Андрей Дышев

Детектив от Иоанна

Ибо ты говоришь: «Я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг.

…И вышел другой Ангел из храма и воскликнул громким голосом к сидящему на облаке: пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы; ибо жатва на земле созрела.

(Новый Завет, Апокалипсис)

Глава 1

Рейс в Норт-Фруди

Обмахивая иссиня-черное лицо рекламным буклетом, администратор смотрела на российский паспорт с тем тупым выражением, с каким сытые бегемоты в зоопарке пялятся на раскиданные по клетке зрительские леденцы.

— До окончания регистрации еще пятнадцать минут! — едва сдерживая раздражение, объяснил Аулис на недоброкачественном английском российского производства. — Но мне сказали, что мое место уже продано. Почему продано? Кому продано? Кто позволил?

Он выходил из себя. Тумба с облупленными боками, за которой сидела администратор аэропорта, дрожала от его натиска. Аулис сжимал кулаки и скрипел зубами. За большим запыленным окном рокотали лопасти пропеллеров. Аулис чувствовал себя самолетом, стоящим на старте взлетной полосы: рычаги газа сдвинуты до упора вперед, и остается лишь отпустить тормоза, чтобы с нарастающей скоростью взмыть в небо…

Не меняя положения головы, администратор взглянула вверх, выкатив снежные, как исподнее, белки глаз. Круглые, с выпуклым циферблатом часы, которые висели над ее головой, подтверждали правоту Аулиса. Но сытое выражение на лице администратора никуда не делось, и ее громоздкие губы не дрогнули. Женщина зачем-то принялась листать паспорт, причем без всякого интереса, не задерживаясь на запачканных штампами страничках. В глубине черепной коробки, под сплетением жестких курчавых волос, происходила невыразительная умственная работа. Ее смысл заключался в том, чтобы ударно и исчерпывающе доказать бледнолицему пассажиру, что он сам дурак, коль прошляпил свое законное место в самолете, следующем рейсом до Норт-Фруди.

— Еще пятнадцать минут, — тверже повторил Аулис, давая понять, что сдаваться не намерен. — Я не опоздал! Я пришел вовремя! Посадите меня в самолет! Мне обязательно надо в Норт-Фруди!

Сажевого цвета мальчик с крепкой, как булава, головой лапнул Аулиса прохладной ладошкой за локоть и попросил денег. Администраторша отложила паспорт в сторону и принялась изучать билет. Она тоже была тертым калачом.

— Посадить на самолет? — думая о чем-то другом, переспросила она.

— Да, посадить!

Администратор наконец подняла глаза. Аулису показалось, что в них мелькнул короткий блик сострадания.

— Худой какой, — произнесла она очень тихо, и Аулис решил, что ослышался.

Аэровокзал содрогался от рева самолетных пропеллеров. Объявили посадку на Эльдору. Группа людей со смоляными скуластыми лицами, будто выпачканными в ночи, в пестрых одеждах, с тяжелыми вязанками бус всех цветов радуги, прошествовала в зону досмотра. Про Норт-Фруди уже никто не заикался. Аулис смотрел на запыленное окно, по которому медленно, словно сапер по минному полю, передвигался большой мохнатый паук. Самолет с красными полосами на фюзеляже катился по рулежке. Может, это Аулиса самолет? Набитый людьми и багажом под завязку, он уже готовился к взлету, запрашивал разрешение, выруливал на старт, а в душном салоне какой-то наглец, удобно устроившись в кресле, принадлежащем Аулису, щелкал пряжкой привязного ремня.

— Что вы хотите вычитать в моем билете? Что вам там не понятно? Рейс семьсот пятый до Норт-Фруди. Вот дата, вот время отправления. Вот время окончания регистрации…

Диспетчер не знала, как с ним поступить. Ей было бы лучше, чтобы этот молодой и навязчивый пассажир вдруг тяжело заболел или потерял сознание. Или чтобы плюнул на все и поехал поездом. А еще лучше, чтобы вообще никуда не ехал и не напрягал работников транспорта своими проблемами. Ни слова не говоря, она поднялась со стула и направилась в конец зала. Аулис пошел за ней, глядя, как тяжело переваливаются главные части ее тела, похожие на паровые поршни «Титаника». Его нервная система плодовито вырабатывала злость, и он с трудом сдерживался, чтобы не высказать что-нибудь оскорбительное. Вот она, экзотика, получай! Как мечтал о ней, как ждал с ней встречи! А началось это ожидание с того дня, как Аулис устроился поставщиком снаряжения в альпклуб. До этого он работал в аптеке, потом — в районном собесе. Но работа в альпклубе ему понравилась особенно. Тут можно было наварить весьма приличные деньги. Богатым мажорам, жадным до адреналина, требовались километры французской альпинистской веревки, чтобы с ее помощью штурмовать отвесные скалы Норвегии или Калифорнии. Но, как все мажоры, они были легкомысленны и неразборчивы, и Аулис вознамерился всучить им за те же деньги подделку из африканской агавы. Эта веревка выглядела ничуть не хуже французской, но использовать ее можно было разве что для просушки белья во дворе.

И вот он в жаркой экзотической стране, на полпути к Норт-Фруди, где находилась фабрика по переработке сизаля. Аулиса ждал директор, чтобы заключить с ним договор на поставку крупной партии веревок. Но Аулис накрепко застрял в столичном аэропорту, потому что его самолет в Норт-Фруди улетел раньше времени.

Ругательства так плотно утрамбовались в его сознании, что не осталось места для нормальных мыслей. Обливаясь потом, он следовал за администратором, за этой слоноподобной женщиной, которой, увы, было не по силам посадить его в улетающий самолет. Никто не мог повернуть время вспять, остановить могучие моторы, развеять прогорклый выхлоп и остудить раскаленный металл. Никто, никто!

Администратор зашла в какую-то комнату, агрессивно захлопнув за собой дверь. Аулис недолго рассматривал стоящую у кассового окошка худую женщину с необыкновенно длинной шеей, опутанной разноцветными бусинками. Вскоре слонопотам вышел в сопровождении столь же тяжеловесного мужчины. Оба оживленно говорили на непонятном языке. Мужчина тыкал фиолетовым пальцем в билет и показывал куда-то вверх, наверное, туда, куда отправился самолет. Администратор отвечала ему и показывала рукой на выход. Жаль, что эти люди говорили не по-английски, а то бы Аулис не преминул вставить пару-тройку ядовитых фраз о сомнительных порядках в этом аэропорту. Спортивная сумка оттягивала его плечо. На душе скребли кошки. Аулису не хотелось думать о том, что будет, если он опоздает к сроку в Норт-Фруди.

А душно-то как! И рябит в глазах от пестроты! В этой стране, где природа поскупилась на краски, люди компенсировали недостаток цветовой гаммы разноцветной одеждой и аксессуарами, а также вертляво-сочным языком. Рядом с ними чувствуешь себя серой мышкой… Аулис облизал пересохшие губы. Фляга с водой, которую он носил на поясном ремне, давно опустела. И нигде не было видно автоматов по продаже кока-колы или спрайта. Такое ощущение, что пить хотелось только ему. Эти чернокожие генетически приспособлены к засухе. Наверное, им хватает стакана в день. Аулису же и пяти литров мало. А еще он любит клюквенный морс. И еще пиво — только если холодное и не слишком газированное. Да от минералки не отказался бы…

Горячий спор между двумя тяжеловесными сотрудниками аэропорта продолжался, и во все стороны разносились курчавые ругательства из богатых лингвистических кладезей суахили и тсваны. Вокруг потихоньку скапливался пестрый люд. Аулис чувствовал на себе недобрые взгляды. Наверняка зеваки принимали его за расиста, которому не нравится эта чудесная страна, ее чудесный климат и ее чудесные порядки. Гордые потомки людоедов и охотников на львов безоговорочно и априори заняли сторону своих соотечественников. У Аулиса уже рябило в глазах от бесчисленного количества разноцветных бус. Обстановка накалялась. Большеголовый мальчик снова попросил денег, но на этот раз требовательно и нагло. Костлявый старик с большим блестящим лбом встрял в спор и принялся размахивать длинными худыми руками с шишковатыми суставами. Он был похож на вождя воинственного племени каннибалов… Все-таки зря Аулис не взял в аренду джип. Была такая шальная мысль. Но он испугался, что посреди саванны закончится бензин и по мере наступления ночи машину начнут окружать стаи гиен.

Когда большеголовый мальчик от слов перешел к делу и беспардонно сунул свою черную, как кочерга, руку в карман Аулису, администратор сказала:

— Вот видишь — все против тебя! Будешь настаивать?

— Буду! — твердо ответил Аулис.

Женщина вздохнула:

— Что ж, пошли!

Толпа почтительно расступилась перед ней, и Аулис поспешил в образовавшуюся брешь. Наверное, администратор вела его к очередному чиновнику. Аулису не хотелось вызывать у людей расистские чувства, и он раздумывал о том, как бы ему прикрыть оголенные, неприлично белые части своего тела. Но администратор повела его на выход из терминала, туда, где раскаленный, прогорклый воздух содрогался от рева прибывающих и улетающих самолетов. Аулис смотрел по сторонам, прикрывая ладонью глаза. Неужели проблема решена, и сейчас он сядет в самолет и взлетит над прожженной саванной, напоминающей с высоты большой подгорелый блин?

Они стояли в скудной тени козырька и чего-то ждали. Администратор, опершись тяжелыми руками на ограждение, неслышно переговаривалась по радиостанции. Мимо них с оглушительным ревом проезжали красные и зеленые самолеты, похожие на раскрашенных касаток. Разогретый двигателями воздух дрожал от децибелов и плавился. Аулис переложил лямку сумки на другое плечо и повеселел. Если проявить настойчивость, то везде можно добиться справедливости, даже в такой экзотической стране, как эта. А командировка, даже если принять во внимание все ее минусы, все же чудесная! Чего стоит только отбивная из хардербиста, которую Аулис съел в маленьком ресторанчике на площади перед аэропортом. А сколько подобных хардербистов ждут его впереди, после подписания договора!

— Не пожалеешь? — вдруг спросила администратор, глядя себе под ноги, словно обращалась не к Аулису, а к большому черному жуку, преодолевающему трещинку на асфальте.

— С какой стати я должен пожалеть? — удивился странному вопросу Аулис и пожал плечами. — Вы хотите посадить меня на какой-то особенный самолет? Без окон, колес и крыльев?

— Можно сказать, что так, — с расплывчатым намеком ответила администратор. — Здесь лучше покориться судьбе.

— Что значит покориться? — не понял Аулис.

— Если не получилось улететь, то не стоит проявлять настойчивость. Судьба тебя оберегает.

«Ага, сейчас! — подумал Аулис. — Это она нарочно пугает меня. Ей выгодно, чтобы я отказался лететь. Деньги-то уже заплачены!»

Две полицейские машины, мелкие, приземистые, как недоразвитые самолеты, промчались мимо, сверкая мигалками. Увидев их, администратор искоса посмотрела на Аулиса. Она хотела увидеть, как он отреагирует, поймет ли, что это тоже дурная примета. Машины не остановились рядом с терминалом, а помчались дальше, ловко пробегая под крыльями могучих «Боингов», как мелкие рыбешки под плавниками акул. Но для опаздывающего на деловую встречу Аулиса это был совершенно прозаичный и ничего не значащий эпизод, и он тотчас забыл бы про машины, если бы они не подкатили к небольшому красному самолету с нарисованным на киле пшеничным колоском.

— Твой самолет, — как бы невзначай обронила администратор.

Теперь Аулис со слабым интересом наблюдал, как два чернокожих полицейских в песочной форме подводят к самолету белого мужчину. Поток горячего воздуха взъерошил волосы на его голове, отчего они стали похожи на желтые языки пламени. Это был блондин, возможно, единственный в обозримом пространстве, если не считать самого Аулиса, унаследовавшего от своих далеких карело-финских предков прозрачно-белесые кудерюшки. Когда блондин, поднявшись по стремянке к двери, пригнул голову и перешагнул порожек, Аулис заметил, что его ладони опущены и сведены у самой ширинки, словно блондин на ходу сжимал причинное место. «Да он же в наручниках!» — догадался Аулис.

Троица исчезла внутри самолета, и Аулис опять начал страдать от жары и нетерпения. Только он принялся мечтать о холодном пиве, как администратор получила команду по радио.

— Пора! — сказала она тем печальным и безапелляционным тоном, каким палач приглашает клиента на эшафот, но еще несколько мгновений выжидающе смотрела Аулису в глаза. Аулис не выдержал этого взгляда, поправил лямку на плече и ответил:

— Пора так пора!

Они пошли к самолету с пшеничным колоском на киле. «Наконец-то!» — обрадовался Аулис, на ощупь пробуя, насколько раскалилась под солнцем его голова. Когда они подошли к стремянке, оба двигателя уже рокотали и перегоняли через свои жернова горячий воздух.

Но не обошлось без заминки. Одутловатый командир воздушного судна, похожий на загулявшего Пеле, стоял в дверях, напоминая портрет в овальной раме, и отказывался пропустить Аулиса внутрь самолета. Объяснение с администратором на сей раз происходило на английском, и из обрывков фраз Аулис понял, что самолет зафрахтован крупной торговой фирмой и выполняет коммерческий спецрейс, к тому же оставшиеся свободные места оккупировали полицейские. Администратор устало спорила, ссылалась на распоряжение директора авиакомпании и все время поглядывала на Аулиса. «Это твой последний шанс!» — говорили ее глаза. Но Аулис отводил взгляд, хмурил брови и всем своим видом показывал, что он человек принципа и от своих намерений не отказывается.

— Что ж, ладно. Я подчиняюсь вам, — вдруг согласился командир, правда, с каким-то скрытым злорадством. — Если он так настаивает, то пусть летит. Только вы, пожалуйста, потом подтвердите, что я не тянул его силой. Я на него вообще смотреть не буду. Он для меня не существует. Пусть проходит в самолет как бы втайне от меня.

И командир в самом деле отвернулся, с блаженной улыбкой глядя на прыгающих по пальмам обезьян.

Администратор подтолкнула Аулиса в спину, мол, скорее поднимайся в самолет, пока тебя не разоблачили. По правде говоря, где-то в глубинах души у Аулиса заскрежетало неприятное чувство сомнения в целесообразности полета, но он быстро привалил сомнения прирожденным упрямством и коммерческой алчностью.

— Спасибо вам, — сказал он на прощанье администратору.

Она уже шла к терминалу, но, услышав слова благодарности, остановилась, обернулась и недоверчиво взглянула на Аулиса.

— Что ты сказал? Спасибо?

И вдруг по-эстрадному громко расхохоталась, широко раскрыв рот и обнажив кровяно-красные десны, чем стала похожа на лошадь Пржевальского.

Столь же внезапно заткнувшись, администратор воровато ссутулилась, как если бы покидала место преступления, и поспешила к терминалу, чтобы затеряться в многочисленных коридорах, в служебных кабинетах, среди пыльных шкафов с устаревшей документацией. Ее могучее тело колыхалось под оливковой рубашкой, словно вода в кожаном бурдюке. Командир, насвистывая государственный гимн, продолжал глазеть на обезьян. Аулис кинул прощальный взгляд на дрожащий в раскаленном мареве город, мысленно спросил себя, все ли он правильно делает, но оставил этот вопрос без ответа и решительно поднялся в самолет. Командир тотчас последовал за ним и, зайдя в тамбур, наглухо задраил дверь, да еще, проверяя надежность, со всей дури двинул по ней ногой.

— Я не ошибся, самолет летит в Норт-Фруди? — уточнил у него Аулис, все больше терзаясь странными сомнениями.

— Не все ли тебе равно? — ответил командир, нехорошо улыбаясь и извергая крепкий запах перегара. — Теперь-то тебе какая разница? Теперь-то от тебя ничего не зависит. Ты уже все сделал, что мог.

Аулис решил, что командир просто неправильно понял его вопрос, зашел в салон и сразу увидел, что значит коммерческий спецрейс. Все сиденья были заняты, но не пассажирами, а объемными тюками и коробками. Аулис прошел по узкому проходу в конец салона в поисках свободного места и обнаружил, что в креслах последнего ряда удобно устроился блондин, с двух сторон опекаемый толстым и худым полицейскими. У блондина было незапоминающееся, стандартное лицо, словно вылепленное из гипса студентом-скульптором; в это лицо глубоко въелось выражение послушания и активного содействия следствию; медный загар хорошо оттеняли выгоревшие брови и ресницы, которые можно было разглядеть лишь при особом усердии; в светлых глазах незнакомца засела глубокая озабоченность проблемами борьбы с преступностью. Блондин взглянул на Аулиса с оживленным интересом, в то время как аспидно-синие полицейские недовольно надули губы.

— Все занято, — громко произнес Аулис, чтобы всем было понятно, по какой причине он здесь появился, и вернулся к первым рядам. Там он, освобождая кресло, сгрузил на пол несколько тяжелых коробок с турбореактивными газонокосилками и сел у иллюминатора. Глядя на закопченное крыло, Аулис испытывал то волнительное нетерпение, какое испытывает зритель в театре за несколько минут до поднятия занавеса. Как хорошо, что все хорошо закончилось! Аулис не только не опаздывал на подписание договора, у него еще оставался в запасе весь сегодняшний вечер. Аулис посвятит его пиву. Он пойдет в ресторан и закажет три… нет, пять бутылок ледяного пива. Две выпьет залпом, до слез, а потом будет медленно посасывать божественный напиток и наслаждаться покоем, вечерней прохладой и экзотикой, о которой столько мечтал. В этой стране, оказывается, полно симпатичных шоколадок, готовых растаять в его руках…

— С кресла не вставать! По салону не ходить! Товар руками не трогать!

От приятных мыслей Аулиса отвлек голос командира самолета. Загулявший Пеле с широко расставленными раскосыми глазами умудрялся одновременно смотреть на коробки, полки и на Аулиса.

— Ты хорошо понял? Смотри мне, а то сожру тебя заживо.

М-да, своеобразный юмор у командира самолета. Этакая местная фишка для увеселения туристов. Аулис улыбнулся в ответ, кивнул, мол, и без слов понятно, что заживо сожрешь, ибо свежатина однозначно вкуснее. Желая поддержать тон, показать себя послушным, всем довольным и немного фамильярным, Аулис сказал:

— Не возражаю, ешьте на здоровье, вот только бы пива бутылочку…

Но командир не дослушал и молча скрылся за шторкой, попутно вытряхивая на пол из опустевшей бутылки виски последние капли. Глухо захлопнулась дверь в пилотскую кабину. Корпус самолета мелко задрожал, качнулся на чувствительных рессорах, и откуда-то сверху свалился большой тюк, обмотанный крест-накрест липкой лентой. Поехали! Аулис сел удобнее, вытянул ноги, поискал под собой пряжку привязного ремня. Полтора часа полета — какая ерунда! Если здесь ничего не предложат, он выпьет пива в аэропорту Норт-Фруди. Где-то Аулис слышал, что в этом городе живут самые наглые обезьяны на земле. Местные воришки специально обучают их потрошить сумки и чемоданы туристов. Кроме кошельков, мартышки обязательно уносят с собой нижнее белье. Деньги отдают своим хозяевам, а трусы напяливают на себя и щеголяют в них. Особое предпочтение отдают красным и розовым расцветкам… Аулис думал про этих забавных обезьян, и настроение его повышалось с необыкновенной скоростью. Как приятно сидеть сейчас в кресле самолета, смотреть в мутный иллюминатор, зная, что все неувязки остались в плоском, как снарядный ящик, терминале, а впереди будут только хорошие события.

Глава 2

Колечко с двумя брюликами

Аулису показалось, что разбег был очень длинным, что разреженный от жары воздух был не в состоянии поднять перегруженный самолет. Салон скрипел, дрожал, с полок, словно тяжелые авиационные бомбы, падали коробки. Несколько раз из-за шторки выглядывала молодая Стюардесса с личиком хлебного («бородинского») оттенка и сплющенными, как у сонной рыси, глазами. Ее можно было бы назвать красивой, если воспринимать ее не как живое существо, а эбонитовую статуэтку или манекен в витрине магазина одежды.

— У вас есть пиво? — спрашивал у нее Аулис.

Он немного боялся, что самолет не взлетит, а так и будет мчаться по земле, растопырив свои дурацкие бесполезные крылья, срезая ими, словно кинжалами, деревья, дома, высоковольтные линии и небольшие горы, пока в конце концов не домчится до Норт-Фруди. Но к этому времени Аулис уже наверняка испустит дух, так как внутренности его будут взбиты, будто коктейль в шейкере. И полицейские умрут, и белый человек в наручниках — одна участь для абсолютных антагонистов. Но самолет все-таки взлетел, убрал шасси и, крепко отравляя черным выхлопом воздух, принялся забираться повыше в небо… Интересно все-таки узнать, что этот белобрысый типчик натворил в стране чернолицых людей? Аулис убрал с колен сумку, которая свалилась на него сверху, поднялся с кресла и заглянул за шторку.

— В котором часу мы прибудем в Норт-Фруди?

Стюардесса, высоко подняв подбородок, любовалась своим отражением в зеркале. Послюнявив пальчик, пригладила тонкие, как нити, брови. Потом принялась бережно массировать кожу под глазами. Появление пассажира ее ничуть не смутило.

— Помочь? — спросил Аулис.

Она снова не ответила, опустила лицо, разглядывая себя уже с другого ракурса. Ее цепкий взгляд обнаружил какой-то невидимый дефект, и девушка осторожно поскребла щеку длинным перламутровым ноготком. От нее тянуло антрацитовой твердостью и невозмутимостью. В глазах Аулиса она являла собой центральную, непостижимую, неосязаемую деталь картины Малевича «Черный квадрат».

Судя по тому, что два вопроса остались без ответа, Аулис пришел к выводу, что спрашивать о белокуром мужчине в наручниках бессмысленно. «А говорят, что все негритянки общительные и убойно-страстные», — разочарованно подумал Аулис, откровенно разглядывая Стюардессу с головы до ног. Он бы вернулся в салон, если бы не жажда. Ладно, она не должна отвечать на его вопросы. Но она обязана предлагать пассажирам напитки!

— Я хочу пить, — поведал о своем вожделении Аулис. — У меня сушняк. Обезвоживание.

Стюардесса наконец переключила на Аулиса внимание и кивнула на металлический стеллаж, в круглых ячейках которого сидели пластиковые бутылки. Аулис выбрал фанту, свинтил крышку. Оранжевый лимонад зашипел, запенился и ядовитой струей брызнул во все стороны. Девушка взвизгнула, и ее словно брандспойтом смыло за перегородку. Аулис подумал, что Стюардесса испугалась за свою белую блузку, но, оказывается, ее больше волновало, не попала ли фанта на обнаженные до локтей руки. Некоторое время она с испугом рассматривала их. Кажется, она нашла капельку размером с клопа и тотчас сунула руки в маленькую, как детский горшок, мойку, оборудованную рядом с бортовой кухней. Можно было подумать, что ей на кожу попал иприт, коим травили друг друга участники Первой мировой войны.

— Что ж так неосторожно? — ворчала она и, подобно тому, как это делают хирурги, намыливала руки до локтей. — В газете писали, что от этой гадости прыщи могут пойти.

— А ты верь газетам больше! — ответил Аулис и на всякий случай внимательно почитал этикетку на бутылке, понюхал горлышко, сделал глоток и прислушался к вкусовой гамме. Фанта как фанта, а не иприт.

Стюардесса терла и скребла руки, пена летела во все стороны.

— Меня всегда волнует полет на самолете, — не по теме высказался Аулис. Раз не извинился, то пришлось брякнуть что-то в свое оправдание.

— А для меня это уже просто жизнь, — уже без обиды ответила Стюардесса. — Я давно привыкла к шуму мотора, к болтанке, воздушным ямам, аварийным посадкам, сваливанию, штопору… Это нормально. Так должно быть.

— А у меня всякий раз при взлете пульс учащается, — признался Аулис, пропустив мимо ушей упоминание про штопор. — Здесь такая поднебесная атмосфера! Привязные ремни. Прохладительные напитки. Красивые стюардессы… А правду говорят, что все стюардессы — жены пилотов?

Девушка приподняла личико и показала Аулису свои миндальные глазки. Нет, это не глазки, а две чернильные капли — блестящие, дрожащие, упаси бог сорвутся, потом вовек не отмоешься.

— Если правда, то это что-то меняет? — произнесла она, тщательно вытирая руки одноразовым бумажным полотенцем.

— Не поверю, что ты замужем за этой… — он хотел сказать «за этой наглой гориллой», но вовремя поправился: — За этим грубым летчиком.

— Мой муж — второй пилот, — с достоинством уточнила Стюардесса, кивнув на дверь в кабину, и снова принялась изучать свое отражение в зеркале. — Только он, и никто другой. Мое сердце навечно принадлежит ему.

— Правда? — сыграл ничем не мотивированную радость Аулис, пытаясь зрительно определить размер ее груди. — И что, он тоже африканец?

— Англоафриканец ассирийского происхождения, — поправила Стюардесса, чуть оттягивая кончик носа. Она прикидывала, стоит ли ей делать пластическую операцию. — А его отец родом из Непала, хотя имеет персидское гражданство. Его воспитывала галилейская община, но отец все равно считает себя коренным тивериадрийцем. А мама у него цыганка, ее родственники по всему миру разбросаны. Опио уже пятнадцать лет водит самолеты. Он зарабатывает полторы тысячи долларов в неделю плюс проценты с вклада в швейцарском банке. У него собственная вилла в Эльдоре. Я там еще не была, но Опио обещает на следующий год поселить меня туда. Но я не хочу на виллу, — изображая пресыщенность звезды, вздохнула Стюардесса. — Мне надо карьеру делать. Если бы Опио не настаивал, чтобы я летала с ним, то меня давно взяли бы в Голливуд. Каждую среду меня приглашают на фотопробы. Пока мне за это не платят, но обещают в будущем огромные деньги. Я позирую целой сотне фотографов в обнаженном виде по два часа…

— И эти снимки печатают на обложках популярных глянцевых журналов, — добавил Аулис.

Стюардесса оставила свой нос в покое и настороженно покосилась на Аулиса.

— Пока еще не печатают, но обещают в будущем… А откуда ты знаешь?

Аулис не стал объяснять, что каждая его новая подружка при первом знакомстве рассказывала нечто похожее — и про фотопробы, и про глянцевые журналы, и про предложения сниматься в кино. А потом, после бокала сладкого коктейля в баре, соглашалась на любовь в ближайших парковых кустах. Он подошел к девушке со спины и указательным пальцем приподнял кончик ее черного, как у ротвейлера, носа.

— Тебе лучше вот так, — посоветовал он.

— Но тогда слишком заметны ноздри!

— Зато мордашка становится озорной.

Она оттолкнула его от себя и пошевелила носом, придавая ему прежнюю форму.

— Вот сейчас муж выйдет, и ты увидишь, что значит быть озорным, — пообещала Стюардесса. — Руки помыл бы, прежде чем за мое лицо хвататься. Турист, что ли?

— Разве я похож на туриста? — фыркнул Аулис, скручивая крышку на бутылке спрайта. — Я президент международного суперэлитного альпклуба экстра-класса «Свободное падение». Не слышала о таком? Лечу подписывать контракт с норт-фрудийской фабрикой по переработке агавы. А на завтра у меня запланирована охота на тигров, затем дайвинг с акулами, прием у консула и выступление перед активом гренландских мормонов… А что, твой муж очень ревнивый?

— Очень, — с безусловной убежденностью ответила девушка и как бы невзначай подторкнула нос кулаком — ей не давали покоя слова Аулиса о том, что ей пойдет быть курносой. «Вполне может быть!» — наверное, подумала она и добавила: — Он меня обожает! Он дня без меня прожить не может. Он все время думает и заботится обо мне. А какой он щедрый! Чего он мне только не наобещал подарить в будущем!

Аулис присосался к горлышку и незаметно рассмотрел темно-коричневые коленки Стюардессы. Он еще никогда в жизни не общался с такой колоритной девушкой. Коленки были так себе. А вот прическа, состоящая из множества тонких косичек, его впечатлила. Он представил эти косички раскиданными по подушке, прикрытые рысьи глазки, частое шумное дыхание и нечаянно хмыкнул.

Стюардесса строго взглянула на него.

— Ты зря хрюкаешь, — холодным тоном произнесла она, выдавливая на тыльную сторону ладони увлажняющий крем с крокодиловым молочком. — Здесь, в самолете, о пилотах нельзя думать плохо… Это к добру не приведет. Сейчас от них зависит все — наша жизнь, судьба, здоровье, благополучие. У них титаническая работа. В них надо верить. Вот ты сейчас треплешь языком и водичку попиваешь, а они… они… на нервах… из последних сил… ради нас… ради самолета… не ведая сна и покоя…

— А с чего ты взяла, что я думаю о пилотах плохо? — возразил Аулис. — Просто я хотел пригласить тебя сегодня вечером в ресторан.

— Вечером? — как эхо повторила Стюардесса, и Аулису показалось, что она растерялась и покраснела, да вот только на черной коже румянец не проступил. — Я даже не знаю, что на это ответить… Я уж отвыкла от ресторанов… Да там, должно быть, еда невкусная… А вдруг откроется понос или рвота? Мало ли что подсунут…

— Мы пойдем в самый приличный ресторан, — заверил Аулис. — А потом у меня в номере шампанское попьем.

— Ну да, — неуверенно кивнула Стюардесса. — Это само собой. С шампанского, собственно, можно и начать… Вот только не знаю, как тебе это объяснить… Я прямо-таки вся в смятении. У меня мысль переклинило… Надо все подсчитать, взвесить…

— Ты не знаешь, что сказать мужу? — пришел на помощь Аулис.

— Да ничего ему и говорить не надо… Он мне, понимаешь ли, обещал колечко с бриллиантом…

— Фу, какая ерунда! — всплеснул руками Аулис, лихорадочно гадая, кто перед ним: дура, опилками набитая, или хитрая бестия. — Подумаешь, колечко пообещал. Я тебе тоже что-нибудь пообещаю. Например, еще более крутое колечко, с двумя брюликами!

— Правда? — обрадовалась Стюардесса. — Ну тогда… тогда зачем нам ждать вечера?

«Все-таки дура», — пришел к выводу Аулис, и у него от волнения учащенно забилось сердце. С такой концентрированной экзотикой он еще никогда не сталкивался. Пока он торопливо раздумывал, прилично ли будет воспользоваться столь безграничной доверчивостью Стюардессы и действительно ли она так привлекательна, как показалась ему сначала, Стюардесса толкнула его в закуток, огороженный шторой, где находилась бортовая кухня. Раздевалась она празднично, легко, быстро, с молодежным задором, и, хотя ее немножко донимали сомнения относительно обещания Аулиса, острое желание заполучить колечко с двумя брюликами было неподавляемым. Аулис же, старательно раскачивая самолет, чувствовал себя подонком, но остановиться не мог.

— Смотри, сколько у меня уже всего, — сказала она, одной рукой застегивая пуговицы на блузке, а второй снимая с полки изящный, крепкий, обшитый хрустящей слоновьей кожей блокнот. Раскрыла его на первой странице и с трепетным волнением поднесла к глазам Аулиса. Мысли Аулиса были растрепаны, его сознание еще не вернулось в голову окончательно, и он пялился на исписанную страницу, ничегошеньки не понимая. «Вилла в Эльдоре; $100 000 на серебряную свадьбу; трехэтажный особняк в Пхунхамьяхре на берегу Марданьяхмы; кольцо с бриллиантом; «Мустанг» спортивный (красный) — всё от Опио!!! $1000 от Ангарии Муутаси. $345 от Альфонса Осача. $45 543 от Миши Рабиновича. $655 от Атанаса Бомбиру. $43 от Саши Воробьева. $77 от Рашида Мысымбаева…»

— Что это? — как ни старался, не понял Аулис.

— Это все, что обещали мне мои мужчины, — пояснила Стюардесса, целуя страничку. — Сейчас я запишу сюда и твое колечко с двумя бриллиантами.

И девушка с таким восторгом подпрыгнула, что треснулась темечком о низкий потолок.

Глава 3

Спрыгни вниз!

«Тяжелый случай», — думал Аулис, идя по проходу в хвост самолета. Его вяло, без особого аппетита грызла совесть. Поравнявшись с последним рядом, он краем глаза заметил, что белого арестанта между полицейскими нет. Отдернул шторку, за которой находилась дверь туалета, и только тогда услышал, как полицейские хором крикнули ему, будто служебной собаке:

— На место!

Но Аулис уже отгородился от них шторкой, аккуратно врезанная в перегородку дверь была рядом, а за ней, так волнующе близко, его ждал компактный толчок из нержавейки. Разве можно возвращаться, когда до желанной цели всего шаг? Аулис взялся за ручку, но дверь вдруг раскрылась, и он увидел перед собой блондина в наручниках. Аулис посторонился, пропуская его, но блондин вовсе не торопился переступить через порог. Кинув быстрый взгляд на задернутую штору, он тихо спросил:

— Рашн?

Аулис тоже глянул на шторку, почему-то пожал плечами и не очень уверенно ответил по-русски:

— Вообще-то я карел.

— Турист из России, значит, — по-своему понял блондин, глядя на Аулиса, как на родного и очень богатого брата, которого не видел много лет. — А меня вот как… — Он приподнял скованные руки. — По ложному доносу… Обидно, знаешь…

— Жаль, — пробормотал Аулис, желая как можно быстрее закончить разговор с этим экстрадированным земляком.

— Ты ухо держи востро… — предупредил блондин. Он хотел еще что-то добавить, но Аулис быстренько подвел черту:

— Ладно, — и зашел в туалет.

Он запер дверь и, глядя на то, во что превратилась выпитая им пепси-кола, подумал о блондине. Вот как мир тесен! У черта на куличках соотечественника встретить можно. Вляпался мужик. Говорит, по ложному доносу… Но верится с трудом. Скорее он воришка или контрабандист. А может, расист, апартеидчик и сегрегатор. И нечего с ним в разговоры вступать. А то моргнуть не успеешь, как завалит просьбами: спасай, зёма! — перегрызи наручники, замочи полицейских, потому что родина у нас одна, да и я белый и пушистый…

Он вышел в тамбур, отряхивая от воды вымытые руки, отдернул занавеску и направился по проходу на свое место. Полицейские молча сопели, а вот блондин буквально прожигал Аулиса взглядом. Этот взгляд Аулис нутром чувствовал, хотя смотрел себе под ноги. «Только не смотри на него! Только не взгляни!» — внушал он себе, но тут словно черт его дернул, и Аулис повернул голову. И взгляд — глаза в глаза! И Аулису сразу стало жалко блондина и стыдно за свою черствость. И полицейские это увидели и поняли. А блондин — подлый пакостник! — еще вскинул скованные руки вверх и громко крикнул:

— Спасибо тебе, земляк!

А потом еще и подмигнул. Аулис, человек по натуре общительный, рефлекторно ответил таким же подмигиванием, хотя готов был выдрать свой глаз, чтобы не допустить этого. Но его молодое приветливое лицо как бы жило самостоятельной жизнью и, словно продажная девка, готово было улыбаться всем подряд.

Не успел Аулис вернуться на свое место и прижаться лбом к холодному стеклу иллюминатора, как ему больно наступил на ногу полицейский.

— Ты с ним знаком? — спросил он.

Роста он был приличного и настолько широк в плечах, что можно было только удивляться, как он вообще попал внутрь самолета. На коротких волосах сверкали капельки пота. Безжалостное лицо полицейского напомнило Аулису кого-то из великих боксеров, который на ринге не боксировал, а попросту укладывал на пол своих соперников правым хуком или левым апперкотом. О приличном опыте кулачных боев свидетельствовал расплющенный и сдвинутый в сторону, как флюгер при сильном боковом ветре, нос да шрам под ухом.

— С кем знаком? — переспросил Аулис и подумал: «Ну вот! Накаркал на самого себя!»

— Не прикидывайся потрошеным бородавочником! — предупредил полицейский и схватил Аулиса за белесый чуб. — Ты ведь ему подмигнул!

— Я и вам могу подмигнуть, — справедливо заметил Аулис и почувствовал, как по его щеке побежала слеза.

Полицейский, насладившись этим зрелищем, разжал руку, в которой остался приличный пучок светлых волос, похожих на солнечные лучики.

— Паспорт!

Документ, выданный Аулису родным отечеством, полицейский изучал долго и придирчиво, не в пример администратору аэропорта.

— Какого черта ты здесь? — спросил полицейский, разглядывая фото то одним, то другим глазом.

— У меня в Норт-Фруди бизнес.

— Что? Би-и-изни-ис??

В черных глазах полицейского искрилась несбыточная мечта сочетать в себе и сыщика, и судью, и палача одновременно, чтобы можно было обвинить, засудить и наказать Аулиса здесь, сейчас, немедленно: схватить его огромной лапой за горло, а потом шарахнуть головой о перегородку так, чтобы мозги по всему салону… Ну если не шарахнуть головой о перегородку, то хотя бы припереть к ней убойными, неопровержимыми, исчерпывающими уликами. Дрожа от сыщицкого азарта и острого желания не обмануть своих ожиданий, полицейский выдернул из своего тугого кармана радиостанцию, включил ее, прижал к уху, но ничего не услышал, и, сколько бы ни тряс ее, связи не было. Пробормотав что-то, он понес паспорт за шторку, вероятно, в пилотскую кабину, чтобы воспользоваться бортовой радиостанцией.

Совесть у Аулиса была чиста, точнее, совести у него вообще не было, но он боялся роковой ошибки, трагического совпадения или банальной подлости со стороны полицейского. Ждать пришлось долго. Это можно было объяснить тем, что запрос полицейского увяз в бездонных банках данных Интерпола. Аулис смотрел на затаившуюся в мутной дымке рыжую землю, кое-где залатанную зелеными лоскутами. Ему уже не хотелось ни пива, ни подводной охоты, он уже не мог ни о чем другом думать, кроме как о свободе, незыблемость которой пошатнулась после нелепой встречи с плененным соотечественником.

Самолет успел долететь до грязно-серых облаков, похожих на перестоявшую бражку, когда полицейский вернулся. Он уже не смотрел как людоед в глаза Аулису, не хватал его за волосы. Вероятно, полицейского охладила безупречная по африканским меркам характеристика молодого человека. Тем не менее паспорт полицейский оставил себе.

— В аэропорту получишь, — буркнул он, заталкивая документ в пропотевший до сырости нагрудный карман.

Аулис мысленно поклялся, что не встанет с кресла до самого прилета в Норт-Фруди, пусть даже его мочевой пузырь лопнет. Он снова прилип к иллюминатору, ожидая того момента, когда крыло самолета, подобно ножу, вонзится в комковатое облако. И тут вдруг гул двигателей перешел на октаву ниже, стал басовитым и шипящим, а минутой позже из задней кромки крыла стал выдвигаться похожий на язык закрылок. Стандартный пассажир не придал бы этим трансформациям никакого значения — мало ли что там мудреного происходит, главное, чтоб самолет не падал и не горел. Но Аулис не входил в число заурядных пассажиров. Он являл собой образец любящего небо молодого энтузиаста, за плечами которого осталась армейская служба в полку транспортной авиации, да несколько прыжков с парашютом, и даже десяток самостоятельных полетов на дельтаплане в спортивно-оздоровительном центре «Ариэль». И этих азов авиационных знаний ему оказалось достаточно, чтобы сделать вывод: с самолетом происходит нечто из ряда вон выходящее. Точнее говоря, самолет резко сбрасывал скорость, но при этом даже не думал идти на снижение.

«Первый раз вижу, чтобы закрылки выпускали на такой большой высоте», — подумал Аулис и, успокаивая себя, быстренько состряпал псевдонаучный вывод, что пилоты решили вонзиться в облако на маленькой скорости, чтобы избежать излишнего обледенения.

Тут в салон с подносом вошла Стюардесса. Аулис хотел притвориться спящим, но не успел. Пришлось улыбнуться девушке. Она тоже улыбнулась в ответ. Аулис смотрел на ее лицо, словно на дисплей с информацией о техническом состоянии самолета. Все в порядке, можно успокоиться. Шоколадная девушка в облитой фантой блузке была не просто спокойной и безмятежной. Она была угомонившейся, сытой, индифферентной, как престарелая пантера, которой сделали укол со снотворным. Ее сонные глазки обволакивал мед уверенности в завтрашнем дне. «Была б нештатная ситуация, — подумал Аулис, — она бы скакала по салону с вытаращенными глазами».

Стюардесса чмокнула губками, словно хотела сказать Аулису, что она все помнит и по-прежнему находится под впечатлением, и пошла в хвост самолета, оставив за собой запах подгоревшего кофе. Минуту спустя вернулась.

— Кофе? — игриво предложила она и протянула Аулису поднос.

Он взял маленький пластиковый стаканчик и помешал сахар ложечкой, похожей на зубочистку.

— А ты? — спросил Аулис, поднося стаканчик к губам.

— Я уже три чашки выпила, — ответила Стюардесса, присаживаясь на плоский баул у ног Аулиса, словно обласканная собачка. — Все равно засыпаю. Так покойно и сладко на душе…

— Не выспалась ночью?

— Ночью мы с мужем гуляли на свадьбе моей подруги. Пили до четырех утра… Потом подали жареную зебру. Опио упал под стол…

«Ни хрена себе! От командира перегаром разит, второй пилот всю ночь на свадьбе гулял», — подумал Аулис и снова глянул через иллюминатор на распушившееся крыло. Он подумал, а нет ли причинно-следственной связи между состоянием пилотов и нечаянно выпущенным закрылком.

— Это у вас такая семейная традиция — гулять всю ночь перед рейсом? — пошутил Аулис.

— Это неплановый полет, — ответила Стюардесса, безуспешно борясь с наваливающимся на нее сном. — Опио позвонили в семь утра и сказали, что надо подменить одного человека из основного экипажа. Заболел он, что ли… Меня в терминал на руках занесли, я была никакая… Я подремлю здесь немножко, хорошо? Если позовут, толкни…

Последние слова она произнесла уже с закрытыми глазами. Впервые с начала полета Аулис почувствовал щекочущее душу недоверие к технике и тем людям, которые ею управляли. Он снова посмотрел в иллюминатор. Самолет заметно сбавил скорость, и теперь казалось, что он неподвижно висит над облаком, а пропеллеры вращаются сами по себе, как ветряные мельницы… Аулис представил, как Опио засыпает за штурвалом, его голова безжизненно валится на приборную панель, и его англо-африканский нос ассирийского розлива утыкается в тумблер выпуска закрылков… «Ерунда! Быть такого не может, — успокоил себя Аулис. — Там же еще командир. От него хоть и разит перегаром, но выглядит он молодцом. Долетим!»

Самолет слегка накренился, пошел на поворот, и солнечный блик скользнул по лицу Стюардессы. Аулис подумал, что у темнокожих девушек есть огромное преимущество: если даже они всю ночь не спали и пили, то все равно утром не заметишь синих кругов под глазами… Она вызывала у него легкое чувство жалости и вины. Детская доверчивость омлетом растеклась по ее светлой и радостной жадности, и это блюдо притягивало к девушке разношерстных хитрецов. И Опио еще тот хитрец и жлоб! Уж слишком много он ей наобещал, даже к серебряной свадьбе (а будет ли она когда-нибудь?) подарок анонсировал. А дуреха верит, радуется, спит крепко в полной уверенности, что ее будущее на мази и придут к ней слоновьим стадом виллы, счета в банке, приглашения из Голливуда, престижные роли да издатели толстых глянцевых журналов… Чувство жалости к клинической доверчивости Стюардессы разбухало в душе Аулиса подобно опаре, и он уже подумывал о том, что как честный мужчина просто обязан сводить девушку в ресторан. Но тут его отвлек крайне неприятный, обволакивающий ноги ледяной сквознячок. Аулис встал, стараясь не разбудить Стюардессу, выпотрошил несколько мешков и нашел белую ковровую дорожку из мягкой ангорской шерсти. Прикрыл ею ноги девушки и вернулся на свое место. Но прошло еще несколько минут, и Аулис продрог до самых костей.

Пришлось снова подняться и выйти в проход. Там Аулис принялся размахивать руками, чтобы согреться. От сквозняка штора колыхалась, как флаг на корабельной стеньге… Безобразие! Пилоты экономят на обогреве салона! Одно утешает, что лететь осталось не больше тридцати минут. Аулис начал копаться в других мешках в поисках какой-нибудь теплой одежды или одеяла, но натыкался то на утрамбованные стопки джинсов, то на рулоны туалетной бумаги или коробки с кроссовками. Он уже подумывал о том, не напялить ли ему пуловер, который он прихватил с собой на случай непредвиденных холодов, но неохота было вытаскивать из-под кресла накрепко застрявшую там дорожную сумку.

«Наверное, пилоты открыли в кабине форточку», — предположил Аулис и заглянул за штору.

Первое, что он увидел, это были пластиковые бутылки, которые катались по полу, подгоняемые мощным воздушным потоком. Потом его взору представилась широко распахнутая дверь в пилотскую кабину, приборная панель с мерцающими дисплеями и два пустых кресла.

Аулис обернулся, посмотрел в конец салона — ему пришла мысль, что оба пилота одновременно вышли в туалет. Но проход был пуст, из-за края большой коробки выглядывала голова спящего полицейского… Нет, если бы пилоты вышли в туалет, Аулис обязательно увидел бы их. Должно быть, они где-то рядом с кабиной, в тамбуре или на бортовой кухне…

Аулис зашел за штору, поднял с пола бутылку и, немного нервничая, машинально свинтил крышку. Ветер усиливался с каждым его шагом. Футболка раздулась как пузырь. Аулис почувствовал, что ему трудно дышать. Он схватился за край переборки, на которой висело зеркало, и на мгновение увидел свое отражение. Вот это глазища! А волосы встали дыбом и шевелятся, как черви! А рот зачем раскрыл? Напуган, напуган-то как!

Он сделал еще шаг, машинально хватаясь за полки, гнезда для бутылок и хомуты для пожарных баллонов, как будто пол уходил из-под его ног и все вокруг переворачивалось вверх дном. От ощущения близкой, обнаженной, ничем не прикрытой высоты у Аулиса похолодело внутри и мигом вспотели ладони… Он едва не вскрикнул: из-за перегородки показалась рука. Скрюченные пальцы царапали металлический пол. Кто-то полз в его сторону, судорожными движениями хватаясь за воздух. Превозмогая себя, Аулис двинулся вперед… О господи! Из его груди вырвался сдавленный вопль. Похожий на Пеле командир самолета лежал на полу и корчился в агонии. А сколько крови! До Аулиса не сразу дошло, что на летчике красная рубашка не потому, что он надел ее вместо белой… Аулис ринулся к командиру, но словно на невидимое препятствие налетел. Ужас окатил его ледяной волной.

Дверь! Входная дверь была раскрыта настежь, и сквозь проем невообразимо отчетливо были видны медленно проплывающие облака и рваные лучи заходящего солнца, и мощным потоком, как вода сквозь пробоину, заливался пронзительный рев мотора… Аулиса откинуло назад. Животный страх высоты парализовал его волю, и до безумия захотелось намертво схватиться за раковину, привязать к ногам занавеску, сунуть голову в микроволновую печь и позволить ветру оторвать себя разве что только с фюзеляжем вместе.

— Дверь… — прохрипел командир, залипая щекой в луже крови. Его глаза стали белыми, лишенными зрачков, язык вывалился, как у коровы, подвешенной к крюку на скотобойне, и из носа пошли розовые пузыри.

Спокойствие! Надо закрыть дверь… Аулис чувствовал, как его всего трясет. Он приподнял ногу, выбирая место, куда ее поставить. Командир занимал весь узкий тамбур от двери до перегородки с зеркалом. Правая его нога лежала на порожке, и кончик ботинка свисал над бездной. Именно это показалось Аулису самым страшным, отчего где-то в паху наступила невесомость и низ живота онемел, будто был обложен кусками льда. Жирная и скользкая, как олифа, кровь разлилась, захватывая оставшееся свободное пространство на полу, и ступить было решительно некуда… Командир раскрыл рот, шевельнул языком, но сказать уже ничего не смог, лишь шлепнул ладонью по вязкой жиже и сжал в агонии кулак со склеенными кровью пальцами…

Аулис осторожно наступил ему на поясницу, перенес тяжесть тела вперед… Сейчас командир как дернет спиной, и Аулис ка-а-ак вылетит наружу… Но командир уже не шевелился, кожа ходила под его рубашкой, словно банановая шкурка на асфальте. Аулис, холодея от запредельных ощущений, потянулся к мощной ручке двери, схватился за нее, и тотчас дверь пошла на рычагах по широкой амплитуде, задела ногу командира, сорвала с нее ботинок, который тотчас был подхвачен ветром и снесен в открытый проем.

— М-м-м… — простонал Аулис, очень точно воспринимая ощущения, которые в этот момент испытывал командирский ботинок. Дверной проем словно притягивал его, нашептывал: «Подойди же, не бойся! Спрыгни вниз! Тебе будет хорошо!» Едва управляясь с этим соблазном, он навалился на дверь всем телом, загоняя ее в пазы. Потом надавил на ручку, провернул ее как стрелку курантов и почувствовал, что дверь встала на свое место мертво, влитую. И стало необыкновенно тихо, уютно и покойно. Стены, потолок, полки, откидные стульчики — все на своих местах, все неподвижно и по виду незыблемо. Правда, теперь особенно чувствовался запах крови, и у Аулиса тошнота подкатила к горлу. Он сделал шаг назад, стараясь не вляпаться, и тотчас почувствовал, как чья-то рука крепко сдавила ему шею.

Глава 4

Полет нормальный

— Стоять! Не шевелиться! Руки на стену!

Это был полицейский с боксерским носом. Он толкнул Аулиса на перегородку и оцарапал ему щеку пистолетной мушкой.

— Эй! Что вы делаете?! — вспылил Аулис. Он уже и без того натерпелся, совершая неплановый подвиг, и боль, которую доставил ему полицейский, посчитал незаслуженной.

— Молчать, бабирусса кастрированная!

Аулис подчинился, хотя не причислял себя к кастрированным бабируссам и даже не знал, кто это такие, оперся руками о перегородку и тотчас размазал ладонью кровяной мазок. Какая мерзость! Аулис растопырил пальцы, с отвращением глядя на выпачканную руку, и машинально, лишь бы скорее очиститься, вытер руку занавеской. И немедленно получил удар по почкам. Аулис взвыл от боли.

— Хочешь избавиться от улик?! Сейчас я сделаю из тебя циркового бабуина!

— От каких еще улик? Я только закрыл дверь!

— Молчать, сволочь!! Ноги шире!

Дурдом какой-то! Пиная ногами катающиеся по полу бутылки, в тамбур забежала Стюардесса, увидела лежащего в луже крови командира, схватилась за лицо и истошно закричала:

— Уби-и-или!! Уби-и-или!!

От этого крика у Аулиса все внутренности сжались и задрожали. Ему стало страшно. Девушка продемонстрировала, как на самом деле надо реагировать на данную ситуацию. Ей, как члену экипажа, было видней.

— Я хотел ему помочь! — говорил Аулис, стараясь поскорее оправдаться перед полицейским, чтобы избавиться от нелепых подозрений, пока те еще в зародышевом состоянии. — Он умирает!! Вы что, не видите?!

— Я все вижу, кусок кала!! Закрой рыло!

— Да как вы… — опешил от обиды Аулис. — Я гражданин России… Я буду… Я на вас…

— Я же сказал: кусок кала! — повторил полицейский, едва не касаясь толстыми губами тонкого и изящного носа Аулиса.

В тамбуре, словно тень, появился второй полицейский. В отличие от своего коллеги, этот напоминал болезненного интеллигента с садистскими наклонностями. Лицо его было спокойным, вдумчивым, источающим безусловную справедливость и решимость хирурга произвести радикальное иссечение драгоценного органа; очки с тонкими дужками съехали на середину носа, подслеповатые глаза смотрели поверх линз с нравственным осуждением и остреньким хищным аппетитом. В какой-то степени он походил на адвоката, с успехом защищающего на суде сексуального маньяка. Аулис подумал, что этот человек сейчас начнет его пытать и при этом будет улыбаться и говорить тихо и вежливо.

— Обыщи его! — приказал Боксер.

Интеллигентный полицейский принялся водить своими тонкими ладонями по спине и джинсам Аулиса. Прикосновения его были нежными, но Аулис корчился от щекотки. Стюардесса, негромко повизгивая и царапая лицо, ходила между пилотской кабиной и лежащим на полу командиром.

— Опио!! — взывала она. — Опио!! Где ты? Где ты, господи? Это конец! Это апокалипсис…

— Ты где таких слов нахватала, дура?! — прорычал Боксер и толкнул ногой неподвижно лежащего командира. — Лучше перевяжи его! И проверь сортир.

— Я туда сразу заглянул на всякий случай, — сказал интеллигентный полицейский.

— Черт!! А кто в таком случае управляет самолетом?!

— Опио! Его выкинули наружу!! — снова взвыла Стюардесса, заламывая худосочные руки над головой. — Это теракт! Это заговор против моего милого, дорогого Опио!

Боксер тяжело вздохнул и двинул тыльной стороной ладони Аулиса по затылку. Голова молодого человека ударилась о перегородку.

— Эй! — крикнул Аулис. — Полегче! Я здесь ни при чем!

— Наручники на него!! — приказал Боксер. — И прекратите кричать! Говорю только я!

Интеллигент, несмотря на свою кажущуюся тщедушность, с натренированной изощренностью вывернул Аулису руки и ловко защелкнул на них браслеты. Боксер поднял с пола бутылку минералки, откупорил ее и вылил воду себе на голову.

— Он умер… — прошептала Стюардесса. Она сидела на корточках перед телом командира и смотрела на его перекошенное, залитое кровью лицо, словно на разинутую крокодилью пасть. — От потери крови…

— Ты глупая мартышка! — крикнул Боксер, отталкивая Стюардессу, и прижал толстый палец к сонной артерии командира. — Гм… черт подери! Похоже, что он в самом деле отдал концы… — Выпрямился, кинул свирепый взгляд на пилотскую кабину, на пустые сиденья. — Не могу понять, кто будет управлять самолетом?

— Опио… Бедный мой Опио… Кругом одни предатели… — всхлипывала Стюардесса, щипая себя за щеки. Ее качало. Несколько раз она заваливалась, как вешалка, на зеркало и оставляла на нем мокрые отпечатки.

— Туда этого гражданина России! — распорядился Боксер, кивая на Аулиса. — Сейчас я через глотку его печень буду выдергивать!

— Лучше доверь эту процедуру мне, — попросил Интеллигент.

Аулис промолчал. Эти типы не были в состоянии нормально воспринимать его слова. Интеллигент повел его по проходу в хвост самолета. Его тонкие и с виду слабые руки находили какие-то хитрые точки на спине Аулиса, отчего каждый толчок вызывал острейшую боль. Аулис извивался, вскрикивал, но Интеллигент снова и снова вонзал свои пальцы в его тело… Аулису казалось, что содержимое его черепной коробки превратилось в кашу. Все мысли смешались. Он не мог понять, что случилось и ради чего это все случилось. Второго пилота по имени Опио, мужа Стюардессы, кто-то вышвырнул наружу. А командир, похожий на Пеле, отдал концы от страшной пробоины в голове. Сейчас самолет парил сам по себе, как спущенная с горы старая автомобильная покрышка. Куда он летел? Как долго он сможет лететь без управления?

Интеллигент толкнул Аулиса на кресло рядом с горой пластиковых тарелок. По проходу промчалась Стюардесса, заглянула в уборную и снова завыла:

— Опии-о-о-о…

С заднего кресла в затылок Аулису задышал блондин, прикованный наручником к подлокотнику.

— Слышь, парень, — прошептал он. — А тебя за что?

— Сам не пойму, — ответил Аулис. Особой охоты разговаривать с плененным соотечественником у него не было.

— Чего они все всполошились? Что там стряслось?

Аулис не успел ответить, как в проходе показался Боксер.

— О-о-о! Куча слоновьего дерьма! — рычал Боксер. Он двигал впереди себя воздух с запахом крови. В руке держал радиостанцию, тряс ее, прикладывал к уху, снова тряс.

— Опио нигде нет!! — истерично крикнула Стюардесса. — Вы это понимаете или нет?! Нигде!! Как я буду без него?!

— Запрессуй клюв! — огрызнулся Боксер. — Я знаю. Это террористический акт. Будем проводить операцию «Перехват».

— Лучше операцию «Быстрые руки», — возразил Интеллигент, поправляя очки. — Она более мобильная. Сейчас я начну допрос главного подозреваемого. Под протокол. С соблюдением всех формальностей…

Аулис, вытаращив глаза, смотрел на Интеллигента. Какой протокол? Какие формальности?

— Вы понимаете, — проговорил он, часто дыша от волнения, — что самолетом никто не управляет? Никто! Протокол подождет, а вот самолет ждать не будет…

— Не надо меня пугать! — махнул на него рукой Интеллигент.

— Я не понял, — снова зашептал Соотечественник в затылок Аулису — мокро и горячо. — Почему никто не управляет самолетом?

— Молчать, антилопы винторогие!! — крикнул Боксер на белых пленников и кинул крышку от бутылки в лицо Аулису. — Всем замереть и заткнуться! — Он повернулся к Стюардессе и направил в ее мокрое, зареванное лицо свой сосисочный палец. — Ты член экипажа?

— Член, член… — кивнула Стюардесса, сморкаясь в занавеску.

— Значит, будешь оказывать содействие следствию. Надо связаться по бортовой радиостанции с Интерполом и объявить второго пилота в розыск.

— Но я не умею пользоваться радиостанцией. У меня нет допуска…

— Тьфу, мумия занзибарская! А к чему у тебя есть допуск? Только к уборной и кофеварке?

— Давайте соблюдать спокойствие, — предложил Интеллигент. — Работаем в установленном порядке. Сейчас во всем разберемся. Я предлагаю для начала допросить главного подозреваемого.

И он пошевелил своими тонкими и длинными пальцами так, словно натягивал на руку тесную хирургическую перчатку.

— Какое спокойствие?! Какое спокойствие?! — на высокой ноте воскликнул Аулис. — Мы с вами не в баре, не в кинотеатре! Вы представляете, где мы находимся? Мы летим черт знает куда со скоростью триста миль в час! Это конец!! Мы сейчас разобьемся!! Мы…

— До сих пор не разбились и, дай бог, еще протянем! Во всяком случае, я успею выбить из тебя признание! — перебил Боксер и, шумно втянув ноздрями воздух, схватил своей ручищей его за горло. — Зачем ты это сделал, вредитель? Ты у меня сейчас посинеешь, как турмалин! Признавайся во всем!

— Давай я им обоим глаза выковыряю, — предложил Интеллигент.

— Господа! — обеспокоенно отозвался со своего кресла Соотечественник. — Что касается меня, то вы обязаны считаться с моим особым положением. Меня и так незаслуженно обидели, и я требую соблюдать Международную гаагскую конвенцию…

— Да кому ты нужен со своей гребаной конференцией, — отмахнулся Боксер и небрежно кинул своему коллеге: — Лучше зацементируй ему рот!

— Опио! Как я буду жить без тебя?! — зарыдала с удвоенной силой Стюардесса. — Почему ты меня оставил?!

— Не голоси на ухо! — попросил Боксер, злобно поглядывая на Аулиса. Он склонился над головой молодого человека так низко, будто принюхивался к ней, как к свежеиспеченному Колобку. — Сейчас мы узнаем, куда он подевал Опио. Не отпирайся, скажи, что ты хотел вызволить своего дружка? Так ведь? Ты убил пилотов, чтобы изменить курс самолета? Скажи «да», и я не буду вытряхивать из тебя поганый ливер!

— Нет! Нет! Нет! — крикнул Аулис. — Я пилотов пальцем не тронул!! Был сквозняк, я вышел в тамбур и там увидел летчика с пробитой головой… Давайте свяжемся с наземными службами! Наш самолет неуправляем!

— Чем ты пробил ему голову?!

— О боже мой! — завыл Аулис. — Вы способны меня понять или нет?! Это не я пробил ему голову!!

— По-твоему, он сам себе ее пробил?

— Идиоты!! — оглушительно запищала Стюардесса. — Что вы спорите?! Надо разыскивать Опио! Может быть, он еще жив! Я не смею… Я не могу даже предположить, что его… Это ужасно! Ужасно!

— Надо немедленно проверить, поставлено ли управление на автопилот! — с другой стороны кричал Аулис. — Нам хотя бы зафиксировать полет!

— Управляй не управляй, — вполголоса заметил Интеллигент, — будет жопа, а не рай.

— Да хрен с ним, с самолетом! — отмахнулся Боксер. — Какое кому до него дело! Я хочу, чтобы этот гиеновый экскремент сознался в двойном убийстве!

— Мне не в чем сознаваться! — охрипшим от крика голосом произнес Аулис. Он бы обязательно приложил руки к груди для пущей убедительности, если бы они не были скованы за спиной. — Поверьте же мне! Я бизнесмен. Лечу в Норт-Фруди… Да вы же смотрели мой паспорт!

— Да! — злорадно воскликнул Боксер, подавшись к Аулису и брызгая на него слюной. — Смотрел! И поэтому предлагаю тебе признаться!

— Где логика? Вы смотрели мой паспорт — и что? Логика где?

Боксер едва не откусил ему нос.

— Логики не видишь?! — взбеленился он и ткнул Аулиса пальцем в грудь. — Ты русский! — Боксер перевел перст на Соотечественника. — И он русский! Значит, это заговор!

— Заговор против моего дорогого Опио! — простонала Стюардесса. — Мужчины! Давайте его искать! Может, он лежит связанный где-нибудь под коробками?

И она кинулась к ближайшему креслу, заваленному упаковками с унитазными ершиками. Интеллигент едва успел схватить ее за руку.

— Не дергайся, женщина! — сдержанно посоветовал он ей. — Твой Опио — это сейчас не самое главное…

— А что главное? Что?

— Обличение преступника!

— Прощайте, — прошептал Аулис Соотечественнику. — Из-за этих идиотов мы сейчас врежемся в землю.

— Из-за идиотов или из-за тебя? — уточнил Соотечественник.

— Вы бессердечный! — процедила Стюардесса, сжимая кулачки и наступая на Интеллигента. — Вы… вы совсем не хотите подумать о моем будущем… Опио был для меня всем! Я отдала ему все, что у меня было, — всю душу, всю кровушку до капельки … А вы… вы… жестокий, черствый… Вы мерзавец…

Она хотела еще что-то добавить, но Интеллигент вдруг влепил ей крепкую пощечину. Девушка полетела на кресла, обрушивая по пути пирамиды коробок. На пол посыпались карманные калькуляторы и электронные будильники.

Аулис, считавший обязанностью всякого мужчины защищать женщин, попытался вскочить с кресла, но кулак Боксера тотчас вернул его на место. Интеллигент, не удостоив эту сцену своим вниманием, наклонился, поднял с пола аккуратный, красивый калькулятор с солнечной батареей, подул на него, протер рукавом рубашки и сунул в карман.

— Что ж, пеняйте на себя! — пригрозила Стюардесса, выбравшись из завалов коробок. Она одернула юбку и решительно направилась в пилотскую кабину, но Интеллигент догнал ее и схватил за руку.

— Не надо ничего менять, женщина! — сказал он, до боли сжимая ее руку своими острыми, как у филиппинского хилера, пальцами. — Поверь мне, ты сделаешь только хуже. Пусть все остается так, как есть.

— Вы в своем уме? — прошептал Аулис, облизывая разбитую губу. — Вы хоть соображаете, что происходит? Посмотрите в иллюминатор! Встряхните головой! Очнитесь!

— У тебя есть право хранить молчание, — спокойно произнес Интеллигент. — Даю тебе добрый совет: воспользуйся им!

Его печальные, с душком протухшей справедливости глазки быстро бегали по мешкам, коробкам и разноцветным упаковкам.

— Вот как! — мстительно сказала Стюардесса и попятилась. — Теперь я все понимаю… Вы только о себе думаете… А мой бедный Опио…

— И тебе лучше помолчать, — сказал Интеллигент. — И чего всполошилась? Все хорошо. Мы держим ситуацию под контролем. Самолет летит. Полет нормальный.

Глава 5

Не мешайте летчику работать!

Боксер вернулся из тамбура, на ходу вытирая руки подвенечной фатой, которую выудил из какой-то коробки.

— Картина ясна, — сказал он и поправил кобуру, болтающуюся на поясном ремне. — Там полно следов — и от ботинок, и от кроссовок. Это исчерпывающе подтверждает, что в тамбуре была драка.

Боксер снял с полки сложенный телескопический спиннинг и его кончиком ткнул Аулиса в грудь.

— Ты слышишь, собака? Там следы кроссовок! А кроссовки только у тебя. Все сходится. Тебе остается сознаться.

— В чем? — едва слышно выговорил Аулис, чувствуя, что близок к умопомешательству.

— В попытке захвата воздушного судна.

— Да оно мне и даром не нужно, ваше говенное судно! Я жить хочу!

— Но-но! — подал голос с другой стороны Интеллигент, занятый тем, что вставлял пальчиковые батарейки в миниатюрный галогенный фонарик. — Не советую плохо отзываться о самолете нашей государственной авиакомпании.

— Это еще одна статья! — сказал Боксер и поднял вверх палец, похожий на сгоревшую кормовую морковь, заостряя тем самым внимание на инциденте.

— Антигосударственная пропаганда, — пояснил Интеллигент. — Это в своей стране будешь языком трепать.

— Уже не будет, — поправил коллегу Боксер и обратил внимание на иллюминатор. — А почему так стемнело?

Аулис обливался потом и втягивал голову в плечи. Он уже с трудом понимал смысл слов, которые ему говорили. Сознание отказывалось верить в то, что самолетом никто не управляет и он летит подобно снаряду, выпущенному в цель. Аулису было трудно дышать, в голове толчками пульсировала кровь, словно отсчитывала последние секунды перед катастрофой… Эти ненормальные полицейские не понимают, как велика опасность. Сейчас произойдет непоправимое… Чудовищный удар, от которого с оглушительным треском станет разваливаться и сминаться, подобно фольге от шоколадки, фюзеляж, и округлое, наполненное жаркой тяжестью пламя начнет неистово пожирать людей вместе с бесчисленными коробками, баулами и мешками… Сейчас это произойдет… Сейчас…

И самолет, словно выполняя его черное предсказание, вдруг подпрыгнул, задрожал, завибрировал, и посыпался в проход багаж; диким голосом закричала Стюардесса. Боксер не удержался на ногах и повалился на коробку с телевизором. Интеллигент машинально схватился за то, что было ближе всего к нему, и, падая, нечаянно выдернул из стопки плоскую коробку с менажницей. Гора фарфоровых тарелок обрушилась на него, словно снежная лавина, и в одно мгновение завалила его с головой.

— Что происходит?! — метался по салону вопль Стюардессы. — Мое лицо! Мои руки! Помогите кто-нибудь!

Самолет снова тряхнуло, и полицейский опять упал. Аулис в ужасе подтянул колени и прижался к ним лицом. Он был уверен, что случилось именно то, чего он с таким страхом ждал: самолет врезался в землю и вот теперь разваливается на куски, и жить им всем осталось считаные мгновения. Но одно мгновение сменяло другое, самолет выл, стонал, раскачивался из стороны в сторону, но все никак не разваливался.

— Проклятый телевизор! — доносился откуда-то рев Боксера. — Я ударился об него мошонкой!

Аулис почувствовал, как сидящий сзади Соотечественник схватил его за плечо.

— Парень, я что-то не понял… Ты что, грохнул обоих пилотов?

— Не я, не я, не я!!!

— Очень надеюсь, что не ты, — каким-то странным голосом, насквозь пропитанным недоверием, произнес Соотечественник. — Очень надеюсь… Ты же не камикадзе, правда? Но если это сделал ты, то шансов у тебя никаких. Понял, гад? Никаких! Меня сильно обидели, от меня все открестились, и если еще ты попытаешься насыпать соли на мою рану… Но я все-таки надеюсь, что это не ты. И нам надо держаться вместе. Друг за друга. Ради нас с тобой… Ради нашей родины, которая хоть и обидела меня, но я ее прощаю…

— Да пошел ты… — процедил Аулис.

Ему сейчас было не до родины, он не хотел держаться за прикованного к креслу Соотечественника и окончательно распрощаться с жизнью. Аулис ненавидел его, хотя светловолосый соотечественник лично ему ничего плохого не сделал, но был косвенно виноват во всех тех бедах, что свалились на голову Аулиса. А коробки продолжали падать, словно камни во время извержения вулкана, и проход уже был завален весь, и жалобные стенания Стюардессы звучали все тише и тише. Пакет с елочной мишурой упал Аулису на голову, пушистая гирлянда, похожая на серебряную сколопендру, повисла у него на ухе. «Скорее бы все это кончилось!» — подумал он, не в силах больше терпеть затянувшуюся агонию самолета.

— Это стопроцентный теракт, — объявил Интеллигент, выбираясь из-под завала тарелок с лифчиком на шее. — Не иначе как взрыв тротиловой шашки.

Болтанка не утихала, но самолет не разбивался. Происходила какая-то незавершенная хренотень.

Откуда-то из-под мешков, словно аспид, выползла тонкая черная нога Стюардессы без туфли. Потом показалась другая. Боксер, охая и держась за низ живота, подобрался к креслу Аулиса.

— Напрасно, гадина, упрямишься. Я все равно выбью из тебя признание! Даю последний шанс! — крикнул он, массируя ушибленное место, и тотчас получил чувствительный удар по голове коробкой с тайваньским утюгом. — Проклятие! У меня же голова, а не кокос!

— А кто сказал, что мы летим? — сам у себя спросил Интеллигент, пытаясь добраться до иллюминатора и посмотреть в него. — По-моему, мы катимся кубарем по склону Килиманджаро.

— Летим! — с отчаяньем крикнула Стюардесса. Она уже выбралась из завала и торопливо застегивала пуговички на блузке. — Мы проходим грозовой фронт! Зона сплошной турбулентности! Если мы сейчас не изменим курс, нам оторвет крылья! Вы можете представить, что с нами станет? Что со мной станет? С этими нежными руками? С этим прекрасным лицом?

Она хватала себя за щеки.

— Ничего нам не оторвет! — ответил Боксер, не расслышав слов Стюардессы. Он потирал темечко, на котором отпечатался след от тяжелой коробки, и приближался к Аулису. Интеллигент к этому времени уже добрался до иллюминатора и надолго прилип к нему.

— Ну?! Что там?! — крикнула Стюардесса.

— Красота, — ответил Интеллигент, хотя ничего не было видно — сплошная серая пелена.

— Надо поменять курс!! Надо! Надо! Надо! — разрывала Стюардесса свой роток и лупила кулаками по коленкам. — Иначе зачем мне моя молодость, моя ослепительная красота?

— А почему у тебя руки были в крови? — вкрадчиво спрашивал Боксер, медленно подползая к Аулису, будто лев к тушканчику. — Почему именно ты взялся закрывать дверь? Тебе это больше всех надо было? Мне не надо, Стюардессе не надо, моему коллеге не надо. Никому не надо, а только тебе. Странно, не правда ли?

Аулис крутил головой и зажмуривал глаза. Он не понимал вопросов полицейского, он уже не желал ничего, кроме окончания пытки турбулентностью. «Скорее бы уже конец!»

— Если надавить на глазное яблоко со стороны переносицы, то будет намного больнее, — посоветовал Интеллигент.

— Я знаю, где больнее всего, — пренебрег советом Боксер, потирая ширинку.

И вдруг из-за баррикад раздался звонкий голос Стюардессы:

— Он жив!! Сюда!! Сюда быстрей!!

Боксер приостановил свое варанье продвижение к подозреваемому и переглянулся с Интеллигентом.

— Кто жив? — одновременно спросили они друг у друга.

— Наверное, командир! — догадался Аулис.

— Бракодел, — погруженный в свои темные интересы и размышления, произнес Соотечественник. — Ничего не умеешь. И чему тебя только в бурсе учили? Даже качественно замочить не смог…

— Кто бракодел? — с раздражением спросил Аулис, выворачивая шею назад, насколько это было возможно. — Я бракодел? Ты меня имеешь в виду?

— Я имею в виду того, кого имею, — усмехнулся Соотечественник. — А чего ты так всполошился? На воре шапка горит?

— У меня ничего не горит! — заверил Аулис. — У меня совесть чиста.

— Ну да, конечно, наша совесть томится за оградой строчек приказов. И стравливают нас, как бойцовских собак. Это все из-за ее бедности и слабости… Эх, как она меня обидела! Как обидела!

— Я не понимаю, о чем ты, — через плечо бросил Аулис, пытаясь хоть что-то высмотреть в противоположном конце салона. Сейчас его больше интересовало то, что происходило в тамбуре.

— Не понимаешь? О нашей подлой родине, парень…

Полицейские выглядели растерянно. Интеллигент, который был не прочь еще полюбоваться бурлящей серой пеленой за бортом самолета, пожал плечами и спросил:

— Жив так жив. А нам-то что?

— Он же единственный среди нас, кто умеет управлять самолетом! — не смог промолчать Аулис.

— А чего им управлять? — поддержал позицию коллеги Боксер. — Он и так летит неплохо. Мне лично нравится.

— Командир сможет посадить самолет в Норт-Фруди! — как неразумным детям растолковывал Аулис. — Он знает, как это делается! На что нажать, за что дернуть…

— Час от часу не легче! — вздохнул Интеллигент, выдергивая из ноздри черный, скрученный спиралью волосок. — Достала меня уже эта служба.

— И меня тоже, — согласился Боксер, и все же оба двинулись в сторону тамбура, раскидывая коробки.

Аулис не смог оставаться в кресле и тоже поперся за полицейскими. В салоне остался только Соотечественник. Он не мог уйти с кресла, потому что был прикован к подлокотнику.

— Эй! Эй, парень! — шипел он вслед Аулису. — Давай поговорим! У меня есть идея! Да погоди же ты! Я больше на тебя не обижаюсь!

Но Аулис продолжал расчищать себе путь коленями и даже не оглянулся. Какое счастье! Командир жив! Значит, есть надежда благополучно попасть в Норт-Фруди, которую Аулис давно закопал под толстым слоем своего отчаяния. А потом командир подтвердит полицейским, что Аулис ни при чем, что это не он звезданул его по голове и выкинул за борт второго пилота.

Картина, которая открылась ему в тамбуре, была удручающая. Командир ползал в луже собственной крови, как шайба на льду, силясь приподнять голову. Глаза его смотрели в разные стороны, липкие губы периодически размыкались, издавали звук «бы-бы», вслед за ним выползал алый пузырь, похожий на надутую жвачку.

— Помогите же ему встать! — крикнула Стюардесса, которая, впрочем, сама не делала никакой попытки помочь командиру. — Вы только посмотрите — он весь в крови! А на темечке что? Что это? А посмотрите, какие у него бессмысленные глаза! А какой он… какой он отталкивающий!

Полицейские дружно согласились с этим достаточно точным определением и закивали. Боксер как бы невзначай стал подталкивать к ползающему командиру Интеллигента, чтобы тот первым взял его под руки, но Интеллигент сопротивлялся, кряхтел и хватался за Стюардессу.

— Что вы меня трогаете! — кричала Стюардесса. — Вы его трогайте!

Полицейские брезговали. Никто из них не хотел пачкаться в крови. А командир шлепал ладонями по вязкой луже, похожей на пролитый кисель, бодал липкой головой перегородки, бормотал «бы-бы-бы» и выдувал кровавые пузыри. Аулис, увидев, что никто не спешит оказать командиру помощь, уперся головой в спину Боксера:

— Освободите мне руки! Я ему помогу!

— Правильно! — согласился Интеллигент. — Пусть он поможет. А то у меня грыжа.

— А ты не сбежишь? — высказал сомнение Боксер.

— Да куда он отсюда денется? — усмехнулся Интеллигент.

— Скорее же! — взвизгнула Стюардесса. — А то он опять умрет и не успеет облететь зону турбулентности!

Интеллигент отомкнул ключиком один наручник, а второй оставил болтаться на запястье.

— Что ж, давай, юноша! Помогай! Искупай свой грех!

— Только на этот раз будь аккуратней, — посоветовал Боксер. — Не запачкай руки. Каждое лишнее кровяное пятно на тебе — дополнительный год тюрьмы…

Но Аулис уже не обращал на слова полицейских внимания. Он опустился на корточки перед командиром, взял в ладони его лицо и чуть приподнял. Командир выглядел как недоброкачественный товар на дешевом рынке. Аулис крепко засомневался в том, сможет ли командир разобраться в ручках, кнопках и рычагах управления. Он сомневался даже в том, соображает ли командир вообще.

— Вы меня слышите? — с мольбой спросил он, заглядывая в скользящие, словно картинки в игровом автомате, глаза летчика. — Вы сможете посадить самолет?

— Бы-бы-бы… — ответил командир.

— Кто вас ударил? Ударил кто? — спросил Боксер, шевеля носом и кривя губы. Он склонился над командиром с таким видом, словно это был плохо вымытый унитаз. — Этот молодой человек вас ударил, да?

«Говори! Говори!» — мысленно умолял Аулис, невольно сжимая лицо командира, будто хотел выдавить из него показания. Если бы это помогло, Аулис постучал бы головой командира о перегородку. Но мозг командира, этот уникальный носитель информации, «черный ящик», не работал… Аулису хотелось плакать от досады.

— Бы-бы… — ответил командир, и в это время его руки разъехались в разные стороны, и он с гулким стуком ударился челюстью о пол.

— Вы слышали? — дрожа от волнения, крикнула Стюардесса. — Он назвал чье-то имя!

— Разве он назвал имя? — скептически заметил Интеллигент. — По-моему, он сказал «бы-бы».

— А мне послышалось «Вы! Вы!», — добавил Боксер.

От отчаянья и безнадежности у Аулиса туман поплыл перед глазами. Он попытался успокоиться и не потерять рассудок… Нельзя сдаваться. Надо бороться за живучесть самолета. Надо привести командира в чувство любой ценой!

— У него кома! — слезливо сказала Стюардесса, глядя на командира мокрыми глазами. — Он не сможет управлять самолетом в таком состоянии!

— Все-то ты знаешь, — проворчал Интеллигент. — Где турбулентность, где кома. Не надо диагнозов, женщина. Ты врач? Нет, ты стюардесса. Вот и стюардесствуй себе на здоровье, и не лезь в чужие дела!

— Погодите! — шмыгая носом, забитым слезами, произнесла Стюардесса, протискиваясь к командиру. — Я спрошу у него про Опио! Может, он отреагирует на это имя…

— Я сам спрошу! — с раздражением выкрикнул Аулис, не желая подпускать к последней надежде еще кого-либо. Он снова оторвал приклеившееся к полу лицо командира и крикнул ему прямо в ухо:

— Что случилось со вторым пилотом? Алло! Вы меня слышите? Кто вышвырнул Опио из самолета?

— Бы-бы… — ответил командир и выпустил кровавую слюну.

Стюардесса заплакала, зачем-то прикрывая губы и нос воротничком блузки, будто у нее на груди сидел маленький чертенок и она что-то нашептывала ему.

— Допрос свидетеля полностью подтверждает первоначальную версию, — с фальшивым сочувствием констатировал Боксер и вздохнул: — Ударил командира самолета и выкинул Опио за борт один и тот же преступник.

И полицейский со значением похлопал Аулиса по плечу. Аулис дернулся, скидывая с себя ненавистную руку.

— А вам сейчас не все равно, кто это сделал? — огрызнулся он. — Может быть, через минуту мы все отправимся на тот свет! И виновные, и невинные — все! В одной братской могиле нас похоронят.

— А может, и не отправимся, — широко улыбнувшись, возразил Боксер. — Представляешь, как будет обидно, если мы останемся живы, а я так и не выведу тебя на чистую воду?

— Что ж, тешьте себя надеждой, — обреченно произнес Аулис. — И все-таки принесите бинт, я перевяжу командира!

— А зачем его перевязывать? — удивился Интеллигент. — У него там уже все засохло. И вообще он выглядит как огурчик…

— …переварившийся в желудке гиппопотама, — добавил Боксер.

Аулис шлепал командира по щекам. Командир то ли от боли, то ли от удовольствия тихонько мычал.

— Очнитесь! Очнитесь! — как заклинание повторял Аулис. — Вы должны управлять самолетом! Слышите меня, командир? Больше некому, кроме вас!

— Да все он слышит и понимает! — с оптимизмом проговорил Интеллигент. — Только прикидывается.

— Давайте посадим его за штурвал, — предложила Стюардесса. — Может, у него пробудятся рефлексы?

— До чего умная баба! — похвалил Боксер. — Ну-ка, юноша, тащи его в кабину!

«Очнись, очнись!» — мысленно обращался Аулис к командиру, просовывая руки ему под мышки. Командир болтал головой и показывал покусанный язык… Этот человек — сокровище. Уникальный, незаменимый проводник от смерти к жизни… Как тяжело волочить его! Хоть бы кто-нибудь помог! Но Боксер сосредоточенно читал этикетку на бутылке с пепси-колой, а Интеллигент незаметно ушел в салон и там принялся раскурочивать коробку с компьютером. От Стюардессы тоже не было никакого толка, она только проявляла сочувствие:

— У него уже губы асфальтовые, как у мертвеца! Ой, я не могу на него смотреть! Ну разве он сможет держать штурвал? Горе-то какое, горе! Может быть, ты умеешь водить самолет? Только аккуратно, чтобы я ничего не повредила себе. Иначе меня перестанут фотографировать!

И снова всхлипывала и сморкалась в занавеску.

Аулис подволок командира к креслу, прилично забрызганному кровью, и нечаянно наступил ногой на гаечный ключ с длинной никелированной ручкой… Конечно, конечно, этой штукой ударили командира по голове! Убийца бросил свое орудие на месте преступления. Наверняка на ключе сохранились отпечатки пальцев! Первое и весьма убедительное вещественное доказательство! Аулис крикнул:

— Посмотрите, что у меня под ногами!

Полицейские вскрывали упаковки в салоне и его не слышали. Командир канючил, подбородок его, как у висельника, лежал на груди. Аулис, собравшись с силами, взвалил его на сиденье, прислонил к спинке, опустил тяжелые и неподвижные ноги на пол.

— Вы понимаете, где находитесь? — крикнул Аулис прямо в ухо командиру. — Это ваше кресло! Вот штурвал! Вот приборы! Надо посадить самолет в Норт-Фруди!

— Бы-ы-ы… — ответил командир и непременно повалился бы на штурвал, если бы Аулис не догадался прижать грузное тело к спинке кресла привязными ремнями.

— Ну? Что тут у тебя? — спросил Боксер. Он зашел в кабину, ловко закидывая в рот орешки в шоколадной глазури. На его пальцах сверкали перстни, которые Аулис раньше не замечал.

— Вот мое алиби, — сказал Аулис, кивая на ключ, но вдруг Боксер, к его изумлению, наклонился и взял металлическую палицу в руки.

— Вы что?! — ахнул Аулис. — На нем же отпечатки пальцев преступника!

— На нем могут быть только твои отпечатки, — спокойно ответил Боксер, без особого интереса разглядывая инструмент.

— Моих отпечатков как раз там нет!

— Отсутствие отпечатков преступника еще не есть доказательство его невиновности… Орешков хочешь?

— Орешков? — уже в который раз опешил Аулис. — Вы посмотрите на командира. Он же едва живой! Он не то что управлять самолетом, он даже рукой пошевелить не может.

— Ерунда! — легкомысленно заявил Боксер. — Самое главное, что говорить может… Пойдем, сынок, я снова посажу тебя под арест.

— Под арест? Под арест? — задыхаясь, переспросил Аулис и вдруг расхохотался. — Да мы все тут сидим под арестом! Мы пороховую бочку голыми задницами трамбуем! И огонь уже по фитилю бежит! Зачем вы делаете вид, будто не понимаете, что нам грозит? Мне противно от вашей фальши и притворства!

— Но-но! Прекратить провокационные разговорчики! — строго произнес полицейский и погрозил сверкающим золотом пальцем.

В кабину протиснулся Интеллигент.

— Как дела? — спросил он, глядя на затылок командира, похожий на большой надкушенный помидор. — Все в порядке? Командир на своем месте?

— На своем, — удовлетворенно вздохнул Боксер. — Слава богу, все обошлось. Теперь можно спокойно заняться расследованием.

Интеллигент с сомнением разглядывал затылок командира.

— Что-то не пойму… Так он же вроде как не рулит…

— Почему ж не рулит? Очень даже рулит! — возразил Боксер.

Интеллигент не поверил, оттолкнул в сторону Аулиса, который следил за происходящим с выражением брезгливого страха, склонился над командиром и придирчиво осмотрел его. Потом поднял его безвольные руки и положил их на рогатину штурвала.

— Вот теперь порядок! Теперь видно, что рулит… Выходим, не будем мешать ему работать.

Глава 6

Наша жизнь прекрасна

В кабину заглянула Стюардесса. Слезы так раздули ее глаза, что девушка стала похожа на какающую лягушку.

— Это профанация, — прошептала она. — Он не управляет самолетом. Мы разобьемся. Я превращусь в уродину, и Опио меня не узнает! А как он выполнит свои обещания, если не идентифицирует меня?

— Цыть, женщина! — прикрикнул на нее Интеллигент. — Накаркаешь еще! Освободи кабину! Выходим все! Мы ему мешаем работать.

Все вышли. Боксер тихо прикрыл за собой дверь и приложил палец к губам, призывая соблюдать тишину… Аулис с силой тряхнул головой. Ему вдруг показалось, что он уже и сам поверил в эту беспредельную белиберду, будто командир вполне вменяем и сейчас, оставшись наедине, возьмет на себя управление самолетом, свяжется с диспетчером, запросит код, курс и эшелон. «Сумасшедший дом!» — подумал он с каким-то липким равнодушием, в котором начали увязать все его переживания и страхи. Стюардесса, прислонившись лбом к двери, тихо плакала, ее плечи вздрагивали, и с подбородка капали слезы. А самолет продолжал лениво гудеть двигателями, работающими на низких оборотах, и корпус по-прежнему содрогался, дрожал, крылья резали влажные тучи, пропитанные электричеством и ледяной крошкой, и в иллюминаторах ничегошеньки не было видно, словно на самолет накинули большой грязный чехол…

— Эка тебя прорвало на слезы! — посочувствовал Стюардессе Боксер и потрепал девушку за ушком. — Кем Опио тебе приходился? Женихом? Или, может быть, бойфрендом?

— Мужем, — не отрываясь от двери, произнесла Стюардесса.

— Прими соболезнования! — почему-то улыбаясь, сказал Боксер и опустил взгляд на ножки Стюардессы. — Теперь ты, значит, молодая вдова. Так сказать, свежачок. Новое качество еще не оставило на твоем лице отпечатков затаенной радости… Наследство хоть обломится?

— Как вы… как вы смеете так говорить… — давясь слезами, прошептала Стюардесса. — Он для меня все… Опора и надежда на всю жизнь… Вот смотрите, смотрите!

Она кинулась в кухонный закуток и схватила с полки свой заветный блокнотик.

— Вот, вот, смотрите! — заливая страницу слезами, говорила она. — Это все он для меня сделал! Вот это все… Нет, то, что ниже, читать не надо, это уже другие…

Полицейских мало заинтересовал список обещаний Опио. Боксер, успокаивая девушку, пошлепал ее по щечке.

— Ничего! Найдешь себе другого Опио!

— А другого такого на всем белом свете нет! — с убеждением воскликнула Стюардесса.

— Незаменимых людей не бывает, — ласково заверил Боксер, подышал на перстень, исполненный в виде матерого медведя, принюхивающегося к чьему-то помету, потер его о форменную рубашку. — Мы же не грохнулись на землю без него. Летим, как летели. Значит, ничего особенного он собой не представлял.

— Ему сейчас хорошо, — с заметной завистью сказал Интеллигент, выковыривая гвоздиком грязь из-под ногтей. — Уж лучше, чем нам.

— Дай бог, дай бог, — философски заметил Боксер.

Аулис подавился воздухом и закашлялся. Его горло словно сдавила чья-то крепкая рука. Он рванул на груди майку.

— Позвольте мне… позвольте мне занять место второго пилота, — с трудом произнес он. — Уверяю вас, хуже не будет!

Полицейские переглянулись, и их губы одновременно растянулись в улыбке.

— Эва, куда махнул! — сказал Боксер.

— Ты, парень, аппетиты свои поубавь! — посоветовал Интеллигент. — Даже я на это кресло не претендую.

Стюардесса, мучительно раздумывая над предложением Аулиса, вдруг запрыгала, захлопала в ладоши.

— Правильно! Правильно! Пусть сядет! Может, у него получится не хуже, чем у Опио! Пожалуйста! Пожалуйста!

— Цыть!! — крикнул Боксер и схватился за дверную ручку, потому как в это мгновение самолет сильно тряхнуло. — Сговорились, тараканы мадагаскарские?! Вы хорошо подумали, прежде чем сказать такое?! Занять кресло второго пилота! Может, ему сразу на место командира сесть?

— Если никто не сядет за штурвал, то самолет разобьется! — крикнул Аулис, уже не зная, какие еще использовать аргументы.

— Да ты своим разбиванием все уши нам прожужжал! — отмахнулся Интеллигент. — Самолет летит. Командир им управляет. Преступник, убивший Опио, задержан. Все в порядке! Что вы тут митингуете, воду мутите? Марш по своим местам!

Самолет подкинуло на воздушной горке, потом он ухнул вниз. Чувствуя, что пол уходит из-под ног, Боксер схватился за Интеллигента, а Интеллигент, в свою очередь, за Боксера. Оба повалились на пол.

— Ничего страшного! — кричали они, копошась на полу, словно борцы. — Так бывает на всех самолетах… Естественные воздушные ямы… Нормальные сезонные колебания… Ах, блин, ты меня коленом по носу ударил!.. Убери свое жирное брюхо…

— Я тебе помогу, — улучив момент, шепнула Аулису Стюардесса. — Пока делай, что они говорят…

Аулис успел незаметно пожать девушке руку. Если взять в расчет Соотечественника, то теперь их было трое против двух потерявших рассудок полицейских. Самолет еще раз подкинуло, потом он стал заваливаться на левое крыло.

— Сейчас как шмякнемся… — произнесла Стюардесса, хватаясь за штору.

Дверь пилотской кабины открылась нараспашку и двинула по затылку Боксера, который только поднялся на ноги. Полицейский вскрикнул от боли и со злостью пнул дверь ногой. Дверь захлопнулась, но не надолго. При очередном крене дверь снова распахнулась и на этот раз задела ухо Интеллигента.

— Сама судьба предупреждает! — весело сказал Интеллигент, потирая ухо. — Не подходи к штурвалу!

— Может, замок на двери испортился? — спросил Боксер.

— Ничего тут не испортилось! — крикнул Аулис. Он вдруг нашел спасительное алиби для себя: — Это у вас в головах что-то испортилось! Я вам докажу, что невиновен!

Он задыхался от праведного гнева. Даже слезы оскорбленного самолюбия проступили на его глазах.

— Ты что несешь, гиена пятнистая?! — криво осклабился Боксер. Он никогда не позволил бы подозреваемому так разговаривать с собой, но тут случай был особый. Боксер почувствовал, что Аулис заполучил какой-то козырь.

— Надо заткнуть ему рот, — предложил Интеллигент. — Лично я не хочу его слушать!

— Пусть говорит! — звонко запищала Стюардесса.

— Надо выслушать, — согласился Боксер. — Что еще за доказательство?

— Дверь открывается, потому что не заперта! — дрожа от бойцовского накала, выдал Аулис. — А раньше пилоты закрывались изнутри! Для чего, как вы думаете? Для того, чтобы в кабину не вошел посторонний! Они ни за что не открыли бы мне дверь! И как, спрашивается, я проник в кабину и ударил их ключом, если дверь была заперта? Как, объясните мне? А никак! Это сделал человек, которому пилоты доверяли, а потому открыли!

— Интересная мысль, — согласился Боксер и покосился на Стюардессу. — Ты носила им кофе?

— Кофе? — растерялась Стюардесса от неожиданного поворота и часто-часто заморгала. — Кофе? Разве носила?

— Носила, носила, — закивал Интеллигент, затем снял очки, подышал на стекла, протер пальцами. — Значит, ты заходила в кабину… Очень любопытно…

— Но я никого не убивала! — выпалила Стюардесса, тараща глаза и прижимая руки к груди. — Вы с ума сошли! Опио мой муж! Он для меня все! Я люблю его больше жизни! Зачем мне его убивать?

— Мало ли, — пряча глаза, ответил Боксер. — Например, из-за наследства. У него ведь вилла в Эльдоре? И не только вилла. Что там еще в твоем блокнотике указано? Счет в швейцарском банке?

«А кто эту копченую мышку знает? — подумал Аулис, кидая настороженные взгляды на девушку. — Кто читал ее мысли? А вдруг в самом деле?» Эффект от его бурной защиты превзошел все ожидания. Теперь обвинение медленно сползало с Аулиса, словно горячая смола, но в ней начинала залипать Стюардесса. Как выяснилось секундой позже, не только она.

— И ты, кстати, тоже заходил к пилотам, — вспомнил Интеллигент, хитро поглядывая на своего коллегу.

— Совсем свихнулся? — обиженно свесил мясистые губы Боксер. — Я заходил к ним, чтобы связаться по радио с полицейским управлением!

— Да я верю тебе, дружище, верю! — расхохотался Интеллигент, похлопывая Боксера по плечу. — Но вот только никто из нас не видел, как ты связывался. Может, вместо антенны использовал гаечный ключ? Ха-ха-ха!

— Тьфу, дурак! — всплеснул руками Боксер. — Скажешь тоже! Зачем мне убивать пилотов?

— Чтобы… — с намеком произнес Интеллигент и лукаво повел глазами в сторону забитого товаром салона. — Зачем приземляться в Норт-Фруди, если тут такая благодать, не так ли?

— Сейчас ударю, — пообещал Боксер и, оглянувшись вокруг в поисках веского аргумента, схватил Стюардессу под локоть и толкнул ее на Интеллигента. — Это она сделала! Арестуй ее!

Интеллигент поймал Стюардессу, словно футбольный мяч, и, коль выпал случай, стал с усердием лапать ее. Девушка извивалась, хихикала, сучила ножками, пыталась прикрывать руками те места, на которые нацеливался Интеллигент, но всякий раз на долю секунды опаздывала. Боксер тем временем снял с Аулиса до сих пор болтающийся на его запястье наручник и протянул Интеллигенту. Аулис вроде испытал большое облегчение, но душу начало ковырять смутное чувство вины перед Стюардессой.

— Стоп! — крикнул он, когда Интеллигент уже начал прилаживать наручник к тонкой руке Стюардессы. — Она не могла ударить командира, потому что руки ее в тот момент были заняты, она держала поднос с кофе!

— Логично, — согласился Интеллигент и не стал сковывать Стюардессу.

— Но она могла на минутку поставить поднос на… на… — произнес Боксер и почесал затылок, придумывая правдоподобную версию.

— Себе на голову? — подсказал Интеллигент и гнусно улыбнулся. — Как ни крути, дорогой коллега, в числе подозреваемых остаешься только ты.

Боксер не на шутку заволновался. Крупные капли пота, похожие на волдыри, выступили на его лоснящемся лбу. Он лихорадочно придумывал себе алиби. Тут лицо его озарила спасительная мысль.

— Постой-постой! — сказал он, хватая Интеллигента за погон. — А что ты делал после того, как нам принесли кофе?

— Ничего не делал. Выпил кофе и стал в окно смотреть, — ответил Интеллигент, насмешливо улыбаясь.

— Но я-то этого не видел! — радостно хлопнул в ладоши Боксер. — Я дремал. Мне снились сны.

— Точно дремал, — подтвердил Аулис. — Вы еще головой в коробку с монитором упирались, и я беспокоился, как бы экран не лопнул.

— Вот видишь! Я не могу подтвердить твоего алиби! — искренне обрадовался Боксер.

— И я не могу, потому что тоже дремала, — вставила Стюардесса. Она с удовольствием мстила Интеллигенту за то, что он так нагло воспользовался ее беспомощным положением и ничего ей за это не пообещал.

Улыбка мигом сошла с лица Интеллигента.

— Ну-ну, хватит! Хватит дурить! — пробормотал он. — Что вы такое говорите! У меня безупречная служебная репутация!

— И у меня тоже, — заявил Боксер.

Он и Интеллигент крепко пожали друг другу руки, а Стюардесса, воспользовавшись моментом, послала Аулису воздушный поцелуй.

— В общем, так, — подвел итог Боксер, чтобы придать этой неопределенной ситуации статус-кво. — Как видим, дело серьезное. Придется разбираться с самого начала.

С самого начала! Что говорит этот безумец! Он по-прежнему намерен искать преступника, вместо того чтобы спасать самолет?

— Послушайте же меня!! — крикнул Аулис, до боли вцепившись себе в волосы, будто хотел болью пробудить себя от кошмарного сна. — Разрешите же мне взять на себя заботу о самолете! Мы уже слишком долго испытываем судьбу! Поймите же, что мы не можем лететь бесконечно долго! Мы можем врезаться в гору! Или столкнуться с другим самолетом! В конце концов, рано или поздно закончится топливо! Давайте попытаемся сесть в каком-нибудь ближайшем аэропорту, а там уж будем разбираться, кто убийца.

— Он прав! Допустите его до управления! — поддержала Аулиса Стюардесса. Она была несказанно благодарна ему и кидала на него восторженно-влюбленные взгляды. Мало-помалу она свыкалась с мыслью, что Опио уже не вернешь, и, хоть эта потеря была для нее весьма чувствительной, назвать ее невосполнимой было нельзя. Хотя бы по той причине, что Аулис пообещал колечко с двумя брюликами. Да на крайний случай можно было утешить себя обещаниями Альфонса, Миши, Рашида и прочих благородных мужей. Там хоть денежки были небольшие, и все же…

— Может, в самом деле, допустим? — предложил Боксер. — Там все-таки командир. Он не позволит этому молодому наломать дров.

— Ни за что, — спокойно, но неумолимо ответил Интеллигент, вынул из кобуры пистолет и заслонил собой дверь в пилотскую кабину. — Только через мой труп!

— Пожалуйста! — взмолилась Стюардесса. — У меня завтра фотопробы в обнаженном виде!

— Я вас очень прошу, — со всей доступной силой убеждения произнес Аулис. — Вы не осознаете всю степень опасности! Позвольте хотя бы связаться с диспетчером! Он нам что-нибудь посоветует!

— А зачем нам чьи-то советы? — удивился Интеллигент. — Мы сами во всем разберемся. Все необходимое для объективного расследования (он кивнул на завалы из коробок и мешков) здесь имеется. Туалет исправен. Кофе вкусен. Командир рулит. Полиция разоблачает преступника. Разве наша жизнь не прекрасна?

Глава 7

Конец света

Аулис не хотел занимать свое прежнее место, где его снова начал бы донимать занудный Соотечественник. Но полицейские, отмеченные стойким принципом ничего не менять, не позволили ему пересесть. Как только Аулис, измученный прекрасной жизнью, откинулся на спинку кресла, Соотечественник, словно вездесущий сверчок, опять затянул старую песню.

— Слышь, парень, — зашептал он. — А почему с тебя наручники сняли?

— Оправдали, — ответил Аулис, не открывая глаз. Безразличие и отупение навалились на него. Он будто был приговорен к казни, и уже отказано в пересмотре дела и помиловании, и угасли все надежды на побег, и вот он приведен на эшафот, пристав зачитывает приговор, и палач приступает к своему ремеслу — чего уж тут дергаться, суетиться, что-то говорить, к чему-то взывать?

— Я так и думал, что это не ты замочил пилотов, — начал заверять Соотечественник. — Я тебе верю, слышь? Родине не верю, а тебе верю. Она меня шибко обидела. Я ради нее — поверишь? — всю душу! А она… Ты не смей идти у нее на поводу! Ты свою голову имей на плечах, как брату тебе говорю! Теперь нам надо друг за друга держаться… Как думаешь, может, они и меня заодно оправдают?

Стюардессу посадили рядом с Аулисом, и девушка тотчас крепко обхватила его за руку и прижалась к ней, как голодная медицинская пиявка.

— Мне с тобой хорошо, — шепнула она ему в ухо. — Скажи мне что-нибудь обнадеживающее.

— Мы скоро разобьемся, — сквозь зубы процедил Аулис.

— Надо пристегнуться ремнями, — недолго подумав, сказала Стюардесса. — И широко раскинуть ноги и руки. Тогда мы уцелеем.

Аулис недоверчиво взглянул на девушку.

— А руки и ноги зачем раскидывать?

— Как зачем? Чтобы не концентрировать все свое тело в одном месте. Если, к примеру, одну руку оторвет, то вторая останется целой. Так нас в школе стюардесс учили: не храни яйца в одной корзине.

— Ребята, что вы там про яйца сказали? — попытался встрянуть в разговор Соотечественник.

— А если башку снесет? — усмехнулся Аулис, не обращая на Соотечественника внимания.

— Ну и что? Зато тело не пострадает.

— Мудрое учение, — заметил Аулис.

Полицейские в это время вырабатывали план дальнейших действий. Глядя на непроходимые завалы коробок и мешков, словно хлебопашцы на невозделанную целину, они решали, какой тактический прием лучше применить: ЖКХ или ОСОГО. Позже выяснилось, что эти аббревиатуры расшифровывались как Жиленье Контрабандного Хлама и Обязательный Своевременный Объективный Государственный Осмотр.

— Ты займись подозреваемыми, — предложил Интеллигент, — а я (он тяжко вздохнул и кивнул на салон) — этой мерзкой рутиной.

Боксер вроде бы сначала согласился, но все же его что-то обеспокоило.

— Вот что, дружище, — сказал он, наморщив лоб. — Я тоже по долгу службы обязан заняться мерзкой рутиной. Для пущей объективности. Давай-ка поделим сферы нашего воздействия. Ты возьми правую половину салона, а я — левую.

Интеллигенту достаточно было пробежаться по завалам поверхностным взглядом, чтобы понять: в левой половине салона скопилось намного больше товара, чем в правой. Вероятно, сказались проделки турбулентности, из-за которой самолет чаще заваливался на левое крыло.

— Так не пойдет, — возразил он, выдергивая из ноздри курчавый волосок. — Ты взваливаешь на себя слишком много. Боюсь, что надорвешься на сверхурочной работе. Давай так: ты берешь на себя четные места, а я — нечетные.

На том и порешили. Интеллигент принялся дотошно исследовать коробки, а Боксер вернулся к расследованию преступления.

— Я должен обыскать вас, — сказал он растерянно, ежеминутно поглядывая на своего коллегу. Тот отвлекал его громким треском, свирепо разрывая картон. — Пожалуйста, выложите все свои вещи из карманов вот сюда.

И он похлопал по коробке с телевизором.

У Стюардессы не было карманов ни на юбке, ни на блузке. Аулис вынул из джинсов небольшой органайзер с шариковой ручкой и портмоне с деньгами. Боксер занялся изучением этого материала основательно. Сначала он выпотрошил бумажник, пересчитал и проверил каждую купюру.

— Все шиллинги фальшивые! — заявил он, заталкивая купюры себе в карман. — Давно занимаешься изготовлением фальшивых денег?

Аулис промолчал. Зачем отвечать на нелепый вопрос, если ответ заведомо будет воспринят как ложь. Пусть подавится этими шиллингами. Аулис приобрел их в обменном пункте аэропорта на всякие жизненные нужды. Дай бог, если ему теперь вообще пригодятся деньги.

— Где печатный станок спрятал, подлец? — строго спросил Боксер, швыряя пустое портмоне в голову Аулису.

Аулис смотрел в иллюминатор. За стеклом на бешеной скорости проносились обрывки туч, похожие на дым. Крыло раскачивалось, как хлипкий подвесной мостик, перекинутый через пропасть. Сколько уже прошло времени, как они взлетели? Час? Два? Или целые сутки? Аулис потерял ориентацию во времени. Ожидание неминуемой катастрофы стало уже привычной ноющей болью. А зачем, собственно говоря, ждать, когда самолет разобьется? Наверное, это произойдет очень быстро, и никто не успеет даже вскрикнуть, прикрыть лицо руками. Чудовищный грохот, огненная вспышка — и все. Темнота и тишина небытия. «Нет! Не верю! Маразм!» — думал Аулис, тщетно пытаясь высмотреть в иллюминаторе землю, тот занавес, который опустится перед ним и навсегда отгородит его от жизни…

— Ты сможешь посадить самолет? — прошептала Стюардесса, касаясь губами мочки уха Аулиса, и, не дождавшись ответа, добавила: — Тогда я доверяюсь тебе. Совсем-совсем-совсем…

Ей было достаточно того, что Аулис не ответил отрицательно. И когда самолет снова задрожал в агонии, как приблудная свинья под колесами самосвала, и полицейские начали грязно ругаться, Стюардесса даже не шевельнулась, не отпустила руки Аулиса.

Аулис не понимал, почему мучительное и затянувшееся приближением гибели волновало только его. Полицейские, судя по всему, верили, что командир успешно управляется с самолетом и все как-нибудь само собой рассосется. Соотечественник, сотканный из каких-то нехороших тайн, перемалывал в душе неугасаемую обиду на родину и тоже не слишком беспокоился, сколько еще продлится полет. Стюардесса, эта круглая дура, крепко и безмятежно спала на плече Аулиса, убежденная в том, что если не Опио, так Аулис обеспечит ей жизнь долгую и счастливую. Хуже всего, если не принимать во внимание Аулиса, приходилось коробкам, восседавшим на пассажирских креслах. Их безжалостно потрошили, выгребали их содержимое, рвали и терзали тонкие картонные стенки. Но коробки были, как бараны, бездушными и неразумными субстанциями, хрупкими и безвольными носителями материальных ценностей. С ними вообще не следовало считаться…

Самолет трясся все сильнее. Он заваливался то на одно крыло, то на другое и вдруг начал проседать. Было такое впечатление, что это не самолет, а большой лифт, стремительно опускающийся вниз.

— …можешь поверить — верой и правдой служил, с полной самоотдачей, — бубнил в спину Аулису Соотечественник. — И вот тебе благодарность! Я в наручниках, и за мою жизнь копейки никто не дает…

До Аулиса вдруг перестал доходить смысл слов Соотечественника. Он крепко сжал подлокотник и покрылся холодным потом. Самолет явно терпел крушение, с ним происходило что-то страшное. Он уподоблялся небольшому суденышку, угодившему в шторм, и огромные волны то подкидывали его вверх, то швыряли вниз. Аулис инстинктивно попытался вскочить с кресла, в бездумном порыве кинуться куда-то прочь от надвигающейся смерти, но ноги отказались подчиняться ему.

— Ну, пожалуйста… — сонно пробормотала Стюардесса, не отпуская его руки. — Мне так хорошо…

— Хорошо? — пробормотал Аулис, озираясь по сторонам. — Это же конец…

Интеллигент не смог устоять на ногах и, прижимая к груди только что распакованный ноутбук, повалился спиной на коробки.

— Э-ха! — весело крикнул он.

Его тотчас засыпало тюбиками с зубной пастой. Боксер из последних сил держал коробку с телевизором, которую использовал в качестве рабочего стола. По ней туда-сюда елозил органайзер Аулиса.

— Черт знает что! — ругался Боксер. — Разве можно работать в таких условиях?

— …посуди сам: у меня пятнадцать лет безупречной службы, — продолжал долдонить Соотечественник. — Только не буду говорить, в какой системе, это государственная тайна…

Дверь пилотской кабины металась из стороны в сторону, как опахало, то закрываясь с громким стуком, то распахиваясь настежь. Обшивка самолета скрипела, трещала, но эти жуткие звуки вдруг заглушил пронзительный вой тревожной сирены.

Аулис не заметил, как вскочил на ноги. Стюардесса свалилась с него и капризно надула губки.

— Мы погибаем!! — завопил Аулис.

— На место! — приказал Боксер.

— Какое место?! Пошел ты… Слышишь сирену?! Все!! Нам кранты!! Это конец!!

— Подозреваемый, вернись на свое место! — угрожающе повторил Боксер.

— Ты же обещал, что все будет хорошо, — заскулила Стюардесса, протирая сонные глазки.

Аулис, обезумев от страха, ломился через кресла в сторону пилотской кабины. Вой сирены разрывал в клочья его нервы и барабанные перепонки. В те мгновения, когда дверь в пилотскую кабину распахивалась настежь, были видны приборная панель и дюжина тревожно мерцающих красных лампочек. Самолет орал, выл, стонал, призывая людей на помощь. И Аулис рвался к умирающей машине, но угрюмый полицейский с тупой боксерской физиономией коротким ударом в челюсть свалил его на пол.

Тут из кучи тюбиков выбрался Интеллигент.

— Что случилось? — испуганно крикнул он, на ощупь отыскивая под собой очки.

— Сбежать пытался! — ответил Боксер, дуя на честно поработавший кулак. — А ты посмотри, что я тут нашел!

Шатаясь, плюясь кровью, Аулис с трудом поднялся на четвереньки. Пол под ним содрогался и ходил ходуном. «Почему так долго? — думал Аулис, не в силах поднять голову. — Почему мы еще не разбились?»

Интеллигент добрался до Боксера, кое-как прикрывая голову, на которую то и дело низвергалась какая-нибудь коробка.

— Читай! — азартно волнуясь, крикнул Боксер, тыча жирным пальцем в страницу органайзера. — Это же порнография! «Средний член», «трахать»… Ух, подлец!

И Боксер ударил Аулиса ногой.

— Точно порнография! — с трудом перекрикивая вой сирены, согласился Интеллигент. — Мне даже читать такое противно! Все, парень! Ты серьезно вляпался! За это тебя приговорят к смертной казни!

Как бы ни было в эти минуты тяжело Аулису, насколько бы он ни смирился с приближающейся катастрофой, невероятная чушь, какую несли полицейские, пробудила в нем возмущенное любопытство. Не было таких слов в его органайзере! Тем более на английском языке! В нем вообще не было ни одного слова по-английски. Не без труда подобравшись к полицейским, Аулис взглянул на страничку, где им были записаны кое-какие телефоны и адреса. Полицейский перст указывал на строчку «Магазин парашютного спорта «Риск».

— Ну? Что это? Что это? — кричал Боксер, барабаня пальцем по слову «Риск». Тут до Аулиса дошло. Полицейский принял это слово за английское «Fuck».

Аулис непременно рассмеялся бы, если бы ему не было так плохо.

— А это что? — орал Боксер, морщась от противного воя сирены, который мешал ему проводить расследование, и размазывал пальцем адрес «Не болейте — аптека № 32». Острый сыщицкий взгляд выхватил из рукописной строчки только четыре буквы «те ап», которые принял за английское слово «mean», означающее математический термин «средний член».

Аулис понял, что сейчас потеряет сознание. Он рухнул на пол, накрыл голову руками и в тон сирене громко завыл: «У-у-у-у…» Тут на него свалилась коробка с микроволновой печью и, ударив по ягодицам, усилила драматизм ситуации.

— За это тебе точно башку отрубят! — горланил Боксер, размахивая органайзером.

— Надо составлять протокол! — решил Интеллигент. Он поставил на спинки сидений гладильную доску и пристроился под ней. Там было совершенно безопасно, на голову уже ничего не падало.

— Какую башку?! Какой протокол?! — вспенилась окончательно проснувшаяся Стюардесса. Она кинулась на Боксера и схватила его за грудки. — Опио из самолета выкинули, теперь этому собираетесь голову отрубить! А я с чем останусь? Вообще ни с чем? Как мне жить дальше? На что теперь надеяться? Нет, этот номер у вас не пройдет!

Соотечественник, насколько позволяла ему длина наручника и собственной руки, выдвинулся ближе к проходу и попытался увидеть, что происходит в пилотской кабине.

— Эй, господа! Господа! — кричал он. — Что-то ваш пилот плохо справляется! И что там у него все время воет? Согласно Гаагской конвенции, вы обязаны доставить меня на суд в целости и сохранности, а не губить преждевременно…

Его никто не слушал. Были дела поважнее.

— Он распространяет порнографию! — сердито крикнул Боксер, отрывая от своей рубашки цепкие руки Стюардессы вместе с пуговицами. — И за это будет отвечать перед лицом наших законов! Вот, читай сама! «Средний член»…

— Ну и что здесь такого?! — яро заступалась за моральную чистоту Аулиса Стюардесса. — Если бы он написал «левый член» или «верхний член», тогда это была бы порнография. А у него средний! Я сама видела! Так должно быть в норме!

— С одной стороны, она права, — вмешался Интеллигент. — В том, что член средний, никакого криминала нет. Криминал в том, что подозреваемый акцентирует внимание на местоположении члена. Вопрос: для чего это сделано?

— Для того, чтобы вызвать у людей нездоровое любопытство к собственным членам, — безапелляционно заявил Боксер. — Представляете, что будет, если каждый начнет проверять, средний у него член или не совсем средний! Порнография чистой воды! Рубить голову надо!

— Надо! — поддержал из-под своего укрытия Интеллигент, по очереди откусывающий от двух шоколадок.

— Порнография?! — бесновалась Стюардесса. — Это вы называете порнографией? Да вы не знаете, что такое порнография! Я могу показать вам, что такое настоящая порнография!

— Покажи! Не надо! — одновременно ответили полицейские, но кто из них что именно сказал — понять было невозможно.

— Господа!! Вы обязаны гарантировать мне жизнь до начала судебного заседания!! — вопил Соотечественник.

Тут самолет так завалился набок, что перевернулась коробка, которая служила Боксеру столом, и придавила его своей тяжестью. Наверное, где-то замкнуло проводку, и в салоне погас свет. Теперь единственным его источником остались иллюминаторы. Но за бортом было сумрачно, грязные тучи носились круговертью и не пропускали солнечные лучи. Это было уместным дополнением к общему мрачному сценарию. Аулиса, который совершенно утратил волю от царящего в салоне маразма, почти полностью присыпало мобильными телефонами, но он не спешил выкапываться. Какая разница, в какой позе погибать? Он уже не только не сомневался в стремительном приближении смерти, но в какой-то степени желал ее, ибо затянувшееся ожидание неприятного события подчас мучает нас сильнее, чем само событие.

— Это провокация! — заявил Интеллигент, кое-как укрепляя свое хлипкое убежище. — Кто-то нарочно вырубил свет!

— Господа! Господа! — сорвавшимся голосом сипел Соотечественник. — Отстегните же меня! Я требую уважительного отношения к своей персоне, даже если она нон грата!

— Надо проверить пробки, — предложил Боксер. — Может, их повышибало на фиг!

— А разве в самолете есть пробки? — засомневался Интеллигент.

— Пробки везде есть, где есть электричество. Но лучше просто подождать. Мне кажется, свет скоро дадут.

— Подождем, — согласился Интеллигент. — Но лучше позвонить министру энергетики. Он отвечает за свет.

Стюардесса, упав на колени, принялась откапывать Аулиса, раскидывая во все стороны мобильные телефоны. Наверное, самолет еще сильнее погрузился в черное облако (или это была пучина океана — кто его знает?), и в салоне стало совершенно темно. В сочетании с непрекращающимся воем тревожной сирены и кровавыми вспышками сигнальных лампочек темный салон являл собой совершенную камеру для мучительного сумасшествия. И вдруг в этом истошном мраке раздался чей-то вопль.

— Что это? Что это? Я требую уважительного отношения… — закричал кто-то сиплым голосом. Кажется, это был Соотечественник.

— Кто кричал? — звонко вопросила Стюардесса. — У кого-нибудь есть фонарик?

— Без паники!! — прогремел низкий рык Боксера. — Всем оставаться на своих местах! Ситуация под контролем! Министр энергетики должен быть в курсе…

В этот момент самолет тряхнуло так, будто он ехал по булыжной мостовой и угодил колесом в открытый канализационный люк. И — о чудо! — снова загорелся свет. Жмурясь, словно китайцы на заснеженной вершине горы Гунгашань, из-под завалов начали выбираться пассажиры. Ничего существенного в салоне не произошло, если не принимать во внимание сломанную пополам гладильную доску и незаметно, как в фокусе, переместившегося на несколько метров ближе к пилотской кабине Аулиса.

— Кто орал?! — с возмущением прокричал Боксер, стряхивая с головы мелкие макаронины в форме звездочек. — Какая сволочь горланила, я спрашиваю?!

— Это я, — слабым, но мужественным голосом отозвался Интеллигент, прижимая ладонь к окровавленному уху. — Меня кто-то пытался убить…

— Та-а-ак! — хищно протянул Боксер и выдернул из штанов пистолет. Показывая черное дуло всем, кто его окружал, он скрипел зубами от переполнившей его решимости творить правосудие. — Пытаетесь запугать нас? Ничего у вас не выйдет! Нам известен человек, который это сделал. Его лицо постоянно мелькает в этом салоне. Но я не стану сейчас называть его, чтобы не спугнуть раньше времени…

Интеллигент отнял руку от уха. Кровь уже не шла, но ухо посерело, приобретая цвет и форму прошлогоднего картофеля. Стюардесса поймала взгляд Аулиса. Тот стоял за спиной Интеллигента, выпрямившись во весь рост. Чтобы устоять на ногах, он крепко держался за багажные полки. Во взгляде Аулиса можно было угадать слова: «Смотри на меня!»

— Судя по тому, что у меня ранено правое ухо, — произнес Интеллигент, неизвестно откуда черпающий силы и волю для ведения расследования, — ударил меня левша. Причем этот человек хорошо знаком с тактикой нападения в условиях полной темноты. Не исключено, что раньше он работал шахтером или, скажем, зимовал на полярной станции. Следовательно, этот человек белый.

— Полагаю, удар был нанесен твердым тяжелым предметом, — высказал свои соображения Боксер, продолжая по очереди целиться в Аулиса, Стюардессу и Соотечественника.

— Тяжелым и тупым, — поправил Интеллигент, растирая в пальцах капельку загустевшей крови.

— Этот предмет лежит у вас под ногами, — мрачным голосом заметила Стюардесса. — Это пылесос. Он упал вам на ухо с полки.

— Хе-хе! — криво усмехнулся Боксер, почесывая висок пистолетным стволом. — Я понимаю, вам хочется представить дело так…

Он не договорил. Очередная воздушная яма заставила его опереться обеими руками о раму спортивного велосипеда, лежащего на багажной полке, и пистолетный ствол на мгновение уткнулся в потолок самолета. В этот же момент Аулис швырнул в Интеллигента мешок с колготками, а Стюардесса саранчой прыгнула Боксеру на грудь. Самолет, как умный конь, вовремя взбрыкнул, и Боксер не устоял на ногах. Падая, он нечаянно нажал на курок; пуля пробила бочонок с португальской мадерой, и ядреный запах крепкого вина наполнил салон вместе с победным визгом Стюардессы:

— Беги!! Беги!!

Но Аулиса не надо было поторапливать. К тому моменту, когда из бочонка вылилась первая пинта вина, Аулис уже забежал в пилотскую кабину и заперся на замок. «Вот и все! Вот и все!» — лихорадочно думал он, ошалевшим взглядом пробегая по мерцающей красными огнями панели, по лобовому стеклу, о которое разбивались жуткие комки тумана, похожие на рваных разложившихся медуз…

Глава 8

У руля

— Командир! Командир! — крикнул Аулис, кидаясь к летчику и обнимая его, как отца родного. — Как вы? Полицейские никого не подпускали к кабине! У нас есть шансы?! Почему воет сирена?! Где мы летим?!

Наивный, он заваливал командира вопросами, даже не удосужившись внимательно посмотреть на его лицо. Нет, летчик не умер, но и живым его можно было назвать лишь с большой натяжкой. Глаза его были полуприкрыты и при этом смотрели в разные стороны весело и лукаво. Волосы, слипшиеся от крови, уже засохли и напоминали грузинскую шапочку цвета кофейной гущи. Руки летчика лежали на штурвале, словно некие отдельные независимые детали, и рулевая рогатина, управляемая автопилотом, ворочалась с трудом, преодолевая сопротивление. Наверное, пилоту нравился тот легкий массаж, который творил над его руками качающийся из стороны в сторону штурвал, и он улыбался детской улыбкой, пуская слюни. Возможно, от этого же удовольствия по брюкам командира расползлось обширное мокрое пятно.

Аулис совершил необдуманное и поспешное движение: он скинул руки командира со штурвала, но судьба простила ему эту дерзость и даже вознаградила. Вой сирены тотчас прекратился, и одна за другой погасли тревожные красные лампочки. Казалось, самолет вздохнул спокойно. Он перестал дрожать и раскачиваться, чуть приподнял нос и стал напоминать свободолюбивого коня, который скинул с себя наездника, сбрую и понесся наметом во чисто поле.

В это время в дверь принялись яростно колотить.

— Открой, сопляк! — доносились снаружи голоса полицейских. — По-хорошему тебя просим!

— Не вынуждай ломать дверь!

— Ты на зеркало, на зеркало посмотри! Кто ты такой, чтобы в кресло пилота садиться? Голодранец!

— Не мешай командиру! У него нормально получается!

Но Аулис не обращал внимания на крики. Он был окрылен первой удачей. Не боги, в конце концов, горшки обжигают… Он приближался к пустому креслу второго пилота, глядя с робостью и холодящим душу восторгом на приборную панель с разноцветными дисплеями, круглыми, как часы, индикаторами и многочисленными рычажками и тумблерами… Он справится! Он сможет! Когда нет выбора, остается уповать только на себя, свои силы, свою молодость и естественный оптимизм.

Крики за дверью затихли. Это хорошо, никто не отвлекает, разве что командир тихонько мурлычет себе под нос песенку и едва заметно сучит ногами, будто танцует. Может, и вправду танцует, а может, хочет по-большому. Зачем мучают человека? Его уложить надо, дать болеутоляющее, перевязать рану… Аулис сел в кресло, стараясь ничего не задеть, поднял с пола наушники, надел их. В аэроклубе он несколько раз садился на место второго пилота и даже держался за штурвал во время полета. Правда, самолетик там был старенький, «Ан-2». Его еще называли «кукурузником». Трещит, грохочет, как трактор, но летит… А этот красивый, напичканный бортовыми компьютерами… Он поискал тумблер включения радио. На приборной панели его не оказалось, тогда Аулис осмотрел штурвал. Вот она, невзрачная кнопочка с подписью «Радио». Осторожно надавил и услышал щелчок. Отпустил и надавил еще раз… Неужели никакой связи с наземными службами нет?

Только Аулис подумал об этом, как ему по ушам ударил громкий, шуршащий, как пергамент, женский голос:

— 1123, вы в трехстах милях юго-восточнее маршрута! Поверните влево и удерживайте 280! Поднимитесь на высоту 16 000!

— Девушка! Секундочку! — пытался перебить ее Аулис. — Я не пилот!

— 1123, как поняли меня?

Он догадался нажать на кнопочку радио, прежде чем ответить. Надавил, дождался щелчка и насколько мог коротко рассказал далекой и недоступной девушке о бедственном положении, в котором оказался самолет и экипаж.

— Что значит, вы не пилот? — после недолгой паузы произнесла диспетчер. — Кто там занял частоту? Немедленно освободите эфир!

Аулис почувствовал себя так, словно он стоял за трибуной Организации Объединенных Наций и сотни ученых и высокопоставленных мужей смотрели на него и ждали, когда же он скажет нечто умное и исчерпывающее. Аулис даже похлопал себя по карманам джинсов, как если бы там лежала шпаргалка с текстом. Если так трудно объясняться с диспетчером, то как же невероятно сложно управлять самолетом!

— Пилотов нет! — заискивающим голосом, полным надежды на то, что его дослушают и «не бросят трубку», произнес Аулис. — Один выпал из самолета, а другой (Аулис кинул взгляд на командира и вздрогнул: тот пытался по-цыгански щелкать пальцами и при этом пошло елозил задом по обмоченному креслу)… другой в коме. В глубокой коме. В глубочайшей…

— Как это выпал из самолета? — медленно произнесла диспетчер. Она лихорадочно соображала, как ей быть. В своей многолетней практике с подобным она еще не встречалась. — Освободите эфир, иначе я сообщу в полицию!

— Да в самолете целых два полицейских! Толку от них! Вы скажите, что мне делать?

— Борт 1123, что у вас случилось?

И Аулис начал объяснять все сначала: один пилот выпал из самолета, другой в коме, полицейские разыскивают преступника, и самолетом уже давно никто не управляет.

— Я свяжу вас с центральным диспетчерским пунктом… Лично я ничего не понимаю. Может, там вам помогут.

— Погодите! Секундочку! — крикнул Аулис, но девушка уже скрылась за эфирным шумом и помехами. Через минуту в наушниках проявился мужской голос. Аулис сразу представил себе пожилого, тучного специалиста, у которого в жизни была дюжина подобных ситуаций.

— Вы только не суетитесь, — спокойным голосом, внушающим надежду, произнес диспетчер. Было слышно, как он чмокает губами, затягиваясь сигаретным дымом. — Коротко и по существу: что у вас там стряслось?

Аулис повторил то, что уже говорил. Повторять было намного легче, чем заново подыскивать нужные слова.

— Только не нервничайте, — приговаривал диспетчер, перебивая Аулиса. — Все мы сделаем. Посадим вас как миленьких! Только делайте, что я буду говорить… Какой рейс? Одиннадцать двадцать три? До Норт-Фруди? Сейчас, гляну полетные заявки…

Он мучительно долго щелкал по клавиатуре компьютера, пыхтел дымом, с кем-то вполголоса переговаривался про пиццу с маслинами, которую надо заказать, смеялся над анекдотом…

— Эй! Эй, диспетчер! — поторапливал Аулис, с подозрением глядя на стрелки датчиков, которые кружились, вставали и падали, словно чаши весов, дрожали, прыгали, словом, выдавали какую-то информацию, наверняка очень важную.

— Ага, нашел! — наконец ответил диспетчер. Голос у него был веселым, он еще находился под впечатлением от анекдота. — Так… Пункт назначения — Норт-Фруди. Коммерческий рейс… Цель — перевозка товара… Компьютеры, оргтехника, спортивные товары, золото… Мгм… Нам это подходит! Мы будем вами руководить, а вы добросовестно выполняйте рекомендации, и все будет о’кей… Стоп-стоп-стоп! А это что?

Аулис обмер. Что он там еще узнал? А вдруг откажется? Перефутболит к другому диспетчеру. А тот — к третьему. И так будет продолжаться до тех пор, пока самолет не грохнется.

— У меня тут появилась информация, что в вашем самолете… мгм… о-о-о! у-у-у-у… — Он читал и мычал, выказывая эмоции. — Агент русских спецслужб… Убил всемирно известного сепаратиста Бомбарбия Кергуду… Это серьезно… Надеюсь, агент жив и здоров?

Ого! Так Соотечественник, оказывается, агент русских спецслужб! Вот оно что. Должно быть, его везут в Норт-Фруди на суд.

— Да с агентом все в порядке. Вот с самолетом что-то…

— Ничего с вашим самолетом не случится! Самолет — это ерунда… Ты мне вот что скажи… Постой, как тебя-то?

— Аулис.

— Аулис… Хорошее имя. Ты мне вот что скажи, сынок. Как там товар? В порядке?

— Ну… В общем, да… Но вы поймите ситуацию. Я не пилот, и самолет летит сам по себе…

— Хорошо, хорошо, — бормотал диспетчер, явно не слушая Аулиса и думая о чем-то другом. — Вот мне тут подсказывают, что вы не тем курсом следуете. Неправильный у вас курс. Ошибочный. Оттого все ваши беды. Будете нашим курсом идти, тогда и с самолетом все будет в порядке, и пассажиры будут довольны.

— Я буду, буду идти вашим курсом! — закричал, теряя терпение, Аулис. — Вы только скажите, как это сделать?

— Молодец! В правильном направлении мыслишь. Нашим курсом идти очень легко. Главное — во всем слушаться!

— Я буду, буду слушаться!

— Эх, все так сначала говорят, а потом…

Вдруг в дверь кабины кто-то постучал. Аулис, полагая, что полицейские снова возобновили атаку, не шелохнулся, лишь крепче прижал наушники к ушам.

— Говорите! Что надо сделать?

В дверь постучали сильнее, а затем донесся голос Стюардессы:

— Открой, миленький! Это я! Не бойся, тут нет никого!

— Подожди!! — рявкнул Аулис.

Какого черта ей здесь надо? Впустить или нет? Вообще-то она может помочь. А если рядом с ней стоят полицейские? Нет, вряд ли они рискнут стащить его с кресла. Аулис уже связался с диспетчером, уже назвал ему свое имя, вот-вот пойдут подробные инструкции. Полицейские, конечно, идиоты. Но не в такой же степени, чтобы пилить сук, на котором сидят?

Он сорвал с себя наушники и подскочил к двери. На какое-то мгновение замер… А если с пилотами расправилась именно эта мяукающая черная кошка? Если сейчас она размозжит голову Аулису?

Он колебался. Наушники, лежащие на спинке кресла, шуршали, словно в них забрались тараканы. Диспетчер вызывал борт 1123… А, была не была! Аулис отпер замок и приоткрыл дверь. Тамбур. Стюардесса. Она стоит, широко расставив ноги, чтобы не наступить в лужу крови.

— Ты меня не бросил, миленький? — произнесла она, потрясая своим кожаным блокнотиком.

— Быстрее! Ну что ты застряла на пороге?

Он схватил ее за руку и затащил внутрь. Прежде чем запереться, глянул в салон. Полицейские выдирали друг у друга электрическое пианино. Боксер держался за тот край, где располагались клавиши высокой октавы, а Интеллигент — низкой, и пианино издавало страшные тягучие звуки, напоминающие женские вопли прощания в порту, наполненном гудками пароходов. Аулис сплюнул и заперся.

— Я слушаю вас! — крикнул он, падая в кресло.

— По-моему, он даже не обращает на нас внимания, — хихикнула Стюардесса, показывая пальцем на командира.

— Рот закрой! — страшным голосом процедил Аулис.

— Хорошо, хорошо, миленький…

Диспетчер опять смеялся. Очередной анекдот оказался смешнее предыдущего.

— Ну что, сынок… Ха-ха-ха… Ты готов? Фу-ты, ну-ты! У меня даже слезы…

Он начал рассказывать, где находится панель настроек частоты и как ввести данные для навигационного радио. Аулис торопился, палец его дрожал, на дисплее высвечивались не те цифры, какие были нужны.

— А ты не хочешь еще разочек что-нибудь мне пообещать? — брызгая чернильными глазами, спросила Стюардесса, опускаясь на корточки у ног Аулиса. — Командир на нас не смотрит, дверь заперта…

Он чуть не двинул ей коленом по лицу.

— Сто девять — пятьдесят?! — переспрашивал он. — Через точку?

— Через точку, сынок… Ты не волнуйся, все будет как надо. Только за товаром посматривай, чтобы никто и ничего… Ага? Ну, у тебя там полицейские, они помогут присмотреть…

«Помогут! — язвительно подумал Аулис. — Они уже все упаковки распотрошили!»

Стюардесса покусывала кончик перламутрового ногтя, и на ее лице отражалась напряженная умственная работа, будто она решала кроссворд. Она думала о своем будущем, о черненьком, худеньком (70×40×70) капитале, которым надобно было выгодно распорядиться, вложить его в чье-нибудь перспективное и долговременное пользование.

— Ввел, сынок, циферки? А теперь найди панель автоматической поддержки режимов и нажми кнопочку с надписью «навигация». Нашел? Смелее! Как только ты это сделаешь, наш радиолуч поймает ваш самолет как на крючок и тихонечко потянет к себе. И ваш самолетик со всеми его потрохами прямехонько, никуда не сворачивая, полетит в нужном направлении… Ну что ж ты! Нажимай! И тебе не надо будет мучиться, управлять, выбирать курс. Мы все сделаем за тебя.

Стоит нажать кнопку, и самолет полетит в нужном направлении. Что это за направление такое? Кому оно нужно? Аулиса терзали сомнения. Коню понятно, что самолет полетит не в Норт-Фруди. А куда? Туда, где очень нужен и товар, и агент российской разведки. А что еще можно сделать? Ничего. Так что выбирать не приходится.

Аулис с раздражением надавил кнопку. Она загорелась зеленым огоньком, и Аулис почувствовал, как самолет тотчас начал крениться на бок и поворачивать. Двигатели завыли громче. В окне, которое находилось по правому борту, блеснула поверхность воды. «Мы, оказывается, летим над океаном! — подумал Аулис. — И как давно?»

— Молодец! — похвалил диспетчер. — Самое трудное ты уже сделал — решился, преодолел себя. Теперь еще нужно прибавить скорости. Следовать нашим курсом надо быстро. Хоп-шлеп — и гуд морген! Ха-ха-ха!

— И как он управляет такой громадиной! — высказала восхищение Стюардесса, глядя на командира. — Столько здесь всяких штучек. Глаза разбегаются! А он спокоен и даже виду не подает, что загружен работой, что ему трудно одному. Профессионал!

Она видела, как Аулис под диктовку диспетчера вводил в автопилот значения скорости и убирал закрылки, но была уверена, что эти действия не имеют никакого отношения к управлению самолетом, что все держится исключительно на командире. Самолет набирал скорость и, будто прокашлявшийся певец, все громче и громче тянул высокую ноту. Постепенно утихала дрожь и вибрация. Казалось, перед его целеустремленным напором расступаются тучи. Мимо промелькнуло грязное облако, и вдруг в окна брызнули красные лучи заходящего солнца. Аулис даже задохнулся от нахлынувшего на него восторга. Какой открытый простор! Сколько света и воздуха! А внизу, до самого горизонта — безбрежный океан… Вот как все хорошо получается!

— Сынок! — позвал диспетчер. — Ты бы проверил, как там товар?

Аулис не смог солгать. Наверное, на диспетчера наседали представители фирм, чей товар находился на борту самолета, и донимали его вопросами: как там наши компьютеры, макароны и колготки? Как, как! Да никак!

— Часть упаковок пришлось вскрыть, — сказал Аулис.

— Как вскрыть? Почему?

— Полицейские проверяют, нет ли контрабанды.

— Да нам до лампочки, контрабанда это или нет! — сердито крикнул диспетчер. — Пусть товар хоть трижды ворованный! Какая разница! Главное, чтобы был!

— Но полицейские меня не слушаются…

— Что? Что за лепет! Ты сидишь за штурвалом самолета, а они тебя не слушаются?! Да я… Да ты просто не понимаешь, какая сейчас сосредоточена власть в твоих руках! Ты понимаешь, что сейчас в самолете ты начальник! Пригрози им драконовскими мерами!

— Какими? Назовите хоть одну драконовскую меру!

— Пообещай им, что бросишь штурвал, и самолет сразу перейдет в режим хаотичного и неуправляемого полета.

— Да мы в таком режиме уже черт знает сколько летим, а им хоть бы хны!

— Тогда пригрози, что сделаешь «бочку», «мертвую петлю» или крутое пике!

— Все это уже было! Они прятались под гладильной доской…

— Ну, парень, я просто не знаю… Погоди, надо посоветоваться…

Наушники надолго замолчали. Напрасно Аулис время от время щелкал кнопкой и боязливо спрашивал:

— Эй! Вы где там? Диспетчер! На горизонте земля появляется!

Никто не отвечал. Аулис срывал раздражение на Стюардессе.

— Не вовремя ты пришла сюда! Лучше бы командира перевязала!

— А что с ним? — хлопая глазами, спросила Стюардесса.

Из салона донеслись грохот и ругательства. Самолет летел к земле, и казалось, что под него медленно стелется желтая циновка. У Аулиса начала болеть голова. Восторг от первого удачного общения с самолетом прошел, и теперь Аулис пытал себя вопросом: правильно ли он сделал, что доверился какому-то подозрительному диспетчеру. Но что ему оставалось делать? Требовать, чтобы его соединили с министром транспорта?

— Алло! Алло! Диспетчер! Почему вы молчите?

Стюардесса была похожа на собачку. Она стояла рядом с Аулисом, он ее не прогонял, не бил, и этого ей было достаточно для полного счастья.

— У тебя получается даже лучше, чем у Опио, — похвалила она. — Может, это и правильно, что его выкинули из самолета. Я где-то слышала, что пилотов надо обновлять как можно чаще. У них от долгого сидения у руля начинает развиваться синдром ягодично-мозжечкового ожирения, и тогда они перестают чувствовать полетную динамику. Представляешь, им начинает казаться, что они сидят не в пилотской кабине, а на собственной роскошной вилле, в мягком шезлонге, а стюардесса — это наложница, а пассажиры — рабы. В общем, это такое опасное психическое отклонение. В нашем летном отряде половина пилотов этим синдромом страдает.

— Половина? — недоверчиво произнес Аулис. — Надеюсь, их не допускают к полетам?

— Что ты! Еще как допускают! Кто ж признается, что болен? Но даже если врачи заподозрят неладное, все равно никому об этом не скажут. Потому что эти врачи специальные, им зарплату сами пилоты выдают.

«Если выйду из всех этих переделок живым, — подумал Аулис, — никогда больше не полечу в эту страну. Ни за какие деньги!»

— А диспетчеры, надеюсь, у вас нормальные?

— Диспетчеры? — Стюардесса задумалась. — Да как сказать… А какая тебе разница?

— Какая разница?! Ау, милая! Очнись! Диспетчер руководит полетом!

— Ага, руководит, — снисходительно усмехнулась Стюардесса, как если бы говорила с наивным ребенком. — Диспетчеры у нас, конечно, умные. Они хорошо знают, куда надо лететь, как лететь, с какой скоростью и на какой высоте. Но ведь это только советы. А на практике все получается по-другому.

— Ты хочешь сказать, что пилоты поступают не так, как велят им диспетчеры, а по-своему?

— Конечно! Нет, я не говорю, что пилоты совсем не прислушиваются к рекомендациям диспетчеров. Но рекомендаций, как и диспетчеров, много, а пилот один, и ему принимать решение.

— Может, ты что-то путаешь?

— Ничего я не путаю! — надула губы Стюардесса. — Я уже пять лет летаю и все замечаю.

— Ну, раз ты уже пять лет летаешь, то давай посоветуемся. Вот я связался с диспетчером, сделал все, что он мне сказал, и теперь самолет летит вовсе не в Норт-Фруди, а не пойми куда.

Аулис замолчал и выжидающе посмотрел на Стюардессу. Она тоже молчала, вскинув бровки вверх, словно хотела сказать: ну и что дальше?

— Чего ты молчишь? — спросил Аулис.

— А что ты хочешь от меня услышать? — пожала плечиками Стюардесса. — Тебе решать, слушаться диспетчера или нет. Он на земле, а ты… а ты здесь, и самолет в твоих руках.

— А тебе, выходит, все равно, куда мы летим?

Стюардесса легкомысленно пожала плечами. Да, ей все равно. Для нее главное, чтобы человек, который ей что-то пообещал, не вывалился наружу.

Земля приближалась, уже можно было различить белые полоски прибоя на длинной желтой полосе пляжа. Какая странная эта земля. Какие необъятные просторы! Насколько уникален и самобытен каждый квадратный метр. Сколько в ней свойств, особенностей, сколько материала для восприятия… Аулис не мог оторвать от нее глаз. Красно-рыжие, гладкие, словно ошкуренные, холмы были затянуты матовой пеленой и с каждой минутой все сильнее погружались в тень. Аулис смотрел на смутные, расплывчатые контуры как завороженный, словно видел эту планету первый раз. И интерес его к открывшемуся внизу пейзажу был наполнен страхом перед незнаемым. Если бы ему предложили быстро и безопасно переместиться из пилотской кабины вниз, на землю, в ту холодную плотную тень, что окутала ржавые холмы, он бы отказался. Нет-нет, не сейчас! Как-нибудь в другой раз. Здесь лучше. Замкнутое пространство. Тепло. Уютное кресло. Полная иллюзия надежности и покоя. А что там, внизу, в холодном мраке, — неизвестно…

Глава 9

По тормозам!

— В общем, так, сынок, — в наушниках вдруг объявился диспетчер. — Слушай наше условие…

Условие? Почему ему ставят условие? Разве Аулис и диспетчер заключили сделку? Разве Аулис что-то кому-то должен?

— Но почему? Почему? — весело заламывая руки, саму себя спрашивала Стюардесса. Она купалась в своих затаенных мыслях и желаниях и считала, что Аулис все знает и мусолит эти мысли вместе с ней.

— Мы тут посоветовались, — продолжал диспетчер, — и пришли к выводу… Ты только не перебивай и внимательно послушай. Ты, наверное, понимаешь, что это не просто так делается, это не хоп-шлеп — и гуд морген. Мы тоже должны какое-то масло иметь от вашего самолета…

— Масло от самолета? — удивился Аулис. — Да ради бога… Можете слить с моторов, если я, конечно, благополучно приземлюсь.

— М-да… Ты меня не понял, сынок. Или не хочешь понять… Ну, ладно. Суть вопроса вот в чем. Передо мной лежит список товаров, которые находятся у вас на борту. В третьем ряду по правой стороне должен лежать этакий голубенький мешочек с клеймом фирмы «Кейк энд бразе». Это парашют. Последняя модель. Очень прост и надежен в эксплуатации.

— Вы предлагаете мне спрыгнуть с самолета? — предположил Аулис и уже начал раздумывать, соглашаться на это заманчивое предложение или нет.

Диспетчер рассмеялся:

— Да, я предлагаю спрыгнуть. Но не тебе. Ты же у нас управляешь самолетом! Или я ошибаюсь? Нехорошо командиру первому покидать терпящее бедствие судно.

— А кто должен спрыгнуть? — растерянно спросил Аулис, почему-то опечалившись.

— Русский агент.

— Русский агент? — переспросил Аулис и заткнулся, потому как спрашивать больше было не о чем. Все и без вопросов стало понятно. Никто не дает гарантии, что самолет благополучно приземлится, а коль так, то надо попытаться спасти самое ценное. Самым ценным оказался Соотечественник. Наземные службы считаются с его особым положением. Они блюдут Международную гаагскую конвенцию…

— Что ты там притих, сынок?

— Думаю… Полицейские могут не согласиться.

— Что? Не согласятся? Чепуха! Они будут рады избавиться от обузы. Куда, по-твоему, они его сопровождают? Туда же, сынок, туда же, в том же направлении. Суд, политический скандал, шантаж, жизнь в обмен на уступки…

— Хорошо, я попробую.

— Попробуй, попробуй. И тогда я направлю тебя верным курсом. Самым верным. Гарантированным!

Аулис снял наушники и встал с кресла. А что, если самому?.. Он кусал губы от напряженных размышлений. Очень заманчивая идея. Снизить скорость, выпустить закрылки, потом открыть наружную дверь…

— Ты куда? — спросила Стюардесса.

— В туалет, — процедил Аулис.

— Я с тобой.

— Я могу пописать в одиночестве?!! — взорвался Аулис.

— Мне с тобой спокойнее. Ты вернешься?

Он не ответил и вышел из кабины. В салоне летали то ли перья, то ли мелкие, как конфетти, бумажки. Разломанное пополам электрическое пианино лежало посреди прохода. Надо понимать, полицейские так и не смогли его поделить. Боксера трудно было узнать. Он был в канадском пуховике, надетом поверх черного смокинга. От невообразимого количества предметов карманы куртки трещали, из них выглядывали фотоаппараты, статуэтки, ударные дрели, бутылки с коллекционными винами, парфюмерные наборы, материнские платы для компьютера и многое-многое другое. Боксер подбирал все, что лежало у него под ногами, и закидывал в полиэтиленовый мешок для мусора. Товар, словно возмущаясь от грубого обращения с ним, звенел, цокал и скрипел.

— Поберегись!

Аулис едва успел отскочить в сторону, мимо него, громыхая, словно железнодорожный состав, проехал внушительных размеров ящик. Придавал ему поступательное движение Интеллигент. Упираясь в ящик руками и головой, высунув от усердия язык, он толкал его словно шахтер вагонетку. В тамбуре он придвинул ящик вплотную к наружной двери, вытер рукавом мокрый лоб и вернулся в салон.

— Это просто каторга какая-то! — посетовал он, проходя мимо Аулиса. — Все такое тяжелое!

Аулис не знал, как сказать полицейским об условии, которое поставил диспетчер. «Когда они узнают про парашют, то начнут делить его и разорвут на две части», — подумал Аулис.

Его переполняли тяжкие сомнения, и Аулис никак не мог решить, что ему делать. Стоял истуканом посреди прохода и мешал полицейским выносить мешки и коробки в тамбур… Зачем они это делают? Заблаговременно готовятся к выходу из самолета? Боксер явно отставал от своего коллеги и, впадая в легкую панику, забивал ногой в доверху набитый товаром мешок видеокамеру. Оба очень спешили, словно самолет уже заходил на посадку.

— Не стой, парень! Не стой на проходе! — задыхаясь от каторжной работы, крикнул Интеллигент.

— Проходи, не задерживайся! — строго распорядился Боксер и с подозрением оглядел карманы Аулиса — не присвоил ли под шумок чего-нибудь?

Аулис дошел до конца салона и поравнялся с Соотечественником, который отчаянно махал ему рукой. Глаза агента блестели, как дешевая бижутерия.

— Теперь я понял, кто пилотов замочил, — сказал Соотечественник, показывая крепкие и редкие, как у Щелкунчика, зубы. — Тот, кто умеет управлять самолетом. То бишь ты. И я знаю, зачем ты это сделал, падла! Чтобы ликвидировать меня до суда! Чтобы я не успел объявить всему миру, кто дал мне задание прихлопнуть Бомбарбия Кергуду!

— Дурак ты, — ответил Аулис. — Мне приказали выдать тебе парашют и выкинуть из самолета.

— Как? — не поверил агент. — Выдать парашют? Тсс… Не говори так громко… Ну да, я на это надеялся. Выходит, меня все-таки решили тайно переправить на родину… Я верил, верил, что остались еще в нашей системе честные сотрудники! Теперь гони по порядку: кто будет меня встречать внизу? Имя связного? Машина? Яхта? Где спрятаны документы, деньги, грим?

— Я разговаривал только с авиадиспетчером, — пояснил Аулис. — И больше ничего не знаю.

— Это не имеет значения, кто он по профессии. Связной может быть и диспетчером, и банщиком, и циркачом, и министром… Наши люди повсюду… Эй, погоди! Ты можешь передать шифровку в центр? Ты куда?

Но Аулис уже шел к полицейским, раздумывая, с кем из них поговорить насчет парашюта… Ах, как он боялся ошибиться! Ему выпал редкий шанс. Кто знает, как будут развиваться события. А если это сама судьба посылает ему ангельские крылья, чтобы он спасся от неминуемой гибели? Незаметно вытащить из завалов синий мешок, вынести его в пилотскую кабину, там надеть на себя лямки, застегнуть пряжки и карабины и — фьюить вниз! Конечно, самолет после этого будет обречен. Ни полицейские, ни Стюардесса не сядут за штурвал. Им это не надо, они уверены, что командир рулит и ведет самолет верным курсом. Конечно, это жестоко — оставлять беспомощных людей в неуправляемом самолете, где их ждет верная гибель. Но почему Аулис должен беспокоиться за их жизнь? Почему тупые полицейские сами ничего не делают для того, чтобы спасти самолет, а думают только о том, как побольше наворовать?

Эти рассуждения волной смывали все сомнения и моральные препоны… Никакие обязательства не связывают Аулиса с этими людьми! Мало того, он просто обязан сделать все возможное, чтобы сбежать отсюда. Потому что ему противно находиться здесь, в обществе дегенератов, которые огульно обвинили его в преступлении, которое он не совершал, унизили его достоинство, отобрали деньги, паспорт… Паспорт!

Аулис мысленно чертыхнулся и поскреб ногтями лоб. Они отобрали у него паспорт. Это плохо. Спрыгнет Аулис и окажется ночью неизвестно где, без паспорта и денег. Он не знал даже, над какой страной летел самолет и какие в ней царили порядки. Что он объяснит, когда его задержат? Что спрыгнул с пассажирского самолета, потому что им управляет невменяемый летчик? А паспорт отобрали полицейские, потому что обвинили его в убийстве?

Тяжело было отказываться от идеи, которая уже расправила крылья и тянула за собой Аулиса, как путеводная звезда. Но прыгать без паспорта было нельзя. Потом не оберешься проблем. Значит, прыгать будет Соотечественник…

— Иди сюда! Я один не справляюсь! — крикнул Интеллигент, выглянув из-за перегородки тамбура.

Аулис подумал, что полицейский обратился к нему, но к тамбуру тотчас устремился Боксер с большим мешком на плече… Что они задумали?

— Эй! — звал с последнего ряда Соотечественник. — Парашют-то давай!

Аулис следил за полицейскими. Боксер скинул мешок на входе в тамбур и скрылся за перегородкой.

— Хватайся здесь! — доносился голос Интеллигента. — Взялись! И-и-и раз! И-и-и два! Еще разочек!

В душу Аулиса закралось нехорошее подозрение, и он вышел в тамбур. Полицейские, ставшие фиолетовыми от напряжения, пытались поднять запорный рычаг внешней двери.

— Зачем вы это делаете?!

— Уйди, мальчик, не мешай! — отмахнулся Интеллигент.

— А чего ты его прогоняешь? Пусть тоже помогает! — предложил Боксер.

— У нас слишком большая высота и скорость! — крикнул Аулис. — Это очень опасно! Вы понимаете, что самолет может развалиться!

— Хватит страшилки нам рассказывать! — скривился Интеллигент, поправляя очки. Он поплевал на ладони и снова взялся за рычаг. — Давай еще разочек. И-и-и взяли!

Дверь не поддавалась. Должно быть, предохранительный механизм, учитывая небезопасные высоту и скорость, намертво заблокировал ее. Аулис успокоился и присел на ящик.

— У вас ничего не получится, — сказал он, наблюдая за тем, как тужатся и кряхтят полицейские.

— Если ты будешь тут каркать, тогда точно не получится! Давай-ка ногами в стену упремся! И-и-и…

— На такой высоте дверь автоматически блокируется, — объяснил Аулис. — Никто не сможет ее открыть, пока самолет не сбросит скорость и высоту до безопасных величин.

— Ой, только не надо корчить из себя умного! — ответил Боксер. — Посидел пять минут в пилотской кабине и сразу возомнил себя летчиком!

Взявшись за рычаг, он уперся ногой в перегородку. Она выгибалась от нагрузки и трещала, но рычаг не сдвинулся с места даже на миллиметр.

— Черт! — выругался Интеллигент. — По-моему, проще сделать дырку в борте.

— Тротил нужен, чтобы пробить дырку, — с сомнением сказал Боксер, рассматривая натруженные ладони. — Или, на крайний случай, автоген. А где мы автоген возьмем?

— Значит, будем открывать! — упрямо произнес Интеллигент и снова плюнул себе в ладонь.

Аулис терпеливо ждал, когда полицейские сдадутся.

— Вот гад… даже не шелохнется! — хрипел Боксер.

— Да что ты за мою руку хватаешься! — взвыл Интеллигент. — Больно же!

Тяжело дыша, полицейские повалились на пол и некоторое время сидели молча, разглядывая содранные мозоли.

— Пойдем другим путем, — буркнул Интеллигент, делая вид, что это он сам додумался до такой идеи. — Пошли к командиру, попросим, чтобы снизился и убавил скорость.

«Идите, идите!» — подумал Аулис, дожидаясь, когда полицейские снизойдут до того, чтобы обратиться к нему с просьбой. Вот тогда Аулис начнет диктовать им свои условия!

Они ввалились в кабину.

— Ты гляди! — воскликнул Интеллигент, показывая пальцем на Стюардессу, которая сидела в кресле второго пилота и обрабатывала пилочкой ногти. — И она здесь!

— До чего народ пошел наглый! — покачал головой Боксер. — Хлебом его не корми, дай к штурвалу пробиться!

— Командир! — заискивающим голосом произнес Интеллигент, вежливо дергая командира за плечо. Тот хрюкнул в ответ. — Командир, надо чуток притормозить и снизиться. Служебная необходимость… Мы проводим операцию АМС, то есть Аннексию Материальных Средств, а для этого требуется слегка приоткрыть наружную дверь.

Командир хрюкнул еще раз, а затем издал долгий протяжный звук, что-то среднее между «и», «у» и «э». Очень может быть, что таким звуком молодые динозавры палеозойской эры призывали самок к спариванию.

— Он очень занят и не хочет отвлекаться, — предположил Интеллигент.

— Может, дать ему выпить? — подкинул идею Боксер и выдернул из кармана куртки бутылку с виски.

Когда командир почувствовал прикосновение к своим губам бутылочного горлышка, в нем сразу пробудился хорошо отработанный сосательный рефлекс, и летчик старательно рефлектировал до тех пор, пока бутылка не опустела. Следом за первым цепочкой потянулся второй рефлекс, и Интеллигент проворно отскочил в сторону, чтобы ему не обрызгало брюки.

— Эка его просквозило! — пробормотал он, глядя на растекающуюся под креслом лужу.

Дальнейшие попытки наладить контакт с командиром оказались безуспешными.

— Не вовремя вы к нему сунулись, — недовольно произнесла Стюардесса. — Он очень занят! У него нет времени даже в туалет сходить!

— Когда же он освободится, чтобы нас выслушать? — спросил Боксер.

— А никогда, — категорично ответила Стюардесса. — У летчика, если он за штурвалом, не бывает свободного времени. Вы только представьте себе степень ответственности…

Она бы еще что-нибудь сказала про тяжкий труд летчика, если бы не заметила торчащего в дверях Аулиса. Восторженный вопль заглушил рев двигателей. Стюардесса кинулась Аулису на шею, покрывая щеки молодого человека поцелуями.

— Миленький!! Я так соскучилась!! Вот… Вот… Вот как я соскучилась!

Боксер толкнул Интеллигента и вопросительно кивнул на Аулиса. Интеллигент нахмурился, скривил губы. Ему было нелегко сломить свою гордыню и признать, что решить проблему может только Аулис. Наконец он созрел.

— Что ж, юноша, показывай, чему тебя командир научил, — сказал Интеллигент. — Мы хотим посмотреть, как ты умеешь снижаться и притормаживать.

— Этот маневр, — произнес Аулис, отдирая от своей шеи руки Стюардессы, — я могу совершить только с разрешения диспетчера. А диспетчер разрешит только в том случае, если вы снимете наручники с вашего арестанта и позволите ему спрыгнуть с парашютом.

— С парашютом?! — в один голос воскликнули полицейские. — А разве в самолете есть парашюты?

— Только один, — пояснил Аулис. — Он лежит в третьем ряду по правой стороне.

Он ожидал, что полицейские, толкая друг друга, кинутся в салон, но ошибся. Они лишь переглянулись. Условие, которое поставил им Аулис, их удивило. Они ожидали чего-то другого.

— Да пусть прыгает, нам-то он на кой хрен? — сказал Боксер.

— А если с нас потом спросят? — засомневался Интеллигент.

— Скажем, что такое требование поставил диспетчер. А наше дело маленькое. Нам надо операцию АМС довести до конца.

— Понять не могу, зачем этот русский понадобился диспетчеру? — пробормотал Интеллигент.

— А ему нравится всякое дерьмо собирать. Хобби у него такое. Сгребет со всего света, в хлорке отмоет, прополощет, причешет, подрумянит, а потом выдаст за великого музыканта, актера или художника. Тебе-то что? Ты ему на фиг не нужен!

— А мне и тут хорошо, — немного обидевшись, ответил Интеллигент.

— Забирай своего земляка! — сказал Боксер Аулису и великодушным жестом протянул ему ключи от наручников. — И по тормозам! Только быстренько, быстренько!

Глава 10

Хоп-шлеп

Конечно, быстренько! Теперь время работало на Аулиса. Чем быстрее агент спрыгнет с самолета, тем скорее диспетчер задаст самолету правильный курс. А значит, будет шанс выжить!

— Держи! — крикнул Аулис Соотечественнику, кидая ему ключи от наручников, а сам пересчитал ряды, нашел третий и принялся пробиваться к креслу, раскидывая пустые коробки в стороны.

— Молодец! — дрожащим от волнения голосом сказал Соотечественник. Он стоял в проходе и потирал красное от браслета запястье. — А парашют где?

Аулис хотел ответить по-русски в рифму, но сдержался. Он уже добрался до иллюминатора, проверил под креслами, но синего мешка с парашютом не нашел. Он вообще ничего не нашел, кроме рваных и сплющенных коробок.

— Ну? Что ты так долго копаешься? Скорее! — поторапливали полицейские.

— Нет его здесь! — отвечал Аулис, на всякий случай перебираясь на четвертый ряд. — Никто не находил синего мешка с клеймом фирмы «Кейк энд бразе»?

— Мне парашют и даром не нужен! — заверил Интеллигент. — Что мне с ним делать? Туда сигать? За борт? В темноту и неизвестность? Нет уж, увольте, мне и здесь неплохо.

— И мне не нужен, — поддакнул Боксер, боязливо поглядывая на черный иллюминатор. — Кто меня там ждет? А здесь я при исполнении, здесь я… здесь я…

Он не смог подобрать нужных слов, но выразить мысль надо было, и тогда Боксер вскинул вверх кулак и ответственно произнес: «У!»

— Где же он, где? — бормотал Соотечественник, подключаясь к поискам парашюта. — А ты уверен, что парашют в синем мешке?

— Да ты хоть красный или зеленый ради принципа найди! — отозвался из-под вороха рваного картона Аулис. — Тут вообще никакого нет!

Полицейские тоже принялись искать синий мешок. Салон наполнился громким шорохом, словно по нему носилась стая алчущих крыс. В воздух методично взлетали рваные коробки, упаковочные ленты, веревки.

— Есть! — радостно крикнул Боксер. Он уже добрался до первого ряда и забрался под кресло. На поверхности оставались его ноги. Штанины сползли к коленям, обнажив черные могучие ноги, белые носки и торчащие из-под резинок крученые рождественские свечи.

Интеллигент и Соотечественник кинулись вытаскивать мощное, пышущее жаром тело. Оказавшись на поверхности мусора, Боксер вскинул над головой, словно флаг, синий мешочек с нарисованным на нем оранжевым парашютом.

Соотечественник выхватил находку из рук полицейского, сунул в мешок руку, вывернул его наизнанку и поднял недоуменный взгляд.

— Но он пустой!

— Что значит пустой? — не поверил Интеллигент и сунул в мешок голову.

Отряхиваясь, к ним подошел Аулис.

— Мне кажется, — произнес он, глядя на вышитую надпись «Cake and brother», — что парашют кто-то умыкнул. Не хотите ли, господа полицейские, проверить свои трофеи?

— Это оскорбление! — возмутился Интеллигент. — Ты, сынок, не забывайся!

— Обыскивай! — злобно произнес Боксер и расстегнул пуховик, демонстрируя раздутые карманы.

— Я догадываюсь, чьи это проделки, — покусывая губы, ядовито произнес Соотечественник и с презрительным прищуром оглядел всех присутствующих. — Я догадываюсь… Моей родине все неймется… Она все еще хочет полакомиться моим трупом… Черта с два! Не выйдет! Я так просто не дамся…

— Может, мы его без парашюта сбросим? — предложил Боксер.

— Надо спросить у диспетчера, устроит ли его такой вариант, — ответил Интеллигент.

Аулис громко сопел, исподлобья глядя на полицейских. Прикидываются эти два олуха или, быть может, у них проявился синдром ягодично-мозжечкового ожирения? На кой ляд диспетчеру расплющенный труп агента? Диспетчеру нужен живой агент. Иначе зачем бы он стал говорить про парашют?

Он вернулся в кабину, согнал с кресла Стюардессу и долго вызывал на связь диспетчера. Аулис слышал в наушниках его тяжелое дыхание и приглушенный смешок и не понимал, зачем этот невидимый спаситель тянет резину, мучает его и подводит к последней черте самолет — к той черте, за которой спасти летучую машину не сможет уже никто… За окнами сгустилась темнота. Уже невозможно было что-либо рассмотреть. Исчезла земля, исчезли облака и небо. Самолет залип в бездонной, тягучей черноте. Это было хуже и страшнее, чем полет в тучах. Тогда ощущался полет, и можно было видеть, как серые туманные клоки проносятся мимо. А теперь нельзя было сказать с уверенностью, движется ли вообще самолет. Или же он завис в каком-то фантасмагорическом пространстве, где нет ничего, ни земли, ни неба, ни цели, к которой можно было бы стремиться, ни смысла, который бы этот полет имел.

— Ну что, сынок? — как всегда неожиданно отозвался диспетчер. — Подготовил агента к выброске?

— Мы не нашли парашюта, — ответил Аулис гробовым голосом.

Диспетчер помолчал, вздохнул.

— Что ж, — с легким сожалением произнес он. — Вы всегда поступали по своему усмотрению, хоп-шлеп — и гуд морген… Не смею навязывать вам свою волю, действуйте так, как считаете нужным.

— Погодите! — крикнул Аулис. — Я говорю вам правду! Мы не нашли парашюта! Я лично перерыл весь салон. Не знаю, куда он подевался!

Диспетчер кряхтел и хмыкал. Нежелание помогать Аулису вылезало из него в виде утробных нечленораздельных звуков.

— Топлива сколько осталось? — невнятно, словно у него склеились зубы, спросил диспетчер. — Посмотри на дисплей параметров двигателя. Внизу, под оборотами и температурой масла, где «Fuel»… Нашел?

— Нашел. Две тысячи пятьсот.

— Сколько?! — с веселым удивлением переспросил диспетчер. — Две тысячи пятьсот фунтов? Эге, браток, да у вас энергетические ресурсы почти на нуле. Долго не протянете…

У Аулиса захолонуло в груди. Он облизнул губы и машинально глянул на командира: может, очухался? может, у него включились мозги, рассеялась дурь, наступило прозрение? может, свершилось чудо, и дебил на мгновение превратился в разумного человека, с совестью, ответственностью и болью за вверенный ему самолет… Но увы! Все те же мелкие заплывшие глазки с мутным взглядом идиота, те же пузыри изо рта и мокрые штаны.

— Диспетчер!! Диспетчер!! — закричал Аулис. О, как мучительно больно умирала его последняя надежда! — Что же вы нас бросаете?! Я тут не один! Нас шестеро! Есть тяжелораненый, есть женщина…

— Ну и что? — равнодушно ответил диспетчер. — А мне какое до вас дело? У вас свой самолет, свой курс.

— Почему вы так говорите?! — ужаснулся Аулис. — Вы же обязаны…

— Вам я ничем не обязан, — оборвал диспетчер.

— Как же так? — голос Аулиса совсем ослаб. — Вы же ответственное лицо… вы же должны сопровождать самолеты…

— Должен. Но ваш самолет… э-э-э… он как бы сам по себе самолет.

— Что значит — сам по себе самолет?

— Он в ином воздушном пространстве порхает… Отдельно. На своем персональном эшелоне. Он не такой, как другие… — мучился, подыскивая точные слова, диспетчер.

— На персональном эшелоне?

— Вы сами избрали свой, особый курс, понимаешь? — теряя терпение, крикнул диспетчер. — Это же спецрейс! О чем ты думал, когда в самолет садился? У вас все не так, как у других самолетов! У вас все через жопу!

— Я ничего не понимаю! — в отчаянии воскликнул Аулис, хватаясь за голову. — Помогите нам приземлиться, и ничего больше от вас не надо!

— Если ты, сынок, до сих пор ничего не понял, — с усталой печалью произнес диспетчер, — то, наверное, уже никогда не поймешь. Прими мои соболезнования.

— Постойте!! Постойте!! — кричал Аулис, словно диспетчер, помахивая ручкой, медленно уходил в вязкую черноту, и она поглощала, переваривала его. — Вы же можете заполучить агента, если мы благополучно приземлимся в вашем аэропорту! Мои полицейские передадут его прямо вам в руки!

— Принять такой… э-э-э… одиозный самолет намного труднее, чем одного маленького агента, — возразил диспетчер, но Аулису показалось, что в его голосе вновь затрепетал слабый интерес. — Ох, мучаете вы меня своими проблемами. Я даже не знаю, что вам посоветовать…

— Что посоветовать… — словно эхо отозвался Аулис. — Представьте, что вы летите вместе с нами!

— Ой, ой, ой, сынок! Это слишком жестокое для меня испытание. Мне легче представить себя в пасти акулы, чем в вашем проклятом самолете!

— Почему же он проклятый? — едва не плача, произнес Аулис.

— Да потому, что все диспетчеры, все наземные службы от вашего самолета уже давно волками воют! — с необыкновенной злостью ответил диспетчер. — Всех он достал! То над городом в пике срывается, и все жители в панике разбегаются! То на бреющем полете над пляжем! То звуковой барьер перейдет глубокой ночью, когда все спят. И дерьмо из него сыпалось! И пассажиры пачками вываливались! И террористы его захватывали! И маразматики, и подлецы, и просто алкоголики! А сколько раз бывало, что у него крылья прямо в полете обламывались! А сколько раз его под завязку загружали ядерными бомбами вперемежку с пассажирами и отправляли в полет по всему миру! Ракетой его не сшибешь, в море не утопишь. А пилот из окна высовывается и орет: «Чтэ? Испугались? Всех в сортире замочу!» А несчастным пассажирам тоже несладко. Те немногие, которые выжили и не сошли с ума, рассказывали, что творилось в салоне во время полета. Мне даже противно говорить об этом! Содом и Гоморра! Стюардессы развратничают, голыми ходят по рядам, себя предлагают за умеренную цену и песни похабные поют: «Гони бабло, поганая шалава!» Педики пристают к мужчинам в туалете. Экипаж вечно дерется — летчики, борттехник, штурман, стюарды бьют друг друга, водой обливают, плюются, морды в кровь разбивают, никак разобраться не могут, кому занять кресло командира самолета. Или появляется в салоне кто-то из экипажа и объявляет: цена на билет выросла вдвое, и, кто не желает немедленно доплатить, будет насильно выдворен за борт. Пассажиры плачут, последние деньги отдают. А экипаж наглеет все больше и больше, заставляет платить за все: за пользование туалетом, за стакан воды, за аренду кресла и привязного ремня, за хранение багажа на багажной полке. И люди берут друг у друга в долг, продают золотые кольца, серьги, часы, одежду и платят. А что делать? Они ж в летящем самолете, из него не выйдешь! Хоп-шлеп — и гуд морген! Словом, ужасно все это, сынок! Ужасно!

— Но сейчас здесь все не так, — с мольбой в голосе оправдывался Аулис, словно он нес всю ответственность за былые проделки самолета. — Мы никому не причиняем зла. Мы хотим приземлиться и разойтись по своим домам.

— Лучше б, конечно, сбить вас ракетой, а потом разобрать обломки на запчасти, — признался диспетчер. — Но вони от вас шибко много будет, весь мир задохнется.

— Не сбивайте нас! — взмолился Аулис и почувствовал, как удушье жалости к самому себе сдавило ему горло.

— Так и быть, — смилостивился диспетчер. — Мы посадим ваш самолет на военном аэродроме, который совсем недалеко от вас. Но готов ли ты, сынок, пожертвовать своей свободой ради спасения пассажиров?

Вот это вопрос! Аулис раскрыл рот, но слова застряли в горле. Он должен пожертвовать своей свободой? Как это понять? И почему именно он должен чем-то жертвовать? Разве не достаточно того, что он взял на себя колоссальное бремя ответственности?

— Я… — пробормотал Аулис. — Свободой? А… а почему я?

— Потому что в данный момент ты управляешь самолетом. И это окажется самым убедительным доводом для общественности.

У Аулиса кровь пульсировала в висках. Ему хотелось прижаться разгоряченным лбом к холодному окну. Он поднял лицо и увидел склонившуюся над ним Стюардессу. Девушка улыбнулась и, словно догадавшись о его желании, опустила ему на лоб свою узкую прохладную ладонь… Конечно, Аулис готов пожертвовать своей свободой ради жизни этой излишне доверчивой глупышки. Он еще со школьных времен привык ради девочек совершать безрассудные поступки и вызывать тем самым их восхищение. Каким образом собирается ограничить его свободу диспетчер? Запретит Аулису поехать в Норт-Фруди? Или аннулирует визу и раньше срока выдворит из страны? Или прикажет после приземления оставаться в самолете еще на несколько суток, пока будет идти расследование?

— В принципе я готов, — произнес Аулис.

— Я так и думал! — оживился диспетчер. — Тогда слушай и запоминай! Мы представим тебя всему миру международным террористом Махаммасом Барабасом, и ты после приземления подтвердишь это полиции и журналистам. Скажешь, что захватил самолет, чтобы направить его на атомную электростанцию и расхреначить ее к едрене фене.

— Какой же из меня Махаммас Барабас? — нервно захихикал Аулис. — Я на Барабаса совсем не похож. У меня волосы белые, глаза голубые и бороды нет…

— Это неважно! — перебил диспетчер. — Мы тебя перекрасим и вставим черные контактные линзы. Потом ты предстанешь перед судом…

— Перед судом? — невольно вскрикнул Аулис.

— А как же! Международного террориста надо будет судить. Обвинение потребует для тебя высшей меры… Да, да, голубчик! В нашей стране высшая мера — это самое популярное наказание. За тяжкую провинность полагается хоп-шлеп — и гуд морген!

— Эй, эй, я не согласен! — заволновался Аулис.

— Тихо, тихо! Я не договорил! Поверь мне, что я найду для тебя самых лучших адвокатов, и они наверняка добьются, чтобы суд заменил смертную казнь пожизненным заключением.

— Да?!! Фигушки! Так не пойдет! — немедленно отказался Аулис и даже привстал с кресла, словно собирался дать стрекача.

— Пожалеешь, парень, — пригрозил диспетчер. — Пожизненное заключение — это все-таки жизнь, а не смерть. А что вас ждет в самолете? Без нашей помощи вы обречены. Энергетические ресурсы на нуле. Командир невменяем. Второй пилот покинул вас. Вы в глубоком кризисе. Вы уже разложились. У вас нет ни цели, ни смысла дальнейшего полета…

— Нет! Нет! — кричал Аулис в маленький микрофон, торчащий у его губ словно зубочистка. — Я не хочу всю жизнь провести в тюрьме! Я ни в чем не виноват! Я никому ничего не должен! Я святой! А вы лжец и негодяй! Вам плевать на судьбы людей! Вы думаете только о своей грязной выгоде!

— Ох, ох, ох, — насмешливо произнес диспетчер. — Какой пафос! Что ж, я откланиваюсь и умываю руки! Хоп-шлеп — и гуд морген!

В наушниках раздался щелчок, а затем — унылый однообразный шум, похожий на осеннюю погоду, когда весь мир накрыт серым туманом и мелким промозглым дождиком.

«Вот теперь нам амба!» — подумал Аулис с могильным спокойствием.

Глава 11

Белые птицы

Некоторое время Аулис сидел в полном оцепенении, тупо глядя на приборную панель, где с милой неудержимостью шел обратный отсчет количества топлива. Оставалось чуть больше двух тысяч фунтов.

— Почему ты загрустил? — заглядывая ему в глаза, спросила Стюардесса и тронула его за щеку.

Он поднял глаза и посмотрел на ее лицо, словно вылепленное из размягченной смолы. Проститутка! Продажная девка! Шлюха! К тому же еще и дура, опилками набитая!.. Он оттолкнул ее руку и поднялся с кресла. Уйти отсюда! Куда-нибудь уйти, закрыться в туалете, заползти в узкие отсеки, где проходят гидравлические трубы, червячные приводы и шпангоуты. И закрыть глаза, и заткнуть уши, и погрузиться в свои мысли, непривычно чистые, на редкость непорочные, полные веры в жизнь…

Он схватил себя за волосы, не контролируя неистовое желание проснуться, вырваться из этого кошмарного сна, потом вскочил на ноги.

— Ты меня бросаешь? — с тревогой воскликнула Стюардесса.

Он обернулся, схватил ее за плечи. Обезьянка! Мелкая, похабная обезьянка!

— Сколько ты зарабатываешь за один рейс? — крикнул он, тряся девушку, словно бубен. — Много пассажиров успеваешь обслужить?

Ну что он к ней прицепился? Ему-то что, как она зарабатывает и кого обслуживает! Просто попалась под его горячую руку, а ему надо выплеснуть злость и отчаяние… Стюардесса часто заморгала, с ресниц сорвались слезинки.

— Так я же… — торопливо бормотала она, — я же отдаю, что имею… чтобы потом, в будущем, вернули… на старость… А как по-другому?

Она права. По-другому никак. Она уже много лет не вылезает из этого проклятого самолета. Она крутится здесь, как белка в колесе, но из ничего не появляются деньги. И она коллекционирует обещания. Это ее состояние, ее будущее, ее надежда… И зачем он трясет ее за плечи, делает ей больно? Он хочет убедить ее в том, что копить обещания на старость пошло, постыдно и, главное, бессмысленно? Но что это даст? Стюардесса ему не поверит. А если поверит, то ей ничего другого не останется, как выброситься из самолета. Нельзя убивать ее веру и надежду, нельзя.

Только теперь Аулис в полной мере почувствовал, насколько мерзкими были этот самолет, недобитый экипаж и немногочисленные пассажиры. Насколько здесь затхлый воздух, пропитанный человеческой грязью и кровью. И уже не таким страшным казалось приближение смерти. Обидно только, что погибнуть придется в этой летающей выгребной бочке… Погибнуть? А с какой стати? Нет-нет, Аулис еще поборется за свою жизнь. Надо только собраться с мыслями, взять себя в руки и успокоиться. С чего начать? Снизить скорость и высоту…

Он установил прежние параметры скорости, которые были до того, как он вошел в пилотскую кабину. По мере того как угасал рев моторов и отматывался в обратную сторону счетчик скорости, Аулис нажимал на рычажок закрылков. Теперь надо сбрасывать высоту… Аулис отыскал кнопку поддержания вертикальной скорости… Стюардесса, затаив дыхание, следила за его действиями. Она обожествляла Аулиса, в ее понимании он с легкостью жонглировал ее жизнью, лепил образ ее будущего… Замечательно, самолет послушно снижается! Аулис следил за показаниями высотомера. Он чувствовал себя слепым, идущим по тонкому мостику, перекинутому через пропасть, а приборы были его поводырем.

Он мимоходом взглянул на командира, который спал с блаженной улыбкой идиота. Теперь понятно, что произошло здесь спустя пятнадцать минут после взлета. Экипаж дрался за место у штурвала. Наверное, второй пилот пытался занять кресло командира, но командир не согласился с такой рокировкой, оказал сопротивление и в драке вышвырнул Опио за борт. Несомненно, так оно и было… Приложив ладони к окну, чтобы не отсвечивало, Стюардесса вглядывалась в кромешную тьму. Ничего она там не увидит. Самолет летит в никуда. Он уже никому не нужен. Человечество прокляло его и сбросило со своих счетов.

Однако надо предупредить полицейских и Соотечественника, что самолет идет на снижение и скоро благополучно шмякнется о землю. Шансов мало, и все-таки будет лучше, если все сядут в кресла и пристегнутся ремнями.

Аулис встал и распахнул дверь пилотской. Раздался глухой удар, и Соотечественник, получив удар в лоб, отскочил к перегородке тамбура.

— Что, иуда, сдал меня? — расплющивая слова тонкими злобными губами, процедил он и приложил ладонь ко лбу. — Я слышал, как ты обещал передать меня прямо в руки полиции! Ах ты, гадина вонючая! Я, значит, служу нашей с тобой родине, вместо тебя выполняю ее священные приказы, а ты…

— Тебе повезло, — ответил Аулис. — Мы разобьемся.

— В каком смысле? — насторожился Соотечественник.

— Я попытаюсь посадить самолет на землю, но предупреждаю, что прежде этого не делал.

Аулис хотел пройти в тамбур, но Соотечественник схватил его за руку.

— Что за шутки? Я разбиваться не намерен. Я еще нужен родине. Подготовка таких специалистов, как я, очень дорого ей обходится.

— По-моему, ей очень дорого обходится топорная работа таких специалистов, как ты. Вымазался в крови, засветился, попался, как воришка на рынке. Наверное, ты в своей бурсе был двоечником.

— Ты над кем хихикаешь, гадина?! А-а-а-а! Я все понял… Я теперь знаю точно: тебя прислали, чтобы меня ликвидировать. Хочешь меня угробить вместе с самолетом? Что ж, попробуй! На тот свет отправимся вместе!

Аулис оттолкнул Соотечественника и вышел в тамбур. Полицейские снова надрывались, пытаясь открыть наружную дверь. Интеллигент командовал, а Боксер повисал на рычаге, словно обезьяна на банановой ветке. И вдруг рычаг поддался, со скрипом опустился вниз, и дверь вышла из проема.

Ураганный ветер ворвался в проем, взлетели под потолок обрывки картона, пустые пакеты. Боксер отпрянул от черного проема, поспешно натягивая на голову меховой капюшон.

— Давай! Давай! — перекрикивая рев ветра, закричал Интеллигент и приналег на ящик. Небольшое усилие, и ящик вывалился наружу.

Боксер принялся кидать в черный проем мешки и коробки, словно брикеты угля в паровозную топку. Прошло не больше минуты, и полицейские полностью очистили тамбур.

— Порядок! — крикнул Боксер и надавил на дверь, закрывая ее. — Найти бы потом все это добро.

— Свое добро я найду! — заверил Интеллигент и выставил перед собой ладонь, словно хотел дистанцироваться от Боксера и предупредить: на мой каравай рот не разевай.

— Еще поработаем? — предложил Боксер. Он завидовал коллеге, который успел отправить вниз намного больше его, и с надеждой поглядывал в салон. Там, возможно, еще остался кое-какой хлам.

Аулиса потрясла злобная пустота в головах полицейских… Какой смысл выкидывать из падающего самолета товар? Почему этих людей заботит только содержимое коробок, а не жизнь, которая сейчас, как никогда, хрупка?

— Займите свои места! — крикнул он, отчаиваясь, что они все равно его не поймут и будут делать то, что им хочется. — И пристегнитесь ремнями! Я попытаюсь посадить самолет. Это очень опасно! У нас почти никаких шансов выжить!

— Хватит нас учить, лягушка ты надутая! — огрызнулся Боксер. — Зенки раскрой да посмотри, как мы тут горбатимся, рук не покладая!

— Что ж! Считайте, что я вас предупредил!

— Проваливай, корова говорящая! Ползи на свое рабочее место!

Какие безмозглые люди! Аулис поторопился в кабину и в дверях нос к носу столкнулся с Соотечественником. Русский агент был красным, будто пару часов провисел вниз головой, брюки его были расстегнуты и непременно свалились бы, если бы Соотечественник не поддерживал их за ремень. Воровато прошмыгнув под рукой Аулиса, Соотечественник затерялся в хаосе салона.

— Я попробую посадить самолет, — сказал Аулис, зайдя в кабину.

Стюардесса не сразу восприняла его слова. Она одергивала на себе юбку и что-то записывала в свой блокнотик. Аулис разглядел несколько слов: «…из уральского малахита». Он понял, от кого дочь знойных пустынь узнала об Урале и вследствие чего в ее сокровенной книжице появилась новая запись. Ему стало дурно, от брезгливости он хотел плюнуть на панель, но времени на подобные сантименты не было. Стюардесса полюбовалась на свои мелкие каракули, на кучевую множественность буковок, закрыла блокнот и только после этого до нее дошли слова Аулиса.

— Может, не стоит вмешиваться? — осторожно возразила Стюардесса.

— Через несколько минут закончится топливо! Понимаешь ты, кукла паленая, что потом будет с самолетом?

— Может, ничего не будет? Может, без топлива как-нибудь…

— Сядь на пол, дура порочная!

— Хорошо. Конечно… Я на все согласна. Лишь бы…

— Что «лишь бы»??

— Лишь бы хуже не стало.

— Тебе, по-моему, лучше всех! В довершение получишь быструю смерть. Без мучений и страхов! Переход в иное состояние! Ха-ха! Тебе еще никогда не приходилось умирать?

— Не приходилось. А как же твое обещание?

— Какое обещание??

— Колечко с двумя брюликами…

— Ой, закрой рот, а то мне дурно!

— Не обманешь?

Аулис стиснул зубы. Он представил себе, будто самолет — это большой парашют. Он стремительно опускается на землю. И там, у самой земли, надо будет погасить скорость. Парашютист для этого меняет угол атаки, парашют наполняется воздухом, пытается пойти вверх, и скорость резко падает.

— Там нет ничего, — произнесла Стюардесса. Вытягивая шею, она смотрела в окно, в котором можно было увидеть лишь призрачные контуры ее собственного отражения. — Там нет ничего! Где ты хочешь приземлиться?

Аулис уже думал об этом. За окном не было ничего, кроме мрака. Но ведь это впечатление обманчиво! Земля должна быть! На крайний случай — вода. И высотомер это подтверждает. Он показывает четыре тысячи футов. До чего? До земли, разумеется! Или же это время, которое отпущено самолету? Время, измеряемое в футах? И число все меньше и меньше…

Газ убрать на минимум. Самолет, снижаясь, словно катился с горки, его надо было придерживать под уздцы. Стюардесса обратила внимание, как тихо стали работать моторы, и, боясь вызвать у Аулиса раздражение, едва слышно спросила:

— А разве мы уже приземлились?

Аулис машинально пожал плечами. Он ничего не знает. Может, уже приземлились. А может быть, они уже вообще не существуют? Высотомер отматывал цифры. Осталось две тысячи триста футов. Самолет стал вибрировать, дрожать… Закрылки! Нельзя забывать про них! Под рычажком жестяная табличка — шпаргалка. Все доступно и понятно: на какой скорости на сколько градусов выпускать. Сто семьдесят миль в час — пятнадцать градусов.

— Смотри в окно! — крикнул Аулис. — Если увидишь что-то, то скажи!

— Что? Что я должна увидеть?

— Что-нибудь! Хоть что-нибудь!

Он не успевает следить за приборами и смотреть в окно. Скорость падает. Закрылки — на двадцать пять градусов… Аулис подумал, что если бы он увидел землю с ее трещинами, ямами, горами, то сразу бросил бы штурвал, лег на пол и закрыл глаза. Лететь в никуда проще. Это все равно что идти на расстрел с завязанными глазами… Скорость снижения слишком велика. Штурвал чуть-чуть на себя. И надо прибавить газку… Тысяча двести футов…

— Мне показалось…

Что ей показалось? Аулис изо всех сил сжимал штурвал, будто тот норовил вырваться из его рук. А сколько осталось топлива? Аулис не может разглядеть цифры, но хорошо видит, что на датчике топлива загорелась красная лампочка: аварийный запас топлива… Конец близок. В самолете уже почти не осталось той жидкости, которая придает ему поступательное движение. Без этой жидкости самолет сразу превратится в емкость для человеческих особей. Вздувшаяся консервная банка. Сфера временного обитания.

— Мне страшно! — заскулила Стюардесса.

Знала бы она, как ему страшно! Ничего у него не получится. Он не сможет посадить самолет. Чтобы не разбиться, надо свести скорость к нулю. Но в этом случае самолет перестанет держаться в воздухе, ибо его держит только скорость. Замкнутый круг. Самолет — это исключающий самого себя аппарат. Змея, пожирающая свой хвост. Кто изобрел эту мерзкую машину с крыльями, вся физическая суть которой в том, чтобы разбиться о землю?

Газ на ноль! Закрылки — полностью. Шасси! Высота — триста футов. По-русски это сто метров. Теперь Аулис смотрел только на датчик скорости. Стрелка ползла к нулю. Если она выйдет за пределы зеленой метки, то начнется сваливание. Крылья не станут больше держать самолет…

— Смотри, смотри! — крикнула Стюардесса, тыча пальцем в окно. — Белые птицы!

Какие еще птицы? Кругом мрак! Один сплошной мрак! Высотомер заканчивает свою работу, свою долгую беготню по кругу циферблата. Сейчас стрелка замрет в положении 0, и одновременно с этим прекратится существование самолета. Каждый датчик сейчас отмеряет остаток жизни. На всех стрелки дрожат около ноля.

— Открой!! — кричал за дверью Соотечественник. Он бил в дверь чем-то тяжелым. — Открой, не то дверь выломаю!

Испугал! Сейчас не только дверь выломается, сейчас фюзеляж сплющится и раскрошится, как докуренная сигара в пепельнице, сейчас крылья отвалятся, словно ушки замков под фомкой опытного взломщика, сейчас киль расщепится, сомнется, будто хвост воблы в зубах заядлого любителя пива.

— А-а-а-а! — закричал Аулис, испытывая те же ощущения, что и в Луна-парке, на аттракционе «Американские горки». Самолет едва удерживался в воздухе. Он заваливался то на один, то на другой бок, клевал носом, словно засыпал, лениво вскидывал его, и моторы при этом издавали низкое утробное рычание.

— Открой! — орал за дверью Соотечественник. — Они сошли с ума!

В тамбуре грохотало. Наверное, полицейские принялись выкидывать за борт все, что попадало им под руки.

— Я ничего не вижу!! — кричал Аулис. Высота пятьдесят футов, сорок футов, тридцать…

Под днищем раздался удар, от которого содрогнулся корпус. Что это? Это земля? Или шасси зацепило какое-то препятствие? Еще удар! Стюардесса накрыла голову руками и запищала: «Птицы! Птицы!» Из тамбура раздались вопли и ругательства. Аулис, глядя в темноту бешеными глазами, уже ничего не соображал, не пытался понять показания приборов и что-то сделать с управлением… И тут — хрясь!! С чудовищным треском самолет соприкоснулся с землей, брызнули льдом стекла, взорвалась приборная панель, погас свет, все закричали, но вопли тотчас потонули в неистовом скрежете рвущегося металла.

И что-то трубно загудело, зашуршало, но это происходило уже в полной темноте, и невозможно было понять, что это значит, да и некому уже было понимать.

Глава 12

После

Аулис попытался ощупать свою голову, но руки скользнули по согнутому в дугу штурвалу. «Как его вывернуло!» — подумал он с пугающим равнодушием и оперся руками в пол. Зашуршали стеклянные крошки. Он встал на четвереньки, дотронулся до наждачной, словно акулья кожа, панели, из которой торчала борода проводов, и помахал рукой в пустом оконном проеме. Можно выбраться наружу. Стекла выбиты, из рамы торчит извивающаяся змеей резинка уплотнителя. Аулис выполз через проем на короткий и сплющенный спереди, как свиное рыло, нос самолета.

Здесь было немного светлее, чем внутри, и все же Аулису потребовалось значительное время, чтобы разглядеть тяжеловесный контур самолета. Крыльев у него не было, как, собственно, хвоста и киля. Некогда изящное воздушное судно теперь напоминало забычкованный о землю окурок. Аулис свесил ноги, съехал вниз и мягко упал на песок.

Некоторое время он сидел на песке, и толстое, измочаленное тело самолета закрывало собой колкий свет звезд. Аулис рассматривал покореженный фюзеляж с тем захватывающим дух восхищением, с каким ваятель смотрит на сотворенное им великое произведение искусства… Посадил, между прочим! Худо-бедно, но посадил! И остался цел. Руки шевелятся, ноги двигаются. В голове, правда, какая-то космическая легкость…

Аулис захотел выяснить, куда его занесло, и он посмотрел по сторонам. Ночь была безлунной и темной, как концентрированная, сгущенная чернота Стюардессы и двух полицейских вместе взятых. Аулису ничего не удалось увидеть, дальность обзора ограничивалась всего несколькими шагами, как если бы он светил вокруг себя слабо горящей свечой.

«Из меня получится первоклассный летчик!» — подумал Аулис, прокручивая в уме последние мгновения полета. Как жаль, что самолет приземлился в полной темноте и не оказалось свидетелей столь драматического и прекрасного экстрима! А где вездесущие журналисты? Почему они не засняли, как трудно и тяжело опускалась на землю почти неуправляемая машина? Почему никто не запечатлел для потомков, как израненный, уставший и, наверное, бледный Аулис выбирается из покореженной кабины? И его глаза опустошены до самого дна, они как обмелевший резервуар, где хранилась растраченная, выплеснутая до последней капли воля и жажда жизни…

Он наслаждался покоем и никак не мог отвести взгляда от своего гениального творения — разбитого самолета, но тут его отвлек тихий скрежет и надрывное сопение. Аулис поднялся на ноги, чувствуя необыкновенную легкость. Недалеко от самолета что-то шевелилось, темное, горячее и пахучее. Может, это животное? Хищник, заваливший антилопу?

Аулис подобрал с земли обломок пропеллера и, сжимая его как меч, осторожно двинулся в темноту. В звездном свете блеснули пинг-понговые глаза Интеллигента. Аулис подошел к нему ближе и увидел, что полицейский волочит по песку ящик. У ящика лопнули углы, треснули бока, он скрипел гранями и, словно объевшийся гвоздей ежик, ощетинился металлическими шипами и заусенцами. Но не чудом уцелевший ящик привлек внимание Аулиса, а необычный вид полицейского. Интеллигент был почти голым. На нем были только рваные штаны с одной брючиной, едва доходящей до колена. Тело Интеллигента было тощим, изможденным, сморщенным, как бы сложенным из старого, потрескавшегося асфальта. Его худые руки дрожали, колени тряслись, будто Интеллигент страдал от холода. Аулис заметил, что стекол в его очках не было, одна дужка была сломана и висела под ухом, словно клипса.

— Я богат… — бормотал Интеллигент, от изнеможения падая на ящик с широко раскрытыми объятиями. Ящик жалобно скрипнул. — Теперь у меня есть все! Мцу… мцу…

Он покрывал ящик мокрыми поцелуями.

«Уцелел кто-нибудь еще?» — подумал Аулис и пошел вокруг сморщенного фюзеляжа. Глаза его уже настолько привыкли к мраку, что Аулис стал различать пустые иллюминаторы и даже какое-то движение внутри салона. Он увидел дверной проем, который приобрел форму бумеранга, заглянул внутрь и спросил:

— Есть кто живой?

Ему показалось, что из утробы салона донеслись приглушенный шепот, кряхтенье, вздохи. Затем, ненатурально откашлявшись, подала голос Стюардесса:

— Ну да… я здесь… то есть мы здесь…

Из темноты выплыло белое пятно. Аулис различил контур блузки. Можно было подумать, что эта белая одежка движется сама по себе, словно привидение. Рукава блузки приподнялись, и перламутровые пуговицы стали сами собой застегиваться. Затем из накладного карманчика выкарабкался блокнот в кожаном переплете. «Всем неграм надо поголовно идти в разведчики», — подумал Аулис, тщетно пытаясь увидеть похотливое лицо Стюардессы.

— Как, ты говоришь, этот камень называется? Аметист? — спросила девушка. Блокнот зашелестел страничками, и к нему подлетел карандаш.

В ответ кто-то высморкался в темноте. Потом что-то зашелестело, загрохотало, и из мрака выплыл белый оскал.

— Это кто здесь такой застенчивый, как перекрашенная зебра? — раздался голос Боксера. — Подсматриваешь, медуза веслом перешибленная?

— Да вас захочешь — не увидишь в такой темноте, — проворчал Аулис и с брезгливостью отступил на шаг. Слова Боксера показались ему липкими, и запах от него шел липкий, и темнота, в которой он так хорошо растворился, была липкая.

Блузка белым голубем выпорхнула наружу. Казалось, ее подхватил ветер. «Если Стюардесса разденется, — подумал Аулис, — то ее вообще не увидишь. Может, ей ноги известкой выкрасить?»

Почему-то он решил, что и впредь должен нести ответственность за людей, которым выпало лететь в этом злосчастном самолете. Наверное, понравилось чувствовать себя командиром, который единолично принимает решения и распоряжается судьбами. Он один раз попробовал, и получилось. Теперь хотелось снова кинуть людей в пучину риска и опять спасти их. Потом еще и еще раз.

— В самолете еще кто-нибудь есть? — строго спросил Аулис Боксера.

— Не интересовался, — процедил Боксер и принялся стаскивать с себя пуховик. Ему стало жарко. Он обильно потел. — А с чего это ты вдруг начал совать нос не в свои дела? Это забота командира.

Аулис забрался в самолет и, вытянув руки вперед, зашел в салон. Обыскивать все закоулки покореженного салона, заваленного мусором, он не стал и ограничился лишь тем, что несколько раз крикнул: «Эй, кто-нибудь!» Затем он зашел в кабину, с трудом протиснувшись через рваную дыру в перегородке, и ощупал оба кресла и пол. Командира здесь не было. Это несколько озадачило Аулиса. Не мог же командир, находясь в коме, самостоятельно выбраться из кабины! Аулис вылез через разбитое окно на нос и, как уже делал, спрыгнул с него на песок.

Правая его нога угодила во что-то мягкое, и Аулис отскочил в сторону. На песке, прислонившись спиной к выгнутой стойке шасси, сидел командир и бодренько прихлебывал из бутылки. По-видимому, Аулис наступил ему на руку, так как командир тряс ею и весело напевал песенку, почему-то на украинском языке:

— Но колы е в кишени па-а-ачка цигаро-о-ок…

«Вот те раз!» — сконфуженно подумал Аулис, не слишком обрадовавшись тому, что командир не только жив, но очень даже весел и жизнелюбив. Он присел перед летчиком, глядя, как темная жидкость с едким самогонным запахом вливается ему в рот.

— Вы в порядке, командир?

Командир не ответил, отрыгнул лишний воздух, который вероломно забрался к нему в желудок вместе с виски, и стал сучить ногами, изображая танец… Что ж, тем лучше! Пусть все увидят, в каком состоянии командир самолета… Аулис взял летчика под руки и поволок к ящику Интеллигента, где тихо переговаривались оба полицейских и Стюардесса. Командир не сопротивлялся. Пожалуй, он даже не обратил внимания на то, что движется и оставляет за собой мокрую борозду.

— Вот ваш командир! — сказал Аулис, приваливая летчика к ящику. — Полюбуйтесь!

— Только прошу руками ящик не трогать! — предупредил Интеллигент.

— Да кому твой утлый гроб нужен! — усмехнулся Боксер и харкнул под ноги.

Стюардесса, склонившись над лицом командира, пощелкала пальцами. Ни ее рук, ни ног, ни головы по-прежнему не было видно, и только белая блузка маячила перед заплывшими глазками командира.

— Боюсь, что у него начался синдром ягодично-мозжечкового ожирения, — предположила Стюардесса. — Посмотрите, он не реагирует даже на мои ножки!

— Я тоже на них не реагирую, — признался Интеллигент, как бы невзначай сталкивая руку Аулиса с ящика.

— Тогда пусть на общее благо пашет наш молодой, — великодушно позволил Боксер, глядя на звезды и зевая. — У нас тут мыслишка появилась… Надо бы подзаправиться и еще немножко полетать.

Аулис подумал, что ослышался.

— Что сделать? — переспросил он. — Полетать? А на чем вы собираетесь полетать?

— Не на этом же трухлявом ящике! — хохотнул Боксер, похлопывая сокровище Интеллигента.

— Но-но! Аккуратнее! — сделал замечание Интеллигент и просунул между ящиком и Боксером свою костлявую ногу.

— Вы смеетесь?! — взвыл Аулис. — Посмотрите, что осталось от самолета! У него даже крыльев нет! А хвост где? А в каком состоянии пилотская кабина, вы видели?

— Я же тебе говорил, — не слишком печалясь, сказал Интеллигент Боксеру и воссел на ящик, словно на трон.

— Говорил, говорил! — передразнил Боксер. — Ты-то успел нахапать. Сейчас делиться будем!

Интеллигент молча сложил из пальцев кукиш и поднес его к расплющенному носу Боксера.

— Где ваш пленник? — спросил Аулис. — Кто-нибудь видел агента?

Ему никто не ответил. Боксер зевал и чесал под мышками. Интеллигент мелко дрожал, зябко поводил плечами и бережно ощупывал свой ящик. Белая блузка листала блокнотик. Командир икал.

— Будьте здесь, — распорядился Аулис. — Я поищу агента.

Он дважды обошел фюзеляж. Из проема, откуда когда-то торчало крыло, тонкой струйкой стекала какая-то жидкость. Наверное, это был бензин. «Хорошо бы разжечь костер и дождаться рассвета», — подумал Аулис, подставляя ладонь под струю. Поднес ее к носу, понюхал. Жидкость пенилась и пахла мылом.

Вдруг кто-то сильно толкнул его в спину. Чтобы не разбить себе лоб, Аулис выставил вперед руки и уперся в обшивку фюзеляжа.

— Кто тут?! — раздался испуганный крик за его спиной.

Он обернулся. Размахивая руками, перед ним стоял Соотечественник. Аулис подумал, что агент напал на него с кулаками, и принял боксерскую стойку. Но Соотечественник, продолжая беспорядочно махать руками, вовсе не думал наступать.

— Кто здесь?! — взволнованно повторил Соотечественник.

— Я, — ответил Аулис. — Не видишь, что ли?

— Не вижу! Ничего не вижу!

— Глаза поранил?

— Не знаю… Дай руку!

«Хитрит!» — подумал Аулис, но руку дал. Соотечественник схватил ее, крепко сжал и застыл. Аулис почувствовал, как холодная ладонь агента размякает и теряет форму, словно дрожжевое тесто.

— Прошу тебя, — с мольбой произнес агент. — Не кричи на меня!

— Я не кричу, — удивленно ответил Аулис. — С чего ты взял, что я на тебя кричу?

— А кто это на меня кричит?

— Никто не кричит.

— Не надо, не надо, — тихо запричитал Соотечественник и захныкал.

«Наверное, он голову повредил», — решил Аулис и повел Соотечественника к ящику. Там занимался вялый спор. Стюардесса, порхая чайкой вокруг мужчин, предлагала до рассвета покемарить, и рукав блузки при этом как бы невзначай касался голой спины Интеллигента. Интеллигент хоть и вожделенно поглядывал на пустоту под блузкой, все же возражал и прикрывал ящик своим тщедушным телом.

— Не успеем мы покемарить. Уже утро. Вот-вот солнце встанет… Эй, эй! Не надо это трогать!

— Умираю от любопытства, — говорила Стюардесса, корабельной шваброй охаживая ящик. — Что там внутри?

— Какое утро? — презрительно хрюкал Боксер. — Ночь только началась!

— Позволь не согласиться, дорогой коллега! На моих часах ровно десять!

— Засунь свою тикалку жирафу в ноздрю! Мой хронометр показывает полночь!

— Не ругайтесь, мужчины! Вы оба не правы! Сейчас ровно четыре!

Аулис взглянул на свои часы. Они показывали шесть вечера, причем секунды почему-то отсчитывались в обратную сторону, словно это был альтиметр и высота стремительно падала. При виде Соотечественника, который крепко держал Аулиса за руку, Боксер свирепо осклабился.

— Не кричите, умоляю вас! — просил Соотечественник, шаря вокруг свободной рукой. — Я не могу этого слышать! Я… я сейчас все объясню… Ну дайте же мне сказать!

— Что с ним? — спросил Интеллигент, который вдруг почувствовал исходящую от агента угрозу своему ящику.

— Он ослеп, — ответил Аулис.

— А-а-а, — с пониманием протянул Интеллигент и немного успокоился. Слепой вряд ли сможет похитить у него ящик.

Аулис посадил Соотечественника рядом с командиром. Агент, почувствовавший подле себя нечто сонное, расслабленное, чавкающее, крепко схватил командира за руку и прильнул к ней лицом.

— Выслушайте меня! — бормотал он. — Пожалуйста, выслушайте! Я выполнял приказ…

— И что же мы теперь будем делать? — вопросил Боксер. Он где-то раздобыл недопитую бутылку минералки и сочно посасывал из горлышка. — У самолета кончилось топливо. Солнце не всходит. Командир занят сугубо личными делами…

— Лично я всем доволен, — проворчал Интеллигент. — Это вы, рвань босоногая, чем-то озабочены. А меня все устраивает.

— Хорошо бы разобраться для начала, кто из нас рвань, — скептически заметил Боксер, оглядывая голое тело Интеллигента, едва прикрытое обрывками брюк. — В ящике своем поройся. Неужели там не найдется пары кальсончиков или панталончиков?

Боксер нехорошо засмеялся и ущипнул Интеллигента за пупок.

— Ты на ящик даже не поглядывай! — заволновался Интеллигент. — Работать надо было… Все вы до чужого добра охочи…

— Лично я предлагаю покемарить до рассвета, — мяукающим голосом произнесла Стюардесса. Белая блузка спутником облетала ящик. Интеллигента это очень нервировало.

Боксер вытряхнул последнюю каплю на язык и швырнул пустую бутылку в темноту.

— Воды в самолете больше нет, — сказал он. — Когда взойдет солнце, мы изжаримся, как скорпионы… Хотелось бы мне узнать… Так, на всякий случай… Где это мы?

Никто не счел нужным высказаться по этому вопросу. Аулис понял, что место командира, который взял бы на себя организацию спасательных мероприятий, по-прежнему вакантно.

— Будем ждать рассвета, — сказал он, своим решительным тоном давая понять, что это не предложение, а приказ. — А потом попытаемся связаться со службой спасения. Нас наверняка ищут.

Глава 13

Вода

Боксер хмыкнул, но ничего не ответил. Интеллигент еще раз обошел ящик, отряхивая его бока. Он напоминал водителя, который только что купил себе новенькую машину. Белая блузка ночным мотыльком порхала среди мужчин, причем Интеллигент несколько раз как бы нечаянно провел рукой там, откуда должны были расти ноги, но никакого препятствия не обнаружил.

— Я не могу отвечать всем сразу… — тяжело стонал Соотечественник. — Давайте по порядку… Пусть говорит кто-нибудь один… Да замолчите же вы…

Никто не говорил, лишь командир негромко храпел. Ему было комфортно, так как песок, словно памперс, мгновенно впитывал влагу и не оставалось никаких луж.

— Я попытаюсь наладить радиостанцию, — сказал Аулис и зашел в самолет. Он надеялся, что приборная панель не слишком пострадала и уцелел хотя бы один аккумулятор. Тамбур оказался залит мыльной водой, будто здесь работала прачечная. Шлепая по мокрому и скользкому полу, Аулис хотел заглянуть в салон и выяснить, откуда произошла утечка, но оказалось, что салона как такового уже нет, а вместо него осталась только дюжина сломанных кресел, сваленных на песок. «Ничего не понимаю», — подумал Аулис и свернул в кабину.

Несмотря на плотный мрак, Аулис хорошо ориентировался в кабине и сразу нашел свое кресло. Стряхнул осколки стекла, сел и принялся водить по приборной панели ладонью. Здесь был штурвал… Здесь — дисплей альтиметра… Здесь — регулятор наклона относительно поперечной оси… А вот здесь дисплей настроек радиочастот… Ладонь Аулиса скользила по шершавой поверхности панели, тонкой, податливой, прогибающейся, словно она была сделана из папье-маше. Никаких приборов — ни целых, ни разбитых — Аулис не нашел, от них остались только круглые и квадратные отверстия. Аулис уже собрался опуститься на пол и поискать там, как вдруг услышал тихие дребезжащие голоса. Они напоминали звук, который издает пчела, посаженная в спичечный коробок… Конечно же, это работает радиостанция! И она случайно оказалась на частоте, где переговаривались люди! Может, диспетчеры? Или спасатели?

— Алло! — закричал Аулис, лихорадочно шаря в темноте в поисках наушников или микрофона. — Кто меня слышит? Мы потерпели крушение! Пассажирский самолет совершил аварийную посадку! Отзовитесь!

Голоса на непродолжительное время притихли.

— Где же этот чертов микрофон! — злился Аулис, заползая под кресло к педалям, которых, впрочем, тоже не оказалось. Корпус самолета разваливался под руками Аулиса. Он сделал неосторожное движение плечом и с легкостью выдавил переднюю перегородку наружу. Голоса становились все более приглушенными, и Аулис, боясь в суматохе поиска потерять этот слабый источник звука, замер, дышать перестал и прислушался. Пчелка в спичечном коробке торопливо вещала: «…с большой долей вероятности можно говорить об отказе в электрической части системы управления стабилизатором. Это могло привести к обратной реакции на управляющее воздействие при управлении стабилизатором от основной системы. Либо причина в неадекватном действии пилота…»

И тут звук оборвался. Аулис выругался и, еще не теряя надежды найти радиостанцию, стал шарить вокруг себя. Если бы он находился в карточном домике, эффект был бы таким же самым. От малейшего прикосновения отваливались крышки, люки и целые куски самолетной обшивки. Как тонкий осенний лед на луже, под Аулисом проломился пол. Аулис выпал на песок. Отряхиваясь на ходу, он стремительно подошел к облепившим ящик теням.

— Кто-то спер радиостанцию! — заявил он. — И вообще все приборы!

Если бы не белая блузка, сахарные зубы и пинг-понговые глаза, развешенные на черном фоне словно для просушки, Аулис решил бы, что обращается в пустоту.

— А с кем ты там языком молотил? — спросил Боксер.

— Сам не знаю. Кто-то говорил про стабилизаторы и ошибку пилота… Я не понял… Звук такой странный, будто пчела жужжит.

— Надо намазаться медом, — предложила Стюардесса. Блокнот в кожаном переплете неподвижно висел в воздухе рядом с воротничком блузки. — А потом прилетит пчелка, и мы все услышим… А кто знает, как правильно пишется: «аметист» или «амитист»?

— Я хочу решить этот вопрос по-хорошему, — предложил Аулис. — Кто украл радиостанцию, пусть признается в этом.

— Я не крал, — тотчас отозвался Интеллигент, который лежал на своем ящике, свернувшись, словно колечко собачьего дерьма. — Я вообще никогда не краду. Зачем мне красть? Я богат. У меня все есть… Жаль только, бессонница…

— А мне радиостанция и даром не нужна, — сказала Стюардесса. — Мне колечко с двумя брюликами нужно. И еще… еще…

В блокноте как бы сами собой стали переворачиваться листочки.

— А я бы шампанского выпил, — сказал Боксер.

— Я шампанское не люблю, — поддержала тему Стюардесса. — Я люблю виски с колой. И льда побольше.

— Будет у нас и шампанское, и виски, — пообещал Аулис. — Если, конечно, мы свяжемся со спасателями. А потому я прошу признаться того, кто умыкнул радиостанцию.

— Если б только радиостанцию! — усмехнулся Интеллигент, накрывая лицо ладонями, словно одеялом. — Уже и самолет умыкнули!

Услышав это, Аулис и Боксер повернулись в ту сторону, где только что среди барханов темнела туша разбитого лайнера. Стюардесса тоже посмотрела в ту сторону, и белая блузка скрутилась, словно ее кто-то выжимал.

Невероятно! Самолета не было! Вместо него на песке валялось колесо, да и то сморщенное, высохшее, похожее на чернослив.

— Где-то я уже это видел, — пробормотал Боксер.

— Хорошо, что я прихватила с собой свой блокнот, — весело произнесла Стюардесса.

Аулис пробежал несколько метров, остановился посреди мокрого пятна, пахнущего мылом, опустился на корточки и выкопал небольшую ямку.

— Нашел? — поинтересовался Боксер.

— Вам, как полицейскому, не стоило бы так откровенно зубоскалить, — сделал замечание Аулис.

— А что мне прикажешь делать?

— Проводить расследование! Искать того, кто ранил командира и выкинул из самолета Опио! А вы чем занимаетесь?

— Жду, — вяло ответил Боксер.

— Чего ждете?

— Чего-нибудь.

— По-моему, все уже свершилось, — предположила Стюардесса и раскинула рукава блузки в стороны. Воротничок при этом чуть оттянулся назад, и нетрудно было догадаться, что девушка запрокинула голову и смотрит в ночное небо. — Мы благополучно приземлились. Мой список уцелел. И вокруг… Кстати! А звезд больше нет!

Аулис тоже взглянул на небо. В самом деле. Небо было черным, как спина Интеллигента. И ни одной звездочки!

— Значит, скоро рассвет, — предположил Аулис. — Так всегда бывает, когда всходит солнце.

Боксер поймал рукав блузки, который полоскался рядом с ним, промокнул им лоб, а потом высморкался в него.

— Не было никаких звезд, — произнес он. — Мы приняли за звезды отблески битого стекла. А сейчас и ни стекла, и ни отблесков.

Он сел на песок рядом с Соотечественником, который, обхватив голову руками, качался взад-вперед и бормотал:

— Выслушайте меня, пожалуйста… Да у меня самого сердце разрывается… Не кричите… Я больше не могу! У меня сейчас треснет голова!

— Ну, о чем ты нам хочешь поведать, дружище? — спросил Боксер, похлопывая Соотечественника по плечу. — О том, как прибил ни в чем не повинного Бомбарбия Кергуду? Как кинул в его машину бомбу?

— Он виноват! Он международный террорист! — запальчиво ответил Соотечественник.

— А какой суд это доказал? Разве над ним был суд?

— Мне приказала родина! Я солдат. Я выполнял приказ…

— Приказ? Значит, виноваты те, кто приказывал, но не ты?

— Чья бы корова мычала, — сквозь дрему пробормотал Интеллигент и перевернулся на другой бок. Ящик жалобно скрипнул под ним. — А сколько ты подобных приказов выполнил?

— Ты прав, коллега, — усмехнулся Боксер. — Многие мои начальники уже померли от слабоумия и гнилостных болезней. А я все за них отдуваюсь.

— Замолчите же! Замолчите! — простонал Соотечественник. Он заткнул уши и негромко завыл.

— Как вы думаете, — произнесла Стюардесса, и белый рукав потянулся к лицу Соотечественника, словно шланг пылесоса. — Он не забыл про уральский малахит?

Они стояли в круге мертвенно-бледного света, который двигался вместе с ними подобно тому, как софит освещает театральную сцену. Но ничего за пределами круга нельзя было разглядеть. Может быть, неподалеку от них проходила автомобильная трасса или раскинулся поселок?

Аулис все поглядывал на небо, ничего не видел и только чувствовал, как льется сверху мерзлый холод. Он вдруг вспомнил о своей командировке, о договоре, который должен был подписать в Норт-Фруди, и удивился. Все эти дела отодвинулись от него на непостижимое расстояние и отдалились во времени настолько, что представлялись смутными и полузабытыми эпизодами из незрелого детства. «Однако, — подумал он, — пора отсюда выбираться!»

Он не знал, куда именно выбираться, просто ему надоела неопределенность и консервированность ситуации. После долгого и мучительного полета, под завязку наполненного действием и чувствами, сейчас ему было неуютно и тревожно от отсутствия действий. Хоть куда-нибудь, но идти! Что-то менять! Видеть и слышать что-то еще, кроме опостылевших уже физиономий и мучительных воплей Соотечественника.

— Я ухожу, — объявил Аулис. — За помощью. Кто хочет, может идти со мной.

— Как это — уходишь?! — воскликнула Стюардесса, и блузка от волнения стала раздуваться и сдуваться. — Мы должны держаться все вместе!

— Пусть проваливает! — отмахнулся Боксер. — Это его дело.

— Нет-нет!! — запротестовала Стюардесса, и от запредельного негодования несколько перламутровых пуговичек оторвались и со свистом улетели в темноту. — Я этого не позволю! Один уйдет, второй останется, а мне как быть? С кого я потом спрошу? Бегать и разыскивать вас по всей земле?! Если идти, то всем вместе.

— Чем меньше людей здесь останется, тем лучше, — встрял в спор Интеллигент. Он не шевелился, но ящик под ним почему-то отчаянно скрипел, словно внутри сидело какое-то неугомонное животное.

— Кому лучше?! — кричала Стюардесса. Рукава блузки с шелестом молотили воздух, как лопасти мельницы. — Надо позаботиться о наших раненых. И у нас совсем нет воды!

— Да, — поддержал ее Боксер. — С водой дело швах. А пить уже хочется.

— Поэтому все встаем и идем искать колодец! — развивала успех Стюардесса. — Ну-ка, быстренько! Построились! В две шеренги! Раз, два!

В две шеренги построиться не удалось, потому как Аулис на правах командира решил идти вне строя, командир и Соотечественник не могли передвигаться без посторонней помощи, и Боксер взял обоих под руки, а Интеллигент, бормоча под нос ругательства, взвалил ящик себе на спину.

Убедившись, что все готовы, Аулис выступил в поход первым. За ним беззвучно, не оставляя на песке следов, полетела Стюардесса. Следом двинулась шатающаяся из стороны в сторону многоголосая троица. Соотечественник, заливаясь слезами, просил всех замолчать и выслушать его, командир пел одну и ту же фразу на неизвестном языке: «Керым лаблас турила-драса!», а Боксер ругал обоих, называя их поносными сливами. Замыкал шествие Интеллигент с огромным ящиком на спине. Бедолага взвалил на себя ношу явно не по силам. Он охал, ахал, падал и очень откровенно страдал, но отказываться от богатства не решался. Аулису тоже идти было нелегко, хотя никакой видимой тяжести на его плечах не было. Судя по тому, как, жизнерадостно хлопая крылышками-рукавами, порхала белая блузка, легче всех было Стюардессе.

Интеллигент окончательно выдохся спустя неопределенное время, когда часы Аулиса показывали минус 37 часов 115 минут. Богач неожиданно упал, и ящик придавил его, как танк. Аулис с Боксером кинулись спасать несчастного полицейского. Ящик был очень тяжелым. Причем его нельзя было двигать, чтобы не поранить изможденную спину Интеллигента. Пришлось ящик поднимать и переносить в сторону.

— Кто посмел?! — хрипло кричал Интеллигент из своей могилы, и в воздух взлетали фонтаны песка. — Это частная собственность!! Не прикасаться!!

Когда Интеллигента откопали, оказалось, что на нем уж нет рваных брюк, а охальные места прикрывает тряпочка размером с носовой платок. Блузка приземлилась на вершине песчаного холма и сложила крылышки.

— Если бы вы знали, как приятно смотреть на всех вас свысока! — расчувствовалась Стюардесса. — И мое сердце наполняется уверенностью в завтрашнем дне…

— Блаженны верующие, — пробурчал Боксер и, отряхивая руки от песка, сказал Аулису: — Надо просушить штаны командира.

— А почему это должен делать я? — удивился Аулис.

— Ты же его заместитель, — усмехнулся Боксер. — А я пока воду поищу.

Соотечественник, отпущенный посидеть, зарыл голову в песок и в позе крупнокалиберной гаубицы, нацеленной на высокую цель, пребывал довольно долго. Наверное, таким образом он давал отдохнуть своим измученным ушам. Аулис, едва справляясь с брезгливостью, стащил мокрые штаны с командира и разложил их на песке. Почувствовав легкость в нижней части тела, командир весело и вприпрыжку поскакал по барханам. Боксер нашел где-то кусок кривой лозы и бродил с ней кругами, отыскивая воду.

— Сколько мы уже прошли? — спросил Интеллигент Аулиса. — Пять миль? Или семь?

Аулис не ответил. Он смотрел на небо, точнее, в ту черную твердь, что давила на них сверху. Солнце не всходило. Ничего не менялось, ничего не происходило.

— Мне кажется, — за Аулиса ответил Боксер, который со своей лозой оказался рядом, — что мы вообще нисколько не прошли.

— Так не бывает, — скептически усмехнулся Интеллигент, придирчиво осматривая трухлявые углы ящика, готовые вот-вот развалиться.

— Бывает. Если мы в колесе, как белки. Идем, идем, а на самом деле стоим, — пояснил Боксер. В последнее время в нем стала проявляться тяга к философствованию. Боксер внимательно посмотрел на лозу, упал на колени и стал двумя руками рыть яму.

— Нет здесь никакой воды, — выразил сомнение Интеллигент.

— Есть, — упрямо ответил Боксер, загребая песок, словно карьерный экскаватор. — Здесь мокрое пятно было.

— Так это командир тут сидел.

Постепенно все разговоры переходили на тему о воде. Соотечественник вырвал голову из песка, сплюнул и попросил:

— Дайте воды! Эй! Кто-нибудь подаст воды?

— Может, тебе еще крюшона с лимонной долькой? — усмехнулся Интеллигент.

— А я крюшон не очень уважаю, — высказался Боксер. Он уже выкопал яму в свой рост и решил прекратить рытье колодца в этом месте. — Я больше люблю соки. Из папайи. Или апельсиновый. Они хорошо утоляют жажду. Но сейчас я бы и от крюшона не отказался.

— А я хочу пива, — ввязался в диспут Аулис. — Три бокала. Первый — чтобы утолить жажду, второй — для удовольствия, а третий — под разговор.

— Ничего вы не понимаете в напитках! — отозвалась со своего холмика Стюардесса. — Нет ничего лучше холодного зеленого чая! Заваришь с утра целую банку, остудишь и пьешь весь день со льдом или с лимонным соком через трубочку.

— Дайте же кто-нибудь воды!! — пуще прежнего закричал Соотечественник. — И прекратите кричать! Я вам все объясню! Я не виноват! Не виноват! Нет! Нет!

Боксер выбрался из ямы, высыпал из карманов песок и нацелил свой взгляд на ящик Интеллигента.

— А может быть, ты запасы воды с собой тащишь, дружок? — спросил он, явно намереваясь внести полную ясность в этот вопрос.

Интеллигент кинулся защищать ящик грудью.

— Запас воды?! — дрожа от ярости, крикнул он. — С ума сошел!! На кой хрен мне надо было водой запасаться? Мне что, больше делать нечего, как воду с собой переть? Может, еще прикажете воздухом запастись?

Боксер молча пожал плечами и пробормотал: «Как знать, как знать». Они пошли дальше. Бледное световое пятно сопровождало их, очерчивая крохотный мир, в котором они пребывали. Аулис, отгоняя навязчивые мысли о воде, упрямо вгонял себя во мрак, и тот отступал перед ним, чтобы за его спиной сомкнуться вновь. Блузка, шелестя рукавами, парила рядом, иногда мягко касаясь шелковой тканью его лица. Но эти прикосновения Аулиса не волновали, ему было неприятно, что Стюардесса за пустые обещания готова подстелиться под каждого мужика. Собственно, она была проституткой, но с двинутыми от жадности мозгами. Любая нормальная путана, если заподозрит неладное, сначала потребует деньги, а лишь затем начнет работать. Стюардесса же была готова раздать себя по запчастям всем, кто ее поманит, и чем щедрее будет обещание, тем отчаяннее она распродаст себя. Если бы, к примеру, Аулис пообещал ей сапфир размером с арбуз, то Стюардесса позволила бы даже сожрать себя ради такого баснословного вознаграждения.

Никто не мог сказать определенно, как долго они шли. Часы у всех валяли дурака, как компасы в зоне магнитной аномалии. Сначала Аулис пытался считать свои шаги, но вскоре сбился, потому как числа пошли запредельные. Тогда он стал отмерять время приступами отчаянья, которые методично случались с Соотечественником: агент затыкал уши и вопил: «Замолчите же, наконец!! Дайте мне сказать!! Дайте!!» Приблизительно через каждые десять или пятнадцать приступов Аулис объявлял привал, и все падали на песок. Ничего не менялось после пятого, и десятого, и двадцатого привала. Все тот же песок, помещенный в бледно-зеленый круг, тот же мрак, сжимающий со всех сторон этот круг, и беззвездное небо, и отсутствие каких-либо потусторонних звуков.

— У кого есть вода? — спросил Интеллигент, камешком подбивая гвоздики в металлических уголках ящика. — Я куплю воду. За большие деньги.

Воды ни у кого не было. Боксер скрипел от жажды зубами и смотрел на лозу, которая свернулась в форме кукиша. У Интеллигента потрескались и покрылись язвами губы, к тому же он жестоко страдал от холода и пытался отогреть озябшие руки у себя в паху. Как переносила обезвоживанье Стюардесса, сказать было трудно, но после каждого привала она взлетала все тяжелее, и с блузки сорвались все, кроме одной, пуговицы.

— Никто не хочет денег? — удивился Интеллигент. — Тогда, может быть, кто-нибудь хочет золотые украшения? Есть цепочки, кулоны, кольца…

— Я хочу! Я! — обрадовалась Стюардесса, и блузка громко захлопала рукавами, подлетела к Интеллигенту и стала кружиться вокруг него. — И цепочки, и кулоны, и кольца! Все хочу!

— А вода у тебя есть? — настороженно произнес Интеллигент.

— Нет… Воды у меня нет. Зато есть прекрасное молодое тело!

— Хы, прекрасное! — скептически хмыкнул Боксер.

— Что-то не видно твоего тела, — сказал Интеллигент и на всякий случай заслонил собой ящик. — Кыш! Кыш отсюда!

— Как не видно? Как не видно? — рассердилась Стюардесса и сбросила сверху на Интеллигента капельку помета. — Не видно, потому что темно!

— Вот когда будет светло, тогда и поговорим про твое тело, — пообещал Интеллигент, но все знали, что он врет и, даже если будет светло, тело Стюардессы его не заинтересует. Его вообще ничего не интересовало, кроме ящика.

Разговор о воде возникал всякий раз, если кто-то хоть единожды произносил это магическое слово. Так и в этот раз. Все начали наперебой рассказывать о своей жажде. Получился спонтанный митинг, в котором не принимал участия только командир. Он добросовестно трудился над созданием под собой очередного мокрого пятна с замысловатыми очертаниями.

— Хоть продукт его пей! — проворчал Боксер, поглядывая на мокрые штаны командира с затаенным практическим интересом. — Издевательство какое-то! Откуда в нем столько жидкости?

— Он за свою жизнь столько выпил, что до сих пор опорожниться не может, — ответил Интеллигент, опускаясь на четвереньки, как некая вьючная доходяга. Взвалил на себя ящик и начал вставать на ноги. Глаза его вылезали из орбит, язык свешивался изо рта, а на худой шее вспухли жилы. Он очень страдал.

Глава 14

Почему так много песка

Аулис уже не получал удовольствия от того, что ему было позволено командовать. Эта избранность отнимала много сил, но решительно ничего не давала. Ни материальных благ, ни тщеславного удовлетворения. Даже стакана воды! А пить хотелось невыносимо. Это желание необыкновенно быстро и радикально преобразило восприятие Аулисом мира. Теперь на все вокруг он смотрел только с позиции практического использования: можно это пить или нельзя. Жажда становилась царицей в его организме, наделенной абсолютной властью. Она сидела на своем ссохшемся глиняном троне, шуршала пергаментом и, поднимая в воздух пыль, глухо шипела: «Смотреть на меня! Думать обо мне! Слушаться меня!» Аулис так и поступал. Если он вспоминал альпклуб, то лишь с того боку, что в горах много ручейков и рек, которые можно пить. Если Аулис задумывался о печальном завершении своей командировки, то печалился только по той причине, что не попил пива в Норт-Фруди. Все вокруг делилось на воду и не воду. Мокрая половина была добром, а сухая — злом. «Что, страдаешь?! — злобно хихикала царица Жажда. — Плохо тебе? А ты подумай о тех людях, которым ты продал фуфловые веревки! Половина из них истлевает в горных расщелинах! Так кому лучше?»… Аулис отгонял от себя эти тягостные мысли, как жирных навозных мух. Надоел ему этот бизнес, как горькая редька. Надо с ним завязывать. Все, крест! Вернется он в Россию и пойдет работать грузчиком на местный пивной завод. Перед началом работы он будет выпивать две бутылочки пива, в обед три и после работы еще три. И с собой пару штук… «Дудки, никакой пивной завод тебе не светит! — размахивая трухлявым плащом, побитым молью, злобствовала царица. — Ты скоро песок пить начнешь! У тебя мозги высохнут и станут напоминать вяленую тыкву!»

У Интеллигента от напряжения развилась пупочная грыжа. С живота его свесился несимпатичный сизый кожаный мешочек, который мешал идти и раскачивался между ногами, как маятник Фуко или как нечто другое — в зависимости от изощренности воображения. Интеллигент сначала пытался запихнуть его под тряпочку, которая висела на его бедрах, но потом приноровился идти с ним и даже придумал игру, попеременно подфутболивая мешочек то правым коленом, то левым. Стюардесса сначала очень заинтересовалась мешочком, потом разглядела его внимательно и с того момента к Интеллигенту близко не подлетала. Объектом ее жизненных интересов стал командир, последний, который ей еще ничего не пообещал. Несколько раз, пытаясь завладеть его вниманием, Стюардесса обгоняла его, садилась на песок и безвольно раскидывала крылышки, притворяясь беспамятной. Но командир тоже притворялся беспамятным и безжалостно топтал белую блузку.

— Кыш! Кыш! — отгонял ее от командира Боксер, складывая ладонь на манер мухобойки. Он видел в ней конкурента и потому не отходил от командира ни на шаг. Даже сушить летчику штаны он стал собственноручно.

— Что ж вы, батенька, такой расточитель! — беззлобно журил Боксер командира, аккуратно сдергивая с него штаны. — Вы когда по малой нужде захотите, обязательно мне скажите. Мы ж это дельце обстряпаем как положено. Мы ж ни капельки в штанишки не пропустим…

Последние слова он произносил шепотом и пугливо оглядывался по сторонам: не подслушал ли кто. Стюардесса шла на хитрость и заманивала Боксера за соседний бархан, где якобы ей почудилось журчанье ручья. Боксер, хоть и был опытным полицейским, поднаторевшим на подставах, приманку заглатывал и бегом устремлялся за бархан. Там он ползал по песку, нюхал его, щупал, даже пробовал на вкус, но никакой воды не находил. Он понуро возвращался назад, отгонял от командира Стюардессу и едва не плакал от жалости к себе. Сколько раз он сам организовывал подобные подставы — не счесть! И пистолеты невинным людям подкидывал, и наркотики, и подкупал свидетелей, и по заказу мог сварганить любую улику против кого угодно. Профессионал! А вот поди ж ты — на мякине попался.

Стюардесса просекла, насколько Боксер стал доверчив, и дурила его при всяком удобном случае.

— Твой коллега протянул трубочку из ящика себе в рот и что-то посасывает! — шепотом сообщила она ему.

Боксер, бросив на песок командира и русского агента, голодным тигром набросился на Интеллигента, сбивая его с ног. Ящик с тяжелым гулом врылся в бархан.

— Ах ты плесень ямусукрийская! — крикнул Боксер. — Трубку сосешь?!

— Ничего я не сосу! — оправдывался Интеллигент, напуганный необоснованными претензиями, и намертво прилип к ящику, облапив его со всех сторон, как паук свою самку.

— А что это за трубка у тебя только что во рту торчала?

— Это не трубка. Это пищевод от жажды вывалился…

Боксер возвращался на свое место в строю, отгонял от командира Стюардессу и бесслезно плакал.

— Было б что сосать, — ворчал Интеллигент, взваливая ящик на спину, и с потухшей надеждой обращался к своим спутникам: — Эй! У кого есть вода? За стакан воды отдам цифровую видеокамеру с форматом «Микро М-В», портативную стиральную машину и компьютер самой крутой модели…

Он выжидал некоторое время и, увидев, что желающих не находилось, добавлял:

— В придачу золотые часы «Ролекс»… — Проходила еще минута, и Интеллигент снова повышал ставку: — И еще машинку для восстановления волос на плешивых участках…

Послушав тишину, Интеллигент поддавал коленом грыжевый мешочек и выдавал вялое ругательство:

— Ну и черт с вами, мне больше достанется…

«Больше ты меня не обманешь!» — зарекался Боксер, затуманенным взглядом сопровождая полет Стюардессы. Но она снова и снова подкидывала ему приманку, и он опять ее заглатывал. Один раз шутка Стюардессы оказалась очень жестокой.

— Я видела там маленький родник с прохладной прозрачной водой! — прошептала она ему и махнула рукавом в сторону ближайшего бархана.

— Врешь! — произнес Боксер. Его голос напоминал звук, с каким степная кобра ползет по сухим колючкам.

— Ну и дурак, что не веришь! А я уже вволю напилась!

Проигрывая могучему искушению, Боксер схватил рукав блузки и намотал его себе на кулак.

— Теперь пойдем вдвоем!

— Пойдем! — согласилась Стюардесса.

Он взбирался на бархан, держа Стюардессу над головой, словно белый флаг капитуляции. Она трепетала, полоскалась, и можно было подумать, что погода ветреная.

— Сюда, сюда, — подсказывала она. — Вот родник, смотри!

— Где?! Не вижу! — едва ворочая пересохшим языком, вопрошал Боксер и вялеными, с проступившей на них солью глазами смотрел себе под ноги.

— Да вот же! Ты что, ослеп?

— Да где же??

— Опустись на колени и зачерпни ладонями. Только не застуди горло, уж больно студеная!

Дурея от нестерпимого желания, Боксер падал на колени, разжимал кулак, выпуская Стюардессу, и вонзал ладони в песок по самые локти.

— Разве это вода?! А?! Разве?!

— Конечно! — веселилась Стюардесса, набирая безопасную высоту. — Ты попей, попей, а то она у тебя между ладоней вытекает!

И Боксер, широко раскрыв рот, всыпал в него полную горсть песка. Сначала он замер, прислушиваясь к ощущениям, потом попытался проглотить, но глотка не смогла протолкнуть песок в пищевод. Боксер начал задыхаться. Он вскочил на ноги, захрипел. Песок тонкими струями, как в песочных часах, просыпался меж его асфальтовых губ. Боксер крутил головой, мычал. Потом стал страшно кашлять и пытаться прочистить глотку пальцем. Песок налип ему на голосовые связки, на гланды, небо и язык, забрался в носоглоточную пазуху, и ни вытрясти его, ни выплюнуть… А Стюардесса уже приземлилась рядом с командиром и принялась щекотать рукавом ему за ухом.

— Пообещай мне что-нибудь, милый!

Онемевший, с намертво забетонированной глоткой, Боксер сбежал с бархана, молча тряся кулаками.

— Пока! — прощалась Стюардесса с командиром, и воротничок блузки прижимался к замызганному вороту пилотской рубашки.

Небольшим утешением для Боксера оставался командир. Но беда в том, что Боксер часто опаздывал к моменту испускания и уже не журил летчика, как прежде, а истошно хрипел:

— Куда торопишься?! Куда спешишь, я тебя спрашиваю?! В твоем возрасте, папаша, уже некуда торопиться!! Столько добра даром пропало!

— Уберите! Уберите это! Я не могу на него смотреть! — очень похоже стонал Соотечественник и, уподобляясь страусу, снова зарывал голову в песок. Наверное, его преследовали какие-то навязчивые галлюцинации. От частого подражания толстозадой птице у Соотечественника протерлась плешь на голове, а уши забились песком. Потому он не реагировал, если к нему кто-нибудь обращался, и вообще не поддерживал никаких контактов с внешним миром, лишь изредка останавливался, вскидывал голову вверх, раскрывал рот и отрывисто спрашивал:

— Эй! Где я? Тут есть кто-нибудь?

Боксер шлепал его по щекам, дергал за нос, но Соотечественник этого не чувствовал, морщился, наклонялся из стороны в сторону, резко пригибал голову и приседал, словно в него со всех сторон летели булыжники.

— Не надо! Умоляю вас, не надо! Я вам все объясню!

— Ему лучше, чем нам, — увязая по щиколотку в песке, надтреснутым голосом произнес Интеллигент. — Идет налегке, все время с кем-то спорит, что-то пытается объяснить… — Полицейский замолчал, сколупнул ногтем засохшую язвочку на губе и, ни к кому конкретно не обращаясь, спросил: — Как вы думаете, сколько человек может прожить без воды?

— Неделю, — предположил Боксер, с удивлением глядя, как из его ноздрей тонкими струйками сыплется песок.

— Значит, мы идем меньше недели, — умозаключил Интеллигент.

Боксер постучал по седловине носа, будто выбивал из курительной трубки прогоревший табак, и усмехнулся.

— Ты так считаешь? А мне кажется, что мы идем уже месяц. Или даже год.

— Год? Да у меня совсем не выросла на лице щетина! А за год до пупа была бы борода!

— Да? — Боксер провел рукой по своему подбородку. — В самом деле, не выросла… Но тут дело, мне кажется, вовсе не во времени…

— Послушайте, а кто мне скажет, что с нами вообще происходит? — не дослушав Боксера, вопросил Интеллигент. — Что это за страна, в которой нет ни одного колодца?

Аулис, вполуха слушая этот разговор, машинально глянул на часы. Они совсем испортились, и теперь на дисплее высвечивалось несколько чисел. Одно из них отматывало время назад, другое — вперед, а третье — в сторону, и при этом показывало число в экспоненциальной нотации, заодно вычисляя его факториал. Аулис вовсе не был силен в математике, но почему-то решил, что его часы фокусничают именно таким образом.

— Если я не выпью сегодня воды, — поставил неожиданный ультиматум Интеллигент, — то завтра умру!

— Завтра? — переспросил Боксер и по привычке глянул на штаны командира. — А что такое завтра, дорогой коллега?

— Завтра — это завтра, — огрызнулся Интеллигент и как следует наподдал левой ногой свой сизый мешочек. — Это значит на следующий день. — Подумал и уточнил: — Через двадцать четыре часа!

— А кто из нас эти часы сможет измерить? — усмехнулся Боксер. — И чем их вообще можно измерить?

— Я не пойму, на что ты все время намекаешь?

— Я не намекаю. Я предлагаю тебе стать счетчиком времени. Когда ты умрешь, мы поймем, что прошла неделя.

— Все! — не выдержал Интеллигент и скинул ящик на песок. — Я дальше не пойду.

Движение угасало. Барханы, как театральные декорации, перестали двигаться. Боксер отпустил Соотечественника, но командира продолжал держать под руку. В последнее время он ни на мгновение не расставался с ним.

— И что ты собираешься делать?

— Открою здесь магазин и буду скупать у населения воду! — амбициозно заявил Интеллигент. — Я баснословно богат и не намерен мучиться от жажды! А вы идите дальше! Идите-идите!

Но никто не шелохнулся. Стюардесса подлетела к Интеллигенту, заставив его обнять ящик.

— Тебе нужна продавщица? Или рекламный агент? Или, может быть, кладовщица?

— Кыш! Никого мне не надо! Кыш отсюда!

— Ты уверен, что здесь водится население? — спросил Боксер и посмотрел в темноту.

— Уверен!

Аулис сел на песок и только сейчас обратил внимание на то, что его кроссовки истлели и на ногах остались лишь подошвы со шнурками. Может, пойти дальше одному? Он не отвечает за этих людей. Хотят остаться — пусть остаются. Страшнее пытки трудно придумать: сидеть на бархане в кромешной тьме и ждать, когда кто-то принесет воду. Лучше уж идти, идти, идти…

— Надо определиться, — сказал он, не поднимая головы. — Кто пойдет дальше, а кто останется.

— Нет! Нет! Нет! — категорично возразила Стюардесса. — Вы не должны разбредаться! Я должна видеть вас всех вместе!

— Тогда надо продолжать движение.

— А зачем его продолжать?! — воскликнул Интеллигент. — Зачем попусту терять силы? Вы как хотите, а я буду ждать покупателей.

— Нет тут никого, — обронил Боксер.

— А вот подождем и посмотрим, — настаивал Интеллигент.

— Ах, зараза! — всплеснул руками боксер, глядя на штаны командира. — Опять я опоздал…

— А вот чтобы впредь не опаздывать, — назидательно заметил Интеллигент, — надо сидеть на месте и ждать.

Соотечественник, принимая позу гаубицы и зарывая голову в песок, громко всхлипнул и запричитал:

— Как мне его жалко! Как жалко! У него был такой взгляд… Выпустите меня отсюда! Дайте подышать!

— Садись, садись! — подстрекала Стюардесса, пытаясь посадить Боксера. — Нам некуда торопиться! Будем ждать.

— Хорошо, — согласился Боксер. — Будем ждать.

Воцарилась полная статичность. Люди, сидящие на барханах, напоминали старые-старые статуи, сточенные, раскрошенные песком и временем. «Мне страшно, — думал Аулис. — Мне все время страшно… Я боюсь думать об этом…» Он пересыпал песок из ладони в ладонь и смотрел, как серые песчинки забиваются в глубокие трещинки на коже, смешиваются с сукровицей, подсыхают, затвердевают, словно алебастровая шпатлевка. И на ладони уже почти не осталось живой ткани, она почти вся окаменела… Внезапная догадка волной ужаса прокатилась от сердца к голове и отозвалась звоном в ушах. Аулис посмотрел на своих спутников. Да, да, никаких сомнений! Неподвижность — это первый признак… У Боксера вся голова внутри забита песком, а голые ступни побелели, и пальцы ног сточились почти на нет. У командира зацементировались брюки, при каждом шаге они трескаются, лопаются, с них сваливаются куски штукатурки. Соотечественник давно оглох и ослеп, его голый череп покрылся силикатной коростой и стал неподъемно тяжел. Интеллигент до жути худ, он стачивается, как тормозная колодка. Тяжелый ящик протер его спину до позвоночника, и проступили наружу черные ребра, похожие на арматуру, и видны сколы на руках и ногах; еще немного, и от него останется голый скелет с ящиком на испещренных раковинами лопаточных костях. А от Стюардессы уже вообще ничего не осталось, кроме излохмаченной, с оборванными рукавами блузки… Этот процесс не остановить, он неумолим, как время, его не переиначить, потому что это продвижение к абсолютной истине. Вот почему вокруг так много песка. Колоссальные залежи! Безмерные глубины, в которых пластами лежат поколения на поколениях… И нет здесь никакой воды, никаких спасателей, никаких покупателей. И об этом первым догадался Боксер, он понял, что это… это…

Глава 15

Сиди и смотри

Аулис схватился за горло, сдерживая вопль, и тотчас услышал, как из-за бархана доносится негромкое покашливание. Это не было галлюцинацией, потому что на звук отреагировали все, кроме Соотечественника. Стюардесса вспорхнула, но не высоко, с оборванными рукавами она летала как подранок. Интеллигент испуганно схватился за ящик. Боксер перестал отколупывать кусочки цемента с брюк командира и вскочил на ноги.

— Стой! Кто идет? — крикнул он, глядя в темноту. — Стрелять буду!

— Кхы-кхы! — донеслось из-за бархана.

— Покупатель! Покупатель! — восторженно крикнул Интеллигент, осыпая голову песком. — Я же говорил, а вы не верили!

Стюардесса успокоилась, приземлилась и распласталась на песке. «Выходит, я ошибся, — подумал Аулис с облегчением. — Вот какой-то человек к нам идет. Может, местный житель. А недалеко цивилизация, машины, магазины. А у меня всего лишь воображение, страхи, глупости всякие…»

На бархан медленно взбирался странного вида человек. Его ноги не сгибались, как если бы это были протезы, и потому он по-утиному переваливался с боку на бок. Одет он был бедно; можно сказать, он вообще никак не был одет, и тонкие неопределенного цвета лохмотья едва прикрывали его изрядно забетонированное тело. Голова незнакомца была обмотана то ли платком, то ли бумагой, а в том месте, где должны быть глаза, были вставлены пластиковые пробки от шампанского.

Поднявшись на бархан, незнакомец повел из стороны в сторону своей обмотанной головой, сканируя пробками позиции, задержал взгляд на командире, который по своему обыкновению был пьян, весел и независим, и стал спускаться. Не обратив внимания на распластанную блузку, он прошелся по ней, зацепил негнущейся ногой и несколько шагов волочил ее за собой.

— Кем будешь? — строго спросил Боксер. — Документы и личные вещи — к досмотру!

Он не забыл о своих обязанностях и намеревался устроить проверку по полной программе, но вмешался Интеллигент.

— Вода есть? — заорал он, хватая незнакомца за белые, будто натертые мелом руки. — За стакан даю электробритву, мобильный телефон, чайник, электроблинницу, микроволновку, телевизор…

— Нет у меня воды, — ответил незнакомец и снова — блюк! — своими пробочными глазками в сторону командира.

— Как это нет?! Как это нет?! — в страшном исступлении закричал Интеллигент, тряся незнакомца за грудки и поднимая вокруг необыкновенно густую и едкую асбестовую пыль.

— Я думал, у вас есть вода!

— Что ты думал? Что ты думал своей капустной головой?! — расстроился Боксер. — Ты думал, что мы здесь артезианскую скважину копаем? Или что водоем для крокодилов роем?

— Откуда ты идешь? — перекрикивая полицейских, спрашивал Аулис. — Где ближайший город?

— Может, глоточек у тебя все же где-нибудь завалялся? — не давал погибнуть надежде Интеллигент. — Половину своего богатства отдаю! Три четверти отдаю! За один глоточек! За тухленький! За грязненький! Ну же! Ну!

Незнакомец для пущей убедительности хлопал себя по бокам, поднимая пыль, от которой все начали неудержимо чихать.

Стюардесса тем временем медленно и незаметно приближалась к мужчинам. Она чуть-чуть приподнялась над землей и делала волнообразные движения, как плывущая камбала. Пока незнакомец заверял, что он странствующий путешественник, сбившийся с пути, Стюардесса несколько раз облетела вокруг, и с каждым разом скорость возрастала, а диаметр орбиты сужался. Ни полицейские, ни Аулис не обращали на нее внимания, так как считали, что девушка по своему обыкновению кокетничает с незнакомцем.

— Где же я его видела? — задумчиво произнесла она.

Путешественник обернулся, посмотрел по сторонам, пытаясь найти источник вопроса, даже покрутил пробки на глазах, улучшая резкость, но Стюардессу не заметил.

— Без воды ты нам не нужен, — сказал Интеллигент, утрачивая интерес к Путешественнику. — Нас, таких, как ты, шестеро! Нам самим тут тесно, того и гляди, кинемся друг на друга и будем кровь сосать.

— Нет-нет, я не стану ничего сосать! — заверил Путешественник. — Просто я ищу своего товарища. Мы должны были встретиться в этом районе. Он тоже путешественник, ездит на армейском джипе. К слову сказать, прекрасная машина, где хочешь проедет! А вам, кстати, не попадался армейский джип?

— Кстати не попадался! — неприветливо ответил Интеллигент. — Мы джипы не пьем. Нам вода нужна.

— Или шампанское, на крайний случай, — добавила Стюардесса, отчего Путешественник вздрогнул и снова посмотрел по сторонам.

— Если бы мы нашли моего товарища, — мечтательно произнес он, — он бы нас за минуту до города довез!

— А разве тут есть город? — спросил Аулис.

— Я думаю, что есть, — расплывчато ответил Путешественник и кивнул на командира: — А что с этим гражданином в мокрых штанах?

Все тоже посмотрели на командира, но ничего особенного не увидели. Гражданин как гражданин — пьяный, счастливый, мокрый.

— Не наступай на больную мозоль, — хмуро ответил Боксер. — И не увиливай от ответа: где город?

— Я думаю, что там, — ответил Путешественник и махнул куда-то рукой.

— Почему именно там? — настороженно спросил Аулис.

Путешественник был рассеян. Теперь он поглядывал на Соотечественника.

— А зачем этот гражданин голову в песок засунул?

— А куда ее еще засунуть? — процедил Боксер. — Воду он ищет, понял?

— Может, надаем ему по рогам? — предложил Аулис. — Чтобы лишних вопросов не задавал.

— Не надо! — испуганно произнес Путешественник и зачем-то потрогал свою обмотанную платком макушку.

— А почему у тебя голова замотана? — прищурился Боксер.

— Это я со скалы неудачно упал, — объяснил Путешественник и снова потрогал макушку. — И прямо лбом о камень… А город вон там! — опять махнул он рукой, но уже в другую сторону. — Я слышал оттуда звуки: вроде как бычок мычит, и лев рычит, и орел кричит. И еще громкий разговор. Но это, наверное, кино крутили.

— Почему кино? — спросил Аулис. У него чесались кулаки. Он не мог понять, чем Путешественник ему не понравился.

— Как почему? — хмыкнул Путешественник и, чтобы почесать глаз, просунул в пробку мизинец. — Звук такой, как в кино. И голос поставленный, с выражением. Вроде как главный герой размышляет: «А на хрен мне столько денег на киллера переводить? И вербовать исполнителя уже времени нет. Хлопну-ка я его сам, а деньги себе оставлю…» И дальше в том же духе. Я так и решил, что в местном кинотеатре боевик крутят.

— Я экономил! — вдруг истошно закричал Соотечественник, вырвав голову из песка, словно репу. — Я берег государственные деньги!.. Не кричите, пожалуйста! Дайте же мне сказать! Я все объясню… Искренние побуждения… Я за казенные денежки готов отчитаться… за каждую копеечку…

Аулис и Боксер переглянулись. Стюардесса, намотавшаяся на шею Путешественнику, сделала вывод:

— Если люди смотрят кино, значит, воды у них полно.

— Странный голос, — сказал Путешественник, почесывая синими ногтями горло и как бы невзначай ощупывая блузку. — Кто это все время говорит?

— Этого тебе лучше не знать, — посоветовал Аулис.

— Ну да, — согласился Путешественник. — А не кажется ли вам, что все здесь как-то необычно?

— Кончай по пустякам отвлекаться! — строго сказал Боксер. — Веди нас в город.

— Прямо к кинотеатру! Там людей должно быть много, и торговля хорошо пойдет! — подкорректировал Интеллигент, взваливая ящик на спину. Его позвоночник от шеи до копчика сточился и отполировался до такой степени, что стал гладким, словно перила. Из-за этого ящик все время соскальзывал, и Интеллигенту приходилось как удила закусывать железную ленту, которой ящик был обит по углам. Лента была острой, в заусенцах, и она потихоньку распиливала Интеллигенту рот, делая его большим, как у лягушки.

Боксер поручил Путешественнику вести под руку слепого и невменяемого Соотечественника. С началом движения Стюардесса отвязалась от шеи Путешественника и полетела рядом, иногда опережая или отставая. Наверное, она внимательно рассматривала его со всех сторон.

— Где же я тебя видела? — размышляла она вслух, чем очень пугала Путешественника.

— Кто здесь? — восклицал он, озираясь по сторонам.

— …я сперва думал о родине, а потом о себе, — бормотал Соотечественник, наступая на негнущиеся ноги Путешественника. — А казенные деньги я собирался вернуть… все до копеечки… Я ж ради экономии материальных средств…

Боксер волочил командира. Тот едва переставлял ноги, они закручивались в кренделя, и на песке оставался длинный след, похожий на спираль ДНК. Командир где-то раздобыл две расписные деревянные ложки и пытался с их помощью отбить на голове Боксера чечетку.

— И когда ты только успеваешь нажраться? — сердился Боксер.

На первый взгляд могло показаться, что Путешественник дурит своих новых товарищей, что он понятия не имеет, где находится город и существует ли он вообще. Путешественник ходил кругами вокруг одних и тех же барханов, потом вдруг останавливался, прислушивался и резко менял направление. Аулис, следовавший за ним, обратил внимание на то, что Путешественник проявлял необыкновенное внимание к Соотечественнику, но старался это скрыть и, едва поворачивая замотанную голову, тихо спрашивал:

— Ты что ж это, братец, совсем ничего не соображаешь? А меня слышишь? Ау! И не видишь ничего? Ну-ка, ответь на вопрос: фамилия, имя, отчество, год рождения и гражданство… Молчим? Что ж, состояние тяжелое, стабильное, с удовлетворительным прогнозом…

«Наверное, он врач», — думал Аулис, глядя на то, как Путешественник ощупывает спину Соотечественника и аккуратно простукивает ему почки и печень.

— Доо ихо? — задыхался под своим ящиком Интеллигент с удилами во рту. Наверное, он интересовался, долго ли еще идти.

— Сударь, на вас можно положиться и опуститься на ваше надежное плечо? — тихонько ворковала Стюардесса, облетая Путешественника.

— Вот еще! — злился Путешественник, отмахиваясь от блузки. — Кыш, седая ворона! На мусорной свалке твое место!

— Не на кого надеяться! — вздыхала Стюардесса. — Мужики какие-то хлипкие пошли. У одних слова — что песок. Другие ответственности боятся. Третьи скупые. Четвертые грубые…

Она плюнула последней перламутровой пуговичкой, которую берегла на черный день, и заняла место в самом конце печального каравана, и там полетела бесшумно и неприметно, так что о ней надолго забыли.

— Вы слышали? — в необычном волнении спросил Аулис, вскинув руку вверх.

Где-то совсем рядом мычал теленок. Все участили шаги. Барханы распластались, песок разбежался по сторонам, и под ноги путникам легла дорога, вымощенная полированным булыжником. По обе стороны поднимались белые стены домов с фасадами, украшенными лазуритовой мозаикой. Зубчатые стены едва сдерживали натиск буйной садовой зелени. Откуда-то из темноты на дорогу выпрыгнул лев с буйной взлохмаченной гривой. Остановившись посредине, он посмотрел сверкающим золотом глаз на пешеходов, зевнул и исчез.

— Наверное, ручной, — предположил Боксер.

— Или сытый, — добавил Аулис.

Оба очень не хотели ошибиться.

— А я львов не боюсь, — сказал Путешественник. — Меня в детстве собака покусала, и с тех пор я львов не боюсь… Ага, а вот и кинотеатр.

На площади, от которой лучами разбегались улицы, под открытым небом ослепительно ярко светился большой, как парус корабля, экран. Зрители восседали перед ним на гранитных кубах неподвижно и безмолвно. По периметру кинотеатра были расставлены факелы, штук семь, которые при полном безветрии горели кроваво и сонно.

— Не может быть! — воскликнула Стюардесса, взлетая над смоковницами, и так шумно зашелестела рукавами, что разбудила дремлющего на верхней кромке экрана орла. Орел вскинул гордую голову, клацнул изогнутым клювом, переступил с лапы на лапу, нахохлился и с печалью во взоре уставился на летающую блузку.

— Не может быть! — повторила Стюардесса. — Я знаю это место! Это деревня Пьетмоус! Когда я была маленькой, меня привозили сюда к бабушке на каникулы.

Зрители, потревоженные ее голосом, обернулись: и старые, и молодые, и дети.

— Вот и пришли, — негромко пробормотал Боксер и посадил командира под деревом, с которого нисходил сочный травяной аромат. Командир куснул край деревянной ложки, подумал о чем-то приятном, улыбнулся и задремал. Путешественник, увидев это, пристроил под тем же деревом Соотечественника. Израненного агента снова охватил приступ, но на этот раз он ничего не кричал, не просил выслушать его и не оправдывался, а лишь рвал руками остатки волос, раскачивался взад-вперед, плакал песком и негромко мычал, так что забредший сюда теленок встал напротив него, чуть склонил голову и показал молодые рожки.

— Индийское кино, — с некоторым пренебрежением шепнул Путешественник, вставая за спиной Аулиса и тяжело дыша ему в затылок.

— Почему индийское? — спросил Аулис, не сводя взгляда с экрана.

— Потому что все шумно, размашисто и смешно. Так в жизни не бывает…

На него зашипели зрители задних рядов. Фильм был скучный, с вялым сюжетом. Некий молодой человек, который в каждом кадре появлялся исключительно с бутылкой пива, работал грузчиком на аптечном складе, где ловко подменял настоящие лекарства на фальшивые, которые ему поставляли жулики, а настоящие продавал в другую аптеку. Когда, объевшись фальшивых лекарств, умерло несколько бабушек и дедушек, молодой человек перешел работать в салон компьютерной техники, где вместо новых чипов и слотов вставлял в компьютеры старые, купленные за копейки на барахолке. Он здорово зарабатывал на этом, пока не придумал продавать инвалидам праздничные продуктовые наборы по смешной цене за каждый набор. Он разносил пакеты с продуктами по квартирам, инвалиды покупали их с большой охотой, так как всего за одну небольшую купюру они получали несколько килограммов колбасы, рыбных консервов, шоколадных конфет и прочих праздничных угощений. Все эти продукты молодой бизнесмен вывозил прицепом с мусорной свалки, находящейся за оптовым рынком — у всех у них был просрочен срок годности. Потом удачливый бизнесмен по фальшивым рекомендациям устроился в альпклуб и взялся поставлять сотканные из африканской агавы веревки, выдавая их за сверхпрочные французские…

Насупившийся и скрестивший на груди руки Боксер угрюмо поглядывал на Аулиса. Путешественник тоже обратил внимание на интересную особенность фильма.

— А главный герой — ну просто вылитый ты! — шепнул он Аулису.

— И ничуть я на него не похож! — огрызнулся Аулис, ужасаясь тому, с какой документальной точностью были воспроизведены самые затаенные стороны его жизни. «Когда узнаю, кто за мной шпионил, — подумал он, — голову оторву!»

Между тем ручной лев бесцеремонно прошелся между зрительскими рядами и экраном, закрыв своей благообразной и могучей тенью еще один эпизод, но зрители, вопреки ожиданию Аулиса, не стали свистеть и топать ногами. Когда тень львиного хвоста, увенчанная пушистым шариком, соскользнула с экрана, в сюжетную фабулу уже ввязался другой герой. Это был злобный полицейский, регулярно избивающий свою вечно беременную жену и завидующий удачливому воришке, который жил по соседству и часто снабжал полицейского ворованным товаром. И эта сюжетная линия не отличалась особым накалом. Полицейский с утра до вечера терзал себя мыслями о том, где бы раздобыть денег. Он безудержно хапал взятки, давал ложные показания, шантажировал, запугивал, налево-направо раскидывал компромат, пачками загоняя в тюрьмы невинных людей. Потом додумался до того, чтобы продать в публичный дом собственную жену.

— Все негры очень похожи друг на друга, — шепнул Боксер Аулису и глупо хихикнул.

— Ага, — с пониманием ответил Аулис и пошлепал Боксера по щеке. — И вот этот шрам под ухом, и вот этот кривой нос, и этот узкий лоб с родинкой посредине обязательные приметы каждого негра?

Боксер зарычал, и его лицо впервые за много лет приняло синюшный оттенок, а глаза стали похожи на две раздавленные вишни.

— Вранье, — буркнул он и не стал смотреть, как герой фильма, сидя на унитазе городского туалета, пересчитывает только что заработанные на лжесвидетельстве двести долларов, и тут к нему начинают ломиться сотрудники прокуратуры; полицейский не знает, куда засунуть меченые деньги, но потом все-таки догадывается, куда…

— Так вы оба актеры! — издевательски воскликнул Путешественник. — Автограф можно?

Боксер хотел ударить Путешественника, чтобы вогнать пробки ему в череп, но он не смог поднять руку. Страшная слабость охватила его, и он сел на свободный камень.

— Так я и знал, — пробормотал он. — Так и думал… Финита ля комедия…

— Надо прекратить демонстрацию этого пасквиля! — предложил Аулис сиплым голосом.

— Угомонись! — рыкнул Боксер и почувствовал, как кто-то горячий и сильный обнюхивает его спину. Он обернулся и увидел перед собой льва.

— Не бойтесь, он не кусается! — сказала девочка в белой накидке, хватая зверя за гриву.

— Я не кусаюсь, — подтвердил лев.

— Чудеса! — покачал головой Путешественник. — А вы что ж, не будете дальше смотреть?

— Спасибо, — ответил Боксер. — Я этот фильм всю жизнь смотрю… Тошнит уже.

— Сиди и смотри! — повелел лев и насупил брови.

Поодаль, заняв середину улицы, взламывал свой ящик Интеллигент. Он спешил, чтобы к концу сеанса успеть разложить товар и написать ценники, и потому не обращал внимания на экран, где в игру подключился новый актер, поразительно смахивающий на него.

— Это отвратительно, — сказала Стюардесса, виясь пчелкой вокруг Боксера. — Я теперь буду презирать полицейских.

— Валяй, — траурным голосом согласился Боксер.

— Вы не правы, — заметил лев, поглядывая на блузку печальными глазами, обрамленными длинными золотистыми ресницами. — Не все полицейские одинаковы.

Боксер исподлобья глянул на экран, где начались похождения худого полицейского в очках, и спросил у льва:

— Скажите, а можно выключить это кино? Здесь много детей, а показывать будут очень неприглядные сцены. Я-то своего коллегу хорошо знаю…

— Выключить кино? — переспросил лев, задумался и почесал лапой за ухом. — Понимаете, в чем дело. Это ведь не совсем кино. Это окно, за которым спрессовалось прошлое. Все, что происходило, проецируется на экран, подобно тому, как мы отбрасываем тени в солнечную погоду. Мы делаем шаг, и тень делает шаг… Может, я слишком мудрено объясняю…

— Нет-нет, — перебил льва Аулис. — Очень даже доступно. И не надо ничего выключать. Мне, например, хочется узнать про других. Про меня показывали, пусть про других покажут. Все должно быть по справедливости!

— А я этого уже вот так насмотрелся, — сказал лев и провел лапой у себя по горлу.

Все вдруг вздрогнули от громкого треска. Интеллигент наконец оторвал крышку от ящика и, склонившись над ним, застыл, напоминая колодезного журавля. Цокая копытцами по булыжнику, к нему подошел теленок и тоже заглянул в ящик.

— Должно быть, что-то разбилось, — предположил Боксер.

Интеллигент сунул руки в ящик по локти, не без усилий вытянул их оттуда и выкинул полные пригоршни песка.

— Песок засыпался, — выразил другую версию Аулис.

— Странно, — произнес Путешественник. — А я все голову ломал, что в этом ящике…

Помахивая черным хвостиком, к ним подошел теленок.

— Я думал, об этом все знают, даже дети, — сказал он льву. — Но нет! Уж сколько мы талдычим одно и то же! Уже, наверное, оскомину набили! А они все тащат и тащат сюда песок.

— Я подмету потом, — махнул лапой лев и зевнул.

Любопытство проявил и орел. Со свистом рассекая воздух, он сделал круг над зрительным залом и, распушив могучие крылья, мягко опустился на край ящика. Интеллигент продолжал пригоршнями выкидывать песок из ящика. С каждой минутой он работал быстрее и быстрее. Чтоб не мешать ему, орел спрыгнул на дорогу и, покачивая костлявыми плечами из стороны в сторону, подошел к зверям. Склонил голову, посмотрел одним глазом на Аулиса, затем на Боксера, почистил клюв желтым ороговевшим когтем и, разбежавшись, взмыл в темное небо. Интеллигент уже выбирал песок со дна и, не удержав равновесия, упал в ящик. А зрители уже следили за жизнью очередных героев. На экране куражился мстительный, продажный и беспринципный командир самолета, который из-за своего скудоумия и непрекращающегося пьянства угробил огромный пассажирский лайнер, и в результате катастрофы многие погибли, многие стали калеками, а остальные, лишившись всего, были обречены доживать свой век в нищете. Отдельные кадры демонстрировали настолько откровенно отвратительную изнанку командирской жизни, что даже любопытный Аулис отвернулся, едва сдерживая рвотные позывы.

Интеллигент, обессилевший от борьбы с песком, выбрался из ящика, врезал по нему ногой и побрел куда-то в темноту.

— Надо бы ему одежду раздобыть, чтоб прикрыть срамоту, — сказал лев. — Таких бедных у нас давно уже не было…

И зверь легкой рысью побежал вслед за Интеллигентом.

— Хорошая у нас компания подобралась, — мрачно усмехнулся Боксер, глядя на приключения белобрысого агента, который возомнил себя героем, равным Джеймсу Бонду. И вот этот герой берет на себя тяжкий грех и убивает человека, чья вина не была доказана, тотчас попадается полиции, трясется за свою жалкую жизнь в камере смертников, потом изворачивается, трусливо лжет правосудию, молит бога о пощаде, но при всем этом полон твердого убеждения, что совершил великий подвиг во благо родины…

— Какое скучное кино! — вдруг ни с того ни с сего оживилась Стюардесса, летая перед глазами Аулиса, Боксера и Путешественника. — Давайте не будем смотреть дальше, а пойдем искать воду.

Кстати, а про воду все забыли. И не потому, что интерес к фильму оказался сильнее жажды. Просто сама жажда незаметно исчезла, словно сдалась и отступила, встретив упорное и мужественное сопротивление.

— Уйди! — отмахнулся от блузки Боксер. — Сейчас про тебя показывать будут!

— Ну что интересного могут про меня показать? — с мольбой произнесла Стюардесса, заслоняя собой экран. — Подумаешь, какие-то бессовестные папарацци подсмотрели, как я моюсь в ванной! Ну, мужчины, дорогие! Немедленно опустите глаза! Ну, хотите, я сейчас разденусь перед вами? Не смейте же смотреть! В конце концов, я запрещаю вам внедряться в мою личную жизнь, ибо закон гарантирует ее неприкосновенность!

Стюардесса не зря волновалась. Новый сюжетный поворот, где она исполнила главную роль, вредно было не только смотреть, но даже пересказывать словами. Дети, которые сидели перед экраном, немедленно склонили головы и опустили на лица белые капюшоны. Блузка повисла в воздухе, пытаясь закрыть от мужчин экран, и даже затрещала по швам от напряжения.

— Я ж на это пошла от веры! — глотая невидимые слезы, оправдывалась Стюардесса. — Мне если пообещают что-нибудь, так я сразу и отдаюсь… Разве я порченая? Мне за свое будущее было страшно, и под чье крылышко я только не лезла! Это ведь я не по убеждению, а из доверчивости… Ой, не смотрите, пожалуйста… Господи, стыдно-то как…

Теленок застыдился даже звукового сопровождения фильма и отошел к дереву.

— Эх, баба-то хорошая, — вздохнул Боксер.

— Хорошая, — согласился Аулис. — А пропала за понюшку табака.

— Теперь все про меня знают, — всхлипывала Стюардесса и, сжавшись до размеров носового платка, вытирала невидимые слезы. — Стыдно! Ой, стыдно! Я думала, никто не узнает… А тут всем напоказ! На большом экране! Да всю подноготную!

Неожиданно Боксер вскочил на ноги и огляделся.

— А где Путешественник? — спросил он.

Глава 16

Каждый выбирает сам

Аулис тоже огляделся. Теленок шевельнул мохнатыми ушками и кивнул в сторону барханов.

— Он туда ушел!

— Давайте его догоним! — обрадовалась Стюардесса. Появился хороший повод не дать мужчинам досмотреть самую откровенную и порочную сцену в самолетном туалете с участием министра социального развития.

— Да, надо его догнать, — согласился Боксер. — Мы вместе сюда пришли, вместе и уйдем!

— Никуда он от нас не денется! — азартно воскликнул Аулис и первым побежал к барханам. Теленок устремился за ним. Затем Боксер и Стюардесса, уменьшившаяся до размеров носового платка. К ним присоединился орел, обеспечивая поддержку с воздуха. Собственно, вся эта решительная команда даже не бежала, а летела. А если быть совсем точным, то она просто повисла в воздухе, а земля сама провернулась под ними, и вот они очутились среди песков.

— Далеко ушел, не догоним! — крикнул сверху орел.

— Знаете, — сказал теленок, — так ему будет лучше. Здесь невозможно ничего сделать себе во вред.

— Тогда возвращаемся в кинотеатр, — предложил Боксер и горестно усмехнулся. — Будем срывать зрительские овации.

— Он нарочно голову тряпкой замотал, чтобы его не узнали, — задумчиво сказал Аулис.

— Повяжите платок на голову слону и спросите: что это за зверь? — сказал теленок. Ему было неудобно идти, копыта увязали в песке, и потому он старался наступать на следы Аулиса.

— А вы не скажете, скоро фильм закончится? — спросила у теленка Стюардесса.

— Нет, не скоро… Точнее, он никогда не закончится. Это достояние свершенного, оно всегда открыто. Закрыто только то, чего еще не было.

— Ужас, — прошептала Стюардесса.

— Ну что ты! — попытался успокоить ее теленок. — Не надо так отчаиваться! Все проще. Все зависит от твоего отношения к свершенному.

— Как это? — не поняла Стюардесса.

— А вот иди и смотри.

Они вернулись к кинотеатру. Пока гнались за беглецом, пропустили эпизод, в котором рассказывалось о Путешественнике, и фильм начался сначала. Аулису казалось, что его лицо воспламенилось от ближайшего факела. Превозмогая себя, он с трудом поднял глаза и посмотрел на экран. Там опять скакал неунывающий и находчивый попрыгунчик с бутылкой пива, опять аптечный склад, продуктовые наборы и белые накидки обманутых людей. Но Аулис обратил внимание, что это был уже не тот фильм. Точнее, сюжет был тот же, но снимали как бы с другого ракурса. И еще Аулис заметил, что посредством волевого усилия он может влиять на поведение героя. В те мгновения, когда ему становилось нестерпимо, до болезненных спазмов в груди стыдно, герой на экране как бы натыкался на невидимое препятствие и на некоторое время забывал, кто он, куда идет и что собирается сделать…

«Все, больше не могу!» — подумал Аулис, чувствуя, что он начинает выворачиваться наизнанку, словно носок, и ткнулся в песок лицом.

— Сиди и смотри! — сказал ему неслышно подошедший лев.

И Аулис оказался сидящим на камне. Он с удивлением увидел, что абсолютно гол и его тело испещрено то ли надписями, то ли рисунками, а вокруг стоят зрители в белых накидках и смотрят на него. Сами белые накидки и лица зрителей Аулис различал словно сквозь туман, но вот глаза смотрящих были необыкновенно, пугающе резкими, ясными, прорисованными до мельчайших деталей, и они были источником света, который не давал тени; тотчас Аулис без труда, с легкостью выбрал из сотен глаз глаза своей мамы, своего отца, нерожденных своих детей, давно забытых учителей, друзей, знакомых, влюбленных в него девушек и просто прохожих, знающих и помнящих его… И не было ни в одном взгляде ни укора, ни гнева — не было ничего, кроме света, но он проходил через Аулиса насквозь, как бы выхолащивая из его тела все подряд. И Аулис понял, что растворяется в этих лучах, как кусок рафинада, брошенный в быстрый ручей. «Скорее бы!» — подумал он, стекая с камня в песок.

Рядом с ним на песке лежал носовой платок. Аулис подобрал его. Платок был совсем ветхий, от него почти ничего не осталось, кроме нескольких тонких нитей, и все же тряпочка пыталась подняться вверх, взмыть в небо, подобно орлу.

— Внученька, это ты? — вдруг произнесла стоящая рядом старушка, чуть приподнимая край белого капюшона. Она смотрела на платок, который Аулис разложил на ладони.

— Бабушка? — ахнула Стюардесса. — А я думала… я думала, что ты умерла.

Старушка покачала головой и нахмурилась.

— Ты плохо выглядишь, внученька!

— Меня просто не видно в темноте, — попыталась улучшить впечатление о себе Стюардесса, но старушка повторила:

— Ты нехорошо выглядишь. Пойдем домой!

Платок взлетел с ладони Аулиса и опустился старушке на плечо.

— Давай проводим! — предложил Боксер. Он поднялся с колен, вытер ладонями щеки. Аулис увидел, что в его глазах больше нет песка, они чисты и полны влаги.

Старушка шла по центральной улице, затем свернула к большому дому со стеклянным забором. Внутренняя часть двора то ли была заполнена водой, как если бы это был бассейн, то ли была освещена голубым светом. Но когда старушка открыла калитку, наружу не протекло ни капли.

— Заходи! — пригласила она Стюардессу.

Платочек в нерешительности повис перед входом.

— А вода теплая?

— Заходи, заходи, — усмехнулась старушка.

— Но я плохо плаваю.

— Да заходи, тебе говорят! — прикрикнул Боксер.

И Стюардесса нырнула в проем калитки. Черное, сильное, молодое тело, необыкновенно напоминая дельфина, резвилось за стеклом в голубом свете. Аулис прильнул лбом к забору, постучал костяшками пальцев, но Стюардесса его уже не замечала. Она кувыркалась в волнах, переворачивалась на спину, ныряла и снова взмывала вверх.

— Кажется, я в нее влюбился, — признался Аулис.

— Расслабься, — по-дружески посоветовал ему Боксер и похлопал Аулиса по плечу.

— Приходите позже, — сказала старушка, заходя во двор и закрывая калитку.

— Здорово у вас здесь, — похвалил Аулис. — Плохо только, что солнца нет.

— Солнца нет? — удивилась старушка, замерев на пороге. — Как же нет, милок? Вот же оно, солнце! Сколько угодно!

— Вы что-то путаете, бабушка, — возразил Аулис, глядя на черное небо.

— Это ты путаешь, — улыбнулась старушка. — Если захочешь, то увидишь и солнце, и свет. Каждый сам волен выбирать, что видеть, а чего не замечать…

— Понял, студент? — рассмеялся Боксер и потащил Аулиса на площадь.

По дороге они встретили Интеллигента. На полицейском теперь были новенькие джинсы и не по размеру коротенькая кожаная курточка. Он стоял на четвереньках и усердно намыливал спину льву.

— Давно не виделись, коллега! — обрадовался Боксер. — А что это ты здесь делаешь?

Интеллигент взглянул на товарищей и, не прекращая елозить мочалкой по золотой шерсти, с гордостью ответил:

— Да вот, устроился зверей чистить.

— Ты издалека сам на зверя похож, — заметил Аулис. — Только с человеческим лицом.

— Мне уже об этом говорили, — зарделся от скрытого удовольствия Интеллигент. — Будьте добры, поднимите переднюю лапу… Достаточно! Теперь другую… Очень хорошо!

Лев послушно подавал лапы и урчал от удовольствия.

Боксер и Аулис подошли к кинотеатру. На экране шел все тот же фильм. Некоторое время Аулис и Боксер смотрели на персонажей, мечущихся по пропыленному куску полотна: из одного угла экрана в другой — шмыг, шмыг, шмыг, словно крысы в клетке… Боксер вздохнул, машинально отряхнул с себя последние песчинки. Аулис пристально следил за одним из героев фильма… Персонаж вдруг остановился посреди экрана, поморщился, почесал рукой затылок, словно засомневался, то ли он делает.

— Ловко у тебя это получается, — признал Боксер.

— Знаешь, — сказал Аулис, опуская глаза. — Прошлое, конечно, переделать нельзя. Зато можно вот так внушать людям сомнение, заставлять их задуматься о том, правильно ли они поступают. Это мое ноу-хау.

— Твое ноу-хау называется голосом совести, — снисходительно заметил Боксер и обнял Аулиса. — А ты, оказывается, хороший малый. Жаль, мы с тобой раньше не дружили.

— Да, жаль, — согласился Аулис.

— Ты прости меня, приятель, за то, что я к тебе не очень хорошо относился. Прощаешь?

— Конечно. И ты прости меня.

Они пожали друг другу руки.

— Знаешь, — произнес Боксер, глядя куда-то во мрак. — А мне опять захотелось в пустыню. Там хорошо думается, не отвлекаешься по мелочам. А в самом движении по пустоте есть какой-то высокий смысл.

И они, не сговариваясь, пошли к барханам. Под деревом, где они оставили двух своих спутников, ничего не изменилось. Командир был пьян, улыбался, бормотал песенку и пускал слюни. Соотечественник, прижавшись лбом к стволу дерева, хрипло бормотал:

— Я не виноват… не виноват… я выполнял приказ родины… дайте же мне сказать, прошу вас…

Боксер взял Аулиса под локоть и повел дальше.

— Ты знаешь, — сказал он, — в другой жизни я, наверное, стану философом. Вот, например, я думаю: почему я воровал, обманывал, брал взятки? Думаешь, потому, что у меня зарплата была маленькая? Чушь! Отговорка! Я поступал так потому, что завидовал богатым. Завидовал тем, кто мог иметь все, что лежит в магазинах. Конечно, я знал, что богатые воруют. Но они делают это, не имея данной им государством власти. А у меня такая власть была! Ты понимаешь, какой внутренний конфликт… Давай-ка взберемся на этот бархан, с него вид должен быть красивый… Так вот. Я почувствовал себя как невидимка в ювелирном магазине, в котором украсть не пытается только ленивый. А когда все кругом воруют, тогда это перестает быть зазорным. И совесть моя молчала…

— А я в другой жизни научусь управлять самолетом и стану летчиком.

— Учись, студент, учись. Только пиво не пей!

— Здесь хорошо, правда? Такая легкость, когда скинул с себя весь мусор! Жаль только, что света пока не видно… И знаешь, что я еще понял? Мы были всего лишь гостями на Земле! Нас пригласили на некоторое время из черного небытия в светлый и чистый дом. Но почему же мы вели себя в гостях как свиньи? Почему не благодарили хозяина дома за приют? Мы должны были вести себя скромно, не сорить, не ломать, каждую минуту помнить, что находимся в гостях, что после нас сюда еще придут люди. И всем должно хватить тепла и уюта…

— Погоди, не встревай! Я еще не все сказал. Так вот…

Перебивая друг друга, торопясь сказать самое главное, они поднимались на бархан. Вымытый, с лоснящейся золотой гривой, исполненный очей, лев некоторое время провожал их, но взбираться на бархан не стал, лег на песок, зевнул и погрузился в сладкую дремоту…

Эпилог

Мыльная пена, ставшая черной от сажи, рекой текла по асфальту, и заместитель министра, помня о том, что ему еще ехать в министерство на доклад к шефу, аккуратно перешагивал с места на место, но сухого места уже не было.

— Вам лучше вернуться в машину, — предложил следователь, возглавивший расследование авиакатастрофы. Он пожалел лаковые туфли заместителя министра. — Тут вы не увидите ничего интересного.

Чиновник кинул последний взгляд на обугленный остов самолета, из сквозных дверей и иллюминаторов которого толчками выплескивалась мыльная вода. Он подумал, что обугленный фюзеляж очень похож на кита, истекающего кровью… Оглушая близлежащие кварталы воем сирены, в госпиталь помчалась очередная машина «Скорой помощи». Улица, на которую упал самолет, в момент катастрофы была многолюдна.

«Черт с ними, с туфлями!» — подумал чиновник и, подтянув брюки, пошел по пузырящемуся потоку к покореженному носу самолета. Осторожно взявшись за край оконного проема, он заглянул в пилотскую кабину.

— Когда вы мне доложите о причине крушения? — спросил замминистра у следователя.

— С большой долей вероятности можно говорить об отказе в электрической части системы управления стабилизатором, — четко, как по написанному, доложил следователь. — Это могло привести к обратной реакции на управляющее воздействие при управлении стабилизатором от основной системы. Либо причина в неадекватном действии пилота…

— Какого пилота? — с раздражением уточнил чиновник. Теперь он выпачкал еще и пиджак. Отряхиваясь, замминистра пошел к машине.

Следователь, идя за ним, подумал, что у старика плохая память и он напрочь забыл, что ему об этом уже докладывали. Пришлось повториться:

— Несколько минут назад поисковая группа обнаружила в ста двадцати милях от аэропорта труп второго пилота Опио Блэкморда… — Следователь сделал паузу, ожидая, что чиновник вспомнит об этом и остановит его. Но тот промолчал. Тогда следователь продолжил: — Опио спрыгнул с парашютом, который был заранее занесен в самолет под видом коммерческого груза. К несчастью, парашют не раскрылся, и пилоту полностью снесло череп о выступ скалы.

— Кто этот Опио Блэкморд?

— Контрразведчики предоставили нам скупую информацию о нем, — ответил следователь. — Пять лет назад Опио был завербован спецслужбами России и до поры до времени ничем себя не проявлял. Работал вторым пилотом в частной авиакомпании, женился на стюардессе. Детей нет. По всей видимости, он получил приказ ликвидировать русского агента, которого перевозили в Норт-Фруди на суд. И Опио не придумал ничего лучшего, как во время полета убить командира и выпрыгнуть с парашютом, оставив самолет на произвол судьбы. Думается…

— Сколько людей погибло в самолете? — перебил его чиновник, остановившись перед автомобилем.

— Если не считать Опио Блэкморда, то еще шестеро. Это командир самолета, русский агент, два полицейских, которые его сопровождали, и стюардесса.

— Все? — вскинул черные брови чиновник. — Вы назвали пятерых.

— Да! — хлопнул себя по лбу следователь. — В пилотской кабине мы обнаружили сильно обгоревший труп молодого человека. Его личность не установлена. Возможно, парень попал на борт по ошибке, из-за халатности служащих аэропорта. Ему просто не повезло… Руководство аэропорта очень, очень просит вас не докладывать министру об этом человеке. Они ручаются, что никто не будет искать его среди погибших, потому как он летел на этом самолете нелегально. Был — и нет его. Пустышка. Ничто.

«Пустышка!» — подумал замминистра, тяжело опускаясь на заднее сиденье. Он почувствовал, что сел на что-то. Привстал, провел рукой и нащупал пачку денег. Следователь со значением улыбнулся и добавил:

— Руководство аэропорта очень просит вас! — и захлопнул дверцу автомобиля.

«Пустышка. Ничто, — еще раз подумал чиновник, заталкивая пачку купюр в карман пиджака. — Был — и нет человека…»

Машина объехала обломки самолета и помчалась по улице. Чиновник обливался потом и тяжело дышал. Кондиционер не помогал. Деньги уже давно не приносили радости. Чиновник ткнулся жирным лбом в окно, глядя на мелькающие растрепанные пальмы. «Допустим, доложу я об этом парне, — думал он. — И что? Что это изменит? Ровным счетом ничего. Ничего…»

Тучное тело растекалось по сиденью. Сердце билось часто и с перебоями. Жизнь была в тягость, как наказание. И дышать трудно, очень трудно.

Content

Андрей Дышев
Детектив от Иоанна

Глава 1 Рейс в Норт-Фруди

Глава 2 Колечко с двумя брюликами

Глава 3 Спрыгни вниз!

Глава 4 Полет нормальный

Глава 5 Не мешайте летчику работать!

Глава 6 Наша жизнь прекрасна

Глава 7 Конец света

Глава 8 У руля

Глава 9 По тормозам!

Глава 10 Хоп-шлеп

Глава 11 Белые птицы

Глава 12 После

Глава 13 Вода

Глава 14 Почему так много песка

Глава 15 Сиди и смотри

Глава 16 Каждый выбирает сам

Эпилог