Елена Саринова

Практика по фольклору

Никому не нужная библиографическая справка

«Сказка о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе» (Der Froschkönig oder der eiserne Heinrich) — сказка братьев Гримм. Первая история в их сборнике, повествующая об испорченной королевне, которая не держит свои обещания и неблагодарна к лягушонку, который вытащил её золотой мячик, упавший в колодец. Лягушонок же чудесным образом превращается в прекрасного королевича. А его преданный слуга Генрих избавляется от сковывающих сердце металлических обручей. По системе классификации сказочных сюжетов Aарне-Томпсона имеет номер 440.

Глава 1

Студент спал. Студенту снился сон. В общем-то, ничего поразительного. Да и само сновидение тоже, скажем так, не удивило. В основном, обилием в нем воды вкупе с неутоляемой жаждой. Знакомая картина?.. Вот и наш герой ушел с головой в глубокую с щербинами ванну, поразевал там рот в тщетных попытках глотнуть мутной теплой водицы, а потом вынырнул… Прямо напротив, закинув худые руки на борта, восседала профессор словесности, Бонна Мефель. Дама смерила ошеломленного парня взглядом и, скривив узкие губы, гаркнула:

— Пить меньше надо!!!

— А-а-а!.. Мать же твою… альма… матер… — а вот что, действительно поразило, так окружающий пейзаж, возникнувший сразу после экстренного пробуждения.

Хотя, «пейзажем» горы кособоких серых мешков и штабеля колыхающихся на размеренном ходу ящиков наречь смог бы лишь приятель студента, сильно склонный к сюрреализму. Но, в такой ситуации адекватностью блеснуть было сложно, и студент первым делом просто поскреб глаза — на мешках и ящиках тут же «проявились» сургучные печати, штампы и пришлепнутые бумажки с текстом: «Почтовое отделение № 2 г. Барщика», «Прилань, улица Первая, дом 4. Котороге Р. Особо ценное», «Кудищи, Карович Марте». И тому подобный географический разброд, в общей массе которого, как медень в горсти семечек порадовал: «деревня Круторечка, Овражная, 5, Е. Похлост» Парень выдохнул, собрал мозг в волевой кулак и… вскинув руки, завалился на спину. Сверху к нему радостно присоединилась одна из посылок.

— Да мать же…

— Проснулся?!.. Хе-е, сту-дент, — мужик в форменной фуражке, откинувший тент, не то данный факт констатировал, не то диагноз вынес. — Давай ко мне, на кОзлы. А то… сту-дент, — все ж, диагноз.

Парень скривился и, отбросив в сторону «дар свыше», полез на выход, подцепив по дороге за лямку собственную сумку…

Вид вокруг почтовой повозки, приткнутой к обочине тракта, «пейзажем» назвать можно было с уверенностью. Даже в сильно похмельном и не совсем адекватном состоянии. Парень с прищуром обвел глазами гуляющее под ветром васильковое поле, попытался удостовериться в наличии светила меж облак и зацепил взглядом скромный придорожный столб с табличкой. Коренастый почтарь, скрестив руки на груди, с интересом наблюдал за этим созерцательно-опознавательным процессом.

— Двадцать две мили, — вслух подумал студент. — Надеюсь, от Куполграда.

— Точно так, — хмыкнул в ответ мужик. — Что, совсем ничего?

— В смысле? — потер пульсирующий лоб парень. — А-а… Полный обрыв в памяти… Я сам… сюда?

— Неа.

— Нет? А кто меня сюда? И зачем? Просто прокатиться, на спор или по назначению? — огласил он пришедшие на ум версии. На что мужик оскалился уже во весь рот:

— Да-а. Умеют студенты… гулять. Затащили тебя вовнутрь двое, нисколько не краше. Назвали адрес. Деньги совали, но, я не взял.

— Почему?

— Почему? Да у меня у самого такой же… Тебе сколько лет?

— Девятнадцать.

— А моему — восемнадцать. И тоже — студент. В Бадуке, в горном лицее. И такой же… — окинул он «отцовским» взглядом помятую фигуру парня. — Так может и его кто-нибудь когда-нибудь подвезет. А ты давай, запрыгивай. Остальное — в пути. Дел еще выше Рудных гор… Имя то хоть свое помнишь? — бросил уже на ходу. — Если что, дружок твой тебя Ванчей называл.

— Ванчей? — замер студент, ухватившись за боковушку сиденья. — Меня так лишь Марат зовет, действительно, друг. Значит, это он меня сюда засунул, — и шлепнулся рядом с почтарем. Тот же вновь хмыкнул:

— Не знаю, он мне не раскланивался. Как и второй. Я уже от главного почтамта отъезжал, как вы мне дорогу перегородили. Хотел кнутом пугануть, да тот, что тебя именовал, пробазлал чего-то про материю где-то витающую. А ты поддакнул, что мол «очень надо» и про жабу какую-то ядовитую добавил.

— Ма-терию?.. — а вот тут парня шандарахнуло во второй раз. И уже не посылкой, а внезапно вернувшейся памятью. — Materia vitae et mortis. «Вопрос жизни и смерти»… Мать же твою, альма матер…

«Альма матер» свою, Куполградский университет, Иван Вичнюк любил. И не сказать, что любовь эта была невзаимной. Хотя, пришла не сразу, а с опозданием примерно в год после зачисления юноши на первый курс историко-филологического факультета этого, самого уважаемого учебного заведения в стране. Просто, он тогда думал исключительно о другом. Точнее, «о другой». Исидора… Белокурая звезда с холодными, как тонкий ледяной хрусталь на воде глазами. Когда-то такое сравнение казалось Ивану даже возвышенным. Пока его приятель, тот, что сильно склонный к сюрреализму, не воссоздал данный «цвет» на бумаге. Полученный результат студента и ошарашил и явил причину выкатывания сиих глаз после оглашения «комплемента». Да, если уж совсем честно, что ничего у них не выйдет, Ваня понял достаточно скоро. И, хоть, благородный прокуратский кадет поначалу нарезал вокруг Исидоры довольно широкие круги, к концу первого курса диаметр их убавился до ярда. С ее снисходительного молчания. А Иван «третьим лишним» между ними так же благородно встревать не стал. А в итоге остался просто студентом историко-филологического факультета. Уже без своей холодной мечты, белокурой Исидоры. Которая кстати, вовсе забросив учебу, вскорости вышла за кадета замуж и укатила с ним, уже прокуратским рыцарем, на другой конец Ладмении. И все бы ничего, если б не… «жаба ядовитая». Профессор словесности, Бонна Мефель. Хотя, если уж, опять откровенно, то… а не надо было даму провоцировать. Или игнорировать. Или… да кто ее вообще разберет? Просто, не надо было и все.

Вот не пошло как-то у парня с древней словесностью. А из совсем уж архаичной латыни он с трудом запоминал лишь ругательства. К тому ж у госпожи Мефель по поводу мужчин было свое принципиальное убеждение (бражники, разгильдяи, ловеласы), которое Иван Вичнюк на протяжении трех лет регулярно подтверждал. Хотя, что касается последнего… Ну, нравился наш студент противоположному полу. Причем, без каких либо с его стороны потуг. В глазах ли его серых было дело, которые при улыбке лучились? Или в дерзком курносом носе? Впрочем, речь теперь совсем не о том… Непреклонная госпожа Мефель.

Апофеозом их с Иваном «принципиального» антагонизма стала фольклорная практика под кураторством вышеупомянутого профессора. Произошла эта оказия год назад, в конце второго курса, и была с предсказуемым блеском студентом Вичнюком завалена. Вот всем прокатило, а ему — нет. А не надо было. Хотя, стоит ли повторяться? Результат же сказался не сразу и поначалу всплыл как «большой вопросительный знак напротив», к середине третьего курса оформившийся таки, в длинный развесистый «хвост». Иван его наличие игнорировал, полагаясь на волю судьбы (несчастный случай с госпожой Мефель или резкую смену принципов). Однако неделю назад данная дама на «хвост» студента Вичнюка наступила своим квадратным каблуком. Момент был выбран стратегически верно — через месяц важный экзамен, открывающий прямой тракт на вожделенный дипломатический специалитет. А тут…

— Господин Вичнюк, вы в курсе, что не допущены до экзамена по политической экономии? — вопросила дама, убрав с оного «хвоста» свою туфлю.

— Уже в курсе, — ощерился студент, пряча оскал под улыбкой. — Госпожа профессор, а может…

— Не получится.

— А если я…

— Ах, не стоит. С вашим-то рвением к знаниям. Sub caelum ascendisse non[1].

— Ну а если чисто теоретически предположить? — скривился студент на неопознанное сочетание звуков.

— К вам, господин Вичнюк, применима лишь одна теория — «Теория тупикового развития», — не стала она переходить на любимую латынь. После чего удалилась по длинному университетскому коридору.

— Quis vos comederunt talpa cum vestris latine[2], - процедил Иван вслед даме.

А что он еще мог поделать? Принципиальный антагонизм. Лечится только кардинально. Забывается лишь в «Хмельной вдовушке»… в течение всей последующей недели. За этот срок студент Вичнюк успел три раза подраться, один раз влюбиться и почти войти в штат корабельной команды не то «Фаворита» не то «Фредерика» из какого-то Шалбинского порта. А потом у него кончились медени. И он ушел в настоящую печаль.

Вот именно из нее Ивана и сунул в почтовую повозку друг Марат, как нельзя вовремя вернувшийся со своей археологической практики. Впрочем, до повозки была еще горячая ванна с травками и студенческий лекарь со вздохами и свинцовыми примочками.

— Жаба?

— Э-э.

— И никак?

— Э-э… Друг, я в плаванье ухожу. Послезавтра.

— Да ты уже… приплыл… Уважаемый Давид, подержите его здесь чуток. Я скоро вернусь, — скосившись на Ивана под примочками, хлопнул лекарской дверью Марат и надолго исчез в университетских просторах…

— … и пишет, что нравится предмет — минералогия. Да это и понятно. Он еще с детства, хе-е, хорошо камушками по окнам попадал. А у вас нет минералогии?

— Что?.. — Иван, глянув на почтаря, вынырнул из своих, изрядно размытых «прощальным вечером» воспоминаний. Хотя, там и «прощальная ночь» была, туманно перетекшая в «прощальный рассвет», а потом и… — Не-ет. Минералогию у нас не преподают, — и, подобрав сумку, занырнул теперь уже в нее…

Вот что такое дружба? Настоящая? В первую очередь — фляжка с нескончаемой и всегда холодной водой. Их общий с Маратом «артефакт», купленный вскладчину у аспиранта с соседнего магического факультета. Но, хоб побери, как же она вовремя. И прямо с самого верха. Вся в прохладной испарине. О-о… Во вторую очередь, настоящая дружба, это — самопожертвование. А иначе как назвать припрятанный в кармане запасных штанов мятый платок с десятком монет? Ведь сам же историк — на «мертвой мели». Это Иван знал точно (на чьи всю ночь пили то?). В третьих же, настоящая дружба, это… Вот это и есть… На самом дне сумки, аккуратно вложенным в картонную папку лежало «Индивидуальное задание на фольклорную практику по курсу „Древняя ладменская словесность“ студента историко-филологического факультета КУ, Вичнюка Ивана»… Вот это она и есть. Оставалось лишь вникнуть в детали. Не того, как Марат заполучил сей бесценный документ (о том он сам, выкатив худую грудь, расскажет). И Иван попытался вчитаться:

— В недельный срок изучить… зафиксировать… подготовить… предоставить… Так. Так. Так… Стоять. А чего изучать то?.. «Лягушка, как хтонический[3] символ в фольклорных произведениях разных провинций Ладмении». О-о… Ну, жаба ядовитая. Что ж ты еще могла мне подсунуть? Мало тебя одной, так сейчас «родословные родственников» собирать придется.

— Так вы жаб, что ли изучаете?

— Что?.. А-а. И их тоже, — с остервенением скривился студент, а потом выдохнул. — Скажите, вы ведь мимо Круторечки, через мост поедите? Вам ведь до Барщика?

— Точно так, — качнулся на сиденье почтарь. — Вспомнил, значит, свой конечный адрес?

— Ага. У меня там бабка с дедом живут. Оттуда по жабам и пойду. Тьфу… По лягушкам.

— Хе-е… Сту-дент…

Глава 2

«В стародавние времена, когда заклятья ещё помогали, жил-был на свете король. Все дочери были у него красавицы, но самая младшая была так прекрасна, что даже солнце, много видавшее на своем веку, и то удивлялось, сияя на её лице…»

отрывок из «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

— А исхудал то как.

— М-м-м.

— И чернота под глазами. Ох, ученье это ваше. Говорила твоему отцу: старшие обошлись без него, и младшенький бы тоже… Ешь давай. Еще курочку?

— М-м-м. М-молока, ба, — прожевал, наконец, Иван.

Дед с каминной ступени придирчиво сузил глаза:

— А откуда ж бланш такой?

— Где? — всплеснула пухлыми руками бабка.

Студент вздохнул: уж кто-кто, а бывший наемный воитель «ученую черноту» от полноценного фонаря всегда отличит:

— Ба, все нормально. Дед, у него — больше.

— Ну так… А на шее красная «красота»?.. Вырос, младшенький, — хмыкнул не без гордости старик и вернулся к набиванию своей трубки.

Иван же по детской привычке набычился:

— Я к вам, между прочим, не просто так, а по делу.

— Ну, так, конечно, — тут же заметил дед. — Когда ж ты к нам просто так-то приезжал? Чего на этот раз? За картошкой или девок местных пересчитывать? Так прошлым летом вы с дружком своим подсчет хорошо провели — на трёх убавилось.

— Ты чего городишь?! Все на местах, — хлопнула крынку на стол бабка. — Не слушай его, Ванюша. Они со своими корешами хуже баб сплетни сводят.

— Так я не про количество, а про качество, — внес ясность дед, а потом вздохнул и, дымя трубкой, поковылял на выход. — Пойду в баньку дров подкину… Ванёк! Тебе дубовый готовить или березовый?

— Если веник, то — дубовый! — на всякий случай уточнил со стула внук. — Ба, мне ведь, действительно, помощь нужна.

— Так я тебя слушаю, Ванюша, — присев на соседний стул, явила собой старушка большой неподдельный интерес…

А ведь и правда, в прошлом июне отдохнули они с Маратом в Круторечке занимательно. Только, занимались вместо положенных практик (один — несчастной фольклорной, другой — краеведческой), как раз «подсчетом местных девок». А еще купаньем, рыбалкой и кладокопанием в заброшенном алантском особняке. И лишь в последний день, оккупировав бабкин кухонный стол, кое-как, накропали свои учебные отчеты. Весело было. Хотя, сначала планировалось честно подойти к вопросу. И, кажется, бабка тогда их даже по нужному курсу направила. Да и они, кажется, по нему пошли… Вот странная это вещь, «стереотипность мышления»: ты, вроде, видишь человека, причем, до мельчайших подробностей, а воспринимаешь его, как часть привычного интерьера, что ли. Другой же, глядя на него, переживает совершенно другие эмоции:

— А ничего у вас тут… девушки, — кареглазый Марат с большим интересом оглядел вышедшую навстречу гостям внучку местного «знатока истоков». — Ванча, представь.

Иван в ответ недоуменно хмыкнул: он эту «девушку» знал еще с зеленых соплей через обе щеки:

— Жанка, привет. Бабка дома? Она нам нужна. А, кстати, это мой университетский друг, Марат. А это — Жанка. Жанна… Так бабка то твоя где?

— Ой, а у нас не прибрано. Вы прямо здесь присядьте. Я сейчас за ней сбегаю в огород, — залившись румянцем, взметнула она в развороте своей каштановой косой.

Иван же по-дружески схлопотал локтем в бок:

— Нет, ты видел? Формы какие? Это — не девушка. Это… полнолуние.

— Да что ты? — протянул Иван, усердно пытаясь отделить «полнолунный» Жанкин образ от зеленых детских соплей…

И дальше «подсчет» вышел уже на новый уровень. Студенты против стереотипов!..

— Ванюш, у нас только одна здесь фолькор знает — Димениха-полумагичка. Она почти с самого начала на своем бугре живет, — сметая одной ладонью в другую крошки со стола, изрекла старушка. — Так, я вас к ней в прошлом годе и отправляла. Помнишь, внучка у нее, Жанка? Ты в детстве ей на горке нос нечаянно салазками расквасил?

— А-а-а, — старательно нахмурил Иван лоб. — Вспомнил. Ба, да она… не знает ничего. Тем более, про лягушек. А еще кто-нибудь…

— Про лягушек? — встрепенулась бабка. — Есть, Ванюша. Про лягушек Семен Кривой знает. Он договор с одной ресторацией в Барщике подписал. И в своем пруду теперь как раз лягушек разводит. Тьфу-у. Бывают же поганцы, которые их едят. А живет он все там же, на…

— Ба-а.

— Чего, мой хороший?

— Мне про живых надо. С хтонической точки зрения.

— Да ты что?.. Прости меня, господи — чем детей в этих уни-верси-тетах пичкают, — на всякий случай осенила себя знаменьем старушка…

Грохот обитых жестью тележных колес по доскам моста через Силежу постепенно заглушил и гусиное гоготание на реке, и другие посторонние звуки. А вскоре и сама Круторечка исчезла из виду. С высокими кленами вдоль улиц, которые сажал еще тот самый алант, хозяин заброшенного ныне особняка. И домами под ними с разноцветной глазурью наличников. И когда он теперь увидит своих замечательных предков? Хотя, Иван точно знал, что как только пирог с изюмом и половина жареного гуся исчезнут из его отяжелевшей сумки, он и думать над этим вопросом забудет. Потому как полно других, гораздо более насущных. Vive die hodie, propter sol lucet in saecula[4]. Ого! Ничего себе… «теория тупикового развития».

Кстати, Семен Кривой (на самом деле, кривой) все ж таки, нашему студенту сгодился. Ибо как раз в его телеге, груженой двумя баками с «хтоническими деликатесами», он и выехал на рассвете дня следующего в направлении города Барщик. Так себе городок: не сильно скучно, не очень весело. Зато, музей в нем — знатный. Точнее, музейный архив, в который сто тридцать лет назад перевезли часть ценного хранилища из главного его ладменского «коллеги». Иван бывал в том просторном подвале трижды по разным учебным оказиям. И, на всякий случай, «прикормил» столичными сладостями местного архивариуса. А теперь сильно надеялся, что сию бледную даму никуда подвальным сквозняком не выдуло (и что бабкин румяный пирог не сильно уступит воздушным пирожным из «Фисташковой феи» с Площади двух дворцов).

Так оно и случилось. В смысле, и дама оказалась на месте, за своим огромным столом посреди длинных стеллажей. И бабкина сдоба на продуктивное общение вдохновила. Да только, длилось оное недолго:

— Вот так вот, Иван. И ничем вам помочь не могу.

Студент глянул сначала на ровные стопки папок между ним и бледным архивариусом (кстати, а сколько ей вообще лет?). Потом скосился на стеллажи с тем же содержимым и… расплылся в самой своей искренней улыбке:

— Госпожа Вибрус. Я, конечно, понимаю, что покажусь вам сейчас…

— «Студент» и «наглец» для меня — слова-синонимы. Но, это, не ваш случай, — предупредительно взмахнула та ручкой (так, сколько ж ей лет?) — И вообще, зовите меня просто, Аннет.

— Ага, — отбросил в уме пару десятков Иван. — Уважаемая Аннет, у меня — форс-мажор, магическая воронка и алантский катаклизм в одном сосуде. И вы — моя последняя надежда не оказаться в той же веселой компании. И я понимаю, три дня, — еще раз бросил он взгляд на ряды бесконечных полок. — три дня для поиска нужного материала — не срок. Но, я готов сам здесь все перерыть. Вы мне только пальчиком ткните в нужном направлении.

— Я бы вам ткнула, — скуксилась в ответ дама. — С удовольствием ткнула бы. Но… Понимаете, Иван. Это дело строго конфиденциальное… Вы меня понимаете?

— Конечно, — тут же навострил студент уши.

— Шесть лет назад у нас в архиве над своей научной работой трудилась одна очень… талантливая ученая — краевед, Примула Брэмс. И темой ее были как раз ваши лягушки, как…

— Хтонический символ?

— Совершенно верно. В ее распоряжении находились все наши материалы: сборники сказок еще на исходных языках, отчеты краеведческих экспедиций, уникальные записи от первоисточников вплоть до самых дремучих мест страны. И наш директор был настолько к ней расположен, что даже позволил ей перенести их по месту жительства. А потом там случился пожар. И…

— И что? — сглотнул Ваня слюну.

— И всё. Госпожа Брэмс сама тогда едва успела спастись.

— Мать же тво… Та-ак. Уважаемая Аннет.

— Да, Иван? — замерла дама с куском пирога у рта.

— А работу то свою эта Примула Брэмс закончила?

— Работу? О, да. И даже с успехом по ней защитилась. И вообще, между нами говоря, история с этим пожаром, — сделала уважаемая Аннет скептическую мину. — какая то странная. Как и сама эта ученая. Она после защиты могла бы стать мировой известностью, но предпочла славе полное уединение. Вы, Иван, знаете, что такое «Скользкий путь»?

— Ну, так…

— Я не про нравственность сейчас, а географию.

— А-а. Нет.

— Это место между Склочными болотами и Лазурным лесом — миль пять в ширину сплошной глуши[5]. Там теперь госпожа ученая живет. И говорят, опять что-то пишет. Не то, биографию нынешнего «главы болот», темного дроу. Не то, летопись племени единорогов. И то и другое для нее — в равной степени реально.

— Все ясно, — поднялся Иван со стула. — Скользкий путь, значит?

— Именно, — с испугом глянула на него из-за своих папок архивариус. — Я надеюсь, вы…

— Отриньте ложные надежды, уважаемая Аннет. Другого пути у меня, к сожалению, нет. Только, последний к вам вопрос: вы не знаете, ученая эта была лично знакома с нашим профессором словесности, госпожой Мефель?

— А как же. Бонна Мефель значилась одним из ее рецензентов, — хотя, мог бы и сам о том догадаться…

Шесть дней, считая этот. Другой конец страны. Глухое небезопасное место и сомнительная тематика для пяти, до сих пор ненайденных сказок. Да, уважаемая профессор, антагонизм у вас со студентом Вичнюком заиграл сейчас совершенно новыми гранями. В которых слово «принципиальный» было единственным из приличных. По крайней мере, наш герой, пока шагал до нужной в городе конторы, совсем другие слова из своего богатого лексикона употреблял. Включая любимую вами латынь.

— Ого! — вывеска с раскрашенным азимутом внизу заставила парня замереть прямо с рукой на дверном кольце. — «Легкая дорожка». Хорошо хоть, не кривая. А, хотя… — и дернул на себя дверь.

Внутри комнатки было сумрачно и неожиданно пусто. Иван обвел взглядом пространство с конторкой по центру, оценивая (по дипломам на противоположной стене и стоимости дерева на панелях) надежность заведения. Хотя, до этого дня никогда услугами «мага-подбросчика» не пользовался. Вот бесплатно — пожалуйста, но, лишь с надежным челове… тьфу, магом. А чтобы за деньги и в чужой «подвал»? Да и дорого это для обычного студента.

В последнюю очередь внимание парня привлекла карта Ладмении на стене слева, вся сплошь утыканная мигающими синими звездочками. Он подошел ближе и, приложив к лощеной бумаге палец, повел им с северо-востока (г. Барщик) на юго-запад (Скользкий путь) между множества маленьких огоньков. Пока не уткнулся в нужное место… Звездочки там отсутствовали.

— Доброго дня! Куда желаете подброситься?.. О-о, — проследил за приткнутым к карте студенческим пальцем мужик. — Один сребень. Без торговли.

— О-о… — мысленно потрёс своим платочком с деньгами Иван. — Хорошо. Но, прямо сейчас…

Глава 3

«…Вблизи королевского замка раскинулся большой дремучий лес. И был в том лесу под старою липой колодец. И вот в жаркие дни младшая королевна выходила в лес, садилась на край студёного колодца, и когда становилось ей скучно, брала золотой мяч, подбрасывала его вверх и ловила — это было её самой любимой игрой…»

отрывок из «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

Все ж, Скользкий путь назвать таковым можно было лишь в «нравственном» контексте (да простит Ивана уважаемая Аннет, наверняка уже прикончившая бабкину стряпню). Потому что с правой стороны от него — весь сплошь Лазурный лес с божественными в нем единорогами. А с левой — Склочные болота, кишащие зубастой нечистью всех форм и размеров. Что же касается географической сути, то картина вокруг студента рождала совсем другие ассоциации: «А, извините, здесь шестилапый мохнорыл не пробегал?», например. Или: «Ой, а то дерево мне дуплом оскалилось». Ну, что-то в этом духе. А вообще…

— Кра-со-та, — протянул студент Вичнюк и направился с поляны прямиком в зеленый густой сумрак. Маг-подбросчик, хмыкнув ему в спину, исчез в противоположном направлении.

А и пусть хмыкает. Видно, он студентом никогда не был. С форс-мажором, магической воронкой и алантским катаклизмом в одном сосуде. Иначе бы руку пожал и изрек что-нибудь ободряюще — душевное. Но, что именно, Иван придумать не успел. Потому как внезапно для себя, обнаружил среди мха узкую тропинку, вынырнувшую откуда-то слева. И дальше пошагал уже с комфортом. И шагал так мили три. Тропинка, то ныряла в низины (один раз даже пришлось перейти широкий ручей по сомнительному мосту из кедрового молодняка), то прыгала через странные продолговатые бугры. В основном же вела себя прилично, не сильно теряясь в зарослях из папоротника. И поначалу парень темп хода не сбавлял. Только рубаху расстегнул и два раза доставал из сумки заветную фляжку. А еще мили через две его разморило уже по-настоящему — даже птицы стали петь как-то тягуче сонно, а запах смолы вкупе с нагретым влажным маревом… Словно дедова баня с новыми кедровыми шайками. И как она вообще здесь живет, эта… как ее…

— Мать же твою. Мираж… Хотя…

Прямо по курсу, на небольшой песочной «лысине» стоял, выложенный камнем, круглый колодец. Иван обошел бесхозное чудо по кругу. Сдвинув тяжелую крышку, заглянул вовнутрь и… воскрес для жизни. Потому как оттуда на студента дохнуло такой оживляющей свежестью, что прямо сейчас занырнуть и блаженно замереть. Прямо в ботинках. Но, это так, фантазия. К тому ж, место его в круглом створе было явно занято. Покачивающимся на воде широким липовым листиком.

— Странно, — вслух подумал Иван, окинув придирчивым взглядом суровые дубы и кедры вокруг. — Тогда откуда? — и изогнулся под ворот уже для повторного освидетельствования. — Нет, точно — липа… У-у!. У-у! У-у!

— Р-р-гаф! Гаф!

— Мать же твою, альма матер… — колодец был отнюдь не бесхозным. По крайней мере, темно-русое неопределенного пола существо, стоящее сейчас с другой его стороны, в руке сжимало дужку ведра. Но, издало звук, тьфу, лай, не оно, а замершая рядом лохматая черная собака в металлическом ошейнике. — Привет.

— Ее тут нет, — открыло существо рот, водружая свое ведро на борт колодца.

— Кого… нет? — растерянно повторил студент.

— Колодезной Пэг[6]. Ее Примула обратно на Склочные болота неделю назад пендельнула.

— А-а, — многознающе протянул Иван. — А я вообще то, не к ней.

— А-а. А к кому?

— К Примуле Брэмс. Ты ведь ее знаешь?

— Как не знать? — хмыкнуло существо не то с обреченностью, не то с досадой. — Она — моя бабушка.

Однако на нашего студента данная информация произвела совершенно иной эффект:

— Да что ты?! Тогда давай знакомиться, — шеркнув об штанину, протянул он существу ладонь. — Иван Вичнюк. Студент-практикант из Куполградского университета.

— Фрош, — шмыгнув носом, пожало ее существо.

— Фрош… Значит, ты — Примулы Брэмс… внук?

Существо замерло. Собака с интересом склонила на бок голову.

— Ага-а, — ну, хоть с полом определились. — А это — мой пес. Зовут Геша, — на всякий случай уточнил внук ученой. Собака почему то вздохнула. Студент — просиял:

— Ясно. А давай, Фрош, я тебе помогу?

Потому что помогать таким тщедушным подросткам — прямой долг уважающего себя мужчины (ведь бреется уже, хоть и раз в неделю). Однако сам благородный процесс затянулся ненадолго. И уже из-за второго поворота новые знакомцы вывернули прямо пред отшельничье жилище… Да. А ведь домом назвать «ЭТО» язык точно б не повернулся. Хотя, и стены и крыша и даже окна в наличии имелись. Вот с фундаментом был напряг — его вообще не было. Потому что жилище Примулы Брэмс висело между дубов. На досчатой платформе, с которой к земле спускалась полноценная деревянная лестница высотой в ярда четыре.

— А это…

— Для безопасности, — в ответ на разинутый студенческий рот, пояснил подросток. — Или «в большом мире» считают, что Примула совсем без мозгов, раз в таком месте поселилась?

Честно говоря, Иван вообще не был в курсе, что именно «в большом мире» думают об этой выдающейся ученой. Он и про нее-то саму узнал всего несколько часов назад. Поэтому рот свой закрыл и ведро с земли вновь поднял:

— Ух, ты. А листик то теперь здесь плавает. Я его видно прямо из колодца… того, — буркнул, пытаясь придать лицу «столичное» скучающее выражение.

Фрош с прищуром оценил результат:

— Ага-а, — и словил «ведерного диверсанта» пальцами. — Готов или еще рожи примеришь? Примулу больше всего «заумные» раздражают. Она таких сразу посылает.

— Да что ты? Хотя, тут есть куда послать… Буквально рядом, — озадаченно протянул Иван. — А почему ты свою бабушку Примулой зовешь?

— А ты свою как?

— Я? «Ба».

— Ба?.. Ха-а. Уж лучше б по имени. Ба-а, — басом протянул малец.

— Фрош, кляйне флигэ! Что это за дылда рядом с тобой?! Если, очередной корреспондент или дипломник, пусть валит, направление ты знаешь! Мне некогда! — и ведь что обидно — «рожа» у нашего героя была в тот момент совсем не заумной.

Да видно седовласой даме, секунду назад пропавшей в поднебесном окне, на такие нюансы внимание обращать тоже было некогда. И Иван вопросительно воззрился на ее внука:

— Это и есть твоя Примула?

— Она, — не по-доброму скривился тот и направился в сторону лестницы. — Постой ко еще. Недолго.

— Ну-ну…

Родственное общение было слышно хорошо и студенту, прохаживающемуся вокруг ведра, и псу Геше, бдительно разлегшемуся у нижней ступеньки. Первый — хмыкал и чесал затылок. Второй — вслушивался и периодически прятал нос в лапы. Хотя, что он там понимал? Да их даже Иван понять был не в силах с его-то знанием языков (латынь — не в счет). И уж точно орали не на эллинском, не на арабском, не на древнем кенво. Без эльфийских длинных слогов и даже не на заморском чидалийском. Но, хоб побери, с какой душой! И наш герой уже стал сомневаться: его ли скромная персона вызвала такой бурный межродственный разбор, когда внезапно все стихло. Иван настороженно замер. Геша высунул нос из-под лап. Из окна наверху с достоинством прочистили горло:

— Молодой человек, поднимитесь… И ведро с водой не забудьте.

— Хо-рошо, — сглотнув слюну, в третий раз взялся Иван за ведерную дужку…

Глава 4

«…Но вот однажды, подбросив свой золотой мяч, королевна поймать его не успела — он упал наземь и покатился прямо в колодец. Заплакала тогда она, и стала плакать все сильней и сильней, и никак не могла утешиться. И вдруг слышит — кто-то ей говорит:

— Что с тобой, королевна? Ты так плачешь, что и камень разжалобить можешь.

Она оглянулась, чтоб узнать, откуда этот голос. Вдруг видит — лягушонок высунул из воды свою толстую, уродливую голову:

— Успокойся, — говорит лягушонок. — Я тебе помогу. А что ты мне дашь, если я найду твою игрушку?

— Всё, что захочешь, милый лягушонок, — ответила королевна.

— А вот если ты меня полюбишь и со мной подружишься?

— Да, да, обещаю тебе всё, что хочешь, только достань мне мой мяч!..» —

отрывок из «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

— Та-ак. Поправьте меня, если я вас неверно понял, — студент Вичнюк, как можно спокойнее поставил кружку с чаем на стол и звучно потянул носом. — Значит, за то что вы, уважаемая госпожа Брэмс, предоставляете мне до утра все свои материалы по прошлой научной работе…

— А-а, — открыв рот, вскинула дама пальчик.

— Все свои материалы, — надавил Иван.

— Примула?

— Гут. То есть, подавитесь.

— Угу… И черновик самой работы тоже… — на всякий случай сделал он паузу. — За всё это я беру с собой в обратную дорогу вашего внука, Фроша?

— До Куполграда, — хмуро уточнила дама. — Может, письменный договор составим?

— На крови? — зыркнув по сторонам, отозвался Иван. А что, в окружающем то антураже, вполне…

— Примула, ты мне тоже обещала, — а вот у подростка, в отличие от закаленного студенческими буднями Ивана, терпение явно заканчивалось. И как бы второго разбора не дождаться.

— Так заключаем? — на всякий случай встрял студент.

— Обойдусь, — по-змеиному улыбнулась дама сразу обоим своим оппонентам. — Но, имейте в виду, господин Вичнюк — Фрош будет на полном вашем попечении. Так как я в данный момент средствами совершенно не располагаю.

— Зато ими теперь располагает один очень шустрый эльф.

— Фрош! Я бы попросила относиться к чужим слабостям, как к своим собственным! Подумаешь… — напыжилась ученая. — пропорции в том рецепте неверными оказались. Зато составлял его сам…

— Какие пропорции? — ошарашено произнес студент. — Какие… То есть как это, «на полном вашем попечении»? Да у меня у самого денег лишь…

— Примула?!

— Меркантильная молодежь!.. Ладно!

— Ладно?! — хором отозвались представители молодежи.

— Ладно, — подтвердила бессеребренница, поднимаясь из-за стола. — Будет вам, господин Вичнюк, компенсация за труды, — и удалилась за занавеску в дверном проеме.

В течение следующих нескольких минут заинтригованные слушатели развлекали себя отдаленным пыхтением, чихом и парой сдавленных ругательств — ученая дама усердно рылась в своих закромах. А еще через минуту появилась и она сама, в доказательство выводам — с толстой коричневой книгой в руках.

— Это что? — вопросил Иван, уже успевший в уме прикинуть: сколько ж она, проклятая, весит?

— Примула?

— Да. Это она и есть — бесценный сборник сказок еще на исходном языке шедевральных авторов, братьев Гримм.

— Угу-у, — сколько ж она, бесценная, стоит? — А можно глянуть по ближе? Пролистать до… определенной страницы? — вдруг, знакомый штамп встретится.

— Можно. Только, на ней — знак сохранности, — понятливо оскалилась дама. — Книге то — больше пятисот лет. Так что лезть вовнутрь, пока не снимете, искренне не советую. А вот фасад оценить…

«Фасад» Иван оценил — красивый. И сразу видно, «исторический артефакт». Со следами позолоты на витиеватой тесненной рамке и такими же полустертыми словами в центре. Естественно, тоже — на исходном языке:

— А что за язык то? — зачем то понюхал он книгу.

— О, генерацион де изель[7], - закатила к потолку глаза госпожа Брэмс. Язык — немецкий. Великий язык ее авторов. У меня эту книгу лет семь назад слезно просила одна ваша преподавательница, истовая поклонница немецкой словесности. Но, я ей отказала.

— Сдается мне, Бонна Мефель, — покачал головой студент.

— Точно, — всплеснула рукой дама. — Та еще… курва[8].

А вот после такой «ласкающей душу» характеристики сама Примула Брэмс показалась нашему герою роднее всех родных и краше всех… крашенных. И он даже представил себе на миг, как возвратившись в Куполград, извлекает бесценный фолиант из сумки на свет божий. И как к нему тут же устремляются и хозяин антикварного магазина на Мраморной, господин Понский, и знакомый коллекционер, Дуда Гидорьян. И, конечно, госпожа профессор. Она заламывает свои худые руки, и молит Ивана вручить именно ей сей артефакт. За что угодно: хоть, под седло и галопом по всей столице, хоть публично отречься от всех своих убогих принципов, хоть…

— … господин студент! Вы с нами?

— Что?.. — и придет же такое на ум.

— Я спрашиваю, Бонна курирует вашу практику?

— Да, она самая.

— Да что вы говорите? — сверкнула глазами дарительница, а потом, опустив их на книгу, нежно провела ладонью по потрепанной корочке. — И как же она меня тогда просила… — и как же она это сказала…

Избитое литературное выражение «ночная тишь» в этом странном лесу никогда бы актуальным не стало. Если только уши заткнуть. Потому что за распахнутыми настежь окнами сейчас постоянно что-то ухало, крякало и уныло подвывало. Иногда, правда к местному «хору» присоединялись и более приличные звуки, к коим в этом месте можно было отнести ученый храп за тонкой комнатной стенкой. Но, Ивану Вичнюку на такие мелочи отвлекаться было некогда. Потому как он был чрезвычайно занят. Иван Вичнюк, под светом из двух магических шаров, любезно запущенных хозяйкой, переписывал сказки про отягощенных хтонизмом лягушек. «Лягушка и три бога», «Лягушачье счастье» и «Царевна-лягушка» уже подсыхали чернилами на другом краю стола. Оставались еще две, также выбранные с профессиональной скрупулезностью (по наименьшему количеству текста). А потом бы еще почитать и сам достойный труд и, возможно, даже проникнуться сутью… Очень бы хотелось… Если только время… Время…

— Да что там за канитель такая? — к уже привычному лесному разноголосью теперь отчетливо прибавился и тихий металлический скрежет. Иван встал из-за стола, потянулся и вышел на узкое подобие балкона. — Мать же твою… альма матер, — призрачный рыцарь в полном облачении, замер и отвесил студенту полновесный поклон. — А-а…

— Рот закрой.

— Что?

Стоящий рядом Фрош смачно зевнул:

— Рот, говорю, закрой. И не вздумай вступить с ним в беседу — потом до утра не отстанет.

— А-а, — скосился парень вниз, на торчащего в выжидательной позе призрака. — А кто это?

— Это? Герберт Лазурный, — скривился туда же малец. — Слышал про такого? — и еще бы он про такого не слышал?! Да он про такого не только слышал — он такого изучал! И он за такого получал! И он бы сейчас этого такого… — Примула его надрессировала без разрешения помалкивать. А раньше вообще житья не было: придет и ноет.

— Что, и даже после смерти? — не хорошо прищурился на писателя студент-словесник. Тот в ответ недоуменно скривился. — Таких, видно… Кстати, а он чего здесь то делает?

— Так, Лазурный же. Назвал сам себя в честь соседнего леса. Видно, поэтому здесь и болтается, — уселся подросток на доски, свесив между перильных балясин босые ноги. — Говорит, что охраняет. Миссия у него. А еще к Примуле приставал со своими незавершенными произведениями.

— Да что ты? — шлепнулся рядом Иван. — Вот это… новости. Вот это тема для диплома, — сам себе удивился он. А что?.. А ничего — попробуй потом докажи подлинность первоисточника. Да эта же Бонна Мефель его вместе с призраком… — Жаль.

— Чего жаль? — не поворачиваясь, уточнил Фрош.

— Abiens, abi. Уходя, уходи… А где конь то его по кличке Призрак? Вот была бы компания: призрак Герберта Лазурного и его конь, дважды Призрак.

— Ага. Коня нам тут еще не хватало, — угрюмо хмыкнул подросток.

— Вам? — глянул на него студент. — Так ты ж, вроде, в столицу решил отсюда мотануть? У тебя там кто?

— В Куполграде? Родственники. Пора выходить в «большой мир», — произнес он совсем как взрослый. После чего Иван пригляделся к мальцу еще внимательнее. — Ты чего? — прищурил тот на парня свои голубые глазищи.

— Да так, ничего… Пора мне — скоро рассвет и выдвигаемся.

А потом встал и, бросив взгляд на тоскливо застывшую внизу фигуру, пошел назад к своим хтоническим лягушкам…

Глава 5

«…Получив с королевны обещанье, лягушонок нырнул в воду, опустился на самое дно, быстро выплыл наверх, держа во рту мяч, и бросил его на траву. Увидав опять свою красивую игрушку, королевна очень обрадовалась, подняла её с земли и убежала.

— Постой, постой! — крикнул лягушонок. — Возьми и меня с собой, ведь мне за тобой не угнаться!

Но что с того, что он громко кричал ей вслед своё „ква-ква“? Она и слушать его не хотела, поспешая домой…»

отрывок из «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

— Можно подумать, ты — первый столичный видарь, — Фрош поддернул на плече широкую сумочную лямку и с вызовом уставился на Ивана. Тот лишь вздохнул.

А и правда — какая ему разница, как это лесное недоразумение выглядит со стороны? Подумаешь, штаны по колено обрезаны (ведь подшиты же и чистые), и рубаха, завязанная на бедрах узлом, по всему остальному организму полощется корабельным парусом? Главное:

— Идти будем быстро. До ближайшей отсюда деревни — двадцать миль. Считай, наша сегодняшняя норма, — и вот теперь точно с пристрастием глянул на загорелые подростковые ноги. Точнее на то, во что они обуты. Фрош в ответ потер одной об другую:

— Ботинки — почти новые. Я их всего два раза надевал. Так мы идем или нет?

— Идем. Только…

Ну, вот странные все ж, отношения у этих родственных душ, с какой точки зрения не оцени. Если вспомнить, как его собственная ба… бабушка, вчера на рассвете Ванюшу дорогого провожала и сравнить с госпожой Брэмс… Она вообще, проснулась там, у себя наверху?

— Так мы идем или нет?

— Идем. Можно подумать, я — ее внук, — буркнул студент и направился в сторону вчерашней своей тропки.

— Эй, нам туда, — тут же внесли коррективы в маршрут.

— То есть? — опешил Иван.

— То есть, правее и уже нормальной дорогой. А той, что ты вчера причапал, сто лет уже никто не пользуется.

— Ну, надо же.

— Так ты идешь?

— Меня Иван зовут. И я в этом походе — главный. Так что, соблюдай субординацию. И… показывай дорогу, — расставил нужные акценты студент, а потом не выдержал и в последний раз задрал голову кверху. — Всего доброго, госпожа Брэмс.

Женщина в окне сконфуженно дернулась. Потом вздохнула:

— Осторожнее там… дети, — ну и на этом спасибо. А теперь, действительно, в путь.

Сам для себя Иван Вичнюк план обратного пути видел жирной прямой линией. На одном ее конце — торчащая в окне ученая дама, на другом — его родная студенческая койка. Но, дороги, как известно, прямыми не бывают. И вообще, имеют свойство устанавливать собственные правила. Поэтому человек, вышедший из дома, немедля превращается в «путника». Это — первое правило дороги. А потом уже следуют всевозможные «отклонения от прямой». Особенно обидно, если отклонения эти возникают, когда путник пребывает в полной уверенности: главное он, герой, уже совершил. Но, это так, мысли вслух (и как бы чего на самом деле не накаркать). В общем, путники наши двинули по дороге.

И часа через полтора уже пересекли знакомую студенту, солнечную полянку. А потом опять занырнули в лес. Подросток вел себя тихо, старательно вышагивая рядом. Лишь озирался иногда по сторонам. Видно, все ждал: когда же «большой мир» начнется. А может, мысленно прощался со старым. Кто ж его разберет? Иван вообще не умел с детьми разговаривать. Пусть и с подростками. В семье всегда был самый «младшенький». А когда у братьев начали наперегонки рожаться племянники, смотался грызть камень наук. Да и в родном своем городе появлялся реже, чем в Круторечке. Тоже, видно, давно мысленно с ним простился, собственным «старым миром». Так что, собеседник для Фроша из нашего героя был никудышный.

— Тебе сколько лет то? — спросил лишь после очередных его озираний и вздохов.

— Четырнадцать, — будто вспоминая, протянул малец. — А что?

— Да так, ничего, — вот и пообщались.

Вскоре лес, помалу теряющий свой загадочный антураж, вовсе начал давать впереди просветы. А мили через две, путники вышли уже на настоящую широкую дорогу. Выворачивала она на поле из жидкого подлеска и, судя по обилию свежих стружек и сучков, вела к действующей вырубке. Однако характерных звуков с той стороны что-то не слышно… так время то — обеденное… И Иван вновь прибавил шаг. А что обедать им будет нечем, мало его заботило — студенческий желудок и не к такому привык. Вечером наверстает и с радостью переварит. А вот Фрош… Фрош продолжал вышагивать рядом, озираться и молча вздыхать.

— Семечек хочешь? У меня есть немножко в кармане. Еще столичные.

— Неа.

— Ну, как хочешь, — вот и снова пообщались…

Деревня Пойкоп была не большой и не маленькой. Не молодой и не древней. Не языческой, это точно. Хотя паства здешняя делилась на две конфессии. Что еще можно о ней сказать? Да, пожалуй, ничего. Потому как все предшествующие выводы наш студент сделал исключительно по частоколу и тому, что над ним виднеется — деревню Пойкоп со всех сторон окружал высокий, подвявший до серости, бревенчатый забор. Стратегически заостренный сверху. И даже ворота были из частокола. Правда, с широкой щелью внизу, в одной из сторон еще и изрядно углубленной. И в этом углублении сейчас возлежал огромный пятнистый хряк.

— Да-а, — глубокомысленно изрек Иван и почесал пятерней затылок. — До следующего цикла — три года. Народ расслабился.[9]

— Это местный символ, — глядя туда же, скривился Фрош.

— Что?

— Примула говорит, на самом деле деревню назвали «Подкоп», но, у первого ее старосты, который поехал в столицу оформлять документы, был дефект речи.

— Ясно. Интересная метафора получается, — хмыкнул словесник и с усилием потянул на себя створку. Хряк, колыхая пыльным брюхом, маневр откомментировал, но, с места не сдвинулся. Точно, символ.

Внутри, с обеих сторон узкой улицы, тянулись обычные бревенчатые дома. Разве что, без огородных просторов на задниках. Вот впереди, да — сирень с черемухой и бабки на лавках в созерцательных позах. Бабки, кстати, тоже, своеобразный деревенский символ: если внимание особое на чужаков не обращают, значит, есть большая вероятность, что вечером за это же дело бить не будут. Не они, конечно. Здесь местные полномочия разнятся…

Глава 6

«…На другой день сели королевна с королём и придворными за стол и стали кушать. Вдруг — топ-шлеп-шлеп — взбирается кто-то по мраморной лестнице и, взобравшись наверх, стучится в дверь:

— Молодая королевна, отвори!

— Дитя мое, чего ты так испугалась? — спрашивает у нее король.

— Ах, милый батюшка, да вот сидела я вчера в лесу у колодца и играла, и упал в воду мой золотой мяч. Я горько заплакала, а лягушонок достал мне его и стал требовать, чтоб я взяла его в товарищи, а я и пообещала ему, но никогда не думала, чтобы он мог выбраться из воды. А вот теперь он явился и хочет сюда войти.

— Ты свое обещание должна выполнить. Ступай и открой ему дверь.

Она пошла, открыла дверь, и вот лягушонок прыгнул в комнату, поскакал вслед за ней, доскакал до её стула, сел и говорит:

— Возьми и посади меня рядом с собой, — она не решалась, но король велел ей исполнить его желанье. — А теперь придвинь мне поближе свою золотую тарелочку, будем есть с тобой вместе…»

отрывок из «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

Пойкопские бабки вели себя обнадеживающе — безразлично. А одна даже любезно указала клюкой в направлении местной таверны. Потом, правда, еще и перекрестилась вслед. Но, это — уже незнакомый символ. Полноценное же общение с местными началось в «указанном» месте. Кстати, единственном на всю немалую деревню. Хотя, если учесть два имеющихся тут же храма, моральный облик пойкопцев приобретал шелестящее белоснежное оперение. А кое-где так и нимбы…

— Сколько-сколько? — еще раз переспросил Иван и ненароком скосился на лысину стоящего за стойкой мужика.

— Одна комната — четыре меденя, — терпеливо повторил тот, воздев глаза к декорированному мухами потолку.

— Однако у вас тут… — хмыкнул студент, в последний раз отдавший такую цену за три дня у Моря радуг. Правда, там хозяйка была. И уж точно, без нимба. И вообще… — Хорошо, тогда просто поесть. Фрош, пошли.

Малец послушно плюхнулся за указанный Иваном стол и уставился глазищами в окно:

— Я могу и просто чай. Только, с сахаром.

— А я могу и просто хлеб. Только с солью, — буркнул Иван, которому, вдруг, стало стыдно. Хотя, с чего бы? В платке — одиннадцать меденей. Впереди — восемьдесят с лишним миль. И что-то ни одного потенциального ценителя «шедевральных братьев Гримм» на горизонте. И парень даже, на всякий случай, обвел глазами местный зачуханный зал… — Послушай, Фрош, на еду нам с тобой хватит. Да и на проезд без комфорта, тоже. Но, платить за пиршество клопов четыре меденя…

Подросток при слове «клопы» выдал некое подобие конвульсий:

— Мы можем и у какой-нибудь старушки переночевать. На сеновале, например. Поближе к воротам.

— Это, да. А почему, «к воротам»?

— Ну, так, — на миг замялся Фрош. — Чтоб завтра сразу от них и почапать.

— Логично, — протянул, внимательно глядя на него студент. — А скажи ко мне… Мать же твою… — и уже через секунду переметнул взгляд в сторону открывшейся двери.

Потому как у двоих вошедших в нее: длинного носатого парня, интеллигентно украшенного треснутыми очками, и чернявого пузана со свежим бланшем на скуле, ни крыльев ни нимбов тоже не наблюдалось.

— Это кто? Твои знакомые? — сглотнул слюну подросток.

— Угу. Как зуд под ложечкой.

— В каком смысле?

— В смысле, рожи у них, как у характерных героев из «Театра масок»[10]. Вот по этим маскам и знакомы. А зуд…

— Понятно… От чувства опасности.

— Угу, — а ведь опять с эффектом перестарался. Ну, не привык он с детьми… — Фрош, да нормально все. Просто, сиди ровно. Вроде, они пока трезвые. О-о, а вот и… обслуживание, — и сам обратился в столб. — Здравствуйте.

Подмахнувшая к их столу дева в «Театре масок» смогла бы с блеском исполнить роль и без наличия оной на челе. Да и зачем портить картонкой такую-то характерную красоту?

— И вам всех благ. Меня Власа зовут, — собрала она губки в бантик. — Что будете пробовать?

Однако наш герой кинул еще один взгляд на нее, на двух местных «злодеев», бдящих от стойки, на хмуро припухшего Фроша. Отнял, прибавил и… выдохнул:

— Что-нибудь из съедобного. Чтоб брат мой младший не отравился.

— Брат?

— Ну, не сестра же? — с вызовом фыркнул подросток. — Х-хе.

— Хм-м… Омлет с грибами, салат с огурцами, холодное молоко.

— Ну да. К этой компании еще селедку и… А мясо у вас есть? — на всякий случай уточнил Иван.

— Чтоб не отравиться? — скептически глянула дева на Фроша. — Уж лучше селедку.

— Ясно. Тогда, обоим — всё что огласили, только, без молока. Мой брат чай любит… с сахаром…

Отужинали в результате сытно и спокойно. Толи сидели, действительно, ровно. Толи бабки пойкопские, как символ, не подкачали. А уже в сумерках озадачились поиском гостеприимного сеновала. Для студента, как для «главного в походе», данное место никакой стратегической роли не имело (он после ночи с хтоническими лягушками и вовсе едва ноги переставлял и мозгами шевелил). Но все ж, обратно, до деревенских ворот, доплелся. И переговоры с «принимающей стороной» в виде сутулого дедка, взял на себя. Правда, велись они недолго: «С какой стороны пришли?.. С болот?.. Зубы покажьте… Медень положьте». Затем махнул пятерней на лестницу, приткнутую к чердачной дверце сарая, и хлопнул дверью. Вот и все местное гостеприимство. Да и хоб с ним — до сена бы, и рухнуть в него. Оставалось лишь одно:

— Фрош.

— Ага, — зевая откуда то сбоку, отозвался малец.

— Ты тех двоих, из таверны, видел, когда мы сюда шли?

— Так это ж — улица. По ней все ходят. У тебя зудит что ли, до сих пор?

— Не понял… А-а. Не знаю. Такие рожи просто так не даются.

— Кем?

— Матерью-природой, — тоже зевнул Иван. — Так что, бди давай. А я пока посплю. Потом — я.

— Это как? — аж подскочил со своей лежанки малец. — Как бдеть?

— Молча. Считай про себя… До миллиона. А лучше, до десяти, — и, подсунув локоть под щеку, тут же ушел в глухой студенческий сон.

— Эй… Э-эй… Иван… До миллиона… Поди, думает, я и цифр таких не знаю… Иван…

Вот не везло что-то в последнее время нашему студенту со снами — он опять погрузился в безнадежную муть. Хотя, на этот раз вместо ванны в щербинах был колодец. И ни какой-то там, а со Скользкого пути. Иван, ухватившись руками за каменные борта, двигал в воде ногами и наблюдал, как две ученые дамы: госпожа Брэмс и профессор Мефель (какой кошмар без оной?), решают его сомнительную судьбу. Фрош стоял рядом со скрещенными на груди ручонками:

— А вам не кажется, что это уже — мое дело? — ехидно уточнил он у спорящих дам.

— Это дело вообще слишком сомнительное, — воззрилась на Ивана его уважаемая куратор.

— Фрош, ты думаешь, я тебя не люблю? — в этом месте уже хмыкнул сам предмет диспута. Госпожа Брэмс после паузы продолжила. — Но, мой кляйне лягушонок, дело, действительно…

— Ай!

— Дело, действительно…

— Ай! Да мать же твою! А-ай! — с силой задергал ногами Иван, отбиваясь от упорных попыток утянуть его вниз. Руки с бортов предательски соскользнули, и уже полностью уходя в холодную воду… — Мать же твою, альма… — он, наконец, проснулся… Длинная согнутая тень, матюгаясь вполголоса, отделилась от стенки чердака, и юркнула в синий прямоугольник проема. И у этой тени, как показалось Ивану… — А, ну, стоять! Моя сумка!

Следующий звук, заставший студента уже в самом проеме, звук сдвигаемой вдоль фронтона лестницы, дал понять, что «стоять», как раз, придется ему. Длинный же, показав фигуру из согнутых в локтях рук, перекинул свою добычу на плечо и махнул в распахнутые уличные ворота. Иван на мгновенье задумался… Фрош! И метнулся назад, в темень…

Поиски подростка в сене ничего не дали. Хотя, наш герой старался. Попутно рисуя себе картины, сильно расцвеченные собственной образованностью. Зато, он нашел треснутые очки, прямо у стенки, куда, видимо, своего визитера и откинул. Кстати, с чего, вдруг?.. Развязанный шнурок на правом ботинке дал Ивану полноценный ответ. А также вывернутый карман на штанах… Теперь к картинам с участием тщедушного Фроша присоединились и другие. Например, длинный вор верхом на деревенском частоколе и сам Иван, пешком по столичному тракту. А когда на грани его воображения опять замаячил торговый корабль (не то «Фаворит», не то «Фредерик»), Иван вновь расслышал посторонний звук. В сопровождении старательного пыхтения откуда-то снизу — лестницу возвращали на ее функциональную позицию. И это был, показавшийся через несколько секунд…

— Фрош! Да мать же твою, лиственницу! Ты где был?!

Малец в ответ недоуменно выкатил глаза. Потом, видно, тоже что-то отнял и прибавил и совсем неожиданно выдал:

— Так а я, это, Гешу за воротами кормил… Так а нас, что?

— Того… — ну вот что прикажите с ним делать? Хотя, еще минуту назад Иван был готов убить за этого олуха. — Фрош, я тебе что сказал, когда засыпал?

— Бдить, — на всякий случай с лестницы отозвался тот.

— А ты где в итоге «бдил»? — отряхивая штаны, пошел на подростка студент.

— Так, я уже… За воротами, Гешу… Иван, а что унесли то?

— Унесли? — зловеще навис парень. — Все наши деньги унесли. А еще мою сумку с артефактной фляжкой, запасными штанами, шедевральными братьями и готовой практикой. А твоя где?

— Вот, — шмыгнув носом, оттопырил тот с плеча лямку. — Я в ней хлеб псу носил… Иван, а что нам теперь делать?

— Искать вора. Спускайся — ночлег закончен…

Что узнать у сутулого дедка адрес «местной интеллигенции», номер — гиблый, Иван понял минуты через три упорного стука в дверь. С внутренней стороны сначала вообще никаких признаков жизни не было. Потом сени за дверью огласились: «Пошла прочь, хобья сила, нечисть болотная! Убирайтесь туда, откуда пришли! Или я сейчас людей соберу!» А вот как данный процесс будет проходить, без доступа наружу, студенту стало совсем не интересно. Тем более, он читал где-то об имеющихся в таких «пограничных» местах системах оповещения на экстренный вариант. И в другой бы момент, он дедку даже предложил наглядно его продемонстрировать, но, уж точно, не сейчас. К тому же, в до сих пор распахнутых воротах, внезапно возник запыхавшийся Фрош. И не один:

— Вот, — кивнув на своего лохматого друга, радостно выдал он.

Иван в ответ убрал кулак с дверной доски:

— Что, «вот»? Мне и ему мораль прочитать за то, что за тобой увязался?

— Да, вот же! Геша умеет по следу ходить. Он очень сообразительный. Только нам бы… — неожиданно смолк малец.

— Очки подойдут? — нет, а что они, в принципе, теряют? После таких-то потерь.

— Геша? — пес уверенно мотнул длинным хвостом.

Сам поиск пошел темпом, сильно близким к галопу. И студент с подростком, вслед за азартно несущимся псом, сначала долго летали по тихим улочкам. Потом Геша тормознул у забора в проулке, понюхал, брезгливо фыркнул и поскакал дальше, уводя нашу пару прямо к внешнему частоколу. Однако, уже у него, пес вновь тормознул. И недвусмысленно задрал нос к примыкающей высокой огороже. Иван, пришедший к финишу вторым, тут же провел досочную «пальпацию». После чего отодвинул одну из них и просунул вовнутрь голову. Фрош, нетерпеливо егозящий рядом, вопросил торчащий студенческий тыл:

— Иван, ну, что там? Что?

— Наш конечный пункт… — вынырнул тот обратно. — По всей видимости. Банька в садике. А в баньке горит свет. Так что… — оглядел он свою поисковую команду. — Дальше — я один.

— Так а…

— А вы — тут. А то… — «мало ли», хотел многозначительно протянуть наш герой. И, наверное, так бы и сделал, если б не громкий взрыв с той стороны забора, в сопровождении звона вылетающих стекол. — Мать же твою, — вместо этого, выдохнул он, пригнувшись в траву. Малец, присевший рядом, распахнул глаза:

— Он книгу раскрыл. У меня однажды тоже самое… было.

— Книгу? — поднимаясь, переспросил студент. — Стойте здесь, — и, откинув в сторону доску, уже целиком исчез за забором.

Наверное, кара была справедливой. Потому что убивать за воровство — не гуманно. Но, и начистить рыло, в плане компенсации тоже — почти нуль. И Иван сначала поинтересовался у лежащего вдоль закопченной стены вора, жив ли он, а уж потом взял за грудки и с усилием приподнял:

— Где, сволочь, мои вещи?

Парень в ответ свел близорукие глаза к студенческому лбу:

— А-а. Так ты что ли маг?

— Алант, мать твою. Всемогущий и дальнозоркий. Где мои вещи, спрашиваю?

— Мы их с Борькой поделили, — проблеял тот, предприняв попытку срочно вернуться в беспамятство. После чего студенту пришлось вора встряхнуть:

— Это с тем, что из таверны?

— О-ой… — гулко приложился парень затылком об стену. — О-он. Он туда и побёг. Сбывать. А мне… А я… — и скосился в сторону обваленных банных полатей.

— Та-ак, — глядя туда же, выдохнул Иван. — Одно нашлось, — и, показав предупредительный «алантский» кулак, полез к торчащему из-под гнилых досок фолианту. Книга оказалась в сохранности (хотя бы, снаружи). И смахнув с корочек сырую труху, Иван обвел глазами всю картину магического взрыва. — Мать же твою, альма матер, — а вот и работа его нашлась.

Сама папка, видно, подброшенная волной, колыхалась сейчас на бельевой натянутой веревке. А вот листы с заданием и бесценными лягушачьими сказками… Иван, громко ругаясь на припухшего вора, сначала метался среди раскиданных шаек, ведер и сухих веников. И нашел почти все, кроме одного листа. Но, чего именно, соображать, вдруг, срочно стало некогда.

— Гуга, ты там… живой?! — чахлый свет масляной лампы проявил застывшую в выбитом оконном проеме физиономию Борьки. И наш герой в первый момент даже обрадовался. Пока тот, найдя прищуренным взглядом знакомую фигуру на полу, не перевел его немного правее и выше… — А-а, мужики… Нечисть тут.

— Ты, рыло с фонарем, это кто тут «нечисть»? — сунув возвращенные сокровища подмышку, оскалился Иван. Получилось не хуже оной. Однако тут в действо вмешался почти раскаявшийся в грехах, Гуга:

— Он, не нечисть. Он — алант. Борька, мы аланта… того.

— Алант? — на миг замялась рожа в окне. И тут же оттуда испарилась. — А пусть тогда докажет! Иначе подпалим вместе с…

— Борька, ты чего?! А я?!

— А ты теперь со мной. До конца, — выдохнул наш герой, соображая, что делать дальше. — И многим там доказательство нужно?!.. — судя по приглушенным голосам за окном, зрителей насобиралось. Иван втянул носом воздух, поправил ношу под рукой, мысленно перекрестился и вышел в ночь. — Та-ак. Разошлись пошире. Еще шире. Сейчас будем проводить сеанс массового вознесения на небеса. Есть добровольцы? — окинув глазами пять смутных силуэтов вокруг крыльца, замер прищуренным взглядом на Борьке. — Ну, герой-подзаборник? Иначе-то, естественным путем, ты туда не попадешь. Или трусишь? — зрители заинтересованно всколыхнулись. Борька набычился, но с места не сошел. — Кх-хе, так я и знал. Да ты даже на чердак ко мне сам лезть испугался. Я ведь сущность твою насквозь вижу.

— Да чего ты, хобья сила, знал? — пробило, наконец, парня. — Да ты, такой же алант, как я… я — кузнечик зеленый.

— Да что ты? Глаза закрой, — шагнул к нему студент.

— Чего?

— Глаза, говорю, закрой. Иначе не взлетишь.

— Да ты сам сейчас…

Все ж, хоть такая компенсация, хоть в виде второго фонаря на рыло, но, душу согрела. Однако об этом наш герой думал уже на скаку, улепетывая со всех ног в сторону садового забора. Лишь проорал в нескольких ярдах от него: «Фрош, доску в сторону!» и почти без торможения, вылетел в свой проулок. Дальше к нему присоединились подросток и Геша. А вскоре и все остальные несостоявшиеся свидетели вознесения. Вот полета, да. С вознесением, действительно вышла переоценка возможностей.

— К воротам?!

— А куда ж еще из этой крысоловки?! — и вправо по улице впереди деревни всей…

Глава 7

«… Хотя королевна и исполнила просьбу лягушонка, но было видно, что очень неохотно. Принялся лягушонок за еду, а королевне и кусок в горло не лезет. Наконец он говорит:

— Я устал. Теперь отнеси меня в свою спаленку, постели мне свою шёлковую постельку.

Как заплакала тут королевна, страшно ей стало холодного лягушонка, боится до него и дотронуться, а он ещё в прекрасной, чистой постельке спать собирается. Разгневался король и говорит:

— Кто тебе в беде помог, тем пренебрегать не годится…»

отрывок из «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

Дым от костра робко стелился над тихой озерной заводью. А космы донной травы, качающиеся в прозрачной воде, сильно смахивали на плешивую макушку великана с желтой глиняной кожей. Морщинистой и сплошь изрытой человеческими и собачьими следами. Это Иван с Гешей на рыбалку «ходили». Хотя, в их случае, сам процесс больше смахивал на охоту. На ленивых и совсем к такому повороту судьбы не готовых местных карпов. А нечего зевать в своей траве, когда в гости к вам нагрянули голодный студент и сообразительный пес (тоже голодный). В природе это вообще естественным отбором называется. Да и сам себя наш герой в сложившихся обстоятельствах тоже теперь ощущал частью этой самой природы. Вдали от привычной цивилизации, из которой его так внезапно выкинули. А вот куда именно? На этот вопрос Иван Вичнюк вряд ли бы сейчас ответил. Потому что Иван Вичнюк очень ждал ответа от Фроша, до сих пор спящего под дырявой лодкой недалеко от костра. Вот проснется и просветит студента. А пока…

Пока наш герой, стоя у озерной кромки, подводил итоги: деньги — минус, фляжка — минус, штаны (правда, старые, но…) — тоже минус, сумка (единственная и оттого любимая) — минус и сказка «Лягушачье счастье» — минус. Не хило для одного дня. Хотя, могло быть и гораздо хуже… если бы их догнали, например. Что же касалось планов на будущее, то они пока выражались исключительно в милях — миль двенадцать до Либряны, остальные семьдесят две — по столичному тракту. Ах да, были еще дни в запасе. Так вот, если пешком, то, как раз в оставшиеся четыре уложатся, включая этот. Точнее, лишь его половину. А посему:

— Фрош… Фрош!

— Уже… проснулся, — сонно отозвался подросток из своей дырявой опочивальни, а потом оттуда же уточнил. — А чем так вкусно пахнет?

— Гешу зажарил, — не без удовольствия сообщил Иван.

— Как это… да ты…Уф-ф-ф. Ты же мой хороший. А рыбой как от тебя…

— Гаф! Гаф!

— Фу, чешуи то, — фыркнул Фрош, вытирая обслюнявленную псом физиономию и, наконец, выполз наружу целиком. — Добрый… день?

— Угу, — скрестил на груди руки студент. — Умывайся, ешь и выдвигаемся. На лопухе у костра — печеный карп.

— Спасибо.

— Пожалуйста. И… у меня к тебе вопрос будет. Потом.

— Всего один? — замер подросток, присев у самой воды. И Иван очень четко, вдруг, ощутил, как тот напрягся:

— Один.

Фрош отмер, погрузив ладошки в озеро:

— Ну, так, спрашивай, — снова, совсем по-взрослому оповестил он. Иван же вздохнул, борясь с опять нахлынувшим чувством неловкости. И еще чего-то, совсем ему незнакомого. Возможно, оно, это чувство, называлось «ответственностью» или «привязанностью». Да хоб его знает, как. Просто студенту, вдруг, стало не так важно знать «что» и «почему». А важными показались совершенно другие вещи и… — Да, Примула — маг. И она вполне могла в одну минуту перекинуть меня в столицу, — внезапно начал сам малец. — Но, она этого не сделала, потому что была изначально против моего ухода. Такие у нее принципы. И у меня — тоже.

— Ясно.

— Ты больше ничего не хочешь узнать? — с вызовом добавил подросток.

— О тебе?

— Ну да. А то, мало ли. Вдруг, совсем не то хотел спросить. Так я отвечу. Я же тебе, вроде как, обязан.

— А ты знаешь, — слегка обалдел от такого поворота Иван. — Есть у меня еще один вопрос: у вас в семье, кроме принципов больше ничего по наследству не передается? Магические способности, например? Или здесь природа оплошала?

— А это — не твое дело, — подскочил на ноги Фрош. — И можешь думать, все, что захочешь. Да, у меня нет магического дара. Вот такой я… урод.

— То есть, ты хочешь сказать, — понесло теперь и нашего героя. — что, все обычные люди, не владеющие магией — уроды? Так? — сузил он на Фроша глаза. Тот же, наоборот, растерялся:

— Не-ет… Я хотел сказать, что я — урод, потому что, в отличие от своих предков, ею не владею. Ведь, магия, действительно, передается по наследству и может угаснуть лишь через несколько поколений смешанных с людьми браков. Вот что я хотел сказать.

— Угу.

— Ага.

— Иди есть, Фрош… Разговор окончен.

Разговор окончен и до вечера путники больше и словом не перемолвились. Иван лишь вздохнул еще раз, глядя на бодро качающийся над дорогой собачий хвост. Ну, а куда его теперь?.. И здесь нашего героя просто поставили перед фактом.

В Либряне, главном мастеровом центре страны, Иван Вичнюк бывал не единожды. И в городе этом, похожем на разрезанный поперек апельсин с главной площадью — сердцевиной и слободами-дольками, ориентировался вполне сносно. Хотя, не очень его жаловал — слишком тесный он и суетный, что ли. И люди здесь все сплошь одержимые — носятся с утра до вечера по своим бесконечно-важным делам и даже в тавернах ведут разговоры либо о себе, любимых и гениальных, либо о конкурентах, ненавистных и со всех сторон убогих. Следовательно: если ты на местной торгово-ремесленной «кухне» человек посторонний (без нужных «рецептов» в загашнике), то и побеседовать с тобой совершенно не о чем. Но, зато, какие на этой же почве в Либряне разборки — самый криминальный столичный район, Воробьиный мол, от зависти оптом протрезвеет. И Иван бы нисколько не удивился, увидев куполградских уголовных бойцов на уроках мастерства у каких-нибудь местных гончаров или парфюмеров. Но, это так, отступление от темы. Не к месту и не к ночи навеянное.

Потому что до своего нужного «места» наши путники, все же, дошли. Причем, в глубоких-глубоких сумерках (просто, слово «ночь» после предшествующего текста употреблять не хочется).

— Да мать же твою…

— Альма матер? — сразу на пару закончили они свои молчаливые обеты. А потом Фрош и вовсе расщедрился. — А чего мы вообще здесь забыли, перед этой дверью на замке?

Чего они здесь забыли?.. Единственную надежду студента обрести кров, еду и денег взаймы на дорогу. Вот чего они здесь забыли. Но, как теперь об этом подростку сказать? И Иван еще раз глянул на запертую на засов дверь. Потом на записку к ней пришпиленную: «Уехал в Мельск за сырьем. Буду 13 июня». И лишь после этого выдохнул и развернулся:

— Здесь живет мой знакомый — дядька друга. И я думал, мы у него сегодня…

— Он думал, — неумело сплюнул Фрош на тротуар. — Он думал. Ты еще и думать умеешь, мать твою?

— Чего?! — пораженно вскинул брови студент.

— Хорошо, я повторю, — набрал воздуха в грудь подросток. — Ты вообще ни на что не способен. Надо же, главный он. Да ты главный лишь по проблемам. И собственным и чужим. Да если бы я знал, с кем связываюсь, то в колодце б своем заранее утопился. Что ты на меня уставился?

— Фрош, ты в себе?

— Я?.. — на миг замер пацан, будто соображая над ответом, но потом, с какой-то отчаянной решимостью, вновь попёр в бой. — Да мне надоело все! Ты меня злишь! Ты меня раздражаешь! Я тебя побить готов! — качнулся он и в доказательство толкнул Ивана ручонками в грудь. Парень сделал пару шагов назад и замер в полном отупении от происходящего. Фрош же, метнув на своего застывшего в стороне пса взгляд, продолжил атаку. — Ну, чего ты? — попытался он в этот раз боком наскочить на Ивана, но тот, уходя в сторону, развернулся спиной к улице. Фрош отчаянно взревел. — Чего ты?! Ну?! Ты даже драться не умеешь! Так и будешь бегать?! Ну?! — набычился малец, громко сопя. — Ну?

— Угомонись, слышишь? Я что-нибудь придумаю.

— Р-р-гаф! Гаф!

— Геша, заткнись! Я все равно это сделаю!

— Гаф! Гаф!

— Фрош, тебя даже собственный пес…

— Оба заткнитесь!

— Да ты точно рехнулся! Малолетний психопат! Я же тебе гово… — следующий выпад наш герой прозевал и, запнувшись задником ботинка об тротуарный бордюр, едва ухватился рукой за столб. Но, собственной массы удержать, все же, не смог. А дальше…

— А-а! Иван! Иван!!!

Правая, впряженная в крытый экипаж лошадь, перескочив обеими парами копыт через нашего героя, замерла на натянутом подпрыгнувшим с сиденья кучером поводе. И как раз вовремя, потому как от студента до переднего колеса остались лишь считанные дюймы… Иван, все еще лёжа на спине, сначала открыл глаза, потом их закрыл и громко выдохнул отборным столичным матом.

— Да хобья раскачель! Да шаромыжники, чтоб вас завернуть и в небеса! — через несколько секунд солидарно к нему присоединился, смахнувший на мостовую кучер.

Фрош, с распахнутыми до предела глазами и ручонками, сцепленными на груди, замер вторым фонарным столбом. Из крайности в крайность, как говорится. Хотя, для подросткового возраста такие перепады… о чем я вообще? Когда в это время…

— Вам удобно так лежать? — голос этот, сладкий, как мед и совершенно не вписывающийся в неадекватность происходящего, заставил Ивана подскочить на локтях. Его обладательница, видная нашему герою лишь по кончикам туфель из-под синей парчовой юбки, грациозно этой юбкой качнула и продолжила. — Армон — на место. А вы, сударь, не изволите ли вернуться в вертикаль?

А почему не вернуться то? И уже через минуту наш герой смог увидеть картину целиком. И от этого она лишь стократно выиграла. Потому что «картина» была… прекрасна. Просто божественно и неописуемо. Хотя, я все же, попробую. И, во-первых, на ней (на «картине») было платье, а не юбка, подчеркивающее формы но, оставляющее место и для зрительской фантазии. Во-вторых, волосы — медно-рыжие, собранные не то в пучок, не то в хвост, тоже фантазии явно способствующий (за какое место там дернуть, чтоб этот огненный водопад рухнул вниз и по плечам рассыпался?). Ну, а в-третьих, и в главных, лицо: в меру пухлые губы, в меру вздернутый носик и в меру откровенный взгляд больших темных глаз… Вроде, получилось, хотя, наш герой, по-моему, застопорился на уровне…

— У меня там что-то не в порядке?

— Где? — сглотнул слюну Иван.

— На лбу. Вы мне туда очень пристально смотрите, — улыбнулась незнакомка и качнула своей рыжей шевелюрой. — Впрочем, в вашем-то состоянии. И давайте к нему вернемся. Я так понимаю… — протянула она, предоставляя потерпевшему шанс самому выбрать версию.

— Получилось случайно, — хмуро скосился оный на по-прежнему торчащего подростка. — Так что, извините и…

— Я так и подумала, — легко согласилась дама. — А не могу ли я чем-нибудь вам помочь? Просто, у меня такое ощущение, будто вам крайне необходима… помощь. Или я не права? И кстати, меня зовут Надина.

— Иван, — растерянно выдал парень, соображающий в это время, как ему поступить дальше. — А впрочем, вы можете помочь, если нам по пути и в вашем экипаже есть место еще для двоих и собаки. Воспитанной, — добавил он, глянув в этот раз на замершего у ног Фроша пса. Дама оценивающе развернулась туда же. Парочка у фонаря, кажется, окаменела окончательно:

— Вполне. Только, пусть ваша воспитанная собака едет на козлах. Это в том случае, если…

— Нам надо в Куполград, Надина.

— В Куполград, — будто в раздумье повторила она. — Ну, что ж. Мне — в Стольвиг. А это — почти середина пути. Надеюсь, вас, Иван, такой компромисс устроит?

— Нас устроит, — выдохнул студент, еще десять минут назад мечтавший поесть и выспаться за дверью через тротуар, пять минут назад чуть не простившийся с жизнью, а теперь вот… — Нас это вполне устроит. Фрош, Гешу — на козлы.

— Ага-а, — еле слышно отозвался малец…

Дорога до Стольвига, уединенного поместья в нескольких милях от столичного тракта, заняла около трех часов. Под медовые переливы Надины, вежливые реплики Ивана и сопение из своего угла Фроша. Малец вообще ушел в «глубокое погружение». Так студент процесс психологического самокопания с элементами психологического самобичевания называет (на второе Иван особенно надеялся). А почему «до Стольвига»? На сей счет у их нечаянной знакомой были свои убойные аргументы: ужин, ночлег и любезно обещанный возврат на тракт сразу на ранней зорьке. По-моему, убедительно? Вот и Иван вполне убедился. Что же до весомого мнения Фроша, то тут… «глубокое погружение». Что еще с него взять? Да и отвлекать вовсе лишнее.

Само же поместье, двухэтажный каменный особняк с заглядывающими в высокие окна вековыми буками, студенту понравился. Хотя, жить здесь, среди этих древних деревьев, наверное, скучно. А кстати, кто здесь живет?

— Я и мой покровитель, — пожав плечиками, бросила ему Надина. А потом первой защелкала каблуками по пустынному мраморному холлу. — Тиция! У нас гости! Ужин — через полчаса! — пустота ответила тишиной. Иван сглотнул голодную слюну. Фрош еще больше насупился. Но, в указанный срок гостей ждало застолье. И, по-прежнему, одинокая хозяйка, торчащая на положенном почетном месте. — Присаживайтесь… Мое чутье подсказывает, в последний раз вы ели…

— В обед, — оп-па, выплыл из своего «погружения» подросток. — Мы ели в обед.

Надина удивленно выгнула бровь:

— А скажите мне, Фрош: ваше имя, оно что-то означает?

— Ничего интересного. Просто, «лягушка» в переводе с одного из исходных, — закинул в рот виноградину малец.

— Ага, — пальчиками отломила хлеб от булочки Надина. — Так я и думала.

— Я тоже думаю: не имя — мечта.

— Ну, к такой мечте уж точно не подобный особняк прилагается.

— А что? Болото? Лягушки еще в прудах живут. У вас есть пруд?

— Пруд?.. Да. Если хотите, можем после ужина прогуляться, — прищурилась через стол девушка и, наконец, отправила кусок по назначению. Иван же, глядя на этот обмен любезностями, тихо обалдевал. Нет, ну хозяйка их, сразу видно — пальчик в рот положишь, оближет и схряпает. А Фрош то, Фрош! И откуда что взялось? Хотя, вспоминая их собственный последний «разговор»… — О, а вот и наше жаркое. Приятного всем аппетита.

— Взаимно.

— И вам не пода…

— Фрош!

— И вам… того же…

Мягкая постель. Чистое тело. Сытый желудок и нуль мыслей в голове. Что еще надо для счастья? Наверное, надо, но, об этом лучше не думать. Особенно после того, как нос к носу столкнулся с огромным портретом таинственного местного «покровителя». Хотя, для столичного студента, пару раз ради расширения кругозора, забегавшего на открытые заседания в главный судебный зал страны (один раз судили чидалийского шпиона, второй — аристократа, проигравшего в кости собственную тещу), личность сия напрочь теряет всякую тайну. Но, хоб побери, мужику лет десять, как шестьдесят и он — даже не маг… «…к такой мечте уж точно не подобный особняк прилагается…». В общем, «портрет» и здесь знаком… А остальное, точно, лишние мысли… И уж, если не спится, то лучше поразмышлять, например о том, где взять пятую сказку для полноценного отчета по практике или…

— Иван.

— Мать же тво… Надина? — да, студент Вичнюк, далеко вам еще до столичного ловеласа. У них такие слова произносятся, как констатация неизбежного факта, а не в виде вопроса дрожащим от удивления голосом. — Надина… — исправившись, прочистил наш герой горло и, подобрав одеяло, сел… А что там дальше то эти, как их, говорят, когда к ним ТАКИЕ девушки сами приходят?

— Иван, я думаю, слова и причины будут лишними, кроме одной, — все сказала и сделала сама девушка. — И эта причина вполне очевидна, — скользнув рукой по голому мужскому торсу, решила она сей факт удостоверить.

— Надина, а как же…

— Молчи. Можешь закрыть глаза и представить себе…

— Кого?

— Кого? — замерла соблазнительница в дюйме от студенческих губ. — Лягушку с пруда… Жареную, — и, качнувшись назад, выдернула из волос гребень, — Если Я тебя не устраиваю, — обдал через мгновенье Ивана аромат дурманящих травяных благовоний.

Ну, студент Вичнюк, долго ты еще будешь позорить закаленный образ столичного ловеласа?..

— Ты — самая прекрасная из всех, кого я когда-то встречал, — запустил он руки в рыжую гриву девушки.

— А поворотись ко, чувырла!

— Мать же твою, альма матер. Фрош!

Подросток замер, сам, кажется, растерявшийся от полученного результата:

— Вот оно что… Я так и думал.

— Что ты… думал? — изумленно скосился Иван на прозрачную женскую сорочку, лежащую на его вытянутых ногах. — Фрош, она… где?

— На нижнем уровне, герой-полюбовник. А нам пора отсюда драпать.

— Да я с места не сойду, — сгреб ближе к бедрам Иван все, что осталось от «самой прекрасной». — С места… пока ты мне не объяснишь, что только что вытворил с Надиной.

— Да не Надина это вовсе, — нетерпеливо подскочил тот у кровати, а потом, бросив на нее собственную сумку, сунул туда круглое зеркальце. — Давай по дороге?

— Нет.

— Нет? Ну, хорошо, что такое «суккуб» знаешь?

— Суккуб?.. Читал и…

— Читал он, — скривился Фрош и, хлопнувшись рядом, затараторил. — Хорошо. В двух словах. Суккуб, женский демон сладострастья. Попутно выполняет роль «счастливого талисмана». Приходит, в основном, по требованию к тем, кто сильно скучает по ушедшим или умершим любимым. Может прожить с таким человеком всю его жизнь. Но, у них есть одно слабое место — зароки.

— Зароки? — успел вставить студент.

— Ага. Значит, запреты на что-то конкретное. В этом случае, — кинул он взгляд на дверь. — зарок на зеркала. Надине нельзя было в них смотреться. Поэтому в доме нет зеркал. Так я ее и вычислил. И так я ее убрал.

— Вычислил из-за зеркал?

— Нет, еще специфический запах: состав из корицы, мирры и чего-то там еще, не помню. И последнее, — спрыгнул на пол Фрош. — Пошли, покажу. Только, быстро.

— Хорошо, — хмуро выдохнул наш герой. — Нет, ну надо же. Опять драпать и опять в ночь.

— Тебя только это заботит? — воспитанно отвернувшись, уточнил у него подросток. — Ты, например, не переживаешь, что в любой момент в дом может вернуться ее покровитель и очень сильно озаботиться: где же его «счастливый талисман»?

— Ну-у, — замер Иван уже застегивая штаны. — Показывай, что хотел и уходим отсюда.

Бежать по темному коридору пришлось недолго. Первым следовал Фрош. Он и исчез тоже первым в гостеприимно (подозреваю, что им же самим) заранее распахнутую двустворчатую дверь и, добежав до камина, развернулся:

— Иван, спички дай. Тут надо подсветить. Я сам еле разглядел.

— Да возьми, — старательно прищурился тот в единственно сейчас возможный предмет для «разглядывания» — небольшой женский портрет, висящий на стене. А когда подросток поднес к нему зажженную спичку, недоуменно скривился. — И что? Надина. А спальня, видимо, их с… этим.

— И что? — по-змеиному прошипел Фрош и, бросив в нутро камина первую спичку, чиркнул второй. — Смотри внимательнее на ее глаза. — Иван прищурился с удвоенным старанием и теперь уже четко разглядел и, весь в мелкой патине времени, женский овал и знакомые пухлые губы и…

— Мать же твою…

— А что я тебе говорил?.. А-ай, — засунул Фрош в рот подпаленный палец.

— Глаза этой — голубые. А у Надины…

— Угольные. Еще один признак суккуба… Драпаем отсюда, герой-полюбовник? А то меня у крыльца Геша заждался.

— Еще как драпаем…

Глава 8

«…Взяла королевна лягушонка двумя пальцами, понесла его к себе в спаленку, посадила в углу, а сама улеглась в постельку. А он прыгнул и говорит:

— Я устал, мне тоже спать хочется. Возьми меня к себе.

Рассердилась тут королевна и ударила его изо всех сил об стену.

— Ну, уж теперь, мерзкий лягушонок, ты успокоишься!

Но только упал он наземь, как вдруг обернулся королевичем с прекрасными, ласковыми глазами. Он рассказал ей, что его околдовала злая ведьма. И никто бы не мог освободить его из колодца, кроме неё одной…»

отрывок из «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

— Иван…

— Да?

— Так, а мы что, его… полноценно увели? — в вопросе Фроша было, скорее, удивление, чем страх.

— Угу, мой кляйне лягушонок, — громко зевнул студент и перехватил веревку, заменяющую в данный момент поводья. — Еще как увели.

— Так, а мы что, теперь полноценные ко-но-крады?

— Ну, не совсем. Потому что это — кобыла, а не конь. Хотя… по уголовному кодексу, да. Но, ты ж у нас — малолетний. В крайнем случае, скажешь: силой тебя на лошадиный зад водрузил. Кстати, держись ко за меня ответственно. Не расслабляйся.

— Хорошо, — поддернул малец сумку, втиснутую между собою и теплой студенческой спиной, и снова обхватил Ивана руками. — Я тогда посплю пока. А ты управляй.

— Поспи, — шёркая «песочные» от недосыпа глаза, улыбнулся парень. — Но, родимая! Или как там дед всегда говорит? В общем, но!..

В общем, «приехали». Хотя, с места рванули еще пешком. Из утратившего свой «счастливый талисман» особняка, по дороге, ведущей обратно к столичному тракту. А как только справа, сразу за буковой рощей, сочно пахнуло лугом, решили через него свой маршрут сократить. И прошли мили две. Отчего не идти? В начале июня травы еще невысокие. К тому ж, ночную росу уже давно обдуло ветром, а на небе, бледно-голубым фонарем, висит предрассветное полнолуние. А вскоре и вовсе вынырнули на хорошо укатанную двухколейку, уводящую, видимо с тракта, как раз в нужную сторону. И, переглянувшись, двинули дальше по ней.

А примерно, еще через милю, наши путники вместе с дорогой уткнулись в низкие ворота с точно таким же забором, опоясавшим строения внутри. Вот тут и встал вопрос. Однако, сначала чисто просветительский:

— Это куда мы пришли? — в угасающем лунном свете, подростковая физиономия смотрелась как-то иначе. Взрослее, что ли? И Иван, внимательно в нее вглядываясь, даже с ответом промедлил. Фрош же, нервно потер сморщенный нос. — Это ферма какая-то? Воняет оттуда…

— Лошадьми.

— Что?

— Конная ферма графа Титкина. Известна на всю страну своими серыми джингарскими скакунами, — а потом, вытянув шею, прищурился. — Угу…

— Что, «угу»?

— Табун не внутри, а в открытом загоне ночует. А охраны и конюхов что-то не видно… А, вижу. И костерок у будки уже затух, — с этим же прищуром глянул он на мальца.

— И что с того? Предлагаешь перелезть и любезно подбросить поленьев?

— Да нет. Раз костерок затух, значит, дрыхнут, трудолюбцы.

— А, вдруг, нет? — сам не заметил, как вслед за студентом, свернул с просветительской темы, Фрош.

— А вот сейчас и проверим, — бросив в траву сумку, подошел тот вплотную к низкому заборчику.

— Иван, Иван, погоди, — видя такое дело, вскинул малец к груди руки.

— Ну, ты чего? Здесь в милях десяти, городок будет, Зимень — как раз на рассвете доедем. А там привяжем к коновязи у какой-нибудь конторы. Или ты…

— Я… только осторожнее. Если что, я Гешу вслед подтолкну… — ну что, студент Вичнюк, испортил внука ученой дамы? Нравственно разложил?

— Ладно, — ободряюще кивнув, подтянулся парень и закинул на доски ногу. А через пару секунд и вовсе исчез с другой, недоступной подростковому взору, стороны.

— Мать же твою, альма матер, Геша, — притянул к себе пса за металлический ошейник малец. — Если с ним что-нибудь случится, я себе никогда этого не прощу.

Пес, уткнувшись лбом в его коленки, оптимистично замахал хвостом…

— … и совсем стыд с совестью потеряли! Я кому сказала, морду отдвинь?!.. Эй, а, ну, отдай и морду отдвинь!

— Что?.. — Иван вскинул голову и удивленно уставился на орущую прямо у его левой ноги конопатую тетку. Тетка, с общипанным пучком зелени в одной руке, подбоченилась другой и набрала в могучую грудь воздуха:

— Лошадь свою от моей петрушки убери! И плати давай за ущерб, охальник! Она мне на два меденя товару сжевала!

— Иван, — обалдевшим шепотом выдохнул, прижавшийся к студенту Фрош. — Мы где?

Тот, скосясь на застывшую в ожидании торговку, таким же шепотом сообщил:

— В Зимени. Только я, кажется, того…

— Ага. И я тоже.

— Вы меня извините. Я нечаянно на ходу уснул, — пробежался наш герой глазами по пестрому ряду перегнувшихся через столы товарок «пострадавшей», а потом вернулся к ней самой. И даже попытался изобразить покаянную улыбку. Но, толи улыбка вышла кривой, толи у тетки к такого рода «аргументам» профиммунитет выработался:

— А чё ты мне скалишься? — зыркнув вдоль пустой улицы, применила она встречные «аргументы». — Плати, давай или я сейчас стражу городскую кликну! Нет, вы видали? — две ближние по ряду соседки, одна с пожухлой прошлогодней морковкой, другая — с шеренгой веселеньких полосатых носков, утвердительно поджали рты. — Нажрала мне тут петрушки, пока я корзину вытрясала, аж на три меденя!

— На сколько? — отозвались с прожорливой лошади Фрош с Иваном.

— А чего? — выкатила торговка глаза, сподвигнув последнего к срочному переходу на новый уровень переговоров.

Правда, из собственных «аргументов» у него остались лишь «шедевральные братья» в сумке. Но, данный артефакт сгодился бы сейчас разве как «ударная единица». Да к тому же, весьма сомнительная (и саму книгу жалко и, вдруг, знак сохранности на ней был одноразовым). Поэтому Иван решил начать издалека:

— Да вы не расстраивайтесь. У нас здесь родственник живет, в самом конце этой улицы. Так мы до его дома за деньгами сейчас…

— Да через час!

— Что?

— Самый умный что ли? Со мной такие побасенки не прошнырят, — под многознающие ухмылки товарок, оповестила пострадавшая. Иван же упрямо продолжил:

— Так мы же не просто так. Мы вам нашу лошадь в залог оставим. А как деньги принесем, ее заберем. А?

— Да два! Оставляйте в залог три меденя и скачите хоть до самой столицы.

— А какой же это залог? — удивленно пискнул из-за Ивановой спины Фрош, но тут рот открыло еще одно сильно заинтересованное лицо:

— Гутя, а ты глянь ко внимательно.

— Куда? — метнулась хозяйка элитной (судя по стоимости) петрушки к тоже элитной пасти кобылы. Но, не обнаружив торчащей из нее травы, развернулась к худощавой бабке. — Куда мне глядеть то?

Бабка, заинтересовав теперь всех без исключения, ткнула кривым пальцем в высокую лошадиную холку:

— Породу мышиную не признаешь? У тебя ж кум на такой же неделю назад к тебе ж и приезжал, только хромой, выбракованной по-ихнему. А кум у тебя где работает?

— Мать же твою… Фрош, медленно сползаем и быстро валим.

— Ага-а…

— Так это… А ведь точно, — распахнула потерпевшая рот, — А ну, стоять!!!

— Р-р-гаф! Р-р-гаф!

— Всем здравствуйте. Что за крик с утра пораньше?

— Господин стражный начальник, я воров поймала! Вот эти… э-э, вы куда?! А ну…

Дальше события пошли с завидной для любого нарушителя закона скоростью, но, к несчастию, наша криминальная пара, результатом блеснуть не смогла. И Иван, с сумкой в руке, уже обогнул двух стражников на подходе, когда сзади него раздался победный женский вопль:

— Поймала! Держу! — недавняя пострадавшая, ухватив распластанного на земле Фроша за штанину, явно метилась прижать оного для надежности еще и собой.

— Да мать же твою! — рванул студент обратно и бедный подросток чуть этой части гардероба вовсе не лишился. Но, тут в действо включилась городская стража. Правда, начальник ее сам в драку не полез, но студенту вполне хватило и двоих его подчиненных. И он только успел перебросить ношу мальцу, а потом ему страшным голосом проорать. — Уходи, давай!

— А ты?! — придерживая штаны, запрыгал Фрош на другой стороне улицы.

— Уходи, я сказал! — ныряя в сторону от прямого удара, выкрикнул Иван. А потом нашему герою уже стало не до упрямого подростка… Правда, минуты через две…

Вот если в жизни своей всегда искать хорошие стороны, то, по сравнению с последними днями, Ивану Вичнюку очень даже повезло. Во-первых, его в городской тюрьме накормили. Сначала завтраком, потом — обедом. А сейчас он предвкушал ужин. А, во-вторых, он, наконец, отоспался. В тишине и покое, никуда больше не спеша. Это — из хорошего. Теперь, из «остального»: Прокурату нашего конокрада не сдали. Да его и допросить толком не удосужились. Хотя, данный сценарий был вполне предсказуем, потому как в любом населенном пункте любой стражник желает есть и пить не хуже любого прокуратского приора. Но, в отличие от этого самого приора, он, бедолага, жалованьем не вышел. А, значит, приходится кое с кем «тесно дружить», компенсируя разницу в оном. В Зимени городская стража, по всей видимости, дружила с графом Титкиным. А значит, нашему студенту суда не видать. Точнее, он будет, но, не в привычном смысле этого слова (с обвинителем, защитником, тремя судьями и румяными от стыда родственниками). Все пройдет гораздо скромнее и интимнее. Хотя, если бы, например, Ивана Вичнюка судил тот самый, бывший покровитель недавно знакомого ему суккуба, приговор бы вышел не менее красочным… Да… А интересная у вас жизнь, студент Вичнюк. Насыщенная… И к чему она вас приведет?

Но, как ни странно, Иван, лёжа на тюремной лавке, думал сейчас не об этом. Он вспоминал тщедушного Фроша. Вспоминал, прикидывал и подсчитывал. В итоге выходило не так «хорошо», как у него самого сейчас. Ведь, оставшиеся до Куполграда около тридцати миль, подростку за день явно не пройти. Это, если пешком. Правда, когда он начинал представлять, кто и на чем может Фроша бесплатно подбросить, выходило совсем уж муторно. Ведь не всегда на пути попадаются такие, как почтарь с сыном — студентом. Да и опыт общения последних дней тоже наводил на определенные мысли. Не то о фатуме, над одним из них уж точно зависшем. Не то о какой-то «загадке» судьбы, где все величины до сих пор неизвестны… И Иван Вичнюк бы многое сейчас отдал, чтобы взглянуть хоть одним глазом на худого подростка, шагающего по обочине тракта в сопровождении черного лохматого пса. Взглянуть и удостовериться, что…

— И нечего так пихаться. Я ведь сам сюда…

— Мать же твою, лиственницу! Словили?

Усатый тюремщик, толкнувший в камеру Фроша, насмешливо раззявил рот:

— Ага, как же. Сам сдался. Камушки в окно пулял, идиот малой. Сказал, что, это он — главарь банды. Смешно, конечно, да таких идиотов на свободе держать… — уже закрывая дверь, физиономией изобразил он полную в том нецелесообразность. И громко задвинул внешний засов.

Бывшие же подельники уставились друг на друга. Хотя, сами ведь желание изъявляли, господин Вичнюк? Вот вам — «худой подросток». Хоть двумя глазами на него пяльтесь, хоть…

— Иван, как тебя избили и ты весь в…

— Я тебе что сказал? — сжав содранные кулаки, процедил студент.

— Ива…

— Я тебе что сказал делать?! — вовсе подскочил тот с лавки. — Какого хоба ты вытворяешь?! Ты хоть понимаешь, во что встрял? Ты понимаешь, что нас властям сдавать не станут? И поблажек по возрасту тебе не дадут, а лучшее, что тебя ждет — месяц бесплатной чистки элитных конюшен. Лучшее. Не говоря уж…

— Иван, я все понимаю, — храбро выкрикнул Фрош. Так храбро, что студент на миг даже удивился:

— Да, неужели?

— Ага, — кивнул малец. — Я все прекрасно понимаю. И поэтому так поступил. И так… поступлю! — и, с ходу обхватив студента за шею, повис на нем в неумелом, но очень убедительном поцелуе.

В первый момент наш герой, вместе со способностью дышать, потерял и все эмоции оптом, а уже через мгновенье, внезапное осознание случившегося так его потрясло, что он, взревев, с силой отбросил подростка к противоположной стене. Фрош звучно об нее приложившись, на подогнутых ногах сполз прямо на пол. И, не открывая глаз, там затих. А вот Иван, очнувшись вновь, испугался уже всерьез:

— Фрош! Да хобьи выкрутасы и что ты вообще… — подскочил он к мальцу и шлепнулся перед ним на колени. Потом осторожно потряс за плечи. — Фрош, ты живой? — худенькое тело, вдруг дернулось, и прямо под пальцами Ивана пошло мелкой дрожью. — Фрош! — сгреб его парень в охапку, прижав к себе. И в следующий миг своим собственным торсом ощутил наличие на груди Фроша того, что совсем не вписывалось в образ обычного пацана. В голове у студента, вдруг, будто прояснилось, как молочная пелена с глаз сошла, и наш «прозревший» герой ошарашено выдохнул. — Что здесь вообще происходит? Ты, вообще… кто?

— Хороший вопрос, — тихо хмыкнули ему в правое плечо. — И у меня обязательно будет время ответить. Но, я точно Фрош. Меня так, и в правду, зовут. Только лет мне не четырнадцать, а шестнадцать, — шевельнулся, да, тьфу ты, шевельнулась в руках парня девушка. — Иван?

— Что? — опомнившись, разжал тот руки, выпуская на свободу преображенного подельника.

— Погоди чуть-чуть. Мне надо проверить и мы отсюда с тобой…

— Куда?

— В столицу, мать твою альма матер. Через ближайшую канаву, где у меня сумка и Геша. Только, погоди, — подскочила Фрош и принялась разминать кисти рук. — Я три года этим не занималась. Надо вспомнить… Иван.

— Что?

— Отомри и… смотри, — маленький прозрачный шар со светящимися внутри него мотыльками завис прямо перед студенческим носом, и через миг рассыпался. — Мое любимое детское волшебство… Ну, пробую, — еще раз тряхнув правой рукой, сложила она пальцы в знак, и прямо посреди сумрачной камеры огненным канатом вспыхнула высокая полукруглая арка. — Иван, нам пора. Сюда в любой момент могут нагрянуть. Меня на входе проверили, но я тогда была еще «пустая». Да и мало ли где у них помимо дверей «оповещателей» натыкано. Иван, пошли.

— Пошли, — выдавил студент, поднимаясь на ноги…

— Нет, ты мне, друг, скажи: я сильно смахиваю на идиота?

— Ты? — Марат, уже давно клюющий за столом носом, приподнял из ладони подбородок и усердно прищурился. — Нет. За прошедшие три минуты значительных перемен в тебе не произошло.

Иван, даже с сожалением, вздохнул:

— А я вот не уверен, что, не идиот. Иначе бы точно заметил, — изобразил он руками сначала хлопающие ресницы, а потом некоторые выпуклости, скорректировал их по размеру и, наконец, остановившись на среднем, так и замер. — Ну как такое можно не заметить?

Марат терпеливо скривился:

— Она ж тебе сама сказала, что бабка ее ученая меры приняла — накинула на тебя кое-что. А иначе бы ты ее так и не шандарахнул об стену. Там бы, в этой камере, совсем другая развязка нарисовалась.

— Угу, — уставился в пустую чарку Иван. Он себе, честно сказать, подобный вариант представлял с огромным трудом. И вообще на «обновленного» Фроша смотреть лишний раз опасался. И тут ничего с собой не поделать. — Шандарахнул, не шандарахнул. Да как вообще можно отправляться в путь с тем, кто неминуемо должен тебя возненавидеть? Причем до такой степени, чтоб еще и… шандарахнуть. Мать же вашу, магию.

— Это… да. А, знаешь, что?

— Что? — вскинул наш герой на друга глаза.

— Иди ко ты спать. А завтра с утра — к нашему лекарю и потом, что?

— Потом — дописывать практику. Мне ее послезавтра с утра сдавать, — осторожно потрогал Иван свой свежеподбитый левый глаз. — И я, действительно, того… пойду ко на свою койку.

— Ну-ну, — со вздохом проводил его взглядом Марат. — Собиратель фольклора на рожу и другие части тела…

Весь следующий день наш герой провел в заботах (о собственном здоровье) и трудах (на собственное же благо). Обложившись в университетской библиотеке книгами по символике, кое-как накарябал отчет. Потом по памяти воспроизвел утерянное «Лягушачье счастье». В итоге оно получилось раза в полтора меньше, и вообще вышло каким-то сомнительным. Потому как на образ сказочной лягушки все время накладывался совершенно другой. Но, о нем Иван вовсе старался не думать (а то, мало ли — вдруг, опять накроет фатумом?). А ветреным и солнечным утром тринадцатого июня наш студент пошел «сдаваться».

Госпожа профессор встретила его настороженным прищуром. Хотя, это лишь в первый момент. Потом студент Вичнюк, качнувшись за стол напротив, отделился от слепящего прямоугольника окна…

— Бог мой! Logicas ex inconveniens condita![11]

— И вам здравствуйте, госпожа Мефель, — совершенно искренне расплылся ей в улыбке Иван — наверное, впервые за все свои студенческие годы он, действительно, был рад видеть эту даму.

Дама же, ответными чувствами явно не воспылав, сцепила над столом длинные пальцы:

— Ну, чем вы меня не удивите, кроме своих новых «украшений»?

Иван подал куратору изрядно потертую папку. Госпожа Мефель ее брезгливо открыла и, подтянув двумя пальчиками верхний лист, погрузилась в чтение… Наш герой ей не мешал. Он наслаждался.

— Ага… Ага… Хм-м… Так-так. А это… Да нет… Хотя… — еще один взгляд с прищуром (будто синяки и ссадины студенческие считает). Потом вздох и… — Скажите мне правду, господин Вичнюк: вы дальше архива в Барщике выдвигались?

— Точно так, — предвкушая следующий вопрос, азартно замер Иван.

— Ага… Ага… А куда именно вы… выдвигались?

— Госпожа Мефель, вам большой привет от Примулы Брэмс со Скользкого пути, — не сдержался-таки, Иван. А то, что он сделал потом, поразило его же самого, в первую очередь. — И еще вот это, — легла на стол толстая книга в коричневых корочках, обрамленных в стертые золотые рамки.

Госпожа профессор в ответ явила чудеса анатомии, потому как до этого самого дня Иван очень сильно сомневался, что можно так увеличить собственные глаза (причем, без дамского декора):

— Это… они?

— Шедевральные братья Гримм, — не отрываясь от глаз дамы, кивнул студент. — Только, имейте в виду, на книге может быть знак сохранности.

— Да вы что, — каменным голосом произнесла Бонна Мефель. — Господин Вичнюк, вы, наверное, в этой поездке очень сильно пострадали?

— Госпожа профессор, если вы намекаете на возможные встряски мозга, то, да — не без них.

— Ага… В вашем отчете не хватает одной сказки. То есть, она там присутствует, но, лишь в очень приблизительном виде, — оторвалась, наконец, дама от книги. Студент в ответ скривился — вот делай после этого ей добро:

— Ну да. Так получилось. И что теперь? Вы мне практику не зачтете?

— Практику?.. Конечно, зачту, — отвернулась госпожа Мефель в окно. — А вы знаете, что вот в этой самой книге, что вы мне привезли, тоже есть сказка про лягушку? Точнее, про лягушонка. Самая первая из уникального цикла.

— Откуда мне это знать, если я исходным немецким не владею и вообще книгу не открывал? — праведно изумился студент.

— Это, конечно. Я вам сейчас ее перескажу, и будем считать — пятая сказка в вашем отчете тоже имеет место быть.

— Ну, хорошо, — сцепив собственные руки, приготовился к лекции наш герой. А что, у него другой выход есть?

— Сказка называется «Король-лягушонок». Хотя, есть и другие варианты заглавия, — вернувшись в аудиторию взглядом, встала госпожа профессор из-за стола…

Глава 9

«…На другое утро подъехала к дворцу карета. И стоял на запятках слуга королевича, а был то верный Генрих. Когда его хозяин был обращен в лягушонка, верный Генрих так горевал и печалился, что велел оковать себе сердце тремя железными обручами, чтоб не разорвалось оно от горя и печали. Усадил верный Генрих молодых в карету, а сам стал на запятках и радовался, что хозяин его избавился от злого заклятья. Вот проехали они часть дороги, вдруг королевич слышит — сзади что-то треснуло. Обернулся он и крикнул:

— Генрих, треснула карета!

— Дело, сударь, тут не в этом.

Это обруч с сердца спал,

что тоской меня сжимал.

Вот опять и опять затрещало что-то в пути, королевич думал, что это треснула карета, но были то обручи, что слетели с сердца верного Генриха, потому что хозяин его избавился от злого заклятья и снова стал счастливым».

окончание «Сказки о Короле-лягушонке или о Железном Генрихе».

Солнце, залив собой выщербленную сотнями студенческих ног брусчатку, бликовало на узких окнах стоящего буквой «П» здания с площадью в центре. И еще щедро раскрасило бронзовую статую университетского отца-основателя, восседающего в раздумьях (надо ему это или нет?) во все оттенки красного. Один лишь орлиный алантский нос выделялся ослепительной желтизной. И еще бы не выделяться, когда об него вот уже лет триста перед каждым экзаменом «причащаются». Примета такая у студентов — на удачу обязательно потереть нос первому попавшемуся на пути памятнику. А вот те двое, что терпеливо сейчас стояли прямо у его основания… Уж не знаю, на удачу они были Ивану Вичнюку или, как обычно.

Геша, завидев парня, подпрыгнул на месте. А потом, видно, вспомнил, что место это обязывает хоть к какой-то ученой солидности и снова хлопнулся на свой лохматый зад. А вот Фрош… Бросив взгляд на нее, наш герой окончательно убедился в двух вещах: да, он — идиот и нет, это — точно полноценная и вполне симпатичная девушка. Впрочем, здесь одна «вещь» плавно вытекала из другой.

— Привет, — сощурилась снизу вверх на Ивана «полноценная девушка». А потом, вдруг, не то от смущения, не то, с непривычки, принялась поддергивать свои короткие русые хвостики. — А у нас тебе — подарок.

Иван проследил взглядом за скользнувшей вниз девичьей рукой и только сейчас заметил висящую через ее плечо собственную же сумку:

— Мать же тво… То есть, это она и есть?

— Ага, — кивнула Фрош. — Мы с Гешей вчера кое-куда смотались и кое с кем пообщались. Так что, там внутри твоя артефактная фляжка. Штаны я с того длинного снимать не рискнула. А вот, что касается денег… Сколько их у тебя украли? Пять сребеней и тридцать два меденя?

— Сколько?!

— Ну… Будем считать, что остальное — моральная компенсация за… Хотя, за общение со мной этого явно не хватит, — добавила она не без кокетства. — Ты книгу продал?

— Неа, — насмешливо скривился Иван. — Я к ней уже привык и решил — продавать жалко. Поэтому я ее просто отдал тому, кто на самом деле знает настоящую цену таким раритетам.

— Неужто своей профессорше? — выкатила Фрош голубые глаза.

— Угу.

— Как Примула и говорила.

— Да что ты? Кстати, — вдруг, усмехнулся парень. — За что тебя твоя «злая колдунья» лишила магии?

— Примула?.. А, я нос свой совала везде. Вот ей и надоело. Но, у нее тогда случайно вышло. И с самим заклятием и с привязкой его к определенной сказке. Она ж на этих братьях Гримм помешана. И, знаешь что?

— Что?

— Если ты не боишься, моя злая колдунья приглашает тебя в гости на чай в нашу с ней столичную квартиру. Пойдешь? — с надеждой спросила девушка.

— Когда? — даже растерялся Иван.

— Прямо сейчас. Пошли, здесь недалеко. А по дороге я тебе расскажу, все о чем захочешь. А ты мне расскажешь о своем университете.

— А зачем тебе? — напрягся наш герой.

— Как это зачем? Я же сюда как раз и вернулась, чтоб в него поступать. Правда… — ехидно скривилась она, — с факультетом еще не определилась. Вот ты на каком учишься?

— О-о! Только не это, — захохотав, сорвался Иван с места. — Пошли к твоей злой колдунье. Только сразу предупреждаю…

— Больше никаких сказок, — одернув веселое льняное платье, качнулась за ним девушка. — Ну, разве что…

— Фрош!

— Больше никаких!

Бр-рэмс-с…

— Вот и блохастый Генрих своих «оков» лишился. Надеюсь, теперь фатум точно не накроет.

— Гаф! Гаф! — ага, надейся (это не я сейчас подумала)…

Март 2013 года

Примечания

1

В переводе с латыни на общеладменский: «Мухе до небес не вознестись».

2

С того же на тот же: «Да чтоб тебя моль съела вместе с твоей латынью».

3

Олицетворяющий собой дикую мощь природы. Среди характерных особенностей хтонических существ исследователи выделяют их звериное начало и сверхъестественные способности.

4

В переводе с латыни на общеладменский: «Живи днем сегодняшним, ибо солнце светит вечно».

5

Карту Ладмении см. в первой книге цикла (приложение к гл. 13)

6

Водяной дух женского пола с длинными руками. Очень коммуникабельна, поэтому постоянно ищет себе «собеседников». Даже помимо их воли (на то и руки).

7

«Поколение ослов», на том же великом.

8

В переводе с латыни на общеладменский: «Кривая линия».

9

Здесь имеется в виду срок до новой смены власти на Склочных болотах (раз в двенадцать лет). Которая неизменно приводит к расползанию нечисти по округе. И хоть Прокурат вместе с вассальными отрядами также неизменно ее ловит, местные жители предпочитают принимать свои оборонительные меры.

10

«Театр масок» — популярный самодеятельный жанр, где, в связи с отсутствием сценических талантов, артисты пользуются готовыми масками-образами. Среди самых популярных: герой-любовник, глупец, проказница, злодей.

11

В переводе с латыни на общеладменский: «Логичный итог нелогичного существования!»

Content

Елена Саринова
Практика по фольклору

Никому не нужная библиографическая справка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания