тайса, — отчеканил я, отдавая честь по советскому уставу.

Накадзо козырнул в ответ, и я быстрым шагом направился к «Коммунисту». Он стоял в последнем боксе, залатанный и очищенный от пятен гари, что украшали его, когда я спешно покидал его кабину. Кроме того, с его брони были удалены все символы принадлежности к Красной армии, правда, и имперские красные круги рисовать не спешили.

Я привычно забрался в кабину, где ничего не изменилось за прошедшее время, даже надписи под стёклами приборов остались на русском. Только винтовки в скобах не хватало. Не к месту вспомнилось, что из неё я застрелил Мидзуру. Эта мысль потянула за собой другую, что в тот день я сражался едва ли не плечом к плечу с каии против нынешних товарищей по оружию. Чтобы и дальше не тянуть эту пренеприятную цепочку мыслей, я отбросил все подобные размышления и покрепче сжал рычаги.

— Грузимся в «Кохэби», — выдал вводную Ютаро, когда все сообщили о готовности доспехов к выходу. — Движемся прежними парами. Одна пара на вагон. Руднев-сан, вы идёте отдельно, ваш вагон последний.

Пока шагали по наклонному коридору к большой платформе, более всего напоминающей вокзальный перрон, в голову снова полезли дурацкие мысли. Ведь если мы встретим на месте достаточно серьёзное сопротивление, ввяжемся в схватку, вроде тех, что были на многочисленных тренировках, я вполне могу ударить в спину своим. Ведь теперь я сижу за рычагами не просто БМА «Коммунист», но полноценного доспеха духа. Отличия чувствовались во многом, даже не смотря на самоконтроль, привитый упражнениями с Рюхэем и его старшими товарищами. Я уже не ощущал БМА как собственное тело, но всё же управлялся с ним намного легче, нежели раньше. Он отзывался на малейшее движение рычагов, точно как тренировочные доспехи, огромной массы его внутри кабины совершенно не чувствовалось. Теперь я отлично понимал, как удавалось моим противникам уходить от коротких очередей ШВАКа.

Так почему бы не покончить с отрядом «Труппа» одним быстрым ударом в спину и не переметнуться обратно на сторону Юримару. Разнести из ШВАКа короба лёгких ракет, что стоят на плечах Наэ, тяжёлые решено было не брать, так как бой пойдёт в помещениях. Взрывом накроет прикрывающую её Сатоми, может, и не выведет из строя её доспех, но основательно повредить — это точно, добить её не составит никаких проблем. Главное, чтобы остальные в это время оказались связаны боем с силами противника…

Я понял, что всерьёз обдумываю эту идею, рассматриваю её с разных сторон, как будто уже принял решение и при первой же возможности ударю в спину товарищам. Что же это за наваждение дурацкое? Я ведь разговаривал с Юримару, знаю его планы по преобразованию мира, он ничего от меня скрывать не стал, считая слишком мелкой сошкой, одним из винтиков, который не сможет ничего изменить, на чьей бы стороне ни был. Вполне возможно, что именно так оно и есть, но я, не смотря ни на что, постараюсь сделать всё, от меня зависящее, чтобы помешать исполнению его планов.

Не то, чтобы я совсем уж не представлял себе, что такое метрополитен. Я знал, что его пустили в мае этого года в Москве, назвав, кажется, именем Кагановича, но сам-то я всё это время безвылазно торчал в Харбине и своими глазами этого «чуда двадцатого века» не видал. Поэтому первая моя поездка в подземном поезде запомнилась на всю жизнь. Это напоминало историю Ионы во чреве рыбы, только я ещё, к тому же, сидел в кабине доспеха. Тут даже самый уравновешенный человек начнёт страдать клаустрофобией.

Если бы не голос Ютаро, рассказывающего нам о том, куда мы направляемся и что ждёт нас там, я бы, наверное, действительно, начал потихоньку умом трогаться. То ли от мыслей, то ли от тесноты в тесноте.

— Было совершено повторное нападение на комплекс «Лаборатория» в Синагаве, — говорил он. — И на этот раз оно прошло много удачней. Накадзо-тайса сообщил, что о нём узнали не по телефонной линии, а после сработки сигнализации, сообщающей о взломе сейфа, где хранились кристаллы духа. Скорее всего, кристаллы похищены, однако сообщают, что в комплексе наблюдается критическое скопление тьмы. Это может быть даже локальный прорыв, так что, скорее всего, мы встретимся с каии. Вполне возможны ещё и «Биг папасы», а также мехи других стран.

Он говорил почти всю дорогу до комплекса, скорее всего, так боролся с собственным страхом. Я его отлично понимал, к тому же, голос успокаивал мои страхи. Замолчал наш командир, когда поезд начал сбрасывать скорость.

— Выходим и строимся в боевой порядок, — скомандовал он, когда вагоны замерли и двери открылись.

Платформа вполне позволяла выполнить его приказ. Мы чётко встали боевым ордером, как сказали бы на флоте, и направились вслед за Ютаро и Мариной. Коридоры также были рассчитаны по размеру на доспехи духа, тут можно было сражаться без каких-либо проблем, кроме крайне ограниченного пространства для манёвра. Зато в зале, где мы встретили врага, даже эта отпала сама собой. Уж чего-чего, а пространства тут хватало. Как и врагов.

Я ни разу не видел пресловутых каии, но отлично представлял их себе по рассказам Юримару. Трёхметровые чёрные твари с левыми руками-клешнями. Стоило нам войти в зал, как они тут же ринулись на нас.

— Наэ-кун, не трать ракеты, — бросил Ютаро. — Готон-сан, Асахико-кун, к нам с Мариной-кун, в первую линию!

Каии рвались к нам, вскидывая гипертрофированные когтистые лапы для атаки. Неслись со всех ног, но не быстрее доспехов духа. Четыре доспеха образовали единую линию, вскинули пулемёты и открыли ураганный огонь. Пули выкосили передних тварей за считанные секунды, превратив их в настоящее решето. Часто они пробивали одну тварь и, выходя из спины, поражали бегущих следом. Не прошло и нескольких секунд, как все чёрные монстры попадали замертво на пол.

— Занимаем оборону у входа, — скомандовал Ютаро. — Готон-сан, Асахико-кун, на разведку.

Но разведка не понадобилась. Дверь в зал открылась, на пороге стоял отряд солдат во главе с офицером. Они вскинули свои винтовки при виде громад доспехов духа, и только начальственный окрик остановил их. Сложив руки рупором, офицер закричал практически в самые ноги доспеха Асахико.

— Всё чисто! Мы проверили остальной комплекс!

— Значит, весь комплекс проверили, — бросил я в микрофон внутренней связи, — а сюда даже нос сунуть побоялись.

— Вполне разумно с их стороны, — преспокойно ответил мне Ютаро. — С таким количеством каии отряду ни за что не справиться. Офицер отлично понимал это, потому и не погнал своих солдат на убой.

Иногда юноша бывал просто убийственно серьёзен.

Глава 8

Декабрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

Не будь большинство толкущихся у Европейского театра бездельников либо кэмпэй, либо осведомителями контрразведки, они бы точно удивились тому, что продавец амулетов и оберегов так зачастил, да к тому же, каждый раз, когда он прикатывал свой лоток к дверям театра, к нему выходил антрепренёр и покупал какую-нибудь мелочь. Но и кэмпэй и простые осведомители отлично знали этого продавца, а потому не спешили отписываться о его появлениях в каждом своём отчёте.

— Второе нападение на Синагаву оказалась более удачным, — сообщил продавец Накадзо. — Хотя создаётся такое впечатление, что в первый раз нам просто дали по рукам за то, что начали вскрывать тот мех.

— Раз, как оказалось, за всем этим стоит Юримару, — заметил тот, — я склоняюсь к тому, что это была разведка боем.

— Вполне возможно, — руки продавца двигались с профессиональным мастерством, забирая у Накадзо одни амулеты и протягивая ему новые, — но этот налёт совершенно другое дело. Его цель очевидна. Пропали все кристаллы духа, что хранились в центральном сейфе комплекса, а кроме того, журнал заведующего «Лабораторией» с краткими описаниями исследований, проводившихся в комплексе.

— Зачем бы он понадобился Юримару? — раздумчиво произнёс Накадзо, переводя взгляд с одной фигурки манэки-нэко на другую, отличавшиеся только цветом — левая была кипельно-белой, вторая угольно-чёрной, фарфоровые лапки они держали совершенно одинаково. — Я про журнал исследований. Не думаю, что он где-то выстроил себе лабораторию, вроде синагавской, и собирается исследовать кристаллы духа.

— Тут есть одна весьма интересная деталь, — сообщил ему продавец, забирая обе фигурки и выдавая антрепренёру вместо них защитный амулет от зла. — В комплексе поработала следственная группа и её специалисты пришли к выводу, что «Лаборатория» была атакована штурмовой группой. Скорее всего, это были немцы или те, кто очень старался, чтобы все подумали именно так.

— Что именно обнаружили эти специалисты? — поинтересовался Накадзо.

— Гильзы с немецкой маркировкой, — начал перечислять продавец, — рукоятки предположительно от немецких гранат «колотушек» тип двадцать четыре, многочисленные осколки гранат тип тридцать девять. Среди обломков оружия следователи обнаружили части пистолетов-пулемётов, которые можно идентифицировать, как EMP Erma тридцать пять. Всё это говорит о том, что на комплекс совместно с Юримару или одновременно с ним напали немецкие солдаты. А единственные немецкие солдаты, что находятся сейчас в столице и могут быть вооружены автоматическим оружием, это личная охрана посла Германии Риббентропа.

— Шустрые ребята, — заметил Накадзо. — Успели на Руднева-сан напасть перед самым театром, с кэмпэй подрались, а теперь ещё и на «Лабораторию» напали. Странная миссия получается у посла Риббентропа, не находишь?

— Нахожу, что охрана Риббентропа полностью подконтрольна фон Кемпферу. — Продавец активно жестикулировал, как будто торговался с Накадзо. — И ещё нахожу, что они не совсем люди, а, может быть, и вовсе совсем не люди.

— На каком основании ты сделал этот вывод? — заинтересовался антрепренёр.

— Те здоровяки, что дрались с кэмпэй, намного превосходили силой обычных людей, — вновь взялся перечислять, для достоверности загибая пальцы, продавец, — а уж о напавших на «Лабораторию» и говорить не приходится. Следователи обнаружили на месте их схватки с охраной комплекса пятна чёрной смазки, которые по характеру разлёта капель и прочим признакам могут быть только кровью нападавших. А у дверей, где произошёл взрыв, уничтоживший пост охраны у склада образцов, вместе с останками наших солдат найдены разорванные в клочья человеческие тела. Такое впечатление, что они взорвались изнутри. И в их останках множество металлических осколков. Они не могут быть поражающим элементом взрывчатки, они были именно частью их тел.

— Люди-машины? — пожал плечами Накадзо, отказываясь от очередного предложения продавца. — Это уже что-то из североамериканской фантастики. Не знал, что ты увлекаешься ею, — за шутливым тоном Накадзо прятал подлинное беспокойство.

— Я только рассказываю о результатах следствия, — всерьёз обиделся продавец и взялся за длинные ручки, при помощи которых катал свой прилавок на колёсах. — Больше мне сказать нечего, и вообще пора ехать отсюда. Слишком уж задержался я тут, надо и в других местах торговать.

— Не думай, что я не поверил тебе, Татэ, — Накадзо назвал прозвище агента, чтобы придать веса своим словам. — Они слишком фантастичны, чтобы быть реальностью, но и время сейчас такое. Слишком фантастичное.

Продавец ничего не сказал. Он только поудобнее перехватил ручки и покатил свой лоток прочь от театра.

Дни шли за днями, зима пришла в столицу Японии с дождями, мокрым снегом и порывистым ветром, а решение задачи, за которым Глеб Бокий приехал в столицу враждебного государства, не приблизилось ни на йоту. Он как не знал ничего о кристаллах духа, так и не узнал ничего нового. Он работал в бригаде декораторов, постоянно отирался в этом загадочном Европейском театре, где по вечерам труппа куда-то спускалась с первого этажа на лифте, одной из ведущих актрис была русская эмигрантка, у которой завязывалось нечто вроде романа с Рудневым, где антрепренёр иногда появлялся в холле одетым в военную форму с полковничьими погонами. Загадки множились с каждым днём, а ответа на них не было ни единого. И, главное, никаких зацепок или просто идей, где эти ответы отыскать.

Чутьём опытного разведчика Бокий ощущал, что подобрался, не без помощи Руднева, конечно, к самому порогу едва ли не всех разгадок. Однако после этого ему не удалось продвинуться ни на шаг. Это уже начинало его бесить. Как и размеренность новой жизни, с её филёрами, следящими не лично за ним, а за всей бригадой, обслуживающей столь важный театр, дурацкими конфликтами с Ксингом, долгими беседами за чаем с мастером Тонгом и декораторской работой. Но вся эта размеренность полетела ко всем чертям, когда одним ясным и достаточно холодным утром, Глеб Бокий встретил молодого человека в чёрном кожаном плаще.

Они мгновенно узнали друг друга. Глеб Бокий и Дитрих фон Лоэнгрин. Правда, тогда, в далёком теперь двадцатом году, когда он впервые повстречался с ним и его шефом из общества Туле, Исааком фон Кемпфером, молодой человек звался несколько иначе. Что самое странное, Глеб Иванович почти позабыл, юношу по имени Дитрих, которого схватили новгородские чекисты. А вот блистательного отставного немецкого офицера, явившегося выручать юношу, он запомнил очень хорошо.

Март 1921 года. Новгород.

Юноша — да какой там юноша, мальчишка, ему на вид можно было дать не больше двадцати лет — вёл себя слишком уж самоуверенно для задержанного чекистами немца. Да ещё где, в Новгороде, где слишком многие помнят страшные бои Империалистической войны, гремевшие не так и далеко. Слишком много ходило по его улицам солдат и унтеров, готовых пустить кровь любому, кто покажется им похожим на беляка или, хуже того, немца. Однако мальчишка свободно разгуливал по древним улицам, не особенно скрывая характерного акцента, да и представлялся всюду Дитрихом. За этот-то акцент и немецкое имя его и взяли. Донесли-таки бдительные граждане. Юнца схватили прямо на улице и притащили в губчека.

Так как в то время в Новгороде случился почти проездом Глеб Бокий, товарищи попросили его помочь им с «работой» над немецким шпионом.

— Странный какой-то шпион, — заметил следователь, который вёл дело задержанного. — Назвался немецким именем, акцента не скрывает, — он пожал плечами. — И акцент у него не остзейский, явно не из прибалтийских баронов.

Глеб Иванович оторвался на секунду от чтения протоколов первых допросов «странного шпиона» и бросил на следователя косой взгляд. Примерно также он глядел на агентов «ЕВР» или «СЗРС»[18], как бы пририсовывая обычным с виду рабочим или солдатам Красной армии офицерские мундиры с золотыми погонами. И если мундир идеально садился на плечи, то можно было смело ставить к стенке. Глеба Бокия этот, быть может, и сомнительный способ ещё ни разу не подводил. И, надо сказать, следователю мундир с тремя звёздочками поручика или четырьмя штабс-капитана подходил идеально.

Глеб Иванович вернулся к протоколам. А немец, действительно, был очень странным. Если судить по допросам, родом он был из Мюнхена, лет ему было девятнадцать, в Советскую Россию он прибыл с частным визитом. На вопрос о сути визита Дитрих ответил, что искал своих родственников из Прибалтики, бежавших во время войны от преследования из родных мест. Называл имена и фамилии, которые, естественно, ничего не говорили ни Глебу Бокию, ни местным чекистам.

На первый взгляд, ничего предосудительного, если не задумываться над подробностями. А среди них была масса нестыковок. Начиная с того, за каким чёртом этот юнец помчался искать своих родственников через шесть лет после их бегства из Курляндии. Почему эти родственники побежали в Россию, где немцам нигде не рады? На этот вопрос Дитрих нашёл ответ быстро и легко. Бежали родные не только от преследования, но и от войны. Глупо было бы бежать на линию фронта, да ещё и оказавшись при этом в тылу русской армии, где их тоже вряд ли встретили бы с распростёртыми объятиями. Ответ был вполне резонным, но он не снимал других вопросов. Когда их задавали Дитриху, тот начинал городить какую-то совсем уж несусветную чушь, шитую белыми нитками. Однако, следователь, допрашивающий его, отмечал уверенность, с которой он говорил, как будто сам верил во всё, что произносил, заставляя поверить даже самого следователя.

Закончив с чтением протоколов, Глеб Иванович решил поглядеть на «странного шпиона». Закрыв тонкую папку, Бокий поднялся на ноги и обратился к следователю.

— Где вы держите этого немца?

— В камере конечно, — развёл руками тот. — Где же ещё его держать?

— Ну так проводите меня в эту камеру, — бросил ему Бокий.

— Идёмте, Глеб Иваныч, — пожал плечами следователь.

Они прошли коридорами, спустились на первый этаж, свернули в неприметную дверь, которая оказалась изнутри обита листовым железом. Часовой тут же вытянулся по стойке «смирно», крепко сжав винтовку с примкнутым штыком.

— Царский ещё застенок, — на ходу пояснил следователь. — Ловки были на это дело вражьи контрразведчики.

Глеб Бокий поглядел на него, но ничего не сказал. Следователь проводил его до одиночной камеры. Стоявшие через равные промежутки красноармейцы подтягивались, завидев их.

— Вот здесь он у нас и обретается, голубчик, — сообщил следователь, указывая на дверь.

Глеб Иванович открыл смотровое окошко, поглядел внутрь камеры. Там на койке сидел молодой человек в чёрной одежде, отчасти напоминавшей военную форму, но по нынешним временам это вполне нормально. Сам Бокий под неизменной чекистской кожанкой носил самую обычную гимнастёрку. Волосы у парня были длинноваты, на такие кудри мода прошла уже давно. Отираясь в богемной среде — было в его биографии и такое — Глеб Иванович и сам отпустил волосы подлиннее, но тогда они уже начали редеть на макушке, и выглядело это смешно и глупо, и он быстро остриг их. С началом войны мода на длинные волосы прошла, сменившись стрижками «под офицеров». Видимо, этого юнца она не коснулась.

Но не эта черта была самой характерной. Первым делом взгляд привлекало лицо юноши, а точнее, глаза. Он поднял их, как только с характерным щелчком открылось смотровое окошко. Бокий всегда поступал также, когда на него хотели поглядеть очередные тюремщики. Теперь уже он находился по ту сторону двери, неужели и его тюремщикам было не по себе, или для этого надо сначала посидеть на камерной койке.

Дитрих глядел на него спокойно, как будто и не находился в заключении. Глаза у него, казалось, ничего не выражали, никаких эмоций, что было крайне странно в его-то не самом завидном положении. Действительно, очень странный немец. Если он так же сидел и на допросах, то Глебу Бокию стало жаль следователя.

По гулкому коридору простучали каблуки со щёгольскими подковками. Оба чекиста обернулись, и Бокий невольно подивился местным чекистам. До Петрограда рукой подать, где подобных субчиков за один внешний вид могли к стенке поставить, кем бы они ни были. А тут один следователь натуральный штабс, да ещё и этот парнишка в кавалерийской бекеше и с подковками на каблуках. Ну, чистая контра! Да ещё с усиками щёточкой.

— Товарищ Гайдин, — обратился к следователю подкованный чекист с усиками, — к нам ещё один немец явился. Вас спрашивает.

— Ещё один немец, — протянул следователь по фамилии Гайдин, — и уже сам заявился к нам. Странное дело.

— Идёмте, товарищ Гайдин, посмотрим на второго немца, — закрыл окошко Бокий.

Уже втроём они прошли гулким коридором, поднялись, но зашли не в тот кабинет, где Глеб Иванович читал протоколы допросов Дитриха. Впрочем, этот кабинет мало отличался от первого. Стол, обитый зелёным сукном, помнящий ещё царских чиновников, стулья с высокими спинками, даже дерево в кадке стояло в углу. Правда, у дверей его дежурили двое чекистов с маузерами в деревянных кобурах. Караулили они, как выяснилось, высокого черноволосого человека в длинном чёрном плаще, под которым Глеб Бокий заметил воротник немецкой офицерской формы. Правда, принять этого визитёра за военного было сложно, в основном, из-за длинных, спускающихся ниже пояса, волос. Когда троица чекистов вошла в кабинет, он поднялся со стула и вежливо кивнул вошедшим.

— Да вы присаживайтесь, гражданин, — махнул ему следователь Гайдин, направляясь к столу.

Бокий опередил его, сделав пару шагов, он сел на стул, зачем-то открыл и закрыл крышку массивного письменного прибора. Обратился к ещё одному «странному немцу».

— Я — член коллегии ВЧК, Глеб Бокий, — представился он, — а как мне вас называть?

— Исаак фон Кемпфер, полковник Reichsheer[19] в отставке, — сообщил ему немец.

— Цель приезда в РСФСР? — официальным тоном продолжил допрос Бокий.

— Частный визит, — столь же коротко и официально ответил фон Кемпфер. — К вам же я заглянул, чтобы забрать моего юного друга, которого забрали ваши товарищи.

— Заглянул? — переспросил у него следователь Гайдин. — К нам, знаете ли, редко заглядывают, к нам, обычно, доставляют.

— Я, как видите, сам к вам пришёл, — пожал плечами фон Кемпфер и достал из внутреннего кармана плаща серебряный портсигар, щелчком открыл крышку, предложил чекистам небольшие сигарки. Сам взял одну, прикурил от предложенной Бокием спички.

— Его что, не обыскали? — обратился к подкованному товарищу следователь Гайдин. Он отказался от сигарки, предпочтя ей папиросу.

— Он же сам пришёл, — виновато развёл руками тот, затягиваясь ароматной сигаркой. — Поэтому я не счёл нужным… До ареста, в смысле.

— Дмитренко, ты родился идиотом или тебя саблей махновцы угостили? — поинтересовался у него следователь Гайдин.

— У меня есть при себе оружие, — честно сказал Кемпфер, пряча портсигар и доставая из-под плаща небольшой пистолет «Браунинг», положил его на стол перед Бокием, — но я не собирался использовать его иначе, как для самообороны, и уж точно не стал бы стрелять в чекистов или этих ваших новых полицейских… Забыл, если честно, как они называются. Мне не нужно никаких конфликтов с властями Советской России.

— И при этом вы явились к нам, не удосужившись снять немецкий мундир, — заметил Бокий. — На самоуверенного идиота вы не похожи, тогда ответьте по-человечески, что вас привело к нам?

— И кем вам приходится тот молодой человек, что сидит у нас? — добавил следователь Гайдин.

— Уж точно не любовником, как предполагал ваш младший товарищ в беседе с теми двумя, что меня караулили, — усмехнулся фон Кемпфер, бросив косой взгляд на чекиста Дмитренко. Тот сделал вид, что его ничего не касается, окутавшись клубами ароматного сигарного дыма. — Дитрих — мой коллега по оккультным исследованиям. Мы с Дитрихом работали на берегу Ладожского озера, искали место гибели рыцарей ордена. Согласно некоторым исследованиям нашего общества, там ещё с тринадцатого века копится некротическая сила. Мы пытаемся с ней работать, по возможности извлечь со дна озера.

— И с какой целью Дитрих расспрашивал народ на улицах? — Бокий обернулся к следователю Гайдину. — О чём, кстати, он расспрашивал людей?

— Нам донесли только о факте «подозрительных вопросов», — ответил тот. — На предварительных допросах в суть этих вопросов не вникали, собирались более подробно расспросить уже вместе с вами.

— Понятно, — кивнул Бокий и перевёл взгляд на молчавшего, пока говорил чекист, фон Кемпфера.

— Дитрих по моему приказу под видом поисков родных из Курляндии, — пространно объяснился немец, — искал в Новгороде самые старые здания. Они также интересуют нас с, так сказать, оккультной точки зрения. Разного рода орнаменты на их стенах, элементы внутренней отделки, даже внешний вид домов многое может подсказать знающим людям. Все подобные вещи весьма интересуют членов нашего общества.

— Какого именно? — быстро спросил Бокий.

— Тулле, — ответил фон Кемпфер. — А вы осведомлены о деятельности оккультных обществ?

— Не всех, конечно, — усмехнулся Бокий, — но кое о чём осведомлён. Разного рода коды, шифры, загадки. Меня интересовало ещё со студенческой поры. Я вижу, у нас это общая черта.

— И она позволит вам отпустить Дитриха? — в том же не совсем серьёзном тоне поинтересовался фон Кемпфер, расслаблено откидываясь на спинку неудобного стула.

— Через какое-то время, да, — согласился Бокий, — если не найдётся причин подвергнуть его аресту. Вполне возможно, что кроме выполнения поставленной вами, гражданин фон Кемпфер, задачи, он совершал какие-то действия, направленные против нашего молодого государства рабочих и крестьян. После проведения следствия, если таковые факты не будут обнаружены, мы немедленно отпустим его.

— Я уверен, что никаких «таковых фактов» вы не обнаружите, — усмехнулся фон Кемпфер, — по той простой причине, что их просто нет. Дитрих не сделает лишнего шага без моего приказа. Он ещё слишком юн и слишком хорошо воспитан, чтобы проявлять неуёмною инициативу.

— При желании факты найти можно всегда, — заметил подкованный чекист Дмитренко. — К примеру, в здании пятнадцатого века у нас расположена комендатура. Военный объект. И ваш дружок Дитрих явно интересовался им.

— Вот за это и ценю Дмитренку, — повернувшись к Бокию, сообщил следователь Гайдин. — Если надо кого-то «закопать» или «утопить», лучше человека не найти.

— И от чего же будет зависеть, найдёте вы факты противоправного поведения Дитриха или нет? — уже серьёзней спросил фон Кемпфер.

— Мне нужна всего лишь копия результатов ваших исследований, — наклонился к нему через стол Бокий, — а, кроме того, ни вы, ни Дитрих фон Лоэнгрин, больше ни разу не пересечёте границу Советской России.

— Вполне приемлемые условия, — кивнул фон Кемпфер, — и Дитриха вы мне не вернёте, пока не будут выполнены.

— Практика брать заложников для обеспечения верности нужных людей была распространена у нас не так давно, — высказался начистоту Бокий. — Так что Дитриха вы получите только в обмен на всю собранную информацию о рыцарях, утонувших в Чудском озере.

— Я всегда считал, что у вас государство сугубых материалистов, — произнёс фон Кемпфер, — которому ни к чему оккультные вещи.

— Может, кому и не нужны, — развёл руками Бокий, — а вот мне так очень интересны. Меня давно уже за глаза оккультным чекистом зовут.

— Тогда, может быть, мы наладим некоторые взаимоотношения на, так сказать, оккультной почве, — также перегнулся через стол Кемпфер, максимально приблизив своё лицо к лицу Бокия.

— До войны и Революции это было бы возможно, — откинулся на спинку стула Бокий, — но не теперь. Война всё изменила. Сейчас меня за один этот разговор могут под ревтрибунал отдать, что бы я вам, гражданин фон Кемпфер, не ответил.

— Очень жаль, — протянул немец, поднимаясь на ноги, — что она слишком многое изменила. — Он потянулся за оружием, но следователь Гайдин накрыл небольшой пистолет большой ладонью и отрицательно покачал головой.

— С оружием к нам можно войти, — сказал он, — но выйти, уже нет.

Кемпфер снова усмехнулся, запахнул поплотнее плащ и вышел из кабинета быстрым шагом.

Декабрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.). Токио

Они простояли на улице не меньше минуты, глядя друг другу в глаза. Глеб Иванович, конечно, не знал, какие мысли бродили в голове у молодого немца, сам же он вспоминал март двадцать первого года и щеголеватого чекиста с подковками на каблуках.

— Ты не изменился с тех пор, Дитрих фон Лоэнгрин, — произнёс, наконец, Бокий. — Как был юнцом, так и остался.

— А вас узнать мне стоило определённого труда, — ответил Дитрих. — Вы умеете изменять внешность, товарищ член комиссии ВЧК.

— Здесь, товарищ член общества Тулле, — усмехнулся Бокий, — я более известен, как Ви Мин Цой, корейский эмигрант.

— Насчёт филёров, которые обычно следят за мастерской, можете не беспокоиться, Ви Мин Цой, — произнёс Дитрих. — Им отвели глаза и глядят они куда угодно, только не в нашу с вами сторону.

— Но, всё же, лучше пройтись, — предложил Глеб Иванович, — тем более, мне в театр надо по делам.

— Идёмте, конечно, — кивнул Дитрих. — Можно сесть в моё авто, в вашем возрасте не слишком полезны долгие пешие прогулки, особенно в декабре.

— Здешняя сырость, и правда, скверно сказывается на моих суставах, — сказал Бокий, — Вот только скольким ещё филёрам придётся глаза отводить, когда твой автомобиль к театру подъедет. Для меня это слишком большой риск. И вообще, хотелось бы узнать, как тебе удалось выйти на меня?

— Сначала мы заинтересовались Европейским театром, — легко объяснил Дитрих, — и герр Исаак поручил мне заняться им вплотную. Из всей труппы меня заинтересовал русский эмигрант Руднев, я проследил за ним. И уже в мастерской заметил что-то знакомое в одном из работников. Вы хорошо сумели изменить внешность, но я-то видел вас уже однажды.

— Это было довольно давно, Дитрих, — усомнился в его искренности Бокий, — и в отличие от тебя, я довольно сильно изменился. А видел ты меня дважды, и не больше пары минут. В первый раз, к тому же, через окошко в тюремной двери.

— И всё же, мне удалось узнать вас, Ви Мин, — развёл руками Дитрих, — а как уж мне это удалось, какая разница.

— Да, в общем-то, никакой, — согласился Бокий. — Я так понимаю, что ты всё ещё работаешь с фон Кемпфером. Я хотел поговорить с ним, насчёт одного предложения, что он сделал ещё в Новгороде, в двадцать первом. Он поймёт. Да и оружие ему верну, раз такая оказия выпала.

— Со мной вы разговаривать не желаете? — поинтересовался напоследок явно уязвлённый Дитрих.

— В любом случае, решение будет принимать фон Кемпфер, — развёл руками Бокий, — лучше уж поговорить сразу с ним.

И он ускорил шаг, повернувшись к юноше спиной. Тот понимал, что дальше разговора не будет в любом случае, оставалось только вернуться к Исааку с тем, что есть.

Токио. Посольство Германии.

Риббентроп хоть и не был профессиональным дипломатом, однако главное правило дипломатии знал. И правило это гласило — всегда сохраняй спокойствие, делай лучшую мину при худшей игре. Он старался следовать ему всегда, но иногда — очень редко — бывали ситуации, когда позволял себе забыть о нём. Почти всегда он делал это намерено, преследуя какие-то цели. Но в тот раз, чрезвычайный и полномочный посол Третьего Рейха в Японской империи попросту вышел из себя.

— Что себе позволяют ваши люди, герр фон Кемпфер?! — Риббентроп надсаживал горло, крича прямо в лицо Исааку, как будто они находились не в одной не слишком большой комнате, а на расстоянии метров пятидесяти друг от друга. — Я веду переговоры день и ночь, у меня уже язык заплетается, и уши сворачиваются от японской речи. Вы бы слышали, как они коверкают великий немецкий язык! Слушать противно! И вот пока я вынуждено имею дело с японцами, пытаясь выторговать у них как можно более выгодные условия нашего будущего союза, вы раз за разом устраиваете чёрт знает что! Мало вам было одной провокации у этого чёртова театра, так ваши люди тут же напали на этого русского эмигранта прямо у дверей того же театра. А вы знаете, что у военного министра имеются на него какие-то свои планы. Он даже из Манчжурии вытащил этого русского фашиста Родзаевского. Тот присутствовал при наших переговорах пару раз. Так что русского эмигранта я приказываю вам оставить в покое. И не приближайтесь к чёртову театру ближе чем на километр!

— Герр Риббентроп, — в противоположность послу Исаак говорил тихо и спокойно, — вы не можете мне приказывать. Мы тут практически с частным визитом по делам Аненербе, и к министерству иностранных дел никакого отношения не имеем. Мы просто были попутчиками на борту «Графа Цеппелина», и я терплю ваши крики только из уважения к вашему статусу и партийному стажу.

— Ваша ирония по этому поводу неуместна, герр попутчик, — Риббентроп успокоился и перешёл на ледяной тон. — Ваши люди позволяют себе брать солдат моей охраны, как будто это их игрушки. Не многовато ли берут на себя простые попутчики? К тому же, — посол заговорил ещё тише, придавая своим словам большее значение, — Араки Садао намекал мне на некую диверсию, устроенную вашими людьми, герр Исаак, на каком-то секретном объекте. Это дало японцам несколько дополнительных козырей на переговорах. А перед Нейратом[20] мне отчитываться, а не вам. В общем, герр Исаак, вы должны прекратить вашу бурную деятельность в Токио и оставите в покое моих людей.

— Относительно нападения на какие-то секретные объекты, — тоже понизил голос фон Кемпфер, — никаких доказательств нашей причастности у японцев быть не может. Пусть лучше с собственными инсургентами и прочими самураями разбираются, как следует, а не кивают на мифическую заграничную угрозу. Если она от кого и может исходить, так только от Советов, а уж никак не с нашей стороны.

— Думаете, я не пытался втолковать то же самое Садао и Коки, — сказал Риббентроп, — но доказательства у японцев есть. Неоспоримые доказательства, герр фон Кемпфер. Можете мне, хотя бы, ответить, куда делись двое солдат моей охраны. Их забрали ваши спутники, братья фон Нейманы, точнее взяли половину отряда, пятерых солдат, а в казарму при посольстве вернулись только трое. И, что характерно, произошло это как раз в тот день, когда, по словам Садао, было совершено нападение на этот их секретный объект.

— Я поговорю с фон Нейманами, — ответил фон Кемпфер, — с них станется проявить ненужную инициативу. Однако, работы своей в Токио прекращать не стану. Она, может статься, не менее важна, чем ваши переговоры.

— Я вас больше не задерживаю, — отмахнулся рукой Риббентроп. Кемпфер гвардейски щёлкнул каблуками и вышел из кабинета, не отдав на прощание салюта. Риббентроп поглядел ему вслед, и достал из ящика стола сигареты.

Вызов к загадочному хакусяку, которого никогда не называли по имени-фамилии, пришёл неожиданно. В театр, прямо в разгар репетиций, явился один из кэмпэй. Он предъявил Дороши хризантему на лацкане потёртого пиджака и попросил проводить его к антрепренёру. Дороши проводила, тот, ничего не сказав, отдал Накадзо запечатанный пакет с той же хризантемой и покинул театр.

Накадзо проглядел письмо и тут же лично отправился в зал.

— Простите! — громко произнёс он практически с порога. — Но мне надо забрать с репетиции Руднева-сан и Ютаро-кун.

— Послушайте, Накадзо-сан, — обернулась к нему режиссёр Акамицу. — Даже если ни один, ни второй не играют главные роли, это ещё не означает, что их можно постоянно срывать с репетиций. Вы же человек не чуждый культуры, должны понимать, что постоянно проходить роли с «фантомами» или со мной в роли едва ли не всех второстепенных персонажей, это вредить спектаклю. Ютаро-кун и Руднев-сан — не профессиональные актёры, им постоянно нужно объяснять мизансцены, не так давно мне приходилось их под руку водить по сцене, чтобы добиться хоть какого-то результата. В последнее время, Накадзо-сан, мы выпускаем крайне мало спектаклей, каждый из них должен греметь не только благодаря общей экзотичности и тому, что мы не переиначиваем сюжеты на национальный лад…

— Я вижу, у вас в душе накипело, — улыбнулся Накадзо, мгновенно обезоружив Акамицу, — но меня требуют к себе те, кто дают деньги на наш театр. И им надо увидеть, как минимум, двоих актёров. Я едва сумел уговорить их, чтобы с репетиции не срывали Марину-сан и Асахико-кун. Это кое-чего да стоит, верно, Акамицу-сан? — Очень надеюсь, Накадзо-сан, — не преминула-таки вставить шпильку режиссёр, показывая всё своё недовольство, — что эти люди не задержат Руднева-сан и Ютаро-кун слишком долго.

— А вот этого я обещать не могу, развёл руками Накадзо. — Только если мы поторопимся сейчас, то имеем шансы и вернуться пораньше.

Так мы с Ютаро отправились на новую встречу с хакусяку.

Ехали на театральном авто, за рулём сидел сам Накадзо. Он привёз нас к небольшому дому, выстроенному в традиционном стиле. Он находился ближе к Акихабаре, где подобными никого не удивить. Отличался только более внушительным видом, да тем, что окружал его небольшой заборчик. Мы оставили авто у этого самого забора и прошли в калитку. Во дворе дома оказался разбит приятный садик с укрытыми снегом камнями разного размера. Собственно, расчищена была только дорожка к крыльцу.

Хакусяку сидел на крыльце. Одет он был в тёплое кимоно, не хватало только пары мечей заткнутых за пояс. Внешний вид его сейчас настолько дисгармонировал с его образом «европеизированного японца», в каком он предстал в прошлый раз, что мне стоило известных усилий не замереть прямо у калитки. Ютаро, явно также знакомый с хакусяку, видимо, был, как и я, несколько шокирован. Накадзо даже пришлось подтолкнуть его в спину.

— Присаживайтесь, — усмехнулся хакусяку. — Сегодня, как вы можете видеть, у нас встреча неформальная. Потому и вести себя можно свободнее. — Он даже хлопнул ладонью по крыльцу, приглашая нас.

Оставив обувь на выложенной камнем дорожке, опоясывающей дом, мы забрались на крыльцо, и расселись на холодном дереве. Я откинулся спиной на один из столбиков, поддерживающих крышу дома, обхватил руками колено.

— О том, что фон Кемпфер развёл бурную деятельность сразу по приезду, думаю, Накадзо-сан, вам уже сообщил, — начал хакусяку. — На тот случай, если он не сделал этого, скажу, за атакой на лабораторию стоит именно он. Скорее всего, там побывали ваши, Руднев-сан, знакомцы, которых вы с Мариной-кун выкинули из театра на днях.

— Это вы про того лысого верзилу в боа и его невежливого братца? — припомнил я.

— Именно, — кивнул хакусяку. — За пять минут до этого они схватились с токко, оставив от них только трупы, причём часть отряда полицейских превратилась в осколки кристаллов и дурно пахнущие лужи. Примерно такие остались на месте нападения в Синагаве. Ну, это в довесок ко всем маркировкам на гильзах и прочим уликам, которым сейчас Хирота-сан тычет в лицо Риббентропу, пытаясь выторговать побольше на переговорах.

— Хотелось бы узнать, всё же, для чего вы вызвали нас, хакусяку? — поинтересовался Накадзо. — А то наша режиссёр рвёт и мечет. До премьеры осталось не так много времени, а я срываю двух практически ведущих актёров с репетиции.

— Так сильно торопитесь, что рискуете показаться невежливым, — заметил хакусяку. — Но дела театра — святые дела, да и злить режиссёра Акамицу, действительно, не стоит. Руднева-сан и Ютаро-кун я хотел видеть как раз в связи с активизацией фон Кемпфера и его людей. Я уже наслышан о нападении странных здоровяков в майках с рунами «зиг». Кэмпэй сообщили мне, что впятером не смогли справиться с двумя. Это очень странно. К театру приставлены кэмпэй, отлично владеющие боевыми искусствами, в обычных условиях они бы скрутили этих здоровяков в бараний рог. Те дрались крайне непрофессионально, зато удар держали крепко. Как выразился командир той группы, будто по камню кулаками бил. Вы же, Руднев-сан, в одиночку противостояли одному из них, и весьма успешно, если судить по словам командира кэмпэй.

— А вот доктора мне сказали, — усмехнулся я, — что у меня многочисленные ушибы внутренних органов и треснули три ребра. Дышать было больно ещё не один день.

— И тем не менее, — вежливо, но настойчиво напомнил мне хакусяку.

— Меня учили дзюдо, — пожал плечами я. — Наш сенсей, Сан Саныч, сам учился у легендарного Василия Ощепкова в его кружке во Владивостоке на Корабельной набережной. Сенсей говорил, что у меня неплохо получается, а для него это — самая высшая степень похвалы, которой мог удостоиться ученик.

— Про Ощепкова я слышал, — кивнул хакусяку. — Он обучался у нас и вывез многие секреты борьбы за границу. Многие националисты до сих пор проклинают Канно-сан за то, что он позволял обучаться в своём институте не японцам.

— Как бы то ни было, — развёл руками я, — тот немец, действительно, дрался плохо. Если бы не его преимущество в силе и чудовищная стойкость, я бы смог справиться с ним. Не в бараний рог завязал бы, конечно, но одолеть смог бы точно. И врачи говорили, что удары были такой силы, что без подручных средств их не нанести.

— Тогда эта штука тебе точно пригодится, — усмехнулся хакусяку, вынимая из рукава металлическую коробочку с двумя иероглифами на крышке. Кинул мне. Я поймал коробочку правой рукой, рассмотрел иероглифы на крышке. — Сейчас всем кэмпэй, что охраняют ваш театр, Накадзо-сан, выдают эти таблетки. Подобные разработки ведутся почти во всех странах. Кто-то идёт «дорогой Парацельса», у нас же в основу положили чисто растительные препараты. Они не дают такого мощного эффекта, зато не наносят сильного вреда здоровью.

Иероглифы на крышке были «рики» — «сила» и «катаи» — «прочный». Они говорили сами за себя, интересоваться назначением таблеток, что лежали внутри коробочки, не приходилось. Я открыл её — таблетки оказались довольно большими, такую быстро не проглотишь, надо раскусывать сначала. А вкус, как у всякого уважающего себя лекарства, обязательно если не горький, то противный уж точно.

— Есть подозрения, что ребята фон Кемпфера использовали подобные препараты, — заметил хакусяку напоследок, оборачиваясь уже к Ютаро. — Теперь я хотел бы поговорить с тобой, Ютаро-кун.

Накадзо пришлось чуть ли не за штаны его ловить. Юноша порывался вытянуться перед хакусяку по стойке «смирно», как только тот обратился к нему.

— Да успокойся, Ютаро-кун, садись, — усмехнулся хакусяку. — Разговор у нас неформальный и никаких последствий. — Он снова хлопнул ладонью по крыльцу. — Садись, говорю тебе. Считай это приказом, Ютаро-тюи.

Ютаро опустился обратно на крыльцо, несколько сконфуженный.

— У меня к тебе, Ютаро-кун, будет один неформальный, но вполне серьёзный вопрос, — сообщил хакусяку. — Ты несколько месяцев командовал отрядом «Труппа». Для тебя это первый командный опыт и я хотел узнать твоё мнение об успехах отряда. Не только в реальных боях, но и на тренировках. Со слов Накадзо-сан, они у вас проходят едва не каждый вечер и длятся несколько часов. Каковы, как ты считаешь, результаты?

— Все бойцы отряда достаточно хороши, — раздумчиво произнёс юноша, позабыв мгновенно про служебное рвение, — но, как это сказать, сами по себе. В смысле, что мы только учимся воевать в команде, именно на это нацелены все тренировки. Но опыта у меня ещё слишком мало. Я не успеваю реагировать на изменение тактической обстановки на поле боя, в этом, как я считаю, мой главный недостаток. Мои действия укладываются в определённые шаблоны, и как только что-то меняется, это выбивает меня из колеи настолько, что я не успеваю отреагировать. И бой проигран.

— Ты понимаешь, что реальная боевая ситуация часто меняется по несколько раз в ходе одного сражения, — сказал на это хакусяку, испытующе глядя в глаза Ютаро. — И твоя неспособность подлаживать свои действия под эти изменения, может привести к гибели всего отряда. Отсюда прямо выходит и вопрос, который я хотел задать тебе, Ютаро-кун. А именно, не хотел бы ты передать командование отрядом более опытному офицеру? Например, Рудневу-сан. По крайней мере, до окончания этой схватки с Юримару.

Тут уж я едва не взвился на ноги. Такого удивления я не испытывал очень давно. Поручить мне командование секретным отрядом! Либо это умелая провокация хакусяку, либо какая-то проверка Ютаро. И я склонялся именно ко второму варианту.

— Руднев-сан имеет довольно хороший опыт командования, — начал расписывать мои достоинства хакусяку, — и не только на тренировках, но и военного. Если я не ошибаюсь, Руднев-сан, — короткий кивок в мою сторону, — во время конфликтов вокруг железной дороги в Харбине. Вы тогда славно врезали китайцам, и ваши мехи показали себя с наилучшей стороны.

Он замолчал на минуту, давая, видимо, мне высказаться. Я только плечами пожал.

— При условии, что у китайцев не было мехов вообще, то да, — усмехнулся и развёл руками я. — А с пехотой воевать было не так и сложно, солдаты у китайцев были не самые хорошо обученные, и иногда нам стоило только вывести наши БМА, как целые полки разбегались в ужасе.

— Это они умеют, — рассмеялся хакусяку. — Бойцов с экспериментального полигона часто именно с этой целью выводят в поле, чтобы остановить инсургентов. Они города покидали, когда узнавали, что к ним идут хотя бы несколько доспехов духа. Но сейчас враг у нас намного сильнее и опаснее всех китайцев вместе взятых. Пятеро каии вполне могут стоить полка китайских инсургентов. Именно поэтому я и предлагаю тебе, Ютаро-кун, временно сдать командование Рудневу-сан.

Мне было что сказать по этому поводу, но моего мнения пока никто не спрашивал, а потому я предпочитал молчать, не мешая Ютаро отвечать на поставленный ребром сложный вопрос. Как я и думал в самом начале, главная проверка ждала именно молодого человека.

— Если ты сомневаешься в надёжности Руднева-сан, — поддержал хакусяку Накадзо, — то могу тебя заверить, у контрразведки нет никаких подозрений относительно него. Руднева-сан проверяли самым тщательным образом и ничего не нашли. Кроме того, ты сам видел, как он сражался с Юримару. И о проклятом колокольчике сообщил тоже он.

Они вдвоём так сильно давили на несчастного Ютаро, что мне, честно сказать, даже стало немного жаль его. Парень переводил взгляд с хакусяку на Накадзо и с Накадзо на меня. Мне оставалось только руками развести ещё раз. Мол, думать тебе, для меня это такая же неожиданность.

— Если вы считаете меня недостаточно компетентным для командования отрядом «Труппа», — наконец, произнёс Ютаро, — то отстраняйте. Я понимаю, что человек с большим опытом командования лучше справится с поставленной задачей, тем более, что ранее отрядом командовала соотечественница Руднева-сан и бойцы уважали её, вне зависимости от национальности. Мы с Рудневым-сан пришли в отряд практически в одно и то же время, так что, думаю, смену командования отряд воспримет вполне нормально.

— Ты только ножнами не стучи тут, Ютаро-кун, — осадил его хакусяку. — Я спрашивал твоё мнение относительно собственной компетентности и возможности смены командования.

В этот раз остановить Ютаро не успел ни Накадзо, ни я. Парень вытянулся перед сидящим хакусяку и выпалил, как на плацу:

— Я ответил на все ваши вопросы, хакусяку! Готов сдать командование Рудневу-сан в любое время!

— Вот как не зайду в твой неформальный домик, — раздался насмешливый голос, — так всегда застаёшь преинтереснейшую сцену.

Во двор дома загадочного хакусяку вошёл отставной тайсё Дзиндзабуро Мадзаки.

— Приветствую вас… — начал он, но хакусяку вскинул руку и коротко произнёс:

— Хакусяку, называй меня так, Мадзаки-сан.

— Приветствую вас, хакусяку, — улыбнулся тот. — Дозволите отставному тайсё присесть на крыльцо вашего дома. Надеюсь, я достоин этого.

— Прекрати паясничать, Мадзаки-сан, — отмахнулся хакусяку, ревностно хранящий тайну своего имени. — Ты же знаешь, что всегда желанный гость в моём доме. Ютаро-кун, садись уже, мы отлично поняли, что ты хотел нам сказать, — я уже начал привыкать к манере хакусяку легко перескакивать в разговоре с одного человека на другого.

Несколько сконфуженный Ютаро снова опустился на крыльцо. Неподалёку от него присел разувшийся Мадзаки.

— У тебя гости, хакусяку, — отставной тайсё произносил титул заменяющий хозяину дома имя с неизменной иронией в голосе, — может, представишь меня им, а им — меня. Или считаешь, что я должен знать всю столицу в лицо?

— Если ты дашь мне вставить хоть слово, Мадзаки-сан, — усмехнулся хакусяку. — Накадзо-тайса ты, думаю, помнишь ещё по двенадцатому году. Юноша, которого ты застал за гневной отповедью в наш адрес, Ютаро-кун, билетёр Токийского Европейского театра, где Накадзо работает теперь антрепренёром. Ну а третий мой гость Руднев-сан, также работает в этом театре, шефом бригады декораторов, если не ошибаюсь.

— Но ведь они, если я, в свою очередь, не ошибаюсь, ещё и играют небольшие роли в спектаклях? — уточнил Мадзаки. — Я вроде бы видел их на сцене на премьере, верно?

— У нас небольшая труппа, — пожал плечами Накадзо, — и второстепенные роли играет едва ли не весь коллектив театра. Вот декораторы, например, у нас неизменная массовка.

— Руднев, Руднев, — задумчиво протянул Мадзаки, — а ведь мой друг Садао-сан мне едва не все уши про вас прожужжал. Он возлагает на вас какие-то надежды или что-то в этом роде. Я имею в виду, в своей пропагандистской борьбе против Советов. Он даже из Харбина выписал Родзаевского, по его же словам, хочет устроить вашу встречу.

— Военный министр проявляет какой-то прямо-таки нездоровый интерес к Рудневу, — заметил Накадзо.

— Я не могу заводить на эту тему разговор с ним, — пожал плечами хакусяку. — Это привлекло бы ещё большее внимание Садао-сан к нему.

— Я одного понять не могу, — удивлённо произнёс я, — откуда возник этот интерес со стороны военного министра к моей скромной персоне? Я ведь всего-навсего шеф бригады декораторов в театре. Пусть и самом популярном в столице, насколько я успел понять за это время, но что до этого военному министру Японской империи?

— Хватит уже прикидываться чурбаном, Руднев-сан, — отмахнулся Мадзаки. — Вы забыли, какую фамилию носите? Или что ваш отец до сих пор один из самых популярных гайдзинов в нашем флотском офицерском корпусе?

— Мой отец, а не адмирал Рожественский, — усмехнулся я.

— Прекратите ёрничать, Руднев-сан, — осадил меня хакусяку. — Подвиг вашего отца — пример стойкости перед лицом превосходящего во много раз врага. А Рожественский-тайсё — глупости и некомпетентности командования. С чего бы нашим офицерам восхищаться этими качествами, в ущерб проявленным вашим батюшкой?

— Наш народ отрёкся от старого мира, — покачал я головой, — что ему до его легенд. У Советской России теперь новые герои. Начдивы Чепаев и Щорс, матрос Дыбенко, бесшабашный Олеко Дундич. Я воевал с ним плечом к плечу, в Конармии, такого удальца ещё поискать надо. Так что и без моего отца хватает героев и легенд.

— Вы забываете о русской эмиграции, — сказал Мадзаки. — Пусть много организаций было разгромлено, но мой друг, Садао-сан, считает, что и без этих организаций движение может существовать и вредить Советам. Он уверен, что сейчас ваша разведка успокоена и не ожидает новых атак из-за границы, именно поэтому надо нанести удар. А для объединения эмигрантов нужно своего рода знамя.

— И на роль этого самого знамени, по его мнению, идеально подхожу я, — усмехнулся я. — Вот кем-кем, а знаменем бывать ещё не приходилось.

— Значит, — произнёс Накадзо, — мне ждать визита военного министра в мой театр, Мадзаки-сан. Благодарю за предупреждение. Встретим его во всеоружии.

— Звучит весьма двусмысленно, — заметил Мадзаки. — Встретить военного министра во всеоружии.

Мы беседовали в том же ключе ещё какое-то время, совершенно позабыв, как будто, о провокации со стороны хакусяку и Накадзо. Присутствие Мадзаки делало невозможными разговоры о наших «подпольных делах», а гнать отставного тайсё и друга хакусяку явно не собирался. Когда же солнце стало клониться с горизонту, Накадзо объявил, что пора бы и возвращаться в театр, а то нам — всем троим — грозят серьёзные неприятности от суровой Акамицу. Мадзаки и хакусяку остались беседовать на крыльце деревянного домика на окраине Токио.

— Они что же, друзья? — поинтересовался я, уже когда мы сидели в автомобиле. — Я имею в виду хакусяку и Мадзаки-сан.

— Вроде того, — пожал плечами Накадзо. — Я мало знаю и хакусяку и уж, тем более, Мадзаки-тайсё. Несколько раз Мадзаки-тайсё являлся в самый неподходящий момент, как будто, он или знает, когда приходить, либо у него какое-то сверхъестественное чутьё.

Каждый из нас был погружён в свои мысли и весь до театра мы молчали.

— Риббентроп снова кричал на меня, — сообщил Исаак братьям фон Нейманам. — Мне это начинает надоедать, Мельхиор. Я не для этого летел сюда через полсвета, чтобы выслушивать этого визгливого идиота, которым японцы вертят, как хотят. А вы своими необдуманными действиями им в этом ещё и помогаете, Мельхиор.

— Наши необдуманные действия, — ответил старший фон Нейман, — хотя бы приносят определённые плоды. — Он кивнул на лежащий на столе пухлый журнал. — В отличие от предпринятых вашим разлюбезным Дитрихом.

— Не надо валить с больной головы на здоровую, — заметил Дитрих. — Мои действия имеют плоды, просто в более отдалённой перспективе.

— Твоя голова не менее больна, чем у фон Нейманов, — осадил его Исаак, — и степень твоей вины, Дитрих, я ещё не определил.

— Не знаю, что там с дальней перспективой, — поправил очки Мельхиор, — но нам удалось добыть вполне реальные зацепки относительно кристаллов духа. Я могу точно сказать в лаборатории, которую мы разгромили, работали с ними.

— Тогда где образцы? — поинтересовался Исаак.

— Были похищены несколько раньше, — распространяться относительно Юримару, Мельхиор счёл лишним. — А, может быть, хранились не в самой лаборатории. У нас не было времени тщательно обыскивать весь комплекс, пришлось довольствоваться тем, что успели унести.

— С чего ты взял, что кристаллы могли быть похищены раньше вашего налёта? — вцепился во фразу фон Кемпфер.

— Были такие подозрения, — как можно убедительней солгал Мельхиор. — Но у меня создалось такое впечатление, что кто-то воспользовался нашим налётом и атаковал лабораторию изнутри. Мы нашли несколько изрубленных мечом тел в комнате с телефонами и у дверей склада, где, по моему предположению, хранились в сейфе кристаллы духа. Именно там, во взломанном сейфе, мы и обнаружили этот журнал. С другой стороны, — продолжал сплетать слова старший фон Нейман, пытаясь запутать Кемпфера, — кристаллы могли храниться и отдельно, и напавшие на этот комплекс так же, как и мы, не нашли ничего. А журнал им, видимо, был без надобности.

— Герр Исаак, разрешите мне, всё же, спросить у герра Мельхиора одну вещь? — с подчёркнутой учтивости Дитриха сквозила ирония, на грани откровенного ехидства.

— Если вы, герр Дитрих, — обернулся Мельхиор к сидящему в кресле юноше, — хотите поинтересоваться, откуда у нас информация о местонахождении этого секретного комплекса, могу ответить. У нас есть один достаточно надёжный источник информации, хотя, скорее всего, он навёл нас на этот комплекс с целью ограбить его самому. Я не исключаю подобного развития событий.

— Что ещё за источник информации? — поинтересовался у него Исаак.

— Мы, естественно, работаем через посредника, — пожал плечами старший фон Нейман, — скорее всего, он не один. Возможно, это некая подпольная организация, вроде этой их мафии со странным названием или кого-то ещё. Каков их профит в этом деле, я не знаю, а домыслы строить не хочу. Слишком мало фактов, на которые я мог бы опереться.

— Кстати, об источниках информации, — напомнил Дитрих Исааку, — до встречи осталось не так много времени.

Кемпфер вынул из кармана серебряный брегет, щёлкнул крышкой, кивнул сам себе.

— Верно, — сказал Дитриху, — спасибо за напоминание. — Юноша поднялся из кресла, но Исаак жестом остановил его. — На встречу я пойду один. Вы обратили на себя слишком много внимания.

Неожиданно рядом с фон Кемпфером возник Гудериан. Он нёс перекинутым через руку плащ Исаака.

— Вам слишком опасно ходить одному, — сообщил телохранитель, подавая шефу одежду. — Город может быть враждебен нам. Я чувствую постороннее внимание к нам.

— Именно поэтому я и собираюсь пойти один, — надел плащ фон Кемпфер, — чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

— Я не отпущу вас одного, — покачал головой Гудериан. — Не сегодня.

— Чувствуешь опасность? — прищурился Исаак, именно из-за этого почти звериного чутья он держал молодого человека своим телохранителем.

— Возможную, — пожал плечами тот.

— Хорошо, — кивнул Исаак, — идёшь со мной. Остальные до моего возвращения не покидают дома.

Подкатывать на чёрном немецком авто к самой мастерской декораторов Тонга, конечно же, не стали. Оставили транспорт в паре кварталов оттуда и дальше пошли пешком. Когда выходили из него, Исааку снова бросил взгляд на Гудериана, тот снова кивнул. Они давно уже понимали друг друга без лишних слов. Кивок в данном случае означал, что опасность никуда не делась.

Бокий ждал Исаака ровно там же, где они встретились с Дитрихом. Он стоял, привалясь спиной к фонарному столбу в расслабленной позе. Завидев две фигуры в чёрном, он отлепился от столба и направился к ним. Опытным взглядом разведчика заметил филёров, глядящих куда угодно, только не в их сторону. Отводить глаза немцы с двадцать первого года научились преотлично.

Бокий подошёл к немцам. Они долго глядели друг на друга.

— Если не изменился Дитрих, — вместо приветствия произнёс Бокий, — то и ты ничуть постареть не должен был. Однако, всё равно, думал, что ты поседеешь хотя бы, Исаак.

— А вот тебя время не пощадило, — безжалостно заметил фон Кемпфер. — Больше десяти лет ведь прошло с нашей встречи в Новгороде. И много тебе принесли результаты моих поисков? Всегда было интересно узнать это.

— Как минимум, — усмехнулся Бокий, пропустив мимо ушей реплику о времени, — разоблачение контрреволюционного заговора в Новгородском губчека. Недаром мне так не нравились все эти Гайдины и Дмитренки. Щёголи, белая кость, оказались врагами Революции. — Бокий сунул руку во внутренний карман. — С тех пор я ношу конфискованный у тебя пистолет, и раз уж судьба снова свела нас. — Он вынул из пиджака небольшой пистолет и отдал Исааку.

— Сохранили, — удивился тот, — да ещё и вернули, и это через столько лет. Я начинаю проникаться истинной симпатией к вашей организации.

— А кто ваш новый спутник, герр Исаак? — поинтересовался Бокий.

— Мой телохранитель, — отмахнулся фон Кемпфер. — Вы настаивали на нашей встрече, но ведь не для того, чтобы вернуть мне пистолет?

— Конечно же, не для этого, — усмехнулся Глеб Иванович. — Если сфера ваших интересов не слишком изменилась с нашей встречи, то я почти уверен, что вы прибыли сюда за тайной кристаллов духа.

— Япония полна тайн и загадок, — развёл руками фон Кемпфер, — и за них никто со времён монахов иезуитов всерьёз не брался. На каждом острове свои тайны, в которые только загляни — не оторвёшься.

— Оставьте, герр Исаак, — Бокий едва не рассмеялся, — всем этим вы могли заняться когда угодно, но сейчас почти все разведки помешались на кристаллах духа и японских БМА. Так что и ваш институт не мог остаться в стороне. Вы ведь теперь в Аненербе работаете, верно?

— Вы догадливы как никто, — растянул узкие губы в улыбке фон Кемпфер. — И что вы хотите мне предложить, товарищ Бокий?

— Русский эмигрант, работающий при столь заинтересовавшем вас театре, уже предостерёг меня относительно вас, — сообщил ему Бокий. — Именно из-за этого я и обратил внимание на Дитриха, быть может, без его предупреждения, и упустил бы его из виду.

Руднев, действительно, сообщил Глебу Ивановичу, а если быть точным то мастеру Тонгу, но в присутствии Бокия, об интересе со стороны немецкой оккультной разведки к театру. Ведь интерес этот вполне мог коснуться и декораторов, хотя это и весьма сомнительно.

— И что это должно значить? — поинтересовался фон Кемпфер.

— Что у меня, в отличие от вас, герр Исаак, — спокойно ответил Бокий, — имеется возможность попасть в театр, не привлекая к себе особого внимания. Я, собственно, уже был там несколько раз. Конечно, мне не попасть много куда, однако я мог бы помочь вам проникнуть в театр.

— И вы готовы тем самым подставить под удар вашего соотечественника, — совершенно не вопросительным тоном произнёс фон Кемпфер.

— Он отказался мне помочь, — спокойно произнёс Бокий, — тем самым поставив под угрозу выполнение моего задания. Надеюсь, вы будете несколько дальновиднее Руднева?

— Это как-то уж слишком отдаёт скрытой угрозой, Ви Мин, — рассмеялся фон Кемпфер. — Не забывайте, мы с вами на улицах Токио, а не в кабинете Новгородского губчека.

— Будь мы в кабинете в губчека, — ответил Глеб Иванович, — я бы совсем иначе разговаривал с вами, герр Исаак. А вот положение у нас обоих, мягко говоря, подвешенное. Мы с вами находимся на чужой земле и ищем здесь один из важнейших секретов, который охраняют, как зеницу ока. И только совместно мы можем добраться до тайны кристаллов духа. Порознь у нас практически нет никаких шансов.

— Весьма разумный подход, — заметил фон Кемпфер. — Я бы даже сказал, весьма и весьма. Только, в таком случае, мне нужны некоторые гарантии с вашей стороны, Ви Мин. Вы же понимаете, что после слов о Рудневе, или как там зовут этого эмигранта в театре, проникаться доверием к вам, Ви Мин, я не спешу.

— И каких же гарантий вы от меня хотите? — поинтересовался Бокий.

Исаак уже собирался ответить, но тут его спутник шагнул вперёд, заслоняя собой фон Кемпфера. Пятеро китайцев, вооружённых ножами, кастетами и просто обрывками цепей, налетели на них. Успевший обернуться Бокий заметил перекошенное злобой лицо Ксинга. Бывший неформальный зам мастера Тонга нёсся на Бокий с длинным ножом в руке. Глеб Иванович едва успел убраться с его дороги. Он не владел никакими боевыми искусствами, как Руднев, только в юности занимался в боксёрском кружке. Да и драться ему приходилось неоднократно. И в студенческие времена, и в революционные, когда приходилось кулаками и такими же ножами и кастетами отстаивать свою жизнь.

Бокий успел перехватить руку Ксинга левой и без замаха врезал китайцу в челюсть. Голова того дёрнулась, было слышно, как затрещали кости. Из-под кулака Бокия брызнула кровь и полетели осколки зубов. Ксинг начал оседать. Но оставались ещё четыре его товарища. И отступать из-за потери своего лидера они не собирались.

— Убей их, ReiЯzahn! — скомандовал фон Кемпфер.

Светловолосый парнишка, сопровождавший его, ринулся на врага. Движения его были нечеловечески быстрыми. Первых двух он свалил в единый миг. Кулак впечатался в нос китайцу с окованной сталью дубинкой — мерзкий хруст, и тот оседает на мостовую. Крови почти нет, но и так ясно, что он мёртв. Второй падает рядом — локоть молодого человека врезается в кадык, плюща горло.

Оставшиеся трое обрушились на нового, куда более опасного, противника. Первый рухнул с переломанными руками и вмятиной в груди. Второй отлетел на несколько шагов, его собственный нож торчал у китайца изо лба. Последний противник, к его чести, не побежал. Он был вооружён чем-то вроде цепа на короткой цепи. Орудовал китаец им довольно ловко, но противостоять юноше не мог. Не прошло и секунды, как он рухнул поверх товарищей, а цеп отлетел на несколько шагов, застучав деревяшками по камню мостовой.

Ошеломлённый Бокий не успел даже Ксинга отпустить. Тот так и остался висеть кулём на его руке. Вся схватка не заняла и нескольких секунд.

— А с вами шутить не стоит, — усмехнулся, пытаясь скрыть потрясение Бокий, отпуская-таки Ксинга. — Хорошо, что в Новгороде с вами был Дитрих, а не этот парень.

— Гудериан в те времена ещё пешком под стол ходил, — усмехнулся фон Кемпфер, зачем-то подходя к одному из покойников.

— А всем глаза отвести вы не сумели, — нашёл чем попенять Бокий.

— Эти ребята целенаправленно шли убивать вас, Ви Мин, — пожал плечами Исаак, опускаясь на колено рядом с телом, — и отвести таким глаза намного сложней. Тут и влияние нужно целенаправленное, а мы с вами слишком заговорились, Ви Мин, и я не успел отреагировать на их появление вовремя. К тому же, — он провёл рукой над лицом одного из китайцев, — всё, что ни делается, к лучшему. — Исаак поднялся. — Теперь я имею некоторые гарантии.

Лицо китайца изменилось под рукой фон Кемпфера. Теперь в выцветшее зимнее небо смотрело лицо Глеба Бокия.

— Так будет надёжней, Ви Мин, — усмехнулся Исаак. — Идёмте с нами, Глеб Иванович, автомобиль недалеко.

— И как мне теперь проникать в театр? — спросил у него Бокий. — Если я мёртв.

— Это до поры, Глеб Иванович, — усмехнулся Кемпфер. — Когда надо будет, мы вернём вас в театр, перед самым нашим вторжением. Думаю, этому многие удивятся, а вы пока придумайте историю, которой бы поверили. Идёмте же, товарищ Бокий. Отводить глаза от всего слишком сложно. На трупы скоро начнут обращать внимание.

Оставаться и дальше на улице, где лежит его труп, Глеб Иванович решил лишним. А потому безропотно последовал за немцами до их чёрного авто.

Однако на трупы никто не обратил внимания после их ухода. Место короткой схватки накрыл чёрный купол, внутри которого матерелизовался Юримару. Стоило ему взмахнуть рукой, как тела на земле зашевелились, начали медленно и неуверенно подниматься. С настолько «свежими» трупами ему не требовалось никаких ритуалов. Эти тела ещё не забыли, как это, быть живыми и тёплыми, а потому у подселённых в них сущностей никаких проблем с передвижением возникнуть не должно. Равно как и с пониманием обстановки и общением с живыми людьми. Помнить они будут всё, что помнили декораторы при жизни.

Но возвращать их в мастерскую Тонга Юримару не спешил. Он внимательно вгляделся в изменённое фон Кемпфером лицо китайца.

— Кто же ты такой? — раздумчиво спросил Юримару непонятно у кого. Труп ему ответить, конечно, не мог.

Глава 9

Декабрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

Автомобиль от Араки Садао прибыл на следующий день после нашей встречи к хакусяку. Лёг я в предыдущий вечер слишком поздно. По приезде Накадзо пригласил меня в свой кабинет и вынул из-под стола несколько бутылочек сакэ подряд. Я понял, что разговор предстоит серьёзный. Была в антрепренёре черта, роднившая его с моими соотечественниками. Все трудные разговоры он предпочитал изрядно разбавлять спиртным.

— Надеюсь, вы, Руднев-сан, — серьёзно произнёс Накадзо, — не восприняли всерьёз слова хакусяку. Это было только своего рода испытание для Ютаро-кун. Хакусяку хотел проверить его реакцию на довольно обидные слова о возможной некомпетентности.

— А я был в качестве наглядного пособия, — усмехнулся я, выпивая сакэ и подставляя чашечку под новую мизерную порцию тёплого пойла. — Без меня бы картина не была достаточно полной.

— Вроде того, — согласился Накадзо, наливая и себе. — Очень хорошо, что вы это понимаете.

— Вы бы ещё Ютаро-кун об этом рассказали, — усмехнулся я, выпивая вторую чашечку уже почти не морщась. — А то он до сих пор, наверное, как выразился хакусяку, ножнами бряцает. Кстати, что это значит? Я вроде общий смысл понял, но хотелось бы знать точно.

— Это от самураев ещё пошло, — объяснил Накадзо, разливая по третьей. — Они два меча носили — длинный и короткий. А бряцать ножнами, это в смысле злиться, выкрикивать практически пустые слова. Что говорить, что ножнами стучать. В этом смысле.

— А у нас любили говорить, — усмехнулся я, — про лязгать клыками.

Мы выпили по третьей и я поднялся на ноги. Японская водка хорошо била в голову, да и ноги заплетались неплохо.

— У нас ещё тренировка вечером, — объяснил я свой уход, — а до тех пор надо немного отойти от выпитого. Да и нехорошо это дышать сакэ на товарищей.

— Насчёт Ютаро-кун, — заметил напоследок Накадзо. — Обязательно скажу, но несколько позже. Пусть молодой человек немного поварится в собственном соку. Ему это полезно будет. А после тренировки зайдите ко мне снова, Руднев-сан.

— Для чего? — поинтересовался я.

— Ну, мне со всем этим хозяйством одному не сладить, — обвёл рукой «батарею» бутылочек Накадзо. — А на самом деле, прежде чем говорить с Ютаро-кун, я хотел бы узнать от вас о том, как он вёл себя на этой тренировке. Я наблюдать за ней не буду, не хочу смущать Ютаро-кун своим присутствием. Однако узнать о его поведении мне нужно. Вашему мнению я вполне доверяю.

— Тогда я приглашу ещё и Марину-кун, — сообщил я. — У нас, в России, всегда пили втроём. Идеальная компания.

— Только больше чтобы никого, — шутливо погрозил мне пальцем Накадзо. — Четыре у нас, в Японии, не самое лучшее число собутыльников.

В итоге этих, как назвала их потом Марина, посиделок, мы приговорили всё, что было припрятано у Накадзо под столом. Долго спорили о достоинствах и недостатках Ютаро, как командира, при этом я отчаянно защищал юношу, а Марина приводила один за другим просто убийственные аргументы против него. Вскоре на защиту Ютаро встать пришлось уже и Накадзо, однако Марина тут же перешла в ещё более яростное наступление, сокрушая все наши доводы своими, крыть которые нам было практически нечем. Доспорились до того, что у Марины начал заплетаться язык, а когда она в запале подскочила на ноги, мне пришлось ловить её за талию. При этом она рухнула мне на колени и залилась краской, будто гимназистка.

Ещё сильней она засмущалась, когда выяснилось, что сама идти она уже не может и ей придётся практически виснуть на моём плече, чтобы добраться до своей комнаты. В комнате приключился очередной конфуз. Когда я усаживал Марину на кровать, то сакэ сыграло дурную шутку уже со мной. Я споткнулся и рухнул рядом с ней. При этом Марина продолжала судорожно цепляться за моё плечо. Так мы повалились вместе на узкую постель, будто пылкие влюблённые. Пролежали, наверное, с полминуты, осознавая весь идиотизм положения. А потом Марина залепила мне звонкую оплеуху. Я скатился с постели и меня скрутил приступ совершенно дурацкого хохота. Почти тут же рассмеялась и Марина.

Я катался по полу, Марина по кровати, рискуя упасть, и вместе хохотали, словно безумные.

Отсмеявшись, я покинул-таки комнату Марины, держась за живот, который сводило от продолжительного смеха и выпитого почти натощак сакэ. Едва успел добраться за уборной.

А на следующий день за мной приехал автомобиль военного министра. Двое кэмпэй вошли в зал и забрали меня, снова сорвав с репетиции. Точнее выглядело это просто превосходно. Все трое кэмпэй были в кавалерийской форме с чёрными сапогами, белыми нарукавными повязками и фуражками на сгибе локтя. Щёлкнув каблуками, старший кэмпэй чётко промаршировал к сцене и вынул из плоской сумки внушительную бумагу с красивыми вензелями и иероглифами.

— Руднев-сан, — как на параде обратился он ко мне, — Араки Садао-дансяку приглашает вас на встречу личного характера. Приглашение подтверждено сим документом, вручённым вам лично в руки.

Я едва удержался от того, чтобы отдать честь в ответ на такой рапорт, принимая из рук великолепного кэмпэй бумагу с вензелями.

— Благодарю вас, — ответил я, разворачивая бумагу. Она, к слову, оказалась ещё и гербовой.

В общем, это было самое обычное приглашение, только написанное «высоким штилем» да ещё иероглифами, а не одной из азбук, к которым я больше привык. Собственно, ничего сверх того, что я услышал от великолепного кэмпэй, из бумаги я не узнал. Разве только, что встреча назначена на сегодня и состояться должна через полчаса.

— Автомобиль ждёт, — сообщил мне великолепный кэмпэй.

Они проводили меня через весь театр, словно конвоировали, до самого авто. Весьма внушительного и заграничного, украшенного тем же вензелем. Наверное, это был герб дансяку Араки Садао. А может какой-нибудь символ всего военного министерства. В этом я не разбирался.

Военный министр ждал меня в небольшом европеизированном особнячке с колоннами и башенками. В башенках, при надобности, можно было разместить снайперов или даже оборудовать пулемётные гнёзда — места хватило бы вполне. Я обратил на это внимание, но скорее отвлечённо, просто отметил как занятный факт. Кэмпэй проводили меня на второй этаж, мимо часовых с винтовками с обеих сторон от входной двери и ещё пары у лестницы. Принимал меня Араки в довольно большой, но по-японски уютной комнате, где кроме него сидели знакомый мне Дзиндзабуро Мадзаки и бородатый дядька, который мог быть только Родзаевским — новый лидер харбинских белоэмигрантских фашистов. Я хорошо помнил молодчиков со свастиками на повязках, выкрикивающих лозунги и вскидывающих руки в салюте, под стенами советской миссии в Харбине. Во время одного из «обысков», что периодически устраивали нам китайцы, они ворвались в миссию, и это дало нам, охране, повод вышвырнуть всех скопом. После этого меня, собственно, и перевели на границу — подальше от Харбина.

Вот уж ни думал, ни гадал, что придёт мне такой привет из Дальневосточной Москвы.

— Присаживайтесь, товарищ Руднев, — произнёс по-немецки военный министр, употребив обращение «Genosse», принятую в социалистических партиях, в основном, правого толка, в противоположность левацкому «Kamerad». — Товарищ Родзаевский не владеет японским, а потому лучше всего нам вести нашу беседу на немецком. Этот язык тут понимают все.

— Не имею ничего против немецкого, — пожал плечами я. — Только мне не очень понятно, о чём нам говорить ещё. Вроде бы, все вопросы мы решили после премьеры «Ромео и Джульетты».

— Не стоит начинать диалог столь резко, — заметил Мадзаки, выразительно поглядев на меня. — Военный министр пригласил нас побеседовать, для чего же сразу ощетиниваться, как ёж?

— Ты умеешь так хорошо высказывать мои мысли, — усмехнулся Араки, — что иногда я начинаю бояться тебя, старый друг.

— Но, всё же, министр Садао, — решил уточнить я, — вы человек занятой и не стали бы тратить своё время на русского эмигранта, да ещё и выписывать из Маньчжоу-го лидера белофашистов, если бы не преследовали каких-то определённых целей. — Наверное, немецкий язык отразился на моей речи, раз я выдал столь длинную и сложную фразу. Японским я владел не так хорошо, чтобы строить подобные.

— Моя цель, товарищ Руднев, — сказал без тени иронии Араки, — покончить с Советами, как фактом. Не должно существовать подобного государства. Оно слишком опасно в мировом масштабе. Этого не могут понять ни в Лондоне, ни в Париже, а в Североамериканских Штатах и вовсе активно поддерживают «братьев по демократии».

— И как в этом я могу помочь вам, господин военный министр? — продолжал настаивать я.

— Разрешите, я отвечу товарищу Рудневу…

А вот против Родзаевского ощетиниться вполне стоило. Он не военный министр и пребывает тут на столь же птичьих правах, как и я.

— Я вам, герр Родзаевский, — осадил его я, — не товарищ.

— И кем предпочитаете быть, — усмехнулся в бороду Родзаевский, — гусем или свиньёй?

— Товарищи, — остановил зарождающуюся перепалку военный министр, — я привык понимать, что говорят мои собеседники. А вы, хоть и по-немецки говорите, но я что-то вас понять не могу. Какие свиньи с гусями? При чём тут товарищи?

— Прошу прощения, товарищ Араки, — обратился к военному министру Родзаевский, — это русская поговорка. Гусь свинье не товарищ.

— Постарайтесь впредь воздержаться от пословиц и поговорок, товарищ Родзаевский, — почти менторским тоном произнёс Араки, — а вы, товарищ Руднев, впредь не перебивайте товарища Родзаевского. У нас тут диалог на равных, и затыкать никому рот не надо, даже я себе подобного не позволяю.

Я счёл за лучшее промолчать, и Родзаевский взял-таки слово:

— Ваша помощь, товарищ Руднев, — сказал он, — может оказаться просто неоценимой. Вы были в Харбине и бежали незадолго до его передачи Маньчжоу-го, хотя до этого были нашим врагом. А раскаявшихся и переметнувшихся всегда любят, особенно если их правильно подать.

— Гуся со свиньёй, — не смог удержаться я от ехидного комментария, — тоже важно правильно подать. В каком виде собираетесь ставить меня на стол? Под яблоками или в собственном соку?

— В собственном, как вы, товарищ Руднев, выразились соку, — провёл пальцем по усам Родзаевский, — вы мало кому интересны. А вот если вас приправить хорошей дозой пропаганды, одеть во френч с партийной повязкой, напомнить о подвиге вашего батюшки… — Он задумчиво провёл пальцами по бороде.

— Подвиг отца товарища Руднева, — заметил Мадзаки, — будет весьма странно смотреться в вашей пропаганде, товарищ Родзаевский. Все знают, что вашу партию в Харбине поддерживаем мы, а адмирал Руднев известен именно боем с нашим флотом.

— Верно, — поддержал его Араки, — не самая лучшая позиция. Не стоит особенно заострять внимания на личности отца товарища Руднева.

— Вы в корне не правы! — воскликнул Родзаевский. — Именно на личности Руднева-старшего и надо играть. Он пользуется большим уважением у вас в стране, что и стоит продемонстрировать. Небольшой митинг в Чемульпо, поищем моряков и морских офицеров, пусть также выскажутся. И побольше репортёров, лучше всего с фотокамерами. Это же облетит весь мир! Представьте себе, товарищи, — от радужных перспектив, которые грезили ему, Родзаевский даже руками замахал, — какую шумиху нам удастся создать! Сын великого Всеволода Руднева в рядах нашей партии! Мы объединим под своим лидерством всё эмигрантское движение на востоке. Заставим прислушаться к себе Запад!

— Уважение к врагу, — подкрутил не по-японски длинный ус Араки, — не слишком популярно на западе. Время подобного рыцарства закончилось вместе с Первой Мировой войной. Сейчас пришла пора жестокости и крови, прошлые заслуги мало интересны. И потому товарищ Руднев нужен нам не как наследник своего отца, а как офицер Красной Армии, сменивший сторону по убеждениям.

— А вот тут я могу вам, товарищ Араки, возразить, — сказал я. — Из расположения Красной Армии я скрылся отнюдь не по идейным соображениям. Я просто слишком жить хотел тогда, и остальное меня мало интересовало в тот момент.

— Я не могу понять, товарищ Руднев, — спросил у меня Мадзаки, — что именно угрожало вашей жизни? Вы ведь просто должны были вернуться на родину, что грозило вам там?

— Меня, как это называется у нас на Родине, товарищ Мадзаки, — усмехнулся я, — вычистили из рядов Красной Армии. Я узнал об этом незадолго до приказа о переводе механизированных частей домой. По опыту могу с уверенностью сказать, что на родине меня, кроме ареста и расстрела, в лучшем случае, пожизненной каторги, не ждало ничего.

— Но ведь вы не знали этого наверняка? — продолжал расспрашивать меня генерал, как будто не знал всю мою историю, равно как и «легенду», досконально.

— Я предпочёл не рисковать, — усмехнулся я.

— Ваши подлинные мотивы, товарищ Руднев, — отмахнулся Араки, — никого не волнуют. Важно, что вы скажете прессе.

— Вы предлагаете мне прилюдно лгать, — притворно округлил глаза я. — Я, конечно, почти артист, но как-то не привык лгать перед фотокамерами и журналистами. Это же просто ужас! Я перевру все слова, триста раз собьюсь, да мне просто никто не поверит.

— Да какая разница, — почти презрительно отмахнулся Араки, — поверят вам или нет. Все зависит от таланта журналистов, что напишут про вас.

— И всё же, — зашёл я с другой стороны, — последнее слово, в любом случае, остаётся за мной, верно?

— Конечно, — кивнул Араки. — Какая же пресс-конференция без вас?

— Тогда она не состоится, — отрезал я. — Ибо у меня нет желания нести околесицу, нужную вам, товарищ Араки, и товарищу Родзаевскому. Ваши эфемерные цели борьбы против коммунизма, товарищ Араки, мне совершенно непонятны. А уж поднимать популярность партии харбинских белоэмигрантов, да ещё и фашистского толка, я не собираюсь.

— А чем вас не устраивает наша партия? — поглядел на меня Родзаевский.

— Тем, товарищ Родзаевский, — ответил я, — что я слишком хорошо помню ваших молодчиков под стенами нашего посольства. Они кидали ваши салюты и выкрикивали лозунги, которые я не стану тут повторять. И не хуже помню, что они орали, когда мы выкидывали их из посольства. После этого у меня нет никаких симпатий к вашей партии.

— Тогда мне не о чем с вами разговаривать! — воскликнул Родзаевский, поднимаясь резким движением.

— Я так считал с самого начала, — криво улыбнулся я.

Родзаевский коротко кивнул Араки и бросил:

— С вашего позволения.

После чего вышел из комнаты. Я проводил его холодным взглядом, едва удержавшись от мальчишества — очень хотелось сделать ему непристойный жест в спину.

— Для чего вы так жёстко обошлись с ним? — поинтересовался Мадзаки. — Человек проделал достаточно далёкий путь ради этой встречи.

— И мне стоило известных усилий добиться для него разрешения на въезд, — добавил Араки, осуждающе глядя на меня.

— Я терпеть не могу его и ему подобных, — честно ответил я. — Считают себя спасителями России, сидя за границей и всё, что могут, это болтать языками без толку. Да ещё устраивать шествия с тупыми лозунгами под стенами советских посольств. Я не собираюсь поднимать им популярность, как уже сказал.

— Можно обойтись и без Родзаевского, — согласился, поразительно легко, Араки, — если это ваша принципиальная позиция, Руднев-сан. Хотя мы и очень рассчитываем на ВПФ в Харбине.

Я и не заметил, что с уходом Родзаевского, мы снова перешли на японский. При этом первым на родном языке Араки и Мадзаки заговорил именно я.

— Любоы мои слова вы сможете повернуть таким образом, — усмехнулся я, — чтобы они лили воду на мельницу Родзаевскому. К тому же, Араки-тайсё, я всего лишь простой эмигрант, который работает шефом декораторов в театре. И эта роль меня устраивает как нельзя лучше. Я бы не хотел сильно выпячивать себя.

— Вы могли бы аргументировать эту позицию, — вполне серьёзно попросил меня Араки.

— Дело в том, — охотно объяснил я, — что пока сижу тут, в Токио, тише воды ниже травы, до меня нет никому дела. Но стоит дать интервью, как мной заинтересуются. Мне совершенно не нужны визиты странных людей, намекающих на русскую разведку. И гадай, очередная ли это провокация вашей контрразведки или же, действительно, люди из Разведупра. Хотя, в любом случае, я бы послал такого товарища куда подальше. Но моей выдачи вполне может потребовать советское правительство на официальном уровне. Я ведь военный преступник, как бы то ни было. А ведь вы меня, вряд ли, станете защищать в таком случае.

— Стану, — хлопнул ладонью по столу Араки. — И пока я военный министр, смогу защитить вас.

— Не столь ты и всесилен, Сада-кун, — покачал головой Мадзаки, становясь на мою сторону, — и я могу привести тебе некоторое количество примеров, начиная с себя. Сколько раз ты говорил, что будь твоя воля, я бы никогда не оказался в отставке. А каков итог, видишь сам.

— Когда ты перестанешь напоминать мне об этом, Дзин-кун, — как-то прямо-таки сдулся Араки.

— Так я тогда уже был тайсё, Сада-кун, — добил его Мадзаки, — а Руднев-сан очень верно оценивает себя. Он отставкой не отделается, Сада-кун, его просто съедят, и костей не останется. Да каких костей, памяти и той не будет, ровно и не жил в этом мире Руднев-сан, а у легендарного Руднева-сёсё было только двое сыновей.

— Думаю, скорее, состряпают легенду о красном коннике, — усмехнулся я, — сгинувшем в Польской войне или на Кронштадском льду.

— Я понимаю ваши резоны, Руднев-сан, — окончательно сдался Араки. Военного министра, видимо, подкосил тот факт, что его друг встал на мою сторону, да ещё и привёл столь убедительные доводы. — Возразить мне вам уже нечего. — Он поднялся из-за стола и мы с Мадзаки последовали его примеру, понимая, что разговор окончен. — Ты не уходи, Дзин-кун, — остановил отставного генерала военный министр. — Я хотел поговорить с тобой ещё немного, а вы, Руднев-сан, оставьте нас.

Я попрощался с обоими и поспешил покинуть дом.

Самым неприятным оказалось, что доставлять меня в театр с той же помпой, как забирали, никто не собирался. Пришлось выбираться самостоятельно. На нескольких трамваях. Так что я едва успел к тренировкам.

Журнал, лежащий перед Бокием был фотокопией с оригинала. Глеб Иванович понимал, что это, скорее всего, какая-то проверка со стороны фон Кемпфера. Хотя какие тут ещё проверки, он и без того почти полностью в его власти. Ведь даже для декораторов мастера Тонга он уже мёртв, а значит, надеяться уже не на что. Однако, Исаак имел на Бокия свои виды, ещё не очень понятные самому Глебу Ивановичу. Пока же он просто усадил разведчика за перевод увесистого тома — лабораторного журнала, по всей видимости.

Работал Бокий над ней несколько часов, быстро отсеяв повторяющиеся записи о том, как прошли испытания чего-то, малопонятного Глебу Ивановичу, ибо обозначалось оно некими терминами, перевести которые он просто не мог. Правда, интересовали Исаака только кристаллы духа, и потому Глеб Иванович сосредоточился на местах в журнале, где упоминались именно они. Прошерстив журнал на этот предмет, Бокий занялся детальным изучением, выискивая наиболее интересные места. И самым интересным оказалась короткая запись, относящаяся к октябрю этого года. Переведя её, Бокий тут же постучал в дверь комнаты, где запер его фон Кемпфер практически сразу по приезду в небольшую гостиницу. Дверь открыл здоровенный эсэсовец, дежуривший по ту сторону, как иногда казалось Глебу Ивановичу, неотлучно. Именно он приносил Бокию еду и провожал в уборную. При этом здоровила ни разу даже слова не произнёс.

— Позови фон Кемпфера, — сказал ему Бокий. — Это срочно.

Эсэсовец закрыл дверь перед носом Бокия, оставив того гадать, придёт Исаак или нет. Однако тот явился спустя не более чем четверть часа. Дверь открылась, и молчаливый эсэсовец впустил в комнату Бокия фон Кемпфера.

— И что вы хотели мне сообщить, Глеб Иванович? — вместо приветствия поинтересовался он.

— Вот, смотрите, — указал Бокий на сделанный им перевод самой интересной записи в журнале.

— Атака на комплекс… — начал читать по диагонали фон Кемпфер. — Каии… «Биг папасы» — название мехов было написано по-английски, верно? — уточнил он и Бокий кивнул. — Так… так… так… А вот это уже интересно. Отряд «Труппа»… доспехи духа… Вы считаете, Глеб Иванович, что название отряда точно указывает на театр?

— Есть ещё несколько косвенных признаков, — заметил Бокий. — Вот тут. — Он указал на место в переводе. — Оперативный псевдоним одного из допущенных лиц — Антрепренёр. Далее, к комплексу проложена ветка метро, и обратная станция с юмором названа Театральной. Ну и более мелкие, — пожал плечами Глеб Иванович, — но их уже можно трактовать как угодно.

— Ну что же, — как будто самому себе кивнул фон Кемпфер, — наш переводчик был менее дотошен, но что с него взять, он же просто работник из посольства, а не разведчик. Не умеет он правильно работать с документами.

— И что вы теперь намерены предпринять, герр фон Кемпфер? — поинтересовался Бокий.

— Теперь, товарищ Бокий, — усмехнулся тот, — вы вернётесь в театр. Надеюсь, сумеете всех запутать…

— Прекратите, Кемпфер, — сжал кулаки Бокий. — Вы же сами знаете, что мне, вашими усилиями, обратно в театр хода нет.

— И всё же вы вернётесь, Глеб Иванович, — жёстко произнёс фон Кемпфер. — Для внесения дестабилизации. Болтайте что угодно, всё равно, не пройдёт и часа, как в театре начнётся такое, что ваше чудесное возвращение с того света уже мало кого взволнует.

— Ловко вы меня подставляете, — усмехнулся Глеб Иванович. — Теперь более-менее понятно для чего я вам понадобился.

— Главное, Глеб Иванович, — усмехнулся в ответ фон Кемпфер, — у вас будет шанс получить пару кристаллов духа.

Исаак постучал в дверь и махнул рукой Бокию, мол, идём со мной. Бокий пожал плечами и последовал за ним мимо молчаливого эсэсовца, закрывшего за ними дверь и так и оставшегося дежурить у неё, хотя стеречь было уже нечего. Разве только фотокопию журнала.

Юримару ждал одну из своих марионеток в ближайшем к мастерской Тонга переулке. Он вызвал оживлённого его тёмным искусством человека, точнее, злобное потустороннее существо, подселённое им в мёртвое тело. И умерший декоратор пришёл на его зов. Он стоял перед Юримару, пустыми глазами глядя на него. Это был тот самый, кому изменил внешность фон Кемпфер. Седовласый самурай снова вгляделся в его черты, стараясь понять, для чего немец приложил усилия. Так и не разгадав тайну, Юримару пожал плечами и вынул из рукава простой металлический колокольчик. Мертвец с лицом Глеба Бокия взял его и положил в карман потёртого жилета.

Глава 10

Декабрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

В день премьеры нас всех снова трясло. Особенно меня с Ютаро, ведь роли у нас теперь были намного больше и важней тех, что нам пришлось играть в «Ромео и Джульетте». Примерно также чувствовала себя и наша дебютантка. Алиса места не могла себе найти и на все попытки успокоить её, казалось, была готова расплакаться. Наконец, Сатоми удалось усадить её за стол и накормить принесённым мной мороженым. Только после этого Алиса хоть немного успокоилась и перестала твердить всем, что не готова к спектаклю и не может выйти на сцену.

Режиссёр Акамицу ходила злая, как оса, при всяком удобном случае нападая на Накадзо. Она постоянно припоминала ему наши с Ютаро отлучки, недобрым словом поминала «подпольные дела», из-за которого мы вечно не высыпались и по утрам, как она говорила, «от нас ничего толкового не добиться» и мы «просыпались только к обеду». Не смотря ни на что, генеральная репетиция прошла по её же словам «достаточно сносно», а лучшей похвалы нам от неё никогда добиться не удавалось.

— Вы ещё не в костюме, Руднев-сан, — схватилась она за голову, увидев меня в коридоре. — Да вы что, с ума сошли? До спектакля считанные часы остались, а вы разгуливаете в таком виде.

— Простите, Акамицу-сан, — ответил ей я, — но у меня ещё остались декораторские дела. Я не хотел испортить костюм в день премьеры.

— Сколько вам говорить, Руднев-сан, — всплеснула руками Акамицу, — что вы шеф декораторов — оставьте всю работу им и только наблюдайте за ней.

— Но наблюдать-то приходится много где, — усмехнулся я. — Не думаю, что пятно от бензина или пыльный рукав так уж украсят мой костюм. Мне ведь надо надзирать за разгрузкой последних декораций и их установкой. А также монтажом на поворотном круге оставшихся деталей «Ласточки». Я ведь перемажусь до премьеры, как поросёнок.

— Хорошо-хорошо, — махнула на меня рукой Акамицу, — ступайте, раз у вас столько дел. Только чтобы за час до спектакля были готовы.

— Обязательно, — усмехнулся я и поспешил по делам.

Я слышал о неприятной истории, что произошла несколько дней назад у декораторов, в результате которой пропал без следа один из них. Бокий предпочитал отмалчиваться, говорил всё больше какими-то туманными намёками. Он, вообще, сильно изменился после неё, я его практически узнавать перестал.

Сейчас Глеб Иванович вместе с парой крупных работников нёс стол, кажется, предназначавшийся для дома Огудаловой, а может салона на «Ласточке», или, скорее всего, для обеих сцен. Он, конечно, больше руководил процессом, следя за тем, пройдёт ли стол в дверные проёмы, по каким коридорам лучше его нести и всё в том же духе. Похоже, Тонг окончательно приблизил его к себе, задвинув неуправляемого Ксинга подальше.

Я решил, что и одного руководителя в виде Бокия декораторам вполне хватит, он неплохо справлялся с этим делом, и отправился к сцене. Там уже сам Тонг с остальными рабочими проверяли механизм поворота, который уже несколько месяцев не работал. Это дело было намного важнее стола. Ведь растягивать паузы между явлениями — смерти подобно, как не раз объясняла нам Акамицу. И именно от работы механизма поворота это во многом зависело.

Вот по дороге туда я и встретил второго Бокия. Он уверено шагал мне навстречу и даже рукой махнул.

— Мастер Тонг говорит, — сообщил мне второй Глеб Иванович, — что механизм поворота вполне исправен. Сейчас закончат смазку, провернут пару раз туда-обратно, чтобы разошлась по всем деталям, и будет как новенький.

— Ви Мин, — спросил я у него, — а как же стол? Уже отнесли? — Глупее вопроса придумать было нельзя, но ничего другого в голову не пришло.

— Стол, — протянул Бокий. — Ах, стол! — хлопнул он себя по лбу, становясь совершенно непохожим на того человека, с кем я общался эти несколько дней. — Тот самый стол. — Глаза его под окулярами очков забегали, на лбу выступил пот, таким я не видал его ещё ни разу. — Стол, говорите, — снова повторил он, как заклинание…

И тут грянула музыка!

— И что это за молодое дарование нам сосватали дирижёром? — поинтересовалась Акамицу, глядя на юношу в чёрном фраке и партитурой под мышкой.

Он выбрался из чёрного авто и важно проследовал через фойе театра, даже не обернувшись на режиссёра.

— Накадзо-сан говорил о нём, — ответила режиссёру Дороши. — В зале отведена отдельная ложа для военного министра Араки-тайсё и посла Риббентропа. Именно из-за немецкого посла Накадзо и рекомендовали этого юношу. Сообщили, что он очень одарённый молодой человек, который будет гастролировать у нас с немецким оркестром. Его взяли с собой, чтобы предъявить как козырь на переговорах и возможных гастролях, ну, так мне Накадзо-сан объяснял. В общем, сплошная политика. Я в этом ничего не понимаю.

— Надеюсь, — пробурчала себе под нос Акамицу, — что это дарование из Германии не испортит нам спектакль.

Дороши только плечами пожала. Поделать ничего с этим она просто не могла.

Молодой человек со столь же важным видом прошёл к оркестровой яме, уложил партитуру на пюпитр, взял дирижёрскую палочку и строго постучал ею, призывая музыкантов к порядку. Обучавшиеся за границей музыканты оркестра прекратили шуметь, все взгляды устремились на палочку в руках молодого человека. Тот взмахнул ей…

И грянула музыка!

Она, казалось, прокатилась по всему театру. Одновременно грянули ударные, струнные, духовые инструменты, вразрез со всеми законами и правилами музыкального искусства. Зазвенели стёкла в оконных рамах. Все, кто был в театре, за исключением нескольких декораторов, несших тяжёлый стол, пригнуло к земле. Один из них отпустил свой угол стола и сунул руку в карман жилета.

Сидящая в столовой Алиса закричала, из глаз её хлынули слёзы. Сатоми, сидевшая напротив неё, хотела вскочить на ноги, броситься к девочке, но музыка накрыла и её. На плечи как будто тяжкий груз взвалили, выпрямиться оказалось просто невозможно, заплаканное личико Алисы расплывалось, как будто ревела и сама Сатоми. Собравшись с силами, Сатоми упёрлась руками в стол и сделала пару шагов, что разделяла её и Алису. Но всё, что могла сделать, это обнять её за плечи и вместе с девочкой рухнула на пол.

Даже за пределами театра почувствовалась музыка. Сидящие в чёрном авто неподалёку от театра фон Нейманы и Исаак с Гудерианом ощутили только отголосок музыки, творимой Дитрихом. Большую часть гасила защита театра. Все они хорошо видели чёрный купол, скрывающий здание, по его поверхности шла заметная рябь, вызываемая музыкой, рвущейся изнутри.

— Дитриху не удаётся прорвать защиту, — заметил Мельхиор. — Она оказалась куда крепче, чем вы думали.

— На большее трюк с музыкой просто не рассчитан, — бросил через плечо Исаак. — Часть энергии идёт на то, чтобы не давать людям внутри театра головы поднять, иначе до Дитриха давно уже добралась бы охрана.

— А как же появление ожившего Бокия? — поинтересовался Бальтазар. — Он не сыграл свою роль?

— Вполне возможно, что и сыграл, — отмахнулся фон Кемпфер. — Попадём внутрь — узнаем.

— А разве это не он? — поинтересовался Мельхиор, поправив очки. — Вон там, со столом. Или я его с кем-то путаю?

— Кажется он, — протянул Исаак, открывая окно автомобиля и вглядываясь в фигуры декораторов, возящихся со столом. — Не могу разобрать из-за защиты.

— Это не люди, — сообщил все Гудериан, чьё зрение было самым лучшим из всех. — Это те, кого я убил во время нашей прогулки в город. Сейчас внутри них сидят демоны.

Тот, кто показался Мельхиору похожим на виденного однажды — да и то мельком — Глеба Бокия, вынул из кармана небольшой предмет и встряхнул ладонью. К музыке добавился мелодичный звон. От него у всех немцев тут же заныли зубы, рот наполнился кровью. По куполу защиты, накрывавшему театр, прошла новая дрожь, а от того места, где стояли мёртвые рабочие, потянулась ледяная корка. Музыку начал перекрывать треск. Она грянула громче, как будто соревнуясь с новым звуком, стремясь поглотить её, сделать частью общей композиции.

— Они входят в резонанс, — констатировал Мельхиор, снимая очки, металлическая дужка которых начала покрываться ледяной коркой. — Сейчас защита театра не выдержит.

Мертвец с лицом Глеба Бокия во второй раз встряхнул рукой. Звон ударил уже не только по ушам, он впился в самые кости немцев, холодным языком проходясь по ним. До хруста сжав шатающиеся зубы Кемпфер начал творить защитное заклинание. Ему давно не требовалось для этого говорить что-либо или сотрясаться в шаманском танце камлания. Из мостовой полезли щупальца тьмы, быстро сливающиеся в кокон, скрывающий автомобиль с немцами. Точно такой же, только больших размеров, накрыл грузовик, в котором сидели эсэсовцы из охраны Риббентропа.

Практически следом взорвалась защита театра. И это ударило уже по всем, кто находился в тот момент примерно в квартале оттуда. У людей начинались эпилептические припадки, у других не выдерживало сердце, пожилые просто падали замертво. Череда подобных маленьких трагедий уносила жизни людей или лишала их здоровья, и ни один врач не мог дать им сколько-нибудь вразумительного объяснения. Истину же знали единицы и сейчас они начинали действовать.

Черные коконы, накрывающие грузовик и авто немцев, рассыпались, как только иссякла взрывная волна, разошедшаяся во все стороны от театра. Эсэсовцы, как по команде, принялись выпрыгивать из него с автоматами наперевес. Они уверенно ринулись к театру, вскидывая на бегу оружие.

— Стоять! — едва успел крикнуть им в спину выбравшийся из автомобиля Мельхиор. На время операции всеми марионетками управлял он.

— Своевременно, — произнёс, как всегда, незаметно появившийся Юримару. Он стоял, опираясь локтем на крышу авто. — Хотя и интересно было бы поглядеть на противостояние ваших марионеток моим мертвецам.

— Это и есть ваш таинственный друг, — совершенно невозмутимо поинтересовался у старшего фон Неймана Исаак, — что так помогал вам здесь?

— Именно он, — кивнул Мельхиор, стирая мокроту с очков и водружая их на законное место. — Юримару, если я правильно запомнил имя.

— Всё верно, — учтиво кивнул седовласый самурай. — И у меня тоже есть некоторые дела в театре. Надеюсь, мы не станем мешать друг другу.

— Только если наши дела не пойдут вразрез с вашими, — усмехнулся Исаак. Улыбка вышла несколько жутковатая из-за подсыхающих кровавых разводов на зубах.

— Думаю, что и в этом случае мы сумеем найти общий язык, — кивнул Юримару.

Он оттолкнулся от автомобиля и решительно зашагал к театру. Взмахом руки подозвал мертвецов, оставивших в покое стол и направившихся вслед за ним.

— Опередить их, — приказал Мельхиор марионеткам — и эсэсовцы сорвались с места.

Они больше не обращали внимания на Юримару и его покойников, пробежали мимо, даже оружием в их сторону не поведя. Пассажиры чёрного авто зашагали следом за ними, особенно никуда не торопясь. И только Гудериан, бросая взгляды на Юримару, едва заметно ощеривался, как волк, глядящий на врага.

Юримару с шутливым поклоном всё же пропустил немцев вперёд, и те вошли в театр вслед за своими солдатами.

Эсэсовцы ворвались в фойе театра, стволы их автоматов тут же начали обшаривать достаточно большое помещение. Наткнувшись на едва держащихся на ногах Акамицу и Дороши, они тут же выполнили приказ, что был отдан им ещё перед посадкой в грузовик. «Стрелять во всех». Исключением были только Юримару и его покойники, ибо таково было новое распоряжение. Выражалось оно, правда, всего одним словом, но марионетки были на той стадии подчинения, что в словах необходимости не было.

Короткая очередь ударила по женщинам, но Дороши успела оттолкнуть Акамицу с линии огня и сама рухнула следом. Пули прошли выше, прошив стену театра. Эсэсовцы не стали останавливаться, чтобы добить двух женщин. Бывалые солдаты, они не считали их достойными целями, а уж, тем более, противниками. Эсэсовцы пробежали через фойе, двое нырнули в столовую, остальные бросились к лестнице на второй этаж и к лифту.

Они не стали разделяться на группы, не так много их было, и все вместе устремились на второй этаж. Они совершенно не ожидали сопротивления со стороны театральных обитателей, и потому выстрелы оказались для них полной неожиданностью. Стреляли по ним как раз со второго этажа, укрываясь за дверным косяком. Вели довольно грамотный огонь из револьвера.

Первый выстрел пробил каску на голове бегущего первым эсэсовца. Но в авангарде шли наименее уязвимые марионетки Мельхиора. Пуля не особенно повредила голове эсэсовца, и, хоть по лицу его и потекла густая чёрная жидкость, он не обратил на это никакого внимания. Вскинул автомат и дал короткую очередь. Пули выбили щепу из дверного косяка. Однако почти следом оттуда донёсся новый выстрел — столь же меткий, как первый. Снова дёрнулась пробитая уже каска эсэсовца — в этот раз чёрной жидкости было намного больше. Солдат покачнулся, но всё же устоял. И на сей раз, ответный огонь открыли сразу трое. Очереди изрешетили стену и косяк, заставив стрелка замолчать под угрозой смерти.

Воспользовавшись этим, эсэсовцы бегом кинулись по коридору к двери, из-за которой по ним стреляли.

Стрелять по ворвавшимся в театр солдатам могла только Марина. Лишь она всегда носила при себе револьвер, готовая в любой момент пустить его в ход. Что и сделала в тот момент.

Услышав выстрелы, я мгновенно позабыл о странном поведении Бокия, и ринулся к фойе, откуда доносились короткие очереди. У меня не было при себе оружия, но в тот момент я как-то не задумывался над этим. Я выскочил на лестницу как раз когда враги стали подниматься по противоположной и были остановлены Мариной. Солдаты в зимних плащах и стальных касках открыли ответный огонь, и авангард их устремился к двери, за которой пряталась Марина.

Видимо, творящийся в театре кошмар из музыки и знакомого звона ударил и по людям на улице. Глеб Иванович — или кто бы ни был странный второй Бокий — так и вовсе после первого звонка на пол повалился. Я же, видимо, из-за того, что уже раз попадал под подобное воздействие, теперь легче перенёс его. И смог не только устоять, но и что-то делать помимо этого.

Я пробежал по лестнице вниз, готовый с голыми руками броситься на вооружённых врагов, но тут в театр вошли пять человек в чёрной с серебром форме. Двоих из них я уже видел однажды в театре. Лысый верзила с татуировкой на голове и его грубый брат. Теперь же их сопровождали ещё трое столь же, по-своему, примечательных личностей. Но я лишь краем глаза заметил их, меня интересовали солдаты в плащах, опасно приблизившиеся к двери Марины.

Я пробежал вверх по другой лестнице и налетел на успевших обернуться ко мне двоих вражеских солдат. Первого я перехватил прямо за ствол автомата, направленный мне в грудь, дёрнул на себя, ударил по ногам и швырнул врага вниз по лестнице. Второй противник оказался сообразительней первого. Не тратя времени на попытку застрелить меня, он ударил меня деревянным прикладом автомата в плечо, едва не отправив следом за своим товарищем вниз. Я сумел удержать равновесие, а солдат уже наводил на меня ствол автомата. Я схватил его за отвороты плаща и толкнул вперёд всем весом. На каждое движение плечо отдавалось жуткой болью, так что пришлось до хруста сжимать и без того ноющие зубы. Солдат, которого я держал буквально за грудки, переступил, споткнулся о ступеньку. Я с силой оттолкнул его, и он рухнул прямо на своих товарищей, стоявших на пару ступеней выше. Поразительно быстро поднявшийся солдат, которого я броском отправил к подножию лестницы, не решился стрелять в меня, рискуя задеть товарищей. Он бросился на меня, по примеру более сообразительного бойца попытавшись ударить меня прикладом автомата.

Тут снова сверху раздались выстрелы. Дважды рявкнул револьвер Марины, ему почти сразу ответили автоматы солдат. Это отвлекло меня на секунду, но не моего противника. Деревянный приклад врезался мне в рёбра, и без того пострадавшие во время предыдущей потасовки. Удар отбросил меня, впечатав спиной в стену. Грудь взорвалась болью. А враг решил не останавливаться на достигнутом. Теперь приклад целил мне в лицо. Я едва успел нырнуть вниз, уходя от удара. Приклад с такой силой врезался в стену над моей головой, что дерево расщепилось. Ухватив солдата за пояс и мундир на груди, я, используя собственный вес, рванулся вперёд, снова опрокидывая врага. Но на этот раз мне не удалось ничего сделать с ним. Солдат упёрся обеими ногами в пол, не давая мне уронить себя, и обрушил мне на спину автомат. Удар поверг меня на пол, так что я распластался у ног врага. Он вскинул автомат, нацелив его на меня.

Я понял, что уже ничего не успеваю сделать. Враг в любом случае нажмёт на курок раньше. Так и произошло. Но удар о стену оказался фатальным для его оружия. Пострадал не только деревянный приклад, но и механизм. В ответ на нажатие спускового крючка, автомат издал сухой щелчок — и только.

Я не стал дожидаться новых действий со стороны моего врага. Сгруппировавшись, я обеими ногами врезал ему в живот, отбросив на полшага. Нога солдата весьма неудачно соскользнула со ступеньки, и он снова отправился в полёт спиной вперёд.

Не дал ему упасть лысый здоровяк с татуировкой на голове. Он ловко подхватил солдата, придержал, пока тот сам не обрёл равновесие и не смог нормально стоять на ногах.

— Хватит, дорогуша, — отстранил солдата, буквально задвинув его себе за спину, Каспар, — я сам займусь этим грубияном.

На его удар я среагировал на одних рефлексах. Здоровенный кулак вполне мог бы вышибить из моей головы всё, что там имеется, не закройся я в последний миг рукой. Удар оказался столь силён, что я, проломив телом перила, вылетел с лестничного марша и рухнул на пол. И без того пострадавшие рёбра отозвались новым взрывом боли. Однако я вскочил на ноги, стараясь не думать о ней, а только действовать, выбросив всё остальное из головы.

Личности в чёрно-серебряной форме уже поднимались по лестнице, вслед за солдатами, которые явно расчищали им дорогу. Я уже хотел кинуться следом за ними, вновь вступив в единоборство, в котором мне вряд ли удалось бы взять верх над врагом, когда заметил новых посетителей, входящих в театр. Не то чтобы я совсем уж ожидал его прихода, но исключать такую возможность было нельзя. В фойе в сопровождении декораторов и, как это ни удивительно, Глеба Бокия вошёл Юримару собственной персоной.

— Осторожнее, Руднев-сан, — улыбнулся он, — падать с лестниц в вашем состоянии не лучший ход.

— Значит, — сказал я, — за всем эти стоял ты, Юримару-сан. Многоходовая комбинация.

— Скорее, — покачал головой он, — мне просто повезло. Немцы приехали сюда, охотясь за кристаллами духа. Я немного помог им и воспользовался их услугами в ответ.

Продолжать разговор я счёл лишним и просто встал на его пути, загородив ему и декораторам дорогу наверх.

Краем сознания я отметил, что к уханью Марининого револьвера и автоматным очередям добавились сухие, как щелчки, винтовочные выстрелы. Значит, к бою присоединился кто-то ещё. Но сейчас меня интересовал только Юримару.

— Хочешь выйти против меня с голыми руками, Руднев-сан, — в прежнем ироническом тоне продолжил он, — это ещё глупее, чем падать с лестницы при треснувших рёбрах. Ты не остановишь даже моих ребят, — он кивнул на замерших без движения за его спиной декораторов, — а обо мне и речи нет.

— Но вполне смогу задержать на достаточное время, чтобы сорвать твои планы, — ответил я.

— Даже ценой жизни? — зачем-то уточнил Юримару, продолжая всё также мило улыбаться, как будто мы вели вполне светскую беседу, а в двух шагах от нас люди не пытались убить друг друга.

— Меня учили, что самопожертвование, это величайшая добродетель, — произнёс я, нащупывая в кармане коробочку, что отдал мне хакусяку. Похоже, пришло время для его таблеток, успеть бы только раскусить её.

— Я хотел ещё раз узнать у тебя, — неожиданно поинтересовался Юримару, — на чьей ты стороне?

— Я уже дал тебе ответ, — пожал я плечами, ногтем подцепляя крышку коробочки. — Мы — враги.

— Нам стоит поговорить, Руднев-сан, — отбросив шутливый тон, сказал Юримару, — и это займёт какое-то время.

Он взмахнул рукой, и рукав его кимоно в единый миг стал чёрным плащом. Он окутал всё вокруг нас, оставив только нас двоих и темноту. Фигура Юримару как будто выцвела, став похожей на изображение на цветном фото. Наверное, я выглядел немногим лучше.

— Я спрессовал время, — объяснил он, — в единый миг. Пока мы будем беседовать, даже если это займёт века, за пределами моего кокона тьмы пройдёт всего одна секунда.

— Не думал, — развёл руками я, оставив в покое коробочку, от содержимого которой тут не будет никакого толку, — что ты способен на подобные вещи.

— С некоторых пор, — уклончиво заметил Юримару. — Но я хотел поговорить с тобой совсем о другом. Думаешь, я тогда в убежище разоткровенничался с тобой, как злодей из старинной пьесы, сам с себя срывающий маску? Нет, Руднев-сан, это была моя проверка. Хотел понять, относитесь вы к тем самым «новым людям», о которых было столько шума после вашей революции. Говорили, что вы сумели отринуть все сковывающие людей цепи. Государство, власть, даже мораль. Если бы все эти слова оказались правдой, ты легко воспринял бы мои рассуждения, тебе было бы наплевать на родину и народ. Главное, что ты можешь сделать для мира, чтобы сделать его лучше, избавить от трагедий и войн. Это ведь, по сути, та же самая Мировая Революция, под знаменем которой вы сражались столько лет. Стереть границы между государствами, уничтожить нации, как таковые, построить общество равных во всех отношениях людей.

— Это утопия, — рассмеялся я. — В неё можно верить в пятнадцать лет, чтобы оправдать все убийства и жестокость, с которой велась война с собственным народом. Иначе просто с ума сойдёшь.

— Значит, — раздумчиво произнёс Юримару, — все «новые люди» закончились с окончанием гражданской войны. Да, интересная мысль, я как-то не принял её во внимание. — Он заложил руки за спину и принялся прохаживаться передо мной. Три шага в одну сторону, три — обратно. — И теперь эти доморощенные заговорщики решили предотвратить новую мировую войну. И ведь каждый, пусть и кивает на своих правителей, а сам жаждет заполучить власть над миром. Думаешь, я не знаю о планах твоего шефа, Тухачевского-гэнсуй, наступательной войны на запад. Варшава, Берлин, Париж, — процитировал он любимую присказку маршала, — интересно, как к этому отнесутся его союзники в Германии? Как ты думаешь, Руднев-сан, к чему это приведёт? Нет у мира другой дороги, кроме той, что ведёт к новой войне, которая охватит весь мир. Тьма поселилась в душах правителей многих стран. Они мечтают о мировом господстве. И фанатик готё, умело играющий на реваншистских настроениях в собственной стране, поставив её под ружьё. И усатый хитрец, построивший в стране систему доносов и подозрения. И даже лысый толстяк, мечтающий о возрождении родины в империю, над которой никогда не заходит солнце.

— Считаешь, что мир неуклонно катится в пропасть новой мировой войны? — спросил я. — Что мы ничего не можем изменить? Ведь сколько человек борется против этого.

— Какими методами они это делают, Руднев-сан, — рассмеялся Юримару. — Снабжают меня мехами, пусть и устаревшими, и трупами пилотов, чтобы дестабилизировать обстановку и привести нужных людей к власти. Сам подумай, остановятся подобные люди перед чем-либо, чтобы достичь своих целей? В угоду им они не одну мировою войну развяжут, да ещё и под флагом борьбы за мир! Погляди, кому ты служишь, Руднев-сан? Быть может, я не так уж и плох, по сравнению с ними.

— Хороших людей нет вообще, — усмехнулся в ответ я. — Я к себе-то стараюсь не приглядываться. Кругом предателем выхожу, как ни крути.

— Так пусти себе пулю в лоб, — отрезал Юримару, видимо, понявший, что со мной каши не сваришь. — Пока тебя мои спутники не прикончили.

Мне осталось только пожать плечами в ответ.

Тьму, окружавшую нас, прорезали лучи золотого света. Юримару закрыл лицо рукой, как будто они резали ему глаза. Даже для меня свет был слишком ярким. Я сощурился, по лицу потекли слёзы. Лучи разорвали полог тьмы, накрывавший нас, разметав остатки его, осыпавшиеся на пол чёрной пылью.

Юримару обернулся к источнику света, я последовал его примеру. На пороге столовой стояла Сатоми, закрывающая собой Алису. Девочка всё ещё лучилась тем самым золотым светом, что заставил закрывать лицо Юримару.

— Снова ты, — прошипел он в ярости, непонятно кому именно. — Я слишком долго не обращал на тебя внимания, но всякую мошку, если она становится слишком назойливой, можно прихлопнуть.

Он сплёл из пальцев замысловатую фигуру, руки его окутались лентами тьмы, вокруг них заплясали чёрные пятна. Я рванулся к нему, но на моём пути встали четверо декораторов во главе с Глебом Бокием. Они не были мастерами каких-либо восточных единоборств, но все выросли в суровых условиях бедных кварталов, где умение драться очень часто определяло, жить тебе или нет. У всех них были припрятаны ножи, кастеты или просто куски арматуры, и двигались они куда быстрее, чем можно было ожидать от декораторов, даже самого бандитского пошиба.

Я перехватил руку Бокия с зажатым в ней длинным ножом, швырнул его через плечо, придержав запястье, пока не затрещали кости. Второй декоратор попытался достать меня стальным прутом, я уклонился, ударил кулаком в лицо противнику, целя в нос. Попал удачно — снова хрустнули кости, на сей раз, под костяшками пальцев смялось лицо декоратора, на пальцы хлынула кровь. Вот только это ничуть не смутило китайца. Он тут же попытался ткнуть меня в живот. С пола поднимался Бокий, одна рука его висела плетью, оружие он вполне уверенно сжимал в левой.

Остальные трое также не спешили оставить меня в покое. Они грамотно взяли меня в кольцо, ринулись на меня со всех сторон одновременно. Я изо всех сил толкнул китайца с разбитым лицом, вырываясь из кольца.

Над нашими головами гремели выстрелы. Револьвер, винтовка, автоматы. В воздухе уже ощущался запах пороховой гари. И неизвестно ещё, где велась более жестокая схватка.

Я прорвался через кольцо, швырнув китайца с разбитым лицом на его товарищей, и ринулся на Юримару. Моя схватка с декораторами не заняли и нескольких секунд, но, всё равно, я опоздал. Юримару сделал короткий жест — плети тьмы сорвались с его пальцев, хлестнули Сатоми и Алису, но на пути возник золотистый купол, закрывший их. При соприкосновении с ним плети мгновенно съёживались, исходя серым дымом. Юримару хотел повторить попытку, но тут на него сзади налетел я. Взял его горло в захват и попытался кинуть через бедро. Но мне так и не удалось оторвать его от пола, седовласый самурай как будто врос в него обеими ногами. Юримару же не обратил на мою попытку внимания. А мне на спину обрушился металлический прут.

Декораторы не забыли обо мне. Пришлось отпустить словно обратившегося в статую Юримару, и отбиваться от них.

Бокий и ещё один декоратор, вооружённый ножом, попытались практически одновременно ткнуть меня в живот с разных сторон. Спасло только, что Глеб Иванович не слишком уверенно владел левой рукой, и я, хоть и с трудом, но ушёл от обоих. Прут, которым меня огрели по спине, теперь летел мне в голову. Пришлось закрываться плечом. Прут, на моё счастье, прошёл по касательной, кости хотя бы целы останутся. Я шагнул на врага, так чтобы он оказался между мной и Бокием с его вооружённым ножом товарищем. Поймать в захват опущенную после удара руку декоратора труда не составило, следом врезать по опорной ноге, сбивая на пол. Декоратор рухнул навзничь, я припечатал его ногой по груди так что рёбра затрещали, с неприятным хрустом лопнула грудина.

Декоратор с кастетом лихо перепрыгнул через поверженного товарища, широко замахнувшись на меня. Я поймал его за полы куртки и хотел швырнуть через себя, но подвела отбитая рука. От запястья до плеча её пронзила боль, пальцы разжались, рука повисла плетью. Мы вместе с декоратором повалились на пол, причём он оказался сверху. Я успел сгруппироваться, подобрал под себя ноги, и почти сразу бросив-таки его, прокатившись спиной по полу.

Теперь уже меня пытались затоптать. Три пары ног — это слишком для меня. Тем более, что ещё один декоратор, вооружённый стальным прутом, склонился надо мной, метя в голову. Я откатился в сторону, рывком вскочил на ноги, оказавшись лицом к лицу с тремя декораторами. Четвёртый уже поднимался на ноги. Пятый, тот, что с проломленной грудиной, дёргался, но, похоже, это была уже агония.

Я не сразу понял, что по моим противникам открыли огонь. Стрельба за спиной сильно била по ушам. Пули валили декораторов одного за другим. Первым рухнул Бокий с дырой в виске. Почти тут же разлетелся кровавой кашей затылок вооружённого арматурой декоратора. Последний оставшийся на ногах враг обернулся, но только для того, чтобы получить пулю в лицо. Поднимающийся на ноги декоратор встать так и не успел.

Я обернулся на выстрелы. У входа в небольшую комнату, которую занимала Дороши, а до неё Мидзуру, стояла девушка собственной персоной. За её спиной маячила режиссёр Акамицу, и за один взгляд на всегда самоуверенную женщину, гонявшую нас на репетициях до седьмого пота, в другое время я бы дорого дал. Дороши держала обеими руками пистолет, и было видно, что пользоваться им она умеет отлично. Собственно, перебитые в считанные секунды декораторы говорили об этом куда лучше.

Я отдал ей салют двумя пальцами и обернулся к Юримару. Седовласый самурай медленно наступал на Сатоми и Алису. Перед ними всё ещё горел золотистый щит, но с каждой новой атакой он тускнел, по поверхности его начали расползаться трещины. Юримару сменил плети тьмы на столь же чёрные лезвия, напоминающие клинки мечей. Они обрушивались на щит, рассыпались прахом, но при этом забирали какую-то часть его света. От тел убитых декораторов отделились чёрные фигуры со странными пропорциями и устремились к Юримару. Они нырнули в широкие рукава его кимоно. И тут же количество чёрных клинков увеличилось на несколько штук.

Почти не задумываясь о последствиях, я снова кинулся к Юримару, но больше не стал хватать его и пытаться применить какие-либо приёмы дзюдо. Подскочив к нему, я выхватил у него из-за пояса короткий меч и по самую рукоять вогнал его в спину Юримару. Клинок чётко вошёл меж рёбер. Юримару вытянулся в струнку, схватился за клинок, вышедший из груди, пальцами сломал его. И только после этого обернулся ко мне.

Я даже рукоять выпустил от неожиданности. Она так и осталась торчать из спины седовласого самурая.

— Ты считаешь, — зловеще улыбнулся он, — что сумеешь убить меня моим же клинком. Я ведь уже говорил тебе, что я не злодей из древней пьесы, а подобные трюки проходят только с ними.

Изогнув под невероятным углом левую руку, Юримару выдернул из спины рукоять и коротко встряхнул оружием. Из рукава стремительно вынырнула стальная змейка, проскользнула по клинку, мгновенно приняв его форму. Юримару тут же полоснул меня им. И снова меня спасли рефлексы. Уставшее и побитое тело всё равно реагировало быстрее разума. Я отпрыгнул назад, перекатился через плечо, чудом не задев лежащие на полу тела декораторов. Юримару наступал на меня, занося короткий меч для удара. Не вставая на ноги, я снова перекатился назад через спину, разрывая дистанцию между нами.

— Руднев-сан, — окликнула меня Акамицу, — берите.

Дверной проём, где стояли они с Дороши, находился по диагонали от меня. Я бросил короткий взгляд на них, стараясь не выпускать из поля зрения Юримару. Акамицу кинула мне пистолет, он с характерным металлическим щелчком ударился об пол и заскользил ко мне. Я перекатился в третий раз, подхватил пистолет и, почти не целясь, всадил в Юримару весь магазин. Выстрелы остановили его, заставили покачнуться, из ран потекла неприятная чёрная жидкость, напоминающая нефть или сжиженную тьму.

Юримару провёл по ране пальцами, растёр чёрную кровь между ними, зачем-то понюхал и даже попробовал на вкус. Надо сказать, что чёрные клинки всё это время продолжали рубить тускнеющий щит, укрывающий Сатоми и Алису. Правда, когда пули пробивали тело Юримару, клинки замирали, парочка даже рассыпалась прахом. Оставшиеся принялись за работу с удвоенной силой.

— Похоже, монахи из Асакуса Канон славно тебя поднатаскали, Руднев-сан, — усмехнулся Юримару. — Ты сумел вложить в выстрелы свою ненависть ко мне. Теперь я лучше стал понимать тебя, Руднев-сан. Ты не лгал мне, когда говорил, что мы с тобой теперь враги. — Он вытер руку о широкую штанину. — Даже вред мне нанести сумел. Давно я уже не чувствовал такой боли. Даже когда вы уродовали меня после моей шутки с колокольчиком, мне не было так больно.

Неуловимым движением он вложил короткий клинок в ножны, а следом таким же выхватил длинный. Казалось, он находился на приличном расстоянии от золотистого щита Алисы, однако в одно мгновение вдруг оказался совсем рядом с ним. Не оборачиваясь, он полоснул длинным мечом за спину, рассекая щит одним взмахом. Под остро отточенным клинком щит треснул и раскололся на две половинки. Почти сразу после этого щит рассыпался яркими искорками.

— Бегите! — крикнул я девушкам и кинулся на Юримару.

Тот стоял лицом ко мне, ловко перехватил меч и сделал выпад в мою сторону. Я едва успел нырнуть под клинок, перехватил широкий рукав кимоно и, используя вес своего тела, провёл классический бросок через спину. Юримару ловко приземлился на обе ноги, теперь уже сам левой рукой поймал меня за одежду и отшвырнул на несколько шагов с такой лёгкостью, будто котёнка.

— Считаешь, — зло усмехнулся он, — что сумеешь одолеть меня. Я — потомок древнего самурайского рода и меня учили дзюдзюцу с детства. Ни жалкая пародия Канно, ни все эти ваши заморские штучки не помогут тебя справиться со мной.

— Это мы сейчас посмотрим, — усмехнулся я в ответ, становясь в классическую боксёрскую стойку.

— Спасаешь девчонок, — Юримару снова вложил меч в ножны тем же змеиным движением, — ты так и остался мальчишкой, Руднев-сан.

И тут вдруг музыка обрушилась на нас с новой силой…

Накадзо, Готон и Наэ атаковали ворвавшихся в театр немцев с тыла. Как только прогремели первые выстрелы, антрепренёр выскочил из своего кабинета, едва не столкнувшись нос к носу с девушками.

— Тем лучше, — кивнул он, жестом приглашая обеих в кабинет.

Пройдя к дальней стенке, антрепренёр рывком убрал в сторону казавшуюся чисто декоративной ширму. За ней обнаружилась стойка с винтовками и внушительный ящик с обоймами патронов.

— Разбирайте, — велел он девушкам. — Обращаться умеете? — поинтересовался несколько запоздало у них.

— Естественно, — как-то даже уязвлено бросила Готон, забирая первую же винтовку и вполне уверенно щёлкая затвором.

— Ну, не то чтобы очень… — протянула Наэ. — Только обязательные практические стрельбы…

— Тогда главное стреляй быстро, — сказала ей Готон, — и бери побольше патронов.

Разобрав винтовки, все трое принялись набивать карманы обоймами. Выбрав ящик наполовину, причём большая часть патронов, действительно, досталась Наэ, у которой на рабочем комбинезоне оказалось полно карманов, они выскочили в коридор.

Немцы к тому времени уже поднялись по лестнице и теперь продвигались по коридору, давая короткие очереди. Им отвечал редкими, но меткими выстрелами револьвер. Накадзо уверено направился к лестнице, прямо на ходу стреляя из винтовки. Через секунду к нему присоединились обе девушки. Стреляли не особенно заботясь о меткости, главное было прижать врага к полу неожиданной атакой с тыла, отвлечь, дать отбивающейся Марине шанс перезарядить револьвер или вовсе покинуть театр, выпрыгнув в окно. И это им удалось.

Немцы пригнули головы. Двое тыловых обернулись, но стрелять с такого расстояния из автоматов было бесполезно. Накадзо и девушки продолжали наступать на них, стреляя на ходу. Били почти беспрерывно, стараясь даже обоймы менять по очереди, чтобы импровизированный шквал огня не прерывался.

Пятеро в чёрной серебром форме поднялись по лестнице, оказавшись за спинами немцев в шинелях. Выстрелы, похоже, их ничуть не смущали. Шедший первым длинноволосый брюнет, в котором Накадзо узнал гауптштурмфюрера фон Кемпфера, обернулся к стрелявшим и широко взмахнул рукой. Волна тьмы прошлась по полу от его ног, устремилась к Накадзо и девушкам. Двигалась волна быстро, укрыться от неё, они не успели. Волна накрыла всех троих, но почти тут же схлынула, уйдя обратно в пол. Накадзо и девушки стояли, даже винтовок не опустив, как будто и не было никакой тёмной волны. Только пиджак и рубашка на груди антрепренёра дымились. Отстреляв обойму, Накадзо вытянул за верёвку раскалённый докрасна треугольный амулет и швырнул его под ноги. Не обращая внимания на боль, Накадзо зарядил винтовку и принялся стрелять по фон Кемпферу. Немец поднял руку, и все пули повисли перед ним в воздухе, короткое движение пальцами — и они со стуком падают на землю.

— ReiЯzahn, — спокойно сказал он, — убей их. — И отвернулся от Накадзо сотоварищи.

Светловолосый юноша, носивший ту же фамилию, что и начальник штаба танковых войск Германии и командир 2-й бронедивизии, сорвался с места, будто живой вихрь. Накадзо всадил в него остатки обоймы, но ни разу не попал. Готон же стрелять не стала, она просто заступила ему дорогу, вскинув винтовку для обороны. Она использовала её как шест, благо длина Арисаки это вполне позволяла.

Гудериан провёл несколько быстрых ударов, едва заметных глазу. Готон сумела, хоть и не без труда, отбить все, даже ткнула в ответ прикладом, целя в грудь. Гудериан принял его на скрещённые руки. Ловко перехватил приклад левой рукой, развернув корпус, ударил Готон в висок. Девушка попыталась освободить оружие, потому и не успела увернуться или заблокировать удар. Небольшой кулак Гудериана был твёрдым, словно камень. Голова Готон взорвалась болью, по виску потекла кровь. Гудериан вырвал винтовку из её рук, ловко перехватил обеими руками, ткнул Готон стволом в живот. Попал очень удачно — в солнечное сплетение. Готон переломилась, хватая ртом воздух, словно рыба. Гудериан вскинул винтовку, передёрнул затвор и нажал на спусковой крючок, прежде чем кто-либо из троих успел среагировать. Но Арисака только сухо щёлкнула. По счастливому для Готон стечению обстоятельств Гудериан, передёрнув затвор, выбросил последний патрон из магазина винтовки.

Юношу, правда, такой поворот событий не смутил. Он снова попытался ткнуть девушку стволом, на сей раз в лицо. Но Готон уже достаточно пришла в себя. Она успела отбить ствол в сторону и быстро ударила ногой по голени противника. Гудериан быстро переступил, отбросил винтовку и нанёс девушке ответный удар.

Поединок длился считанные мгновения и Накадзо с Наэ просто не успели вмешаться в него. Однако и оставаться безучастными они не собирались. Накадзо быстро отступил к стене, чтобы Готон больше не закрывала от него противника. Вскинув винтовку, антрепренёр дважды выстрелил в Гудериана. Казалось, как бы ни был ловок тот, от пуль и ударов Готон ему не увернуться никак. Но он сделал это. Парень двигался настолько быстро, что как будто расплылся, превратившись на мгновение в смазанный силуэт.

Никто не успел среагировать на этот его рывок. И Гудериан на все сто использовал это. Носок сапога впечатлся в висок Готон, сила удара отбросила её к противоположной стене. Девушка врезалась в неё, едва не задев Накадзо. Следом юноша рванулся к Наэ. Кореянка попыталась отмахнуться от него винтовкой, но кулак немца врезался ей в живот. Хрупкая девушка задохнулась и рухнула ничком к его ногам. Гудериан занёс над её головой ногу, сомневаться в его намерениях не приходилось.

Превозмогая боль во всём теле, Готон ринулась к нему, оттолкнувшись спиной от стены. Она врезалась в немца всем телом. Тот успел только развернуться ей навстречу да уверенно встать на обе ноги. Девушка впечатала его в стену, выбив воздух из лёгких. Гудериан ударил её обеими руками по рёбрам, заставляя разжать «железные» объятья. Ударом ноги Гудериан отбросил её, затем наотмашь врезал по лицу. Готон упала ничком на пол. Тут же откатилась подальше, чтобы не быть растоптанной противником.

Накадзо снова выстрелил в немца. Тот легко уклонился от пуль, пробивших стену над его плечом, и прыгнул к всё ещё лежащей на полу Готон. Пнул её ногой в живот, но девушка успела поймать его ногу в захват. Выкрутив её в болевом приёме, она резко рванула ногу Гудериана влево. То повалился рядом с ней, но только для того, чтобы освободить взятую в захват конечность. И тут же перекатом ушёл назад, вскочив на ноги. Готон опередила его на секунду, но расстояние между ними не позволяло атаковать сразу.

На не успевшего распрямиться Гудериана сзади Накадзо обрушил ему на спину приклад винтовки. Невероятным движением парень успел извернуться, отбил приклад в сторону и нанёс столь же быстрый выпад в живот Накадзо. Антрепренёр был крепким, хоть и пожилым человеком и не бросал тренировок даже в своём возрасте. Удар отбросил его на полшага назад, что не помешало ему вновь атаковать врага. Без размаха врезал Гудериану в лицо прикладом. Одновременно сзади юношу атаковала Готон. Он снова каким-то невероятным движением уклонился от обеих атак, размазавшись в неясный силуэт.

— Похоже, Гудериану понадобится помощь, — заметил Каспар фон Нейман.

— Он отлично справится и в одиночку, — отмахнулся Исаак, раздражённый заминкой и тем, что был вынужден торчать на лестничном пролёте, да ещё и голову пригибать, потому что над ней то и дело свистели пули. — Мельхиор, хватит уже миндальничать. Пусть марионетки применяют гранаты. Шума мы уже наделали достаточно, да и Дитрих прикроет нас своей музыкой. Ему пора уже дать новый аккорд.

Мельхиор в ответ только плечами пожал. А на театр, как будто прислушавшись к словам Исаака, музыка обрушилась с новой силой.

Это был, в каком-то смысле, идеальный оркестр. Музыканты слушались каждого движения дирижёрской палочки, их движения были идеальными, отточенными до абсолюта. Ровно в нужную секунду вступали духовые и ударные, смычковые и щипковые. Вот только играл этот оркестр нечто совершенно несусветное, что даже словом какофония описать было нельзя. Это был хаос от музыки, от которого дрожали стены стёкла в оконных рамах и, казалось, самый воздух вибрировал.

Дитрих явно наслаждался своей работой. Подчинить себе полсотни человек, полностью подавив их волю в единый миг, заставить их играть для него лучшую музыку, что когда-либо существовала — музыку хаоса — это ли не вызов его способностям. Лоэнгрин, подобно легендарному предку, от которого он вёл свой род, принял его и с честью выдержал.

Его музыка взломала изнутри защиту театра. Но сейчас пора было усилить напор, заставив всех врагов, окопавшихся за его стенами, пригнуть головы. Дитрих взмахнул дирижёрской палочкой — повинуясь его движению, музыканты взяли какие-то совершенно безумные ноты, наполнив воздух совершенным хаосом. От оркестровой ямы во все стороны разошлись видимые краем глаза круги, вроде как от камня по водной поверхности. От чудовищной музыки, творимой, иначе не скажешь, оркестром почти такие же волны пошли по стенам, со звоном, влившимся в общий хаос, вылетели окна, осыпавшись на пол градом осколков. Дитрих снова экспрессивно взмахнул обеими руками, дирижёрская палочка выписывала невероятные движения. Оркестр взял новые высоты хаотической музыки. Пол под ногами затрясся, заходил ходуном, как будто зал встал на колёса и покатил по железной дороге.

Лоэнгрин упивался своим превосходством, силой таланта, позволяющего управлять полусотней людей, заставляя их играть столь кошмарную, разрушительную музыку хаоса. Ещё немного и люди под его управлением не выдержат, и без того у некоторых на пальцах выступила кровь, у других из носа или уголка рта потянулись багровые струйки. Но на лицах у них красовались блаженные улыбки идиотов, а кровь на подбородке мешалась со слюной.

Беречь оркестр Дитрих не собирался, но и гробить людей раньше времени тоже было нельзя. Без музыки хаоса справиться в театре Исааку будет сложно. А возможно без неё фон Нейман и вовсе не справиться с возложенной на него миссией, а это могло означать для всей группы только одно — смерть. Поэтому Дитрих поддерживал силу музыки на прежнем уровне. Палочка летала в его руке, оставляя в воздухе багровый след, кисть левой не отставала от неё. Дитрих торопил начавших отставать барабанщиков и литаврщиков, заставлял скрипки брать всё более высокие ноты, давал отдохнуть духовым, начинающим уже кашлять кровью.

Юноша настолько погрузился в дирижёрскую работу, что даже не сразу понял, что эти означают три толчка — два в грудь и один в лицо. И только когда в его симфонию хаоса ворвались три совершенно дисгармонирующих с нею три хлопка, а после его догнала боль, Дитрих понял, что в него стреляли.

Он оторвал взгляд от оркестра, которым руководил, и увидел стоящего у самой ямы молодого человека с пистолетом в руках. Парень вряд ли был старше тех лет, на которые выглядел Дитрих, что отчего-то удивило Лоэнгрина. Но очень быстро другая мысль вытеснила из сознания юноши удивление. Он осознал, что умирает. Окончательно и бесповоротно. Совсем не так, как в Мюнхене или Марамуреше, когда также было чудовищно больно, но осознание того, что он воскреснет, как-то скрашивало жуткие ощущения. Но на этот раз всё было иначе.

Он слишком вложился в музыку хаоса, практически душу в неё вложил, и теперь, когда звук оборвётся — Дитрих фон Лоэнгрин перестанет существовать. И то, что чудовищное крещендо, которым завершится его кошмарная симфония, кроме него прикончит весь оркестр, ничуть не утешала его. Однако Дитрих взмахнул обеими руками, заставляя весь оркестр слиться в едином крещендо. Сила последнего звука последних мгновений жизни Дитриха фон Лоэнгрина и ещё полусотни человек была такова, что в зале затрещали стены. Ютаро отбросило от оркестровой ямы. Он пролетел через весь зал, сломав несколько кресел и пребольно ударившись об пол. Отшвырнувшая его сила продолжала прижимать его к полу ещё несколько секунд, а после всё разом прекратилось.

Не было больше ни чудовищной музыки, ни прижимающей к полу силы. В театре воцарилась какая-то прямо-таки звенящая тишина.

Новый напор музыки, к которой я уже успел привыкнуть, как к какому-то фону, прижал нас с Юримару к полу. Я припал на колено, на плечи как будто свод небесный навалился. Юримару же только сильно сгорбился, но почти сразу же начал с трудом, но выправлять осанку. При этом из пулевых ран снова заструилась чёрная жидкость. Седовласый самурай сжал зубы, и мне даже показалось, что я слышу их хруст, но, не смотря ни на что, выпрямился.

— Негодяи, — прохрипел он, — ведь был же у нас уговор. Значит, теперь каждый сам за себя. Ты сам это выбрал, фон Кемпфер! — выкрикнул он.

Юримару вскинул руки, меж пальцев его зазмеились чёрные молнии. Он закричал, и крик его заглушил даже музыку, которая, казалось, уже ввинтилась в мозг. Музыка отступила, перестала давить на плечи. Я сумел даже, хоть и не без труда, подняться с колен. Вот только не успел я встать на ноги, как музыка снова обрушилась на нас. Уже не сводом небесным, а всем весом земли, неба или всего, что там нём было. Меня распластало по полу, прижав как солдата под пулемётным огнём. Ещё секунда под таким давлением и у меня затрещат кости, а кишки полезут из ушей.

Юримару я видел одним глазом. Седовласого самурая вжимало в пол почище моего, но гнуть спину он отказывался, и пол под его ногами крошился, так что Юримару вроде бы как погружался в него. Молнии теперь метались по всему телу Юримару чёрными змеями, из-за чего кимоно его начало дымиться. Хотя вполне возможно, что дымился сам Юримару, а не его одежда. Струйки серого дыма потянулись у него из-под ногтей, изо рта, из носа, как будто он обратился в какого-то дракона или демона, а может он и был этим самым драконом, демоном или ещё чем похуже.

А затем музыка оборвалась и воцарилась звенящая тишина. Я даже не сразу понял, что исчез давящий на меня пресс, и теперь вполне могу подняться на ноги. В тишине, где не было больше ни револьверных выстрелов, ни топота сапог, ни автоматных очередей, я отчётливо услышал шорох. Подняв голову, увидел, что кимоно Юримару падает на пол, следом деревянно стукнули о раскрошенный камень ножны с мечами.

На стенах и полу театра от места, где стоял Юримару, начали расползаться чёрные пятна. И из этих луж тьмы, так похожих на прорывы, о которых рассказывал мне в своём убежище седовласый самурай, показались уродливые головы тварей.

Двигаться с такой запредельной скоростью, чтобы уклоняться от пуль или атак сразу нескольких противников, поймавших его вроде бы в ловушку, было для Гудериана серьёзным вызовом его физическим способностям. Пусть он и намного превосходил обычных, даже самых тренированных, бойцов, но всему положен свой предел. К тому же, его стиль боя был очень диким и необузданным, он не умел планировать схватку, просто дрался с тем, кто был перед ним, часто даже не отвлекаясь на тех, кто обходил его с флангов или с тыла. И если допускал подобные досадные ошибки, то полагался как рывок, стоящий ему чудовищного напряжения всех сил.

Это его и погубило. Музыка почти никак не сказалась на нём, как и на Накадзо. Многочисленные амулеты, что антрепренёр носил на шее и просто в карманах начали переливаться, заиграли всеми цветами радуги, защищая владельца от вредоносной магии, обрушившейся на него. А вот Готон прижало к застеленному потрёпанным схваткой ковром полу. Она попыталась использовать и это, перекатившись через спину, но новый удар музыки вдавил её в пол с новой силой. Сияние накрыло Накадзо в этот момент куполом, правда, за пределы его антрепренёр выйти, скорее всего, уже не мог.

Гудериан прыгнул к Готон, попытался ударить сапогом в живот. Но тут под ногами его растеклась лужа черноты как будто дыра во тьму открылась. Накадзо сразу узнал в ней прорыв, но Гудериан, никогда не воевавший с каии понять этого никак не мог. Начав погружаться в чёрную лужу, парень быстро отпрыгнул от неё, оказавшись у стены. Но ещё одна дыра открылась там и из неё вырвалась характерная рука с жуткой клешнёй. Гудериан заметил её слишком поздно, но, всё равно, едва не увернулся. Уродливая конечность пробила грудь немцу, выйдя из спины липкой от крови, а меж клешней её застряли куски плоти и осколки костей.

Гудериан удивлённо воззрился на своего убийцу, медленно вырисовывающего на фоне черного пятна на стене, и бессильно обвис на жуткой руке каии.

— Погоди тратить гранаты, — усмехнулся Каспар фон Нейман, — их у наших ребят не так и много. Музыка Дитриха придавила нашего врага к земле. Теперь его можно брать голыми руками.

— Как ни странно, — усмехнулся Исаак, — твой лысый братец прав, Мельхиор. Спускай марионеток с поводка.

Старший фон Нейман ничего не сделал, по крайней мере, такого, что мог бы заметить человеческий глаз, но эсэсовцы сорвались с места, будто пущенные из лука стрелы. Не прошло и пары секунд, как они стояли уже у двери, из-за которой по ним вели огонь. Были бы они обычными людьми, наверное, сильно удивились бы, увидев лежащую на полу девушку с револьвером в руке. Но у марионеток, живых и не совсем, был чёткий приказ — убивать всех. Идущие впереди марионетки Мельхиора подняли автоматы, нацелив на лежащую девушку.

Грянувшая с новой силой музыка придавила уже и самих марионеток, да и фон Нейманам с Исааком досталось. Кемпфер сжал зубы, почувствовав смерть своего давнего спутника и товарища по многим опасным приключениям. С последними, самыми громовыми, аккордами умер Дитрих фон Лоэнгрин. Практически следом погиб и Гудериан. В некотором роде, Исаак остался один.

Лужа тьмы растеклась между лежащей на полу Мариной и марионетками, из неё начала выбираться здоровенная чёрная тварь, шарящая уродливой рукой с клешнёй вокруг лужи. Клешня ухватила за ногу эсэсовца — марионетку фон Неймана, сжалась на ней, ломая стальные кости. Сам эсэсовец и стоящие рядом бойцы опустили свои автоматы и дали длинные очереди по луже. Пули взбаламутили её поверхность, разорвали чёрную плоть руки, вот только даже оторванная от тела она не разжала клешни. Эсэсовец припал на колено, боли он не чувствовал, но стоять на ноге с перекушенной голенью было невозможно. Несколько раз ударил прикладом по вцепившейся в него конечности, но тот отскочил от упругой чёрной плоти твари. Клешни от этого только сильней сжались на его ноге, окончательно перекусив её. Эсэсовец упёрся осколком стальной кости в пол. Встать он теперь уже не мог, но вести огонь — вполне.

Автоматные пули заставили чёрную лужу вскипеть от, но это не мешало выбираться из неё однорукой твари. Эсэсовцы изрешетили её, она повалилась на бок, единственная рука и ноги начали подёргиваться в агонии. Но из лужи уже лезла следующая, рука с клешнёй снова шарила в поисках жертвы. Наученные горьким опытом эсэсовцы тут же открыли по ней огонь.

Тем временем Марина пришла в себя. Она видела немцев и выбирающихся из чёрной лужи каии, один из которых уже распластался на полу, исходя чёрным дымом. Эсэсовцы отвлеклись на лезущих тварей, казалось, совершенно не обращая внимания на девушку. Этим надо было воспользоваться. Не утруждая себя перезарядкой револьвера, Марина рванулась к окну и прыгнула в него, разбив плечом. В спину ей ударила длинная очередь, но били не прицельно и пули врезались в стену выше окна.

Марина вылетела из театра, перекатилась через плечо и ко второму входу. Он использовался для вноса самых объёмных декораций, которые не проходили в коридоры театра. Но, кроме того, через него можно было попасть на лестницу, ведущую в подвал. Чем и собиралась воспользоваться Марина.

Она не знала, что в том же помещении, где хранились декорации, укрылся от боя и Глеб Иванович Бокий. Вмешиваться в схватку немцев с японцами у него не было ни малейшего желания. А потому сразу после того как Руднев сбежал, оставив его одного в коридоре, Бокий забрался в просторное помещения, где хранились старые декорации. Там его дважды накрывала чудовищная музыка, и хотя он был готов к её напору, без защиты выдержать его было серьёзным испытанием для немолодого уже чекиста. Он лежал на пыльном полу меж грязных декораций и пытался прийти в себя после того, как музыка, наконец, сошла на нет.

Хлопок двери, ведущей в помещение, привлёк внимание Бокия. Он осторожно выглянул из-за груды декораций, за которыми лежал. Через помещение решительно шагала одна из актрис театра, его соотечественница, Марина Киришкина с револьвером в руке. Она прошла к декоративной двери, стоявшей у дальней стены. Дверь оказалась отнюдь не декоративной. Марина легко открыла её, сняв массивный, но явно бутафорский амбарный замок, повесила его на створку и вошла в проём, прикрыв за собой дверь.

Спустя пару минут, окончательно пришедший в себя Бокий аккуратно последовал за ней. Он не заметил, как из тьмы соткалась маленькая змейка и шустро нырнула Бокию в карман.

Ютаро поднялся на ноги. Многочисленные ушибы и ссадины болели, казалось, его долго и грамотно избивали, прежде чем бросить в ряды кресел. В оркестровой яме лежали одни трупы. Музыканты и их жуткий дирижёр повалились на пол, где стояли. Хоть дирижёр и не шевелился, Ютаро решил всё же проверить. Он направился к яме, но вдруг началось такое, что заставило юношу замереть, вскинув пистолет. По яме растеклось настоящее озеро тьмы, в невеликих глубинах его замелькали тени. Они проникали в мёртвые тела, и те начали медленно подниматься, как будто заново учились ходить и двигаться. Вновь взметнулись руки дирижёра, оркестр взялся за инструменты, музыка должна была грянуть с секунды на секунду.

Молодой человек вскинул пистолет, в магазине которого оставались ещё патроны. Три выстрела — все три пули в голову. С такого расстояния не промахнулся бы и слепой. Целил Ютаро в горящие красными огоньками глаза зловещего дирижёра. Ему удалось погасить оба, третья пуля пробила скулу — во все стороны полетели зубы и осколки кости. Но ни это, ни разнесённый затылок не помешали ему взмахнуть дирижёрской палочкой.

Новая музыка оказалась ещё кошмарней, чем игравшая ранее. Но эта ударила ещё и по Кемпферу сотоварищи. Исаак сразу понял, что кто-то перехватил контроль над уже мёртвым Дитрихом и сумел воспользоваться его способностью брать людей под контроль. Теперь главное оружие обратилось против самого фон Кемпфера, буквально прижав его к земле. К тому же из чёрных луж по всему коридору вокруг них начали выбираться тёмные твари. Музыка же придала им шустрости. Они быстро выкарабкивались из расширяющихся луж, создавалось впечатление, что ползущие следом толкают передних, стремясь как можно скорее выбраться на свет или добраться до людей, разорвать их клешнями, искупаться в крови. Что ещё могло двигать подобными монстрами?

Каспар и Бальтазар встали плечом к плечу, закрывая старшего брата. Марионетки не ведали страха только пока Мельхиор контролировал их сознание. Особенно живые люди, которым эмоции были свойственны куда сильней, чем полумеханическим «игрушкам», что создавал Мельхиор. Стоит ему утратить над ними контроль, как марионетки Дитриха обратятся в обычных людей, которые уже не ринутся без оглядки под пули или в самые клешни чёрных тварей.

Каспар хоть и уступал размерами трёхметровым монстрам, но силой явно мог поспорить с любым из них. Первого же сунувшегося к нему он ловко поймал за руку с клешней в захват, рванул вверх, попытавшись сломать кость. Упругая плоть не дала ему сделать этого, хотя явственный треск был. Урод обрушил на Каспара правую руку со сжатыми в кулак тремя пальцами. Каспар отпустил смертоносную конечность, принял кулак на скрещённые руки. Сила удара была такова, что он покачнулся, в предплечья как будто железнодорожный рельс врезался. Но младшему из фон Нейманов было не привыкать к таким ударам. Он ловко перехватил руку твари, тут же ударил ногой по колену, выворачивая сустав в обратную сторону. Та припала на повреждённую конечность, став почти одного роста с высоченным Каспаром, и тот взял в захват её голову, сжав стальными пальцами. Сдавил с такой чудовищной силой, что кости монстра не выдержали — голова лопнула, обдав руки Каспара потоком неприятной черной жидкости. Он попытался стряхнуть её, но она оказалась удивительно липкой, как смола.

Чистить руки было некогда. На смену рухнувшей твари уже спешили новые.

Бальтазар сражался совсем иначе. По опыту зная, что плевать ядом в них бесполезно, средний фон Нейман использовал кожные выделения, позволяющие ему кристаллизовать живую плоть. Он не стоял на месте ни секунды, постоянно двигался, проводя ладонями по телам тварей. В местах прикосновений остались полосы кристаллов, но в отличие от людей плоть чёрных монстров сопротивлялась их расползанию. Более того, кристаллизовавшиеся куски отваливались от их тел. Это осложняло дело, но Бальтазар не сдавался, вертелся безумным волчком, стараясь как можно сильней вдавить руку в тело монстра, чтобы кристаллы росли не столько вширь, сколько вглубь, заставляя врагов терять как можно больше плоти. Вскоре пол вокруг него был устлан слоем кристаллического крошева, а дравшиеся против него монстры были похожи на куски сыра. Их было двое — один лишился пальцев на левой руке и щеголял здоровенным провалом на груди, второго Бальтазар не приканчивал только потому, что тот больше мешал напиравшим сзади уродам. Монстр остался без левой руки с клешнёй и представлял существенно меньшую угрозу для среднего фон Неймана, нежели его полноценные сотоварищи.

Исаак не опускался до рукопашной схватки. Он творил несложные заклятья, что вытягивали тьму из тварей, наполняя его их силой. Он копил её для удара по чудовищному оркестру, игравшему давящую уже на всех музыку. С каждой секундой музыка набирала обороты, скоро она ударит по всем так, что даже сам фон Кемпфер с пола не поднимется.

Собрав, как он посчитал, достаточно силы, Исаак быстро шагнул к растекшейся по стене чёрной луже, откуда торчала голова твари, и с силой вдавил её обратно.

Разрядив пистолет, Ютаро вынул из кармана куртки запасной магазин, загнал его в рукоять и снова вскинул оружие. Но картина, представшая его глазам, заставила его остановиться. Над оркестровой ямой нависла громадная тень, она клубилась под потолком, заполняла сцену, стекая по ней обратно в яму, где людей не было видно из-за бурлящей тьмы. Тень эта складывалась в зловещую фигуру, протянувшую не то руки, не то крылья, к дирижёру, единственному, кто возвышался над кипящей в оркестровой яме тьмой. Именно она водила руками мёртвого юноши, возвращая к жизни чудовищную музыку.

Ютаро понимал, что стрелять в эту тень — только патроны зря тратить. А когда музыка снова наберёт силу, лучше оказаться подальше от зала. Иначе полётом, ушибами и снесёнными спиной креслами уже не обойдётся. Юноша бегом бросился к выходу из зала, постаравшись как можно скорее оказаться подальше от зачумлённого тьмой зала.

Он не видел, как под потолком образовалась новая тень, похожая на человеческую руку. Чёрно-серые пальцы сжались в кулак и потянули теневую фигуру куда-то в потолок, как будто она была обычным куском материи. Тень местами рвалась, расползаясь под призрачными пальцами, но рука медленно, но верно вытягивала её из зала. И чем меньше оставалось этого чёрного полотнища, тем меньше музыкантов играли проклятую музыку. Одна за другой замолкали скрипки, в последний раз грохнули начищенные тарелки литавр, барабанщик уронил палочки.

Спустя считанные секунды оркестр снова замолчал. На сей раз навсегда.

— Готон-кун, — Накадзо старался ни секунды не упускать, — помоги Наэ-кун добраться до лифта. Я вас прикрою.

Не договорив, антрепренёр принялся от бедра стрелять по прикончившему немца каии. Пули пробивали тварь, заставляя ту отступать обратно к чёрному пятну. Но та с обычным для них упорством шла вперёд. Боли каии не чувствовали и смерть принимали легко.

Готон подскочила к поднимающейся с пола кореянке, помогла ей, и они вместе поспешили к лестнице.

— Бросайте винтовки, — крикнул им Накадзо. — В них больше нет нужды.

Готон отбросила Арисаку, стукнувшуюся об пол, ей практически приходилось тащить Наэ на себе. Кореянка едва ноги переставляла — удар немца, видимо, сильно повредил ей. Накадзо подхватил её винтовку, повесив на плечо стволом вниз. Он стрелял без остановки, стараясь как можно быстрее менять обоймы, отступал вслед за девушками к лестнице. Ему удавалось держать каии на расстоянии, но как долго это продлится, кто знает. Скоро наберётся достаточно тварей, они набьются в коридор, задние начнут давить на передних, как это не раз бывало в их давних схватках. Каии не ведали страха, но инстинкт самосохранения был присущ и им, так что лезть на верную смерть они не спешили, пока у них просто не оставалось иного выбора.

Так они отступали по коридору. Накадзо стрелял, Готон волокла Наэ уже по ступенькам. На стене рядом с ними растеклась новая лужа, откуда спешил выбраться каии. Передёрнув затвор, Накадзо несколько раз выстрелил в торчащую из лужи голову твари, добавил прикладом, втолкнув её обратно. На него тут же обрушились твари, толкавшиеся в коридоре. Двигаться каии могли очень быстро, и Накадзо пришлось отскочить на пару шагов, едва не толкнув спиной Готон и не сверзившись с лестницы, чтобы не попасть в их жуткие клешни. Припав на колено и пропустив чудовищную конечность над головой, антрепренёр расстрелял оставшиеся в магазине патроны в ближайшего каии. Монстр повалился, мешая напирающим сзади. Накадзо воспользовался этим, прыгнув через оставшиеся ступеньки.

— В лифт! — крикнул Готон и Наэ. — Скорее в лифт!

— А как же остальные? — прохрипела Готон. — Мы их бросаем?!

— Спасай Наэ-кун, — отрезал Накадзо, забивая в магазин последнюю обойму. — Только патроны оставьте. Кидайте их на пол. И быстрее, проклятье, быстрее!

Через всё фойе к ним бежали Дороши и Акамицу, Сатоми, несущая на руках потерявшую сознание Алису. Последним — Руднев, отстреливающийся сразу из двух пистолетов.

— Все в лифт! — мгновенно сориентировался Накадзо. — Дороши-кун, готовь эвакуацию. Уходим по второй ветке! У тебя не больше четверти часа!

— Но обычная процедура… — начала было девушка, но антрепренёр перебил её:

— Она тут неприменима! Четверть часа, — повторил он.

Девушки набились в лифт. Места для Накадзо и Руднева уже не оставалось.

— А как же Марина-сан, — крикнула Дороши уже из-за закрывающей решётки.

Сатоми же рванулась прочь из лифта.

— Здесь мой меч! Фамильное оружие! Я не могу его оставить тут!

Она попыталась разжать решётку, но Руднев силой втолкнул её обратно.

— Мы ещё вернёмся за твоим мечом, Сатоми-кун, — пообещал девушке Накадзо, закрывая решётку.

Готон потянула за ручку, и лифт поехал вниз.

Накадзо сдёрнул с плеча вторую винтовку, протянул её Рудневу.

— Собирайте патроны, Руднев-сан, — сказал он, присаживаясь над разбросанными обоймами. — С пистолетами вам долго каии не сдержать.

В пистолете, что дала мне Акамицу, ещё оставались патроны, и я сунул его в карман, оружие Дороши с опустевшим магазином полетело на пол. Я присел рядом с Накадзо, набивая карманы куртки и брюк винтовочными обоймами. Тут же зарядил одной из них Арисаку, передёрнул затвор и, не поднимаясь, начал стрелять. Я всаживал пулю за пулей в наступающих каии, пытаясь припомнить, сколько примерно времени требуется лифту, чтобы проделать путь вниз и вернуться наверх. Ведь сейчас именно от этого зависело — жить нам с Накадзо или умереть тут. Ну, ещё и от того, как быстро мы с антрепренёром будем стрелять. В трёхметровую тушу, бугрящуюся чёрными мускулами, я бы попал и метров с пятидесяти, а они, к сожалению, были намного ближе к нам.

Столько стрелять мне не приходилось, наверное, с Гражданской. Я давно уже сбился со счёта прошедших минут. Стрелял, передёргивал затвор, снова стрелял. Когда вместо выстрела раздавался сухой щелчок, менял обойму и снова начинал стрелять. Рядом со мной Накадзо делал то же самое. Антрепренёр даже карманы обоймами набивать не стал, когда в магазине кончались патроны, он просто поднимал с пола ближайшую, заряжал её в винтовку и снова палил по наступающим каии.

Выше нас, в том коридоре, где ещё так недавно отстреливалась от врага Марина, часто стучали автоматные очереди и несколько раз звучали взрывы гранат, похоже, незваные гости не были товарищами Юримару. Каии наседали и на них. Что ж, за это можно было и поблагодарить нашего врага.

Эта мысль показалась мне в тот момент удивительно смешной. Я начал идиотски хихикать, едва сдерживаясь от того, чтобы не расхохотаться в голос. Благодарить Юримару. Он ведь был в союзе с незваными гостями в форме, ведь кричал же он что-то насчёт уговора и «сам за себя». Теперь его каии разоряют театр, но они же не дают незваным гостям прорваться туда, куда те хотят. Выходит, есть и от них польза. Новая мысль оказалась ещё более идиотской, и я рассмеялся уже в голос, не в силах сдерживаться больше.

Накадзо покосился на меня, но ничего не сказал.

Ютаро буквально скатился по лестнице, отмахиваясь от каии знакомым мечом. Это было оружие Сатоми. Юноша обращался с ним не столь ловко, как девушка, но для того чтобы прорваться через мешающих друг другу каии этого вполне хватало.

— Ты вовремя, Ютаро-кун! — крикнул ему Накадзо.

— А как же Марина? — спросил я. — Бросать своих — последнее дело!

— Думаю, она уже внизу, — бросил Накадзо. — Если жива, конечно, — мрачно добавил он.

— Не понимаю, — упрямо помотал головой я, вытаскивая из кармана брюк последнюю обойму.

— Нет времени объяснять, — отрезал Накадзо.

За нашими спинами раздался знакомый звонок — прибыл лифт.

— Бросать Марину нельзя! — выкрикнул я, расстреливая обойму в ближайшего каии.

— Вниз, Руднев-сан! — рявкнул мне Накадзо. — Это — приказ!

— Но… — снова попытался возразить я.

— Выполнять! — лязгнул сталью голос Накадзо. Это был уже не весёлый выпивоха антрепренёр, а тайса секретного подразделения «Щит».

Я подхватил с пола, наверное, последнюю обойму, загнал её в винтовку и за несколько секунд расстрелял все патроны. Отшвырнув оружие, нырнул в лифт. Ютаро и Накадзо не отстали от меня. Тайса захлопнул решётку перед носом рванувших к нам каии. Я дёрнул за рычаг — и лифт поехал вниз, оставляя врагов над нашими головами.

— Что это за возня внизу?! — обернулся через плечо Исаак, только что покончивший с дьявольским оркестром. Рука, погрузившаяся во тьму, теперь горела огнём, но фон Кемпфер старался не обращать внимания на боль.

— Театралы бегут, — отметил ему Мельхиор. Старший из фон Нейманов укрывался за спинами братьев. — Куда-то вниз. — Он поправил очки.

— Нам стоит последовать за ними, — заметил Исаак.

— Твари отрезали нас от марионеток, — сказал Мельхиор. — Те дерутся в окружении, и если я их брошу, то марионетки Дитриха вполне могут и сбежать. Они ведь только люди.

— Плевать на них, — отмахнулся фон Кемпфер. — Подорви своих бойцов, сумеешь сделать это на расстоянии?

— Ты силу взрыва себе представляешь, — поглядел на него поверх очков Мельхиор. — Если я одновременно подорву три оставшиеся марионетки, тут полтеатра на воздух взлетит.

— Эти твари скоро вскроют их, — отрезал Исаак, — и они рванут всё равно.

— Но мы к тому времени можем быть уже далеко, — Мельхиор снова поправил очки, что выдавало крайнюю степень нервного возбуждения. — Например, спустимся вслед за театралами по шахте лифта.

— Отходим к лифту, — решил фон Кемпфер. Ему было не слишком приятно признавать правоту Неймана, но сейчас была не та ситуация, чтобы мериться авторитетом.

— Я прикрою, — бросил через плечо Бальтазар.

— Не надо самопожертвований, — крикнул фон Кемпфер. — Мне нужны все вы!

— Я не склонен, — отмахнулся Бальтазар, обращая в кристаллы левую руку ринувшегося на его брата монстра, — к нему. — Конечность осыпалась, а средний фон Нейман мазнул рукой по груди твари. — Просто я уже покойник.

Залитая машинным маслом марионетка Мельхиора не успела перезарядить пистолет-пулемёт. Рука каии пробила ему грудь, клешни сжались на встроенной в тело эсэсовца бомбе. Взрыв прогремел через считанные секунды. Следом сдетонировали бомбы в телах остальных марионеток Мельхиора. Каии и живые эсэсовцы разлетелись в разные стороны, пламя охватило тяжёлые шторы и ковёр на полу. Распространялось оно очень быстро, устилавшие пол мёртвые каии горели как политые керосином дрова.

Взрывы швырнули Исаака и фон Нейманов обратно на лестницу. Больше всех досталось Мельхиору. Хоть он и стоял за спинами братьев, взрывной волной его отшвырнуло на десяток шагов, он спиной проломил перила и напоролся на обломки. Куски деревянных подпорок насквозь пробили его тело и окровавленные вышли из груди. Он жутко закашлялся кровью — и умер.

Остальным повезло больше. Исаак успел закрыться щитом, избежав травм, а Бальтазар и Каспар скатились по лестнице, быстро вскочив на ноги.

— Братец! — закричал Каспар, кидаясь к телу Мельхиора, свисающему с перил.

— Поздно, Каспар, — встал на его пути Бальтазар. — Брат мёртв!

При этом он старался не прикасаться к Каспару ладонями.

— Давайте, — бросил Бальтазар Исааку, — уходите. Я прикрою вас.

— Теперь каждый человек на счету, — отрезал фон Кемпфер.

Бальтазар показал ему ладони, покрытые слоем кристаллов.

— Об этом говорил ещё наш семейный врач, — объяснил он. — Длительное применение выделяемого моей кожей фермента, кристаллизующего белок, может повлиять и на моё тело. Кристаллизовать белки моего собственного тела. Я уже чувствую это. Жить мне осталось не слишком долго. Но прикрывать вас от новых тварей я ещё успею. Поторопитесь.

— Братец! — взвыл Каспар. — Братишка! Как же это так?! Мельхиор бросил нас! Теперь ещё и ты!

Бальтазар натянул кожаные перчатки и отвесил брату полновесную пощёчину. Лысая голова Каспара дёрнулась, из рассечённой ударом губы потекла струйка крови.

— Соберись, тряпка! — отчеканил Бальтазар. — Ты теперь последний из фон Нейманов! Покажи всем, чего стоит наш рыцарский род! Вперёд!

Каспар, который, казалось, готов был прямо сейчас расплакаться, действительно, подобрался, поднял голову, выпрямил спину.

— Хайль! — крикнул Бальтазар, вскидывая руку в салюте.

— Хайль! — ответили Каспар и Исаак.

Когда лифт с мягким толчком остановился, я вытащил из кармана пистолет Дороши, но Накадзо покачал головой.

— Внизу защита намного крепче, — сказал он, — и для того, чтобы пробить её недостаточно музыки и дьявольского колокольчика Юримару. Она выдерживала куда более серьёзные атаки.

Мы пренебрегли переодеванием и быстро зашагали по длинному коридору прямо к ангару доспехов духа. Девушки уже стояли рядом со своими машинами, и среди них я был удивлён увидеть Марину. Я едва удержался от того, чтобы кинуться к ней и схватить за руки. Ведь мы уже не были детьми, не понимающими различия между словами дружба, любовь и отношения. Подавив в себе этот порыв, я всё же подошёл к Марине, она обернулась.

Ютаро же направился к Сатоми, на ходу протягивая ей меч в лаковых ножнах.

— Я думал, с тобой случилась беда, — ничего умнее выдавить из себя я не сумел.

— Извини, что разочаровала тебя, — съязвила Марина, шутовски разведя руками.

— Я не желаю больше тебе смерти, — ответил я, почувствовав себя почему-то увереннее. — Мы теперь дерёмся плечом к плечу против страшного врага.

— У нас теперь не один враг, Руднев-сан, — усмехнулся подошедший к нам Накадзо. — Так что ещё повоюем. И на время войны я приказываю все ваши личные дрязги из прошлого отставить.

— Хай! — в один голос ответили мы с Мариной, переглянулись, и я едва не рассмеялся, глядя на неё.

В таких случаях гимназистка Марина Киришкина по прозвищу Маришка-Киришка показывала смотрящему на неё язык. Марина Киришима — сёи отряда «Труппа» только отвернулась и зашагала к своему доспеху духа.

— Кажется, Руднев-сан, — неожиданно усмехнулся Накадзо, — не все чувства к вам умерли в душе Марины-сан.

— Место для ненависти, думаю, там всегда найдётся, — пожал плечами я, сделав вид, что не понял весьма прозрачного намёка.

— Забирайтесь в свой доспех, — кивнул Накадзо. — «Кохэби» скоро отправляется. Дороши-кун отлично справилась с делом. Поезд отправляется через считанные минуты.

А вот у Сатоми и Ютаро всё прошло намного лучше. Руки юноши и девушки встретились на ножнах меча. Они замерли, глядя друг другу в глаза, будто герои шекспировской драмы или средневекового романа. Затем Сатоми мгновенно залилась краской и бегом бросилась к своему доспеху.

Я усмехнулся, глядя на них, и направился прямиком к своему «Коммунисту» и вскарабкался по лесенке в кабину. После всех перипетий и схваток сегодняшнего безумного дня, здесь я чувствовал себя прямо-таки уютно. Теперь пусть лезут каии хоть сотнями, очереди из ШВАКа и ДШК выкосят их очень быстро.

— «Кохэби» готов, — раздался по громкой связи голос Дороши. — Подводите доспехи к погрузочной площадке.

Видимо, в этот раз мы поедем по-человечески: в вагонах, а не трясясь внутри доспехов духа. Хотя, быть может, трястись в них сейчас куда безопасней. На погрузочной площадке несколько ребят мастера Тонга установили аппарель, по которой доспехи один за другим поднимались на открытые платформы и шагали по ним, занимая свои места. Я оказался самым нерасторопным, потому мне досталась последняя платформа. Как только я установил свой доспех, рабочие занялись разборкой аппарели.

Мы выбрались из доспехов и попрыгали с платформ, направились к Накадзо и Дороши.

— Первые два вагона для нас, — сообщил нам антрепренёр.

— Нам бы и одного хватило, — протянула задумчиво Наэ, — зачем ещё нагружать рельсы?

— Потому что при возможной атаке, — откровенно ответила ей Марина, — меньше шансов, что накроют сразу всех пилотов доспехов духа. И будет ещё кому воевать с Юримару и немцами.

— Какими ещё немцами? — удивилась Наэ.

— Всё потом, — отрезал Накадзо. — Садимся в вагоны таким порядком. Я, Ютаро-кун, Готон-сан и Асахико-кун, а также Дороши-сан и Акамицу-сан, в первый вагон. Руднев-сан, Марина-сан, Сатоми-кун, Наэ-кун и Алиса-тян, второй. Декораторы поедут в крытом грузовом вагоне.

— Но… — Я даже не понял, кто это сказал, потому что Накадзо оборвал его «стальным» голосом тайса:

— Отставить разговоры! По вагонам!

Меня, как человека военного, после такого окрика ноги сами понесли к указанному вагону. Марина шагала рядом. Но не прошли мы половины пути до дверей вагона, как я увидел шагающего к декораторам Бокия. Я развернулся в его сторону, потянул из кармана пистолет Акамицу.

— Пантелеймон! — крикнула мне Марина, от волнения почему-то перешедшая на русский. — Что это значит?!

Я не обратил на её слова никакого внимания. Меня интересовал только Бокий. Теперь я заметил, что одет он был немного не так, как тот, кому Дороши выстрелом разнесла голову в фойе. Надо было выяснить всё и как можно скорее — тащить за собой марионетку Юримару в новое убежище было смертельно опасно. Не доходя нескольких шагов до Бокия, я вскинул оружие и навёл его на Глеба Ивановича.

— Стойте, Ви Мин! — крикнул я ему. — Ни шагу! Пошевелитесь — получите пулю без разговоров!

— Погодите, — сгорбился Бокий, поднимая руки. — Не стреляйте. Я всё объясню.

— Сделайте это быстро! — рявкнул я, про себя гадая, действительно ли остались патроны в пистолете и если магазин пуст, то что делать в этом случае.

— За это значит, Руднев-сан?! — крикнул мне в спину Накадзо.

— Я помню этого корейца, — вместо меня ответила Дороши. — В нём жил злобный дух тьмы, которым управлял Юримару. Я убила его.

— Я всё объясню, — продолжал быстро говорить Бокий. — Я всё могу объяснить.

— Вы обещали сделать это ещё до всей это чертовщины, — напомнил я. — Говорите уже.

— Думаю, я смогу лучше него объяснить это, — раздался знакомый до боли голос Юримару.

Из кармана брюк Бокия потянулся чёрный дымок. Он быстро взвился над его головой и в считанные секунды соткался в фигуру, обернувшуюся седовласым самураем.

Я тут же перевёл пистолет, нацелив его на лоб Юримару.

— Ты ещё в фойе расстрелял все пули, Руднев-сан, — усмехнулся тот. — Да и стрелять в меня бесполезно теперь.

— Все в поезд, быстро! — крикнул Накадзо и протянул руку Сатоми. — Дай мне свой меч, Сатоми-кун, я сумею задержать Юримару.

— Ты был не из самых лучших фехтовальщиков в нашем отряде, — заметил седовласый самурай, кладя руки на мечи. — И в те времена ты не справился бы со мной, а теперь — и подавно. Ты не сможешь подарить своим девчонкам и пары секунд.

— В поезд! — крикнул Накадзо, которому Сатоми, не задумываясь, вложила в руку меч в ножнах.

Я всё же рискнул не поверить Юримару — и выстрелил ему в голову. Пистолет дёрнулся в моей руке, я увидел, как во лбу его появляется аккуратное отверстие, следом разлетается кровавыми брызгами затылок. И только после этого услышал выстрел. Пистолет встал на задержку — теперь точно магазин пуст.

— Этого под арест, — бросил Накадзо, указывая на Бокия, — после с ним разберёмся. И бегом в поезд! Марш!

Декораторы попытались схватить Бокия, но тот ловко вывернулся из их рук и бросился к двери в дальнем конце ангара.

— Отставить! — крикнул Накадзо бросившимся было вслед декораторам. — Уходим отсюда!

Марина уже стояла в дверях нашего вагона. Она отступила в сторону, вскинула револьвер и выпустила оставшиеся в барабане патроны в замершего Юримару. Тяжёлые пули отбросили седовласого самурая. Он упал на пол, но почти сразу начал подниматься. Я запрыгнул в вагон, едва не толкнув Марину. Она вовремя успела отступить внутрь вагона. Я оказался последним, кто оставался на платформе, так что нам оставалось только закрыть двери.

— Марина-сан, — обратился я к девушке, — у тебя патроны еще остались к револьверу?

— Последние только что выпустила, — развела она руками, рассеяно бросив оружие на одно из кресел.

Поезд дёрнулся и тронулся в вперёд, быстро набирая обороты. На платформе прозвучал взрыв, нас ощутимо тряхнуло, пришлось хвататься за спинки кресел, чтобы не упасть.

Поезд набирал скорость, унося нас из гибнущего театра. Сердце отчего-то защемило. Театр за несколько прошедших месяцев стал для меня почти домом. А ведь слишком долго жил почти кочевой жизнью красного командира, воспринимая каждое новое место дислокации, как временное, не прикипая к нему, что называется, всей душой. С театром же вышло совсем иначе, сам не знаю, как и почему. Быть может, дело в людях.

Новый взрыв тряхнул поезд, заставляя нас забраться в кресла. Как-то само собой вышло, что я плюхнулся рядом с Мариной. Только между нами оставалось свободное кресло с лежащим на нём револьвером. Прямо-таки Тристанов меч.

Я поделился этим с Мариной. Она долго глядела на меня, выискивая в моих словах подвох, а после рассмеялась от души. Легко и весело. Несмотря ни на что.

Юримару поднялся с пола, стерев с лица кровь. Он не думал, что обычные пули, не начинённые под завязку ненавистью, могут причинить ему столько вреда. Видимо, новое перерождение, что он прошёл в фойе театра, временно ослабило его. Теперь ему оставалось только глядеть вслед уезжающему поезду. Бежать вслед за ним по рельсам было бы попросту глупо.

Он не обратил внимания на взрывы, прогремевшие наверху и отдавшиеся тут основательным сотрясением стен и пола. Да и на выбравшихся из шахты лифта Исаака и Каспара тоже. Равно как и на старающегося не попадаться ему на глаза Бокия. Глеб Иванович подбирался к помещению со странными машинами, перемигивающимися экранами и рычагами.

— Я думал нас тут будут ждать, — произнёс фон Кемпфер, меж пальцев которого мелькали небольшие вихри тьмы.

— Я вас не жду, — отмахнулся Юримару, даже не оборачиваясь к немцам. — Мне тут и делать-то, собственно, нечего. Вам просто не повезло.

Он резко развернулся к ним, выхватывая меч. В сторону немцев устремился широкий хищно изогнутый полумесяц тьмы, сорвавшийся с клинка. Кемпфер закрыл их с Каспаром щитом. Они оба на мгновение скрылись в облаке непроглядной темноты. Когда же она рассеялась, рядом с Исааком стоял второй Юримару, только без оружия. Даже одежда каким-то чудом сменилась на просторное кимоно.

— Думаешь, меня это смутит? — приподнял бровь настоящий Юримару.

— Ну уж точно маленькая девочка не смутила бы, — усмехнулся Каспар, голос которого теперь в точности копировал голос Юримару вплоть до мельчайших интонаций. — Но ты считаешь мою силу двойника слишком убогой. Её действие намного глубже.

Каспар взмахнул рукой, тьма завертелась вокруг его пальцев и чёрной лентой устремилась к Юримару.

— Сила хороша, — ответил тот, — применение убого.

Он коротко полоснул по ленте мечом, рассёк её надвое. Половинки ленты устремились к Каспару, потерявшему над ними контроль. Исаак едва успел снова прикрыть его щитом. А когда тьма щита рассеялась, Кемпфер увидел, как оседает на пол Каспар, уже в своём подлинном облике. Юримару стоял в паре шагов от него, распластав последнего фон Неймана коротким мечом. Из разрубленной груди Каспара хлестала кровь, заливая чёрную униформу и кимоно Юримару.

В такие моменты всё зависело только от его реакции, и Исаак фон Кемпфер умел реагировать мгновенно. Он отступил на шаг и обрушил на Юримару десятки небольших чёрных молний. Они впились в тело седовласого самурая, парализуя его, заставляя мышцы трястись в отвратительном треморе. На теле Юримару начали открываться полученные в сегодняшнем сражении раны. Кровь и чёрная жидкость, напоминающая нефть, вперемешку полились из них, он упал на колени, попытался опереться на меч, но руки плохо слушались его из-за тремора.

Но и силы Исаака были не бесконечны. Поток молний быстро иссяк. Кемпфер приготовил новое заклятье и уже хотел обрушить его на Юримару. Однако седовласый самурай, превозмогая остаточный тремор, перекатился через плечо назад и взмахнул коротким клинком крест-накрест. Два полумесяца тьмы устремились к Исааку, тот вынужден был ударить своим заклятьем, более всего напоминавшим чёрным молот, по ним, а не в Юримару. И почти тут же на скорую руку скроив несколько цепей того же безрадостного оттенка, швырнул их в Юримару. Седовласый самурай в последний миг успел перерубить летящие к нему с разных сторон цепи.

Не давая ему опомниться, Исаак хотел сотворить ещё одно заклятье. Но тьма неожиданно отказалась слушаться его. А по полу простучали деревянные подошвы.

— Довольно, Юримару, — на плечо седовласого самурая опустилась тонкая рука с длинные холёными пальцами. — Пора уходить отсюда. Вы слишком взбаламутили тонкий мир сегодня. Монахи Асакуса Канон ещё не ворвались сюда только из-за пожара, охватившего театр. Но его скоро потушат.

— Ты как всегда права, Кагэро, — ответил загадочной женщине Юримару, выпрямляясь. — Наши дела здесь окончены, герр Исаак, а затевать личную войну, действительно, нет времени.

Они с Кагэро направились к чёрной арке портала, открывшегося на месте двери в соседний зал. Но на полпути Юримару обернулся и весело произнёс:

— Не хотелось бы, чтобы твои усилия оказались совсем уж напрасны, герр Исаак. — Лучшие образцы кристаллов духа, что тут есть, встроены в машины, стоящие в тренировочном зале. Не ошибёшься, они больше всего напоминают доспехи духа, только частично утопленные в стену.

С мехами, в которых, по словам Юримару, находились кристаллы духа, пришлось изрядно повозиться. Первый они с Бокием даже повредить умудрились, слишком азартно вскрывая подручным инструментом панели на фальшброне мехов. Разделив поровну кристаллы, Бокий и фон Кемпфер вместе направились в порт. После всех событий в Токио выбираться обоим придётся нелегальным путём, а пока до поры лучше всего отсидеться в пакгаузах, пока хоть немного не утихнет шумиха, вызванная событиями в театре.

Бокий радушно пригласил Кемпфера в своё убежище, где спрятал по прибытии одежду.

Была уже глубокая ночь, когда они уселись на сырой пол пакгауза.

— Ну, вот всё и закончилось для нас, — сказал Бокий. — Хотя вас, наверное, по голове не погладят. Весь отряд угробил, всё же.

— Со мной не раз такое случалось, — отмахнулся фон Кемпфер. — Мне жаль лишь Дитриха и немного Гудериана. Лучшего помощника, чем Лоэнгрин найти сложно, а Клык был отличным телохранителем.

— Ты очень утилитарно подходишь к людям, — усмехнулся Бокий.

— Иначе не умею, — пожал плечами немец. — Люди, вещи, особенной разницы между ними я никогда не находил. Главное, насколько они полезны и как долго прослужат мне.

— Насчёт вещей, — попросил у него Глеб Иванович, — вы не могли бы отдать мне ваш пистолет. У вас есть ваше колдовство, или чем вы там этого самурая лупили, а мне бы оружие не помешало сейчас.

— Берите, — Исаак вынул из внутреннего кармана Браунинг и кинул его Бокию. — Не понимаю даже, зачем вы его мне возвращали. Он мне и в двадцать первом был не слишком нужен, а теперь и подавно.

Бокий проверил оружие, вынув магазин и защёлкнув его обратно в ручку.

Исаак встал, чтобы размять ноги и спину. Он лишь на мгновение выпустил Бокия из поля зрения — и тут же прогремел выстрел. Пуля угодила фон Кемпферу в живот. Он переломился пополам, и следующие две пули пробили ему ключицу и грудь. Кемпфер выпрямился, уставившись на сидящего на полу с невозмутимым лицом Бокия. А тот продолжал всаживать в него пулю за пулей. Исаак отступил на несколько шагов и сполз по влажной стенке сарая, оставляя на ней широкий грязно-красный след.

— Как? — только и смог выдавить из себя Исаак.

— Мне было известно, куда именно вы, герр фон Кемпфер, отправляетесь и зачем, — честно ответил умирающему Бокий, — иностранный отдел сработал очень хорошо. Вот я и решил воспользоваться оказией, да и на Родине мне стало уж очень неуютно. Вот и решил исчезнуть на какое-то время. Теперь же, вернувшись с кристаллами духа, я существенно подниму реноме своего отдела и достать меня будет уже намного сложнее.

— Но… — прохрипел фон Кемпфер, но у него горлом пошла кровь, и продолжить фразу он не смог.

— Образцов такого качества, герр Исаак, — усмехнулся Бокий, — всегда мало. Часть сдам сразу, часть — придержу.

Исаак уже мог только хрипеть, а Бокий отвечал на незаданные им вопросы.

— Пули в пистолете выплавлены из старинных мечей, — сказал он, — пришлось парочку переплавить для этого. Они напились в своё время вдоволь кровушки, и впитали столько боли, гнева и страха, что могут уничтожить не только тебя, не смотря на всю твою магию.

Бокий поднялся, подошёл к Исааку и принялся шарить у него по карманам. Вынул небольшую коробку с кристаллами и пачку любимых фон Кемпфером сигарок.

— Я ведь намерено протащил сюда твой пистолет, — сказал он, прикуривая сигарку, затягиваясь и вставляя её в синеющие губы Исаака, — и отдал тоже специально. Кто же отдаст оружие в руки врага, которого собираешься из него же и прикончить? Очевидная глупость, но ты купился на этот трюк. Не ожидал такой вот подлости от меня в последний момент. А зря.

Последние слова он произносил, глядя в уже мёртвые глаза Исаака Фердинанда фон Кемпфера.

Глава 11

Декабрь 9 года эпохи Сёва (1935 г.) Токио

Обстановка очень напоминала убежище Юримару, где он рассказывал мне подлинную историю землетрясения Канто. Даже патефон на тумбе имелся, и играл он, что характерно, тот же самый бравурный «Марш борцов с каии». Единственно, мебель была куда менее роскошной, чем у Юримару. Мы с Накадзо, Мариной и Ютаро сидели по-японски на полу, вокруг невысокого столика, на котором красовалась бутылочка сакэ и чашечки. Рядом с Накадзо стоял деревянный короб с внушительной батареей таких же, и это означало, что попойка нам грозит грандиозная.

— Это уже открытое объявление войны, — решительно заявила первой сомлевшая от спиртного Марина.

— Юримару ударил нас в самое сердце, — вздохнул Ютаро. — Театр уничтожен. У нас не осталось базы, тренировочного комплекса, а ведь нам, и правда, придётся уже в открытую воевать с ним.

— Тренироваться вам будет уже некогда, Ютаро-кун, — успокоил юношу Накадзо. — А с началом открытой, как вы говорите, войны нам, всё равно, пришлось бы перебазироваться сюда. Театр не смог бы обеспечить нам достаточной ремонтной базы для доспехов духа. И ты, что же, Ютаро-кун, считаешь, что воевать мы с Юримару будем одни?

— Ну, вообще-то… — озадаченно произнёс молодой человек.

— А как же ещё? — поддержала его Марина. — Наш отряд создан был именно для борьбы с подобными сущностями.

— Открытая война, Марина-кун, — ответил Накадзо, — это намного хуже Канто. Сражаться мы будем вместе с обычными войсками, бронегвардией и я даже не знаю кем. Первого кугацу двенадцатого года Тайсё даже батальон колониальных войск принимал участие.

— Это которыми Юримару командовал, — припомнил Ютаро, но потом понял, что сболтнул лишнего и схватился за бутылочку, принявшись разливать нам сакэ.

— Кем он командовал? — тут же спросил я. Не мог же я не насторожиться, услышав такое, хотя на самом деле всё уже знал от первоисточника.

— Я как-нибудь потом вам объясню, Руднев-сан, — отмахнулся Накадзо, поднимая наполненную чашечку. — Сейчас не лучшее время для воспоминаний.

— Как скажете, — постаравшись придать голосу как можно больше фальши, равнодушно сказал я, вслед за антрепренёром выпивая сакэ.

Надо сказать, темп мы взяли довольно хороший. Едва не каждые пять минут Накадзо делал Ютаро знак разливать, и мы выпивали. Довольно скоро мы приговорили три бутылочки, в голове у меня начало шуметь. Марина уже начала откровенно клевать носом. Ютаро слегка штормило и роль разливающего плавно перешла ко мне. Парень бы не то что крошечную чашечку, стакан бы нормально наполнить не смог бы — руки его уже ощутимо дрожали. Я стал обносить их с Мариной, наливая сакэ уже даже не через раз.

— Слабак, — нетвёрдым голосом резюмировал Накадзо, глядя на Ютаро. — В наши с вами времена, Руднев-сан, офицеры были покрепче.

Я поднял отяжелевшую голову, сосредоточил расплывающийся взгляд на лице Накадзо. Тот сделал мне знак подниматься. С трудом, опираясь на невысокий столик и воспользовавшись помощью Накадзо, я встал. Антрепренёр порылся в карманах и вынул упаковку таблеток.

— Здесь их лучше не пить, Руднев-сан, — сказал он, вытряхивая на ладонь пару вытянутых, похожих на пули капсул. — Идёмте в уборную.

Я взял у него протянутые капсулы, и мы, помогая друг другу, зашагали к уборной.

— Глотайте обе сразу, — сказал Накадзо, — запивайте водой. Пейте её сколько сможете, пока не начнутся рвотные позывы.

— Так и знал, что это будет рвотное, — буркнул я, глотая капсулы.

Те скользнули легко, а я нырнул головой в раковину, открыл воду и принялся жадно глотать. Раз, другой, третий… После четвёртого желудок подпрыгнул, мгновенно оказавшись где-то у самого горла. Я со всех ног рванул в кабинку, на некоторое время согнувшись над унитазом. Рвало меня недолго, но весьма бурно. Выбрался я из кабинки уже с совершенно ясной головой, но на слегка подкашивающихся ногах.

Накадзо занимал в это время соседнюю кабинку. Вышел он немногим позже меня, и, глядя на него, я примерно мог представить, как выгляжу сам. Бледный, с заострившимися чертами лица и синяками под глазами. Не лучшим, в общем, образом выглядели мы с ним.

— Вот теперь можно и поговорить серьёзно, — произнёс Накадзо.

— Прямо здесь? — удивился я.

— Это место ничем не хуже других, — пожал плечами Накадзо. — Мне надо знать, что связывает вас с Юримару. Не отпирайтесь, фактов можно привести сколько угодно, для обвинения не достаточно, конечно, но для составления общей картины — вполне.

— Я не советский шпион, могу вас заверить, Накадзо-сан, — ответил я, — и враг Юримару. Я буду драться с ним до последнего.

— У вас будет шанс это доказать, Руднев-сан, — усмехнулся Накадзо. — Юримару вчера прислал мне вот это.

Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, протянул мне. Я пробежал его глазами, но толком ничего не понял.

— Здесь написано слишком витиевато для моего знания японского, — пожал плечами я, возвращая бумагу.

— Это формальный вызов на поединок, — ответил он, пряча её обратно. — Юримару вызывает меня. Но так как он теперь владеет сверхчеловеческими способностями, то разрешает мне взять с собой одного спутника для помощи. И я решил взять вас, Руднев-сан.

— Почему именно меня? — удивился я. — Вы ведь подозреваете меня, вдруг я ударю вам в спину, Накадзо-сан?

— Вы имели много шансов сделать это, — пожал плечами Накадзо, — но не сделали. Могли угнать «Коммунист» с кристаллом духа, который стал бы весьма выгодным приобретением для Советов. Если бы вы работали на них, конечно.

Антрепренёр начал иронизировать, значит, уже приходил в себя после отрезвляющих процедур. Наверное, и мне должно было полегчать.

— Быть может, покинем этот кабинет, — предложил я.

Мы вместе вышли из уборной, направились к комнате, откуда слышались бравурные ноты «Марша борцов с каии».

— Надо уложить Ютаро-кун и Марину-кун, — сказал Накадзо, — а после отправляться на бой с Юримару. У вас оружия ведь нет, Руднев-сан, но эту проблему мы быстро решим.

— За это спасибо, — сказал я, заходя вслед за Накадзо в комнату, — без оружия на встрече с Юримару я бы чувствовал себя несколько неуютно. А что до угона «Коммуниста», то встаёт вопрос, как его переправить в Союз? Через таможню, боюсь, его не пропустят.

— Каким-то образом этот мех попал к нам, — резонно заметил Накадзо, — да ещё и в столицу. Нашлись бы способы и вывезти его. — И тут же легко переменил тему. — Ютаро-кун я уложу здесь, а вы отнесите Марину-кун в её с Асахико-кун комнату.

На новом месте нас расселили теми же парами, что сложились в ходе тренировок и боевых действий. Исключения составлял я, ибо жить в небольшой комнате с двумя юными девушками не слишком прилично. Так что я делил жильё с Накадзо.

— Конечно, — сказал я, легко поднимая спящую Марину на руки, — тем более, что мне не впервой доставлять её в комнату.

Марина на моих руках заёрзала, будто бы удобнее устраиваясь на постели, и мне пришлось приложить известные усилия, чтобы не уронить её. Хорошо ещё, что нести её было недалеко, под жилые помещения в подземном комплексе было выделено не слишком много места. В общем-то, нормальные для военной жизни условия, но к хорошему привыкаешь быстро, и после нескольких месяцев в театре все чувствовали себя здесь не слишком уютно.

Стучать в дверь комнаты, которую делили Марина и Асахико, пришлось ногой, и это был тот ещё акробатический трюк. Марина на моих руках не собиралась лежать спокойно. Она извивалась, вертелась, бормотала что-то на русском и японском. Да и стучать пришлось не раз и не два. Наконец, дверь открылась, на пороге стояла заспанная и злая, как оса, Асахико.

— Что вам нужно? — раздражённо спросила она.

— Помоги мне, Асахико-кун, — попросил я. — Я ведь не могу раздевать Марину-сан на ночь.

— Не знаю я, что вы можете, а что нет, — пробурчала она больше себе под нос, и уже громче добавила: — Отнесите её на кровать. Маринина заправлена. И выметайтесь из нашей комнаты.

— Да-да, конечно, — закивал я, словно китайский болванчик, и поспешил уложить Марину на кровать, а после этого как можно быстрее покинуть комнату.

Когда за моей спиной захлопнулась дверь, я почувствовал себя намного легче.

Я вернулся в комнату Накадзо. Антрепренёр встретил меня прямо на пороге. Он прикрыл за собой дверь и сделал мне знак следовать за ним.

Мы прошли в самую дальнюю комнату, двери которой никто не открывал. Заперта она не была, а когда Накадзо вошёл и включил свет в комнате, моим глазам предстала впечатляющая коллекция холодного оружия. По стенам были развешаны самые разные образцы, как восточного, так и западного.

— Выбирайте любой, — сделал широкий жест Накадзо. — Это моя частная коллекция. Я собирал её достаточно долго, с юности увлекался.

Сам Накадзо выбрал себе меч, по моим прикидкам несколько длиннее тех, которым орудовал Юримару или другие самураи, из тех, с кем приходилось сталкиваться. Я прошёл вдоль развешенного по стенам и расставленного под ними холодного оружия. Короткие копья, алебарды, в основном, восточные — нагинаты всевозможных разновидностей. Отдельно сложены цепи с гирьками и крюками, я видел, как с такими разминался Сан Саныч, но сам никогда не рисковал повторить даже самых простых из его упражнений. И, конечно же, огромное количество мечей, сабель, шпаг, палашей. Японских, китайских, европейских, был даже странного вида ятаган с черепом на оголовье рукояти, оказавшийся на самом деле африканским н'гусу[21], как объяснил мне Накадзо.

Я выбрал себе удобную шашку, почти с такой же я прошёл Гражданскую и Польскую. Очень удачное оружие. Сделал пару взмахов, выпад, оставшись вполне довольным. Вот теперь можно будет схватиться с Юримару.

— Готовы, Руднев-сан? — спросил у меня Накадзо. Я кивнул. — Тогда идёмте.

Мы покинули убежище. Сели в автомобиль и покатили по ночному Токио. Огромный город светился сотнями огней, казалось, он не спит никогда. По крайней мере, кварталы вроде того Синдзюку, где до пожара располагался театр. И ехали мы, кажется, именно к нему.

— Куда мы едем, Накадзо-сан? — всё же решил уточнить я.

— В театр, — разрешил все сомнения тот. — Юримару выбрал именно это место для нашей дуэли.

— Я не успел, конечно, изучить его за время нашего непродолжительного знакомства, — пожал я плечами, — но этот поступок вполне в его стиле.

— Юримару всегда любил некоторую театральность, — усмехнулся Накадзо, — а антрепренёром в итоге стал я. А где вы успели познакомиться с Юримару?

— Я неверно выразился, — начал изворачиваться я, хотя и специально подкинул Накадзо провокационную фразу, — он знаком мне по своим поступкам. Ему присуща та самая театральность, о которой вы говорили, Накадзо-сан. Все эти эффектные появления в театре, широкие жесты, громкие слова, которыми он бросается…

Накадзо не стал продолжать разговор. Он просто смотрел на дорогу, наверное, размышляя о странном поведении спутника. Именно для этого я и «допустил ошибку» в нашем разговоре. Профессиональный разведчик никогда так глупо не прокололся бы на столь банальной фразе, с другой стороны, даже не будучи таковым я вполне мог оказаться каким-то образом связан с Юримару. Но как, вот чего Накадзо знать не мог, и над чем ему оставалось только ломать голову. В общем, моя маленькая провокация, как я надеялся, удалась.

Накадзо остановил автомобиль в половине квартала от почерневшего остова театра. Мы выбрались из него, достали оружие и быстрыми шагами направились туда. Юримару ждал нас в выгоревшем фойе, сидя на ступеньках с длинным мечом в ножнах поперёк колен. Не смотря на ночь, его было отлично видно, ведь у театра почти отсутствовал второй этаж, видимо, сметённый взрывами, а через дыры в полу и потолке в фойе проникал свет с улицы. Юримару поднялся, едва завидев нас. Сделал приветственный жест.

— Так и знал, что ты притащишь с собой этого шпиона, Накадзо-сан, — усмехнулся Юримару. — Да ещё и оружие ему в руки вложил. Не боишься получить удар в спину?

— Шпиона, — протянул Накадзо, даже не обернувшись в мою сторону. — Что вы на это скажете, Руднев-сан?

— Ну, на самом деле, я не совсем шпион, — решил сообщить я, — просто представитель определённых, как бы это лучше выразится, слоёв комсостава Красной Армии. Они устраивают нечто вроде заговора с далеко идущими последствиями. Вот и отправили меня сюда кем-то вроде наблюдателя или ещё кого. Точно сказать затрудняюсь.

— Его приставили ко мне, — усмехнулся Юримару, — тоже с малопонятными целями. Но теперь Руднев-сан решил покончить со мной, верно?

— Это и было моим заданием, — ответил я. — Прикончить тебя, как только ты выйдешь из-под контроля.

— Глупцы, — рассмеялся Юримару, — думали, что я был у них под контролем.

— Ты был им нужен для дестабилизации ситуации в столице, — сказал я, — а теперь всё и без того достаточно расшатано. А ты, Юримару-сан, стал совершенно неуправляем и опасен даже для тех, кого я, так или иначе, представляю. Так что теперь наши с Накадзо-сан планы одинаковы. Ты должен умереть, Юримару-сан.

— Попробуйте убить меня. — Он обнажил меч и отшвырнул подальше лаковые ножны.

Накадзо поступил также. Прежде чем последовать их примеру, я вынул из кармана коробочку, данную еще хакусяку, и быстро сунул в рот одну белую таблетку, раскусил. Она оказалась не такой и гадостной на вкус.

— Дайте и мне одну, — протянул мне руку Накадзо.

— Продолжаешь уравнивать шансы? — Юримару не мешал нам разжёвывать безвкусные таблетки, похоже, это его даже забавляло.

— В моём возрасте ничем пренебрегать нельзя, — ответил Накадзо, удобней перехватывая свой длинный меч.

— Вы, наконец, достаточно подготовились к бою? — поинтересовался Юримару. — Мне надоело ждать уже, если честно.

Вместо ответа Накадзо рванул на него, как пружиной вытолкнутый. Он как на крыльях пролетел расстояние, разделяющее его и Юримару, нанёс ему быстрый выпад. Юримару шагнул в сторону, парировал выпад, спустив вражеский клинок по своему, быстро повернул меч и попытался резануть Накадзо снизу вверх по животу. Тот в последний момент успел подставить длинную ручку, приняв удар на неё, и тут же отскочил назад, разрывая расстояние.

Я воспользовался моментом, подскочил к ним и от души рубанул Юримару. Седовласый самурай принял тяжёлый клинок на бронзовый «воротник» у основания клинка и круглую гарду. На них осталась глубокая зарубка, но и только. Держащий меч обеими руками Юримару оттолкнул меня, мгновенно отреагировал на новый выпад Накадзо, прыгнул между нами, на секунду оказавшись за нашими спинами. Я быстро развернулся, нанося удар практически вслепую. Клинок шашки звякнул о меч Юримару, выбив тучу искр, отлично видимых в ночной темноте. Будь удар более расчётлив, я, быть может, сумел бы сковать вражеское оружие хотя бы на секунду, а её как раз и не хватило Накадзо. Юримару снова перекатился через плечо, уклонившись от удара антрепренёра, и встал на ноги.

— Ваши таблетки неплохо работают, — усмехнулся он. — Вот только как долго длится их действие?

— Тебе хватит, — усмехнулся я в ответ, и ринулся в новую атаку, опережая Накадзо.

Мы ударили практически одновременно, сказалась разница в длине нашего оружия. Юримару закрылся от обоих клинком своего меча, лихо перехватив его одной рукой, крутнулся и выпрямился, как пружина, нанеся удар по мне. Каким-то чудом я успел закрыться шашкой и даже ударил ногой в живот. Сказалось-таки действие таблеток, ускоряющих реакцию. Я даже сумел достать Юримару носком туфли. Он врезался седовласому самураю в живот, правда, как будто в бетонную стену бил, даже пальцы заныли. Правда, Юримару всё же отступил на полшага и он не смог атаковать нас.

Теперь уже Накадзо опередил меня. Хитрым движением он отвёл клинок Юримару вверх и в сторону, так что оба меча взметнулись к потолку, а после обрушил своё оружие на плечо седовласого самурая. Тут и я подключился, быстрым ударом распоров ему бок. Тяжёлый клинок шашки с хрустом разрубил рёбра Юримару, глубоко войдя в тело врага.

Мы с Накадзо почти одновременно освободили оружие. Тело Юримару осело на пол, кровь выходила из него резкими толчками, разливаясь чёрной лужей по полу.

— Думаете, он мёртв? — поинтересовался я у Накадзо, опуская шашку, с которой на пол капала кровь.

— Вряд ли его можно так легко прикончить, — покачал головой тот.

И верно, не прошло и пары секунд, и словно какая-то сила подняла Юримару над полом. Рядом начали бить чёрные молнии, заставившие нас с Накадзо отступить на несколько шагов. Ночной воздух наполнился запахом озона, как при грозе. Воздух наэлектризовался настолько, что по клинкам шашки и меча замелькали искры, держать оружие стало неприятно. Пальцы руки, которой я держал шашку, как, собственно, и вся ладонь, отчаянно зачесались.

— Проклятье, — проскрипел зубами Накадзо. — Сколько же раз его надо прикончить?

— Я уже не уверен, что это, вообще, возможно, — ответил я, борясь с отчаянным желанием почесать ладонь.

Тем временем Юримару подняло над полом, молнии стали бить всё чаще. В воздухе разлился металлический запах, почти такой же как витал над полями кровавых сражений в Польше, под Кронштадтом или в Тамбовских деревнях. Мы отступили ещё на пару шагов. Юримару повернуло вертикально, поставило на ноги, и уже через секунду он стоял перед нами, как новенький. В ту же секунду перестали бить молнии.

— Вот и отлично, — произнёс Юримару. — Четвёртая смерть — и четвёртое перерождение. Теперь я достиг полной силы.

— Я считал, что хоть в четвёртый раз сумел прикончить тебя, — ответил Накадзо.

— Но кто нам мешает убивать его снова и снова, — усмехнулся я, перехватывая поудобнее шашку.

— Моё мнение вы не учитываете, — в том же тоне произнёс Юримару, — а зря.

Теперь уже он кинулся на нас, словно размазавшись в воздухе в расплывчатый силуэт. Каким образом успел отбить его атаку Накадзо, я не представляю. Однако решил воспользоваться тем, что они с Юримару схватились, как будто бы даже на мгновение забыв обо мне. Я выхватил из кармана коробочку с чудо таблетками и сунул в рот оставшиеся две, быстро разжевал, жалея лишь, что запить сейчас нечем, да и некогда.

Никакого особого прилива сил я не ощутил, равно как и Юримару с Накадзо не начали двигаться, словно сонные мухи. А ведь я примерно так представлял себе действие этого препарата. Но, как бы то ни было, я поспешил к месту схватки.

Юримару, почти не глядя, парировал удар моей шашки, отмахнулся от Накадзо и налетел на него, сокращая расстояние. Теперь антрепренёру пришлось туго, орудовать длинным мечом, когда враг стоит так близко, крайне сложно. Я снова ударил Юримару шашкой, с оттяжкой рубанув, целя в плечо. Тот ловко переступил на месте, сбил клинок шашки в сторону. Но я сделал полшага вперёд, кольнув Юримару в лицо. В глаз, как хотел, не попал, зато сумел рассечь ему лоб прямо над бровями. Кровь тут же начала заливать Юримару глаза.

Вот только это его не слишком смутило. Юримару на несколько секунд перешёл в оборону, ловко отбиваясь от наших атак, пока рана на лбу стремительно заживала. Пролившаяся кровь впиталась в кожу, так что и следа не осталось. Как только это произошло, он снова ринулся в атаку. Клинки отчаянно звенели, рассыпая тучи искр. Юримару умудрялся атаковать нас обоих, наседая то на меня, то на Накадзо. И только длина меча антрепренёра и таблетки, принятые мной, спасали нас обоих, не давая Юримару прикончить нас. Вместе и по отдельности.

Юримару снова сократил расстояние, подойдя к Накадзо почти вплотную. Каким образом в левой руке седовласого самурая оказался короткий меч, не заметил ни я, ни Накадзо. Антрепренёр не успел ни уйти, ни парировать его короткий выпад. Клинок короткого меча по самую гарду ушёл в бок Накадзо. Они замерли на мгновение, чем я и поспешил воспользоваться.

Шаг вперёд — выпад. Почти прямой клинок шашки вошёл между рёбер Накадзо, прошил его насквозь. Я толкнул антрепренёра вперёд, тот поддался, словно безвольная кукла. Юримару ничего не успел сделать, лишь слегка в сторону подался, отпустив рукоять короткого меча. Я нанизал их обоих на клинок, выдернул его. Толкнул плечом Накадзо, тот повалился на пол марионеткой с обрезанными нитями. И обрушился на Юримару. Седовласый самурай не успел заживить рану на груди, когда я от души, с оттяжкой, рубанул его по плечу. Клинок глубоко ушёл в его тело, круша рёбра. Я едва ли не надвое развалил Юримару, как говорили в Первой Конной, до седла. Всегда считал это байкой, разве что в конном бою, когда к собственной силе добавляешь инерцию движения коня.

Но останавливаться на достигнутом я не спешил. Я раз за разом обрушивал шашку на Юримару, ускоряя движения с каждым взмахом. Рубил, рубил и рубил, оставляя от седовласого самурая кусок кровавого мяса. Он выронил меч, точнее, тот упал на пол вместе с обрубком руки. Я перерубил ему ногу в колене, заставляя повалиться в нескольких шагах от Накадзо. Весь пол вокруг нас был залит его кровью и чёрной жидкостью.

Я занёс над ним шашку, но желудок мой скрутил чудовищный спазм. Я рухнул на четвереньки, и меня отвратительно стошнило. Рвало намного сильнее, чем в прошлый раз. Желудок словно чей-то кулак сдавил, по пищеводу проносились волны боли, вместе с желчью из меня изливалось ещё что-то малоприятное. На моё счастье, приступ оказался достаточно скоротечным. Я откатился в сторону, чтобы не ткнуться лицом в собственную блевотину.

Всё, на что я теперь был способен, это лежать на спине и глядеть на дыры в потолке.

Спустя какое-то время, надо мной склонился Юримару. Лицо его было перекошено злобой. Он схватил меня за воротник куртки и поднял на ноги.

— Будь ты проклят, Руднев-сан, — прорычал он мне в лицо. — Ты сумел-таки предать всех. Я бы прикончил тебя, да только ты уже раз ударил в спину своему, а значит, живой ты будешь намного полезней для меня. Уверен, ты ещё сыграешь свою роль. Стоило хоть немного приподнять над тобой завесу тайны, как ты прикончил собственного командира. Ты сделал это не задумываясь. И даже тот факт, что ты так хотел добраться до меня, тебя не оправдывает.

У меня не было сил отвечать ему. Челюсть свело от рвотных приступов, язык и вовсе отказался ворочаться во рту.

— Хотя тебя ещё могут прикончить свои, — усмехнулся Юримару, — если не поверят в историю, которую ты им наплетёшь. Так что желаю тебе удачи, Руднев-сан.

Он отпустил меня и покинул выгоревшее фойе театра. Я сполз спиной по стене, снова поднял голову к дырявому потолку. А что мне ещё оставалось, как не продолжать любоваться дырами в нём.

Примечания

1

Буссо (япон.) — буддистский монах.

2

Сисо (япон.) — святой наставник.

3

MG 08 — (нем. Maschinengewehr-08) — вариант пулемёта Максима, который выпускался в Германии с 1908 года и активно применялся немецкой армией в Первую мировую войну.

4

Mauser P-gewehr (Panzer abwehr Gewehr M1918) — первое в истории противомеховое ружьё, разработанное в Германии в 1918 году. До конца Первой мировой войны применялось Германской империей на Западном фронте, а после войны состояло на вооружении некоторых европейских стран.

5

Пулемёт Фёдорова — российская и советская автоматическая винтовка калибра 6,5 мм, разработанная оружейником Владимиром Фёдоровым в 1913–1916 годах. Имела ограниченное боевое применение. Применялась в нескольких вариантах, в том числе как авиационный и танковый пулемёты.

6

Манэки-нэко (яп. буквально «Приглашающий кот», «Зовущая кошка»; также известный как «Кот счастья», «Денежный кот» или «Кот удачи») — распространённая японская скульптура, часто сделанная из фарфора или керамики, которая, как полагают, приносит её владельцу удачу. Скульптура изображает кошку с поднятой вертикально лапой, и обычно выставляется в витринах магазинов, в ресторанах, на складах и в других местах. Кошка, поднявшая правую лапу, привлекает деньги, удачу, а поднявшая левую лапу — клиентов. Встречаются также «Манэки-нэко» с двумя поднятыми лапами. 20 % кошек держат лапой Кобан (золотая монета эпохи Эдо). Кобан — монета стоимостью в один Рю, но на монете, которую держит кошка, написано — десять миллионов Рю.

7

ОРУД — структура в системе НКВД СССР (Отдел по регулированию уличного движения), занимавшаяся непосредственно регулированием движения. Отдел был образован в 1932 году. ОРУД в некотором роде был родственен ГАИ.

8

Дзюнигацу (япон.) — декабрь.

9

Бандзин, эбису (япон.) — варвар, дикарь.

10

MG 08/18 (нем. Maschinengewehr 08/18) — немецкий вариант пулемёта «Максим», он мог устанавливаться как на салазковом, так и на треножном станке, активно применялся немецкой армией в Первую мировую войну. В отличие от других моделей этого пулемёта имел воздушную систему охлаждения.

11

Хирота Коки (1878–1948) — политический и государственный деятель, с 1933 по 1936 год министр иностранных дел Японии.

12

Verschlusssache (нем.) — совершенно секретно.

13

«Железная Гвардия» (рум. Garda de Fier) — название крайне правой политической организации, действовавшей в Румынии в период между двумя мировыми войнами.

14

Окада Кэйсуке (1868–1952) — премьер-министр Японии с 8 июля 1934 по 9 марта 1936.

15

Кэмпэйтай — военная полиция Императорской армии Японии в период с 1881 по 1945 год. Это не была полиция вооружённых сил, организованная в английском стиле, это была жандармерия. Сотрудники Кэмпэйтай назывались «кэмпэй». Сотрудники Кэмпэйтай носили либо стандартную форму регулярной армии, либо кавалерийскую униформу с высокими чёрными кожаными ботинками. Была разрешена также гражданская одежда, но обязательным было ношение знаков различия в виде имперской хризантемы на лацкане пиджака или под отворотом жакета.

16

Erma EMP 35 — немецкий пистолет-пулемёт, поставлявшийся, в основном, в полицейские части и войска СС.

17

Имеются ввиду немецкие ручные гранаты Stielhandgranaten 24 и Eihandgranaten 39.

18

ЕВР — Единая великая Россия. СЗРС — Союз защиты Родины и Свободы. Контрреволюционные организации.

19

Reichsheer (нем) — имперская армия. Название немецкой армии в Первой Мировой войне.

20

Константин фон Нейрат — немецкий дипломат, министр иностранных дел Германии (1932–1938).

21

Н'гусу — двуручный однолезвийный меч длиной до полутора метров. Клинок имеет сабельный изгиб и расширение в конце.

Content

Борис Сапожников
Шпионаж под сакурой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Примечания