Агата Кристи

Смерть у бассейна

Ларри и Ланае — с извинениями за то, что сделала их плавательный бассейн местом убийства.

Глава 1

В пятницу утром на тринадцатой минуте седьмого, распахнув большие синие глаза, и как всегда, мигом отбросив сон, Люси Энгкетл сразу же перешла к своим проблемам. Ощутив срочную потребность в беседе и нацелившись для этого на свою двоюродную сестру Мэдж Хадкасл, приехавшую в «Пещеру» накануне вечером, леди Энгкетл выскользнула из постели, набросила на плечи халатик и направилась по коридору к комнате Мэдж. По неизменной своей привычке, леди Энгкетл, женщина ошеломляюще быстрых мыслительных способностей, начала разговор в уме. Ее воображение сочиняло и ответы за собеседницу. Диалог был в полном разгаре, когда леди Энгкетл распахнула дверь спальни Мэдж.

— Итак, дорогая, вы должны согласиться, что уикэнд доставит нам бездну хлопот.

— А? Что, — невнятно пробормотала Мэдж, внезапно вырванная из безмятежного сна.

Леди Энгкетл направилась к окну, распахнула ставни и рывком развела шторы, впуская в комнату бледную сентябрьскую зарю.

— Птицы, — заметила она, с благожелательным добродушием вглядываясь в небеса. — До чего славно!

— Что?

— Ну, с погодой, во всяком случае, неприятностей не будет. Похоже, установилась ясная. Это уже кое-что. Ведь если компанию из столь несхожих личностей еще и заточить в доме, все может обернуться вдесятеро хуже. Не миновать тогда игры в карты с дюжиной участников и выйдет так, как в прошлом году, чего я себе никогда не прощу из-за бедной Герды. Я потом говорила Генри, каким это было с моей стороны верхом безрассудства — впрочем, неизбежно, ибо неучтиво было бы пригласить Джона без нее. Но из-за этого все, право же, так усложняется — а досадней всего то, что она все же очень мила. Поистине кажется порой странным, что такая прелесть, как Герда, может быть лишенной всяких следов ума, но если именно это принято называть законом компенсации, то я не думаю, что он хоть на каплю справедлив.

— О чем это вы, Люси?

— Об уик-энде, дорогая. О гостях, что съедутся завтра. Я всю ночь об этом думала и теперь страшно волнуюсь. Мне, право, станет легче, когда я поговорю с вами, Мэдж. Вы всегда такая здравомыслящая и практичная.

— Люси, — произнесла Мэдж сурово, — вам известно, который час?

— Точно нет, душечка. Вы же знаете — я никогда не помню о времени.

— Сейчас четверть седьмого.

— Верно, дорогая, — откликнулась леди Энгкетл без тени раскаяния.

Мэдж гневно уставилась на нее. До чего Люси невозможна, как она бесит! Ей-богу, не знаю, подумала Мэдж, как мы ее терпим? Но еще задавая себе такой вопрос, она уже знала ответ. Люси Энгкетл улыбалась, и, глядя на нее, Мэдж ощутила то редкостное и всепроникающее обаяние, что было присуще Люси всю жизнь и даже теперь, после шестидесяти, не оставляло ее. Вот почему гости со всего света, включая монархов, дипломатов и правительственных чиновников, терпели ее странности, ее рассеянность, сквозившие в ее поступках, обезоруживали и смягчали ехидные языки. Стоило Люси лишь округлить синие глаза, развести руками, лепеча: «Ах, мне так жаль…» — и обида куда-то пропадала.

— Дорогая, — сказала леди Энгкетл, — мне так жаль. Надо было сказать мне!

— Я же сказала вам… а, впрочем, уже поздно. Я разбужена бесповоротно.

— Мне так неловко! Но вы поможете мне, правда?

— Вы про уик-энд? А что? Какая с ним беда?

Леди Энгкетл села на край кровати. Кто еще, подумала Мэдж, мог бы вот так сесть на кровать? До того невесомо, словно это спустился на минуту эльф. Белые руки леди Энгкетл вспорхнули, изображая милую беспомощность.

— Гости собираются неудачные. Неудачные, я хочу сказать, когда они вместе, хотя порознь каждый просто очарователен.

— А кто собирается?

Крепкой смуглой рукой Мэдж откинула с квадратного лба густые жесткие волосы. Невесомое или эльфовидное в ней отсутствовало совершенно.

— Ну вот. Джон и Герда. Само по себе это хорошо. Я нахожу, что Джон просто прелесть. Он притягательнее всех. Что же до бедняжки Герды, то мы все, я думаю, должны быть с ней очень добры. Очень, очень добры.

Движимая неясным защитным инстинктом, Мэдж сказала:

— Ах, оставьте, не такая уж она никудышная.

— О, дорогая, она трогательна. Эти глаза! И никогда не скажешь, что она понимает хоть слово из тех, что при ней произносят.

— Нет, — сказала Мэдж, — только из тех, что произносите вы — правда, я не знаю, упрек ли это ей. У вас очень быстрый ум, Люси. Чтобы поспеть за вашей мыслью, надо совершать поразительные прыжки. Все связующие звенья выпадают.

— Совсем как мартышка, — туманно высказалась леди Энгкетл.

— А кто еще будет, кроме четы Кристоу? Наверное, Генриетта?

Лицо леди Энгкетл оживилось.

— Да, и на нее — я просто уверена — можно положиться как на каменную гору. Она всегда такая. Знаете, Генриетта по-настоящему добра — добра вся насквозь, а не только на поверхности. Она облегчит участь бедной Герды. В прошлом году был такой случай. Мы сочиняли нескладушки или играли не то в «составь слово», не то в «угадай цитату» или во что-то вроде этого. Мы уже все закончили, читаем вслух у кого что вышло и вдруг обнаруживаем, что бедная милая Герда еще и не приступала. Она даже не уяснила, что это за игра была такая. Жутко, не так ли, Мэдж?

— Не понимаю, и как еще люди гостят у Энгкетлов? — задумчиво произнесла Мэдж. — Учитывая пробные мозговые упражнения, карты с дюжиной партнеров и ваш оригинальный стиль беседы, Люси…

— Да, дорогая, мы, конечно, люди своеобразные — а Герде, должно быть, это с первого дня ненавистно.

Я часто думаю, что имей она характер, она бы не приезжала. Ну, короче, вышла у нас такая ситуация. Она, бедненькая, выглядит такой смущенной и чуть ли не оскорбленной. И Джону, кажется, было ужасно не по себе. А я прямо ума не приложу: как сделать, чтобы все опять стало хорошо. Вот с той минуты у меня благодарное чувство к Генриетте. Она поворачивается к Герде и спрашивает что-то насчет ее пуловера: устрашающее, доложу я вам изделие цвета увядшего салата — дешевка, милая моя, прямо бросовая; Герда мигом расцветает. Выясняется, что она сама его вязала, а Генриетта просит выкройку, и Герда светится счастьем и гордостью. Вот что я имела в виду, говоря о Генриетте. Это она всегда может. Своего рода дар.

— Принимать на себя удар, — сказала Мэдж вяло.

— Да, и она чувствует, что надо сказать.

— Ну, одним, разговором не обошлось, — сказала Мэдж. — Вам известно, Люси, что Генриетта и в самом деле связала пуловер?

— О, дорогая! — Вид у леди Энгкетл стал озабоченным. — И носит его?

— И носит его. Генриетта все доводит до конца.

— А он очень ужасен?

— Нет. На Генриетте он выглядит весьма мило.

— Да, это само собой разумеется. В этом-то и состоит разница между Гердой и Генриеттой. Все, что делает Генриетта, она делает хорошо, и все ей удается. Буквально ко всему она выказывает способности не меньшие, чем к своему основному занятию. Должна сказать, Мэдж, что если кто и проведет нас сквозь этот уик-энд, так это Генриетта. Она будет мила с Гердой, она позабавит Генри, она поддержит настроение Джона. И уверена, она осчастливит Дэвида.

— Дэвида? Энгкетла?

— Да. Он только что из Оксфорда — или, возможно, Кембриджа. Мальчики в его возрасте такие трудные, особенно интеллектуалы. А Дэвид — большой интеллектуал. Лучше бы им отложить свою интеллектуальность, покуда не станут постарше. А то они испепеляют тебя взглядом, гордо кусают ногти, а располагают, кажется, столькими-то прыщами да иногда кадыком в придачу. И они или вообще молчат, или же очень громко что-то отрицают. И тут тоже надежда на Генриетту. Она очень чуткая, особенно из-за того, что она не вырезает зверушек и детские головки, а создает оригинальные произведения. Вроде той забавной штуки из металла и пластмассы, что выставлялась в прошлом году в «Нью Артисте». Эта штука напоминала лестницу-стремянку Хита Робинсона. Называлась она «Взбирающаяся мысль» или как-то похоже. Подобные вещи неотразимы для мальчиков типа Дэвида… Я же считаю, что это просто вздор!

— Люси, дорогая!

— Нет, нет, некоторые из работ Генриетты довольно милы. «Плакучий ясень», например.

— У Генриетты задатки настоящего таланта. И ко всему она очень славная и добрая, — сказала Мэдж.

Леди Энгкетл встала и вновь проследовала к окну. Там она рассеянно поиграла шнурком шторы.

— Почему именно желуди? Хотела бы я знать, — пробормотала она.

— Желуди?

— На конце шнура. Они неизбежны, как овсянка на завтрак. Думаю, на то есть причина. Ведь тут свободно могла быть еловая шишка или груша, но это всегда желудь. Знаете, как это именуется в кроссвордах: корм для свиней. Я всегда думаю — до чего странно.

— Не отвлекайтесь, Люси. Вы пришли поговорить об уик-энде, и я не могу понять, что вас тревожит? Если вы не допустите до всеобщих карт, попытаетесь связно беседовать с Гердой и выпустите Генриетту укрощать интеллект Дэвида, в чем тут затруднения?

— Что ж, только в одном. Будет Эдвард.

— Ах, Эдвард. — Произнеся это имя, Мэдж запнулась. Потом тихо спросила: — Что заставило вас пригласить Эдварда?

— Я ни при чем. Он сам напросился. Телеграфировал, можно ли погостить у нас. Вы же знаете, как Эдвард обидчив. Ответь я «нет», он, чего доброго, никогда не попросится снова. Он такой.

Мэдж задумчиво кивнула. Да, подумала она, Эдвард такой. На миг она ясно увидела его лицо, его бесконечно любимое лицо. Лицо, в котором было что-то и от неуловимого обаяния Люси: доброе, застенчивое…

— Милый Эдвард, — эхом мыслей Мэдж откликнулась Люси. И в нетерпении продолжала: — Только бы Генриетта смирилась с мыслью о браке с ним. В сущности, она любит его, я знаю. Если бы они провели тут несколько уик-эндов без этих Кристоу… Почему-то присутствие Джона Кристоу всегда оказывает на Эдварда самое дурное воздействие. Если можно так выразиться, чем больше приобретает Джон, тем больше теряет Эдвард. Вы понимаете?

Мэдж снова кивнула.

— И Кристоу я не могла отказать, поскольку об этом уик-энде давно условлено, но я предчувствую, Мэдж, все грядущие тернии с насупленным Дэвидом, кусающим ногти, с Гердой, старающейся не упасть в обморок, с Джоном, таким позитивным, и милым Эдвардом, таким негативным…

— Не слишком многообещающая начинка для пудинга, — проронила Мэдж.

Люси улыбнулась.

— Иногда, — сказала она задумчиво, — все совершенно просто устраивается. Я пригласила к воскресному завтраку детектива. Это внесет оживление, как вы считаете?

— Детектива?

— Он любит яйца, — сказала леди Энгкетл. — Он что-то расследовал в Багдаде, когда Генри был там верховным комиссаром. Или это было позже? Он однажды завтракал у нас с несколькими другими сотрудниками. Помню его в белом парусиновом костюме, с гвоздикой в петлице и черных лакированных ботинках. Я мало что запомнила из его рассказов, потому что никогда не считала, будто так уж интересно знать — кто кого убил. То есть, раз уж некто мертв, причина не так важна, и затевать суматоху, по-моему, нелепо…

— А что, тут случилось какое-то преступление?

— О, нет, дорогая. Он владелец одного из этих двух смешных особняков — знаете, голова стукается о балки, прекрасная водопроводная система и совершенно нелепый сад. Лондонцы такое обожают. В другом, кажется, актриса. Они не живут в них постоянно, как мы. Однако, — леди Энгкетл рассеянно пересекла комнату, — я бы сказала, им это по душе. Дорогая Мэдж, как это мило, что вы дали столько ценных советов.

— Не думаю, что вы извлекли из них много пользы.

— Не думаете? Да что вы! — леди Энгкетл взглянула с удивлением. — Ну теперь можете спокойно спать и не вставать к завтраку, а уж когда встанете, ведите себя, как вам угодно шумно и грубо.

— Грубо? — удивилась теперь Мэдж. — Зачем? А! — она засмеялась. — Ясно! Как вы проницательны, Люси. И, возможно, я поймаю вас на слове.

Леди Энгкетл улыбнулась и вышла. Проходя мимо открытой двери кухни и увидев чайник и газовую горелку, она вдохновилась новой идеей. Обитатели дома любят чай, а Мэдж могут не разбудить еще долго. Она сама приготовит чаю для Мэдж. Она поставила чайник на огонь и пошла по коридору дальше. Она остановилась у двери мужа и повернула ручку, но сэр Генрн Энгкетл, проницательный государственный муж, знал свою Люси. Он ее очень любил, но любил он и спокойный утренний сон. Дверь была заперта. Люси Энгкетл вернулась в свою комнату. Она любила советоваться с Генри, но придется пока отложить. Постояв несколько мгновений у открытого окна, она зевнула, улеглась в постель и через две минуты спала, как дитя. В кухне закипел, исходя паром, чайник…

— Еще один чайник почил, — сказала горничная Симмонс.

Гаджен, дворецкий, покачал седой головой. Он забрал расплавившийся чайник и, пройдя в кладовую, извлек новый из недр буфета, где их было про запас полдюжины.

— Вот так, мисс Симмонс. Их милость ничего не узнает.

— И часто с их милостью такое? — спросила Симмонс. Гаджен вздохнул.

— Их милость, — сказал он, — видите ли, одновременно и добросердечна, и очень забывчива. Но в этом доме, — продолжал он, — я стараюсь делать все возможное, чтобы избавить их милость от забот и неприятностей.

Глава 2

Генриетта Савернек скатала комочек глины и вмазала в надлежащее место. С привычной сноровкой лепила она из глины женскую головку. Она слышала краем уха журчание тоненького манерного голоска.

— И я думаю, мисс Савернек, что была очень даже права! Я-то ему говорю: «Думаете, будто я не вижу, какую вы линию гнете!» Потому что я прекрасно знаю, мисс Савернек, как должна поступать в таких случаях порядочная девушка — вы меня понимаете. «Я не привыкла, — говорю, — такое выслушивать и могу только сказать, что у вас очень грязное воображение!» Ссориться неприятно, но, по-моему, я правильно поступила. А, мисс Савернек?

— О, совершенно, — сказала Генриетта с тем жаром в голосе, который мог бы навести хорошо знавших ее на подозрение: так ли уж внимательно она слушает?

— «И раз уж ваша жена, — говорю, — вам такую взщь сказала, тогда мне тут нечем помочь». Не знаю, отчего так, мисс Савернек, только, кажется, куда я ни пойду — одни неприятности, а вина-то не моя, это уж точно. Я хочу сказать: мужчины сами такие влюбчивые, верно?

Модель издала кокетливый смешок.

— Ужасно, — сказала Генриетта, прищуриваясь. «Прекрасно, — подумала она. — Прекрасно, что сразу вниз от века гладко, а другая плоскость поднимается навстречу. Что угол челюсти неправилен… Вот здесь надо соскрести и вылепить снова. Да, тут непросто». Вслух же она произнесла теплым, располагающим голосом:

— Наверное, в этом ваше главное несчастье.

— Ревновать, я считаю, так непорядочно, мисс Савернек, и так по-мещански — вы меня понимаете. Это, можно сказать, просто зависть из-за того, что кто-то помоложе и попривлекательней.

Работая над челюстью, Генриетта рассеянно молвила: «Разумеется». Уж много лет, как она усвоила уловку запирать свои мысли в непроницаемый отсек. Она могла играть в бридж, поддерживать утонченную беседу, писать хорошим слогом письма, не отдаваясь этому больше, чем требовалось. Сейчас она вся была сосредоточена на образе Навзикаи[1], чья голова рождалась под ее пальцами, тонкий ручеек злословия, источаемый такими очаровательными детскими губками, терялся, не достигая глубин ее сознания. Без усилий направляла она беседу. Она привыкла к моделям, которым необходимо говорить. Профессионалов не так много, а дилетанты, страдая от вынужденной неподвижности, искупали его взрывами болтливых откровений. Лишь малая часть Генриетты слушала и откликалась, а настоящая Генриетта, где-то совсем далеко, отмечала: «Убогая, заурядная, злобная малявка — и такие глаза… Дивные, дивные…» Поглощенная глазами, она не мешала девице болтать. Вот когда примется за рот, велит ей замолчать. Смешно, как подумаешь, что этот поток желчи зарождается за такими безукоризненными изгибами. «Ах, черт! — с внезапной злостью мелькнуло у Генриетты, — испортила надбровную дугу! Что за дьявольщина такая? Я слишком подчеркнула кость — торчит, нет округленности…» Она отступила, переводя прищуренный взгляд от глины к плоти и крови на помосте и обратно. Дорис Сандерс продолжала:

— «Так, — говорю я, — вот уж не понимаю, почему это ваш муж не имел права мне сделать подарка, коли ему хотелось? И уж не думала, — говорю, — что вы можете подобной клеветой заниматься». Это был страшно чудный браслет, мисс Савернек, прямо закачаешься, и, конечно, бедному парню такое, я бы сказала, не по карману. Но я подумала, что это так мило с его стороны, и отдавать его, ясное дело, не собираюсь, нет.

— Нет, нет, — пробормотала Генриетта.

— Это не значит, что менаду нами что-то было — что-нибудь неприличное. Понимаете? Не было этого самого.

— Да, — сказала Генриетта. — Я уверена, что и быть не могло.

Ее неудовлетворенность прошла. Следующие полчаса она работала в каком-то неистовстве. Нетерпеливая рука еэ испачкала лоб и волосы глиной. В глазах горел яростный огонь. Вот уж близко… Она настигает…

Теперь она на несколько часов избавлена от страданий, что одолевали ее последние десять дней. Навзикая — она уже сама была ею, она вставала с Навзикаей, завтракала с Навзикаей и выходила с Навзикаей. Во взвинченном состоянии бродила она по улицам, не в силах сосредоточиться на чем-либо, кроме прекрасного слепого лица, витавшего где-то за пределами ее внутреннего взора и не дававшего себя разглядеть. Она встречалась с натурщицами, колеблясь: выбирать ли греческий тип или отойти от канонов, и ощущала полную неудовлетворенность. Ей нужно было что-то — какой-то начальный толчок, нечто способное оживить ее уже частично осознанное видение. Бывало, отшагав огромное расстояние, она радовалась, что возвращается изможденной. И двигала ею, опустошала ее неотступная всепожирающая потребность уловить… Она шла и ничего не замечала вокруг. Все время напрягалась, чтобы огромным усилием воли заставить это лицо приблизиться… Было худо, тошно, убого… И вот однажды в автобусе ее рассеянный взгляд выхватил из серой толпы — да, Навзикаю! Детское лицо, полуоткрытые губы и чарующие безучастные глаза, глаза изваяния. Девушка позвонила водителю и вышла. Генриетта — следом. Она сразу стала спокойна и деловита. Мука бесплодных поисков миновала, — она нашла то, что хотела.

— Прошу прощения, мне нужно с вами поговорить. Я занимаюсь скульптурой, а ваша голова — это именно то, что я ищу.

Она была такой дружелюбной, обаятельной и неотразимой, какой умела становиться, добиваясь своего. Дорис Сандерс была испугана, нерешительна и полна сомнений.

— Ну что ж, я не знаю, я, конечно… Если уж у меня такая голова. Только я никогда не занималась такими вещами.

Красноречивые запинки, деликатное осведомление о материальной стороне.

И вот она здесь, Навзикая — сидящая на помосте, ликующая при мысли, что красотой ее будет любоваться весь Лондон. На столе подле натурщицы лежали ее очки, которые она носила очень редко. Несмотря на сильную близорукость, Дорис предпочитала передвигаться почти вслепую, лишь бы не нанести ущерба своей внешности.

— Так ужасно, что без очков я очень плохо вижу. Я их терпеть не могу!

Генриетта понимающе кивнула. Ей стали ясны физические причины очарования и пустоты этого взгляда.

Время истекало. Генриетта отложила инструмент и стала растирать натруженные руки.

— Все в порядке, — сказала она. — Я закончила. Надеюсь, вы не очень устали?

— О нет, благодарю, мисс Савернек. Это было очень интересно. А вы что, уже закончили? Так быстро?

Генриетта засмеялась.

— Нет, это еще не настоящий конец. Я еще должна буду изрядно поработать. Но ваше участие на этом закончено. Мне нужны были эскизы — и я их вылепила.

Девушка осторожно спустилась на пол, надела очки, и тотчас отрешенная невинность и неосознанное, доверчивое обаяние этого лица пропали. Осталась легкая заурядная миловидность. Она подошла к Генриетте и вгляделась в глиняную модель.

— Ах! — произнесла она разочарованным голосом. — Это ведь не очень на меня похоже.

Генриетта улыбнулась.

— Я ведь лепила не портрет.

Действительно, сходства было мало. Был лишь рисунок скул как обрамление для глаз — подлинного средоточия ее понимания Навзикаи. Это не была Дорис Сандерс, это была слепая девушка, о которой могла идти речь в поэме. Губы ее были приоткрыты, как у Дорис, но они должны были говорить на ином языке и выражать мысли, не посещавшие голову Дорис… Ни одна подробность не была очерчена четко. Это была Навзикая воображения, не зрения.

— Ясно, — сказала мисс Сандерс неуверенно. — Наверное, оно станет глядеться получше, когда вы еще поработаете… А я вам в самом деле больше не нужна?

— Нет, спасибо, — сказала Генриетта (а про себя добавила: «И слава богу!»). — Вы были просто чудо. Я очень признательна.

Она искусно выпроводила Дорис и вернулась сварить себе кофе. Она чувствовала себя изнуренной, опустошенной, но счастливой и наконец-то успокоившейся. «Благодарение Господу, — подумала она, — я опять могу быть человеком». И сразу все ее мысли вернулись к Джону. Джон. Теплая волна прихлынула к щекам, а сердце ее затрепетало. «Завтра я отправляюсь в «Пещеру». — думала она. — Я увижу Джона…»

Совершенно умиротворенная, она села, откинулась на спинку дивана, потягивая горячий крепкий кофе. Она выпила три чашки и почувствовала прилив сил. «Хорошо опять стать самой собой и не быть ничем иным, — думала она. — Хорошо больше не ощущать себя взвинченной, жалкой, загнанной. Хорошо покончить с поисками неведомо чего, с бесприютным шатанием по улицам, с чувством беспокойства и раздражения из-за неясности, чего, собственно, тебе надо! Теперь, хвала создателю, остался лишь тяжкий труд — но кто убоится тяжкого труда?»

Она отставила пустую чашку, встала и начала снова разглядывать свою Навзикаю. Постепенно на лбу Генриетты обозначилась складка.

Добилась она своего? Или нет? Да, добилась — и даже большего: того, чего не имела в виду, о чем и не думала. Вылеплено все было, без сомнения, верно. Так откуда же она — эта неслышная коварная подсказка? Подсказка плоского, недоброжелательного ума. Она не слушала, право же, не слушала. Загадочным образом через ее слух и под ее пальцами это было воспринято глиной. И не ей, она знала, не ей было возвращаться к правде…

Генриетта резко отвернулась. Возможно, это домыслы. Да, несомненно, домыслы. Утром наверняка все будет восприниматься совсем иначе.

В задумчивости она прошла в конец студии и остановилась перед своей «Молящейся». Это было здорово — отличный кусок грушевого дерева, обработанный как раз в меру. Давненько она берегла его, припрятав. Она оценивающе оглядела скульптуру. Да, хорошо. В этом нет никаких сомнений. Лучшее, что ею создано за долгое время. Ей удалось схватить смирение, напряженность шейных мышц, опущенные плечи, чуть поднятое лицо — невыразительное, ибо молитва вытесняет личность. Да, кротость, благоговение и та предельная самоотдача, которая граничит с идолопоклонством…

Генриетта вздохнула. Если бы Джон не был таким эмоциональным! Вспыльчивость его пугала. Как решительно он сказал тогда: «Ты не можешь это выставить!»

Она медленно вернулась к Навзикае, смочила глину и укутала ее мокрым полотном. Так все и простоит до понедельника или вторника. Теперь спешить некуда. Срочность миновала — все необходимые наброски готовы. Теперь требовалось только терпение. А впереди — три счастливых дня с Люси, Мэдж — и Джоном! Она зевнула и потянулась, как потягиваются кошки: самозабвенно, со смаком напрягая каждый мускул, ощутив вдруг, до какой степени устала. Приняв горячую ванну, Генриетта легла в постель. Она лежала на спине, глядя на звезды, видные сквозь потолочное окно. Потом взгляд ее переместился к лампочке, высвечивающей стеклянную маску, одну из первых ее работ. Довольно надуманная штука, решила она вдруг. И эта избитая многозначительность! «Счастлив переросший себя», — подумала она…

А теперь спать! К ней, давно изучавшей свои сокровенные ритмы, забвение являлось по вызову. Выуживаешь в своем багаже несколько мыслей и, не задерживаясь, пропускаешь сквозь пальцы разума — не ухватывая ни одной, не останавливаясь, не сосредоточиваясь… пусть себе струятся полегоньку.

С улицы доносилось урчание набирающего скорость автомобиля, хриплые крики и смех. Генриетта улавливала звуки в потоке своего полусознания.

«Машина, — подумала она, — была рычащим тигром… желтым с черным… полосатым… полюс и атом… атом — тысячи градусов… горячие джунгли… И вниз по реке, широкой тропической реке к морю, и пароход отплывает… хриплые голоса кричат «прощай» — а рядом с ней на палубе Джон… Они с Джоном отплывают… синее море — и вниз, в обеденный зал — улыбаясь ему через стол — похоже на обед в ресторане «Доре» — бедный Джон, такой злой!… прочь, на ночной воздух… автомобиль, чувство скольжения — легко и плавно мчимся из Лондона… вверх, по Лемешному Кряжу… деревья… деревянная молитва… «Пещера»… Люси… Джон… Джон… болезнь Риджуэя… милый Джон…»

Теперь — шаг в счастливое блаженство, в бессознательное. И тут — несколько острых камней: неотвязное чувство вины, возвращает ее обратно. Она должна что-то сделать. То, чего она избегает. И оно возникает… возникает! Навзикая?

Медленно, неохотно Генриетта встает с постели, зажигает свет, идет к подставке и разматывает полотно. Она глубоко вздыхает.

Не Навзикая — Дорис Сандерс! Боль пронзает Генриетту. Она умоляет себя: «Я могу исправить, я могу исправить…» И отвечает себе: «Тупица. Ты прекрасно знаешь, что надо делать. Ибо, если не сделать этого сейчас, сразу — завтра не хватит мужества. Все равно, что уничтожить свою плоть и кровь. Это больно. Да, больно».

«Наверное, — думала Генриетта, — нечто подобное испытывает кошка, убивая одного из котят, оказавшегося уродом». Она выдохнула быстро и резко, обхватила свою работу, сорвала с каркаса и отнесла большой тяжелый ком в ящик для глины. Она постояла, тяжело дыша, разглядывая выпачканные глиной руки, еще чувствуя вывих своего физического и душевного «я».

Медленно смыв глину с рук, Генриетта вернулась в постель и ощутила удивительную пустоту и, как ни странно, спокойствие. «Навзикая, — грустно подумала она, — больше не придет. Она родилась, была осквернена и почила. Странно, и что только не проникает в нас, а мы даже не знаем». Она не слушала — действительно не слушала, — и все же мирок дешевых злобных и мелких мыслей просачивался в ее сознание и тайно влиял на руки.

И теперь то, что было Дорис-Навзикаей, стало только глиной — просто сырым материалом, который вскоре обретает новое обличье. Генриетта думала меланхолически: «Что же тогда такое смерть? А то, что мы называем личностью, не есть ли просто воплощение, оттиск чьей-то мысли? Чьей мысли? Бога? Это было идеей, кажется, Пер Гюнта? Назад, в ковш Отливателя Пуговиц! «Где я сам — цельный, истинный?»

«Испытывает ли Джон подобное? В тот недавний вечер он был так утомлен, так пал духом. Болезнь Риджуэя… Ни в одной из этих книг не сказано, кто был Риджуэй! Глупо, — подумалось ей, — а хотелось бы узнать… Болезнь Риджуэя».

Глава 3

Джон Кристоу был в своем кабинете, осматривая уже предпоследнюю пациентку сегодняшнего утра. Его глаза, сочувственные и ободряющие, не торопили больную, покуда она повествовала, и разъясняла, и увязала в подробностях. Иногда он понимающе кивал головой, задавал наводящие вопросы. Страдалица заливалась легким румянцем. Доктор Кристоу — просто чудо! Так заинтересован, так искренне озабочен. Даже беседа с ним действует целительно.

Джон Кристоу придвинул лист бумаги и начал писать. «Лучше дать ей слабительного, — решил он. — То новое, американское, патентованное: изящные целлофановые облатки и неотразимая упаковка — необыкновенных оттенков гвоздичной розовости. Весьма дорого, правда, и достать нелегко — не всякий аптекарь держит такие». Ей, видимо, придется отправиться на эту маленькую площадь на Вардур-стрит. Будет ей отменная, надо полагать, встряска на месяц-другой, а там он придумает что-нибудь еще. Он ничем не мог быть ей полезен. Худосочное телосложение — с этим ничего не поделаешь! Не к чему приложить врачебный пыл. Да, это не старая мамаша Крэбтри.

Тоскливое утро. В смысле денег недурно, но ничего более. Боже, как надоело! Надоели квелые дамы с их недугами. Облегчение, смягчение — и ничего больше. Только это. Порой он сомневался — а стоит ли? Но всегда сразу вспоминал больницу св. Христофора, длинный ряд коек в клинике Маргарет Рассел и ухмыляющуюся ему навстречу в беззубой улыбке миссис Крэбтри.

Они друг друга понимали! Это была бой-баба, не то что хромая лентяйка с соседней койки. Она боролась на его стороне, она хотела жить — один бог знает почему, если вспомнить трущобы, откуда ее привезли, роту беспутных детей и пьяницу-мужа, ради которых она обрекла себя изо дня в день драить бессчетные полы бесчисленных контор. Тяжкая бессрочная каторга — и такие редкие удовольствия. А она хотела жить, она радовалась жизни, совсем как он, Джон Кристоу! Не случайными ее дарами, нет, самой жизнью, вкусом бытия. Непостижимо. Он подумал, что надо рассказать Генриетте и об этой подробности.

Он проводил пациентку до двери, пожал ей руку — тепло, дружески, ободряюще. И голос его был ободряющим, полным участия и сочувствия. Дама уходила возвратившейся к жизни, почти счастливой. В докторе Кристоу столько заинтересованности!..

Доктор Кристоу забыл о ней, едва прикрыв дверь следом. Он еле отдавал себе отчет в ее существовании, даже когда она была здесь. Он делал, что нужно, но все это машинально. И хотя мало что нарушало его внутреннее спокойствие, силы его убывали. За него работала автоматика эскулаповых словес, а он чувствовал, как стойкость его сдает. «Боже, — подумал он опять, — как же я устал». Принять еще лишь одну пациентку, а там — вольный простор уик-энда. Мысль его благодарно устремилась туда. Золотая листва, тронутая красным и бурым, мягкий, влажный запах осени, дорога сквозь лес, лесные огни. Люси, единственное в своем роде и очаровательное создание, с ее удивительной и неуловимой, как Летучий Голландец, мыслью. Генри и Люси он предпочитал любым другим владельцам поместий в Англии. А «Пещера» была самым прелестным домом, какой он знал. В воскресенье — прогулка с Генриеттой через лес, к вершине холма, а там — по его гребню. Гуляя с Генриеттой, он забывает, что в мире есть хоть один больной. «Слава богу, — подумал он, — что у Генриетты никогда не было дела ко мне как ко врачу.» И с внезапной быстрой смешинкой: «А если бы и так. Уж ко мне она не обратилась бы».

Принять еще одну пациентку. Нужно нажать кнопку звонка на столе. Но Джои безотчетно медлит. Он уже опаздывает к обеду. В столовой наверху, должно быть, давно накрыто. Герда и дети, наверное, ждут. Пора… Однако он сидел неподвижно. Как он устал, как он сильно устал! Оно стало учащаться с некоторых пор, это утомление. А коренилось это в его все усиливающейся раздражительности. Он ее осознавал, но пресечь не мог. «Бедная Герда, — подумал он, — ее удел терпеть». Если б только она не была такой покорной, такой готовой взять вину на себя, хотя в половине случаев вина была его! «Бывали дни, когда все, что Герда говорила или делала, словно нарочно выводило из себя и, в основном, — думал он с грустью, — раздражали ведь ее достоинства!» Ее терпение, бескорыстие, подчинение всем его желаниям — вот что возбуждало его злые насмешки. А она никогда не обижалась на вспышки его гнева, никогда не стояла на своем, вразрез с его мнением, никогда и не пыталась быть самостоятельной.

«Ладно, — думал он, — не потому ли ты на ней и женился, а? Чего же жаловаться? После того лета в Сан-Мигуэле…» Странно, если подумать: ведь те самые качества, что раздражали его в Герде, он так сильно хотел обнаружить в Генриетте. Что раздражало его в Генриетте, что злило его, так это ее непреклонная прямота относительно всего, что было ему близко. А расходились они насчет всего на свете. Как-то он сказал ей:

— Думаю, ты величайшая лгунья, каких я знаю.

— Возможно.

— Ты всегда рада сказать человеку, что угодно, лишь бы ему было приятно.

— Мне это всегда казалось самым важным.

— Важнее, чем сказать правду?

— Куда важнее.

— Тогда почему, скажи на милость, тебе не лгать почаще мне?

— А ты хочешь?

— Да.

— Извини, Джон, не могу.

— Наверное, ты всегда знаешь, что я хочу от тебя услышать…

Прочь, нельзя начинать думать о Генриетте. Он увидит ее сегодня же. Что надо делать, так ото поспешить. Позвонить и принять эту последнюю чертову бабу. Еще одно хворое создание! Одна десятая настоящего недомогания и на девять десятых бездельной мнительности. Ну как ей не порадоваться болезни, если ей приятно за это платить? Вот что уравновешивает миссис Крэбтри в сей юдоли…

Но он все сидел неподвижно. Как он устал, как устал. Ему представилось, что усталость эта длится давным-давно. Чего-то ему недоставало, жестоко недоставало. И вдруг — внезапная мысль: «Хочу домой». Домой? Никогда у него не было дома. Его родители были англо-индийского происхождения, он воспитывался, перебрасываемый от дядюшек к тетушкам, по каникулярному лету у каждого. Первым его постоянным обиталищем, подумал он, стал вот этот особняк на Харли-стрит.

Думал ли он о нем как о доме? Он покачал головой. Увы, нет.

Его врачебная любознательность уже была разбужена. Что означали эти слова, вдруг вспыхнувшие в его сознании «Хочу домой»? Тут должно что-то быть, какой-то побудительный толчок. Он прикрыл глаза. Несомненно, здесь есть подтекст. И, с редкой отчетливостью его внутреннему взору явилась синева Средиземного моря, пальмы, кактусы; пахнуло горячей летней пылью; после обжигающего солнцем пляжа охватила прохлада воды. Сан-Мигуэль! Его это изумило и чуть встревожило. Сан-Мигуэль не вспоминался ему уже многие годы. Возвращаться к нему он определенно не намеревался. Все тамошнее — дочитанная глава его жизни. Минуло уже двенадцать, нет — четырнадцать или пятнадцать лет. И он поступил как надо! Здравый смысл его оказался совершенно прав. Из его безумной любви к Веронике ничего путного и не могло выйти. Она бы выжала его как лимон. Будучи законченной эгоисткой, Вероника даже не трудилась это скрывать. Она получала все, что хотела, но его заполучить не сумела. Он спасся. Наверное, с общепринятой точки зрения, он поступил с ней жестоко. Говоря попросту, он бросил ее. Но правда была в том, что он намеревался жить по-своему, а именно этого Вероника и не позволила бы ему. Она сама собиралась жить — прихватив Джона в виде приложения. Изумленная его отказом ехать к ней в Голливуд, она сказала презрительно: «Если ты так уж хочешь стать врачом, то сможешь, я думаю, получить степень и за океаном. Только это совсем излишне. Средств у тебя хватает, да и я буду загребать там кучи денег». Он с жаром возразил: «Но я увлечен своей профессией. Я иду работать к Рэдли». В его голосе — юном, воодушевленном — звучало благоговение. Вероника фыркнула: «К этому забавному сердитому старикашке?» «Этот забавный сердитый старикашка, — ответил, злясь, Джон, — провел самые блестящие исследования синдрома Пратта…» Она прервала: «Кому нужен синдром Пратта? В Калифорнии изумительный климат. И как это здорово — увидеть мир. Но мне это не в радость без тебя. Ты мне необходим, Джон, я нуждаюсь в тебе». И тогда он выдвинул предложение, изумившее Веронику: отвергнуть приглашение Голливуда, а им пожениться и обосноваться в Лондоне. Это позабавило ее, но не поколебало. Она отправится в Голливуд, она любит Джона, Джон должен жениться на ней и сопровождать ее. Сомнений в своей красоте и власти над ним она не знала. Он понял, что ему остается сделать, — и сделал. Он написал ей, что расторгает их помолвку. Настрадался он изрядно, но в своей правоте не усомнился. Вернувшись в Лондон, поступил к Рэдли, а спустя год женился на Герде, непохожей на Веронику настолько, насколько это вообще возможно…

Дверь открылась, и вошла его секретарша, Верил Коллинз.

— Вы должны еще принять миссис Форрестер.

— Знаю, — отрезал он.

— А я подумала, что вы забыли.

Она пересекла комнату и скрылась за противоположной дверью. Глаза Кристоу провожали ее невозмутимое перемещение. Девушка простая, но дело, черт побери, знает. Уже шесть лет при нем. Никогда не ошибалась, никогда не оживлялась, никогда не «заводилась», никогда не суетилась. Располагала она черными волосами, скверной кожей лица и волевой челюстью. С одним и тем же беспристрастным вниманием ее ясный серый взор вперялся сквозь сильные очки и в него, и а остальную вселенную.

Ему нужна была обыкновенная секретарша, без фокусов и придури — и он получил такую, но отчего-то, вопреки логике, чувствовал себя одураченным. По всем: законам сцены и изящной словесности, Верил полагалось быть безнадежной обожательницей своего работодателя. Но он всегда знал, что ему не растопить этого льда. Ни обожания, ни самоотречения — Верил смотрела на него как на вполне человеческое существо, не лишенное недостатков. Она осталась безучастной к его личности, невосприимчивой к его обаянию. Порой он сомневался, нравится ли он ей вообще. Раз он слышал ее телефонный разговор с приятельницей. «Нет, — говорила она, — я не считаю его настолько эгоистичным. Скорее, наверное, беспечным и нечутким». Он понял, что речь идет о нем, и целые сутки злился из-за этого. Хотя его бесила неразборчивая восторженность Герды, холодные оценки бесили его не меньше.

«Если уж на то пошло, — подумал он, — почти все меня бесит…» Тут что-то неладно. Переутомление? Возможно. Нет, это не оправдание. Растущая нетерпимость, раздраженное утомление имеют более глубокий смысл. Он подумал: «Так нельзя. Невозможно так продолжать. Что со мной за чудеса? Будь я в силах удрать…» Вот она снова — недодуманная мысль — спешит на подмогу давешней, определенной идее бегства. «Хочу домой».

Глупости, его дом здесь — на Харли-стрит, 404.

А миссис Форрестер все сидела в приемной. Нудной женщине с такой уймой праздного времени нельзя не думать о своих недугах. Один из знакомых как-то сказал Джону: «Эти богатые пациентки, что всегда придумывают себе болезни, вас, наверное, совсем замучили. До чего, наверно, приятно дорваться до бедняков, которые приходят, только когда у них действительно что-то неладно!» Он усмехнулся. Забавное представление у этих господ о бедноте. Поглядели бы на старую миссис Переток, несущую, неделя за неделей, склянки лекарств из пяти разных клиник — растирания для спины, капли от кашля, слабительные, пищеварительные. «14 лет, доктор, я пью коричневое лекарство. Только им и спасаюсь. А этот молодой доктор прописал мне на той неделе белое лекарство. Не дело это! Доктор, я вас спрашиваю, разумно ли это? Я хочу сказать, что 14 лет я пила мое коричневое лекарство, а если меня еще лишат моего парафинового масла и тех коричневых пилюль…» Он ясно слышал этот ноющий голос — отменно здоровый, набатного звучания. Видно, даже все поглощенные лекарства не смогли принести ей никакого вреда!

В сущности, они были прямо сестрами — миссис Переток из Тоттенхема и миссис Форрестер с Парк-Лейн Корт. Послушаешь, послушаешь — и пишешь, скрипя пером, либо на дорогой негнущейся бумаге, либо в больничной анкете, что это за болезнь может быть такая… БОЖЕ, ОН УСТАЛ ОТ ВСЕХ ЭТИХ ДЕЛ… СИНЕЕ МОРЕ, СЛАДКОВАТЫЙ ЗАПАХ МИМОЗЫ, ГОРЯЧАЯ ПЫЛЬ… ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД. Все прошло, он все стерпел, — да, стерпел, хвала аллаху. У него хватило мужества покончить со всем сразу.

«Мужества? — спросил откуда-то маленький бесенок. — Что ты назвал этим словом?»

Ну, поступил разумно, разве нет? Было больно, черт возьми, был сущий ад! Но он пошел до конца, покончил с неопределенностями, вернулся домой и женился на Герде. Обзавелся простенькой секретаршей, взял простенькую жену. Все, чего хотел, не так ли? Хватит с него красоты. Он насмотрелся, как можно распорядиться своей красотой, видел действие, производимое девушками вроде Вероники на всех окружающих мужчин. После Вероники ему захотелось «спокойствия». Спокойствия, мира, преданности и скромных, устойчивых радостей жизни. Он нуждался именно в Герде! Ему нужна была женщина, получившая понятие о жизни от него, заранее одобряющая все его решения и ни на миг не осеняемая собственными идеями… Кому принадлежат слова: «ИСТИННАЯ ТРАГЕДИЯ ЖИЗНИ — ДОБИТЬСЯ ТОГО, ЧЕГО ВОЖДЕЛЕЛ»?

Он со злобой нажал кнопку звонка и занялся с миссис Форрестер. Это отняло четверть часа. Снова это были легкие деньги, снова он слушал, спрашивал, увещевал, улещивал, расточал приятность, излучал целительные флюиды. И еще раз он выписал дорогое снадобье. Болезненная, невротического вида дама, что еле втащилась в комнату, покинула ее твердым шагом, с расцветшими щеками, с чувством, что жить, в конце концов, может еще и стоит.

Джон Кристоу откинулся в кресле. Теперь он свободен. Может подняться к Герде и детям, волен до новой недели забыть про болезни и страдания. Однако, он все еще испытывал странное нежелание двигаться, думать, хотеть.

Он устал, устал, устал…

Глава 4

А в столовой Герда Кристоу не сводила взгляда с бараньей ноги. Возвращать ее на кухню разогреть или нет? Если Джон задержится еще — все вконец застынет, и это будет ужасно. Но с другой стороны, если отправить, а последний больной ушел, и Джон вот-вот появится… Ведь Джон так нетерпелив. «Ты же прекрасно знала, что я сейчас буду…»

Эту срывающуюся интонацию она хорошо знала и боялась ее. Кроме того, налицо была опасность передержать, а Джон не терпел пересушенного мяса. Но, с другой стороны, остывшие блюда он также не выносил, и при любых обстоятельствах еда должна быть аппетитной и горячей. Мысль ее металась как птичка в клетке, а тревога и страдания углублялись. Мир для нее сузился до размеров бараньей ноги, стынущей на блюде.

Двенадцатилетний Теренс изрек со своего конца стола:

— Соли бора горят зеленым пламенем, соли натрия — желтым.

Герда в недоумении воззрилась на его широкое веснушчатое лицо, не в силах сообразить, о чем речь.

— А ты это знаешь, мама?

— Что знаю, дорогой?

— Про соли?

Глаза Герды тревожно скользнули по солонке. Ну да, соль и перец на столе. Все в порядке. На той неделе Льюис забыла их поставить, чем вызвала раздраженную тираду Джона. Всегда что-то да находилось…

— Это один из химических опытов, — сказал Теренс мечтательно. — По-моему, страшно интересно.

Девятилетняя, с милой глупенькой мордашкой, Зека захныкала:

— Я есть хочу, мама, уже можно?

— Минуточку, милая, мы должны подождать папу.

— Мы можем начинать, — сказал Теренс. — Папа возражать не будет. Ты же знаешь, как он быстро ест.

Герда покачала головой. Резать мясо? Но она не могла припомнить, с какой стороны положено втыкать нож. Возможно, конечно, что Льюис развернула блюдо правильно. Но она порой путала, а Джон всегда злился, если мясо порезано неправильно. И Герда с безнадежностью осознала, что, когда это проделывала она, непременно так и оказывалось. Ну вот, подливка совсем остыла — уже подернулась салом. Она должна отправить блюдо на кухню. Но если как раз придет Джон…

— конечно, он тут-то и появится. Ее неприкаянная мысль описывала круги как загнанный зверь.

Развалясь в кресле, постукивая ладонью по столу и сознавая, что наверху его ждут к обеду, Джон Кристоу был, однако, не в силах заставить себя подняться.

САН-МИГУЭЛЬ… СИНЕЕ МОРЕ… ЗАПАХ МИМОЗ… АЛАЯ СКАБИОЗА НА ФОНЕ ЗЕЛЕНИ ЛИСТВЫ… ЖАРКОЕ СОЛНЦЕ… ЭТА БЕЗНАДЕЖНОСТЬ ЛЮБВИ И МУК…

«Господи, только не это, — подумал он. — С меня хватит…» Ему захотелось вдруг никогда не знать Вероники, не быть женатым на Герде, не встречать Генриетту…

Миссис Крэбтри стоила целой роты таких. Как худо было ей под вечер на той неделе. А он был совершенно доволен реакциями. Она свободно могла переносить 005. И вдруг этот тревожный рост токсикоза, а реакция ДЛ становится отрицательной вместо положительной. Старая перечница лежала мрачная, тяжело дыша, буравя его злобным, неукротимым взглядом.

— В морскую свинку меня превращаете, а, дорогуша? Опыты ставите — вот хорошенькое дело!

— Мы хотим помочь вам, — сказал он, улыбаясь.

— Опять за свои сказки! — она вдруг ухмыльнулась. — Да нет, чего уж вас крыть. Валяйте, доктор. Кому-то же надо быть первым, верно? Меня девчонкой, помню, завили. Тогда и вполовину так больно не было. Выглядела я потом вроде негра. Гребенку не могла продрать. Но тогда это была забава мне. Теперь вы можете мной позабавляться. Уж я-то выдержу.

— Чувствуете себя неважно? — он держал руку на ее пульсе. Его жизненная сила передавалась тяжело дышащей старухе.

— Вроде угадали: чувствую жутко! Что, не выходит, как вы думали, а? Не переживайте. Не падайте духом. Я двухжильная, все стерплю!

Джон Кристоу сказал с уважением:

— Вы славная. Хотел бы я, чтобы все мои больные были такими.

— Я выздороветь хочу — вот в чем дело! Хочу выздороветь. Мамаша прожила до 88, а когда бабушка преставилась, ей было 90. Все наши живут долго, все.

Он уходил пристыженным, озадаченным, полным сомнений. Он был так уверен в правильности выбранного лечения. Где он проглядел ошибку? Как снизить токсикоз и поддержать гормональный уровень? Надо же быть таким самоуверенным, считать как дважды два, что он обошел все препоны!

И вот тогда-то, на ступенях больницы св. Христофора безнадежное отчаяние вдруг сломило его — вражда ко всей этой тягостной, опостылевшей работе в больнице. И, как по контрасту ко всей этой жизни, он вспомнил Генриетту, ее красоту, свежесть, здоровье, лучащееся жизнелюбие — и слабый цветочный запах ее волос.

Он отправился прямо к ней, коротко известив по телефону домашних, что у него вызов. Вбежав в студию, он без лишних слов схватил Генриетту в объятия, что было новинкой в их отношениях. Лишь испуг и удивление увидел он в ее глазах. Она высвободилась из его рук и предложила выпить кофе. Разгуливая по студии, она задавала ничего не значащие вопросы, вроде того — прямо ли он к ней из больницы или нет. А он не хотел говорить о больнице, он хотел любви Генриетты, а больницу, старую Крэбтри, болезнь Риджуэя и всю прочую дребедень, какая только есть, выкинуть из головы.

Но, сперва неохотно, а потом все подробнее, отвечал на ее вопросы, а вскоре уже расхаживал взад и вперед, разразившись потоком специальных объяснений и гипотез. Иногда он умолкал, соображая, как бы выразиться понятнее.

— Видишь ли, есть такая реакция…

— Да, да. Реакция ДЛ должна быть положительной, — быстро вставила Генриетта, — я понимаю, продолжай.

— Откуда ты знаешь о реакции ДЛ? — строго спросил он.

— Я достала книгу…

— Что за книга? Чья?

Она указала на маленький письменный стол. Он фыркнул.

— Скобелл? Чушь. Совершенно ненадежный источник. Вот что, если уж хочешь читать что-нибудь — не надо…

— Я лишь хотела понять некоторые термины из тех, что употребляешь ты. Ровно настолько, чтобы не останавливать тебя поминутно для разъяснений. Продолжай, я тебя хорошо понимаю.

— Ну, — проговорил он с сомнением, — не забывай только о несерьезности Скобелла.

И продолжал. Он говорил два с половиной часа. Произвел анализ препятствий, дал оценку возможностям, обрисовал вероятные теории. Он помнил о присутствии Генриетты. Не раз, когда он останавливался, ее быстрая реакция подталкивала его. Джон явно увлекся, и самоуверенности у него поубавилось. Он понял — Исходная теория верна. Способ борьбы с интоксикацией имелся, и не один.

Ему теперь все стало ясно. Он займется этим завтра же с утра. Позвонив Нейлу, велел испробовать комбинацию двух растворов. Да, испробовать. Господи, он и не собирался отступать!

— Не могу больше, клянусь, не могу. — И, повалившись, уснул как убитый.

Когда он проснулся, Генриетта улыбалась ему, накрывая стол к завтраку, и он улыбнулся ей в ответ.

— Не совсем то, на что я рассчитывал, — сказал он.

— А это важно?

— Нет, нет. Ты все-таки прелесть, Генриетта, — его взгляд переместился на книжный шкаф. — Если тебя интересуют такие проблемы, я дам тебе кое-что почитать.

— Меня не интересуют проблемы. Меня интересуешь ты, Джон.

— Только выброси книгу Скобелла, — он взял охаянную книгу. — Это — шарлатан.

Но она рассмеялась. Кристоу не мог сообразить, чем ее так позабавило замечание о Скобелле.

Это-то и поражало его в Генриетте. Открытием, сильно его обескуражившим, было то, что она может над ним смеяться. Он не привык к такому. Герда воспринимала его в высшей степени серьезно. А Вероника, та ни о ком, кроме себя, не думала. У Генриетты же была привычка глядеть на него полуприкрытыми глазами, откинув голову и внезапно легко и полунасмешливо улыбнуться, словно говоря: «Дайте-ка мне разглядеть получше эту забавную личность по имени Джон… Дайте-ка я отойду подальше и полюбуюсь на него…» Весьма сходным образом она прищуривается, разглядывая свою работу. Или какую-нибудь картину. И это была независимость, черт побери. А он не желал, чтобы Генриетта была независимой. Ему хотелось, чтобы Генриетта думала о нем одном и не позволяла своим мыслям отклоняться в сторону.

«Как раз то, что злит тебя в Герде», — подсказал его личный бесенок, выскочивший невесть откуда. Непоследовательность и впрямь была полнейшая. Он сам не знал, чего хочет. («Хочу домой» — какая-то чушь, смехотворное словосочетание. Оно ничего не означает.)

Через час, или что-то около того, он укатит из Лондона, выкинет из головы больных, вдохнет свежий запах сосен и мягкую влажность осенней листвы. Бег машины всегда действует на него успокоительно своим плавным, без усилия, нарастанием скорости. Но ему запрещено ездить, спохватился он, из-за небольшого растяжения запястья. За рулем будет Герда, и Герда, храни ее бог, никогда не сможет овладеть вождением. Каждый раз, когда она переключала скорость, он должен был сидеть, молча скрежеща зубами, ибо по горькому опыту знал, что стоит Герду поправить, как у нее сразу все пойдет еще хуже. Поразительно, но никто не был в состоянии научить Герду переключению скоростей — даже Генриетта. А Генриетте он поручил ее, решив, что Генриеттин энтузиазм преуспеет лучше его раздражительности.

Генриетта гозорила об автомобиле с таким вдохновением, с каким иной воспевал бы весну или первый подснежник.

«Разве он не прекрасен, Джон? Он так прямо и мурлычет, а? Мы будем в Бел-Хилле через три часа совсем без усилий. Вслушайся, что за плавное переключение!» И так могло продолжаться, пока он не восклицал гневно и резко: «А тебе бы не хотелось, Генриетта, уделить немного внимания мне, а эту чертову машину на минуту-другую забыть?»

После таких вспышек ему всегда было неловко. Никогда не знаешь, когда они грянут среди ясного неба.

То же самое было и с ее работами. Хорошими работами, он сознавал это, сразу и восхищаясь, и возмущаясь. Их самая крупная ссора возникла на этой почве. Герда как-то сказала ему:

— Генриетта просила меня позировать ей.

— Что?! — он был удивлен и раздосадован. — Тебя?

— Да. И завтра я снова пойду к ней.

— С какой стати ей понадобилась именно ты?

Конечно, он был не слишком вежлив. К счастью, Герда не обратила внимания. Выглядела она весьма довольной. Он заподозрил Генриетту в лицемерной попытке проявить любезность: Герда, возможно, намекнула, что была бы рада послужить моделью или что-нибудь в этом роде. Потом, дней через десять, Герда с торжеством показала ему гипсовую статуэтку. Вещица была приятная — и, как все работы Генриетты, умело выполненная. Она льстила Герде, и Герда была откровенно рада.

— По-моему, просто отлично, а, Джон?

— И это работа Генриетты?! Настоящий ноль! Ничто! Не понимаю, почему она стала делать подобное.

— Это, конечно, не похоже на ее абстрактные работы, но я д умаю, что это и хорошо, Джон, честное слово.

Он замолчал. Собственно, он не собирался портить Герде удовольствие, но при первой же возможности накинулся на Генриетту:

— Для чего тебе понадобилось сляпать эту глупую статуэтку? Это недостойно тебя. Ведь ты всегда обладала хорошим вкусом.

Генриетта сказала тихо:

— Я не считаю, что это плохо. И Герда была так рада.

— Герда в восторге. Еще бы. Герда прекрасно разбирается в искусстве.

— Ты не прав, Джон. Это просто скульптурный портрет — вполне добросовестный и без всяких притязаний.

— Ты обычно не тратила время на подобную чепуху… — Он не договорил, воззрившись на деревянную фигуру пяти футов высотой.

— Ого, что это?

— Это для Международного объединения «Молящаяся». Грушевое дерево. — Она следила за ним.

Он всмотрелся — и вдруг шея его напряглась, и он в ярости повернулся к ней:

— Так вот зачем тебе надо было Герду! Как ты посмела?

— Не понимаю, что ты усмотрел…

— Усмотрел?! Да, конечно. Я усмотрел. Вот здесь!

— он ткнул пальцем в рельефные шейные мышцы. Генриетта кивнула.

— Да, мне нужны были шея и плечи. И этот трудный наклон головы. А еще покорность. И согбенный вид. Это удивительно, что…

— Удивительно? Слушай, Генриетта, я этого не хочу. Оставь Герду в покое…

— Герда ничего не подозревает. И никто не догадается. Ты же знаешь, что Герда никогда не опознает себя здесь — да и никто другой. Это же не Герда. Это некто.

— Я признал ее, ясно?

— Ты — дело другое, Джон. Ты умеешь видеть.

— Ну, а эта щека? Короче, я не хочу этого. Ты способна понять, что выставляешь Герду на посмешище?

— О чем ты?

— Ты не понимаешь? А почувствовать ты можешь? Где твоя обычная чувствительность?

Генриетта сказала тихо:

— Ты не понял, Джон. И, наверное, мне не объяснить этого… Ты не знаешь, что значит искать, изо дня в день вглядываться… искать эту линию шеи, эти мышцы, угол наклона головы, эту тяжесть, что собирается вокруг челюсти. И видя Герду, я каждый раз наблюдала, доискивалась… И нашла!

— Не слишком честный способ!

— Допускаю, но когда вот так случается и не находишь — другого не остается.

— Иными словами, тебе на других плевать. Герда тебе безразлична…

— Не глупи, Джон. А для чего я изваяла ту статуэтку? Чтобы порадовать Герду, доставить ей удовольствие. Я вовсе не жестока!

— Именно жестокость и составляет твою сущность.

— Скажи честно, ты и впрямь считаешь, что Герда может узнать себя?

Джон неохотно обернулся к «Молящейся». На этот раз гнев и обида не смогли подавить в нем ценителя. Необыкновенной кротости фигура, творящая молитву неведомому божеству, — возведенное к небу лицо, слепое и немое, благоговеющее, но страшное своей твердокаменностью, фанатизмом…

Он сказал:

— То, что ты сделала, скорее пугает!

Генриетта вздрогнула слегка, потом сказала:

— Да, и я так думаю…

Джон прервал резко:

— На кого она так смотрит? Кто перед ней? Генриетта заколебалась. В ее голосе зазвучали странные нотки:

— Не знаю. Но думаю, что, возможно, на тебя, Джон.

Глава 5

В столовой дитя Терри сделано новое научное заявление.

— Соли свинца легче растворяются в холодной воде, нежели в горячей. Если добавить к ним йодистого калия, выпадет желтый осадок йодистого свинца.

Он выжидательно, но без особой надежды взглянул на мать. Родители, по мнению юного Теренса Кристоу, были тоскливо беспросветны.

— А ты это знала, мама?

— Я ничего не смыслю в химии, детка.

— Ты бы могла прочесть об этом в книжке, — сказал Теренс.

Это была простая констатация, но крылась за ней еще и некая тоска. Герда тоски не услышала. Она словно ходила на привязи своих тревог. Круг за кругом, с самого утра, когда, проснувшись, она осознала, что от этого давно страшившего ее уик-энда с Энгкетлами все же не уйти. Пребывание в «Пещере» всегда было кошмаром для нее. Всякий раз чувствовала себя там стесненно и бесприютно. Неиссякаемая на изречения и последовательная не дольше минуты Люси Энгкетл, с ее топорными поползновениями на благожелательность, была фигурой наиболее жуткой. Но и прочие были немногим лучше. Герде предстояло два дня сущего мученичества. Она терпела их ради Джона. Утром он сказал, потягиваясь:

— Прекрасно сознавать, что на два дня мы уезжаем из города. — В его голосе звучала неподдельная радость. — Это будет здорово, Герда. Как раз то, что тебе нужно.

Она привычно улыбнулась и сказала самоотверженно:

— Это будет восхитительно.

Она обвела спальню грустным взглядом. Полосатые кремовые обои с черным пятном сразу за платяным шкафом, туалетный столик красного дерева, слишком наклонно висящее зеркало, веселый ярко-голубой ковер, акварельные виды Озерного Края. Все эти родные семейные вещи она не увидит до самого понедельника. Вместо этого завтра в чужую спальню войдет накрахмаленная горничная и подкатит к ее постели изысканный столик с утренним чаем, раздвинет шторы, переберет и по-своему сложит ее платья, отчего Герде сразу станет тягостно и душно. Во время этих процедур она будет лежать, пытаясь облегчить свое горе мыслью: «Остался всего один день». Вот так же она считала дни в школе.

В школе Герда не знала радости. А утешений там было меньше, чем где-либо. Дома было лучше. Но тоже не слишком уютно. Ведь все кругом были и проворнее, и способнее ее. Живые, нетерпеливые и беззлобные замечания отдавались в ее ушах бурей с градом: «Побыстрее, Герда», «Эй, копуша-долгуша, давай сюда», «Только Герде не поручайте, она провозится вечность», «Герда сроду ничего не поймет»… Разве они не видели, что это делает ее только более медлительной и остолбенелой? Все усугублялось: вконец неловкими становились пальцы, деревенели мысли. Взгляд ее все чаще становился отсутствующим. И так продолжалось до некоей точки, за которой вдруг обнаружился выход. Она нашла — почти, право же, случайно — оружие защиты. Она еще больше замедлила свои движения, в ее меланхоличном взгляде прибавилось пустоты. Зато теперь, когда ей говорили раздраженно: «Ах, Герда, как же ты тупа, если даже этого не понимаешь», она мег-ла, под личиной бессмысленного выражения, тихонько ликовать в сознании своего секрета… Ведь она вовсе не так глупа, как они думают. Она стала порой притворяться непонимающей, все при этом понимая. И часто нарочно мешкала с делом — в чем бы оно ни состояло — а когда его у нее выхватывали чьи-нибудь нетерпеливые руки, посмеивалась украдкой.

Когда втайне знаешь о своем превосходстве, это придает тебе немножко уверенности. Ей часто делалось просто смешно. Разве не забавно знать куда больше, чем они допускают? Что-то прекрасно уметь, но не дать никому повода заподозрить в тебе такую способность? Или вдруг открыть, какое это преимущество, когда другие сплошь и рядом делают что-то за тебя и тем избавляют от лишних хлопот? А уж если люди привыкают брать на себя твои обязанности, значит, ты вообще складываешь с себя их бремя. И кто тогда узнает, что ты бы плохо с ними справлялась? Так что постепенно приходишь с другой стороны почти на исходные рубежи. К чувству, что ты с миром на равных.

«Но только не с Энгкетлами, — в отчаянии думала Герда. — Они недосягаемы, словно жители иного мира. Как она их ненавидит! А для Джона они хороши. Он любит бывать у них и возвращаться отдохнувшим, а порой — и менее раздражительным».

«Милый Джон, — думала она. — Он — чудо. Все так считают. Такой прекрасный врач, так добр с больными. Себя не жалеет. А сколько души отдает своим больничным пациентам, причем эта часть его работы вообще не оплачивается. Джон так бескорыстен, так истинно благороден».

Она всегда, с самого начала, знала, что Джон — человек выдающийся и обязательно добьется своего. Он выбрал ее, хотя мог бы сделать блестящую партию. Его не остановило то, что она медлительна, несколько ограниченна и не слишком красива. «Я позабочусь о тебе, — сказал он великодушно и, пожалуй, властно. — Не беспокойся ни о чем, Герда. Я буду тебя опекать…»

Так и подобает мужчине. Как чудесно думать: Джон выбрал ее. Он сказал тогда со своей удивительно обаятельной и чуть просительной улыбкой: «Знаешь, Герда, я ведь люблю все делать по-своему». Так оно и вышло. Она всегда старалась уступать ему во всем. Даже теперь, когда он стал таким тяжелым и нервным, и все его в ней раздражало, все, что бы она ни делала, было плохо. Герда не могла его винить. Он был так бескорыстно поглощен…

Боже, баранина! Нет, надо разогревать ее. Все еще никаких признаков Джона. Почему она не может, хоть изредка, принять верное решение? И опять волны черной тоски захлестнули ее. Баранина, этот ужасный уикэнд с Энгкетлами. Острая боль нарастала в висках. Силы небесные, сейчас разыграется мигрень. А это всегда так злило Джона. Он никогда не давал ей ничего болеутоляющего, хотя ему, врачу, это было бы так просто! Он просто говорил: «Не думай об этом. Не приучайся травить себя лекарствами. Пройдись быстрым шагом».

Баранина! Уставившись на нее, Герда чувствовала, как это слово стучит в ее больной голове. Баранина, баранина, БАРАНИНА…

Слезы жалости к себе наполнили ее глаза. «Почему, — думала она — мне ни в чем и никогда не везет?»

Теренс посмотрел через стол на мать, а потом на баранью ногу. Он недоумевал: «Мы-то почему не обедаем? До чего глупы взрослые. Ничего не соображают». Вслух же он произнес осторожно:

— Мы с Никлсоном Майнором собираемся делать нитроглицерин. У его отца в лесопитомнике. Они живут на улице Стретэм.

— Правда, мой хороший? Как интересно, — отозвалась Герда.

Еще не поздно. Если сна позвонит и велит Льюис забрать блюдо…

Теренс глядел на нее с легким изумлением. В глубине души он чувствовал, что производство нитроглицерина не из числа затей, приветствуемых предками. Врожденная сообразительность подсказала ему хороший момент, чтобы ввернуть данное замечание. Его проницательность была вознаграждена. Если, упаси бог, подымется шум — из-за того, например, что свойства нитроглицерина заявят о себе слишком наглядно, — он сможет заявить оскорбленно: «Я говорил маме».

И все равно осталось смутное разочарование. «Даже маме, — подумал юный химик, — следовало бы знать о нитроглицерине». Он вздохнул. Острое чувство одиночества, знакомое только детству, пронзило его. Отец слишком нетерпелив, чтобы слушать его, мать слишком невнимательна, а Зена еще несмышленыш.

Сотни страниц захватывающих химических опытов… А кого это волнует? Никого!

Бум! Герда вздрогнула. Это дверь приемной Джона… Это Джон, взбегающий к ним!

Джон Кристоу ворвался в комнату, затопив ее присущей ему атмосферой кипучей деятельности. Он был в хорошем настроении, голоден, нетерпелив.

— Боже, — воскликнул он и, едва сев, стал энергично точить большой нож о брусок. — Как я ненавижу больных!

— Ах, Джон, — воскликнула Герда с торопливым укором. — Не говори так: они подумают, что ты всерьез.

Она незаметно кивнула в сторону детей.

— А я всерьез, — сказал Джон Кристоу. — Никто не вправе болеть.

— Папа шутит, — быстро объяснила Герда Теренсу.

Теренс поглядел на отца со своим обычным невозмутимым вниманием.

— А по-моему нет, — сказал он.

— Кто ненавидит больных, не станет врачом, — ответила Герда, смиренно улыбаясь.

— Именно станет, — сказал Джон. — Нет врачей, которые бы любили болезни… Ничего себе! Мясцо-то холодней булыжника. Отчего это тебе не пришло в голову разогреть его?

— Прости, дорогой. Я и сама не знаю. Видишь ли, я думала, что ты вот-вот придешь…

Джон нажал кнопку и долго, в раздражении, давил на нее. Льюис не замедлила появиться.

— Заберите, и пусть Кук разогреет, — коротко распорядился он.

— Да, сэр.

Дерзковатая Льюис умудрилась вложить в эти два невинных слова свое истинное мнение о хозяйке, сидящей за столом на страже хладеющей ляжки.

Герда продолжала не вполне связно:

— Мне так жаль, дорогой. Это все моя вина. Но сперва, понимаешь, я думала, что ты уже идешь. А потом я подумала, что если отправить…

Джон нетерпеливо прервал ее:

— Экая важность, подумаешь. Не стоит заводить разговор. Машина тут?

— Кажется, да. Колли посылала за ней.

— Значит, как поедим — сразу едем.

Через мост Элберт, думал он, потом Клэпхемсксй пустошью. Можно срезать мимо «Хрустального дворца»[2] и аэропорта Кройдон, а дальше через Пэлью-уэй и, минуя забитую автомобилями автостраду, свернуть направо на Меферли-хилл, вдоль Хеватонских высот, а за ними, сразу вырвавшись из пояса пригородов Большого Лондона, взять на Кормертон и вверх на Лемешный Кряж… деревья в багряном уборе и повсюду под тобою — лесной край, нежные запахи осени… а там и вниз — по гребню холма.

Люси и Генри… Генриетта… Он не видел ее четыре дня. Когда они встретились, Джон разозлился: у нее был тот самый взгляд. Не рассеянный, не безучастный — он не мог бы дать ему определение — взгляд, видящий нечто свое, чего нет перед ее глазами и что — в этом-то и была загвоздка — не было Джоном Кристоу!

Он говорил себе: «Ну хорошо, она скульптор. Ну ладно, ее изваяния превосходны. Но, черт подери, может она изредка забывать об этом? Может она иногда думать обо мне и ни о чем больше?»

Он был несправедлив и знал это. В кои-то веки Генриетта говорила о своей работе. Она была куда менее одержима, чем другие знакомые ему люди искусства. Очень редко случалось, чтобы ее поглощенность каким-то идеальным образом была помехой безраздельности интереса к нему. Но когда это случалось, в нем неизменно вспыхивала злость. Как-то он очень жестко спросил Генриетту:

— Ты бы бросила все, если бы я попросил?

— Что — все? — в ее мягком голосе звучало недоумение.

— Все это.

Взмахом руки он обвел мастерскую и тут же подумал: «Осел. Чего ради я вздумал спрашивать?» И тут же: «Пусть скажет: «Разумеется!» Пусть солжет! Ну, ну, ответь: «Конечно бы, бросила». Неважно, правда это или нет, только скажи так. Я должен успокоиться».

Вместо этого повисло долгое молчание. Взгляд ее словно обратился внутрь. Она слегка нахмурилась и, наконец, медленно сказала:

— Видимо, да. Если это будет необходимо.

— Необходимо? Что ты имеешь в виду?

— Я, собственно, и сама не знаю. Необходимо, как бывает, скажем, необходимо ампутировать ногу.

— Вот уж не вижу нужды в хирургическом вмешательстве!

— Какой ты злой. Какого ответа ты хочешь?

— Ты отлично знаешь. Хочу только слова «Да». Почему бы тебе не сказать его? Ты предостаточно говоришь людям приятных вещей, не заботясь, правда это или нет. Так почему же не мне? Ради бога, почему?

И все так же медленно она ответила:

— Я не знаю… правда, не знаю, Джон. Не могу — и все. Не могу.

Минуты две он ходил из угла в угол, потом сказал:

— Ты меня с ума сведешь. Я никогда не чувствовал, что имею хоть какое-то влияние на тебя.

— А зачем оно тебе?

— Не знаю. Оно мне необходимо, — сказал Джон, обрушиваясь в кресло. — Не хочу быть вторым.

— Этого ты можешь не бояться, Джон.

— Ну да! Если я умру, первое, что ты сделаешь, еще обливаясь слезами, это начнешь лепить какую-нибудь чертову «Скорбящую» или там некий образ печали.

— Не знаю. Думаю… да, возможно, ты прав. Как это ужасно.

Она не двигалась с места, подавленно глядя на него.

Пудинг подгорел. Брови Кристоу поползли вверх, и Герда поспешила с оправданиями.

— Извини, милый. Понятия не имею, почему так вышло. Это моя вина. Положи мне верхушку, а низ будет вам.

Пудинг подгорел потому, что он просидел без надобности лишние четверть часа в своем кабинете, раздумывая о Генриетте и миссис Крэбтри и дал смехотворной тоске по Сан-Мигуэлю овладеть им. Грех был его. А Герда по-дурацки пытается винить себя, да еще выводит его из терпения своей готовностью есть подгорелое. Почему она вечно строит из себя мученицу? Почему Теренс уставился на него с туповатым интересом? Почему, наконец, Зена беспрестанно сопит? Почему они так жутко злят его?

Гнев его пал на Зену:

— Почему бы, скажи на милость, тебе не высморкаться?

— По-моему, дорогой, она немного простужена.

— Ну еще бы! У тебя они всегда простужены. Девчонка совершенно здорова.

Герда вздохнула. Она никогда не могла постигнуть, почему врач, всю жизнь занятый чужими болезнями, может быть так безразличен к здоровью своей семьи. Он неизменно высмеивал любые предположения о болезнях.

— Я до завтрака восемь раз чихнула, — важно сообщила Зена.

— Это ты от жары чихала, — ответил Джон.

— И вовсе не жарко, — сказал Теренс. — В гостиной например, очень холодно.

Джон встал.

— Вы кончили? Ну, в путь. Ты готова, Герда?

— Минуточку, Джон. Я еще должна кое-что сделать.

— Уверен, что это кое-что можно было сделать раньше. Чем ты занималась все утро?

Он в досаде вышел из столовой. Герда кинулась в спальню. Ее рвение сделать все быстрее обычного лишь замедляло дело. Ну почему она не могла собраться? Ведь его уложенный чемодан давно ждет в холле. Почему, скажи же на милость…

Зена забежала вперед, сжимая в руке довольно потрепанные карты.

— Сказать твою судьбу, папа? Я умею. Мне мама объяснила. И Терри. А еще Льюис, Джейн и Кук.

— Валяй.

Сколько еще Герда прокопается? Ему не терпелось убраться из этого опостылевшего дома, с этой надоевшей улицы и из этого города, полного хворых, насморочных и хилых. Он хотел леса, сырой листвы. И изысканной отгороженности от мира Люси Энгкетл, всегда казавшейся ему почти бестелесной.

Зена со значительным видом разложила карты.

— Вот, папочка, ты в середине. Червовый король. На кого гадают, тот всегда червовый король. Остальные карты я кладу лицом вниз. Две слева, две справа, одна над тобой — значит, у нее над тобой власть, и одна под тобой — над ней у тебя власть. А этой я покрываю тебя. Та-ак, — Зена перевела дыхание. — Переворачиваем. Справа бубновая дама. Рядышком…

«Генриетта», — подумал он. Его на миг увлекла и позабавила Зенина торжественность.

— Рядом с ней трефовый валет — какой-то тихий молодой человек. Слева от тебя восьмерка пик — тайный недруг. Папа, у тебя есть тайный недруг?

— О котором бы я знал? Нет.

— А дальше дама пик — какая-то сильно старая тетя.

— Леди Энгкетл, — сказал он вслух.

— А эта над тобой и имеет над тобой власть — червовая дама.

«Вероника, — подумал он. — Вероника? Какой же я болван. Что мне теперь Вероника?»

— А эта под тобой и у тебя над ней власть. Дама треф.

Герда влетела в комнату.

— Вот я и готова, Джон.

— Ой, мама, подожди. Я гадаю на папу. Вот уже последняя карта, — самая важная. Которой ты покрыт.

Неумелые Зенины пальчики перевернули карту. Зе-на испуганно разинула рот.

— О, это туз пик. Обычно это значит смерть… но…

— Ваша мать, — сказал Джон, — собирается задавить кого-нибудь по пути за город. Пошли, Герда. До свидания, друзья. Постарайтесь вести себя прилично.

Глава 6

В субботу утром Мэдж Хадкасл спустилась вниз около одиннадцати. Завтракала она в постели, потом почитала, вздремнула немного и, наконец, встала. Приятно побездельничать! Подходит время ее отпуска. Мадам Элфредж уже сидит в печенках — а это верный признак.

Парадная дверь вывела ее на прекрасное осеннее солнце. Сэр Генри Энгкетл сидел на плетеном стуле, читая «Таймс». Он поднял взгляд и улыбнулся. Он любил Мэдж.

— Что скажете, дорогая?

— Я проспала все на свете, наверное.

— Второго завтрака вы еще не пропустили, — сказал сэр Генри, улыбаясь.

Мэдж уселась рядом и сказала со вздохом:

— До чего у вас приятно!

— А вы как будто немного осунулись?

— Да нет, я в форме. Как все же хорошо удрать подальше от этих толстух, норовящих натянуть платьице на размер-другой поменьше!

— Выглядит это, наверное, устрашающе.

Сэр Генри помолчал и добавил, глянув на ручные часы:

— Эдвард будет поездом в 12.15.

— Вот как? — вымолвила Мэдж и сделала паузу. — Я уже давно не видела Эдварда.

— Он все такой же. Почти не покидает Айнсвика.

«Айнсвик, — подумала Мэдж, — Айнсвик!» У нее заныло сердце. Те счастливые дни в Айнсвике…

Поездки туда предвкушались месяцами. «Я собираюсь в Айнсвик». За много-много дней она лежала без сна ночи напролет и думала об этом. И день, наконец, наставал. Маленькая сельская станция, где лондонский экспресс останавливается лишь по заявке кондуктора. «Даймлер», ждущий снаружи, просека, последний поворот под арку ворот и дальше парком, покуда не выезжаешь на простор… И вот он, дом — большой, белый, приветливый. Старый дядя Джеффри в пестрой твидовой куртке… «Ну-ка, молодежь, веселись!» И они веселились: Генриетта — только что из Ирландии, Эдвард, наездами из Итона, и она сама — из безобразного фабричного городишки на севере. До чего все это было похоже на рай! Но самое главное — Эдвард, Эдвард! Высокий, мягкий, застенчивый и неизменно добрый. Только, разумеется, никогда не уделявший ей много внимания, потому что здесь же была Генриетта.

Мэдж вспомнила, как была удивлена и едва поверила, когда Тремлет, старший садовник, сказал:

— В один прекрасный день это поместье достанется мистеру Эдварду.

— Но почему, Тремлет? Он же не сын дяди Джеффри?

— Он наследник, мисс Мэдж. Это называется «заповедная собственность»[3]. У мистера Джеффри — одна дочь, миссис Люси. Но она не может наследовать по причине женского пола, а мистер Генри, как ее муж, приходится мистеру Джеффри троюродным братом, Дальше, чем мистер Эдвард.

И вот Эдвард живет в Айнсвике. Живет один, почти безвыездно. Мэдж порой задумывалась: не уязвлена ли Люси утратой Айнсвика? У Люси всегда был такой вид, будто ничто и никогда не могло бы ее уязвить. Но Айнсвик прежде был ее домом, а Эдвард всего лишь ее двоюродный брат, да еще двадцатью годами моложе. Ее отец, старый Джеффри Энгкетл, был величайшим чудаком графства. После его смерти Люси получила огромное наследство, а Эдвард был сравнительно небогат: у него, правда, хватало средств, чтобы содержать имение, но сверх того оставалось уже немного. И нельзя сказать, что у него были дорогостоящие слабости. Он одно время состоял на дипломатической службе, но, став хозяином Айнсвика, ушел в отставку и переехал жить в свое владение. Склад ума у него был книжный, он собирал первоиздания и пописывал статейки для безвестных журналов. И он трижды просил руки своей троюродной сестры, Генриетты Савернек.

Мэдж сидела на осеннем солнышке, размышляя обо всем этом. Она все никак не могла решить для себя — рада она тому, что увидит Эдварда, или нет. В ее случае нельзя было сказать, что она, как принято выражаться, «переборола это». Разве такое возможно вообще? Айнсвикский Эдвард был для нее не менее реален, чем Эдвард, приветственно подымавшийся некогда ей навстречу из-за столика в лондонском ресторане. Она любила Эдварда, сколько помнила себя.

Из задумчивости ее вывел голос сэра Генри:

— Как вы нашли Люси?

— Выше всех похвал. Как всегда, — Мэдж слабо улыбнулась, — и даже лучше.

— Да-а, — сэр Генри затянулся своей трубкой и неожиданно добавил:

— Знаете, Мэдж, я временами беспокоюсь за Люси.

— Беспокоитесь? — Мэдж удивленно повернулась к нему. — Почему?

Сэр Генри покачал головой.

— Люси не осознает, что есть вещи, которых делать не стоит.

Мэдж явно не понимала. Он продолжал:

— Они ей сходят с рук. Всегда сходили. — Он улыбнулся. — Она пренебрегала обычаями губернаторского дворца. Она устраивала ералаш со старшинством гостей на званых обедах, а это черное злодеяние, Мэдж. Она усаживала смертельных врагов за стол рядышком и затевала дебаты по расовому вопросу. И после того, как она поднимет всеобщую свару, перессорит всех и каждого, набросит тень на британское правление — черт меня подери, если она не выходила сухой из воды! Знаете эту ее уловку — улыбаться с видом: «ах, я ничего не могу поделать!» Со слугами то же самое — она задает им хлопот без счета, а они ее обожают.

— Я поняла, что вы имеете в виду, — задумчиво сказала Мэдж, — то, что не потерпишь ни от кого другого, у Люси принимаешь как милую шутку. Удивляюсь я. В чем дело? В обаянии? В магнетизме?

Сэр Генри пожал плечами.

— Она с детских лет такая, но порой я чувствую, что это в ней усиливается. Я хочу сказать, она не осознает, что существуют пределы. Знаете, Мэдж, — сказал он с усмешкой, — я чувствую, ей-богу, что ей бы сошло с рук даже убийство!

Генриетта вывела «дилейдж» из гаража в Мьюзе и после сугубо технических прений со своим приятелем Альбертом, который присматривал за здоровьем машины, вырулила на дорогу.

— Приятных развлечений, — пожелал Альберт.

Генриетта усмехнулась. Она пронеслась через Мьюз, смакуя блаженство, неизменно находившее на нее, когда она отправлялась в путь одна. Она предпочитала ездить в одиночестве. Только так она могла до конца вкусить то сокровенное упоение, что таилось для нее в вождении машины. Она как ребенок радовалась, если ей удавалось найти в плотном потоке машин маленькую щелочку и втиснуться в нее, не меньше удовольствия ей доставлял и поиск новых кратчайших маршрутов выезда из Лондона. Да и в самом городе она знала улицы не хуже иного таксиста.

Сегодня она избрала юго-западное направление и теперь совершала головоломные виражи среди тесных улочек пригорода. Когда она выехала, наконец, на длинный гребень Лемешного Кряжа, была половина первого. Генриетта всегда любила вид, открывавшийся именно отсюда. Она затормозила как раз у места, где начинался спуск. Это был неправдоподобно золотой и роскошный мир в ярком осеннем освещении. «Люблю осень, — подумала Генриетта. — Насколько она богаче весны!» И вдруг ее словно захлестнуло на миг каким-то бурным счастьем. Это было острое чувство потрясающей радости. И тут же с грустью она подумала, что больше никогда не сумеет испытать такое счастье. Никогда…

Генриетта постояла с минуту, окидывая взглядом этот раззолоченный край, который, казалось, плыл, растворяясь в себе самом, затуманенный и ослепленный своей немыслимой красотой.

И вот она уже катит гребнем холма вниз, вниз — сквозь лес, по длинному и крутому спуску к «Пещере».

Едва Генриетта подъехала, Мэдж, сидевшая на перильцах террасы, приветственно замахала ей. Генриетте Мэдж нравилась и она была рада новой встрече.

В дверях появилась леди Энгкетл.

— А вот и Генриетта! Пока вы заведете своего скакуна в конюшню да засыплете ему овса, вас уже будет ждать накрытый стол.

— Знаете, Мэдж, а ведь Люси сделала весьма проницательное замечание, — сказала Генриетта, отведя машину за дом. — Я всегда гордилась тем, что не подвержена конским страстям моих ирландских предков. Когда растешь в среде, где говорят исключительно о лошадях, то уж насмотришься на все самое лучшее, что только есть по части коневодства, и все-таки останешься к этому равнодушной. А вот Люси как раз и показала мне, что я обращаюсь с автомобилем совсем как с лошадью. И ведь это сущая правда.

— Да, я знаю, — сказала Мэдж. — А Люси — это прямо грозное явление природы. Сегодня утром она мне сказала, что я могу быть сколько угодно грубой, пока живу здесь.

Генриетта сразу поняла и кивнула.

— Конечно, это из-за твоего магазина.

— Да. Когда проводишь день за днем в чертовой комнатушке и надо быть вежливенькой со всякими нахалками, величать их «мадам», стаскивать им платья через голову и с улыбкой глотать любую дерзость, какую им заблагорассудится ляпнуть, — тут, пожалуй, захочешь ругаться и грубить! Знаешь, Генриетта, я всегда удивляюсь, отчего это люди считают, будто идти «в услужение» унизительно, а вот работать в торговле — превосходное занятие для независимых натур. В магазине сносишь такое высокомерие, какое не снилось Гад-жену или Симмонс, или любому порядочному слуге.

— Наверное, это гадко, дорогая. Я от души желаю тебе менее превосходного и независимого способа зарабатывать на жизнь.

— Как бы там ни было, Люси — ангел. И я буду великолепно груба со всеми в этот уик-энд.

— А кто приедет? — спросила Генриетта, разделавшись с машиной.

— Кристоу собирались.

Мэдж выдержала паузу и продолжала:

— Эдвард недавно приехал.

— Эдвард? Как славно. Я вечность его не видела. Кто-нибудь еще?

— Дэвид Энгкетл. И ты, по словам Люси, окажешься полезной. Ты будешь не давать ему кусать ногти.

— Это, наверное, не для меня, — сказала Генриетта.

— Не люблю мешать людям, а тем более надзирать за их привычками. Как Люси выразилась дословно?

— Смысл был именно таков. Да, а еще у него появился кадык.

— В связи с этим от меня ничего не ожидают? — встревоженно спросила Генриетта.

— И что ты должна быть мила с Гердой.

— Будь я Гердой, как бы я ненавидела Люси!

— А завтра к ленчу ожидается некто, распутывающий преступления.

— Надеюсь, мы не затеем игру в убийство?

— Не думаю. По-моему, это просто гостеприимство.

Голос Мэдж чуть изменился.

— К нам идет Эдвард.

«Милый Эдвард», — подумала Генриетта с внезапным сердечным волнением.

Эдвард Энгкетл был очень высок и худ. Улыбаясь, он подошел к девушкам.

— Привет, Генриетта! Я тебя больше года не видел.

— Здравствуй, Эдвард.

«Какой Эдвард приятный! Мягкая улыбка, морщинки в углах глаз. И вся его трогательная угловатая фигура… Боже, как я рада его видеть!» — подумала Генриетта.

После трапезы Эдвард сказал Генриетте:

— Пойдем прогуляемся?

У Эдварда был свой способ прогуливаться — медленно брести.

Тропа уводила за дом, извиваясь среди деревьев. «Совсем как роща в Айнсвике», — подумала Генриетта. Милый Айнсвик, как хорошо им было там! Она заговорила с Эдвардом об Айнсвике. Стала раскручиваться лента воспоминаний.

— А помнишь нашу белку? С покалеченной лапкой. Мы еще держали ее в клетке, пока лапа не зажила.

— Еще бы! У нее было такое смешное имя — надо же, забыл.

— Чамли-Марджорибэнкс!

— Точно!

Оба они рассмеялись.

— А старая мисс Бонди, домоправительница, всегда говорила, что белка когда-нибудь удерет по дымоходу.

— А мы еще сердились…

— Но так оно и случилось.

— Она все сама и устроила, — сказала Генриетта уверенно. — Она вложила эту мысль в белкину голову. Скажи, Эдвард, все осталось таким же? Или изменилось? Мне всегда кажется, что там все, как прежде.

— Почему бы тебе не проверить самой? Ты давным-давно не была там.

— Да, верно.

«Как, в самом деле, — подумала она, — я могла прожить столько времени без Айнсвика? Дела, увлечения, новые знакомства…»

— Ты же знаешь, что всегда была бы желанной гостьей.

— Как ты добр, Эдвард!

«Милый Эдвард со своей трогательной угловатостью!»

Помолчав, он сказал:

— Я рад, что ты любишь Айнсвик.

— Айнсвик — прелестнейшее в мире место, — мечтательно отозвалась она.

Длинноногая девчонка с растрепанной каштановой гривой… счастливая девочка и знать не знавшая, что жизнь готовит для нее… девушка, любившая деревья…

Быть счастливой и не подозревать об этом! «Вот бы вернуться», — подумалось ей. Вслух же она вдруг сказала:

— А Игдразиль[4] все стоит?

— Его сожгло молнией.

— Ах, нет, нет!.. Неужели Игдразиль?

Она была поражена. Игдразиль — такое имя она дала большущему дубу. Если уж Игдразиль был повержен богами, значит, ничего незыблемого нет. Лучше уж не возвращаться.

— Ты помнишь свой особый знак — «знак Игдразиль»?

— А, смешное дерево, не похожее ни на одно дерево на свете? Да, я вечно рисовала его на клочках бумаги. И продолжаю рисовать, Эдвард! На промокашках, телефонных книгах, на табличках для бриджа. Я делаю это машинально, стоит мне задуматься. Дай-ка карандаш.

Он протянул ей блокнот с карандашом, и она, улыбаясь, набросала забавное дерево.

— Да, — сказал он, — это Игдразиль.

Они дошли почти до конца тропы. Генриетта села на поваленный ствол. Эдвард опустился рядом.

Она глядела сквозь кроны.

— А тут слегка похоже на Айнсвик. Своего рода карманный Айнсвик. Я иногда думаю, уж не потому ли Люси с Генри поселились здесь? Тебе так не кажется?

— Возможно.

— Никогда нельзя сказать, что у Люси на уме… Ну, а ты, Эдвард, чем занимался все это время, что мы не виделись?

— Ничем, дорогая.

— Боже, какое самоуничижение!

— Деятельность никогда не была моей сильной стороной.

Она бросила на Эдварда быстрый взгляд. Что-то необычное послышалось ей в его тоне. Но он глядел на нее спокойно. И опять Генриетта почувствовала прилив глубокого волнения.

— Возможно, это мудро, — сказала она.

— Мудро? Что?

— Отрешиться от деятельности.

Эдвард ответил медленно, подбирая слова:

— Так странно это слышать от тебя, Генриетта. От тебя, такой благополучной.

— Ты считаешь меня благополучной?

— Да, дорогая. Ты принадлежишь искусству. Ты должна гордиться своим талантом. Не можешь не гордиться.

— Ясно, — сказала Генриетта. — Многие мне так говорили. Они не понимают, не понимают азов моего ремесла. И ты не понимаешь, Эдвард. Как будто стоит вознамериться изваять что-нибудь — и вот, пожалуйста. Нет, образ овладевает тобой, мучает, преследует, так что рано или поздно сдаешься на милость ему и тогда, ненадолго, обретаешь покой, пока все не начинается сначала.

— А ты хочешь покоя?

— Временами мне кажется, что покоя я хочу больше всего на свете.

— Ты могла бы его иметь в Айнсвике. Ты снова стала бы там счастливой. Даже… даже если бы тебе пришлось терпеть меня. Ну как, Генриетта? Почему бы тебе не переехать в Айнсвик, не сделать его своим домом? Он всегда ждет тебя, ты же знаешь.

Генриетта медленно повернула лицо к нему.

— Ты очень нравишься мне, Эдвард. Из-за этого мне так тяжело продолжать говорить «нет».

— Это и есть твое «нет»?

— Прости.

— Ты уже говорила мне «нет» и раньше, но сейчас… в общем, я подумал, что ответ мог быть другим. Сегодня ты счастлива, Генриетта, ты не будешь это отрицать.

— Мне было очень радостно.

— Даже твое лицо — оно моложе, чем было утром.

— Я знаю.

— И ведь мы оба были счастливы, говоря об Айнсвике, думая о нем. Разве тебе не ясно, что это означает, Генриетта?

— Скорее, тебе не ясно, что это означает. Всю эту прогулку мы жили в прошлом.

— Прошлое иногда — прекрасное место для обитания.

— Вернуться туда не дано. Единственное, что никому не дано.

Несколько минут он молчал, потом сказал спокойным, ровным голосом:

— В сущности, ты подразумеваешь, что не выйдешь за меня из-за Джона Кристоу.

Генриетта не ответила, и Эдвард продолжал:

— Это так, ну разве нет? Не будь на свете Джона Кристоу, ты бы стала моей женой.

— Я не представляю себе жизни без Джона Кристоу, — резко ответила она. — Тебе следует это понять!

— Раз так, что мешает ему развестись, чтобы вы могли соединиться?

— А Джон и не собирается. И неизвестно, захотела ли бы я стать его женой, если бы он и сделал это. У тебя совершенно неверные представления о нас.

Задумчиво, словно размышляя вслух, Эдвард сказал:

— Джон Кристоу. В этом мире слишком много Джонов кристоу.

— Ты неправ. Очень мало людей, подобных Джону.

— Прекрасно, если это так. На мой взгляд, по крайней мере, — он поднялся. — Нам лучше вернуться.

Глава 7

Когда они сели в машину, а Льюис закрыла парадную дверь дома на Харли-стрит, Герда ощутила, как боль изгнания пронзает ее. Хлопок двери был последней каплей. Обратного пути нет — а впереди этот жуткий уик-энд. А ведь дома гора дел, которые нельзя оставлять… Закрыла ли она кран в ванной? И счет из прачечной. Она его положила… вот только куда? Хорошо ли оставлять детей с мадемуазель? Она ведь такая… такая… Будет ли Теренс, например, хоть изредка делать что-нибудь из того, что велит мадемуазель? У французских гувернанток, видимо, никогда не бывает авторитета.

Она села за руль, все еще придавленная тоской, и нервно нажала стартер. Нажала еще раз. И еще. Джон сказал:

— Мотор заведется успешнее, если ты включишь зажигание.

— Ой, какая я глупая!

Она бросила на него быстрый, тревожный взгляд. Если Джон сразу начнет злиться… Но, к ее облегчению, он улыбался. «Это потому он так мил, что мы едем к Энгкетлам».

Бедный Джон, он так напряженно работал! Его жизнь бескорыстна, всецело посвящена другим. Неудивительно, что он так предвкушает этот долгий уик-энд. И, возвращаясь мысленно к разговору за столом, она сказала, раньше чем нужно нажав сцепление, так что машину рвануло с места:

— Знаешь, Джон, не шутил бы ты, ей-богу, будто ненавидишь больных. Это очень здорово, как ты умеешь легко относиться ко всему, что ты делаешь, и я это понимаю. Но не дети. Терри особенно. Он все понимает дословно.

— Не раз бывало, — сказал Джон, — когда Терри мне казался почти взрослым, не то что Зена! Доколе девочка может оставаться каким-то ворохом жеманства?

Герда не сдержала чуть заметной радостной улыбки. Джон, она знала, поддразнивает ее.

— По-моему, дорогой, детям полезно понять, что жизнь врача — это бескорыстие и самоотдача.

— О, боже, — воскликнул Кристоу.

Герда мигом осеклась. Приближавшийся светофор уже давно горел зеленым глазом. Наверняка, решила она, свет переключится до того, как я успею проехать. И она начала притормаживать. Зеленый не гас. Джон Кристоу забыл свой обет не высказываться по поводу Г'ердиного вождения и спросил:

— Чего ради мы остановились?

— Я думала, он сейчас переключится…

Она резко нажала на акселератор, машина дернулась и заглохла. На перекрестке злобно загудели машины.

Джон сказал — и вполне любезно:

— Честное слово, Герда, ты — наихудший в мире водитель.

— Светофоры — это мое вечное мучение. Никогда не знаешь, когда они переключатся.

Джон искоса бросил быстрый взгляд на Гердино напряженно-несчастное лицо.

«Все ее мучит», — подумал он, пытаясь представить, каково жить в подобном состоянии. Но он не был человеком богатого воображения и ничего у него не вышло.

— Видишь ли, — Герда гнула свою линию. — Я всегда внушала детям, что жизнь врача — это жертвенность, желание облегчить людские страдания, это жажда служить другим. Это так благородно — и я так горжусь, что ты отдаешь этому делу все свое время и силы, что никогда не щадишь себя…

Джон перебил ее:

— А тебе не приходило на ум, что мне нравится быть врачом, что это радость, а не жертва! Ты не представляешь, как это чертовски интересно!

«Да нет, — подумал он, — Герде сроду этого не понять!» Расскажи он ей о миссис Крэбтри и клинике Маргарет Рассел, она и тут бы усмотрела в нем лишь ангельского целителя бедных.

— Тонущая в патоке, — пробормотал он чуть слышно.

— Что? — Герда наклонилась к нему.

Он покачал головой.

Если бы он сказал Герде, что пытается найти лекарство от рака — это вызвало бы ее отклик, — она могла понять простую, обращенную к чувствам информацию. Но никогда бы она не поняла своеобразного обаяния замысловатостей болезни Риджуэя — он сомневался даже, смог бы втолковать ей, что это вообще за болезнь такая. «Особенно, — подумал он с усмешкой, — из-за того, что мы и сами не очень-то знаем. Нам, собственно, неизвестно, отчего перерождается кора головного мозга».

Вдруг его осенило, что Теренса, пусть и мальчишку, болезнь Риджуэя заинтересовать бы могла. Ему понравилось то, как Теренс оценивающе поглядывал на него перед тем, как заявить: «Я думаю, папа вовсе не шутит». Последние несколько дней Теренс был в немилости за поломку кофейной мельницы. Какая-то чушь: пытался, видите ли, изготовить аммиак. Аммиак? Странный ребенок, зачем ему аммиак? Между прочим, это любопытно.

Молчание Джона успокоило Герду. Она лучше ладила с управлением, если ее не отвлекали разговорами. Кроме того, раз Джон погружен в мысли, меньше вероятность, что он замечает скрежещущий звук при переключении скорости. Герда знала, что у нее это получалось вполне недурно, но только не тогда, когда с ней едет Джон. Ее нервозная решимость делать сегодня все как надо привела к обратному результату: руки стали неуклюжими, она давила на педаль или слишком сильно, или недостаточно, а затем нажимала на рычаг переключения скоростей так быстро и неловко, что раздавался протестующий визг.

— Легче, Герда, легче, — когда-то давно втолковывала ей Генриетта. И показывала, как. — Ты все не можешь ощутить, когда она сама просит переключения. Держи руку легко, пока ты это не почувствуешь. Ты не дави на рычаг, ты почувствуй.

Но Герде эта задача оказалась непосильной. Казалось бы, все должно получаться как надо, ведь она нажимала более или менее в том направлении! Машины следовало бы делать так, чтобы они не издавали такого жуткого скрежета.

«В общем, — думала Герда, начиная подъем по Мершем Хилл, — эта поездка проходит не так уж плохо».

Джон все еще витал где-то и не заметил прямо-таки трубного рева в коробке, когда показался Кройдон. Тут она оптимистично, (ибо машина набирала скорость) переключила на третью — и мотор тут же заглох. Джон очнулся от своих грез.

— Ты не нашла удачнее места для переключения скоростей, кроме как на подъеме?

Герда стиснула зубы. Теперь уже близко. Она предпочла бы ехать туда еще несколько часов, пусть бы даже Джон и вышел из себя.

Но они уже едут Лемешным Кряжем, а вокруг них — пламенеющие осенние леса.

— Так удивительно — из Лондона попасть сюда, — воскликнул Джон. — Подумай, Герда, а мы почти все время торчим в своей тусклой гостиной и распиваем чай.

Их полуосвещенная гостиная встала перед глазами Герды мучительно-прекрасным видением. О, если бы сидеть сейчас там!

— Местность выглядит прелестно, — героически проговорила она.

Крутой спуск с холма. Теперь спасения нет. Смутная надежда на избавляющее от кошмара вмешательство чего-то не сбылось. Вот они и приехали.

Когда они въезжали, она немного утешилась, завидя Генриетту, сидящую на перилах с Мэдж и высоким худощавым мужчиной. Она испытывала какое-то доверие к Генриетте, не раз внезапно приходившей ей на помощь, когда дела оборачивались совсем худо.

Джон тоже рад был видеть Генриетту. Самое прекрасное в жизни — это после роскошной картины осени и спуска с холмов встретить здесь Генриетту. Она была в его любимом наряде: в зеленом твидовом костюме, который так гармонировал с окружающей природой. Она сидела, вытянув длинные стройные ноги. Ему не было необходимости говорить с ней сейчас — один быстрый взгляд, мимолетная улыбка… Ему достаточно было знать, что она здесь и ждет его, представляя, каким пустым и невеселым был бы уик-энд без нее.

Приветствовать их вышла леди Энгкетл, которой ее такт предписывал по отношению к Герде куда большую теплоту, чем была бы уместна с другим гостем.

— Ну до чего же я счастлива вас видеть, Герда! Мы же век не виделись! И Джон!

Становилось ясно, что Герду ожидали с пылким нетерпением, а Джон — лишь приложение к ней. Такая несуразица сразу вогнала Герду в столбняк неловкости.

— Вы знакомы с Эдвардом Энгкетлом? — продолжала Люси.

Со словами: «По-моему, нет» Джон кивнул Эдварду. Вечернее солнце зажгло золото волос Джона, подчеркнув голубизну глаз. Так мог выглядеть сошедший на берег викинг Вильгельма Завоевателя. Его голос, низкий и звучный, был приятен для слуха, и магнетизм всей его личности покорял окружающих. Увы, Эдвард, по контрасту с Джоном, выглядел бескровным, слишком бесцветным. Угловат, сутул, словно привидение старого замка…

Генриетта предложила Герде осмотреть огород.

— Люси, конечно, потащит нас любоваться каменным садом и осенними клумбами, — говорила она по дороге. — Но мне всегда были по душе огороды — милей и приятней. Можно посидеть возле огуречных грядок или зайти в теплицу. Никто не беспокоит, да и есть что пожевать.

Они и правда нашли перезрелый горох. Генриетта ела его сырым, а Герде он не понравился. Она была рада ускользнуть от Люси, сегодня еще более оживленной, чем обычно. Зато с Генриеттой Герда говорила почти воодушевленно. Вопросы Генриетты были таковы, что у нее всегда было что ответить. Через десять минут Герда почувствовала себя куда лучше и начала думать, что уик-энд, в конце концов, может оказаться не так уж страшен.

Зена ходит в школу и ей только что подарено новое платье. Герда пространно его описала. Да, и новый магазин кожаных изделий тоже очень мил. А правда ли, интересовалась Генриетта, так легко самой сплести сумку? Герда должна ей показать.

До чего же, в самом деле, легко сделать так, чтобы Герда выглядела счастливой, и как этот счастливый вид ее разительно преображает! «Бедняжка сейчас свернется клубком и замурлыкает», — подумала Генриетта.

Они сидели, довольные, на углах парниковых рам, и солнце, теперь уже низкое, создавало видимость летнего дня. Внезапно они обе замолчали. Безмятежность сползла с лица Герды. Плечи ее поникли. Она вздрогнула, когда Генриетта заговорила.

— Почему ты приезжаешь, если ненавидишь все это?

Герда торопливо начала:

— Да нет. Не знаю, с чего ты это взяла…

На миг запнувшись, продолжала:

— Это ведь так здорово — укатить из Лондона, а леди Энгкетл просто ужасно добрая.

— Люси? Ничего подобного.

Герду это слегка ошарашило.

— Да нет же. Она всегда так любезна со мной.

— У Люси прекрасные манеры и она умеет быть приятной. Но она скорее жестокая женщина. Это, я думаю, оттого, что она понятия не имеет, как думают и что чувствуют люди обыкновенные. И тебе ненавистно бывать здесь, Герда! Ты же это знаешь. Так чего ради приезжать с такими чувствами?

— Ну, видишь ли, это нравится Джону.

— О, Джону тут по душе. Но ты бы могла отпускать его одного.

— Он не захочет. Уик-энд без меня ему будет не в радость. Он совсем лишен эгоизма. Он считает, что для меня большое счастье выезжать за город.

— За город — это хорошо, — сказала Генриетта, — только не надо добавлять к Энгкетлам.

— Я… я не хотела создавать впечатление, будто я неблагодарна.

— Милая Герда, да и почему это мы должны быть тебе по душе? Я всегда считала, что мы, Энгкетлы — отвратное семейство. Все мы обожаем собираться и говорить на собственном необыкновенном языке. Неудивительно, если постороннему хочется убить нас.

Помолчав, она добавила:

— Кажется, время идти к чаю. Вернемся.

Она наблюдала за лицом Герды, когда та встала и зашагала к дому. «А ведь это здорово, — подумала Генриетта, — увидеть вдруг, как именно выглядели лица христианских мучениц перед выходом на арену со львами.

Едва выйдя за изгородь, они услышали выстрелы, и Генриетта заметила:

— Похоже, избиение Энгкетлов уже началось.

Оказалось, сэр Генри и Эдвард заспорили об огнестрельном оружии, иллюстрируя доводы пальбой из пистолетов. Оружие было страстью сэра Генри, и он располагал целой коллекцией. Он вынес несколько пистолетов и мишени, и они с Эдвардом затеяли состязание.

— А, Генриетта! Попробуйте-ка, сумеете ли застрелить грабителя?

Генриетта взяла у него револьвер.

— Ага. Правильно. Да, цельтесь вот так.

Трах!

— Не попали вы в него, — сказал сэр Генри.

— Ну-ка, а Герда?

— Ой, я не знаю…

— Давайте, миссис Кристоу. Это совсем просто.

Герда выстрелила, вздрогнула и зажмурилась. Пуля отклонилась больше, чем у Генриетты.

— И я хочу, — сказала Мэдж, подходя.

— Это труднее, чем кажется, — заметила она после двух попыток. — Но довольно забавно.

Из дома вышла Люси. Следом показался высокий и мрачный юноша.

— Это Дэвид, — объявила она.

Пока ее муж приветствовал Дэвида Энгкетла, она взяла у Мэдж револьвер, перезарядила его и без лишних слов трижды продырявила мишень рядом с центром.

— Отлично, Люси, — воскликнула Мэдж. — Я и не знала, что стрельба входит в число ваших сильных сторон.

— Люси, — сурово сказал сэр Генри, — всегда убивает того, в кого стреляет.

И добавил с мечтательной интонацией:

— Однажды это пригодилось. Помнишь, дорогая, головорезов, что напали на нас в тот день на азиатской стороне Босфора? Двое уже повалили меня и подбирались к моему горлу.

— А что делала Люси? — спросила Мэдж.

— Дважды пальнула в кучу. Я даже не знал, что у нее с собой пистолет. Одному негодяю прострелила ногу, а другому — плечо. Это была наибольшая опасность, какой я подвергался в сем мире. Не представляю, как она не убила меня.

Леди Энгкетл улыбнулась ему:

— Я считаю, что всегда надо идти на некоторый риск, — сказала она мягко. — И делать это быстро, не слишком раздумывая.

— Восхитительная мысль, дорогая, — сказал сэр Генри. — Но мне всегда было немного огорчительно, что риском, на который ты пошла, был я!

Глава 8

После чая Джон предложил Генриетте: «Прогуляемся?» а леди Энгкетл сказала, что она должна показать Герде «каменный сад» [5], хотя конечно, сейчас не самое подходящее время года.

«Прогулка с Джоном, — подумала Генриетта, — менее всего похожа на прогулку с Эдвардом». С Эдвардом у нее чаще всего было чувство убитого времени. Он был прирожденный убийца такого рода. Гуляя с Джоном, она неизменно наполнялась бодростью, а сегодня, поднимаясь на Лемешный Кряж, даже сказала, переводя дух:

— Это не марафон, Джон!

Он засмеялся и умерил шаг.

— Я тебя уморил?

— Да нет, я могу ходить быстро, но зачем? Мы ведь ни за кем не гонимся. Откуда вообще в тебе эта свирепая энергия? Ты от себя самого убегаешь?

Его шаги замерли.

— Почему ты так сказала?

Генриетта взглянула на него с удивлением.

— Я не вкладывала в это никакого особенного смысла.

Джон снова зашагал, но теперь уже медленнее.

— В самом деле, — сказал он. — Я устал. Я очень устал.

Она слышала утомление в его голосе.

— Как там Крэбтри?

— Еще рано говорить, но, по-моему, я понял, в чем дело. Если это так, — его шаги опять ускорились, — мы на пороге открытия.

— Ты хочешь сказать, что будет найдено средство от болезни Риджуэя? Что от нее не будут умирать?

— Разве что случайно.

«Какие странные люди — врачи», — подумала Генриетта. Случайно!

— Иначе говоря, это откроет широчайшие возможности.

Он глубоко вздохнул.

— Приятно оказаться здесь, приятно наполнить легкие этим воздухом, приятно видеть тебя. — Он издал один из своих внезапных быстрых смешков. — И это все будет приятно Герде.

— Герда, разумеется, просто обожает бывать в «Пещере»?

— Конечно. Кстати, встречал я Эдварда Энгкетла раньше? Не могу припомнить. Такое невыразительное, ускользающее лицо.

— Эдвард прелесть. Я всегда была без ума от него.

— Ладно, давай не будем тратить время на Эдварда. Ни один из этих людей не стоит траты времени.

Генриетта тихо сказала:

— Иногда, Джон, я боюсь тебя!

Он повернул к ней изумленную физиономию.

— Ты так невнимателен, так — да, слеп!

— Слеп?

— Ты не сознаешь — ты не видишь — ты на редкость черств! Ты понятия не имеешь, что думают, что переживают другие.

— Я мог бы утверждать как раз обратное.

— Ты видишь, конечно, но только то, до чего снисходишь. Ты похож на прожектор. Мощный луч выхватывает нужное тебе место, а вокруг него тьма!

— Генриетта, милая, о чем ты?

— Это опасно, Джон! Ты убежден, что ты всем нравишься, что все хорошо к тебе относятся. Люди вроде Люси, например.

— Я не по душе Люси? — озадаченно спросил он. — Я всегда был у нее любимчиком.

— Итак, ты готов поручиться, что нравишься ей? А я в этом не убеждена. А Герда, а Эдвард… о, а Мэдж, а Генри! Ты знаешь, что они испытывают к тебе?

— А Генриетта? Знаю ли я, что испытывает она?

Он на миг поймал ее руку.

— В любом случае — я уверен в тебе.

Она высвободила руку.

— Ни в ком не будь уверен в этом мире, Джон!

Его лицо помрачнело.

— Для меня это пустые слова. Я уверен в тебе, я уверен в себе. По крайней мере…

Он весь вдруг как-то переменился.

— Ты что, Джон?

— Знаешь, что я сам услышал от себя сегодня? Нечто совершенно нелепое: «Я хочу домой». Это мои собственные слова, но я не имею ни малейшего понятия, что они означают.

Генриетта сказала медленно:

— В твоем сознании наверняка были какие-то образы.

Он ответил резко:

— Никаких. Решительно никаких.

За ужином Генриетту посадили рядом с Дэвидом, и со своего конца стола Люси телеграфировала тонкими бровями — не приказы, нет — Люси никогда не приказывала, — но просьбы. Сэр Генри, чувствовавший себя всего лучше с Гердой, вполне в этом смысле преуспел. Джон с насмешливым лицом следил за петлями и скачками оригинального мышления Люси. Мэдж несколько высокопарно разговаривала с Эдвардом, выглядевшим чуть рассеяннее обычного.

Дэвид глядел волком и крошил нервными пальцами хлеб.

Он прибыл в «Пещеру» настроенным до предела пессимистически. До этого дня Дэвид никогда не встречался ни с сэром Генри, ни с леди Энгкетл и, отвергая Британскую империю вообще, он был готов отвергнуть и этих ее отпрысков. Эдварда, с которым был знаком, не выносил как дилетанта. Критическим оком юноша оценивал всех остальных гостей. Родственнички вполне ужасны, и он решил говорить присутствующим то, что им меньше всего могло понравиться.

Генриетту и Мэдж Дэвид сразу сбросил со счетов как пустоголовых. Этот доктор Кристоу, со всей его многозначительностью, образец шарлатана с Харли-стрит, а жена его вообще глупышка.

Дэвид мучительно поводил шеей в воротничке и страстно желал, чтобы эти люди могли узнать, какой мелкотой он их считает. Просто ничтожествами. Повторив это про себя трижды, юноша почувствовал себя куда лучше. Глядел он все еще сердито, но хлеб оставил в покое.

Хотя Генриетта послушно подчинялась сигнализации бровей, она испытывала некоторые трудности в общении со своим соседом. Краткие ответы Дэвида были предельно неучтивы. Под конец она прибегла к методу, применявшемуся ею раньше с косноязычным ребенком. Она намеренно заговорила тоном, не терпящим и даже не предполагающим возражений, о современных композиторах, зная, что Дэвид обладает массой технических и музыкальных познаний. К ее удивлению замысел удался. Дэвид подтянулся, распрямив расслабленный позвоночник. Голос его не был больше тихим и бубнящим.

— Это показывает, — заявил юный джентльмен на чистых, звучных тонах, останавливая холодный взгляд на Генриетте, — что вы ничего не смыслите в данном вопросе.

С этого момента и до конца обеда он четко и едко просвещал ее, и Генриетта с приличествующей кротостью ему внимала.

Люси Энгкетл посылала через стол восторженные взгляды, а Мэдж посмеивалась про себя.

— Вы так находчивы, дорогая, — зашептала леди Энгкетл, чуть сжав Генриетте руку, когда они переходили в гостиную. — Печально сознавать, что имей люди поменьше в головах, они бы лучше знали, что делать руками. Что вы предпочитаете — покер, бридж или рамми, или что-нибудь совсем-совсем простое, вроде «мертвой хватки»[6]?

— Я думаю, Дэвид был бы оскорблен «мертвой хваткой».

— Вы, конечно, правы. Я уверена, что и бридж он сочтет ничего не стоящим, так что у него будет повод покрыться от презрения к нам очаровательным румянцем.

Были поставлены два стола. Генриетта играла с Гердой против Джона и Эдварда. Она не считала такое расположение наилучшим. Ей хотелось бы защитить Герду от Люси и, если возможно, от Джона тоже, но Джон проявил инициативу. А Эдвард опередил Мэдж.

«Обстановка не слишком уютная», — подумала Генриетта. Она прекрасно понимала, в чем причина. Во всяком случае, раз уж карты дали им подобие передышки, то пусть Герда выиграет. И в самом деле, Герда играла совсем неплохо — вдали от Джона она становилась естественней — хотя и играла нервно, обладала неважной проницательностью и была не слишком тверда в оценке ситуации. Джон был хорошим, хотя и самоуверенным игроком. Эдвард играл превосходно.

Вечер медленно влачился, и за столом Генриетты все еще разыгрывали первый роббер. Удивительная натянутость в отношениях сказывалась на игре, где лишь один участник не подозревал ничего.

Для Герды это был роббер, от которого ей на сей раз посчастливилось получить удовольствие. Она ощущала поистине радостное волнение.

И в такую-то минуту Джон, неспособный удержаться от критического отношения, которое подрывало веру Герды в себя больше, чем он, видимо, мог представить, воскликнул:

— Почему, скажи на милость, ты пошла трефами, Герда? — на что почти мгновенно получил торопливое возражение Генриетты:

— Что за чушь, Джон! Конечно, ей ходить с треф. Это единственно возможный ход!

Наконец Генриетта со вздохом придвинула к себе таблицу премий и штрафов.

— Круг и роббер. Но не думаю, что это нам с тобой много принесет, Герда.

— Ловко разыграно, — сказал Джон деланно веселым голосом.

Генриетта зло взглянула на него. Она знала этот тон. Резко поднявшись, Генриетта направилась к камину, Джон последовал за ней. Он начал с игривым видом:

— Ты не всегда играешь в поддавки, а?

Генриетта ответила мягко:

— Наверное, моя игра была слишком тривиальной. Но как презренно всегда жаждать победы!

— Ты хочешь сказать, что желала победы в игре Герде. В твоем страстном желании помочь ближнему не проведена граница лжи.

— Что за гадкая формулировка!

— Ты так старалась выглядеть абсолютно равной по силам с моей партнершей.

«Ну конечно же, Джон заметил мою уловку. Эдвард играл безошибочно — не за что было уцепиться. Ошибкой был выбор игры. Руководство было надежным, но явным, а будь оно чуть менее заметным, успех был бы обеспечен».

Это мучило Генриетту. Эдвард, она знала, никогда не стал бы подыгрывать, чтобы победила она, Генриетта. Он для этого был слишком пропитан английским спортивным духом. Нет, решила она, это было той самой последней каплей, переполнившей чашу терпения. Этого он оказался уже не в состоянии вынести.

Она сразу почувствовала себя взвинченной. Ей перестало сегодня нравиться у Люси.

И тут-то, неожиданно и театрально, с той нереальностью, что так присуща сценическим подмосткам, через окно явилась Вероника Крей.

Французское окно[7] не было закрыто из-за вечерней духоты. Вероника широко распахнула его, шагнула и остановилась, как в раме, на фоне ночи, улыбаясь немного застенчиво, совершенно очаровательная; прежде, чем заговорить, она выждала именно тот ускользающе малый миг, который так необходим для уверенности в слушателях.

— Вы должны простить меня, хоть я и врываюсь таким способом. Леди Энгкетл, я ваша соседка — из того нелепого особняка «Голубятня». Произошло ужаснейшее несчастье!

Ее улыбка из просто вежливой стала лукавой.

— Нет спичек! Ни единой коробки во всем доме! И субботний вечер. Такая глупость с моей стороны. Но что я могу сделать? Я направляюсь сюда молить о помощи своих единственных соседей на расстоянии мили.

Еще несколько мгновений все молчали — дама произвела ошеломляющее впечатление. Она была хороша — не «довольна хороша» и даже не ослепительно хороша, а так уж хороша, что перехватывало дыхание! Волны бледно мерцающих волос, изгиб рта, серебристые лисы на плечах и ниспадающие складки белого бархатного платья.

Она переводила взгляд с одного гостя на другого — смеющаяся, очаровательная.

— А я курю, — добавила она, — как паровоз. И зажигалка моя отказала. И вдобавок завтрак, газовая плита и все такое, — она всплеснула руками. — Я почувствовала себя круглой дурой.

Люси двинулась к ней — сама доброта плюс чуточку иронии.

— Отчего же, конечно… — начала она, но Вероника Крей перебила ее. Она вперилась в Джона Кристоу. Выражение предельного изумления и еще не уверовавшей в себя радости отразилось на ее лице.

— Как? Ну да, Джон! Джон Кристоу! Теперь мне уж ничто не покажется невероятным. Мы не виделись сколько лет! И вдруг встречаемся здесь!

Она схватила его за руки. Она так и светилась, просто пылала, полуобернувшись к леди Энгкетл.

— Вот это самый удивительный сюрприз! Джон — мой старый, старый друг. Он был первым, кого я любила! Я ведь была без ума от тебя, Джон.

Говорилось это с полуусмешкой женщины, движимой забавными воспоминаниями о первой любви.

— Я всегда считала, что Джон — человек необыкновенный!

Сэр Генри, учтивый и изысканный, подошел к ней.

— Вы непременно должны выпить с нами, — сказал он, протягивая бокал.

Леди Энгкетл попросила:

— Мэдж, дорогая, позвоните дворецкому.

Когда появился Гаджен, Люси промолвила:

— Коробку спичек, Гаджен. Ведь у нашего повара их девать некуда?

— Как раз сегодня купили дюжину, ваша милость.

— Тогда принесите полдюжины, Гаджен.

— Ах нет, леди Энгкетл, довольно одной! — запротестовала, смеясь, Вероника. Она уже успела выпить и улыбалась всем вокруг.

— Вероника… Моя жена, — представил Герду Джон.

— Ах, до чего приятно познакомиться с вами. — Веронику явно обдало ветерком замешательства.

Гаджен внес на серебряном подносе несколько коробков спичек. Леди Энгкетл лсестом направила его к Веронике.

— О, дорогая леди Энгкетл, не все же!

Люси ответила царственно-небрежным жестом:

— Ну, это так скучно — иметь что-то в одном экземпляре. Можете свободно брать про запас.

Сэр Генри сказал любезно:

— А как вам живется в «Голубятне»?

— Я ее просто обожаю. Поразительно, что здесь, под боком у Лондона, можно чувствовать себя в таком шикарном уединении.

Вероника поставила бокал и плотнее запахнулась в свои меха. Она одарила всех улыбкой.

— Я вам так признательна! Вы так любезны!

Благодарность распределялась между сэром Генри, леди Энгкетл и, по каким-то неясным соображениям, Эдвардом.

— Ну, я понесу трофеи домой. Джон, — сказала она, даря его простодушной улыбкой, — ты должен проводить меня. Я ужасно хочу услышать, что ты делал все эти годы, пока мы не виделись. Хотя от этого я почувствую себя жутко старой.

Вероника направилась к выходу, и Джон последовал за ней. На прощанье актриса озарила всех ослепительной улыбкой.

Они с Джоном вышли. Сэр Генри постоял у окна, глядя им вслед.

— Какая превосходная теплая ночь, — сказал он.

Леди Энгкетл зевнула.

— Ах, дорогой, — пробормотала она, — пора идти спать. Генри, мы должны посмотреть фильм с ее участием. После сегодняшнего вечера я не сомневаюсь, что это должно быть дивное представление.

Они поднимались по лестнице. Желая Люси доброй ночи, Мэдж спросила:

— Дивное представление, вы сказали?

— А вы так не считаете, дорогая?

— Сдается мне, Люси, вы думаете, что у нее в «Голубятне» спички и не переводились?

— Думаю, там дюжины коробков, дорогая. Но не будем жадными. А представление было просто превосходным.

Двери, выходящие в коридор, затворены, голоса бормочут пожелания спокойной ночи. Слышно, как сэр Генри говорит:

— Я оставлю окно открытым для Кристоу.

Собственную дверь он запер.

Генриетта сказала Герде:

— Ну и шутницы эти актрисы. Они так необыкновенно входят и уходят.

И зевнув, добавила:

— Что-то я страшно хочу спать.

Вероника Крей быстрым шагом направилась через каштановую рощу к площадке с плавательным бассейном. Здесь была маленькая беседка, где в солнечные дни частенько сиживали Энгкетлы и где сейчас хозяйничал холодный ветер.

Вероника остановилась и, смеясь, повернулась к Джону. Она указала на покрытую опавшими листьями гладь бассейна.

— Не очень-то похоже на Средиземное море, а, Джон?

Он понял теперь, чего он ждал, понял, что все эти пятнадцать лет разлуки с Вероникой она продолжала быть с ним.

Синее море, запах мимоз, горячая пыль — гонимые, отбрасываемые, так по-настоящему и не забытые видения. Все они означали одно — Веронику. Ему, отчаявшемуся и погибающему от любви, снова было двадцать четыре, и на сей раз он не намеревался убегать.

Глава 9

Джон Кристоу вышел из каштановой рощи на сбегающий к дому зеленый откос. Стояла полная луна, и занавешенные окна придавали серебрившемуся в ее лучах дому на диво простодушное выражение. Он взглянул на часы. Три. На лице Джона мелькнула тревога. Он глубоко вздохнул. Он уже не был, даже отдаленно, влюбленным молодцем двадцати четырех лет. Он стал трезвым и практичным дядей как раз на сорок, с ясным и уравновешенным сознанием. Поступил он глупо, просто чертовски глупо, но не жалел об этом! Кристоу осознал вдруг, что стал сам себе хозяином. Словно годами тащил тяжесть, а теперь ее нет. Свободен. Свободен — и для него, Джона Кристоу, преуспевающего специалиста с Харли-стрит, Вероника Крей не значит ровно ничего. Из-за всего, что было в прошлом, образ Вероники никогда не оставлял его. Она являлась ему в ночных видениях, и Джон не гнал их, но теперь он избавляется от этого, благодарение Богу, навсегда. Он снова в настоящем — и теперь три часа ночи, причем, весьма похоже, что он, увы, несколько уронил себя.

Он пробыл с Вероникой почти три часа. Она вплыла как парусник, отрезала от берега, где остались друзья, и выиграла его, словно приз. Хотел бы он теперь знать, как они все к этому отнеслись. Что, к примеру, могла подумать Герда? А Генриетта? Правда, Генриетта заботила его куда меньше. Ей, он чувствовал, объяснить можно. Герде же трудно что-либо втолковать. А он не желал, определенно не желал семейных раздоров. Он всегда был готов, сколько себя помнил, идти на некоторый оправданный риск. Риск с больными, риск при выборе лечения, риск с помещением денег. Ничего чрезвычайного — всего лишь та разновидность риска, что близка к рубежу безопасности.

Если Герда догадается, если чуть заподозрит…

Но возможно ли подобное? Что, в сущности, он знал о Герде? В принципе, Герда поверит в то, что белое — это черное, если он скажет ей об этом…

Как он выглядел, выходя в окно следом за высокой победоносной фигурой Вероники? Что было написано на его лице? Не явилась ли всем ошеломленная, оглушенная внезапным чувством физиономия? Или они лицезрели мужчину, исполняющего долг вежливости? Джон не знал. У него не было ни малейшего представления на этот счет. Кристоу тревожился за свой покой, благополучие и безопасность. «Безумец, совершенный безумец», — думал он о себе с раздражением — и вдруг обрел утешение в этой мысли. Действительно, кто бы поверил, что он способен на подобное безумие?

Все давно спят, это ясно. Французское окно гостиной оставлено полураскрытым до его возвращения. Он снова оглядел безмятежно погрузившийся в сон особняк, что-то уж слишком затихший.

Вдруг он вздрогнул. Ему показалось, что он услышал слабый звук притворяемой двери. Джон резко обернулся. Неужели его кто-то выслеживает! Он стал всматриваться в темные окна. Быть может, кто-то приподнял штору, разглядывая его… Генриетта? Только не она — душу его охватила внезапная паника. Он не мог потерять Генриетту! Ему вдруг захотелось бросить в ее окно камешком, позвать ее. «Выйди, любовь моя. Выйди, и давай отправимся через лес, к Лемешному Кряжу, и там ты выслушаешь все, что мне теперь известно о себе, и что ты тоже должна знать». Он сказал бы Генриетте: «Я заново принимаюсь за все. Сегодня начинается новая жизнь. Отпало мешавшее жить, калечившее меня. Спрашивая утром — не убегаю ли я от себя самого, ты была права. Я потратил на это долгие годы, так как не знал, сила моя или слабость разлучили меня с Вероникой. Я боялся себя, боялся жизни. И тебя боялся тоже». Разбудить бы Генриетту, повести за собой через лес и там вместе дождаться мига, когда из-за кромки земли покажется солнце… «Безумец», — сказал он себе. Его пробрала дрожь. Было холодно — как-никак сентябрь уже на исходе. «Какого черта? Достаточно сумасбродств для одной ночи. Распутаться бы с тем, что есть — и то будет дьявольская удача!» Что, в самом деле, прикажете думать Герде, если его не будет всю ночь, если он явится одновременно с молочниками? И что скажут Энгкетлы? Впрочем, последнее его сейчас не тревожило. Для Люси все необычное как раз вполне нормально. Но Герда уже не из Энгкетлов. Герду предстояло убеждать, и ему бы следовало идти и приниматься за это со всем возможным пылом. Не исключено, что именно Герда и выслеживала его в этот глухой час. А если она шла за ним с самого начала? Излишне говорить, что так поступать не принято. Однако, из своего жизненного опыта он знал, — даже слишком хорошо, — что высоконравственные, чувствительные, утонченные люди постоянно это делают. Подслушивают у дверей, вскрывают письма, выслеживают и вынюхивают вовсе не потому, что хоть на миг одобряют такое поведение, а лишь не имея иной защиты перед лицом неизбежного страдания. «Бедняги, — думал он, — прекраснодушные страдающие бедняги». Не слишком сочувствуя слабости, Джон уважал страдание, ибо страдают сильные. Уж он это знает.

Если Герде станет известно… «Чушь, — уверял он себя, — откуда? Она давно спит. Да и нет у нее чуткого воображения, никогда не было». Он вошел в дом, включил свет, а окно закрыл и запер. Потом, погасив свет, быстро и бесшумно поднялся по лестнице и вошел в спальню.

Комната была темна, и можно было различить ровное дыхание Герды. Она зашевелилась, когда он закрывал дверь. Голос ее был сонно-невнятен:

— Это ты, Джон?

— Да.

— Наверное, очень поздно? Который час?

Он ответил непринужденно:

— Понятия не имею. Прости, что разбудил. Мне пришлось зайти к Веронике ненадолго, — Джон постарался вложить в голос побольше зевоты, — …выпить.

— Спокойной ночи, Джон, — пробормотала Герда.

Было слышно, как она повернулась в постели.

Ну, великолепно! Ему, как всегда, повезло. Как всегда его на миг отрезвила мысль, не слишком ли часто он выезжает на удаче? Сколько было таких минут, когда, сдерживая дыхание, он загадывал: «Если на этот раз не выйдет…» Но всякий раз выходило!

Он проворно разделся и лег. «А эта — над тобой и имеет над тобой власть…» Вероника! И она имела власть над ним. «Но уж больше нет, милая, — подумал он с оттенком мстительного удовлетворения. — С этим все. Теперь я от тебя свободен».

Глава 10

Когда наутро Джон спустился в гостиную, часы показывали десять. Завтрак был сервирован не на общем столе, а на небольшом боковом. Герде завтрак был подан в постель, что ее порядком смущало.

Ерунда, считал Джон, Должны же люди вроде Энгкетлов, все еще умудряющиеся держать слуг и дворецких, находить им какую-то работу.

Он был весьма благожелателен к Герде в это утро. Нервная возбужденность, повергавшая его последнее время в такое раздражение, исчезла. Леди Энгкетл сказала, что сэр Генри и Эдвард отправились поохотиться. У нее самой были на руках садовые перчатки, и она несла корзину. Он как раз говорил с ней, когда приблизился Гаджен и подал на подносе письмо.

— Велено прямо в руки, сэр!

Слегка подняв брови, он взял письмо.

Вероника!

Пройдя в библиотеку, Джон вскрыл его.

«Приди, пожалуйста, сегодня — и пораньше. Я должна тебя видеть.

Вероника».

«Как всегда, повелительна», — подумал он. Совсем не хочется идти. Потом Джону пришло в голову, что он заодно уж может и покончить со всем этим, и лучше сделать это немедленно!

Прямо из библиотеки он вышел на дорожку, ведущую к плавательному бассейну — своего рода центру всех тропинок. Одна взбегала в гору и терялась в лесу, другая — к цветочной аллее, третья вела от фермы, а по четвертой, избранной им сейчас, можно было выйти к шоссе. Считанные метры по шоссе — и вот особняк «Голубятня».

Вероника ждала его. Она окликнула его из окна вычурного, наполовину деревянного здания:

— Входи, Джон. Что-то утро нынче холодное.

В светлой гостиной весело пылал огонь в камине.

Окинув Веронику оценивающим взглядом, он ясно увидел то отличие от девочки из его воспоминаний, что ускользнуло от него накануне. По правде сказать, она стала даже красивее. Волосы ее, некогда темно-золотые, стали серебристо-платиновыми. И брови стали иными, придавая ее облику больше пикантности. Да она и не была никогда бездумной куклой. Веронику, припомнил он, определяли как актрису «интеллектуального толка». У нее была университетская степень и свое понимание Стриндберга и Шекспира. Теперь ему стало ясно то, что не было до конца очевидным прежде — ее совершенно баснословное самолюбие. Вероника привыкла добиваться своего, и под гладкими очертаниями этой красивой плоти он, казалось, ощущал злую и железную решимость.

— Я посылала за тобой, — сказала Вероника, протягивая ему сигареты, — потому что нам надо поговорить. Мы должны выработать условия. Нашего будущего, я имею в виду.

Он закурил и спросил с самым любезным видом:

— А у нас должно быть будущее?

Она наградила его гневным взглядом.

— Что ты хочешь сказать, Джон? Разумеется, должно быть. Мы потеряли пятнадцать лет. Нет нужды терять еще больше.

Он сел.

— Мне очень жаль, Вероника, но, боюсь, ты напрасно себя утруждала. Я был очень рад увидеть тебя снова. Но наши жизни никак не соприкасаются.

— Чушь, Джон. Я люблю тебя, а ты меня. Мы всегда любили друг друга. Когда-то ты оказался чудовищно упрям. Но сейчас это не важно. Нам с тобой нечего делить. Я не собираюсь возвращаться в Штаты. Как только закончатся съемки нового фильма, я буду играть в Лондоне, в театре. Пьесу я выбрала отличную — ее написал для меня Элдертон. Успех обеспечен.

— Не сомневаюсь, — учтиво отозвался он.

— А ты можешь оставаться врачом, — голос ее звучал мягко и понимающе. — Ты ведь добился успеха, — мне говорили.

— Дорогая моя, я женат! У меня дети.

— Я и сама замужем сейчас, — сказала Вероника. — Но такие вещи легко устранимы. Хороший адвокат уладит все. — Она ослепительно улыбнулась ему. — Я всегда хотела стать твоей женой, милый. Я даже сама удивляюсь, но это так!

— Прости, Вероника, но хорошему адвокату нечего улаживать. Наши жизни никак не соприкоснутся больше.

— Даже после минувшей ночи?

— Ты не дитя, Вероника. Ты имела парочку мужей, не считая череды любовников. Что, собственно, меняет прошедшая ночь? Решительно ничего, и ты это знаешь.

— О, дорогой мой Джон, — она все еще была сдержанна, не утратила чувства юмора. — Если бы ты видел свое лицо — там, в этой чопорной гостиной. Можно было подумать, что ты опять в Сан-Мигуэле.

Джон вздохнул и сказал:

— А я и был в Сан-Мигуэле. Постарайся понять, Вероника. Ты пришла ко мне из прошлого. Ночью я тоже был в этом прошлом, но сегодня — сегодня другое. Я пятнадцатью годами старше — человек, которого ты не знаешь, а если бы узнала, вряд ли бы порадовалась.

— Жену с детьми ты предпочитаешь мне? — она была искренне удивлена.

— Как это ни странно для тебя, но предпочитаю.

— Что за околесица, Джон? Ты любишь меня.

— Извини, Вероника.

Она сказала, явно не веря:

— Ты меня не любишь?

— В таких делах лучше быть предельно ясным. Ты невероятно красивая женщина, но я не люблю тебя.

Она сидела столь неподвижно, что могла бы сойти за восковую фигуру. От такого спокойствия ему стало чуть не по себе. Когда она заговорила, в голосе ее было столько злобы, что он отшатнулся.

— Кто она?

— Она? Ты о ком?

— Особа, что стояла у камина?

Генриетта, подумал он. Какой бес указал ей на Генриетту? Вслух он сказал:

— Кого ты имеешь в виду? Мэдж Хадкасл?

— Мэдж? Плотная брюнетка, что ли? Нет, не ее. И не твою жену. Я говорю о той высокомерной твари, что стояла, прислонясь к каминной полке. Это из-за нее ты отвергаешь меня. И не притворяйся нравственным: жена, дети. Дело просто в том, что у тебя есть другая.

Она встала и подошла к нему.

— А понял ли ты, Джон, что полтора года, с того дня, как я вернулась в Англию, я думаю только о тебе? Что, по-твоему, я забыла в этом дурацком месте? Да просто я узнала, что ты часто проводишь конец недели у Энгкетлов!

— Так вчерашнее не было случайностью?

— Ты принадлежишь мне, Джон. И всегда принадлежал.

— Я не принадлежу кому бы то ни было. Жизнь все еще не научила тебя, что невозможно овладеть чужим телом и душой? Молодым я был влюблен в тебя. Я хотел, чтобы наши жизни соединились. Ты отказалась!

— Моя жизнь и моя карьера были куда значительнее твоих. Врачом может быть любой!

Он слегка вышел из себя.

— Такое ли уж ты чудо, как тебе кажется?

— Ты хочешь сказать, что я не стала звездой первой величины? Но я стану! Стану!

Джон Кристоу смотрел на нее с неожиданным, вполне хладнокровным любопытством.

— А в это я, знаешь ли, не верю. В тебе есть изъян, вероника. Ты вся какая-то слишком уж хваткая, нет истинного благородства.

Вероника сказала негромко:

— Ты отверг меня пятнадцать лет назад. Ты снова отвергаешь меня сегодня. Я заставлю тебя жалеть об этом.

Джон встал и направился к двери.

— Прости, Вероника, если я причинил тебе боль. Ты совершенно очаровательна, дорогая, и я некогда очень сильно любил тебя. Нельзя ли все так и оставить?

— До свидания, Джон. Все так и оставить для нас невозможно. Ты это прекрасно поймешь. Я и не знала, что могу ненавидеть кого-нибудь так, как ненавижу тебя.

Он пожал плечами.

— Очень жаль. До свидания.

Джон не спеша возвращался через лес. Дойдя до бассейна, он присел на скамью. Он не жалел, что так обошелся с Вероникой. Вероника, думал он бесстрастно, порядочная дрянь. Она всегда была такой, и самое разумное из того, что он когда-то сделал, это то, что вовремя от нее избавился. А если бы нет, один бог знает, что бы с ним было сейчас!

И теперь он испытывал необыкновенное чувство начала новой жизни — без оков и препон прошлого. С ним, должно быть, приходилось ужасно трудно последние год-два. Бедняга Герда, подумал он, с ее самозабвением и вечной жаждой угодить ему. Впредь надо быть с ней поласковее. И, возможно, теперь он сумеет сдерживать в себе желание задирать Генриетту. Вообще-то, «завести» Генриетту все равно невозможно — она не из таких. Жизненные бури разбивались о нее, как о скалу, а она задумчиво стояла, глядя из каких-то дальних далей. И Джон решил:

— Пойду к Генриетте и расскажу ей.

Он быстро поднял взгляд, привлеченный неожиданным тихим звуком. Сверху, в лесу, слышалась стрельба, а здесь царили обыденные мелкие звуки рощицы — с птицами и легкой меланхолией падающих листьев. Но то был иной звук — еле слышный деловитый щелк.

И вдруг Джон пронзительно ощутил опасность. Давно ли он сидит здесь? Полчаса? Час? Кто-то наблюдал за ним. Кто-то… И этот щелк… Конечно же, это…

Он стремительно повернулся — у него была мгновенная реакция. Но он все же оказался недостаточно быстр. Его глаза расширились от изумления, но даже звука он не успел издать.

Грянул выстрел, и он упал, неуклюже распластавшись на краю бассейна. Вокруг отверстия в его левом боку начало быстро расползаться темное пятно. И вот уже ленивая змейка поползла по бетону к кромке бассейна, заструилась в голубую воду.

Глава 11

Эркюль Пуаро смахнул последнюю пылинку с ботинок. Он тщательно оделся к ленчу и был доволен результатами своих усилий. Он хорошо знал, как принято одеваться в загородных английских домах, но не находил нужным подражать здешнему стандарту. Он предпочитал городское изящество собственного образца. Он не был британским сельским джентльменом. Он был Эркюлем Пуаро!

Он признавался себе, что не очень-то любит поместную тишь. Но так много его друзей с восторгом рассказывали о домиках для уик-эндов, что он не устоял: приобрел «Пристанище», хотя единственное, что в нем пришлось Пуаро по душе, так это внешний вид — совершенная коробка. Окрестные виды его не заботили, хотя он знал, что место считается красивым. Впрочем, все здесь было слишком первозданно-ассиметричным, чтобы понравиться ему. Не слишком любил он и деревья — они имели неопрятную привычку сбрасывать листья. Пуаро еще терпел тополь да не имел ничего против араукарии — но это буйство дубов и буков его не трогало. Такие ландшафты лучше воспринимаются из окна машины в ясный денек. Восклицаешь: «Ques beau paysage!»[8] и поворачиваешь к дорогой гостинице.

Маленький огород — вот лучшее, что он обрел в «Пристанище»: аккуратные грядки, разбитые его садовником Виктором. К тому же Франсуаза, жена Виктора, столь нежно пеклась о желудке их работодателя!

Эркюль Пуаро вышел из ворот, вздохнул, еще раз посмотрел на сияющие черные штиблеты, поправил светло-серую шляпу и окинул взглядом дорогу справа и слева от себя. Легкая дрожь пробрала его при виде «Голубятни». «Пристанище» и «Голубятня» возводились соперничающими подрядчиками, причем участками оба располагали крохотными, а их зодческий разгул был быстро пресечен Национальным Обществом Попечения о Красоте Сельских Местностей. Два дома остались памятниками двум творческим школам. «Пристанище» было не более чем коробка с крышей — сурово модерная и чуть глупая. «Голубятня» же была деревянно-кирпичным бунтом против Нового Света, втиснутым в наименее возможное пространство.

Эркюля Пуаро раздирали сомнения — как ему проследовать к «Пещере». Немного выше по шоссе, он знал, были воротца, а далее тропа. Этот неофициальный путь избавлял от détour[9] в полмили по дороге. Однако Эркюль Пуаро не считал условности излишними и решил избрать кружной путь, зато явиться как положено, через главный ход.

К Энгкетлам он направлялся впервые; раз уговора о том не было, не стоит, рассудил он, срезать по-свойски напрямую. Тем более идя в гости к людям высокопоставленным. Он не мог не признать, что польщен приглашением.

— Je suis un peu snob[10], — пробормотал он.

Приятное впечатление об Энгкетлах осталось у него еще с Багдада — особенно о леди Энгкетл.

«Une originale»[11], — подумал он.

Его расчет времени на путь до «Пещеры» оказался верным. Была одна минута первого, когда Пуаро позвонил у парадной двери. Он чувствовал легкую усталость и был рад, что путь окончен, так как никогда не был любителем прогулок. Дверь открыл великолепный Гаджен. Он сразу понравился Пуаро. Прием был, однако, не вполне таким, как он ожидал.

— Их милость в беседке у плавательного бассейна. Изволите пройти туда?

Английская страсть ко времяпрепровождению на открытом воздухе всегда раздражала Пуаро. «Конечно, с этой причудой можно мириться в разгаре лета, — думал он, — но в конце сентября — увольте!» День был хорош, несомненно, но такой, какими всегда бывают дни осени — определенно сыроват. Безмерно приятнее было бы войти в уютную гостиную, быть может, даже с нежарким огнем в камине. Так нет же, они вышли из дома, спустились покатой лужайкой и, миновав кресло-качалку и калитку в сад, направились по узенькой стежке между густо насаженными молодыми каштанами.

У Энгкетлов было заведено приглашать гостей к часу дня, и в погожие дни коктейли и херес подавались в павильоне у бассейна. Собственно ленч назначался на час тридцать — к этому времени мог поспеть даже самый неточный гость, а превосходный повар Энгкетлов имел возможность бестрепетно браться за суфле и прочие чувствительные к каждой минуте лакомства.

По мнению Эркюля Пуаро, затея себя не оправдывала. «Еще минута, — думал он, — и я окажусь там, откуда вышел».

Вдруг совсем рядом раздался негромкий крик. Почему-то он усугубил его неудовольствие. Крик был нелеп и попросту неуместен. Он не истолковывал его, да, собственно, и не подумал об этом. Вспоминая происшедшее позже, Пуаро затруднялся сказать, какие чувства были вложены в этот звук. Изумление? Испуг? Ужас? Одно он мог утверждать наверняка: только неожиданное порождает такие возгласы.

Выйдя из каштановой поросли, Гаджен вежливо посторонился, пропуская Пуаро и одновременно прокашливаясь, чтобы объявить: «Господин Пуаро, миледи» надлежаще мягким и почтительным голосом. Вдруг вся его угодливость словно окостенела. Он разинул рот с мало приличествующим дворецкому звуком.

Пуаро оказался на окружавшей бассейн поляне и тоже на миг остолбенел — только от досады. Это было уже чересчур — поистине чересчур! Он не ожидал от Энгкетлов такой дешевки. Долгий путь, разочарование при входе, а теперь еще и это! Чувство юмора у англичан, видно, смещено! Кроме досады, он ощутил скуку — о, какую скуку. Он не находил, что смерть забавна. А тут для него, шутки ради, была разыграна целая постановка.

То, что он увидел, было в высшей мере неестественной инсценировкой убийства. На краю бассейна лежало тело — не без театральности размещенное — одна рука откинута и даже струйка краски стекала через бетонный борт. Роль эффектного трупа исполнял красивый светловолосый мужчина. Стоявшая над ним с револьвером в руке женщина была невысокой и крепко сбитой, уже не первой молодости и с абсолютно невыразительным лицом.

Было еще три актера. На противоположной стороне бассейна стояла высокая молодая женщина с волосами на диво подстать роскошно-коричневой осенней листве. В руке ее была корзина, полная георгинов. Чуть подальше обретался высокий, неброской внешности мужчина с ружьем и в охотничьем костюме. А левее Пуаро, совсем рядом, с лукошком яиц в руке, стояла сама хозяйка, леди Энгкетл.

Эркюлю Пуаро стало ясно, что к бассейну выводило несколько дорожек, и каждый из этих людей должен был прийти по своей. До чего математично и искусственно! Он вздохнул. Enfin[12], чего они ждут от него? Что он сделает вид, будто уверовал в это «преступление»? Или он должен изобразить испуг, тревогу? Или поклониться, приветствуя хозяйку: «Ах, до чего мило вы это для меня разыграли»?

Все, в общем-то, обернулось очень глупо и совсем не spirituellment[13]. Кажется, это королева Виктория говорила: «Мы не позабавлены». Его подмывало сказать то Ко самое: «Я, Эркюль Пуаро, не позабавлен».

Леди Энгкетл направилась к лежащему. Пуаро двинулся следом, слыша позади себя все еще тяжело дышащего Гаджена. «Этот, видно, в заговор не посвящен», — подумал Пуаро. От дальнего конца бассейна подошли тем временем и двое остальных — и вот уже все стоят кучкой, вперясь в картинно распластанное тело. И тут с пугающей внезапностью, словно вглядевшись в туманный экран, где все вот-вот вернется в фокус, Пуаро осознал, что сквозь дурно сыгранную шараду сквозит реальностью. Ибо тот, на кого он смотрел, был если не мертвым, то, во всяком случае, умирающим, а с бетонного борта капала не краска, а кровь. Этот мужчина был застрелен — и совсем недавно.

Он быстро взглянул на женщину с револьвером в руке. Лицо, не отражающее никаких чувств. Вид оглушенный и немного глупый.

«Непонятно», — подумал он. Может быть, пламя выстрела выжгло все ее чувства и эмоции, и она теперь ничто иное, как пустая оболочка в миг иссякшей страсти? Он перевел взгляд на лежащего и вздрогнул, ибо тот открыл глаза. Что хотели поведать эти невероятно голубые глаза — Пуаро уловить не сумел. Он лишь отметил про себя, что в них отразилась какая-то потрясающая догадка. И вдруг Пуаро показалось, что во всей этой группе людей по-настоящему живым был лишь один: тот, кто лежал при последнем издыхании. У Пуаро никогда не бывало впечатления такой яростной жизненной силы. Другие были тенями, бледными призраками, лицедеями в неважной драме, но этот человек был настоящим.

Губы Джона Кристоу разомкнулись, и Пуаро услышал его голос — ничуть не растерянный, сильный, требовательный:

— Генриетта!

Это было все, что он выговорил. Веки его закрылись, а голова дернулась вбок. Эркюль Пуаро опустился на колени, приложился ухом к груди Джона, потом поднялся, машинально отряхивая брюки.

— Да, — сказал он. — Умер.

Картина дрогнула и от смещения фокуса распалась. Теперь были налицо индивидуальные реакции — вполне обычные. Пуаро осознавал, что весь обратился в зрение и слух. Теперь он был протоколистом, Да, именно протоколистом. От него не ускользнуло, как рука леди Энгкетл, сжимавшая ручку корзины, ослабла, а Гаджен, бросившись к ней, упредил падение:

— Позвольте, миледи!

Леди Энгкетл пробормотала машинально, но вполне естественно:

— Благодарю вас, Гаджен.

А потом начала нерешительно:

— Герда…

Женщина с револьвером впервые пошевелилась. Когда она, озираясь вокруг, заговорила, в ее голосе не было ничего, кроме замешательства:

— Джон умер, — сказала она. — Джон умер.

С какой-то властной стремительностью высокая молодая женщина с волосами цвета палой листвы мигом оказалась рядом с ней и проворно, прежде чем Пуаро успел запротестовать или вмешаться, она отобрала у Герды револьвер.

Пуаро торопливо шагнул к ней.

— Этого делать нельзя, мадемуазель.

От звука его голоса она нервно вздрогнула. Револьвер выскользнул из ее пальцев и, так как она стояла на краю бассейна, плюхнулся в воду. Она испуганно ахнула и подняла на Пуаро виноватый взор.

— Ну что я за дура! — сказала она. — Извините.

Пуаро ответил не сразу. Он вперился в эти ясные ореховые глаза. Они совершенно твердо встретили его взгляд, и он засомневался, справедливо ли его немедленное подозрение.

Он сказал негромко:

— Нужно как можно меньше касаться чего бы то ни было. Все должно оставаться как есть до полицейского осмотра.

Ответом было легкое движение — совсем слабая рябь беспокойства.

Леди Энгкетл неприязненно пробормотала:

— Разумеется. Я полагаю. Да. Полиция.

Спокойным голосом, в котором, однако, проскальзывало отвращение, человек в охотничьем костюме сказал:

— Боюсь, Люси, это неизбежно.

Пока все молчали, переваривая случившееся, послышались шаги и голоса — быстрые, уверенные шаги и не к месту радостные голоса. По тропе от дома шли сэр Генри Энгкетл и Мэдж Хадкасл, разговаривая и смеясь. При виде группы у бассейна сэр Генри остановился как вкопанный и изумленно воскликнул:

— Что это? Что произошло?

Его жена начала было. «Герда…», но тут же осеклась. «То есть Джон…»

Каким-то плоским, ставящим в тупик голосом, Герда сказала:

— Джона убили. Он умер.

Все в замешательстве отвели глаза, а леди Энгкетл торопливо заявила:

— Дорогая, я думаю, вам лучше пойти и… и лечь. А может, и всем нам лучше вернуться в дом? Генри, а вы с господином Пуаро могли бы остаться здесь и дождаться полиции.

— Так будет лучше всего, — сказал сэр Генри и повернулся к Гаджену. — Не позвоните ли вы в полицейский участок, Гаджен? Заявите о случившемся так, как сочтете нужным. Когда полиция прибудет, ведите их прямо сюда.

Гаджен слегка поклонился и сказал:

— Да, сэр Генри.

Он весь побелел, но оставался образцовым слугой.

Высокая девушка сказала:

— Пойдемте, Герда.

И, взяв ее под руку, увела по тропе к дому. Герда шла как будто во сне. Гаджен посторонился, пропуская их, а потом пошел следом, неся корзину с яйцами.

Сэр Генри порывисто повернулся к жене:

— Ну так что же это, Люси? Как, наконец, все произошло?

Леди Энгкетл неуверенно развела руками в очаровательно беспомощном жесте, шарм и обаяние которого не ускользнули от Пуаро.

— Милый, да я и сама не пойму. Я была в птичнике, услышала выстрел совсем близко, но ничего такого не подумала. В конце концов, — она обращалась уже ко всем, — разве можно было представить! А потом я поднялась по дорожке сюда и вижу, что Джон лежит, а Герда стоит над ним с револьвером. И Генриетта с Эдвардом подошли почти в ту же минуту — оттуда.

Она кивнула в сторону противоположной кромки бассейна, откуда в лес убегали две тропы. Эркюль Пуаро откашлялся.

— Кто они, эти Джон и Герда? Если мне можно знать об этом, — добавил он, как бы извиняясь.

— О, конечно, — леди Энгкетл повернулась к нему торопливо и чуть виновато. — Ах, я и позабыла… но ведь где тут было представлять гостей, когда у нас, видите, убитый. Джон — это Джон Кристоу, доктор Кристоу. А Герда Кристоу — его жена.

— А леди, что пошла с миссис Кристоу домой?

— Моя двоюродная сестра, Генриетта Савернек.

Человек слева от Пуаро пошевелился — чуть заметно.

«Генриетта Савернек, — отметил Пуаро, — и этот мужчина не хотел, чтобы ее имя было названо, но ведь я, рано или поздно, все равно бы его узнал…

«Генриетта!» — сказал умирающий. Он очень странно произнес это. Так странно, что это напомнило Пуаро о чем-то, о некоем происшествии. Да, что же это было? Неважно, потом вспомнится.

Леди Энгкетл продолжала, движимая чувством долга:

— А это тоже мой кузен, Эдвард Энгкетл. И мисс Мэдж Хадкасл.

Пуаро засвидетельствовал оба новых знакомства вежливыми поклонами. Мэдж вдруг ощутила истерическое желание расхохотаться и лишь с усилием сдержалась.

— А теперь, милая, — сказал сэр Генри, — вам, я думаю, лучше пойти в дом. Я хочу сказать господину Пуаро несколько слов.

Леди Энгкетл задумчиво посмотрела на него.

— Надеюсь, что Герда уже легла, — сказала она. — Я ведь правильно ей предложила? Я просто не знала, что сказать. Не имея за плечами прецедента, понимаете? Да и что говорить женщине, только что убившей мужа?

Она взглянула на них так, словно ждала, что на ее вопрос мог быть дан некий исчерпывающий ответ, и двинулась по дорожке к дому. Мэдж и Эдвард отправились следом. Пуаро остался с хозяином.

Сэр Генри откашлялся, словно не зная, что сказать.

— Кристоу был очень одаренным, — сообщил он наконец. — Просто очень одаренным.

Взгляд Пуаро еще раз остановился на покойнике. У него не проходило странное ощущение, что этот мертвый был живее оставшихся жить. Он не мог понять, откуда взялось это впечатление.

— И такая злополучная трагедия! — вежливо отозвался он на слова сэра Генри.

— Такого рода вещи более по вашей части, чем по моей, — сказал сэр Генри. — Я прежде, насколько помню, ни разу не соприкасался с убийством. Надеюсь, пока что, я веду себя правильно?

— Совершенно правильно, — сказал Пуаро. — Вы ведь вызвали полицию. А до того, как они приедут и примут все заботы на себя, нам с вами делать нечего — кроме как следить, чтобы никто не касался тела и не уничтожал улик.

При последних словах он поглядел в бассейн, где на бетонном дне был виден слегка искаженный голубой водой револьвер. Улики, подумал он, вероятно, были уничтожены, прежде чем он, Эркюль Пуаро, успел этому помешать.

Да нет же — это была случайность.

— Может быть, нам не обязательно стоять тут? — с дрожью в голосе пробормотал сэр Генри. — Холодновато. Ничего, наверное, не изменится, если мы перейдем е павильон?

Начавший подрагивать Пуаро, ноги которого были чувствительны к сырости, принял это предложение с радостью. Павильон был на дальней от дома стороне бассейна и через его дверь им был виден и бассейн, и тело, и тропа к дому, по которой должна была проследовать прибывшая полиция.

Обстановка внутри была отнюдь не спартанской — с удобными диванами и веселыми домоткаными пледами. На расписном металлическом столе стоял поднос с графином хереса и бокалами.

— Я бы предложил вам выпить, — сказал сэр Генри, — но, видимо, до прихода полиции лучше ничего не трогать. И не потому, что я думаю, будто для них что-то тут может представлять интерес. Просто с осторожностью не пересолишь. Гаджен, я вижу, еще не принес коктейли. Ждал вашего прихода.

Они оба довольно бодро уселись в плетеные кресла у двери так, чтобы держать в поле зрения дорожку. Установилось неловкое молчание. Это был не тот случай, когда можно просто немного поболтать.

Пуаро оглядел павильон, но ничего необычного не бросилось ему в глаза. Дорогая накидка из серебристых лис была небрежно переброшена через спинку одного из кресел. «Любопытно, чья», — подумал он. Эта чуть показная роскошь не вязалась ни с кем из доселе увиденных им здесь. Он не мог, например, вообразить ее на плечах леди Энгкетл. Это встревожило его, ибо отдавало смесью богатства и саморекламы, а этих качеств он не усмотрел в тех, кого успел заметить.

— Курить нам, наверное, можно, — сказал сэр Генри, протягивая Пуаро портсигар.

Прежде, чем взять сигарету, Пуаро потянул носом, французские духи. И дорогие. Пахнуло ими лишь на миг, но и опять ни с кем из обитателей «Пещеры» запах для него не ассоциировался.

Подавшись вперед, чтобы прикурить от зажигалки сэра Генри, Пуаро приметил кучку спичечных коробков — шесть штук — лежавших на маленьком столике у одного из диванов.

Эта-то подробность и показалась явно странной.

Глава 12

— Половина третьего, — сказала леди Энгкетл.

Она сидела с Мэдж и Эдвардом в гостиной. Из-за двери кабинета сэра Генри доносились звуки разговора. Там были Эркюль Пуаро, сэр Генри и инспектор Грейндж.

Леди Энгкетл сокрушалась:

— Знаешь, Мэдж, я все же чувствую — надо как-то распорядиться насчет ленча. Конечно, выглядело бы бессердечным сесть за стол как ни в чем не бывало. Но, в конце концов, господин Пуаро был зван на ленч, и он, вероятно, голоден. И его-то не может выбить из колеи, как нас, убийство бедняги Джона Кристоу. И еще я должна сказать: хотя мне самой есть не хочется, Генри и Эдвард наверняка страшно проголодались, проохотившись все утро.

— Дорогая Люси, обо мне не беспокойтесь, — сказал Эдвард Энгкетл.

— Ты, как всегда, деликатен, Эдвард. Но есть еще Дэвид — за ужином я заметила, как он много ел. Интеллектуалы всегда много едят. Кстати, а где Дэвид?

— Как только услышал, что случилось, сразу пошел в свою комнату, — сказала Мэдж.

— Ну да, это было довольно тактично с его стороны. Пожалуй, он в затруднительном положении. Конечно, что там ни говорите, а убийство всех ставит в щекотливое положение — слуги волнуются, заведенный порядок рушится, нам подают утятину к обеду — к счастью, ее отлично можно есть и холодной. А вот что делать с Гердой, как вы думаете? Отправить чего-нибудь на подносе? Может, немного крепкого бульону?

«Честное слово, Люси бессердечна», — подумала Мэдж. И тут же, в припадке раскаяния, у нее мелькнула мысль, что Люси, наоборот, слишком человечна, и эта гуманная рациональность так отталкивает. Разве не было простой и неприкрашенной правдой то, что все несчастья окружены этими маленькими обыденными заботами? Просто Люси выразила мысли, в которых большинство людей не призналось бы. Все они также думают о слугах, беспокоятся насчет еды и даже сами испытывают голод. Голод испытывала и сама Мэдж. Голод и одновременно тошноту. Страшная смесь.

А еще была, несомненно, та тягостная неловкость, когда не знаешь, как дальше относиться к тихой, ничем не примечательной женщине, которая еще вчера была «бедной Гердой», а теперь, вероятно, вскоре предстанет перед судом по обвинению в убийстве.

«Такое случается с другими, — подумала Мэдж, — но у нас этого не может быть». — Она взглянула на Эдварда: «Не может быть с людьми вроде Эдварда. С людьми, до такой степени мирными». Глядя на Эдварда, она обрела утешение. Какой он спокойный, рассудительный, добрый и милый.

Вошел Гаджен и с доверительным поклоном сказал, приличествующе понизив голос:

— Кофе и сэндвичи я подал в столовую.

— О, благодарю вас, Гаджен!

— Право же, — продолжала леди Энгкетл, когда дворецкий вышел, — Гаджен чудо. Не представляю, что бы я делала без него. Он всегда знает, как именно надо поступить. Несколько солидных сэндвичей — это в самом деле не хуже ленча — и ничего тут нет бессердечного.

— Ох, Люси, не надо!

Мэдж вдруг почувствовала, как горячие слезы побежали по ее щекам. Леди Энгкетл пробормотала удивленно:

— Бедняжка. Для нее все это, как видно, чересчур!

Эдвард пересел к Мэдж и обнял ее за плечи.

— Не терзай себя, малышка Мэдж, — сказал он.

Мэдж зарылась лицом в его плечо и зарыдала. Она вспомнила, как утешал ее Эдвард, когда в Айнсвике, как-то на пасху, у нее околел кролик.

— Люси, ей плохо, — сказал Эдвард. — Я дам ей немного бренди?

— На буфете в столовой. Но я не думаю…

В комнату вошла Генриетта, и леди Энгкетл не договорила.

Мэдж распрямилась. Она почувствовала, как Эдвард одеревенел и замер.

«Что должна испытывать Генриетта?» — подумала Мэдж. Она почти боялась взглянуть на свою двоюродную сестру. Но смотреть, собственно, было не на что. Если и было в ней что-то сейчас, так это вызов. Она вошла с поднятой головой, стремительная и отнюдь не бледная.

— А вот и Генриетта, — воскликнула леди Энгкетл.

— А я в недоумении. Полицейские заняты с Генри и господином Пуаро. Что ты дала Герде — бренди или чай с аспирином?

— Я отнесла ей бренди и грелку.

— Вот это правильно, — с одобрением сказала леди Энгкетл. — Об этом как раз говорят на курсах первой помощи — про грелку, я имею в виду, при шоке, — не про бренди. Нынче все ополчились на стимуляторы. Но я думаю, это просто мода. Нам всегда в Айнсвике давали бренди от потрясений, когда я еще была девчонкой. Хотя, между прочим, я не думаю, чтобы у Герды был настоящий шок. Я правда не знаю, как чувствуешь себя после убийства мужа. Такого рода вещи даже и представить невозможно. Только вряд ли от этого случился бы именно шок. Я имею в виду, вряд ли здесь мог быть элемент изумления.

Умиротворенную атмосферу рассек ледяной голос Генриетты.

— Почему вы все так уверены, что это Герда убила Джона?

На миг повисла тишина, и Мэдж ощутила удивительную перемену обстановки — воцарилось замешательство, напряжение и какое-то внутреннее ожидание. Каким-то совершенно негнущимся голосом леди Энгкетл ответила:

— Но это же, кажется, самое очевидное. А что еще вы можете предположить?

— Ну разве не может быть так, что Герда шла мимо, что она увидела лежащего Джона и подняла револьвер в тот самый миг, когда… когда мы появились на сцене?

Снова наступило молчание. И прервала его опять леди Энгкетл:

— Это так Герда говорит?

— Да.

Это не было простое подтверждение. За ним звучала сила. «Да» прозвучало как револьверный выстрел.

Брови леди Энгкетл взмыли вверх, и она сказала намеренно невпопад:

— Там, в столовой, сэндвичи и кофе.

Она осеклась, когда Герда Кристоу вошла в распахнутую дверь. Герда сказала торопливым и извиняющимся тоном:

— Я почувствовала, что лежать больше просто не могу. Мне так… так тревожно.

— Вам надо сесть, — воскликнула леди Энгкетл. — Вам надо сейчас же сесть.

Она подняла Мэдж с кушетки, усадила туда Герду, подложила ей под спину подушку.

— Устраивайтесь поудобнее, милочка, — сказала она.

Хотя говорила она очень четко, все слова ее казались совершенно бессмысленными. Эдвард пересек комнату и стал глядеть в окно. Герда отвела со лба растрепанные волосы и заговорила вконец замученным голосом:

— Я… я только сейчас начинаю понимать. Понимаете, я никак не могла почувствовать… и сейчас не могу… что это на самом деле, что Джон… Джон мертв. — Ее начало слегка трясти. — Кто мог убить его? У кого могла подняться рука?

Леди Энгкетл испустила глубокий вздох и тут же быстро повернула голову. Дверь кабинета сэра Генри распахнулась. Оттуда вышел он сам в сопровождении инспектора Грейнджа — крупного, мощного сложения мужчины с вислыми пессимистическими усами.

— Моя жена. Инспектор Грейндж.

Грейндж поклонился и сказал:

— Хотелось бы узнать, леди Энгкетл, смогу ли я поговорить немного с миссис Кристоу?

Он замолк, увидя, как леди Энгкетл кивает в сторону фигуры на кушетке.

— Миссис Кристоу?

— Да, я миссис Кристоу, — стремительно отозвалась Герда.

— Мне бы не хотелось утомлять вас, миссис Кристоу, но я должен задать вам несколько вопросов. Вы можете, конечно, если хотите, сперва послать за своим адвокатом…

— Иногда так благоразумнее, — вмешался сэр Генри.

Но Герда не дала ему договорить.

— Адвокат? Зачем адвокат? Откуда адвокату знать что-то о смерти Джона?

Инспектор Грейндж кашлянул. Сэр Генри собирался что-то сказать, но Генриетта опередила его.

— Просто инспектор хочет выяснить, что произошло утром.

Герда повернулась к нему и сказала с недоумением в голосе:

— Все было похоже на страшный сон — как будто не на самом деле. Я не могла даже закричать. Просто вообще ничего не чувствуешь.

— Потрясение, миссис Кристоу, — успокоительно разъяснил Грейдж.

— Да, да наверное. Вы же видите — это было так неожиданно. Я шла из дому по дорожке к бассейну…

— В какое время, миссис Кристоу?

— Незадолго до часу дня — за минуту, может быть, за две. Я знаю, потому что посмотрела на часы. А когда я подошла, там был Джон, он там лежал — и кровь по всему бетону.

— Вы слышали выстрел, миссис Кристоу?

— Да… нет… не знаю. Я знала, что сэр Генри и господин Энгкетл пошли охотиться. А я, как увидела Джона…

— Да, миссис Кристоу?

— Джона… кровь… и револьвер. Я подняла револьвер.

— Зачем?

— Что, извините?

— Зачем вы подняли револьвер, миссис Кристоу?

— Я… я не знаю.

— Понимаете, вы не должны были прикасаться к нему.

— Не должна была? — у Герды был потерянный, отсутствующий вид. — Но я прикоснулась. Я взяла его в руки.

Она взглянула на свои руки, словно все еще видела в них револьвер. В ее голосе послышалась острая мука.

— Кто мог убить Джона? Никто не мог желать ему смерти. Он… был лучшим из людей. Такой сердечный, такой бескорыстный, все для других. И все любили его, инспектор. Он был чудесным врачом. Лучшим и добрейшим из мужей. Это, наверное, случайность. Иначе не может быть, не должно быть!

Немного помолчав, Герда добавила:

— Спросите кого угодно, инспектор. Никто не мог желать смерти Джону, ведь правда?

Она обращалась ко всем. Инспектор Грейндж захлопнул свой блокнот.

— Благодарю вас, миссис Кристоу, — сказал он ровно. — На сегодня все.

Эркюль Пуаро и инспектор Грейндж вместе шли через каштановую рощу к бассейну. То, что было Джоном Кристоу, а теперь стало «телом», сфотографировали, обмерили и описали. Его обследовал полицейский врач, и труп был отправлен в мертвецкую. «Бассейн же, — подумал Пуаро, — остался на диво невинным. Сегодня все какой-то сплошной мираж». Кроме Джона Кристоу — он миражом не был. Даже и в смерти он оставался каким-то положительным и целеустремленным. А плавательный бассейн был теперь не просто бассейном — он стал теперь местом, где было найдено тело Джона Кристоу и где кровь его лилась на серый бетон и в неестественно голубую воду. Неестественно — Пуаро не мог вдуматься в это слово. «Да, во всем этом было что-то неестественное. Как будто…»

К инспектору подошел человек в купальном костюме.

— Вот револьвер, сэр, — сказал он.

Грейндж проворно взял мокрый предмет.

— Теперь на отпечатки пальцев рассчитывать нечего — заметил он. — Но, к счастью, в данном случае это неважно. Ведь это миссис Кристоу держала его, когда вы подошли, господин Пуаоо.

— Да.

— Опознание оружия — это второе, — так сказал Грейндж. — Думаю, сэр Генри сумеет это сделать для нас. Наверняка она взяла револьвер у него в кабинете.

Он окинул взглядом окрестности бассейна.

— Давайте-ка повторим для ясности. Тропа, уводящая вниз, ведет к ферме, и по ней шла леди Энгкетл. Другие двое — Эдвард Энгкетл и мисс Генриетта Савернек — вышли из лесу, но не вместе. Он шел по левой тропе, а она по правой — по той, что начинается за длинной цветочной аллеей над домом. Но когда вы подошли, они оба были на той стороне бассейна, не правда ли?

— Да.

— А вот эта тропа, мимо павильона — она ведь выводит на Гороховый Лаз — пройдемте-ка по ней.

По дороге Грейндж говорил — без эмоций, зато с пониманием и легким пессимизмом:

— Всю жизнь не люблю подобные дела, — говорил он. — Одно у меня было в прошлом году, возле Эшриджа. Вышел в отставку военный. После выдающейся карьеры. Жена — шестьдесят пять лет, старая, тихая, милая — такая, знаете, прическа с волной. Много возилась в саду. Входит она однажды к нему в комнату, достает его служебный револьвер, выходит в сад и пристреливает его. Точно как тут. Конечно, за этим скрывалось многое, до чего пришлось докапываться. Иногда они придумывают какие-нибудь дурацкие сказки про бродяг! Мы, конечно, делаем вид, что верим, а сами потихоньку ведем себе следствие, прекрасно понимая, что к чему.

— Не хотите ли вы сказать, — спросил Пуаро, — будто вам уже ясно, что миссис Кристоу убила своего мужа?

Грейндж озадаченно воззрился на него.

— Вот тебе и на! А вы разве так не считаете?

Пуаро ответил не спеша:

— Все могло произойти, как она рассказывает.

Инспектор Грейндж пожал плечами.

— Могло? Да! Но это маловероятно. И все окружающие считают, что убила жена. Они знают что-то, чего не знаем мы.

Он с любопытством поглядел на спутника.

— А вам, когда вы там появились, разве не показалось, что это сделала она!

Пуаро полуприкрыл глаза. Вот он идет по дорожке… шагающий Гаджен… Герда Кристоу с белым лицом стоит над мужем, держа в руке револьвер. Да, Грейндж прав, тогда он решил, что это сделала она… По крайней мере, именно такое впечатление и должно было у него появиться. Да. Но разве это одно и то же? Разыгранная сцена, поставленная, чтобы обмануть.

Выглядела ли Герда Кристоу женщиной, только что застрелившей мужа? Это-то и хотел узнать инспектор Грейндж.

Не без удивления Пуаро осознал, что, хотя он сталкивался со многими преступлениями, ему не доводилось встречаться лицом к лицу с женщиной, убившей мужа всего несколько мгновений назад. Как должна при таких обстоятельствах выглядеть новоявленная вдова? Торжествующей? Испуганной? Довольной? Ошеломленной? А может быть, не верящей своим глазам? Или опустошенной? Что-то в этом роде, подумал он.

А инспектор Грейндж все говорил. Пуаро ухватил конец его тирады:

— Когда хочешь собрать все факты по делу, обычно от слуг можно узнать все, что угодно.

— Миссис Кристоу возвращается в Лондон?

— Да, у нее там двое детей. Придется ее отпустить. Конечно, мы будем тщательно следить за ней, но она этого и знать не будет. Пусть думает, что вышла чистой. По мне, так она туповата…

«Осознает ли Герда Кристоу, — размышлял Пуаро, — что думает полиция, что думают Энгкетлы? Похоже, что она ни о чем не догадывается. У нее вид женщины замедленных реакций, совершенно потрясенной и убитой гибелью мужа».

Они вышли на шоссе. У своих ворот Пуаро остановился. Грейндж сказал:

— Так вот ваш домик? Уютный. Что же, до свидания, господин Пуаро. Благодарю за содействие. Как-нибудь загляну сообщить вам, насколько мы продвинулись.

Он окинул взглядом шоссе.

— А кто с вами соседствует? Не наша ли новая знаменитость?

— Мисс Вероника Крей, актриса. Приезжает, по-моему, на субботу и воскресенье.

— Да, да, конечно. «Голубятня». Крей мне понравилась в «Оседлавшей тигра». Правда, на мой взгляд, она чуть заумная. Мне подавай Хэда Ламарр.

Грейндж подал Пуаро руку.

— Ну, мне пора возвращаться к трудам своим. До встречи, господин Пуаро.

— Вы это узнаете, сэр Генри?

Инспектор Грейндж положил пистолет на конторку перед сэром Генри и выжидательно посмотрел на него.

— Можно взять?

Рука сэра Генри, задавшего этот вопрос, нерешительно повисла над оружием. Грейндж кивнул.

— Он побывал в бассейне. Любые отпечатки пальцев на нем уничтожены. Очень жаль, что мисс Савернек позволила ему выскользнуть из рук.

— Да, да. Но ведь это был очень напряженный момент для всех нас. Женщины склонны впадать в панику и… э… все при этом ронять.

Инспектор Грейндж снова кивнул.

— Мисс Савернек, — сказал он, — в общем-то, выглядит как раз умной и невозмутимой молодой леди.

Он сказал это как будто без всякого нажима, но, тем не менее, что-то в его словах заставило сэра Генри быстро взглянуть на него. Грейндж продолжал:

— Итак, сэр, вы опознаете это оружие?

Сэр Генри взял пистолет и осмотрел его, сверил номер со списком в маленькой записной книжечке, захлопнул ее и со вздохом сказал:

— Да, инспектор, это из моего собрания.

— А когда вы его видели в последний раз?

— Вчера после обеда. Мы стреляли в саду по мишеням, и этот пистолет был среди тех, которые мы использовали.

— А кто именно стрелял из него?

— По-моему, все выстрелили хотя бы раз.

— Включая миссис Кристоу?

— Включая миссис Кристоу.

— А после того, как вы окончили стрельбу?

— Я положил пистолет на его обычное место. Сюда.

Он выдвинул ящик большого бюро. Тот был до половины загружен пистолетами.

— О, какая у вас коллекция, сэр Генри!

— Это мое многолетнее увлечение.

Взгляд инспектора Грейнджа задумчиво остановился на экс-губернаторе Пещеровых островов. Благообразный, видный мужчина, как раз того типа, под чьим началом всего приятнее служить, и уяс, конечно, куда предпочтительнее его нынешнего главного констебля. Инспектор Грейндж был невысокого мнения о главном констебле Уилдшира. Суетливый самодур, а для вышестоящих — лизоблюд. Он вернул свои мысли в деловое русло.

— Пистолет, разумеется, не был заряжен, когда вы его убирали обратно?

— Конечно, нет.

— А где вы держите патроны?

— Здесь.

Сэр Генри взял ключ из отделения для бумаг и отпер ящик письменного стола.

«Доеольно просто, — подумал Грейндж. — Жена Кристоу видела, где что лежит. Оставалось только войти и взять. Ревностью дьявол забавляется с женщиной». Он бы поставил десять против одного, что то была ревность. Дело прояснится, когда он покончит с формальностями здесь и возьмется за Харли-стрит. Но все надо делать в должной последовательности. Он встал и сказал:

— Спасибо, сэр Генри. Я буду держать вас в курсе следствия.

Глава 13

Ужинали холодной утятиной. Затем была драчена со жженым сахаром, которая, по утверждению леди Экг-кетл, вполне олицетворяла чувства миссис Мидуэй. В том, что подается на стол, обнаруживается много тонкой деликатности (или тонких деликатесов — никто не понял).

— Она знает, что мы очень любим драчену. Было бы страшно неловко сразу после смерти друга есть что-то изысканное. Но драчена — это такая безделица. И потом, всегда остается что-то па тарелке.

Люси вздохнула и сказала, что они, надо надеяться, поступили правильно, позволив Герде вернуться в Лондон.

— Но очень хорошо, что Генри поехал с ней.

Сэр Генри настоял на том, чтобы лично отвезти Герду на Харли-стрит.

— Конечно, она будет приезжать по вызову следствия, — продолжала леди Энгкетл, — но ей, естественно, хотелось разделить горе с детьми. Они могли все увидеть в газетах, в доме же одна только француженка, а вдруг легко возбудимая? И пожалуйста, cerise de nervs[14]. Но Генри займется ею, так что, я думаю, с Гердой будет все в порядке. Она, наверное, пошлет за родственниками — за сестрами, вероятно. Герда — она ведь из таких, у кого непременно должны быть сестры — три или четыре, живущие, скорее всего, в Танбридж Уэлс.

— Вы говорите поразительные вещи, Люси! — сказала Мэдж.

— Ладно, дорогая. В Торки, если тебе он больше по душе. Или нет, не в Торки. Живи они в Торки, им было бы по меньшей мере шестьдесят пять[15]. Скорее, в Истборне или в Сент-Леонардс.

Леди Энгкетл посмотрела на последний кусочек дра-чены и, очевидно, проникшись жалостью, с самым кротким видом оставила его несъеденным. Дэвид, любивший только острое, мрачнел над пустой тарелкой.

Леди Энгкетл встала.

— Сегодня, наверное, всем захочется лечь пораньше, — сказала она. — Слишком много событий, не так ли? Те, кто читают о таких вещах в газетах, не имеют даже понятия, насколько они утомительны. Я чувствую себя так, словно отшагала пятнадцать миль. Хотя в действительности у меня не было других дел, кроме как сидеть сложа руки, но это тоже утомляет. Ведь не станешь же читать книгу или газету. Это было бы неуместным. Хотя, возможно, передовицу из «Обсервера» еще бы ничего, но только не «Ньюс оф Уорлд»[16]. Вы согласны, Дэвид? Люблю знать, что думает молодежь, это уберегает от потери контакта.

Дэвид отвечал сиплым голосом, что не читает «Ньюс оф Уорлд» никогда.

— А я — неизменно, — сказала леди Энгкетл. — Мы выписываем ее якобы для слуг, но Гаджен очень понятлив и никогда не забирает ее до окончания вечернего чая. Это увлекательнейшая газета — сплошь про женщин, которые травятся, положив голову в газовую духовку, притом в невероятных количествах.

— Что же они будут делать в сплошь электрифицированных домах будущего? — спросил Эдвард, пряча улыбку.

— Им, наверное, останется одно — смириться. Это будет куда разумнее.

— Не могу согласиться, сэр, — сказал Дэвид, — насчет полностью электрифицированных домов будущего. Возможна ведь и централизованная подача тепла. В каждом доме для рабочих должна быть стопроцентная охрана труда.

Эдвард Энгкетл сказал, что все это не бог весть какая тема для разговора. Губы Дэвида презрительно скривились. Гаджен внес кофе на подносе. Двигался он чуть медленнее обычного, отдавая должное трауру.

— О, Гаджен! — сказала леди Энгкетл. — По поводу яиц. Я собиралась надписать на них карандашом дату, как обычно. Вы не попросите миссис Медуэй присмотреть за этим?

— Надеюсь, ваша милость, что вы всем останетесь довольны. — Он прокашлялся. — Я за всем этим проследил сам.

— Ах, благодарю, Гаджен. — А когда Гаджен вышел, она добавила:

— Поистине, Гаджен — чудо. Все слуги были выше всяких похвал. А надо им посочувствовать — в доме-то полиция. Это для них так неприятно. Кстати, никого их не осталось?

— Кого «их»? Полиции?

— Да. Ведь они обычно оставляют кого-нибудь в холле? Или, наверное, он следит за главным входом из кустов напротив?

— С какой стати нужно следить за входом?

— Даже и не знаю, но так они делают, в книгах. А потом в эту ночь убивают кого-нибудь еще.

— Бог с вами, Люси, — сказала Мэдж.

Люси с удивлением взглянула на нее.

— Прости, дорогая. Я сказала глупость. И конечно, никого больше убить не могут. Герда же уехала домой… я хочу сказать… Ах, Генриетта, извини. Я не то имела в виду.

Но Генриетта не отвечала. Она стояла у круглого столика, не отводя глаз от столбцов с очками вчерашнего бриджа. Стряхивая оцепенение, она спросила:

— Простите, Люси, вы что-то сказали?

— Я хотела узнать, не осталось ли тут полиции?

— Вроде остатков от распродажи? Не думаю. Они все вернулись в свой участок переводить наши слова на надлежащий полицейский язык.

— Что вы там увидели, Генриетта?

— Ничего.

Генриетта перешла к камину.

— Что, по-вашему, делает сейчас Вероника Крей? — спросила она.

На лице леди Энгкетл мелькнул ужас.

— Дорогая! Уже не думаете ли вы, что она может явиться опять? Она должна бы знать.

— Да, — задумчиво отозвалась Генриетта. — Полагаю, уже знает.

— Это мне напомнило, — сказала леди Энгкетл, — что я должна позвонить Кери. Мы не можем затевать с ними завтра ленч как ни в чем не бывало.

И она ушла звонить. Дэвид пробормотал, неприязненно глядя на милых родственников, что ему надо кое о чем справиться в «Британской энциклопедии». «Библиотека, — подумал он, — место тихое».

Генриетта направилась к французскому окну, открыла его и вышла. Чуть поколебавшись, Эдвард последовал за ней. Он увидел, что она стоит, глядя на небо. Заметив Эдварда, она сказала:

— Сегодня уже не так тепло как вчера, правда?

— Да. Просто явно прохладно.

Она смотрела теперь на дом. Взгляд скользил вдоль окон. Потом Генриетта повернулась и стала вглядываться в лес. Эдвард не мог понять, что у нее на уме.

Он сделал движение к распахнутому окну.

— Лучше пойдем. Холодно.

Она покачала головой.

— Я пойду погуляю. К плавательному бассейну.

— Ах, дорогая, — он быстро шагнул к ней. — Я с тобой.

— Нет, Эдвард, спасибо. — В прохладном воздухе голос ее звучал резковато. — Я хочу побыть наедине с моей утратой.

— Генриетта, дорогая, я ничего не говорил, но ты знаешь, как мне жаль…

— Что Джон Кристоу мертв?

Все та же хрупкая звонкость звучала в ее голосе.

— Я имел в виду… мне жаль тебя, Генриетта. Я знаю, что это был, конечно, страшный удар.

— Удар? Но ведь я очень крепка. Я умею сносить удары. А что этот удар тебе? Что ты ощутил, когда увидел его лежащим? Радость, я думаю. Ты не любил Джона Кристоу.

— У нас было мало общего, — пробормотал Эдвард.

— Как ты мило выражаешься! В этакой сдержанной манере. Только, чтобы уж быть точным, у вас было нечто общее — я! Меня любили оба, не так ли? Только это не связало вас узами — совсем наоборот.

Луна пробиралась сквозь клочковатые тучи, и он вздрогнул, вдруг увидев ее лицо, обращенное к нему. Он всегда неосознанно видел в ней все ту же давнюю Генриетту, какой он знал ее в Айнсвике. Для него она всегда была улыбчивой девушкой с искристыми глазами, полными радостного ожидания. А сейчас он видел перед собой незнакомую женщину, с глазами сверкающими, но холодными и как будто даже неприязненными. Он сказал как можно серьезнее:

— Дорогая Генриетта, поверь, пожалуйста, что я сочувствую тебе в этом… в твоей скорби, в твоей уграте.

— А что это, скорбь?

Вопрос ошеломил Эдварда. Она, казалось, спрашивала не его, а себя, потому что заговорила снова:

— Как быстро, как мгновенно все происходит! Вот сейчас — ты живешь и дышишь, а через миг — смерть, исчезновение, пустота. Да, пустота. Но мы-то здесь, все до одного, кушаем приличествующие случаю блюда, считаем себя живыми, а Джон, что был живее всех нас, — умер. Понимаешь, я все повторяю про себя: умер, умер, умер, умер, умер. И это слово вскоре утрачивает вообще всякий смысл. Это просто забавное словечко, похожее на тот двойной звук, когда наступаешь на сухую ветку. Умер, умер, умер, умер. Или как там-там, бьющий в джунглях. Умер — умер — умер — умер — умер…

— Генриетта, довольно! Ради бога, дозольно!

— Ты не понимаешь, что я испытываю? А как ты это себе представлял? Что я сижу и кротко плачу в миленький маленький платочек, а ты гладишь мою руку? Что это все, разумеется, страшный удар, но я уже начинаю приходить в себя? И что ты крайне мило меня утешаешь? Ты и вправду мил, Эдвард. Просто очень мил, но только… совсем не тот.

Он отступил на шаг. Лицо его ожесточилось.

— Да. Я всегда это знал.

Она продолжала запальчиво:

— На что, по-твоему, был похож весь этот сегодняшний вечер, эти чинные посиделки, в то время, как Джон мертв, и никого, кроме Герды и меня, это даже не затронуло! Ты радуешься, Дэвид томится, Мэдж мается, а Люси утонченно наслаждается тем, как россказни «Ньюс оф Уорлд» воплощаются в реальной жизни! В силах ли ты понять, какой это неправдоподобный бред?

Эдвард ничего не сказал. Он отступил в тень. Не сводя с него глаз, Генриетта сказала:

— Сегодня вечером мне все кажется нереальным. Да ничто и не реально — один только Джон!

Эдвард заметил тихо:

— Знаю. Я не очень-то реален, к сожалению.

— Прости, Эдвард, я такая грубая! Но я не могла совладать с собой. Я не могу снести такой несправедливости, что Джон, который был сама жизнь, теперь мертв.

— А я, полумертвый, живу…

— Я этого не имела в виду.

— Думаю, что имела, Генриетта. И думаю, что ты, скорее всего, права.

Но она, словно не слыша, заговорила, возвращаясь все к той же мысли:

— Только это не скорбь. Возможно, я не умею скорбеть. И, наверно, никогда не смогу. Но я бы хотела испытать это чувство — по отношению к Джону.

Он едва верил своим ушам. Но еще больше его поразило, когда она добавила вдруг, почти деловито:

— Мне надо сходить к бассейну.

И исчезла между деревьями. Двигаясь, будто связанный, Эдвард вернулся в дом. Мэдж видела, как Эдвард с отсутствующим взглядом вступил в комнату. Лицо его было искажено, серо и бескровно. Он не слышал тихого стона, торопливо подавленного Мэдж. Почти машинально он подошел к креслу и сел. Сознавая, что от него ждут каких-то слов, Эдвард сказал:

— Холодно.

— Ты замерз, Эдвард? Может, мы… то-есть я… может, камин зажечь?

— Что?

Мэдж взяла коробок с каминной полки, присела на корточки и чиркнула спичкой. Искоса она наблюдала за Эдвардом. «Для него ничего вокруг не существует», — подумала она, а вслух сказала:

— Какой славный огонь. Тёплый.

«Каким он выглядит закоченевшим, — подумала она. — Не может быть, чтобы на дворе был такой холод. Дело в Генриетте! Что она ему наговорила?»

— Эдвард, подвинь кресло ближе к огню.

— Что?

— Кресло, говорю. К огню.

Она произнесла эти слова четко и громко, будто глухому. И внезапно, так внезапно, что сердце ее подпрыгнуло, словно сбросив ношу, перед ней снова оказался Эдвард, настоящий Эдвард, мягко ей улыбающийся.

— Ты мне что-то сказала? Мэдж? Прости. Кажется, я замечтался.

— Да нет, я ничего. Просто про огонь.

Поленья трещали, несколько еловых шишек занялись ярким чистым пламенем. Эдвард вгляделся в них и сказал:

— Что за дивное пламя!

Он протянул к жару длинные тонкие руки, чувствуя, как спадает напряжение.

— В Айнсвике мы всегда топили еловыми шишками, — сказала Мэдж.

— Я и сейчас топлю. Каждый день их приносят целую корзину и ставят у каминной решетки.

Эдвард в Айнсвике. Мэдж полуприкрыла глаза, стараясь представить. Он сидит в библиотеке в западном крыле дома, а магнолия почти заслоняет одно из окон и, процеживая свет, наполняет комнату после полудня зеленым золотом. Через другое окно видна лужайка и высокая секвойя. А правее высится большой медно-красный бук. Эх, Айнсвик, Айнсвик!

Она будто снова вдохнула сладкий запах, источаемый магнолией, которую даже сейчас, в сентябре, еще покрывают большие белые цветы. И сосновыми шишками, объятыми огнем. И запах непременно чуть затхлый, как у той книги, которую читает Эдвард. Сидит он, верно, в том кресле с выгнутой спинкой, и его взгляд изредка отрывается от страниц и погружается в огонь. В эти минуты он думает, конечно, о Генриетте. Мэдж помешала угли в камине и спросила:

— А где Генриетта?

— Она пошла к бассейну.

Глаза Мэдж округлились.

— Зачем?

Ее голос, звучный и низкий, слегка встряхнул Эдварда.

— Мэдж, дорогая, ты, конечно, знала… или догадывалась… Она слишком хорошо знала Кристоу.

— Ну конечно, это не тайна. Только зачем идти в безлунную ночь туда, где его убили? Это мало похоже на Генриетту.

— Что каждый из нас знает о другом? О Генриетте, в частности?

Мэдж нахмурилась.

— В конце концов, и ты и я знаем Генриетту всю жизнь.

— Она переменилась.

— Вовсе нет. Не думаю, чтобы люди менялись так резко.

— А Генриетта изменилась.

Мэдж с интересом посмотрела на него.

— Больше, чем ты или я?

— О, я остаюсь все тем же, мне это хорошо известно. А ты…

Его взгляд, вдруг сосредоточившийся, впился в нее, коленопреклоненную у решетки камина. Глядя словно из какой-то страшной дали, он изучал ее волевой подбородок, темные глаза, решительный рот. Потом неожиданно сказал:

— Жаль, что мы не видимся чаще, милая Мэдж.

Она улыбнулась.

— Понимаю. В наше время нелегко поддерживать общение.

Снаружи донесся звук, и Эдвард встал.

— Люси права, — сказал он. — День был тяжелый — первое знакомство с убийством. Я пойду спать. Спокойной ночи.

Он вышел из комнаты в тот миг, когда в окне появилась Генриетта. Мэдж повернулась к ней.

— Что ты сделала с Эдвардом?

— С Эдвардом? — У Генриетты был отсутствующий вид. Она наморщила лоб, явно думая о чем-то совсем далеком.

— Да, с Эдвардом. Он вернулся непохожим на себя — окоченевший и серый.

— Если тебя так волнует Эдвард, почему бы тебе не сделать что-то для него?

— Сделать что-то? О чем ты?

— Не знаю. Встать на стул и закричать. Привлечь к себе внимание. Разве ты не знаешь, что с мужчинами вроде Эдварда это единственная надежда?

— Эдварду никогда не будет нужен никто, кроме тебя, Генриетта. Никогда.

— Что ж, это очень мило с его стороны, — она быстро взглянула на бледную Мэдж. — Я тебя обидела. Прости меня. Но сегодня я ненавижу Эдварда.

— Ненавидишь? Как это возможно?

— Это возможно! Ты не поймешь…

— Чего?

Генриетта тихо проговорила:

— Он напоминает мне о том, что я бы хотела забыть.

— Что именно?

— Ну, например, Айнсвик.

— Айнсвик? Ты хочешь забыть Айнсвик?

Голос Мэдж говорил, что она не верит этому.

— Да, да, да! Я была там счастлива. И именно сейчас я не могу вынести напоминаний об этом. Ты не понимаешь? Время, когда мы не знали, что нас ждет. Когда говорили с уверенностью, что все предстоящее изумительно. Некоторые мудры — они не надеются на счастье. Я надеялась.

Она закончила резко:

— Я никогда не вернусь в Айнсвик.

Мэдж тихо отозвалась:

— Я сомневаюсь в этом.

Глава 14

Утром в понедельник Мэдж проснулась рано, словно ее подтолкнули. С минуту она лежала в недоумении, потом, сбитая с толку, повернулась к двери, почти уверенная, что сейчас появится леди Энгкетл. О чем это Люси говорила позавчера, переступая ее порог? Что-то про трудный уик-энд? Да, и еще она была обеспокоена: ждала каких-то неприятностей.

Верно. А ведь какая-то неприятность приключилась, и лежала теперь на душе Мэдж тяжким грузом. Что-то такое, о чем не хочется думать, не хочется вспоминать. Да, да, и это «что-то» страшит ее. И это связано с Эдвардом. Воспоминание обрушилось как порыв ветра. Безобразное, резкое слово. Убийство!

«Ой, нет, — подумала Мэдж, — это не может быть правдой. Мне приснилось. Джон Кристоу — простреленный, мертвый, на краю бассейна. Кровь и голубая вода. Прямо какая-то обложка детективного романа. Бред, вымысел. Такого не бывает. Ах, если бы оказаться теперь в Айнсвике! Уж там этого не могло бы произойти».

Нет, это был не сон. Это случилось на самом деле — происшествие для «Ньюс оф Уорлд», а она, Эдвард, Люси, Генри и Генриетта оказались его участниками. Несправедливо, до чего же несправедливо. При чем тут они, если Герда убила своего мужа?

Мэдж неспокойно заворочалась.

Тихая, недалекая и чуточку трогательная Герда — это имя как-то не вязалось ни с мелодрамой, ни со злодейством. Разумеется, Герда не смогла бы убить никого.

И опять ей стало неуютно внутри. Нельзя, нельзя так думать. Потому что кто же еще мог убить Джона? Ведь Герда стояла подле тела с револьвером в руке. С револьвером, взятым ею из кабинета Генри.

Герда говорит, что нашла Джона раненым, а револьвер подняла. Ну, а что еще ей оставалось говорить? Надо же было хоть что-то сказать.

Генриетта правильно защищала Герду: она просто сказала, что версия Герды вполне возможна, а не стала выдвигать какие-нибудь немыслимые варианты.

Вчера вечером Генриетта вела себя очень странно, конечно, потому, что была потрясена смертью Джона Кристоу. Бедная Генриетта — она испытывала такое сильное чувство к Джону. Но это пройдет, как проходит все на свете. И тогда она выйдет за Эдварда и будет жить в Айнсвике, а Эдвард наконец-то обретет свое счастье.

Генриетта всегда с большой нежностью относилась к Эдварду. Помехой была только напористая и властная личность Джона Кристоу. Соседство с ним и делало Эдварда таким сравнительно бледным.

В это же утро, спустившись к завтраку, Мэдж была поражена, как освободившаяся от давления Джона индивидуальность Эдварда уже заявляет о себе. Он казался более уверенным в себе, не столь застенчивым и нерешительным.

Он любезно обращался к неотзывчивому и испепеляющему Дэвиду.

— Вы бы навещали Айнсвик почаще, Дэвид. Буду рад, если вы будете там как дома и узнаете это место получше.

Накладывая себе апельсиновое варенье, Дэвид процедил:

— Эти большие имения совершенно нелепы. Их бы следовало разделить.

— Надеюсь, этого не случится при моей жизни, — сказал с улыбкой Эдвард. — Мои арендаторы — народ вполне довольный.

— А не должны бы, — сказал Дэвид. — Никто не вправе быть довольным.

— Если б довольны своими хвостами были бы все обезьяны… — пробормотала стоявшая у пристенного столика леди Энгкетл, рассеянно глядя на поднос с жареными почками, — этот стишок я учила в детстве, но что-то не припомню продолжения. Нам с вами надо будет побеседовать, Дэвид. Я хочу усвоить все эти новые идеи. Насколько я уловила, надо всех ненавидеть, но в то же время обеспечить каждого бесплатным медицинским обслуживанием и всяческим дополнительным образованием (ах, эти бедные беспомощные деточки, каждодневно сгоняемые в школьные стада!); да, и рыбьим жиром, который вливают детям в горлышки, хотят они того или нет — а у него ужасно скверный запах.

«Люси опять в своем репертуара, как ни в чем не бывало», — подумала Мэдж.

И Гаджен, попавшийся ей навстречу в гостиной, тоже выглядел вполне обычно. По-видимому, жизнь в «Пещере» вернулась в привычное русло. После отъезда Герды все случившееся стало казаться сном.

Снаружи раздался шорох колес по гравию: это прибыл сэр Генри. Он переночевал в своем клубе и выехал рано утром.

— Ну как, дорогой — спросила Люси, — все ли в порядке?

— Да. Там была секретарша Джона, очень смышленая девушка. Она за всем и проследит. А еще, оказывается, у Герды есть сестра. Секретарша ей телеграфировала.

— Я знала, что должна быть, — сказала леди Энгкетл. — В Танбридж Уэлс?

— По-моему, в Бексхилле, — недоуменно откликнулся сэр Генри.

— Вот как? — Люси обдумывала Бексхилл. — Да, весьма правдоподобно.

Приблизился Гаджен.

— Звонил инспектор Грейндж. Дознание[17] назначено на 11 часов послезавтра.

Сэр Генри кивнул, леди Энгкетл сказала:

— Мэдж, вам, наверное, следует позвонить в ваш магазин.

Мэдж медленно побрела к телефону.

Жизнь ее была до такой степени обыкновенной и серой, что Мэдж вдруг ощутила отсутствие в своем словаре нужных фраз для разъяснения своей хозяйке ситуации, в которой она оказалась. Дело в том, что мадам Элфредж была не из тех, кому легко в любое время что-то объяснить.

Скрепя сердце, Мэдж сняла трубку.

Все вышло именно так гадко, как она себе представляла. Сиплый голос язвительной маленькой еврейки гневно бежал по проводам:

— Что это такое, миз Хадказл? Змерть? Похороны? Разве вы не очень хорошо знаете, что у меня нет звободных рук? Вы думаете, я уже поверила таким отговоркам? Вы, я вижу, весело проводите время.

Мэдж робко перебивала ее, стараясь говорить твердо и внятно.

— Полиция? Вы говорите — полиция? — Это был почти визг. — Вы замешаны в полицию?

Еле сдерживаясь, Мэдж объясняла, объясняла. Удивительно, каким грязным увидела все случившееся эта баба на другом конце провода. Вульгарное дело с полицейским вмешательством… Какая это все же загадка — другой человек!

Отворилась дверь и вошел Эдвард. Увидел разговаривавшую Мэдж, он хотел было удалиться, но она остановила его.

— Эдвард, останься. Пожалуйста. Очень прошу тебя.

Присутствие Эдварда придавало ей силы, нейтрализуя яд. Она убрала руку, прикрывавшую микрофон.

— Что? Да. Прошу прощения, мадам, но, в конце концов, едва ли тут есть моя вина…

Неприятный голос завизжал со злобным хрипом:

— Что у вас это за друзья? Что они за люди, если у них там полиция и убили человека? Я лучше позабочусь, чтобы вообще не нужно ваз обратно! Я не могу портить репутацию моей фирмы.

Мэдж вставляла сожалеющие, уклончивые слова. Наконец, со вздохом облегчения, положила трубку. Ее мутило и трясло.

— Это я на работу, — объяснила она. — Надо было предупредить, что я не выйду до четверга из-за следствия.

— Надеюсь, они восприняли это должным образом? А кстати, какой он, твой магазин готового платья? А его хозяйка? С ней можно работать приятно и в полном согласии?

— Я бы выразилась совсем иначе! Еврейка из Уайтчепеля с крашеными волосами и скрипучим голосом.

— Но, дорогая Мэдж…

Лицо Эдварда отразило такой ужас, что Мэдж чуть не расхохоталась. Он был явно встревожен.

— Но, детка, как ты можешь выносить такую даму? Если работа тебе необходима, так уж выбери такую, где окружение было бы приятным, а сослуживцы — милыми людьми.

Несколько мгновений Мэдж смотрела на него, не отвечая. «Как это объяснишь, — думала она, — человеку вроде Эдварда? Что он знает о рынке труда, о занятости?» И вдруг прилив горечи поднялся в ней. Люси, Генри, Эдвард, да, собственно, и Генриетта — все они отделены от нее неодолимой бездной, той бездной, что разделяет тружеников от праздных.

Они понятия не имеют, как трудно найти место, а найдя — удержаться на нем.

Кто-то мог бы сказать, что лично ей вовсе не так уж позарез нужно зарабатывать на жизнь. Люси и Генри были бы рады приютить ее. Столь же охотно они бы предоставили ей содержание. Последнее с готовностью сделал бы также и Эдвард. Но что-то в Мэдж восставало против того, чтобы принять такое предложение богатенькой родни. Наезжать изредка и окунаться в хорошо налаженную роскошь вечного досуга Энгкетлов было приятно. Она могла себя этим потешить. Но какая-то упрямая независимость удерживала ее от принятия подобной жизни в качестве подарка. Сходное чувство отвращало ее и от соблазна завести собственное дело на занятые у родни и друзей деньги. Достаточно она такого повидала.

Она не одолжит денег, не воспользуется связями. Она нашла работу за четыре фунта в неделю, и если ее приняли в действительности благодаря надеждам мадам Элфредж на то, что Мэдж будет привлекать в ее магазин своих «шикарных» друзей, то мадам просчиталась. Мэдж непреклонно отвергала подобные побуждения со стороны своих друзей.

Она не питала особых иллюзий насчет своей работы. Она не любила магазин, не любила мадам Элфредж, не любила вечного угождения раздражительным покупателям, но весьма сомневалась в возможности найти для себя другую, более приятную работу, поскольку ничему толком не была обучена.

Слова Эдварда, будто перед ней открыт широкий выбор, вызвали у нее легкое бешенство. Какое право имеет он жить в мире, столь оторванном от действительности?

Все они были Энгкетлами, все. А иногда, как в это утро, она не чувствовала своей принадлежности к этой фамилии. Она всецело была дочерью своего отца. Мысль об отце вызвала у нее всегдашний укол любви и сожаления. Седой, в летах, мужчина с утомленным лицом, годами бившийся за маленькое семейное дело, обреченное, вопреки всем его заботам и усилиям, катиться вниз. И дело было не в его несостоятельности, а в поступи прогресса.

Пожалуй, странно, что вся преданность Мэдж принадлежала не ее блестящей матери, урожденной Энгкетл, а кроткому изнуренному отцу. После каждой поездки в Айнсвик — этих упоений ее жизни, она читала чуть осуждающий вопрос на лице отца и отвечала, обвив руками его шею: «Я рада, что я дома, очень рада».

Ее мать умерла, когда Мэдж было тринадцать лет. Временами Мэдж задумывалась, как мало она знала свою мать. Мама была красивой, рассеянной, веселой. Жалела ли она о своем браке, который увел ее из клана Энгкетлов? Мэдж терялась в догадках. После смерти жены отец еще больше поседел и притих. Его попытки вдохнуть жизнь в угасающий бизнес становились все менее успешными. Он умер, когда Мэдж было восемнадцать.

Она жила у разных Энгкетлов, принимала их подарки, хорошо проводила с ними время, но отказывалась от их финансовой поддержки. И как она их ни любила, случалось, как вот сейчас, что она чувствовала внезапное и отчаянное отличие от них. «Ни черта они не смыслят!» — подумала Мэдж со злостью.

Неизменно чуткий Эдвард озадаченно глядел на нее.

— Я расстроил тебя? — спросил он мягко. — Чем?

В комнату забрела Люси. Она была где-то на полпути одного из своих подразумеваемых диалогов.

— …Видите ли, кто же знает, что она предпочтет: нас или «Белый олень»?

Мэдж непонимающе посмотрела на Эдварда.

— Бесполезно глядеть на Эдварда, — сказала леди Энгкетл. — Откуда Эдварду знать. А вот вы, Мэдж, всегда так практичны.

— Я не знаю, о чем вы, Люси.

Люси была поражена.

— О дознании, разумеется, должна приехать Герда. Где ей остановиться — у нас или в гостинице «Белый олень»? Конечно, здесь мучительные воспоминания, но там на нее все будут глазеть и будет полно репортеров. Не помните ли: в среду в одиннадцать или в половине двенадцатого? — Улыбка озарила лицо леди Энгкетл. — Я еще никогда не была перед жюри. Я думаю одеть серое и шляпку, конечно. Как в церковь. Но без перчаток.

— Знаете, — продолжала леди Энгкетл, пересекая комнату по направлению к телефону, — у меня, кажется, сейчас и нет никаких перчаток, исключая садовые! — Она сняла трубку и стала с серьезным видом ее рассматривать. — Конечно, осталась куча длинных вечерних, еще с губернаторских времен. Перчатки — это, пожалуй, глупость, вам не кажется?

— Единственная польза от них — избежать отпечатков пальцев при совершении преступления, — сказал Эдвард с улыбкой.

— Ага, очень интересно, что вы об этом вспомнили, очень интересно. А что я делаю с этой штукой? — леди Энгкетл взглянула на трубку с легким отвращением и недоумением.

— Вы собираетесь кому-нибудь позвонить?

— Не думаю. — Леди Энгкетл неопределенно покачала головой и очень осторожно положила трубку на рычаги.

Она перевела взгляд с Эдварда на Мэдж.

— Наверное, Эдвард, вам не стоило бы расстраивать Мэдж. Ее куда больше пугают внезапные смерти, чем нас.

— Люси, дорогая! — воскликнул Эдвард. — Я просто беспокоился насчет места, где Мэдж работает. Оно показалось мне совсем неподходящим.

— Эдвард полагает, что мне следует найти приятного и полного понимания работодателя, который бы оценил меня по достоинству, — сухо пояснила Мэдж.

— Милый Эдвард! — воскликнула Люси тоном полного понимания. Она улыбнулась Мэдж и вышла.

— Нет, серьезно, Мэдж, — сказал Эдвард. — Мне это не нравится.

Она прервала его:

— Эта чертова баба платит мне четыре фунта в неделю. Вот и вся разгадка.

Она проскользнула мимо него и направилась в сад.

Там сидел сэр Генри на своем обычном месте, но Мэдж свернула в сторону и стала подниматься по направлению к цветочной аллее.

У нее очаровательные родственники, но в это утро их очарование не имело для нее никакого смысла.

В конце тропы на скамейке сидел Дэвид Энгкетл. В этом излишнего очарования не было и в помине, и Мэдж направилась прямо к нему. Она села рядом, заметив со злорадным удовольствием страх в его взгляде.

«До чего же трудно уединиться», — подумал Дэвид. Он был изгнан из спальни жизнерадостным вторжением горничной со шваброй и пылесосом. Библиотека и «Британская энциклопедия» не стали его прибежищем, как он оптимистически надеялся. Дважды туда заносило леди Энгкетл, доброжелательно обращавшуюся с вопросами, осмысленных ответов на которые как всегда не имелось в природе.

Он вышел сюда обдумать свое положение. Обычный уик-энд, в который он ввязался-то против воли, теперь затягивался из-за процедуры, принятой для случаев внезапной и насильственной смерти.

Дэвид, предпочитавший академически созерцательные размышления о Прошлом или серьезные прения о политических судьбах, левых направлениях в Будущем, не хотел иметь ничего общего с мучительным и практическим настоящим. Как он и говорил леди Энгкетл, он не читал «Ньюс оф Уорлд», но «Ньюс оф Уорлд», кажется, сама вошла в «Пещеру».

Убийство! Дэвид с омерзением содрогнулся. Что подумают друзья? Как это воспримут? Какого рода отношение принято к таким вещам? Скука? Отвращение? Или это их позабавит?

Занятый исследованием подобных вопросов, Дэвид совсем не обрадовался Мэдж. Он встревоженно следил, как она усаживается рядом. Еще пуще юношу поразил тот вызов в глазах Мэдж, с каким был его взгляд принят. Неприятная девица безо всякой интеллектуальной ценности.

— Как вам нравятся ваши родственники? — спросила она.

Дэвид пожал плечами и ответил:

— Надо ли вообще думать о родственниках?

— А надо ли вообще думать о чем-либо?

«Тебе-то уж точно не о чем», — подумал Дэвид и сказал почти любезно:

— Я рассматривал свое восприятие убийства.

— Это так странно: оказаться к нему причастным, — сказала Мэдж.

Дэвид вздохнул и сказал:

— Утомительно, — и это было, пожалуй, самое невинное, что он мог сказать. — Сплошные банальности, уместные только в детективном чтиве!

— Вы, должно быть, жалеете, что приехали, — сказала Мэдж.

— Да, — вздохнул Дэвид. — Я мог бы остановиться у друга в Лондоне. Он держит книжный магазин левого направления.

— Наверное, там поспокойнее.

— Стоит ли печься о спокойствии? — насмешливо спросил Дэвид.

— Бывает, когда я чувствую, что не могу печься ни о чем другом.

— Изнеженное отношение к жизни, — изрек Дэвид. — Принадлежи вы к рабочему классу…

— А я именно к нему и принадлежу, — перебила Мэдж. — Вот почему покой и благоустроенность так дороги для меня. Утренний чай, бесшумно подаваемый в постель; фарфоровая ванна с хлещущей струей горячей воды; эти восхитительные купальные экстракты; кресло, в котором ты чуть не тонешь…

— Всё это должно быть и у рабочих, — отрезал Дэвид. Правда, он находил чуть подозрительным пункт насчет бесшумно подаваемого утреннего чая, звучавший невыносимо сибаритски для серьезно устроенного мира.

— Как нельзя более с этим согласна, — от всего сердца сказала Мэдж.

Глава 15

Телефон зазвонил как раз, когда Эркюль Пуаро наслаждался десятичасовой чашкой шоколада. Он подошел и поднял трубку.

— Слушаю.

— Господин Пуаро?

— Леди Энгкетл?

— Как это мило, что вы узнали меня по голосу! Я помешала вам?

— Нисколько. Надеюсь, вы не пали духом после вчерашнего несчастья?

— Нет, конечно. Несчастье, как вы выразились, каждый ощущает, я считаю, совершенно по-своему. Я звоню, чтобы узнать, не сможете ли вы зайти — я по-нимаю, это для вас лишние хлопоты. Вроде дополнительных занятий в школе. Но я, право же, в страшной растерянности.

— Конечно, леди Энгкетл. Прямо сейчас?

— Да, я именно это имела в виду. И как можно скорее. Это так любезно с вашей стороны.

— Пустяки. Значит, мне пойти лесом?

— О, конечно, — кратчайшим путем. Очень вам благодарна, господин Пуаро.

Помедлив лишь затем, чтобы удалить несколько пылинок с отворотов пиджака и надеть легкое пальто, Пуаро пересек шоссе и заспешил по тропе между каштанами. У бассейна никого не было — полиция закончила осмотр и удалилась. Все выглядело мирным и спокойным в чуть мглистом свете осени. Пуаро мельком заглянул в павильон. Накидка из серебристых лис исчезла, отметил он. Но спички лежали на прежнем месте. «Явно не место держать спички — тут сыро. Один коробок на всякий случай — ну ладно, но не шесть же». Он хмуро глянул на расписной металлический столик. Поднос со стаканами был убран. Кто-то рисовал карандашом на крышке стола — наспех набросанное дерево, словно из ночных кошмаров. Это уязвило Эркюля Пуаро, ибо нарушался плавный ход его мысли. Он цокнул языком, покачал головой и заторопился к дому, гадая о причине столь срочного вызова.

Леди Энгкетл, ожидавшая у французского окна, провела его в пустую гостиную.

— Очень мило с вашей стороны, что пришли.

Она дружелюбно пожала ему руку.

— Мадам, я к вашим услугам.

Леди Энгкетл выразительно развела руками. Ее красивые большие глаза округлились.

— Видите ли, всё так сложно. Инспектор берет интервью — нет, расспрашивает, — нет, снимает показания, — как они это называют? В общем, у Гаджена. Вся наша жизнь здесь зависит от Гаджена и все наше сочувствие с ним. Ведь это, естественно, ужас для него — подвергнуться полицейскому допросу — даже инспектором Грейнджем, хоть он, я чувствую, по-настоящему милый, и, возможно, семейный — может, у него мальчишки, и он помогает им вечерами что-нибудь собирать из «Конструктора», и жена, у которой дома ни пятнышка, но немного тесновато…

Эркюль Пуаро щурился, покуда леди Энгкетл развивала свой скетч насчет домашнего уклада инспектора Грейнджа.

— Кстати, усы его висят, — продолжала леди Энгкетл. — Я думаю, что дом, где уж слишком все блестит, может порой нагнать тоску. Так мыло действует на лица больничных сиделок. Сплошное сияние! Правда, это больше в провинции, где во всем так отстают — в Лондоне-то в детских садах у нянь пропасть пудры и яркой помады. Да, господин Пуаро, я хочу сказать, что вы должны отобедать у нас, когда это кошмарное дело будет закончено.

— Вы очень любезны.

— Сама я не против полиции, — сказала леди Энгкетл. — Я даже нахожу все это крайне занятным. Я сказала инспектору Грейнджу: «Позвольте помогать вам, чем только смогу». На вид он вроде бестолков, но зато методичен. Полицейским важнее всего побудительные причины. Я только что говорила о медсестрах и подумала, что у Джона Кристоу… Ну, знаете, та курносая и рыжая — довольно мила. Но, конечно, это было давно и не может интересовать полицию. Разве узнаешь, с чем еще бедной Герде приходилось мириться? Она ведь образец преданности, не находите? Или, возможно, она верила всему, что ей говорили. Тем, кто не обладает достаточным умом, лучше всего, думаю, поступать как раз так.

Внезапно леди Энгкетл распахнула двери кабинета и втянула туда Пуаро, звучно объявив: «А вот и господин Пуаро», затем степенно обошла его и удалилась, прикрыв дверь.

У стола сидели инспектор Грейндж и Гаджен. В углу примостился юноша с блокнотом. Гаджен почтительно встал. Пуаро поспешил с извинениями:

— Я немедленно удаляюсь. Уверяю, я понятия не имел, что леди Энгкетл…

— Нет, нет, что вы! — Усы Грейнджа сегодня висели безнадежнее, чем когда-либо. «Возможно, — подумал Пуаро, — все еще под впечатлением импровизации леди Энгкетл о Грейндже, — очередная уборка была уж слишком грандиозной или, скажем, был куплен медный бенаресский столик, так что доброму инспектору действительно стало негде повернуться». Он гневно отогнал эти мысли. Чистенькое, но тесное жилище инспектора, его жена, его увлеченные «Конструктором» мальчики были сплошь порождением своеобразного ума леди Энгкетл. Но яркость и осязаемость их умозрительного воплощения заинтересовали его. Это был просто маленький шедевр.

— Садитесь, господин Пуаро, — сказал Грейндж. — Есть кое-что, о чем бы мне хотелось спросить вас — и тогда я тут почти закончу.

Он повернулся к почтительному Гаджену, который был почти насильно усажен вновь и теперь бесстрастно глядел на собеседника.

— И это все, что вы можете припомнить?

— Да, сэр. Всё, сзр, было совершенно как обычно. Никаких неприятностей не было.

— А та меховая накидка в летнем домике у бассейна? Которой из дам она принадлежала?

— Вы говорите, сэр, о накидке из серебристых лис? Я заметил ее вчера, когда убирал стаканы из павильона. Только она не принадлежит никому в этом доме, сэр.

— Тогда кому же?

— Вероятно, мисс Крей, сэр. Мисс Веронике Крей, киноактрисе. На ней было что-то похожее.

— Когда?

— Когда она была здесь позавчера вечером, сэр.

— Вы не упоминали о ней, перечисляя гостей?

— А она и не была гостьей, сэр. Мисс Вероника Крей живет в «Голубятне»… э-э… особняке у шоссе, и она приходила уже после обеда занять спичек. У нее все вышли.

— Она взяла шесть коробков? — спросил Пуаро.

Гаджен повернулся к нему.

— Верно, сэр. Их милость, выяснив, что спички у нас в изобилии, настояли, чтобы мисс Крей взяла полдюжины.

— Которые она оставила в павильоне, — сказал Пуаро.

— Да, сэр, я заметил их вчера утром.

— Немного тут осталось такого, чего бы этот человек не заметил, — констатировал Пуаро, когда Гаджен удалился, мягко и почтительно прикрыв за собой дверь. Инспектор Грейндж заметил, что со слугами сущая морока.

— Однако, — сказал он, чуть оживляясь опять, — всегда есть судомойки. Говорить с ними совсем не то, что с этими высокомерными дворецкими.

— Я послал человека разобраться и на Харли-стрит, — продолжал он. — Сегодня попозже я и там буду. Может быть, кое-что выясним там. Смею сказать, жене Кристоу было на что закрывать глаза. Сколько знаменитых врачей со своими дамами-пациентками… о, вы бы поразились! А леди Энгкетл дала понять, что была какая-то неприятность из-за медсестры. Правда, она говорила об этом очень туманно.

— Да, — согласился Пуаро. — Она бывает туманной.

Искусно составленная картина… У Джона Кристоу амуры с медсестрой… возможности, даваемые профессией… обилие у Герды Кристоу поводов для ревности и их венец — убийство.

Да, искусно преподнесенная картина, направляющая внимание к тайнам Харли-стрит — подальше от «Пещеры», от того мига, когда Генриетта Савернек, шагнув вперед, забрала револьвер из безвольной руки Герды… от другого мгновения, когда умирающий произнес: «Генриетта».

И вдруг, открыв глаза, дотоле полуприкрытые, Эркюль Пуаро спросил:

— Ваши мальчики увлекаются «Конструктором»?

— А что? — вырванный из своей задумчивости, Грейндж уставился на Пуаро. — А что? Собственно говоря, они для этого маловаты, хотя я и подумывал подарить Тедди «Конструктор» к Рождеству. Почему вы спросили?

Пуаро покачал головой. «Что делает леди Энгкетл опасной, — думал он, — так это то, что ее интуитивные, дикие догадки часто могут обернуться правдой. Беспечными (притворно?) словами она создавала картину — и если часть картины верна, то против воли начинаешь верить и в правильность остального, не так ли?»

А инспектор Грейндж тем временем говорил.

— И вот что стоит отметить, господин Пуаро. Эта мисс Крей, актриса, заявилась одолжить спичек. Если ей было надо спичек, почему она не заглянула к вам — в двух шагах от себя. Зачем шла за полмили?

Эркюль Пуаро пожал плечами.

— Причины могли быть. Скажем, снобистского порядка. Мой особнячок невзрачен и мал. Я тут «воскресник». Сэр Генри же с женой — люди заметные здесь, в своем поместье и живут. Наша мисс Крей могла просто искать знакомства. В конце концов, и это способ.

Инспектор Грейндж встал.

— Да, — сказал он, — это вполне возможно, но не хотелось бы упустить что-либо. Впрочем, я не сомневаюсь, что все у нас пройдет гладко. Сэр Генри опознал оружие, как взятое из его собрания. И, кажется, с ним-то они и упражнялись накануне. Миссис Кристоу оставалось лишь зайти в кабинет, взять револьвер и патроны там, куда сэр Генри у нее на глазах их положил. Очень просто.

— Да, — пробормотал Пуаро. — Кажется, очень просто.

Именно так женщины вроде Герды Кристоу совершают преступления. Без хитросплетений и уловок — внезапно доведенные до злодеяния жестокими муками простой, но глубоко любящей души.

И все же, несомненно — несомненно, — у нее должно было остаться немного чувства самосохранения. Или она действовала в том ослеплении, в тех сумерках сознания, когда отбрасываются все доводы? Он вспоминал ее ошеломленное лицо. Он не понимал — просто не понимал. Но чувствовал, что должен понять.

Глава 16

Герда Кристоу стащила через голову и бросила на стул черное платье. От неопределенности положения взгляд ее стал жалким. Она сказала:

— Не могу ничего сообразить. Не могу — да и только. Все стало безразлично.

— Понимаю, дорогая, понимаю, — миссис Паттерсон была ласкова, но тверда. Она досконально знала, как обращаться с людьми, понесшими тяжелую утрату.

«В любой беде наша Элси — просто чудо», — говорили в семье.

Ныне она пребывала «просто чудом» в спальне своей сестры на Харли-стрит. Элси Паттерсон отличалась ростом, худобой и решительными манерами. Сейчас она смотрела на Герду со смесью раздражения и сострадания. «Дорогая бедняжка Герда: как страшно потерять мужа — и таким ужасным образом. И, ей-богу, даже сейчас до нее, кажется, еще как следует не дошло. Конечно, — сообразила миссис Паттерсон, — Герда всегда была медлительной. А тут надо принять в расчет потрясение». Она спросила бодро: — Я думаю, надо остановить выбор на черном марокене за двенадцать гиней.

Вот так всегда направляли мысли Герды. Герда не двигалась, брови ее были нахмурены. Она сказала, запинаясь:

— Право, не помню, как Джон относился к трауру. Кажется, он раз говорил что-то против.

«Джон, — подумала она, — если бы Джон мог мне сказать, как быть теперь. Но Джон уже никогда не скажет. Никогда, никогда… Баранина стынет — замерзает на столе… Стук двери приемной, Джон, такой бодрый, живой, вечно в спешке, взбегающий через две ступеньки…

Живой… Лежит на спине у бассейна… неспешная струйка крови ползет к краю… тяжесть револьвера в руке… Кошмар, дурной сон». Сейчас она проснется и все это окажется вздором.

Чеканный голос сестрицы вспарывает ее туманные мысли.

— Ты должна быть в черном перед жюри. Просто нелепо было бы появиться в ярко-голубом.

Герда выдохнула: «Это жуткое дознание!» — и полуприкрыла глаза.

— Да, тяжело, дорогая, — сказала Элси быстро. — Но когда все кончится, ты отправишься прямо к нам и уж мы позаботимся о тебе.

Размытые пятна мыслей Герды обрели четкость. Она сказала испуганно, почти панически:

— Что же мне делать без Джона?

У Элси Паттерсон имелся готовый ответ:

— У тебя дети, ты должна жить ради них.

Зена, бросающаяся на кровать с рыданиями «Папа умер!», Терри, бледный, вопрошающий, не проливший и слезинки. Несчастье с пистолетом, сказала она им, несчастье с бедным папой. Берил Коллинз — такая чуткая и внимательная к ней — изъяла утренние газеты, так что дети их не видели. И слуг она предупредила. До чего же Берил добра и заботлива.

В темную спальню матери входит Теренс. Его сжатые губы искривлены, он почти зеленый — до того бледен.

— Почему убили папу?

— Не убили, а несчастный случай. Я… я не в силах говорить об этом.

— И не случай. Зачем ты говоришь неправду? Папу застрелили. Это убийство. Так сказано в газете.

— Терри, где ты взял газету? Я велела мисс Коллинз…

Он закивал. Странные кивки. Словно глубокий старец.

— Пошел и купил. Я понял, что раз ты сказала мисс Коллинз прятать их, значит, в них есть такое, чего ты нам не говоришь.

Попытки скрыть правду от Теренса никогда не приводили к добру. Всегда побеждала его странная, самобытная — научная дотошность.

— Мама, как его убили?

Она почувствовала приближение истерики.

— Не спрашивай, не говори об этом — я не могу об этом говорить! Все это слишком страшно.

— Но они выяснят? Они ведь должны выяснить. Это так нужно!

Такой разумный, самостоятельный. От этого Герде захотелось засмеяться, зареветь, закричать. Она подумала: «Вот он такой. Ему не жалко. Идет и задает вопросы. И почему он даже не плачет?»

Теренс удалился, избегая тетиэлсиной опеки, одинокий мальчишка с насупленным, упрямым лицом. Он всегда страдал один. Только до сегодняшнего дня это не имело значения.

«Сегодня, — думал он, — все не так. Если бы тут был кто-нибудь способный отвечать разумно и без дураков». Завтра, во вторник, они с Николсоном должны начать изготовление нитроглицерина. Он, помнится, предвкушал это с трепетом. Теперь трепет прошел, и ему стало все равно, будет ли он когда-нибудь делать нитроглицерин или нет.

Теренсу стало почти стыдно за себя. Охладеть к научным опытам! Но когда у настоящего парня убивают отца… Он подумал: «Моего отца у-би-ли». И что-то стало шевелиться в душе. Пускать корни. Прорастать… Медленная злость.

Берил Коллинз постучала в дверь спальни и вошла. Она была бледна, сдержана и деловита.

— Пришел инспектор Грейндж, — и поскольку Герда лишь открыла рот и жалко посмотрела на нее, Берил быстро продолжила:

— Он говорит, что не собирается вас тревожить. У него есть к вам буквально два слова, но это уже перед уходом. На формальные вопросы о работе доктора Кристоу я бы могла ответить все, что ему нужно.

— О, спасибо вам, Колли.

Берил исчезла и Герда вздохнула.

— Колли так выручает. Она очень деловая.

— Еще бы, — сказала миссис Паттерсон. — Превосходная секретарша, разумеется. Очень простая, бедная девушка, да? Я всегда считала, что так лучше всего. Особенно с привлекательным мужчиной вроде Джона.

Герда вспыхнула:

— Что ты хочешь сказать, Элси? Джон бы никогда… он никогда… ты говоришь так, будто Джон заигрывал бы или еще бог знает что творил, будь у него смазливая секретарша. Джон был вовсе не такой.

— Ну конечно, дорогая, — сказала миссис Паттерсон. — Но, в конце концов, мы-то знаем мужчин.

В кабинете Кристоу инспектора Грейнджа встретил холодный воинственный взгляд Берил Коллинз. А взгляд был воинственным, он это заметил. «Ну, это, в общем-то, естественно, — подумал он. — Наверняка ничего не было между ней и доктором. Она, правда, могла его обожать. Так бывает».

«Но не в данном случае», — решил он, откидываясь в кресле четвертью часа позже. Ответы Берил Коллинз на его вопросы были образцами ясности. Она отвечала, не задумываясь, и, очевидно, знала тонкости работы патрона как свои пять пальцев. Он переменил тему и стал мягко зондировать вопрос об отношениях Джона Кристоу с женой. Берил отвечала, что они были в превосходных отношениях.

— Но они, наверное, ссорились временами, как большинство супружеских пар? — инспектор говорил непринужденно и доверительно.

— Не помню ни одной ссоры. Миссис Кристоу была всецело предана мужу — просто даже рабски.

В ее голосе прозвучало легкое презрение. Инспектор Грейндж его приметил. «А она феминистка, это барышня», — решил он, а вслух сказал:

— Не могла постоять за себя?

— Нет. Все вращалось вокруг доктора Кристоу.

— Властный был, а?

Верил задумалась.

— Нет, не сказала бы. Но я бы назвала его весьма себялюбивым. Для него не было сомнений, что миссис Кристоу всегда должна разделять его понятия.

— Какие-нибудь сложности с пациентками? Вам нечего беспокоиться по поводу своей откровенности. Известно, что у врачей бывают затруднения по этой части.

— Ах, вот вы о чем, — голос Верил стал насмешлив. — Доктор Кристоу был вполне способен справиться с любым из подобных затруднений. Его манеры с пациентками были великолепны. Он был просто удивительным врачом.

В ее восхищении прозвучали нотки неприязни.

Грейндж сказал:

— Была ли у него связь с какой-либо женщиной? Это не будет сплетней, мисс Коллинз, для нас это очень важно знать.

— Я вас понимаю. Только мне ни о чем подобном не известно.

«Чуть излишне резко», — подумал он. Она не знала, но, возможно, подозревала. Он сказал быстро:

— А как насчет мисс Генриетты Савернек?

Губы Верил плотно сжались.

— Она была своим человеком в семье.

— И — никаких неладов между супругами из-за нее?

— Совершенно никаких.

Ответ был достаточно твердым. Инспектор переменил тему:

— А что скажете о мисс Веронике Крей?

— Вероника Крей?

Изумление в голосе Верил было непритворным.

— Они были друзьями с доктором Кристоу, так ведь?

— Никогда о такой не слышала. Хотя мне почему-то знакомо это имя.

— Киноактриса.

Лоб Верил разгладился.

— Ну да! А я-то думаю, где я могла слышать это имя? Но я даже не знала, что они с доктором Кристоу были знакомы.

Девушка так уверенно это говорила, что инспектор тут же оставил свою затею, перейдя к расспросам о поведении доктора Кристоу в прошлую субботу. И туг впервые убежденность ответов Берил стала меньшей.

— Он держался не вполне обычно.

— В чем же была разница?

— Он выглядел невнимательным. Он очень долго не вызывал последнюю пациентку, а ведь обычно, собираясь уходить, он норовил закончить поскорее. Думаю — и даже не сомневаюсь, — что у него что-то было на душе.

Впрочем, ничего определенного она сказать не могла.

Инспектор Грейндж остался не очень доволен достигнутым. Он нигде не приблизился к доказанным мотивам — а прежде чем идти к прокурору, надо иметь факты. Про себя он был вполне уверен, что это Герда Кристоу застрелила своего мужа. Причиной, подозревал он, была ревность, но дальше этого дело не шло. Сержант Кумбаз «отрабатывал» горничных, но все твердили одно и то же: миссис Кристоу боготворила землю, по которой ходил ее муж.

«То, что случилось, — подумал он, — могло случиться только в «Пещере». И, вспомнив о «Пещере», он ощутил неясное беспокойство. Странное там собралось общество.

Затрещал телефон на столе, и мисс Коллинз взяла трубку.

— Это вас, инспектор, — сказала она и передала ему трубку.

— Грейндж слушает. Что такое?

Берил услышала, как переменился его тон, и в удивлении на него уставилась. Но его лицо было бесстрастным. Он слушал и мычал.

— Да… да… Я получил. Это наверняка? Как говорится, без списка опечаток? Да… да… да… Я приеду… Я уже почти закончил.

Он положил трубку на рычаг и на миг замер. Берил с любопытством наблюдала за ним. Он взял себя в руки и спросил совсем непохожим на прежний голосом:

— Думаю, у вас нет своих соображений насчет этого дела?

— Вы имеете в виду…

— Что у вас нет подозрений на кого-либо в убийстве доктора Кристоу.

Она ответила решительно:

— Не имею ни малейшего понятия.

— Когда был найден убитый, рядом стояла миссис Кристоу с револьвером в руке…

Он намеренно не договорил, словно это был недочитанный приговор. Она откликнулась мгновенно. Без горячности, спокойно и здраво:

— Если вы решили, что миссис Кристоу убила мужа, то, уверяю вас, вы ошиблись. Она вовсе не сумасшедшая… Миссис Кристоу очень мягкая и кроткая и была всецело предана мужу. Мне кажется просто нелепым, что кто-то мог хоть на миг подумать, будто его застрелила она, сколько бы там улик против нее не было.

— Если не она, то кто же?

— Представить себе не могу.

Инспектор направился к двери. Берил спросила:

— Не хотите ли увидеться с миссис Кристоу, прежде чем уйти?

— Нет. Или да. Да! Так будет лучше.

И опять Берил удивлялась: это был не тот человек, что допрашивал ее перед телефонным звонком. Какая же новость его так переменила?

Герда, волнуясь, переступила порог. Вид у нее был несчастный и потерянный. Она спросила тихо и нетвердо:

— Вы что-нибудь узнали про убийцу Джона?

— Пока нет, миссис Кристоу.

— Это невероятно… совершенно невероятно.

— Но это, увы, так, миссис Кристоу.

Она кивнула, потупясь и скатывая носовой платок в комочек. Он спросил вполголоса:

— У вашего мужа были враги?

— У Джона? О, нет. Он был чудесный. Все его обожали.

— А вы не припомните никого, кто мог бы затаить зло на него, — он сделал паузу. — Или на вас?

— На меня? — Она явно изумилась. — Ах, нет, инспектор.

Инспектор Грейндж вздохнул.

— Что вы знаете о Веронике Крей?

— О Веронике Крей? А, это та, что явилась в тот вечер занять спичек?

— Да, она. Вы с ней знакомы?

Герда покачала головой.

— Ни разу ее раньше не видела. Джон когда-то давно знал ее. Он говорил что-то в этом роде.

— Может быть, у нее был на него зуб, а вы об этом и не подозревали.

Герда сказала с достоинством:

— Не верю, чтобы кто-то мог таить злобу против Джона. Добрее и бескорыстнее его не было. И благороднее.

— Хм, — отозвался инспектор. — Да. Совершенно верно. Ну, всего доброго, миссис Кристоу. О том, что опрос свидетелей в среду, в 11 часов, в Маркет-Диплич, вы знаете? Это будет очень просто — ничего травмирующего. И скорее всего объявят недельную отсрочку для доследования.

— Да. Я понимаю. Благодарю.

Она стояла, глядя мимо него. «Интересно, — подумал он, — хоть теперь-то она осознала, что является главной подозреваемой?»

Он окликнул такси — извинительная трата в свете только что полученного по телефону известия. Но вот куда оно его вело, он еще не знал. На первый взгляд все казалось бессмысленным и даже невозможным. Но ведь стало же это каким-то образом возможно! Только каким? Единственным выводом для инспектора пока стало то, что случай не так прост и ясен, как он доселе считал.

Глава 17

Сэр Генри непонимающе взглянул на инспектора Грейнджа и сказал тихо:

— Я не совсем уверен, что понял вас, инспектор.

— Всё очень просто, сэр Генри. Я прошу вас проверить вашу коллекцию оружия. Она, я полагаю, снабжена списком и указателем?

— Естественно. Но я уже опознал револьвер и засвидетельствовал, что он из моей коллекции.

— Все не так просто, сэр Генри. — Грейндж на миг запнулся. Он чутьем всегда был против разглашения данных следствия, но в таких вот особых случаях приходилось. Сэр Генри человек почтенный. Он, несомненно, выполнит то, о чем его спросят, но ему все же следовало разъяснить причину. И инспектор решил ему эту причину выложить.

Он спокойно проговорил:

— Доктор Кристоу был убит не из револьвера, опознанного вами утром.

Брови сэра Генри поползли вверх.

— Потрясающе! — сказал он.

Грейндж ощутил слабое утешение. Потрясающе — это как раз то слово. Он почувствовал признательность сэру Генри за сказанное. И за то, что тот больше ничего не добавил. Оба они испытывали одно и то же. Это было потрясающе — другого отклика в душе пока не было.

Сэр Генри спросил:

— Есть ли у вас основания думать, что оружие, из которого был сделан роковой выстрел, также из моего собрания?

— Совсем нет. Но утверждать, что это не так, мы сможем, лишь убедившись со всей несомненностью.

Сэр Генри кивнул головой в подтверждение.

— Согласен с вами. Что ж, к делу. Это не займет много времени.

Из ящика письменного стола он извлек переплетенный в кожу том. Открыв его, он повторил:

— Проверка не займет много времени…

Что-то в его голосе привлекло внимание Грейнджа. Он быстро поднял глаза. Плечи сэра Генри слегка поникли, он вдруг показался и старше и утомленнее. Инспектор Грейндж нахмурился и подумал: «Черт меня побери, если я знаю, что это на него сейчас так подействовало».

— О-о…

Грейндж обернулся. Взгляд его отметил на часах время — тридцать минут с тех пор, как сэр Генри произнес: «это не займет много времени».

Грейндж спросил быстро:

— Да, сэр?

— Отсутствует «Смит-Вессон-38». Он был в кобуре коричневой кожи и лежал в этом вот ящике, в последнем отделении.

— Ага! — инспектор сохранил спокойствие в голосе, но он был возбужден. — И когда, сэр, вы его точно видели на месте в последний раз?

Сэр Генри чуть поразмыслил.

— Не так легко сказать, инспектор. В последний раз я выдвигал этот ящик около недели назад — и если бы револьвера не было, я бы заметил пробел, по всей вероятности. Но я бы и не хотел ручаться, что видел его здесь.

Инспектор Грейндж кивнул.

— Благодарю вас, сэр, мне все ясно. Ну что ж, я буду считаться с фактами.

И он покинул комнату — деятельный и целеустремленный.

После ухода инспектора сэр Генри чуть постоял не двигаясь, потом медленно вышел на веранду. Люси в перчатках подрезала секатором свои диковинные кусты.

Она весело помахала ему.

— Ушел инспектор? Надеюсь, он не являлся опять мучить слуг? Знаешь, Генри, им это не по душе. Они не могут, вроде нас, смотреть на это как на развлечение или новинку.

— А мы так на это смотрим?

Его тон привлек внимание жены.

— Какой у тебя усталый вид, Генри, — она ласково ему улыбнулась, — стоит ли так принимать все это близко к сердцу?

— Убийство нельзя не принимать близко к сердцу, Люси.

Леди Энгкетл немного подумала, машинально продолжая обрезать ветки, потом лицо ее омрачилось.

— Ох, дорогой, чем плохи секаторы, так это своим совершенством — не можешь остановиться и вечно состригаешь больше, чем было задумано. О чем вы говорили? О чем-нибудь жутком, связанном с убийством? Но, право, Генри, мне вовек не понять — зачем эти треволнения, кому-то суждено умереть — и вот он умирает: от рака или чахотки в одном из этих мерзких стерильных санаториев, или там от удара — бр-р — половина лица перекошена — или пусть от пули, от ножа, или, наконец, от петли. Только все причины ведут к одному и тому же исходу. То есть, к смерти! Прочь от всего этого. И ото всех здешних забот. Зато у родственников сплошные затруднения — денежные свары и надевать ли черное либо нет, и кому владеть конторкой тети Селины, и все в таком духе.

Сэр Генри сел на каменный барьер и сказал:

— Все обстоит куда огорчительней, чем ты думаешь, Люси.

— Ладно, дорогой, мы все выдержим. И когда это закончится, мы куда-нибудь укатим. Нужно не переживать из-за нынешних неприятностей, а смотреть в будущее. Право, я получаю от этого удовольствие. Я вот о чем думаю — как бы славно было отправиться на рождество в Айнсвик. Или отложить это до пасхи? Ты как думаешь?

— Еще уйма времени до рождества, чтобы строить планы.

— Да, но я люблю помечтать об этом. Может быть, на пасху… да-да. — Люси довольно улыбнулась. — Несомненно, к этому времени она придет в себя.

— Кто? — сэр Генри даже вздрогнул.

Леди Энгкетл пояснила спокойно:

— Генриетта. Я думаю, если они обвенчаются в октябре — конечно, в октябре будущего года, мы сможем отправиться на то рождество погостить. По-моему, Генри…

— Не надо, дорогая. Ты слишком далеко загадываешь…

— Ты не забыл про амбар? Я устрою там отличную студию. А Генриетте она понадобится. Ты знаешь, у нее настоящий дар. Эдвард, я уверена, будет ею очень гордиться. И будут двое очаровательных мальчиков и девочка — или два мальчика и две девочки.

— Люси, Люси, ты опять об этом!

— Но, милый, — леди Энгкетл округлила свои красивые глаза, — Эдвард никогда не женится ни на ком, кроме Генриетты. Он очень, очень настойчив. Совсем как мой отец в сходном случае. Он же это вбил себе в голову! Так что Генриетта просто должна стать его женой. А теперь она будет ею, ведь Джон Кристоу ушел с дороги. Поистине, он был самым большим несчастьем, какое только могло с ней стрястись.

— Бедняга!

— Это почему же? Ах, потому, что его убили? Ну когда-либо умрем мы все. Я никогда не печалюсь по умершим.

Он изумленно взглянул на нее.

— Я всегда считал, Люси, что ты хорошо относишься к Джону.

— Я находила его занятным. И у него было обаяние. Но мне никогда не казалось, что кто-то может уж слишком принимать его всерьез.

И со спокойной улыбкой леди Энгкетл принялась безжалостно корнать «калину крупноцветную».

Глава 18

Эркюль Пуаро взглянул в окно и увидел идущую по дорожке к его двери Генриетту Савернек. Она была в том же зеленом твидовом костюме, что и в день трагедии. С ней был спаниель.

Он поспешил к входной двери и распахнул ее. Она стояла, улыбаясь ему.

— Можно мне посмотреть на ваш дом? Люблю знакомиться с домами. Я как раз вышла погулять с собакой.

— Ну разумеется! Как это по-английски: взять на прогулку пса!

— О да, — сказала Генриетта. — Я тоже подумала об этом. Вы знаете эти прелестные стихи:

Дни тянутся медленно в медленном лете.

То уток покормишь, то, еле живой,

Попробуешь Генделя «Ларго» на флейте,

Побродишь с собакой, повздоришь с женой.[18]

И опять она улыбнулась сияющей, нездешней улыбкой. Пуаро провел ее в гостиную. Она оглядела ее скромную и элегантную обстановку и кивнула головой.

— Мило, — сказала она. — Всего по паре. Какой бы гадкой вы нашли мою студию.

— Почему же?

— Все перепачкано глиной, там и сям разрозненные вещи. Я-то их люблю, но они всегда ломаются и портятся, когда оказываются в паре.

— Но я могу это понять, мадемуазель. Вы — человек искусства.

— А вы разве нет, господин Пуаро?

Пуаро склонил голову набок.

— Это вопрос, да. Хотя, в целом, я бы ответил отрицательно. Я знал преступления, которые были артистичными — это были, знаете ли, труднейшие тренажи воображению. Но для решения их нужна творческая созидающая сила. Что требуется, так это страсть к истине.

— Страсть к истине, — задумчиво сказала Генриетта. — Могу представить, каким опасным она могла вас сделать. Истина удовлетворяет вас?

Он взглянул на нее с удивлением.

— Что вы имеете в виду, мисс Савернек?

— То, что вам хочется знать, мне понятно. Но не мало ли для вас просто знать? Нужен ли ваш следующий шаг — от знания к действию?

Его заинтересовал такой подход.

— Вы хотите сказать, что знай я правду о смерти доктора Кристоу, я мог бы удовлетвориться уже сознанием того, что обладаю истиной? А вы знаете правду?

Генриетта пожала плечами.

— Самый очевидный ответ — это Герда. Как пошло, что мужа или жену всегда подозревают первым.

— А вы не согласны?

— Я всегда хотела быть непредвзятой.

Пуаро спросил тихо:

— Почему вы пришли, мисс Савернек?

— Должна признать, что не имею вашей страсти к истине, господин Пуаро. Вывести прогулять собачку — такой дивный английский дачный предлог. Но, конечно, у Энгкетлов нет собаки — как вы, быть может, уже заметили.

— Сие от меня не ускользнуло.

— И я одолжила спаниеля у садовника. Вы должны из этого понять, господин Пуаро, что я не очень-то правдива.

Снова лицо ее осветилось сияющей улыбкой. Он сам удивился, отчего эта улыбка так неодолимо трогает его. Он сказал негромко:

— Нет. Вам присуща прямота.

— Вот это да! Почему вы так считаете?

«Она поражена, — подумал он, — почти испугана».

— Потому что уверен в этом.

— Прямота, — повторила в раздумье Генриетта. — Хотела бы я знать, что это, слово означает.

Она сидела неподвижно, опустив глаза в ковер, потом подняла голову и твердо посмотрела на него.

— Хотите знать, зачем я здесь?

— Вам, наверное, трудно найти подходящие слова?

— Кажется, да. Меня будут завтра допрашивать. Следует собраться с мыслями, насколько это…

Она не закончила. Встав, она подошла к камину, сдвинула несколько украшений на каминной полке и перенесла на ее ближайший угол вазу астр, стоявшую в центре стола.

— Вам так нравится, господин Пуаро?

— Нисколько, мадемуазель.

— Я этого ожидала.

Она засмеялась, быстро и ловко вернула всему прежний вид.

— Ладно, если есть что сказать, надо говорить. Почему-то вы из тех людей, кому можно излиться. Попробую. Как по-вашему, обязательно ли полиции знать, что я была любовницей Джона Кристоу?

Голос ее был сух. В нем не звучало волнения. Она глядела не на него, а на стену выше его головы. Указательный палец ее обводил изгибы вазы, полной багряных цветов. Он решил, что посредством этого касания она давала выход своему душевному напряжению.

Пуаро спросил осторожно и также без эмоций:

— Вы были близки?

— Если вы предпочитаете выражаться так…

Он взглянул на нее с удивлением.

— А вы, мадемуазель, выразились иначе?

— Иначе!

— Поясните.

Генриетта пожала плечами, подошла и села на диван рядом с ним.

— В таких вопросах надо быть как можно точнее.

Генриетта Савернек всё больше интересовала его.

Пуаро спросил:

— Вы были любовницей Джона Кристоу — и как долго?

— Около шести месяцев.

— Полиции, полагаю, нетрудно будет обнаружить это обстоятельство?

Генриетта задумалась.

— Думаю, да. То есть, если для них важны такие подробности.

— О да, важны, могу вас в этом заверить.

— Я, в общем, так и думала.

Она немножко помолчала, потом одарила его быстрым дружелюбным взглядом.

— Ну и как быть, господин Пуаро? Пойти и рассказать инспектору — но что расскажешь подобным усам? Таким домашним, семейным усам?

Рука Пуаро поползла вверх к его собственному, горделиво носимому украшению.

— А если говорить о моих, мадемуазель?

— Ваши усы — произведение искусства. Они похожи только сами на себя. Они уникальны, я убеждена.

— Безусловно.

— И, может быть, в этом причина, почему я с вами так говорю. Смирившись с тем, что полиция должна узнать правду обо мне и Джоне, я хочу знать, неизбежна ли огласка?

— Как сказать, — ответил Пуаро. — Если полиция решит, что это к делу не относится, они и слова не проронят. Вас именно это больше всего тревожит?

Генриетта кивнула. Мгновение-другое она разглядывала свои пальцы, потом вдруг подняла лицо и заговорила.

— И почему для бедной Герды все должно опять усугубляться? Она боготворила Джона. Он умер. Она лишилась его. К чему ей снова новый удар?

— Так это вы о ней беспокоитесь?

— А вы находите это лицемерным? Вы, видимо, думаете, что, если бы меня заботил душевный мир Герды, я бы не стала любовницей Джона. Но вы не поняли — все было иначе. Я не разбивала его семейной жизни. Я была лишь одной из множества…

— Ах, вот как?

Она быстро повернулась к нему.

— Нет, нет, нет! Не то, что вы подумали. Этого я больше всего опасалась! Все получат ложное представление о том, каков был Джон. Потому я и говорю с вами, что у меня появилась смутная, туманная надежда, что я смогу заставить вас понять. Понять, какого рода человеком был Джон. Воображаю, что тут начнется — заголовки в газетах: «Любовная жизнь врача» — Герда, я, Вероника Крей. А Джон таким не был. Он вообще был не из тех мужчин, которые много думают о женщинах. Для него по-настоящему значительной была лишь его работа. В работе был интерес и азарт, приключенческая жилка. Если бы Джона врасплох спросили имя женщины, владеющей его мыслями, знаете, какое имя он бы назвал? — Миссис Крэбтри.

— Миссис Крэбтри? — Пуаро был озадачен. — Кто же она, эта миссис Крэбтри?

Что-то сродни сразу и смеху и слезам мелькнуло в голосе Генриетты, когда она продолжала:

— Это старуха — страшная, грязная, сморщенная, ужасно упрямая. Джон был высочайшего мнения о ней. Она лежит в больнице Святого Христофора. У нее болезнь Риджуэя. Это очень редкое заболевание, тот, у кого оно началось, обречен, против него не было средств! Но Джон их нашел. Я не смогу дать научного объяснения — всё это очень сложно — что-то в связи с гормональным обменом. Он ставил опыты, и миссис Крэбтри была просто находкой для него — она не утратила мужества, она хотела жить и она прониклась любовью к Джону. Они стали союзниками в борьбе. Болезнь Риджуэя и миссис Крэбтри — вот главное, чем была занята голова Джона все эти месяцы, день и ночь. Прочее стало не в счет! Вот что в нем и было действительно важно, а не весь этот вздор: Харли-стрит и толстые богачки — это вынужденная необходимость. Главное — его напряженная научная любознательность и стремление к цели. Вот что я хочу заставить вас понять.

Руки ее взвились в отчаянном всплеске, и Эркюль Пуаро отметил, как прекрасны и чувственны эти руки. Он сказал.

— Вы, кажется, очень хорошо это поняли.

— О да, я-то поняла. Джон приходил, рассказывал. Не только мне — отчасти, я думаю, и себе толсе. Так ему самому делалось честнее. Не раз он почти отчаивался, не находя способа совладать с усилением токсикоза, а потом его осеняло изменить процедуры. Я не могу передать вам, как это выглядело — скорее всего, да, вроде битвы. Вы не можете даже представить себе ее ярость и напряженность, а порой и агонию, порой полное изнеможение.

Генриетта немного помолчала, ее взгляд затуманили воспоминания.

Пуаро недоумевающе спросил:

— У вас, видимо, есть известные специальные познания?

Она покачала головой.

— Да нет. Ровно столько, чтобы понять, о чем рассказывал Джон. Я брала книги и читала об этом.

Она вновь умолкла. Ее лицо было мягким, губы открыты. «Она опять в воспоминаниях», — подумал Пуаро.

Со вздохом вернувшись к действительности, Генриетта тоскливо взглянула на него.

— Если б я могла сделать так, чтобы вы увидели…

— Но вы уже сделали это, мадемуазель.

— Правда?

— Да. Слушая вас, я все видел.

— Благодарю. Но не так легко будет объяснить инспектору Грейнджу.

— Может быть. Он сосредоточится на личном аспекте.

Генриетта сказала с горячностью:

— А это было неважно, абсолютно неважно!

Брови Пуаро поползли вверх, но она уже отвечала на его невысказанный протест:

— Это так! Видите ли, вскоре я очутилась между Джоном и тем, чему он себя посвятил. Я ему нравилась как женщина. Из-за меня он не мог сосредоточиться так, как бы ему хотелось. Он стал опасаться, не начал ли он любить меня — он никогда не хотел любить. Он вступил со мною в связь, чтобы поменьше думать обо мне. Он хотел, чтобы это было весело, легко — совсем как его прежние интрижки.

— И вы, — Пуаро пристально наблюдал за ней, — вы довольствовались таким положением?

Генриетта встала. Она заговорила, и снова это был сухой голос.

— Нет, не довольствовалась. В конце концов, все мы люди…

Пуаро, выждав минуту, сказал:

— Тогда почему же, мадемуазель…

— Почему? — она стремительно повернулась к нему. — Я хотела, чтобы Джону было хорошо, чтобы у Джона было то, чего он желает. Я хотела, чтобы он мог продолжать то, чем он жил — свою работу. И если он стремился избежать новой боли, новых душевных ран — что ж, я была согласна.

Пуаро рассматривал свой нос.

— Вот вы упомянули Веронику Крей. Джон Кристоу был ее другом?

— До минувшей субботы он не видел ее пятнадцать лет.

— Они были знакомы пятнадцать лет назад?

— Они были обручены. Я вижу, мне следует внести ясность. Джон безумно любил Веронику. Она же была, да и есть шлюха, пробы ставить негде. Крайняя эгоистка к тому же. Ее условия были: Джон бросает все, что ему дорого, и становится маленьким одомашненным мужем Вероники Крей. Джон порвал с ней — и был, конечно, прав. Но страдал он безмерно. Его мечтой стала жена, как можно менее похожая на Веронику. Он женился на Герде, которую можно неизящно определить как чурка с глазами. Всё было мило и славно, но, как мог бы предсказать любой, настал день, когда его стало бесить, что он женат на этакой колоде. У него были кое-какие связи — ничего существенного. Герда, конечно, никогда о них не знала. Но я лично думаю, что все пятнадцать лет что-то оставалось у Джона в душе — что-то, связанное с Вероникой. Он так, в сущности, и не избавился от нее. И вот в субботу он встречает ее опять.

После долгой паузы Пуаро задумчиво проговорил:

— В тот вечер он отправился проводить ее домой и вернулся в «Пещеру» в три часа ночи.

— Как вы узнали?

— У горничной болели зубы.

Генриетта заметила безо всякой связи:

— Слишком уж много слуг у Люси.

— А вы сами знали это, мадемуазель?

— Да.

— Откуда же?

Опять пауза. Затем Генриетта медленно ответила:

— Я смотрела в окно и видела его возвращение.

— Зубная боль, мадемуазель?

— Боль совсем иного рода, господин Пуаро.

Она встала и направилась к двери. Пуаро сказал:

— Я пойду с вами, мадемуазель.

Они пересекли шоссе и через ворота вошли в каштановую рощу. Пуаро сказал:

— Не стоит идти мимо бассейна. Можно свернуть влево и по верхней тропе выйти к цветочной аллее.

Стёжка круто уводила вверх, к лесу. Чуть погодя, они вышли к тропе пошире, ведущей вдоль откоса, заросшего каштанами. Вскоре им попалась скамья. Генриетта села, Пуаро примостился рядом с ней. Внизу расстилалась роща густо насаженных каштанов. Прямо от скамьи извилистая тропа сбегала вниз, туда, где угадывались блики голубой воды. Пуаро молча наблюдал за Генриеттой. Ее лицо смягчилось, напряженность прошла. Он осознал вдруг, что Генриетта кажется совсем юной. Наконец он сказал очень мягко:

— О чем вы думаете, мадемуазель?

— Об Айнсвике.

— А что это — Айнсвик?

— Айнсвик… Это такое место.

Почти грезя наяву, она описала ему усадьбу. Изящный белый дом, с переросшей его большой магнолией в обрамлении амфитеатра лесистых холмов.

— Это был ваш дом?

— Да нет. Я жила в Ирландии. А туда мы приезжали на каникулы. Эдвард, Мэдж и я. Собственно, это был дом Люси. Он принадлежал ее отцу, а после его смерти перешел к Эдварду.

— Не сэру Генри? Но разве титул не у него?

— Сэр Генри лишь кавалер ордена Бани, — объяснила она, — а что до степени родства, так у него оно очень далекое.

— А после Эдварда Энгкетла кому он должен перейти, этот Айнсвик?

— Вот странно. Я никогда не думала об этом. Если Эдвард не женится, — она запнулась. Тень пробежала по ее лицу. Хотел бы сейчас Эркюль Пуаро знать, что за мысль вдруг посетила ее.

— Наверное, — сказала Генриетта медленно, — он отойдет Дэвиду. Так вот зачем…

— Что — зачем?

— Почему Люси пригласила его… Дэвид и Айнсвик? — Она покачала головой. — Они никак не подходят друг другу.

Пуаро указал вперед, на тропку.

— Вы по этой тропе спускались к бассейну вчера?

Ее пробрало легкой дрожью.

— Нет, по той, что ближе к дому. А по этой шел Эдвард. — Она вдруг повернулась к нему. — Надо ли снова возвращаться к этому? Мне жуток этот бассейн и сама «Пещера» тоже.

Пуаро зашептал:

Зловещ оскал и жуток зёв пещеры:

Средь вереска разверзшаяся твердь.

Клыки камней сочатся кровью щедро

И, что не спросишь, — эхо молвит: «Смерть!»

Генриетта повернула к нему удивленное лицо.

— Теннисон, — сказал Пуаро, гордо кивнув головой. — Стихотворение вашего лорда Альфреда Теннисона.

— И, что ни спросишь, эхо… — она продолжала, почти для себя самой. — Ну да, конечно… так оно и есть. Эхо!

— О каком это вы эхе?

— Об этом вот месте. Я почти уже поняла это однажды — когда мы с Эдвардом поднимались в субботу на холм. Эхо Айнсвика. И что мы есть такое — мы, Энгкетлы. Мы отзвуки, отголоски, эхо. Мы не настоящие — каким, например, был Джон, — она повернулась к Пуаро. — Жаль, что вы не знали его, господин Пуаро. Все мы тени рядом с Джоном. Джон был действительно живым.

— Да. Даже когда он умирал.

— Знаю. Вы не могли не почувствовать… И вот Джона нет, а мы, призраки, живем… Это, знаете, похоже на дурную шутку.

Юность опять исчезла с ее лица. Ее губы искривились, как от внезапной боли. Когда Пуаро обратился к ней с вопросом, она сперва не поняла, о чем он говорит.

— Извините, что вы сказали, господин Пуаро?

— Я спросил, как ваша тетушка, леди Энгкетл, относилась к доктору Кристоу?

— Люси? Кстати, она мне двоюродная сестра, а не тётка. Он ей очень нравился.

— А вашему — тоже, кажется, кузену? — господину Эдварду Энгкетлу, также нравился покойный?

Ее голос, подумал он, прозвучал чуть сдавленно, когда она ответила:

— Не очень — но ведь он едва знал его.

— А ваш другой кузен, господин Дэвид Энгкетл?

Генриетта улыбнулась.

— Думаю, Дэвид нас всех ненавидит. Он проводит время в библиотеке. Читает «Британскую энциклопедию».

— О, внушительный характер.

— Мне жаль Дэвида. Дома ему приходится несладко. Его мать больна — не вполне нормальна. Единственный способ самозащиты для него — поверить в свое превосходство над прочими. Пока это действует — все хорошо, но чуть не сработало — и сразу виден беззащитный Дэвид.

— А над доктором Кристоу он чувствовал превосходство?

— Старался, но, кажется, не преуспел. Подозреваю, что как раз таким, как Джон Кристоу, Дэвиду и хотелось бы стать. Потому-то он и невзлюбил Джона.

Пуаро задумчиво кивнул.

— Да, самоуверенность, отсутствие сомнений, мужественность — яркие качества сильного пола. Это любопытно, очень любопытно.

Генриетта не ответила. Сквозь листву Эркюль Пуаро заметил у бассейна мужчину, нагнувшегося в поисках чего-то — или это только казалось. Он пробормотал:

— Хотел бы я знать…

— Прошу прощения?

— Это один из людей инспектора Грейнджа. Он вроде бы что-то высматривает.

— Я думаю, вещественные доказательства. Разве не их ищет полиция? Пепел сигарет, следы, горелые спички.

В голосе ее угадывалась горькая насмешка. Пуаро ответил серьезно:

— Да, они это ищут — и порой находят. Но истинные улики, мисс Савернек, в подобных случаях обычно спрятаны во взаимоотношениях участвующих лиц.

— Не уверена, что поняла вас.

— Мелочи, — сказал Пуаро, запрокинув голову и полуприкрыв глаза. — Не пепел, не след резинового каблука, а взгляд, движение, неожиданный поступок…

Генриетта быстро обернулась, ловя его взгляд. Пуаро почувствовал это, но не повернул головы. Она спросила:

— Вы подумали о чем-то в частности?

— Я вспомнил, как вы подошли, отобрали револьвер у миссис Кристоу и тут же уронили в воду.

Он ощутил, как она слегка вздрогнула. Но голос ее остался ровным и спокойным:

— Герда довольно неловкая. В момент потрясения и, вдобавок, с заряженным револьвером… да он у нее мог выстрелить и ранить кого угодно.

— Но не вашей ли неловкостью было уронить его в воду?

— Да, но и я была потрясена, — она осеклась. — Что вы имеете в виду, господин Пуаро?

Пуаро выпрямился, повернул голову и заговорил бодро-деловитым голосом:

— Если на револьвере были отпечатки пальцев, то есть отпечатки, оставленные до того, как его взяла миссис Кристоу, было бы интересно узнать — чьи они.

Генриетта сказала тихо, но твердо:

— Вы предполагаете, что мои. Вы думаете, будто я застрелила Джона и бросила револьвер возле него, а Герда могла подойти, поднять его и быть на этом застигнута. Так вы рассудили, верно? Но, будь это я, вы, несомненно, не откажете мне в столь малой толике ума, чтобы сообразить сначала стереть отпечатки своих пальцев?

— Но у вас, конечно, хватило бы ума понять, что в этом случае на револьвере не будет никаких отпечатков, кроме принадлежащих миссис Кристоу, а это было бы просто невероятно. Ведь вы все стреляли из него накануне. И, собираясь воспользоваться оружием, Герда Кристоу едва ли стала бы удалять с него отпечатки чужих пальцев. С какой стати?

— Когда доктор Кристоу умирал, он произнес ваше имя.

— И вы считаете, что это было обличением? Отнюдь.

— Л чем же?

Вытянув ногу, Генриетта прочертила носком туфли узор, потом тихо сказала:

— Вы не забыли, в чем я вам только что призналась? Я имею в виду наши отношения.

— Ах, да. Он ваш любовник и поэтому, умирая, он говорит «Генриетта». Очень трогательно.

Она бросила на него гневный взгляд.

— Вам смешно?

— Я не смеюсь. Но я не люблю, когда меня обманывают, а вы, по-моему, как раз это и пытаетесь сделать.

Генриетта сказала спокойно:

— Я говорила вам, что я не слишком правдива — но все равно, когда Джон сказал «Генриетта», он не изобличал меня в качестве убийцы. Разве вам не ясно, что люди моего склада, люди творческие, совершенно не способны к отнятию жизни. Мне ли убить человека, господин Пуаро? Я не способна к убийству кого бы то ни было. Вот вам простая и полная правда. Вы заподозрили меня просто потому, что умирающий прошептал мое имя, хотя он едва ли сознавал, что говорит.

— Доктор Кристоу прекрасно все сознавал. Его голос был живым и осмысленным, словно у врача во время решающей операции, когда он говорит четко и требовательно: «Сестра, щипцы, пожалуйста».

— Но… — она казалась захваченной врасплох.

Эркюль Пуаро быстро продолжал:

— И дело не только в том, что доктор Кристоу сказал, умирая. Я и на миг не верю, что вы способны на преднамеренное убийство. Но вы могли выстрелить в какое-то мгновение жгучей обиды, а если так — если так, мадемуазель, — у вас хватит творческого воображения и способностей замести следы.

Генриетта встала. Она постояла чуть-чуть, бледная и потрясенная, глядя на него, потом сказала с внезапной грустной улыбкой:

— А я-то думала, что нравлюсь вам.

Эркюль Пуаро вздохнул и сказал печально:

— В этом-то моя главная беда. Нравитесь.

Глава 19

После ухода Генриетты Пуаро оставался на месте, пока не увидел инспектора Грейнджа, решительным непринужденным шагом шедшего мимо бассейна и свернувшего на тропу к павильону.

Шел инспектор с целеустремленным видом.

Он мог идти, следовательно, либо в «Пристанище», либо в «Голубятню». «Интересно, куда», — подумал Пуаро.

Он встал и прежним путем отправился обратно. Если инспектор Грейндж шел повидаться с ним, он бы хотел услышать, что тот собирается ему сказать.

Но, придя в «Пристанище», он не усмотрел никаких признаков гостя. Пуаро задумчиво взглянул в сторону «Голубятни». Вероника Крей, он знал это, не возвращалась в Лондон.

Он ощутил, как его интерес к Веронике Крей усиливается. Матовый блеск лисьего меха, разбросанные коробки спичек, внезапное, не вполне объяснимое вторжение субботним вечером и, наконец, откровения Генриетты Савернек.

«Занятный образчик, — подумал он. — Да, вот именно: образчик.

Столкновение личностей. Клубок смешанных чувств. И клубок необыкновенно запутанный — из темных нитей ненависти и вожделений.

Герда Кристоу ли стреляла в мужа? Или все не так просто?»

Генриетта поспешила с выводами, сочтя, что он подозревает ее в убийстве, хотя в действительности он и не заходил так далеко в своих предположениях. Чуть вероятнее была надежда, что Генриетта кое о чем знает. Кое о чем знает или кое-что скрывает?

Он недовольно пожал плечами.

Сцена у бассейна. Обдуманная сцена. Хорошо поставленная сцена. Кем поставленная? Ради кого поставленная?

Он сильно подозревал, что на второй вопрос следовало ответить: ради Эркюля Пуаро. Он стал так думать не сразу. Но сначала он вообще принял все за нелепую шутку.

Это и было нелепо, но не было шуткой.

А ответ на первый вопрос?

Он пожал плечами. Он не мог понять. У него не было даже малейшей догадки.

Однако он прикрыл глаза и вызвал в воображении — всех, — ясно видя их внутренним оком. Сэр Генри — прямой, достойный доверия, в прошлом — ответственный имперский чин. Леди Энгкетл — ускользающая и непонятная, и нелогично, против ожидания, обаятельная, с присущей ей неодолимой силой перескакивающей мысли. Генриетта Савернек, любившая Джона Кристоу больше, чем себя самое. Тихий невыразительный персонаж — Эдвард Энгкетл. Обаятельная, но некрасивая девушка по имени Мэдж Хадкасл. Ошеломленное потерянное лицо Герды Кристоу, держащей в руке револьвер.

Всех их накрыло теперь сетью закона. Ненадолго связали неумолимые последствия внезапной насильственной смерти. Для каждого эта трагедия имела свой смысл, каждый бы рассказал о ней по-своему.

И где-то в этой игре душ и страстей пряталась истина. Для Эркюля Пуаро важнее изучения людей в жизни было только одно — стремление к правде.

Он хотел знать правду о смерти Джона Кристоу.

— Ну разумеется, инспектор, — сказала Вероника, — я всей душой хочу вам помочь.

— Благодарю вас, мисс Крей.

Инспектор почему-то совсем иначе представлял себе Веронику Крей.

Он ожидал чар, волшебства, может быть даже фейерверка. Разыграй она какую-нибудь сцену, он бы ничуть не удивился.

Он и подозревал, что она разыграет сцену. Только не такую, на какую он рассчитывал.

Он увидел не слишком потрясающее женское обаяние — чары не были родником. Вместо этого он сознавал, что напротив него сидит женщина весьма миловидная и превосходно одетая, у которой явно благополучно идут дела. Вероника Крей, подумал он, отнюдь не дура.

— Нам нужен лишь ясный ответ, мисс Крей. Вы приходили в «Пещеру» в субботу вечером?

— Да. У меня кончились спички. Забываешь, как важны такие мелочи в деревне.

— И вы пешком пошли к «Пещере»? Почему не к вашему ближайшему соседу! Господину Пуаро?

Она улыбнулась — уверенной, роскошной, экранной улыбкой.

— Я не знала, кто мой ближайший сосед, а то бы обратилась к нему. Я думала, что это просто какой-то маленький иностранец, и решила, знаете ли, что он может начать надоедать своими визитами.

«Ага, — подумал Грейндж, — вполне правдоподобно. Она готова к любому вопросу».

— Вы берете спички — и вдруг узнаете старого друга, доктора Кристоу. Я верно понял?

Она кивнула.

— Бедный Джон. Да, я не видела его пятнадцать лет.

— В самом деле? — в голосе инспектора прозвучало вежливое недоверие.

— В самом деле, — ее тон был решительно категоричен.

— Вы были рады увидеть его?

— Очень. Это всегда восхитительно — встречать старинных друзей. Вы тоже так считаете, инспектор?

— В некоторых случаях, да.

Вероника Крей продолжала, не ожидая новых вопросов:

— Джон проводил меня домой. Вы захотите узнать, не говорил ли он чего-либо, что могло бы пролить свет на трагедию: я очень тщательно обдумала всю нашу беседу, но, честное слово, не нашла никаких намеков.

— О чем же вы говорили, мисс Крей?

— О прежних временах. «Ты помнишь?», «Л ты помнишь?», «А то?», «А это?» — она грустно улыбнулась. — Мы познакомились на юге Франции. Джон очень мало переменился. Хотя повзрослел, конечно, и увереннее стал. Я так поняла, что он добился хорошей профессиональной известности. Он совсем не говорил о своей личной жизни, но у меня осталось впечатление, что, возможно, его брак оказался не слишком счастливым — правда, это всего лишь самое неясное впечатление. Мне кажется, что его жена из числа женщин серых и ревнивых. Вечно, наверное, закатывала сцены из-за его смазливых пациенток.

— Нет, — сказал Грейндж. — Она такой совсем не выглядит.

— Вы имеете в виду, что все это было подспудно? — быстро сказала Вероника. — О да, да. Нетрудно представить, что это может оказаться куда более опасным.

— Вы совершенно уверены, что не ошибаетесь? По-моему, вы могли его встречать множество раз.

— Откуда, скажите на милость, такие предположения?

— Ну, кое о чем говорит вот это. — Инспектор Грейндж извлек из кармана письмо, пробежал его, откашлялся и прочел:

«Приди, пожалуйста, сегодня — и пораньше. Я должна тебя видеть. Вероника».

— Да-а, — она улыбнулась, — чуть повелительно, пожалуй. Боюсь, это влияние Голливуда — ну, излишняя самонадеянность.

— Доктор Кристоу, получив эту повестку, на следующее утро явился к вам. У вас с ним вышла ссора. Вас не затруднит объяснить мне: из-за чего?

Инспектор пустил в ход свою тяжелую артиллерию и от него не ускользнула вспышка гнева, раздраженно стиснутые челюсти.

— Мы не ссорились, — сказала она.

— Ну, нет, мисс Крей. Ваши последние слова были: «Я даже не думала, что способна ненавидеть кого-нибудь так, как ненавижу тебя».

На этот раз она промолчала. Он словно ощущал, как она соображает — поспешно, но осмотрительно. Другая женщина разразилась бы потоком слов. Но Вероника была слишком умна для этого.

Она пожала плечами и сказала беспечно:

— Ясно. Опять россказни слуг. У моей горничной богатое воображение. Как вам известно, существуют разные способы выражать свои мысли. Могу вас уверить, мне мелодраматизм не присущ. В действительности это было лишь игривое замечание. Мы с ним немного пикировались.

— Так это говорилось не всерьез?

— Ясное дело, нет. И могу заверить вас, инспектор, что я пятнадцать лет не видела Джона Кристоу. Это легко проверить.

— Я вижу, мисс Крей, вы считаете жену доктора убийцей.

— Мне не следовало так говорить. Не стоит никого обвинять заранее, верно? Я прошу прощения. Так получилось оттого, что моя горничная рассказала мне, как миссис Кристоу обнаружили стоящей над трупом мужа с револьвером в руке. Знаете, в этом захолустье все разносится с таким преувеличением, через прислугу в основном.

— Прислуга порой может оказаться полезной, мисс Крей.

— Да, вы, полагаю, получаете от нее массу необходимых сведений?

Грейндж продолжал бесстрастно:

— Вопрос состоит в том, у кого были причины…

Он умолк. Вероника сказала с легкой и сожалеющей усмешкой:

— Жену всегда подозревают первой? Как цинично! Но обыкновенно имеется и «другая женщина». Полагаю, ее можно причислить к тем, у кого есть причины?

— Вы думаете, в жизни доктора Кристоу была другая женщина?

— Ну да, мне кажется, что могла бы. У меня, знаете, создалось такое впечатление.

— Впечатления порой могут быть полезными, — сказал Грейндж.

— Как я поняла из его слов, эта скульпторша, она была, ну, что ли, его близким другом. Но вы-то, наверное, об этом уже знаете?

— Разумеется, мы во все вникаем.

Голос инспектора Грейнджа звучал на редкость уклончиво, но он успел заметить злорадную вспышку удовлетворения в этих больших голубых глазах.

Он спросил как можно официальнее:

— Вы сказали, что доктор Кристоу проводил вас домой. В котором часу вы простились?

— Верите ли, я никак не могу вспомнить! Помню, мы какое-то время разговаривали. Наверное, было довольно поздно.

— Он входил?

— Да, я предложила ему выпить.

— Понятно. Местом беседы вы избрали, как будто, павильон у плавательного бассейна?

Он увидел, как затрепетали ее веки. После мгновенного колебания она заговорила:

— Да вы и в самом деле сыщик, а? Да, мы сидели там, курили и болтали какое-то время. А как вы узнали?

На ее лице появилось радостное и нетерпеливое выражение ребенка, требующего, чтобы ему объяснили ловкий фокус.

— Вы оставили там свои меха, мисс Крей, — и добавил без малейшего нажима, — а также спички.

— Да, да, верно.

— Доктор Кристоу возвратился в «Пещеру» в три часа ночи, — сообщил инспектор опять без всякого нажима.

— В самом деле, так поздно? — в голосе Вероники звучало искреннее удивление.

— В самом деле, мисс Крей.

— Ну что ж, вполне возможно. Ведь мы столько лет не виделись, нам было о чем поговорить.

— Вы действительно так долго не встречали доктора Кристоу?

— Я только что сообщила вам, что не видела его пятнадцать лет.

Она снова была уравновешенной, неприступной, уверенной в себе.

Грейндж не стал спорить.

— Благодарю вас, мисс Крей, — сказал он любезно.

Оставив «Голубятню», он вышел на дорожку и свернул к воротам «Пристанища».

Эркюль Пуаро глядел на инспектора с величайшим удивлением. Он повторил недоверчиво:

— Револьвер, что держала Герда Кристоу, упавший затем в бассейн, был не тот, из которого совершено убийство? Это просто невероятно.

— Точно, господин Пуаро. Скажем лучше, это бессмыслица.

Пуаро пробормотал негромко:

— Нет, это не бессмыслица. Ведь все равно в этом окажется смысл, а, инспектор?

Инспектор тяжело вздохнул:

— Так-то оно так, господин Пуаро. Объяснение этому должно быть, но пока я его не вижу. Ясно, что мы не много узнаем, пока не найдем, из чего стреляли. Оружие из коллекции сэра Генри, это точно. Во всяком случае, одна пропажа налицо, а это говорит за то, что дело наше по-прежнему не выходит за пределы «Пещеры».

— Да, — пробормотал Пуаро. — Все остается связанным с «Пещерой».

— И все выглядит просто и ясно, — продолжал инспектор. — Но только на первый взгляд.

— Да, — сказал Пуаро, — это не просто.

— Мы должны допустить возможность инсценировки дела — все, значит, было так рассчитано, дабы впутать Герду Кристоу. Но коли так, почему бы не оставить тот револьвер лежащим подле тела, чтобы она подобрала его?

— Она могла и не поднять его.

— Это верно, но даже если бы она не подняла его, раз ничьих больше пальцев не осталось на оружии — при условии, что их удалили после выстрела — она, непременно, оказалась бы под подозрением. А это то, чего и хотел убийца, верно?

— А чего он хотел?

Грейндж взглянул непонимающе:

— Ну, если вы совершили убийство, вам хотелось бы навести подозрение на кого-то другого, разве нет? Это было бы очень естественно.

— Да-а, — сказал Пуаро. — Но тогда, возможно, тут произошел более редкий тип убийства. Не исключено, что тут-то ключ и к нашим затруднениям.

— Каков же этот ключ?

Пуаро повторил задумчиво:

— Редкостный тип убийства.

Инспектор воззрился на него:

— Но тогда чем руководствовался убийца? Чего он — или она — достиг?

Пуаро со вздохом развел руками:

— Не имею понятия — совершенно не имею понятия. Или, кажется, имею — смутное…

— Да?

— Что преступник хотел убить Джона Кристоу, но не собирался вовлекать Герду Кристоу?

— Хм. А мы-то сразу же заподозрили ее.

— Да, но было лишь вопросом времени, чтобы факты об оружии стали известны и вынудили все пересмотреть. А в этом промежутке у убийцы было время…

— Пуаро осекся.

— Бремя — на что?

— Ах, шоп ami [19], вы меня подловили, опять я могу лишь сказать: не знаю.

Инспектор Грейндж дважды прошелся по комнате. Потом он остановился перед Пуаро.

— Я пришел к вам сегодня, господин Пуаро, по двум причинам. Во-первых, я знаю — и это хорошо известно всей полиции, — что вы человек обширного опыта, решивший ряд сложных задач подобного рода. Это причина номер один. Но есть и другая причина. Вы били там. Вы были очевидцем. Вы видели, что произошло.

Пуаро кивнул.

— Да, я видел, что произошло. Но глаза, инспектор, очень ненадежные свидетели.

— Как вас понять, господин Пуаро?

— Глаза видят порою то, что им дают увидеть.

— Вы полагаете, что это было заранее подготовлено?

— Подозреваю. Это было, понимаете, точно как театральная постановка. То, что я видел, было предельно ясно. Мужчина, которого застрелили, и женщинг, которая стреляла. Причем, она держала в руке оружие, только что употребленное. Вот что я видел. А мы ужэ знаем, что одна подробность в картине ложна. Что это оружие не было употреблено для убийства Джона Кристоу.

— Хм, — гнспектор подергал свои совершенно повисшие усы. — Вам ясно, что и другие подробности упомянутой картины также ложны?

Пуаро кивнул и сказал:

— Присутствовало еще три человека, очевидно, только что появившиеся на сцене. Что, впрочем, могло быть и не так. Бассейн окружен густой рощей молодых каштанов. От бассейна расходятся пять дорожек — к дому, к лесу, в цветочную аллею, к птичнику и сюда, к шоссе. Каждый из этих трех шел по своей тропе. Эдвард спускался из лесу, леди Энгкетл подымалась от птичника, Генриетта Савернек — от цветника за усадьбой. Эти трое появились на месте преступления почти одновременно, на несколько минут позже Герды Кристоу. Но кто-то из них мог быть у бассейна и раньше ее появления, мог выстрелить в Джона Кристоу и удрать по однсл из тропинок, а затем, сделав круг, появиться одновременно с прочими.

Инспектор Грейндж сказал:

— Да, это возможно.

— И другая возможность, еще не обсуждавшаяся. Неизвестный мог подойти по тропе от шоссе, выстрелить в Джона Кристоу и тем же путем незамеченным вернуться обратно.

Грейндж сказал:

— Вы чертовски правы. Итак, налицо два других подозреваемых — помимо Герды Кристоу. Берем ту же самую причину — ревность. Есть еще две женщины, у которых была связь с Джоном Кристоу. В это утро Кристоу вернулся от Вероники Крей. У них была ссора. Она говорила, что заставит его пожалеть о своем поступке и что она даже не думала, что способна ненавидеть кого-нибудь так, как ненавидит его.

— Любопытно, — пробормотал Пуаро.

— Она прямо из Голливуда, а они там время от времени подстреливают друг друга. Я в газетах читал. Крей могла прийти за мехами, забытыми накануне в павильоне. Они встретились — дело могло закончиться вспышкой ревности — она в него выстрелила, а затем, услышав чьи-то шаги, незаметно ускользнула тем же путем, каким пришла.

Он умолк на миг и раздраженно прибавил:

— И тут мы упираемся в момент, где все запутывается. Проклятый пистолет! Разве что, — тут его взгляд оживился, — она стреляла из своего, а украденный ею у сэра Генри бросила, чтобы навести подозрение на обитателей «Пещеры». Она могла ведь и не знать, что в наших силах опознать использованное оружие по следам нарезки.

— Интересно, многим ли об этом известно?

— Я спрашивал сэра Генри. Он говорит, что по его мнению, масса людей это знает, благодаря детективным романам. Сослался на новинку «Тайна фонтана слез», который, по его словам, сам же Джон Кристоу читал в субботу и где весьма подробно освещен этот вопрос.

— Но Вероника Крей должна была заполучить пистолет из кабинета сэра Генри.

— Да, это означало бы «умысел», — инспектор снова потянул себя за ус, потом взглянул на Пуаро. — Однако, вы сами намекнули на другую возможность, господин Пуаро. Вот мисс Савернек, правда, здесь опять может иметь место вполне естественное заблуждение того, кто видит — а лучше сказать: того, кто слышит. Кристоу, умирая, говорит: «Генриетта». Вы слышите это, они все это слышат. Хотя, кажется, господин Энгкетл не разобрал, что было сказано.

— Эдвард Энгкетл не слышал? Это интересно.

— Но другие слышали. Мисс Савернек сама сказала, что он пытался обратиться к ней. А леди Энгкетл говорит: «Он открыл глаза, увидел мисс Савернек и произнес «Генриетта», хотя этому, кажется, не придает никакого значения.

Пуаро улыбнулся.

— Да, а зачем ей придавать этому значение?

— Далее, господин Пуаро, как насчет вас? Вы были там — вы видели — вы слышали. Не пытался ли доктор Кристоу объявить всем, что это Генриетта стреляла в него? Короче, не прозвучало ли это обличающе?

Пуаро спокойно проговорил:

— Тогда я так не подумал.

— А теперь, господин Пуаро? Как вы думаете теперь?

Пуаро вздохнул, потом негромко сказал:

— Так могло быть. И больше мне нечего добавить. То, о чем вы спрашиваете, — дело впечатления, а когда событие давно минуло, есть соблазн задним числом вложить во все смысл, какого в тот миг не было.

Грейндж сказал поспешно:

— Конечно, все это между нами. Соображения господина Пуаро еще не есть улики, мне это ясно. Но, может быть, вы дадите какой-нибудь толчок?

— О, я очень хорошо вас понимаю — впечатления очевидцев бывают очень полезны. Но я бы решился утверждать, что от моих впечатлений нет никакого прока. Я был обманут мнимой очевидностью того, что миссис Кристоу застрелила своего мужа; так что, когда доктор Кристоу открыл глаза и выговорил: «Генриетта», мне бы и в голову не пришло, что он обличал. А теперь, глядя назад, испытываешь искушение найти в этой сцене то, чего не видел тогда.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — сказал Грейндж. — Но мне кажется, что раз последним словом Кристоу было имя Генриетты, это может быть истолковано лишь двояко: либо как обвинение убийцы, либо же — ну, чисто эмоциональнее: смерть с именем любимой женщины на устах. И вот, восстановив все в памяти, как по-вашему, на какое из двух звучаний было похоже больше?

Пуаро вздохнул, переменил позу, прикрыл глаза, открыл их вновь, в досаде развел руками и сказал:

— Его голос был требователен. Это все, что я могу сказать — требователен. Он мне не показался ни обвиняющим, ни страстным, а требовательным. Да! И в одном я уверен. Он вполне был в сознании. Он произнес это, знаете, как врач, проводящий сложную и неотложную операцию. — Пуаро пожал плечами. — Это самое большее, чем я могу быть полезен.

— А, по-медицински? — сказал инспектор. — Да, вот вам, на поверку, и третье значение. Он ранен, он боится, что умирает, и хочет, чтобы ему скорее помогли. И если, как утверждает леди Энгкетл, мисс Савернек была первой, кого он увидел, открыв глаза, он и должен был бы позвать ее. Хотя это не очень правдоподобно.

— Ничего нет правдоподобного в этом деле, — сказал Пуаро с некоторой горечью.

Сцена убийства, поставленная, дабы обмануть Эркюля Пуаро, — и обманувшая его! Нет, это было маловероятно.

Инспектор Грейндж глянул в окно.

— Ага, — сказал он. — Там Кларк, мой сержант. Выглядит, словно что-то разузнал. Он занимается прислугой. Дружеское общение. Он миловидный парень и имеет подход к женщинам.

Сержант Кларк вошел, слегка запыхавшийся. Его несомненная привлекательность чуть ослаблялась подчеркнуто официальными манерами.

— Как только я узнал, сэр, где вы, я решил пойти и доложить.

Он бросал нерешительные взгляды на Пуаро, экзотический, иностранный облик коего не внушал сержанту особого доверия.

— Оставь, сынок, — сказал Грейндж. — При господине Пуаро можно. Он успел забить больше дичи, чем ты еще сможешь настрелять за многие и многие годы.

— Есть, сэр. Значит так, сэр, я кое-что выяснил у судомойки.

Грейндж победоносно взглянул на Пуаро.

— Что я вам говорил? Где есть судомойки, дело не бывает безнадежным. Само небо помогает нам. И это в то время, когда кругом число прислуги так сокращается, и уже никто больше не держит судомоек. Судомойки сплетничают, судомойки болтают. Они так затурканы поваром и старшей прислугой, что для них единственная радость поговорить обо всем, что они знают, с любым, кто захочет их слушать. Продолжай, Кларк.

— Эта девушка рассказывает, сэр, что, дескать, в субботу днем она видела Гаджена, дворецкого, шедшего через гостиную с револьвером в руке.

— Гаджена?

— Да, сэр, — проверил в записной книжке Кларк. — Вот ее слова: «Не знаю, что и будет, но, видать, надо вам признаться, что я в тот день видела. Я видела мистера Гаджена, он был в гостиной с револьвером в руке. Ну, я вам скажу, и вид был у него!»

— По-моему, — сказал Кларк, закрыв записную книжку, — ее слова насчет вида значения не имеют. Она, наверное, так посчитала из-за того, что увидела у него в руках. Но я все-таки решил сразу дать вам знать.

Инспектор Грейндж встал с удовлетворенным видом человека, узревшего перед собой достойную его задачу.

— Гаджен? — сказал он. — Я немедленно переговорю с Гадженом.

Глава 20

Снова сидя в кабинете сэра Генри, инспектор Грейндж вглядывался в бесстрастное лицо находившегося перед ним человека.

Счет пока шел в пользу Гаджена.

— Премного виноват, сэр, — повторил он. — Вижу, мне следовало бы упомянуть это обстоятельство, но оно ускользнуло у меня из памяти.

Он перевел извиняющийся взгляд с инспектора на сэра Генри.

— Это было около половины шестого, если я верно запомнил, сэр. Я проходил гостиной, чтобы взглянуть, нет ли писем для отправки, когда заметил лежащий на столе револьвер. Я заключил, что он из хозяйского собрания, а посему взял да и отнес сюда. Так как на полке, где ему надлежит быть, зиял пробел, я и положил его на место.

— Покажите мне его, — сказал Грейндж.

Гаджен встал и пошел к упомянутой им полке у камина. Инспектор следом за ним.

— Вот, сэр, — палец Гаджена указывал на маленький «маузер», доктор был убит явно не из него.

Грейндж, не спуская глаз с лица Гаджена, сказал:

— Это автоматический пистолет, а не револьвер.

Гаджен кашлянул.

— Вот как, сэр? Боюсь, я не совсем разбираюсь в огнестрельном оружии. Я мог употребить слово «револьвер» не совсем точно, сэр.

— Но вы вполне уверены, что именно это оружие вы нашли в гостиной и принесли сюда?

— О да, сэр, тут сомнений быть не может.

Грейндж остановил его, потому что Гаджен было протянул руку к «маузеру».

— Не прикасайтесь, пожалуйста. Я должен проверить его на отпечатки пальцев и посмотреть, заряжен ли он.

— Не думаю, чтобы он был заряжен, сэр. А что до отпечатков, сэр, так я, прежде, чем класть, протер его носовым платком. Значит, тут будут только мои пальцы.

— Зачем вы это сделали? — быстро спросил Грейндж.

Однако виноватая улыбка на лице Гаджена не дрогнула.

— Я подумал, что он мог быть пыльным, сэр.

Раскрылась дверь и с улыбкой, адресованной инспектору, вошла леди Энгкетл.

— Рада вас видеть, инспектор Грейндж. Что там насчет револьвера и Гаджена? А эта девочка так заливается слезами на кухне. Мисс Мидуэй застращала ее, но конечно же, девочка поступила правильно, рассказав, что видела, раз она считала себя обязанной сказать это. Для меня такая вечно мука — что правильно, а что нет. Еще легко, знаете, когда правильное неприятно, и наоборот, потому что тут уж тебе ясно, что к чему, но так запутываешься, когда все меняется местами. И каждый, я думаю, должен делать то, что находит правильным. А вы, инспектор? Что вы говорили, Гаджен, по поводу этого пистолета?

Гаджен отвечал с подчеркнутым почтением:

— Пистолет был в гостиной, ваша милость, на столе, что посередине. Я понятия не имею, откуда он взялся. Я отнес его сюда и водворил на место. Именно это я рассказал сейчас инспектору, и он вполне меня понял.

Леди Энгкетл покачала головой и проговорила мягко:

— Право же, вам не стоило этого говорить, Гаджен. Я сама отвечу инспектору.

Гаджен чуть встрепенулся, и леди Энгкетл заговорила совершенно пленительным тоном:

— Я ценю ваши побуждения, Гаджен. Я знаю, как вы неизменно стараетесь уберечь нас от бед и неприятностей.

И, отпуская дворецкого, добавила мягко:

— Ну, пока что все.

Гаджен заколебался, бросил быстрый взгляд на сэра Генри, потом на инспектора, затем поклонился и пошел к двери.

Грейндж сделал движение, словно желая удержать его, но по каким-то ему самому неясным причинам он опустил взметнувшуюся руку. Гаджен вышел и закрыл дверь.

Леди Энгкетл опустилась в кресло, улыбнулась обоим мужчинам и заговорила в самой светской манере:

— Знаете, я, ей-богу, нахожу, что со стороны Гаджена это было просто очаровательно. Ну прямо крепостной — в лучшем смысле слова. Да, крепостной. Самое точное определение.

Грейндж выговорил недоверчиво:

— Верно ли я понял, леди Энгкетл, что вы можете лучше осветить дело?

— Разумеется. Гаджен вовсе не находил пистолета в гостиной. Он нашел его, когда вынимал яйца.

— Яйца? — уставился на нее инспектор Грейндж.

— Из корзины, — сказала леди Энгкетл.

Кажется, она находила, что теперь все предельно ясно.

— Ты должна сказать нам немножко побольше, дорогая, — мягко сказал сэр Генри. — Мы с инспектором Грейнджем все еще ничего не поняли.

— О! — леди Энгкетл решила выражаться определеннее. — Видите ли, пистолет находился внутри корзины, под яйцами, понимаете?

— В какой корзине и под какими яйцами, леди Энгкетл?

— Я взяла с собой на ферму корзину. В ней был пистолет, а сверху я наложила яиц и совсем про него забыла. И когда мы обнаружили беднягу Джона Кристоу у бассейна мертвым, для меня это было таким ударом, что корзина выскользнула у меня, и Гаджен ее поймал как раз вовремя (это я к тому, что яйца все-таки. Урони их я, они бы разбились). И он отнес ее в дом. А я позже спросила его, написал ли он на яйцах день — я так завела, иначе к столу порой попадали бы совсем недавние яйца прежде, чем ранее снесенные — и он ответил, что обо всем позаботился, и теперь я припоминаю, что он сказал это как-то особенно подчеркнуто. Вот в чем я и нахожу нечто от крепостного. Он нашел пистолет и положил его сюда — я думаю, потому, что в доме полиция. Слуг, мне кажется, всегда очень тревожит полиция. Весьма мило и преданно — но и довольно глупо, потому что ведь это, разумеется, та самая правда, которую вы хотели услышать, инспектор, не так ли?

На том леди Энгкетл и окончила свой рассказ, одарив инспектора сияющей улыбкой.

— Правда — это то, чего я намерен добиться.

Леди Энгкетл вздохнула.

— Все это выглядит такой суетой, верно? — сказала она. — Я имею в виду эту охоту за людьми. Кем бы ни был убийца Джона Кристоу, не думаю, чтобы он имел намерение убивать — я хочу сказать, всерьез имел. Если это Герда, так я уверена, что она не имела. Собственно, я прямо в недоумении, как она не промазала — этого от Герды скорее можно было бы ожидать. И она, право же, очень милое создание. А если вы возьмете да бросите ее в темницу и ее повесят, что же тогда будет с детками? Если она застрелила Джона, она теперь, наверное, ужасно жалеет об этом. Для детей достаточно плохо уже то, что их отца убили, но им будет бесконечно хуже, если их мать за это повесят. Порой мне кажется, что вы, полицейские, не думаете о таких вещах.

— Мы покамест не намерены никого арестовывать, леди Энгкетл.

— Что ж, по крайней мере, разумно. Но я и с самого начала решила, инспектор Гейндж, что вы очень разумный.

И опять эта очаровательная, почти ослепительная улыбка.

Инспектор Грейндж чуть поморщился. Он ничего не мог поделать, кроме как твердо придерживаться обсуждаемого вопроса.

— Вы вот выразились, что сказали мне ту самую правду, которую я хотел услышать. Вы взяли пистолет отсюда… кстати, который именно?

Леди Энгкетл кивнула на полку у камина:

— Второй с краю. «Маузер», 0.25.

Что-то в решительности этого точного ответа резануло ухо Грейнджа. Он как-то не ожидал, что леди Энгкетл, которую он про себя определял доселе, как «витающую» и «малость не в себе», столь технически грамотно назовет оружие.

— Вы взяли пистолет отсюда и положили его в корзину. Зачем?

— Так и знала, что вы меня об этом спросите, — сказала леди Энгкетл. Прозвучало это, вопреки логике, почти победоносно. — И, конечно, какая-то причина тут быть должна. Ты так не считаешь, Генри? — она повернулась к мужу. — Тебе не кажется, что я должна была иметь основание взять в то утро пистолет?

— Несомненно кажется, дорогая, — жестко сказал сэр Генри.

— Что-нибудь сделаешь, — проговорила леди Энгкетл, задумчиво глядя в пространство перед собой, — а потом не можешь вспомнить зачем. Но вы-то, инспектор, я думаю, знаете, что причина есть всегда, если только ее можно постичь. Должна же была у меня на уме быть какая-то мысль, когда я клала маузер в корзину для яиц. Что же, по-вашему, это могло быть? — она обращалась к инспектору.

Грейндж воззрился на нее: никакого замешательства, прямо детски наивный пыл. Это сразило его. Отродясь он не встречал никого, подобного ей, и на миг совершенно растерялся.

— Моя жена, — сказал сэр Генри, — крайне рассеянна.

— По-видимому, сэр, — сказал Грейндж. Произнесено это было не слишком-то любезно.

— Как вы считаете, для чего я взяла этот пистолет? — доверительно спросила она у него еще раз.

— Понятия не имею, леди Энгкетл.

— Я вошла сюда, — стала вслух размышлять она, — поговорила с Симон насчет наволочек… и припоминаю смутно, что подошла к камину… и подумала, что нам бы новую кочергу: дьячка, знаете ли, вместо этого епископа.

Инспектор выпучил глаза. Он чувствовал, что голова его уже идет кругом.

— И я вспоминаю, как беру маузер — такой хорошенький, ловкий в руке пистолетик, мне он всегда нравился — и опускаю его в корзину. Я ее только перед тем забрала из оранжереи. Но у меня в голове столько всего — Симмонс, знаете ли, да еще повилика в астрах завелась, и я все надеюсь, что мисс Мидуэй удастся ее действительно сдобный «Негр в сорочке».

— Негр в сорочке? — вынужден был перебить инспектор Грейндж.

— А! Это, знаете, шоколад — и яйца, и все это покрывается взбитыми сливками. Именно то, что иностранцу понравилось бы на сладкое.

Инспектор Грейндж, ощущая себя человеком, отметающим прекрасного тканья паутину, которая мешает ему видеть, заговорил резко и с горячностью:

— Вы зарядили пистолет?

Он надеялся поразить ее может быть, даже немного припугнуть, но леди Энгкетл лишь принялась вслух размышлять над вопросом с видом отчаянной задумчивости:

— Как же я поступила? До чего глупо. Не могу вспомнить. Но, по-моему, я должна была бы, а, инспектор? Я хочу сказать, какой смысл в пистолете без патронов? Я бы желала быть в состоянии восстановить, что именно было у меня в голове тогда.

— Дорогая Люси, — сказал сэр Генри, — то, что происходит или не происходит у тебя в голове — источник отчаяния для всякого, кто хорошо и давно тебя знает.

Она озарила его самой ласковой улыбкой.

— Я пытаюсь припомнить, Генри, дорогой. Порой действуешь непостижимым образом. Как-то утром я беру телефонную трубку и вдруг обнаруживаю, что смотрю на нее в полном недоумении. Не могу даже представить, что же это я хотела.

— Как ни забавно — нет. Потом я вспомнила: я хотела понять, почему мисс Мирс, жена садовника, так странно держит грудного младенца, и я сняла трубку, чтобы представить, понимаете, как же надо держать, и, конечно, сообразила, что странным это выглядело из-за того, что мисс Мирс — левша, так что головка у ребенка не с той стороны.

Она обвела собеседника победоносным взором.

«Ладно, — подумал инспектор, — наверное, люди, подобные ей, бывают на свете». Но он не испытывал в том полной уверенности. Все это, понимал он, могло быть сплетением лжи. Судомойка, к примеру, ясно заявила, что Гаджен нес револьвер. Правда, отсюда много проку не извлечешь. Девушка ничего не смыслит в огнестрельном оружии. Она слышала, как револьвер упоминался в связи с преступлением, а револьвер или пистолет — для нее все едино.

И Гаджен и леди Энгкетл опознали маузер, но их утверждение проверке не поддавалось. На самом деле Гаджен мог найти тот, недостающий револьвер, только вернуть его не в кабинет, а самой хозяйке. Кажется, эта чертовка леди совершенно одурманила всю прислугу. Предположим, что она убила Джона Кристоу. (Но вот зачем? Он не мог придумать.) Тогда они стали бы подыгрывать ей и лгать ради нее? И он ощутил мало обрадовавшую его убежденность, что именно это они и стали бы делать.

А еще эта нелепая ее басня, как она не может якобы вспомнить — несомненно она могла бы сочинить что-нибудь получше. И выглядит так естественно — ни тени смущения или тревоги. Черт побери, она производила впечатление, будто говорит сущую правду.

Он встал.

— Когда вы вспомните немного больше, вы, вероятно, поделитесь со мной, леди Энгкетл, — сказал он сухо.

— Разумеется, инспектор, — ответила она. — Иногда забытое абсолютно внезапно вспоминается.

Грейндж вышел из кабинета. В холле он ослабил давящий воротничок и глубоко вздохнул.

У него было чувство, словно он увяз в репейнике. Чего он хотел, так это свою любимую обкуренную трубку, пинту нива и добрый кусок мяса с жареной картошкой. Чего-то простого и несомненного.

Глава 21

Леди Энгкетл бесшумно перемещалась по кабинету, рассеянно притрагивалась то к одному предмету, то к другому, а сэр Генри наблюдал за ней из недр своего кресла. Наконец он сказал:

— Зачем ты брала пистолет, Люси?

Леди Энгкетл вернулась к своему креслу и неслышно опустилась в него.

— Я в самом деле, Генри, не очень ясно себе это представляю. Допускаю, что у меня были неясные соображения насчет случайностей.

— Случайностей?

— Да. Понимаешь, все эти древесные корни, — сказала леди Энгкетл неопределенно, — так торчат, легко споткнуться. Можно ведь сделать несколько выстрелов в цель и оставить один заряд в магазине, — по невниманию, конечно, — ведь люди вообще невнимательны, Знаешь, я всегда думаю, что несчастный случай — самый легкий способ для таких ситуаций. Ну, а там, конечно, жуткие раскаяния, самобичевания…

На этом ее постепенно затихавший голос замер. Муж оставался недвижен, не сводя с нее глаз. Потом снова спросил — спокойно и внимательно:

— А с кем он должен был произойти — несчастный случай?

Люси чуть откинула голову, удивленно глядя на него.

— С Джоном Кристоу, разумеется.

— Милостивый боже!.. Люси… — он не закончил.

— Ах, Генри, — сказала она серьезно, — у меня душа не на месте из-за Айнсвика.

— Понятно. Речь опять о нем. До чего же тебя всегда заботил Айнсвик, Люси. Как мне порой кажется, он — вообще единственное, что тебя заботит.

— Эдвард и Дэвид — последние Энгкетлы. И на Дэвида расчет плох, Генри. Он никогда не женится — из-за матери и всего прочего. Ему могло бы достаться поместье, — в случае смерти Эдварда, — но он не женится! Мы с тобой будем давно в могиле, прежде чем он достигнет склона лет. Он останется последним, и с ним род Энгкетлов угаснет.

— Это так важно, Люси?

— Разумеется, важно! Айнсвик!

— Тебе следовало бы родить сына, Люси.

Впрочем, он сам же и улыбнулся: Люси можно вообразить кем угодно, но не матерью.

— Вся надежда на женитьбу Эдварда. А Эдвард такой упрямый! Крепколобость как у моего отца. Я надеялась, что он отвяжется от Генриетты и женится на какой-нибудь славной девушке, но теперь я вижу, до чего это безнадежно. К тому же я думала, что связь Генриетты с Джоном пройдет естественным образом. Ведь интрижки Джона никогда не были слишком продолжительны. Но я видела, к а к он глядел на нее в тот вечер. Он прямо-таки воспылал к ней любовью. Я чувствовала, если бы только Джон не стоял поперек дороги, Генриетта вышла бы за Эдварда. Она не из тех, кто лелеет воспоминания и живет прошлым. Так что, видишь, все сходилось на одном — избавиться от Джона Кристоу.

— Люси! Ты не… Что ты сделала, Люси?

Леди Энгкетл снова встала. Она вынула из вазы два увядших цветка.

— Дорогой, — сказала она, — Ты ведь и на миг не допускаешь, будто Джона Кристоу убила я. У меня была глуповатая идея относительно несчастного случая, но, знаешь, я потом вспомнила, что мы ведь его пригласили, а это совсем не то, как если бы он сам навязался. Нельзя же пригласить гостя и подстроить несчастье. Например, арабы исключительно щепетильны по части гостеприимства. Теперь ты спокоен?

Она стояла, озаряя его своей радушной улыбкой. Ответ сэра Генри прозвучал удрученно:

— Я никогда не в состоянии быть спокойным за тебя.

— А зря, милый, и видишь, на деле-то все обернулось к лучшему. Джон устранен, а нам и пальцем не пришлось пошевелить. Это мне напомнило, — голос леди Энгкетл зазвучал на мемуарный лад, — того господина в Бомбее, что был со мной так непозволительно дерзок. Через три дня он угодил под трамвай.

Она вышла в сад. Сэр Генри не пошевелился, провожая взглядом ее высокую, худощавую фигуру, бредущую по тропе вниз. Он выглядел сейчас усталым стариком. Такие лица бывают у людей, живущих бок о бок со страхом.

На кухне плачущая Дорис Эммот уже вконец утратила присутствие духа под тяжестью строгих нравоучений Гаджена. А миссис Мидуэй и мисс Симмонс изображали нечто вроде хора в греческой трагедии.

— Делают впопыхах необдуманные выводы и норовят вылезти только очень глупые девочки.

— Вот это правильно, — говорила миссис Мидуэй.

— Если ты увидела меня с пистолетом в руке, приличнее всего было бы подойти и сказать: «Мистер Гаджен, не были бы вы столь любезны объяснить мне, отчего это у вас пистолет?»

— Или же ты могла прийти ко мне, — втолковывала миссис Мидуэй. — Я всегда охотно сообщаю юным девушкам, не знающим жизни, как им должно думать.

— Единственное, чего не следовало делать, — продолжал Гаджен язвительно, — так это бежать разбалтывать все полицейскому, — и кому?! — сержанту! Никогда не связывайся с полицией сверх неизбежного. Достаточно тягостно, когда они вообще в доме.

— Неописуемо тягостно, — прожурчала миссис Симмонс.

— Со мной такого раньше никогда не было.

— Все мы знаем, — вещал Гаджен, — что их милости по душе, и какая это душа. Что бы ни сделала их милость, меня ничем не удивишь, но полиция не знает их милости как мы, и где им понять, что их милость могут побеспокоить их дурацкие вопросы да подозрения, — и все это только потому, что она бывает невнимательна с оружием. У их милости всю жизнь так было, но у полиции особый склад ума из-за того, что они видят только убийц и прочих сквернавцев. Их милость из тех рассеянных дам, что и мухи не обидят, но могут, не спорю, оставить что угодно в самом неподходящем месте. Никогда не забуду, — продолжал Гаджен прочувствованно, — как она принесла живого рака и положила его на поднос для визитных карточек. Чего я только ни навидался! Один я это знаю.

— Это было еще до меня, наверное, — предположила пораженная мисс Симмонс.

В продолжение этих откровений миссис Мидуэй не спускала взгляда с заблудшей Дорис:

— Да. Задолго, — сказала она. — Ну, Дорис, мы внушали тебе все это для твоей же пользы. Не забывай, до чего просто запутаться, имея дело с полицией, а теперь ступай за овощами, да обращайся с бобовыми побегами осторожнее, чем вчера вечером.

— Да, миссис Мидуэй, — сказала Дорис, всхлипнув, и юркнула в подвал. Терзаемая предчувствиями, миссис Мидуэй сказала:

— У меня такое ощущение, что с пирогом мне удачи не будет. А все поганый завтрашний допрос. Как вспомню, так и передернет. Такое дело — и у нас!

Глава 22

Звякнула щеколда калитки, и Пуаро выглянул в окно посмотреть, что за гость направляется ко входной двери. Он сразу догадался, кто это. Да только что же могло привести к нему Веронику Крей? Она принесла с собой очаровательный тонкий запах — именно такие духи и любил Пуаро. Она, совсем как Генриетта, была в твидовом костюме и в башмаках из недубленой кожи, но, — решил Пуаро, — от Генриетты она отличалась сильно.

— Господин Пуаро, — голос ее был просто дивным и чуть вибрировал, — я сейчас только обнаружила, что вы мой сосед. А я всегда мечтала познакомиться с вами.

Пуаро приложился к протянутой ею руке.

— Я в восхищении, мадам.

Она улыбкой выразила благодарность его почтительности, отказалась от чая, кофе или коктейля.

— Нет, я пришла поговорить с вами. У меня серьезный разговор. Я обеспокоена.

— Вы обеспокоены? Мне жаль это слышать.

— Это в связи со смертью Джона Кристоу. Завтра меня будут допрашивать. Вам это известно?

— Да, да, известно.

— И все это впрямь настолько серьезно… — она не окончила предложения. — Многие просто не поверили бы. Только не вы. Ведь вы кое-что понимаете в людях.

— Да, я немного разбираюсь в людях.

— Ко мне приходил инспектор Грейндж. Он решил, будто я поссорилась с Джоном — что в известном смысле верно, хотя не в том, какой он имеет в виду. Я его уведомила, что не видела Джона пятнадцать лет — так он мне просто не поверил. Но это так, господин Пуаро.

— Раз это правда, в ней легко удостовериться. Из-за чего же беспокойство?

Она ответила ему дружелюбной улыбкой.

— Дело в том, что я просто не осмелилась рассказать инспектору, как на самом деле все произошло в субботу. Это столь неправдоподобно, что он бы ни за что не поверил. Но я должна кому-то рассказать, я чувствую. Вот почему я здесь.

— Я польщен, мадам, — спокойно сказал Пуаро, отметив про себя, что это для нее разумелось само собой. «И эта женщина, — подумал он, — очень уверена в производимом ею впечатлении. Настолько, что порой переоценивает свою персону».

— Мы были обручены с Джоном пятнадцать лет назад. Он сильно любил меня, так сильно, что я даже тревожилась временами. Он хотел, чтобы я бросила сцену, то есть отказалась от того, что уже целиком владело моим разумом, моей жизнью. А он такой был властный и самоуверенный. В общем, чувствую — мне не выдержать с ним, ну, я ему и отказала. Боюсь, он перенес это очень тяжело.

Пуаро со сдержанным сочувствием прищелкнул языком.

— И до этой злополучной субботы я не встречала его. Он пошел тогда меня провожать. Я сказала инспектору, что мы вспоминали о прошедшем, и это, в общем, правда. Но это не вся правда.

— Вот как?

— Джон с ума сошел — просто с ума сошел. Он хотел оставить жену и детей, хотел, чтобы я развелась с мужем и вышла за него. Он повторял, что никогда не мог меня забыть, что в тот миг, как он увидел меня, время остановилось.

Прикрыв глаза, она судорожно сглотнула. Ее лицо побледнело даже под косметикой. Но вот она опять открыла глаза и почти робко улыбнулась Пуаро.

— Вы можете поверить, что такие побуждения возможны?

— Да, думаю, возможны, — сказал Пуаро.

— Понимать, ждать, строить воздушные замки, надеяться, сделать ставку всей души и сердца на достижение единственной цели… Есть такие мужчины, господин Пуаро.

— Да. И женщины.

Она наградила его неласковым взглядом.

— Я говорю о мужчине, о Джоне Кристоу. Короче, было вот что. Сначала я возражала, подтрунивала, отказывалась принять его всерьез. Потом сказала, что он безумец. Было совсем поздно, когда я выпроводила его. Мы спорили, спорили. И он успокоился, словно принял решение.

Вероника Крей опять расчувствовалась.

— Вот отчего я и отправила ему наутро записку. Не могла же я все так оставить. Я хотела помочь ему осознать, насколько неосуществимо его желание.

— А оно было неосуществимо?

— Ну разумеется! Он пришел. Я говорю ему — а он и слушать не хочет. Стоит на своем, и все. Тут я стала ему втолковывать, что невозможно вернуть прошлое, что я не люблю его, что я ненавижу его, — она остановилась, тяжело дыша. — Я была намеренно груба. Так мы в гневе и расстались… А теперь — он мертв.

Пуаро обратил внимание, как обвисли ее руки со сплетенными кистями и четко обозначившимися суставами. Крупные и, пожалуй, жестокие руки. Ему передались ее сильные эмоции. Не горе, не скорбь, нет — это была досада. Досада эгоистки, обманутой в своих расчетах.

— Так что же, господин Пуаро? — голосу ее вернулась плавность и уравновешенность. — Как мне поступить? Рассказать все, как было, или умолчать? Так было, но в подобное трудно поверить.

Пуаро смотрел на нее долгим оценивающим взглядом. Вряд ли Вероника Крей говорила правду, и все же тут была некоторая доля искренности. Было-то оно было, — думал он, — да не совсем так. И вдруг он понял. Правда перевернута. Это она не в состоянии была забыть Джона Кристоу. Это она обманулась и была отвергнута. Но смолчать она сейчас не в силах, и неистовая злость тигрицы, лишившейся законной, по ее мнению, добычи, подсказала ей модификацию правды, целительную для ее раненой гордости и слегка утолявшую вожделение к мужчине, уже навек недосягаемому для ее цепких рук. Невозможно представить, чтобы она, Вероника Крей, не могла заполучить желаемого. Вот она все и перевернула.

Пуаро глубоко вздохнул и заговорил:

— Если это имеет какое-то отношение к гибели Кристоу, рассказать следует, а если нет, — я, например, связи не усматриваю, — можете, полагаю, совершенно сознательно оставить все при себе.

Он хотел знать, не разочарует ли это ее, ибо решил, что в своем теперешнем настроении она пуще всего хотела бы бросить такую историю на страницы газет. Зачем она к нему явилась? Испытать свою небылицу? Посмотреть, какова будет реакция? Или использовать его как передатчика этой басни? Если его вялый отклик и разочаровал ее, она этого не показала. Она поднялась и протянула ему длинную изящную руку.

— Благодарю, господин Пуаро. То, что вы сказали, выглядит весьма убедительно. До чего я рада, что обратилась к вам! Я… я чувствовала, как мне необходимо посвятить кого-нибудь в это.

— Буду ценить ваше доверие, мадам.

Когда она вышла, он слегка приоткрыл окно. Пуаро любил духи и знал в них толк. Духи Вероники ему разонравились. Дорогие, но навязчивые. И давящие, как она сама.

Вдыхая свежий воздух, Пуаро вдруг понял, насколько ему сомнительно, чтобы Джона Кристоу убила Вероника Крей. О, она бы рада была убить его! Она бы с радостью спустила курок, с наслаждением наблюдала бы, как он пошатнется и рухнет наземь. Только за этой мстительной злобой прекрасно чувствовался холодок расчета, нечто такое, что всегда оценит шансы, рассудок — спокойный и предусмотрительный. Как бы сильно Веронике Крей ни хотелось убить Кристоу, он был мало склонен верить, что она стала бы подвергать себя риску.

Глава 23

Допрос свидетелей подошел к концу. Для дела он был лишь формальностью, и, хотя все знали это заранее, почти каждый чувствовал унизительный осадок. И вот теперь жюри откладывается еще на две недели по требованию полиции.

Герда приехала из Лондона вместе с миссис Паттерсон в наемном «даймлере». Она была в черном костюме и совершенно неподходящей шляпке. Выглядела Герда очень нелепо. Она уже садилась было в машину, но задержалась, потому что к ней подошла леди Энгкетл.

— Ну как вы, дорогая Герда? Надеюсь, у вас нет бессонницы? До чего жаль, что вы не с нами, в «Пещере». Правда, я-то знаю, как бы это было тяжело.

Миссис Паттерсон сказала своим звучным голосом, укоризненно глядя на сестру, не представившую ее как подобало:

— Это была идея мисс Коллинз — ездить туда и обратно. Дорого, разумеется, но мы думаем, что на такую трату стоило пойти.

— О, я совершенно с вами согласна.

Миссис Паттерсон понизила голос:

— Я беру Герду и детей прямо в Бексхилл. В чем она нуждается, так это в отдыхе и покое. Репортеры! Вы просто не представляете! Так и снуют по всей Харли-стрит.

Какой-то молодой человек щелкнул фотокамерой. Элси Паттерсон втолкнула сестру в машину, и они укатили. В последний раз мелькнуло лицо Герды, полускрытое полями шляпы. Лицо безучастное и потерянное — она казалась сейчас слабоумным ребенком.

Мэдж Хадкасл пробормотала со вздохом:

— Бедняжка.

Эдвард сказал раздраженно:

— Почему все так глазели на нее? У несчастной женщины совершенно убитый вид.

— Ведь она ему посвятила всю себя без остатка.

— Ну и напрасно. Он был явным эгоистом. Хороший собеседник, может быть, но… — Он не договорил. Потом он спросил:

— А ты как его расценивала, Мэдж?

— Я? — Мэдж задумалась. Наконец она сказала, удивившись своим же словам:

— Кажется, я уважала его.

— Уважала? А за что?

— Ну, он знал свое дело.

— Ты говоришь о нем как о враче?

— Да.

Продолжить они не успели. Мэдж надо было уехать с Генриеттой в Лондон в ее машине. Эдвард возвращался в «Пещеру» к ленчу, а затем с Дэвидом вместе отбывал дневным поездом. Он сказал Мэдж рассеянно:

— Непременно как-нибудь вырвись позавтракать со мной.

Мэдж ответила, что это было бы совсем неплохо, только у нее будет не более часа. Эдвард одарил ее своей обычной чарующей улыбкой и сказал:

— О, это же не каждый день случается. Я уверен, они поймут, — и направился к Генриетте. — Я позвоню тебе, Генриетта.

— Конечно, Эдвард. Правда, дома я бываю редко.

— Вот как?

Она ответила ему быстрой насмешливой улыбкой:

— Прошу прощения. Но не думаешь ли ты, что я буду хандрить, забившись в угол?

— Я перестал понимать тебя, Генриетта. Ты совершенно другая.

Ее лицо смягчилось. Она неожиданно сказала: «Милый ты мой Эдвард…» — и быстро пожала ему руку. Потом она повернулась к Люси Энгкетл.

— Я смогу вернуться, если захочу? А, Люси?

Леди Энгкетл сказала:

— Конечно, дорогая. Да и в любом случае, через две недели опять допрос.

Генриетта подошла к своей машине, оставленной на рыночной площади. Чемоданы, ее и Мэдж, были уже в багажнике.

Они уселись в машину и покатили.

«Дилейдж» одолел длинный подъем и выехал на самый высокий участок дороги. Внизу багряная и золотая листва чуть трепетала в холодке осеннего дня.

Мэдж вдруг сказала:

— Я рада уехать — даже от Люси. При всей своей любезности она меня порой в дрожь вгоняет.

Генриетта пристально вглядывалась в зеркальце заднего обзора.

Она откликнулась довольно невнимательно:

— Люси придает колоритный оттенок даже убийству.

— Знаешь, я никогда раньше не задумывалась о насильственной смерти.

— Ну естественно! Это не предмет для размышлений. «Убийство» — слово из восьми букв в кроссворде или щекочущее нервы чтиво в мягкой обложке. А вот в жизни…

Она замолчала. Закончила Мэдж:

— …оно подлинное. И потому потрясает.

Генриетта сказала:

— Вовсе не нужно, чтобы была потрясена ты. Ты-то здесь ни при чем. Возможно, единственная из всех.

— Все мы теперь ни при чем. Отделались.

— Так ли? — пробормотала Генриетта.

Ее взгляд опять был прикован к зеркальцу. Вдруг она нажала на акселератор. Автомобиль не заставил себя упрашивать. Она перевела взгляд на спидометр. Скорость была уже за 50 миль. Вскоре стрелка коснулась 60. Мэдж искоса поглядывала на профиль Генриетты. Ездить безрассудно — это было непохоже на Генриетту. Она любила быструю езду, но такая скорость вряд ли была допустима на извилистой дороге. Мрачная улыбка пробегала по губам Генриетты. Наконец она сказала:

— Обернись, Мэдж. Видишь эту машину сзади?

— Ну?

— Это «вентнор-10».

— Да? — Мэдж это не слишком заинтересовало.

— Отличные машинки — потребляют дешевый бензин, легко управляемы, но они тихоходны.

«Странно, — подумала Мэдж, — до чего Генриетту всегда обвораживают машины».

Генриетта продолжала:

— Однако эта ухитряется не отставать, хоть мы и делаем сейчас больше 60.

Мэдж повернула к ней испуганное лицо.

— Ты хочешь сказать, что…

Генриетта кивнула:

— Полиция, я уверена. Специальный мотор на зауряднейшего вида малолитражке.

Мэдж сказала:

— Ты думаешь, они негласно наблюдают за нами всеми?

— Кажется, это совершенно ясно.

Мэдж поежилась.

— Генриетта, ты понимаешь смысл истории со вторым пистолетом?

— Нет. Правда, она обеляет Герду, но все равно ничего не объясняет.

— Но если это было оружие из собрания Генри…

— Этого мы не знаем. Не забудь, что оно еще не найдено.

— Да, верно. Преступником мог быть кто-то совершенно посторонний. Знаешь, Генриетта, кто, мне кажется, убил Джона? Та женщина.

— Вероника Крей?

— Да.

Генриетта ничего не сказала. Она не отрывала взгляда от дороги.

— Тебе не кажется, что это возможно? — не отступалась Мэдж.

— Возможно? Да, — сказала Генриетта медленно.

— Тогда не думаешь ли ты…

— Не стоит строить предположения лишь потому, что нам хочется такого исхода. А исход был бы безупречный — все мы вышли бы чистенькими…

— Мы? Но…

— Мы все участники — каждый из нас. Даже ты, дорогая Мэдж — хотя им было бы трудноватенько придумать причину, по которой ты могла застрелить Джона. Конечно, и мне кажется, что стреляла Вероника. Ничего бы я не хотела больше, чем увидеть, как она дает дивное представление, пользуясь языком Люси, на скамье подсудимых.

Мэдж бросила на нее быстрый взгляд.

— Скажи мне, Генриетта, это твоя мстительность рисует тебе подобные картины?

— Ты хочешь сказать, — Генриетта на миг замолчала, — не потому ли я, дескать, так говорю, что любила Джона?

— Да.

Мэдж ощутила небольшую неловкость оттого, что эта самоочевидная вещь впервые была названа. Все — Люси, Генри, Мэдж и даже Эдвард, примирились с тем, что Генриетта была влюблена в Джона Кристоу, но никто не произносил это вслух.

Какое-то время Генриетта казалась погруженной в себя. Потом сказала задумчивым голосом:

— Я не сумею объяснить, что я чувствую. Наверное, я и сама не знаю.

Они проехали мост Элберт.

Генриетта сказала:

— Заедем-ка, Мэдж, ко мне. Выпьем чаю, а потом я доставлю тебя к твоим шакалам.

Здесь, в Лондоне, короткий день почти угас. Они остановились у двери студии. Генриетта отперла ее, вошла и включила свет.

— Холодно, — сказала она. — Зажжем-ка мы лучше газ. Черт возьми, я ведь собиралась купить спичек по дороге.

— А если зажигалкой?

— Моя барахлит, да и вообще газ ими зажигать трудно. Ну ничего, тут на углу стоит старый слепец. Я обычно беру спички у него. Так что вернусь через две минуты.

Оставшись одна, Мэдж стала разглядывать работы Генриетты. И в этой огромной мастерской она испытала жуткое чувство сродства с ее обитателями из дерева и бронзы.

Она увидела бронзовую голову с мощными скулами и в стальном шлеме — наверняка солдат Красной Армии; висящую в воздухе композицию из перекрученных алюминиевых лент, которая основательно ее озадачила; была тут и чудовищная жаба из розоватого гранита; а в конце студии ее внимание привлекла деревянная фигура почти в человеческий рост. Она разглядывала ее, когда ключ Генриетты повернулся в замке и, чуть запыхавшаяся, вошла она сама.

Мэдж обернулась.

— Что это, Генриетта? Это почти пугает.

— Это? «Молящаяся». Я делала ее для «Международного объединения».

Мэдж повторила, не отводя взгляда:

— Она пугает.

Присев на корточки, чтобы зажечь газ, Генриетта сказала вполоборота:

— То, что ты говоришь, интересно. Почему ты так считаешь?

— Я думаю — это оттого, что у нее вообще нет лица.

— До чего ты права, Мэдж!

— Просто очень здорово.

Генриетта сказала беспечно:

— Славный кусок грушевого дерева.

Она поднялась с колен, кинула свою большую хозяйственную сумку и меха на диван, а два коробка спичек забросила на стол.

Мэдж поразило выражение ее лица — неожиданно и совершенно беспричинно ликующее.

— А теперь — чай, — сказала Генриетта, и в ее голосе было то же горячее торжество, какое Мэдж уже уловила на ее лице.

Это резануло почти как фальшивая нота — но она тут же потонула в потоке мыслей, вызванных видом двух спичечных коробков.

— Ты помнишь, Вероника Крей взяла такие спички с собой?

— Когда Люси упорно всучила ей полдюжины — и никак не менее? Да.

— А кто-нибудь выяснял: не было ли у нее в это время дома предостаточно спичек?

— Надеюсь, полиция выясняла. Они очень дотошны.

Победоносная улыбка коснулась губ Генриетты. Мэдж ощутила недоумение и уже почти неприязнь. «Могла ли Генриетта действительно любить Джона, — подумала она. — Могла ли? Наверное, нет».

И слабая дрожь безнадежности пронзила ее, когда она осознала: Эдварду не придется ждать долго. Но как неблагородно с ее стороны — не вложить в эту мысль сердечности. Она ведь хочет, чтобы Эдвард был счастлив, не так ли? А он не будет счастлив, если достанемся ей. Для Эдварда она всегда только «маленькая Мэдж». Ничего более. Никогда ей не быть любимой им женщиной.

Эдвард, увы, из числа постоянных. Ну, а постоянные в конце концов обыкновенно добиваются желаемого.

Эдвард и Генриетта в Айнсвике — что ж, самый подходящий конец всей этой истории. Пожизненно счастливые Эдвард с Генриеттой. Она могла себе это представить очень ясно.

— Мужайся, — прервала ее мысли Генриетта. — Не дай этому убийству сбросить тебя с рельсов. Может, нам выйти попозже и перекусить где-нибудь вместе?

Но Мэдж быстро ответила, что ей надо вернуться к себе. У нее есть дела — надо писать письма. Собственно, вот только допьет чашку и пойдет.

— Ладно. Я подвезу тебя.

— Я могу на такси.

— Ерунда. Надо использовать машину, раз она есть.

Они вышли на сырой вечерний воздух. Когда они доехали до конца Мьюза, Генриетта показала на автомобиль у обочины.

— «Вентнор-10». Наша тень. Вот посмотришь, он поедет следом.

— Как это все ужасно.

— Ты находишь? А мне, ей-богу, все равно.

Отвезя Мэдж домой, Генриетта вернулась в Мьюз и загнала машину в гараж, после чего снова вошла в студию. Несколько минут она стояла, рассеянно барабаня пальцами по каминной полке. Потом она вздохнула и прошептала себе:

— Ну, за дело. Лучше не терять времени.

Она сняла твидовый костюм и облачилась в халат.

Полутора часами позже она отступила, чтобы взглянуть на дело рук своих. На ее щеках были пятна глины, волосы растрепались, но она с одобрением кивнула изваянию на подставке. Это было грубое подобие лошади. Глина образовывала крупные неправильные комья. От такой лошади у кавалерийского полковника случился бы удар, так мало она была похожа на лошадь из плоти и крови, когда-либо рожденную кобылицей. Она вызвала бы страдания и у ирландских охотников — предков Генриетты. Тем не менее это была лошадь. Лошадь чьего-то изощренного воображения.

Генриетта попыталась представить, что бы подумал, если бы увидел такого скакуна, инспектор Грейндж, и губы ее растянулись в улыбке — так легко она представила себе выражение его лица.

Глава 24

Эдвард Энгкетл нерешительно стоял среди пешеходного водоворота Шафтсбери-авеню. Он собирался с духом, чтобы войти в заведение, украшенное золотыми буквами «Мадам Элфредж».

Какой-то смутный инстинкт помешал ему просто позвонить Мэдж и пригласить ее позавтракать вместе. Обрывок телефонного разговора в «Пещере» смутил его — больше того, потряс. Раболепие и покорность, звучавшие тогда в голосе Мэдж, оскорбляли все его чувства. Значит, Мэдж, вольной, веселой и прямой Мэдж, пришлось принять такое отношение. Смириться — как она явно смирилась — с грубостью и хамством. Это было абсолютно ненормально — ненормально от начала и до конца. А когда он высказал свою озабоченность, она без обиняков поведала ему неприятную истину о том, что за работу надо держаться, что найти работу нелегко и, чтобы сохранить, мало просто делать свое дело — приходится мириться еще с массой неприятностей.

До сих пор Эдвард в общем-то сознавал, что в наши дни великое множество молодых женщин работают. Но если он и думал об этом вообще, то полагал, что большинство из них работает потому, что любят работу — что она льстит их чувству независимости и дает им собственный интерес к жизни.

Тот факт, что рабочий день с девяти до шести с часовым перерывом на обед отрезает девушку от удовольствий и развлечений праздного класса, просто не приходил Эдварду в голову. Что Мэдж не может забежать в картинную галерею, не жертвуя обеденным перерывом, что она не может пойти на дневной концерт, уехать за город в чудесный летний день, неспешно позавтракать в отдаленном ресторане — а вместо того должна ограничивать свои выезды на лоно природы половиной субботы и воскресеньем и проглатывать обед в переполненном кафе или закусочной — все это стало для него новым и неприятным открытием, Он относился к Мэдж с большой нежностью. «Малышка Мэдж», — мысленно называл он ее, приезжавшую в Айнсвик на каникулы такой застенчивой и немного славной, с широко раскрытыми глазами, и заражавшуюся затем общим оживлением.

Склонность Эдварда жить исключительно в прошлом, а современность принимать с сомнением, как нечто непроверенное, мешало ему увидеть новую Мэдж — взрослую и зарабатывающую на жизнь.

И лишь в тот вечер, в «Пещере», когда он зашел замерзший, еще дрожа после того странного, досадного спора с Генриеттой, и когда Мэдж встала на колени, чтобы зажечь огонь, он впервые воспринял ее не как порывистого ребенка, а как женщину. То было обескураживающе — он почувствовал в тот миг, что лишился чего-то, бывшего драгоценной частью Айнсвика. И он сказал импульсивно, под влиянием нахлынувшего чувства:

— Жаль, что мы не видимся чаще, милая Мэдж…

Стоя в лунном свете возле дома с некоей женщиной по имени Генриетта, пугающе иной, чем та, которую он любил так долго, он испытал внезапный ужас. И вот он приходит к новому искажению устоявшейся картины, которая была его жизнью. Ведь малышка Мэдж тоже была частью Айнсвика — и вот уже нет больше малышки Мэдж, а есть решительная взрослая женщина с печальными глазами. С той поры в его душе и поселилось беспокойство. Он раскаивался в своем беззаботном отношении к тому, как Мэдж устроена в жизни и счастлива ли она. Сама мысль об этой жуткой работе у мадам Элфредж тревожила его все больше и он, наконец, решил лично убедиться, что представляет собой этот магазин готового платья.

Эдвард подозрительно покосился на черное платьице с узким золотым поясом в витрине, на какие-то легкомысленного вида кургузые жакетики и вечерний Женский туалет с кружевом кричащих тонов. Эдвард судил о женской одежде лишь интуитивно, но у него возникла близкая к убеждению мысль, что все эти экспонаты чересчур уж мишурны. «Нет, — подумал он, — это место не ее. Надо будет, чтобы кто-нибудь — скалам, Люси Энгкетл — позаботился об этом.

Поборов усилием воли застенчивость, Эдвард расправил сутуловатые плечи и зашел в магазин. Едва переступив порог, он растерянно замер. Две платиновых блондиночки с крикливыми голосами развешивали платья в витрине под присмотром чернявой продавщицы. В конце помещения маленькая женщина с толстым носом и красными от хны волосами сварливым тоном улещивала тучную и сбитую с толку покупательницу по поводу каких-то переделок в вечернем туалете. Из кабины по соседству грянул сердитый женский голос:

— Ужас, просто ужас! Может быть, вы принесете мне что-нибудь приличное?

В ответ зазвучал кроткий полушепот Мэдж — почтительный, убеждающий:

— Вот это, винного цвета, оно очень нарядное. И, по-моему, вам пойдет. Не примерите ли?

— Если я вижу, что вещь не годится, с чего это я буду тратить на нее время? Проявите хоть чуточку заботы. Говорю я вам, что не хочу красного. Да вы хоть слышите, о чем вам толкуют…

Шея Эдварда побагровела. Он надеялся, что Мэдж швырнет платье в лицо этой гнусной женщины. Но она вместо этого забормотала:

— Дайте-ка взглянуть еще раз. А зеленое вам, наверное, не понравится, мадам? Или вот это, персиковое?

— Кошмар, настоящий кошмар! Нет, я не вижу ничего путного. Пустая трата времени!

Но тут мадам Элфредж, закончив с тучной покупательницей, направилась к Эдварду, испытующе глядя на него. Он собрался с мыслями.

— Есть ли здесь… Могу ли я поговорить… Мне нужна мисс Хадкасл.

Брови мадам Элфредж поднялись, но оценив то, что костюм на Эдварде был от Сэвиля Роу, она изобразила улыбку, любезность которой отталкивала больше, чем недовольная мина до этого. В кабине раздался раздраженный голос:

— Осторожней! Какая вы неловкая! Вы порвали мне сетку для волос.

И нетвердый голос Мэдж:

— Мне так жаль, мадам.

— Что за неуклюжесть дурацкая! — Сказано это было сквозь зубы. — Нет, нет, я сама. Мой пояс, пожалуйста.

— Мисс Хадкасл освободится через минуту, — сказала мадам Элфредж. Ее улыбка стала злой.

Из кабины с гневным видом вышла рыжеволосая женщина со свертками в руках и направилась к выходу. Мэдж, в строгом черном платье, открыла ей дверь. Она выглядела бледной и несчастной.

— Я пришел вытащить тебя в ресторан, — сказал Эдвард без предисловий.

Мэдж бросила быстрый взгляд на часы.

— Я смогу освободиться только четверть второго, — начала было она. Было десять минут второго.

Мадам Элфредж благосклонно заметила:

— Вы можете уйти и сейчас, если хотите, мисс Хадказл, раз ваш друг зашел за вами.

Мэдж пробормотала: «О, благодарю, мадам Элфредж», а Эдварду: «Я буду готова через минуту», и скрылась в недрах магазина.

Эдвард, ошарашенный тем, как мадам подчеркнула слово «друг», стоял в неловком ожидании. Мадам Элфредж уже собиралась вступить с ним в игривую беседу, когда дверь магазина отворилась, пропуская элегантную женщину с китайским мопсом. Деловое чутье бросило мадам Элфредж навстречу вошедшей.

Мэдж вернулась уже в макинтоше. Эдвард взял ее под руку и они вышли на улицу.

— Бог мой, — произнес он, — так вот что тебе приходится терпеть? Я слышал, что тебе говорила за занавеской эта скотина. Как ты можешь мириться с подобным, Мэдж? Почему ты не швырнула эти дурацкие платья ей в физиономию?

— Я живо бы вылетела, если бы делала такие вещи.

— Но разве тебе не хочется это сделать?

Мэдж глубоко вздохнула.

— Конечно, да. Особенно в конце жаркой недели во время летних распродаж, когда я боюсь в один прекрасный день сорваться. Тогда я начну говорить каждой, куда именно ей следовало бы убраться, вместо «Да, мадам», «Нет, мадам», «Я поищу что-нибудь еще, мадам».

— Дорогая Мэдж, малышка Мэдж, ты не можешь мириться со всем этим.

Мэдж слабо улыбнулась.

— Не переживай, Эдвард. Чего ради ты решил приехать? Почему не позвонил?

— Я хотел взглянуть своими глазами. У меня душа была не на месте.

Он было умолк, но его прорвало:

— Подумай, разве Люси стала бы говорить с судомойкой так, как эта женщина говорила с тобой? Совершенно ненормально, что ты должна мириться с грубостью и хамством. Господи, Мэдж, как бы я хотел увезти тебя подальше от всего этого, в Айнсвик. Взял бы такси, запихал бы тебя в него и, не теряя времени, поездом в 2.15 — прямехонько в Айнсвик.

Мэдж остановилась. Ее напускного безразличия как не бывало. Сегодня у нее была изнурительная первая половина дня — покупатели тяжелые, и мадам совсем задергала ее. С внезапной вспышкой злости она повернулась к Эдварду.

— И что тебе мешает? Здесь полно такси.

Он не сводил с нее глаз, озадаченный этим неожиданным гневом. Она продолжала, все больше распаляясь:

— Зачем являться и говорить такие вещи? Ты же не имеешь их в виду всерьез! Ты думаешь, что после адского утра мне сразу же полегчает, едва мне напомнят о существовании таких мест, как Айнсвик? Уж не считаешь ли ты меня признательной за такой лепет о том, как охотно ты бы забрал меня отсюда? До чего благостно и фальшиво! Ты ведь ни одного слова не подразумевал буквально. А знаешь ли ты, что я бы душу свою продала за то, чтобы поспеть к поезду в 2.15? Мне невыносимо даже думать об Айнсвике, понимаешь? У тебя были добрые намерения, но ты жесток, Эдвард! Сказать такую… такое…

Они стояли друг против друга, мешая толпе служащих Шафтсбери-авеню, спешащих перекусить. Но они не видели никого вокруг. Эдвард, не отрываясь, глядел на нее, словно внезапно разбуженный.

— Ну что ж, черт побери, — сказал он. — Мы едем в Айнсвик в 2.15.

И он тростью подозвал проезжавшее такси. Машина подкатила к панели, Эдвард открыл дверь, и Мэдж, немного оглушенная, села. «Паддингтонский вокзал», — распорядился Эдвард, усаживаясь рядом.

Они ехали молча. Губы Мэдж были крепко сжаты, а в глазах был бунт и вызов. Эдвард глядел прямо перед собой. Когда они томились у светофора на Оксфорд-стрит, Мэдж сказала агрессивно:

— Я, кажется, втянула тебя в игру.

— Это не игра, — коротко ответил Эдвард.

Такси рывком тронулось с места. Но лишь когда оно свернуло налево, по Эджвэйр-Роуд к Кембриджской Аллее, к Эдварду как-то сразу вернулось нормальное восприятие жизни.

— Нам не поспеть на 2.15, — сказал он и постучал по стеклу, отгораживающему сиденье водителя. — К «Беркли», пожалуйста.

— Почему это мы не поспеем? — холодно спросила Мэдж. — Сейчас двадцать пять второго.

Эдвард улыбнулся.

— У тебя с собой ничего нет, малышка Мэдж. Ни ночных рубашек, ни зубной щетки, ни тапочек. Знаешь, есть еще поезд в 4.15. А пока мы позавтракаем и все обговорим.

Мэдж вздохнула:

— Это так на тебя похоже, Эдвард, — не забыть практической стороны. На порывах далеко не уедешь, верно? Ну да ладно! Это был хороший сон, покуда он снился.

Она вложила свою руку в его и улыбнулась прежней улыбкой.

— Прости, что я набросилась на тебя, как торговка рыбой, — сказала она. — Но знаешь, Эдвард, ты вывел меня из себя.

— Да, — сказал он. — Наверное.

В «Беркли» они вошли под руку, оживленные. Они выбрали столик у окна, и Эдвард заказал превосходный завтрак.

Когда с цыпленком было покончено, Мэдж вздохнула и сказала:

— Мне надо спешить в магазин. Мое время истекает.

— Ты обязана сегодня хорошо провести время сверх своего перерыва, даже если мне по возвращении придется купить половину платьев в твоем магазине.

— Эдвард, милый, ты прелесть, честное слово.

После блинчиков официант принес им кофе. Размешивая ложечкой сахар, Эдвард мягко спросил:

— Ты по-настоящему любишь Айнсвик?

— Нам обязательно говорить об Айнсвике? Я выжила, хоть поезд в 2.15 ушел без нас, и отдаю себе отчет, что о следующем нет и речи, но не надо посыпать рану солью.

Эдвард улыбнулся:

— Нет, я не предлагаю ехать в 4.15. Но я зову тебя в Айнсвик, Мэдж. Я зову тебя туда насовсем — в случае, если ты сумеешь выносить меня.

Она впилась в него взглядом поверх кофейной чашки. Поставила чашку, умудрившись даже сохранить твердость руки.

— Что ты хочешь этим сказать, Эдвард?

— Я предлагаю тебе выйти за меня, Мэдж. Я не думаю, что это очень романтическое предложение. Я скучный малый, знаю, и от меня мало проку в чем бы то ни было. Я только читаю книги и слоняюсь. Но хоть я и не слишком упоительная личность, мы знаем друг друга и, наверное, сам Айнсвик… ну, в общем искупит остальное. Я думаю, ты будешь счастлива в Айнсвике. Ты согласна, Мэдж?

У Мэдж перехватило дыхание.

— Но я думала… Генриетта, — она осеклась.

Эдвард ответил ровным и невозмутимым голосом:

— Да, я трижды делал предложение Генриетте и трижды получал отказ. Генриетта знает, чего она не хочет, — Эдвард помолчал. — Итак, милая Мэдж, как мы решим?

Мэдж подняла на него глаза. Голос ее прерывался.

— Это кажется таким неправдоподобным, когда тебе предлагают, что называется, небеса на блюде, да еще в «Беркли»!

Его лицо прояснилось. На миг он накрыл рукой ее руку.

— Небеса на блюде, — повторил он. — Вот что ты испытываешь к Айнсвику. Я рад.

Счастье снизошло на них. Эдвард оплатил счет, добавив щедрые чаевые. Людей в ресторане поубавилось.

— Нам пора, — сказала Мэдж с усилием. — Я думаю, надо пойти к «мадам». Она все же рассчитывает на меня. Не могу я взять да и уйти.

— Нет, я полагаю, следует явиться и выйти в отставку, или как это у вас называется? Вручить уведомление? Но уж работать там ты больше не будешь. Я не хочу этого. Но сперва, я думаю, нам лучше отправиться в одну из этих лавок на Бонд-стрит, где продаются кольца.

— Кольца?

— Так заведено, разве нет?

Мэдж засмеялась.

В тусклом свете лавки ювелира Мэдж и Эдвард склонились над выдвижным лотком с лучистыми обручальными кольцами, а молчаливый приказчик доброжелательно наблюдал за ними.

— Только не изумруды, — сказал Эдвард, отодвигая обитый бархатом лоток.

Генриетта в зеленом твиде… Генриетта в вечернем платье словно из китайского нефрита… Да, только не изумруды. Мэдж удерживала, как могла, крохотную, клюющую боль в сердце.

— Выбери для меня сам, — сказала она Эдварду.

Он наклонился над лотком и взял кольцо с одним бриллиантом. Не очень крупным, но прекрасного оттенка и пламени.

— Мне нравится это.

Мэдж кивнула. Она лишний раз убедилась в том, какой у Эдварда безупречный вкус. Она надела кольцо на палец, а приказчик с Эдвардом отошли в сторонку.

Эдвард выписал чек на триста сорок два фунта и с улыбкой вернулся к Мэдж.

— Пойдем-ка, — сказал он, — и будем безжалостны с мадам Элфредж.

Глава 25

— Дорогая! Я вне себя от радости!

Леди Энгкетл протянула Эдварду свою изящную руку, а другой мягко коснулась Мэдж.

— Вы были совершенно правы, Эдвард, что заставили нашу Мэдж бросить этот жуткий магазин и привезли ее прямо сюда. Она, конечно, останется здесь и уже отсюда пойдет под венец. До церкви св. Георгия три мили по дороге, а если лесом — то всего одна, но ведь не идти же венчаться через лес. И, я полагаю, служить будет викарий — бедняга, у него каждую осень ужасный насморк. А у младшего священника такой высокий «англиканский» голос, что обряду, возможно, будет недоставать впечатляющей силы. И религиозной тоже — вы ведь понимаете, что я имею в виду. Так трудно настроиться благоговейно, когда кто-то говорит в нос.

«Прием в стиле Люси», — подумала Мэдж. От этого ей захотелось одновременно смеяться и плакать.

— Мне нравится мысль пойти под венец отсюда, — сказала она.

— Вот и прекрасно, дорогая. Платье кремового атласа, а в руках молитвенник цвета слоновой кости — но не букет! А кто у нас будет подружками невесты?

— Нет, нет, я не хочу этой суеты. Очень тихое бракосочетание.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, дорогая. Возможно, вы правы. На осенних венчаниях обычны хризантемы. Я их всегда считала не слишком восхитительными цветами. А подружки, если только не потратить тьму времени, чтобы их тщательно подобрать, никогда не подходят невесте, и одна почти всегда слишком простовата и портит все впечатление, но ее приходится брать, потому что она обычно сестра жениха. Но конечно же! — Леди Энгкетл так и просияла. — Ведь у Эдварда нет никаких сестер.

— Этот пункт, очевидно, в мою пользу, — сказал Эдвард с улыбкой.

— Но хуже всего на венчании с детьми, — продолжала леди Энгкетл, блаженно следуя поездом собственной мысли. — Все ахают: «Какая прелесть!», но, мои дорогие — какое беспокойство! То наступят на шлейф, то завопят: «няня!», а иногда их тошнит. Я всегда удивляюсь, как это девушка может дойти до алтаря в подобающем настроении, когда она не может быть уверена в том, что происходит позади.

— А позади меня ничего и не должно быть, — весело сказала Мэдж. — Даже шлейфа. Я могу венчаться в жакете и юбке.

— О нет, Мэдж, это по-вдовьи. Нет. Атлас, такой не совсем белый — и не от мадам Элфредж.

— Ну уж, разумеется, — сказал Эдвард.

— Я повезу вас к Мирей, — объявила леди Энгкетл.

— Люси, дорогая, я не могу позволить себе Мирей.

— Ерунда, Мэдж. Мы с Генри даем за вами приданое. Генри, конечно, будет посаженным отцом. Надеюсь, его фрачные брюки не окажутся тесны в поясе. Два года как он в последний раз был на венчании. А я надену…

Леди Энгкетл умолкла и закрыла глаза.

— Да, Люси?

— Голубое, как гортензия, — восторженно провозгласила леди Энгкетл. — У вас, Эдвард, я полагаю, шафером будет кто-то из ваших друзей, а если нет, то есть Дэвид. Я не могу избавиться от мысли, что это должно быть ужасно полезно Дэвиду. У него бы появилась осанка, и он бы почувствовал, что все мы одобряем его. А это, я уверена, для Дэвида очень важно. Как, наверное, вгоняет в уныние сознание того, что ты умный, интеллектуальный, но никому ты от этого не нравишься больше! Впрочем, тут был бы и некоторый риск. Он скорее всего потерял бы кольцо или уронил бы его в последнюю минуту. А это, наверное, слишком тревожило бы Эдварда. Но, в некотором смысле, было бы мило сохранить тех же участников, которые были здесь на убийстве.

Последние слова Люси произнесла тоном самой что ни на есть светской болтовни.

— Леди Энгкетл нынешней осенью развлекла друзей убийством, — не смогла удержаться Мэдж.

— Да, — сказала Люси задумчиво, — наверное, именно такое впечатление и создалось. Уик-энд со стрельбой на сладкое. Знаете, если подумать, так ведь оно и было!

Мэдж слегка передернуло.

— Ну, во всяком случае, с этим теперь покончено.

— Не совсем. Следствие не окончено. А люди этого инспектора Грейнджа так и рыскают по всей каштановой роще напролом, распугали всех фазанов и выскакивают как чертик из табакерки в самых невероятных местах.

— Чего они ищут? — спросил Эдвард. — Револьвер, из которого убили Кристоу?

— Вполне возможно. Они даже приходили в дом с ордером на обыск. Инспектор страшно извинялся, был так смущен, но я, конечно, сказала ему, что мы только довольны. Было и впрямь очень интересно. Они искали везде без исключения. Я сопровождала их и предложила несколько мест, куда даже они не догадались заглянуть. Правда, они ничего не нашли. Это было ужасным разочарованием. Бедный инспектор прямо отощал и все дергает и дергает себя за усы. Его жена должна кормить особо питательной пищей ввиду таких его забот, но я смутно догадываюсь, что она из тех женщин, которой важнее, чтобы сиял ее линолеум, чем приготовить что-нибудь вкусненькое. Это мне напомнило, что надо пойти поговорить с миссис Мидуэй. Забавно, до чего прислуга не терпит полиции. Сырное суфле вчера вечером было просто несъедобно. Суфле и пирожные — прекрасный показатель, если повар выведен из равновесия. Если бы Гаджен не сдерживал полицейских, половина слуг уволилась бы. Почему бы вам не устроить себе маленькую прогулку, а заодно поискать револьвер?

Эркюль Пуаро сидел на скамье, поглядывая на каштановую рощу за бассейном. Он уже не испытывал здесь неловкости постороннего, поскольку леди Энгкетл очень любезно заверила его, что он может ходить где и когда угодно. Как раз об этой ее любезности Эркюль Пуаро и размышлял сейчас. Время от времени до него доносился хруст веток да сквозь листву внизу мелькала фигура.

На тропе показалась Генриетта, шедшая со стороны шоссе. Завидя Пуаро, она на миг остановилась, потом подошла и села рядом.

— Доброе утро, господин Пуаро. Я только что заходила к вам, а вы вот где. У вас весьма внушительный вид. Вы руководите этими поисками? Инспектор выглядит очень деятельным. А что они ищут? Револьвер?

— Да, мисс Савернек.

— Найдут, как вы думаете?

— Думаю, что да. И, полагаю, теперь уже скоро.

Она испытующе посмотрела на Пуаро.

— А что, вы догадываетесь, где он?

— Нет. Просто я так думаю, что он скоро будет найден. Как раз время ему найтись.

— Странные вещи вы говорите, господин Пуаро!

— Странные вещи творятся здесь. Вы очень быстро вернулись из Лондона, мадемуазель.

Ее лицо помрачнело. Она издала короткий, горький смешок.

— Убийца всегда возвращается на место преступления? Старый предрассудок. Значит, вы все еще думаете, что это сделала я. Вы не поверили мне, когда я говорила вам, что не способна, что не смогла бы убить кого бы то ни было?

Пуаро долго не отвечал. Наконец он сказал задумчиво:

— Мне с самого начала кажется, что либо это преступление очень простое, настолько простое, что трудно поверить в подобное — а простота, мадемуазель, часто на диво непостижима; либо же оно было предельно сложным. То есть, нам противостоит ум, способный на сложные выдумки, так что всякий раз, когда нам кажется, что правда близка, выясняется, что нас вели в обход правды и загнали в тупик. Эта вопиющая безрезультатность, неестественная — она подстроена. Очень острый и изобретательный ум действует против нас с неизменным успехом.

— Ну и что? — спросила Генриетта. — Какое отношение все это имеет ко мне?

— Ум, действующий против нас — творческий ум, мадемуазель.

— Понятно. Вот где я пригодилась.

Она замолчала, горько стиснув зубы. Из кармашка жакета она достала карандаш и, хмурясь, стала рассеянно набрасывать на выкрашенной в белое скамье фантастическое дерево. Пуаро наблюдал за ней. Что-то смутно зашевелилось в его памяти: вот он стоит в гостиной «Пещеры» в день убийства, глядя на столбики очков партии в бридж; а вот — на завтра утром, в павильоне, стоит около расписного столика и спрашивает Гаджена…

— То же самое вы нарисовали и на таблице для бриджа, — говорит он.

— Да, — Генриетта, кажется, только сейчас осознала, что она делает. — Это «Игдразиль», господин Пуаро.

— Откуда это название?

Она объяснила происхождение дерева.

— Значит, если вы что-то машинально рисуете, думая совсем о другом, у вас всегда получается Игдразиль?

— Да. А вообще рисовать что-то, об этом даже не думая — странная вещь, не так ли?

— Здесь, на скамье, над очками субботней партии в бридж, в павильоне воскресным утром…

Рука с карандашом напряглась и замерла, а ее обладательница сказала беззаботным тоном позабавленной собеседницы:

— В павильоне?

— Да, на круглом металлическом столе.

— А, тогда, наверное, днем в субботу.

— Днем в субботу рисунка не было. Когда в воскресенье Гаджен уносил стаканы из павильона — а это было в полдень — на столе ничего не было. Я спрашивал его, и он ответил совершенно определенно.

— Значит, это было…, — она мгновенно поразмыслила, — ну конечно, в воскресенье, во второй половине дня.

Все еще приятно улыбаясь, Эркюль Пуаро покачал головой.

— Думаю, что нет. Люди Грейнджа все время были у бассейна, фотографируя тело, извлекая из воды револьвер и так далее. Они ушли в сумерках. Если бы кто-то входил в павильон, они бы видели.

Подбирая слова, Генриетта сказала:

— Теперь я вспомнила. Я пришла туда довольно поздно. Уже вечером, после обеда.

— В темноте рисовать невозможно, мисс Савернек! — Голос Пуаро стал резок. — Уж не хотите ли вы мне рассказать, что ходили в павильон ночью и там стояли в задумчивости у стола, набрасывая дерево, но не имея возможности видеть, что вы делаете?

— Я говорю вам правду, — мягко сказала Генриетта. — То, что вы не верите — естественно. У вас свое представление о правде. Какое, кстати?

— Я полагаю, что вы были в павильоне в воскресенье после полудня, когда Гаджен уже унес стаканы; что вы стояли у стола, наблюдая за кем-то либо ожидая кого-то, и, машинально достав карандаш, набросали свое дерево, не вполне сознавая, что вы делаете.

— Меня не было в павильоне в это время. Я сначала недолго была на терассе, потом взяла садовую корзину и пошла к грядкам с георгинами. Я обрезала головки цветов, а кроме того подвязала несколько полегших астр. Оттуда, ровно в час, я пошла к бассейну. Все это я уже сообщала инспектору Грейнджу. Я не приближалась к бассейну в предполагаемое время убийства.

— Так рассказываете вы. Но Игдразиль свидетельствует против.

— Вы были там и вы стреляли в доктора Кристоу, или вы были там и видели убийцу. Либо же кто-то, кому известна ваша привычка, намеренно нарисовал дерево, дабы бросить подозрение на вас.

Генриетта встала и, вскинув голову, повернулась к Пуаро.

— Вы все еще думаете, что стреляла я. Вы думаете также, будто можете это доказать. Тогда слушайте, что я скажу: вам никогда не доказать этого. Никогда!

— Вы так считаете?

— Вам никогда не доказать, — повторила Генриетта и, повернувшись, стала спускаться по извилистой тропинке, сбегающей к плавательному бассейну.

Глава 26

Грейндж зашел в «Пристанище» выпить с Эркюлем Пуаро чашку чая. Чай был таков, как он и опасался — весьма слабый и к тому же китайский. «Эти иностранцы, — подумал Грейндж, — не имеют представления, как следует заваривать чай. И научить их невозможно». Но он был даже рад. Инспектор был на той ступени пессимизма, когда очередная неприятность уже способна принести своего рода мрачное удовлетворение.

— Отсрочка истекает послезавтра, а чего мы достигли? Ничего. Что за черт, должен же этот револьвер где-то быть! Беда с этой местностью — сплошной лес! Чтобы прочесать его как следует, нужна целая армия. Иголка в стоге сена. Он может быть где угодно. Причем нельзя не считаться с тем, что мы можем вообще никогда его не найти.

— Вы его найдете, — доверительно сообщил Пуаро.

— А может, и нет. Просто сил не хватит.

— Вы найдете его, рано или поздно. И, я думаю, скорее рано, чем поздно. Еще чаю?

— Пожалуйста. Нет, нет — без кипятку.

— А не слишком крепко?

— Нет, это не слишком крепко, — инспектор выразился намеренно сдержанно и уныло отхлебнул бледную, соломенного цвета жидкость.

— Я чувствую, господин Пуаро, что с этим делом я превращаюсь в шута. Я не могу раскусить этих людей. Они вроде бы помогают — но все, что они говорят, кажется, уводит тебя в погоню за химерами.

— Уводит? — повторил Пуаро и во взгляде его мелькнуло недоумение. — Да, я понимаю. Уводят…

Инспектор продолжал излагать свои обиды.

— Возьмите револьвер. Кристоу был застрелен, согласно врачебному заключению эксперта, за несколько минут до вашего появления. У леди Энгкетл было лукошко яиц, у мисс Савернек — корзина со срезанными засохшими цветами, Эдвард Энгкетл был в свободном охотничьем плаще с большими карманами, полными патронов. Любой из них мог унести револьвер с собой. Он не был спрятан возле бассейна — мои люди обыскали все вокруг, так что тут сомнений нет.

Пуаро кивнул. Грейндж продолжал:

— Обвинение против Герды Кристоу было подстроено — но кем? За какую бы нить я ни взялся в этом вопросе, все они ведут в никуда.

— Не имеют ли их отчеты о том, как каждый провел утро, уязвимых точек?

— Отчеты-то в порядке. Мисс Савернек срезала увядшие цветы. Леди Энгкетл ходила за яйцами. Эдвард Энгкетл и сэр Генри охотились. Потом сэр Генри вернулся в дом, а его спутник отправился к бассейну. Парнишка читал в своей спальне (странное место для чтения в такой прекрасный день, но ведь человек комнатный, книжный). Мисс Хадкасл — та с книгой пошла в сад. Все это звучит весьма естественно и правдоподобно, а проверке не поддается. Гаджен отнес поднос со стаканами в павильон около двенадцати часов и не знает о том, где был и что делал кто-либо из обитателей дома. Можно сказать, что против каждого из них что-нибудь да есть.

— Вот как?

— Разумеется, наиболее подозрительна Вероника Крей. Она поссорилась с доктором Кристоу и смертельно возненавидела его; очень похоже, что именно она и должна была стрелять в него, но я не вижу даже крошечного доказательства, что она это сделала. Непохоже также, что у нее была какая-то возможность заполучить револьвер из коллекции сэра Генри. Никто не видел ее идущей к бассейну или от него в тот день. И сейчас у нее определенно нет исчезнувшего револьвера.

— А, значит вы удостоверились в этом?

— Еще бы! Причем не понадобился даже ордер на обыск. Она отнеслась вполне любезно. Только никакого оружия нет в этой консервной банке — я имею в виду ее бунгало. После отсрочки жюри мы сделали вид, что отпускаем Крей и Савернек с миром, а сами начали слежку. Наш человек был даже на киностудии, но и он не увидел признаков, что мисс Крей пытается спрятать револьвер.

— А Генриетта Савернек?

— И тут ничего. Она вернулась прямо в Челси, и мы там не спускали с нее глаз. У нее нет револьвера — ни в студии, ни где-либо. Против обыска она ничего не имела. Ее это вроде бы даже позабавило. Некоторые из ее затейливых штук прямо-таки потрясли нашего сотрудника. Он говорит, что ему сроду не понять, зачем люди хотят этим заниматься: статуи все какие-то шишковатые и раздутые, куски меди и алюминия изогнуты так и сяк, лошади такие, что и не догадаешься, что это лошади.

Пуаро слегка встрепенулся:

— Лошади, вы говорите?

— Собственно, одна лошадь. Если ее можно так назвать. Если тебе нужен образчик лошади, почему бы тебе не пойти и не взглянуть на лошадь?

— Лошадь, — повторил Пуаро.

— А что в этом вас так заинтересовало, господин Пуаро? Я что-то не пойму.

— Ассоциация. Психологическая тонкость.

— Словесная ассоциация? Лошадь и телега? Лошадка-качалка? Гимнастический конь? Нет, я не улавливаю. Как бы то ни было, через пару дней мисс Савернек уложила вещички и вернулась сюда. Вам это известно?

— Да, я говорил с ней и видел, как она ходит по парку.

— Да, да. Без отдыха. У них, несомненно, была любовь с доктором, и то, что он, умирая, произнес «Генриетта», довольно близко подводит нас к разгадке. Но недостаточно близко, господин Пуаро?

— Да, — задумчиво сказал Пуаро. — Совсем недостаточно.

— В самой атмосфере тут есть что-то, — сказал, вздыхая, Грейндж. — Она тебя словно оплетает! Словно все тут что-то знают. Возьмите леди Энгкетл — она так и не смогла привести осмысленную причину, зачем ей понадобился в тот день пистолет. Поступок просто безумный. Да она и кажется мне иногда безумной.

Пуаро чуть заметно покачал головой.

— Нет, она вовсе не безумна.

— Потом этот Эдвард Энгкетл. Мне показалось, что кое-что подбирается против него. Леди Энгкетл сказала, вернее намекнула, что он много лет влюблен в мисс Савернек. Ну, чем не мотив? А теперь выяснилось, что он обручается с другой, с мисс Хадкасл. Так что обвинение против него летит к черту.

Пуаро издал сочувственный звук.

— Теперь этот парнишка, — продолжал инспектор. — Леди Энгкетл проговорилась как-то, что его мать вроде бы умерла в сумасшедшем доме. Мания преследования. Считала, что все сговариваются убить ее. Если малый унаследовал именно этот вид помешательства, он мог забрать себе в голову, что доктор собирается, ну, например, посадить его в желтый дом. Неважно, что Кристоу был врачом по другой части. Неврозы пищевода и расстройства от пере… в общем, пере-чего-то такого. Но уж если малый тронутый, он мог решить, что Кристоу приехал, чтобы держать его под наблюдением. У него странное поведение, у этого парня. Нервный, как кошка.

Грейндж несколько мгновений помолчал. Вид у него был несчастный.

— Понимаете, о чем я? Все это смутные подозрения, ведущие в пустоту.

Пуаро опять встрепенулся и негромко пробормотал:

— Уводящие, а не ведущие. От чего-то, а не наоборот. Да, конечно, скорее всего, так и есть.

Грейндж недоуменно взирал на него.

— Они со странностями, — продолжил он, — все эти Энгкетлы. Я порой бы поклялся, что они все знают.

— Так оно и есть, — тихо сказал Пуаро.

— Вы хотите сказать, что они знают, кто это сделал? Все до одного? — недоверчиво спросил инспектор.

— Да, знают. С некоторых пор я начал это предполагать, а теперь уверен.

— Понятно. — Лицо инспектора помрачнело. — И они занимаются укрывательством? Ну я им еще покажу. Дайте только найти револьвер.

Пуаро подумал, что это могло бы стать звездным часом инспектора. Грейнд продолжал со злостью:

— Я ни перед чем не остановлюсь, чтобы расквитаться с ними.

— С кем?

— Со всеми! Запутывали меня! Подсказывали мне! Намекали! Помогали моим людям — надо же, помогали! Сплошная паутина! Ничего вразумительного! Что мне надо, так это добрый, солидный факт!

В продолжение этой тирады Эркюль Пуаро смотрел в окно. Его взгляд был привлечен нарушением симметрии в его владениях. Наконец он сказал:

— Вы хотите солидный факт? Eh bien[20], если я только не ошибаюсь, солидный факт в живой изгороди у моих ворот.

Они устремились по садовой дорожке. Грейндж опустился на колени и начал терпеливо отгибать ветку за веткой, пока не стал полностью виден предмет, засунутый в их гущу. Он испустил глубокий вздох, ибо предмет был стальным и черным.

— Да, это револьвер, — сказал он.

И на миг его взгляд остановился на Пуаро с некоторым сомнением.

— Нет, нет, мой друг, — сказал Пуаро. — Не я убил доктора Кристоу и не я спрятал оружие в собственную ограду.

— Конечно, господин Пуаро. Простите. Ну вот, теперь он у нас. Похоже, тот самый, что исчез из кабинета сэра Генри. Удостовериться сможем, когда узнаем номер. Потом выясним, из него ли был убит Кристоу. Теперь сделать это легко.

С предельной осторожностью он извлек оружие, употребив для этого шелковый платок.

— Для полной удачи нам не хватает отпечатков пальцев. Знаете, у меня чувство, что наше невезение наконец кончилось.

— Вы известите меня?

— Конечно, господин Пуаро. Я позвоню вам.

Звонков к Пуаро последовало два, причем первый в то же утро. Инспектор торжествовал.

— Это вы, господин Пуаро? Вот вам тайная информация. Это тот самый револьвер. Именно его недосчитывает сэр Генри в своем собрании и из него был убит Джон Кристоу. Это установлено. И на нем хороший набор отпечатков. Большой палец, указательный, часть среднего. Разве я не говорил вам, что наше невезение кончилось?

— Вы опознали отпечатки пальцев?

— Они определенно принадлежат не миссис Кристоу. По размерам они скорее мужские, чем женские. Завтра я собираюсь в «Пещеру» поговорить о своем небольшом дельце и снять у каждого отпечатки пальцев. Вот тогда, господин Пуаро, мы и поймем, чего мы достигли.

— И я, конечно, надеюсь на это.

Второй звонок от инспектора последовал на другой день, и голос в трубке уже не был торжествующим. Он поведал на нотах беспросветного уныния:

— Хотите услышать новость? Эти отпечатки не принадлежат никому из связанных с делом. Ни Эдварду Энгкетлу, ни Дэвиду, ни сэру Генри, ни Гаджену, ни Савернек, ни нашей милой Веронике, ни миледи, ни этой чернявенькой. Они даже не кухаркины — не говоря уже о прочих слугах!

Пуаро издал сочувственное мычание. Тоскливый голос инспектора продолжал:

— Значит, в конце концов, все оборачивается так, будто преступление было делом рук кого-то совсем постороннего… Скажем, кто-то там таил зло на Кристоу, причем мы о нем ничего не знаем. Кто-то невидимый и неслышимый сумел спереть оружие из кабинета, а выстрелив, смылся по тропинке к шоссе, сунул револьвер в вашу изгородь и растворился.

— Уж не хотите ли вы снять отпечатки и у меня, мой друг?

— А я бы не прочь! До меня вдруг дошло, господин Пуаро, что вы были на месте преступления и что, взвешивая все вместе, не кто иной, как вы являетесь в данном деле самым подозрительным лицом!

Глава 27

Следователь прокашлялся и выжидательно взглянул на старшину присяжных. Тот, в свою очередь, глядел на лист бумаги, который держал в руке. Его кадык возбужденно ходил вверх и вниз. Наконец он медленно и важно зачитал содержание вслух.

— Мы находим, что смерть последовала в результате умышленного убийства, совершенного лицом или группой лиц.

Пуаро спокойно кивал в своем углу у стены. В данном случае иной вердикт был невозможен.

Выходя на улицу, Энгкетлы ненадолго остановились с Гердой и ее сестрой. Герда была в том же черном платье. И на лице ее было все то же несчастное оглушенное выражение. «Даймлера» на сей раз не было. «Обслуживание в поездах, — объяснила Элси Паттерсон, — просто замечательное». Скорым до вокзала Ватерлоо — и они без труда поспевают в 1.20 на Бекс-хилл.

Стискивая руку Герды, леди Энгкетл бормотала:

— Вы должны не терять с нами контакта, дорогая. Может быть, легкий завтрак как-нибудь в Лондоне? Вы, наверное, выезжаете иногда походить по магазинам?

— Я… я не знаю, — сказала Герда.

— Нам надо спешить, дорогая, — сказала Элси. — Наш поезд.

Герда удалилась с выражением облегчения.

— Бедная Герда, — сказала Мэдж. — В одном смерть Джона оказалась для нее полезной: она избавила ее от вашего устрашающего гостеприимства, Люси.

— Вы слишком строги, Мэдж. Никто не может сказать, что я не старалась.

— Когда вы стараетесь, Люси, выходит еще хуже.

— До чего приятно сознавать, что все позади, — сказала леди Энгкетл. — Но, конечно, не для бедного инспектора Грейнджа. Я чувствую такую жалость к нему. Как вы думаете, его подбодрит, если мы пригласим его сейчас к нам на завтрак? Как друга, я имею в виду.

— Я бы оставил его в покое, Люси, — сказал сэр Генри.

— Возможно, ты прав, — задумчиво сказала леди Энгкетл. — К тому же ленч сегодня не совсем того рода. Куропатки с капустой и то самое восхитительное суфле «Сюрприз», которое так удается миссис Мидуэй. Ленч совсем не в духе инспектора Грейнджа. Хороший кусок мяса, чуть недожаренный, и добрый старозаветный яблочный пирог без всяких вздорных затей. Или, быть может, яблоки в тесте. Вот о чем бы я распорядилась для инспектора Грейнджа.

— У тебя всегда очень здравое суждение о пище. Я думаю, нам лучше отправиться домой, к нашим куропаткам. Это звучит восхитительно.

— Я считаю, что мы должны как-то отметить сегодняшний день. Не удивительно ли, что все всегда, кажется, заканчивается к лучшему?

— Да.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Генри. Но не беспокойся. Я сегодня же займусь этим.

— Что ты еще затеваешь, Люси?

Леди Энгкетл улыбнулась.

— Все в порядке, дорогой. Осталось всего лишь заделать свободный конец.

Сэр Генри только поглядел на нее с глубоким сомнением.

Едва они подкатили к «Пещере», сразу же возник Гаджен и распахнул дверцу машины.

— Все обернулось как нельзя лучше, — сказала ему леди Энгкетл. — Пожалуйста, порадуйте миссис Мидуэй и остальных. Я знаю, как неприятно это было для всех вас, и мне бы хотелось сказать вам сейчас, как высоко сэр Генри и я ценим проявленную вами лояльность.

— Мы сильно беспокоились за вас, миледи, — сказал Гаджен.

— Какое благородство со стороны Гаджена, — сказала Люси, входя в гостиную. — Но, в общем-то, совсем напрасное. Я ведь в действительности почти наслаждалась всем этим. Такая перемена после всего того, что нам привычно. Вы не чувствуете, Дэвид, как подобные опыты расширяют ваш кругозор? Это, наверное, сильно отличается от Кембриджа?

— Я из Оксфорда, — холодно сказал Дэвид.

— Изумительные вёсельные гонки, — рассеянно заметила леди Энгкетл, направляясь к телефону. — Это так по-английски, вы согласны?

Она сняла трубку и, держа ее в руке, продолжала:

— Я надеюсь, Дэвид, что вы еще приедете погостить к нам. Это так трудно — сойтись с людьми, когда рядом происходит убийство. И уж совсем невозможно вести сколько-нибудь интеллектуальную беседу.

— Благодарю, — сказал Дэвид. — Но я по возвращении собираюсь в Афины, в английскую школу.

Леди Энгкетл повернулась к мужу.

— Кто там сейчас послом? А, ну конечно же, Хоуп-Ремингтон. Нет, я не думаю, что Дэвиду они понравятся. Их девочки такие ужасно дружелюбные. Они играют в хоккей на траве, в крикет и в эту забавную игру, когда предмет ловят сеткой…

Она не договорила, уставясь на телефонную трубку.

— А что это я делаю?

— Вы, наверное, собирались кому-то позвонить.

— Ничуть не бывало, — она положила трубку на рычаги. — Дэвид, а вам нравятся телефоны?

«Она вечно задает подобные вопросы, — раздраженно подумал Дэвид, — вопросы, осмысленных ответов на которые попросту нет». И он холодно ответил, что от них, по его мнению, есть польза.

— Вы имеете в виду, — сказала его собеседница, — как от мясорубок? Или от эластичных поясов? Но все равно, никто не…

Ее новое отрицание осталось незаконченным, потому что появился Гаджен и объявил, что кушать подано.

— Но куропаток-то вы любите? — со страхом обратилась леди Энгкетл к Дэвиду.

Дэвид подтвердил свою любовь к куропаткам.

— Мне часто кажется, что Люси малость тронутая, — сказала Мэдж, когда они с Эдвардом брели от дома к лесу.

Куропатки и суфле были превосходны, и после решения жюри у каждого с души спала тяжесть.

— А мне всегда кажется, — задумчиво отозвался Эдвард, — что у Люси блестящий ум, но он выражает себя словно в игре в пропавшие слова. И она путает метафоры. Получается вроде: паршивая овца испортит бочку меда или пуганых ворон по осени считают.

— И все равно, — сказала Мэдж без улыбки, — Люси меня иногда пугает. Само это место меня стало страшить.

Ее пробрало легкой дрожью.

— «Пещера»? — Эдвард повернул к ней удивленное лицо. — А мне она всегда немного напоминала Айнсвик. Конечно, тут не по-настоящему…

— Вот именно! — не дала ему закончить Мэдж. — Меня страшит все, что «не по-настоящему». Понимаешь, неизвестно, что под этим кроется. В этом есть что-то от маски.

— Ну и выдумщица же ты, малышка.

Это был его старый снисходительный тон, так знакомый по прежним временам. Тогда он ей нравился, но теперь встревожил. Мэдж постаралась выразиться яснее, показать ему очертания той смутно угадываемой реальности, которая ощущалась ею за тем, что он посчитал выдумкой.

— Именно от нее укрыл меня Лондон, но теперь, когда я опять здесь, все это снова обступило меня. Я чувствую так, будто все знают, кто убил Джона Кристоу. За одним только исключением, и это исключение — я.

Эдвард ответил, начиная раздражаться:

— Мы что, должны и думать и говорить только о Джоне Кристоу? Он мертв! Ушел и назад прийти не сможет, понимаешь?

Мэдж тихонько пропела:

Он умер, девушка, ушел,

Прийти назад не смог.

Лежит — и камень в головах.

Зеленый мох у ног.

Она взяла Эдварда под руку.

— Ну кто убил его, Эдвард? Мы думали, что Герда — но это ведь не Герда. Тогда кто же? Скажи мне, что ты думаешь? Может быть, кто-то, о ком мы и не слышали?

— Все эти рассуждения кажутся мне совершенно бесполезными, — зло сказал он. — Если полиция не докопается или не сумеет получить достаточных улик, дело будет просто закрыто — и мы все избавимся от этого.

— Да, но останется неизвестность.

— А к чему нам знать? Какое отношение имеет к нам Джон Кристоу.

К нам, подумала она, к Эдварду и ко мне? Никакого. Приятная мысль: они с Эдвардом — уже двуединое целое. И все же, и все же — Джон Кристоу, даже засыпанный землей и отпетый в похоронной молитве, оказался погребенным недостаточно глубоко. «Он умер, девушка, ушел…» Джон Кристоу не умер и не ушел, как ни хотелось этого Эдварду. Джон Кристоу был еще здесь, в «Пещере».

— Куда мы направляемся? — спросил Эдвард.

Что-то в его голосе озадачило ее.

— Давай дойдем до верха холма.

— Если хочешь.

По каким-то причинам он был не в восторге. Почему? Это же была его излюбленная прогулка. Они же с Генриеттой почти всегда… Тут ее мысль споткнулась и замерла. Генриетта и он!

— Ты еще не ходил этим путем нынче осенью? — спросила она.

Он ответил скованно:

— Мы с Генриеттой прогуливались туда в тот самый первый день.

Они продолжали шагать в молчании. Наконец они достигли вершины и сели на упавшее дерево. «Они с Генриеттой, наверное, сидели здесь».

Мэдж повращала кольцо на пальце. Брильянт холодно подмигнул ей («Только не изумруд» — сказал он).

— Как будет замечательно опять провести рождество в Айнсвике! — проговорила она с легким усилием.

Он, казалось, не слышал. Его унесло куда-то далеко. «Он думает о Генриетте и Джоне Кристоу» — решила она. Сидя здесь, он говорил что-то Генриетте или она отвечала ему. Может, Генриетта и «знает, чего она не хочет», но он все еще принадлежит ей. И всегда будет принадлежать, подумала Мэдж… Боль обожгла ее. Счастливый и искристый мир, в котором она прожила последнюю неделю, задрожал и рассыпался.

«Я не смогу так жить: у него на уме вечно будет Генриетта. Я не сумею с этим смириться». Ветер вздыхал в деревьях, листья падали теперь уже быстро — и едва ли теперь остался хоть один золотой: сплошь бурые.

— Эдвард! — окликнула она.

Решительность ее голоса заставила его встрепенуться.

— Да?

— Мне очень жаль, Эдвард… — губы ее дрожали, но она заставляла себя говорить спокойно и сдержанно. — Я должна тебе сказать… Из этого ничего не выйдет. Я не могу выйти за тебя. У нас ничего не получится, Эдвард.

— Но, Мэдж! Разве Айнсвик…

— Я не могу выйти за тебя из-за Айнсвика. Ты… ты не можешь не видеть этого.

Он вздохнул — долгим спокойным вздохом, похожим на шорох мертвых листьев, кротко осыпающихся с ветвей.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал он.

— Да, я полагаю, что ты права.

— Спасибо, что ты сделал мне предложение. Это было хорошо. Хорошо и приятно. Но это бы ни к чему не привело.

В ней теплилась слабая надежда, что он, возможно, начнет спорить, попробует переубедить ее, но он, оказывается (как просто!), думал точно так же. Здесь, где между ними встал призрак Генриетты, он тоже ясно увидел, что ничего не получится.

— Да, — сказал он, словно эхо ее мыслей. — Не получится ничего.

Она сняла кольцо с пальца и положила ему в ладонь. Ей никогда не разлюбить Эдварда, а Эдварду — Генриетты. Жизнь была безысходным и унизительным фарсом.

— Кольцо просто чудесное, — сказала она. Голос ее перехватывало.

— Я хочу, чтобы ты оставила его у себя. Я был бы очень рад.

Она покачала головой.

— Не могу.

— Но ты же знаешь, — и губы его искривились подобием иронической улыбки, — что я не надену его никому больше.

Все это звучало вполне дружески. Ему никогда не понять, что она испытывает. Небеса на блюде. И вот блюдо разбито, и небеса утекли между ее пальцев, а, возможно, их и не было вовсе.

Сегодня днем Пуаро принимал уже третью гостью.

Первыми двумя были Генриетта Савернек и Вероника Крей. На сей раз на тропе, ведущей к дому, появилась леди Энгкетл — как всегда бестелесная и словно не идущая, а несомая неким легковейным зефиром.

Она радостно улыбнулась ему и объявила:

— Я пришла повидаться с вами.

Так могла бы волшебница одарить своей милостью простого смертного.

— Я в восхищении, мадам.

Он провел ее в гостиную. Она присела на кушетку и вновь улыбнулась. «Она стара, — подумал Эркюль Пуаро, — волосы ее седы, а на лице морщины. Но в ней есть шарм — и останется с ней пожизненно».

— Я хочу, чтобы вы кое-что сделали для меня, — тихо сказала Люси.

— Да, леди Энгкетл?

— С чего бы начать? Я должна поговорить с вами о Джоне Кристоу.

— О докторе Кристоу?

— Да. Мне кажется, что остается только одно: полностью бросить поиски. Вы понимаете, что я имею в виду, не так ли?

— Я не уверен в этом, леди Энгкетл.

Она еще раз одарила его ослепительно нежной улыбкой и положила тонкую белую руку на его рукав.

— Дорогой господин Пуаро, вы все прекрасно понимаете. Полиции придется начать поиски владельца этих отпечатков, но они его не найдут, так что в конце концов им ничего не остается, как закрыть дело. Но, понимаете, я боюсь, что вы его не закроете.

— Нет, я его не закрою, — сказал Эркюль Пуаро.

— Так я и думала. И поэтому я пришла. Вы хотите правды, не так ли?

— Именно правды.

— Вижу, что я не очень хорошо объяснила свою мысль. Я пытаюсь понять, почему вы не хотите оставить все так, как есть. Ведь не из-за своего престижа и не потому, что хотите наказать убийцу. Просто, я полагаю, вы хотите знать. Вы же понимаете, что я имею в виду? И если вы хотите знать правду, если вы хотите услышать правду, то, быть может, это могло бы само по себе удовлетворить вас? Могло бы, господин Пуаро?

— Вы предполагаете открыть мне правду, леди Энгкетл?

Она кивнула.

— Значит, вам она известна?

Глаза ее широко раскрылись.

— О да, я давно все знаю. И я хочу ее вам сказать. И тогда мы бы могли согласиться, что с делом покончено и возврата к нему нет.

Очередная улыбка.

Для Эркюля Пуаро стоило немалых усилий ответить:

— Нет, мадам, сделки у нас не будет.

Он хотел — и даже очень хотел поставить на всем крест, просто потому, что Люси Энгкетл его о том просила.

Леди Энгкетл на несколько мгновений словно замерла. Потом, подняв брови вверх, сказала:

— Интересно. Интересно, понятно ли вам самому, что вы делаете.

Глава 28

Мэдж, лежавшая в темноте без сна, с сухими глазами, тревожно привстала с подушки. Она услышала звук отпираемой двери и шаги по коридору мимо ее комнаты. Это была дверь Эдварда и его шаги. Она зажгла лампу у кровати и взглянула на часы, стоявшие на столике рядом с лампой. Десять минут третьего. Миновав ее дверь, Эдвард стал спускаться по лестнице. В такой час?! Странно.

Спать они разошлись рано, в половине одиннадцатого. Мэдж не могла заснуть, а просто лежала в бесслезном и неутихающем отчаянии, сотрясавшем ее подобно лихорадке.

Она слышала, как внизу били часы, и совы ухали под ее окном. Почувствовав к двум часам, что ее депрессия достигла предела, Мэдж подумала: «Я не могу этого вынести, не могу. А уже настает завтра, новый день. И будут еще. Пытка с продолжением».

Она сама подписала свое изгнание из Айнсвика, ото всей его прелести и очарования, хотя он мог, очень даже мог стать ее собственностью. Но уж лучше изгнание, лучше одиночество, лучше серая и убогая жизнь, чем существование с Эдвардом и призраком Генриетты. До сегодняшней прогулки она и не знала, какие в ней запасы горькой ревности.

И, в конце концов, Эдвард никогда не говорил ей, что любит ее. Расположение, привязанность, дружелюбие — он не изображал более сильных чувств. Она приняла этот предел, и лишь когда ей пришлось понять, что означает жизнь бок о бок с человеком, чьи голова и сердце навек заняты другой — она вдруг увидела, что одного расположения Эдварда ей мало.

Эдвард спустился по главной лестнице. Это было странно, очень странно. Куда он пошел? Ей стало тревожно, и эта тревога органически влилась в то беспокойное чувство, какое ей внушала в эти дни «Пещера». Что делает Эдвард внизу среди ночи? Или он уходит?

Пассивность стала ей, наконец, нестерпима. Она встала, накинула халат и с фонариком в руке вышла в коридор. Было совершенно темно, нигде ни огонька. Мэдж пошла влево, к лестнице. Внизу тоже была тьма. Она сбежала вниз и, поколебавшись не более мига, зажгла свет в холле. Все было в порядке. Стояла тишина. Входная дверь была заперта. Она дернула боковую дверь, но та была на замке.

Значит, Эдвард не ушел. Но где он может быть? Вдруг она приподняла голову и принюхалась. Запах — совсем слабый запах газа.

Обитая бобриком дверь в кухонные помещения дома была слегка притворена. Она распахнула ее — кухня была тускло освещена. Запах газа резко усилился. Мэдж кинулась через переднюю. Эдвард лежал на полу, а голова его была в духовке газовой плиты.

Мэдж отличалась быстротой и сообразительностью. Первое, что она сделала — это распахнула ставни. Окно не поддавалось и, обмотав руку чайным полотенцем, она выбила стекла. Потом, сдерживая дыхание, наклонилась, рывком вытащила Эдварда из газового жерла и закрыла кран.

Он был без сознания, и как-то странно дышал, но она знала, что долго оставаться в таком состоянии ему нельзя. Он может вот-вот умереть. Ветер, хлынувший из окна в раскрытую дверь, быстро уносил запах газа. Мэдж подтащила Эдварда ближе к окну, где продувало лучше всего, и, присев, обхватила его сильными молодыми руками. Она стала повторять его имя, сперва тихонько, потом с нарастающим отчаянием:

— Эдвард, Эдвард, ЭДВАРД…

Он пошевелился, открыл глаза и увидел ее. Голос его еле слышно прошептал: «духовка», а взглядом указывал в сторону газовой плиты.

— Знаю, дорогой, знаю. Но почему?

Его стало трясти, руки и ноги были холодны и безжизненны.

«Мэдж?» — выговорил он. Что-то вроде изумления и радости послышалось в его голосе.

— Я слышала, как ты прошел мимо. Я сама не знаю. Почему-то спустилась…

Он вздохнул — очень глубоко и словно после долгого пути.

— Самый лучший выход. — И вдруг добавил, как будто без всякого смысла (но Мэдж почти тут же вспомнила разглагольствования Люси вечером после трагедии):

— «Ньюс оф Уорлд».

— Но почему, Эдвард, почему?

Он поднял на нее взгляд, и пустая, холодная чернота его глаз испугала ее.

— Потому что мне никогда и ни в чем не было удачи. Вечный крах. Вечное бесплодие. Что-то совершить дано людям вроде Кристоу. Они деятельны, и женщины обожают их. А я никто, — я даже не вполне живой. Я унаследовал Айнсвик и какие-то деньги — иначе я бы давно пошел ко дну. С карьерой ничего путного не вышло, с писательством — не лучше. Генриетта отвергла меня. Я никому не нужен. В тот день, в «Беркли»… я, было, решил… но повторилась знакомая история. Ты тоже не захотела меня, Мэдж. Даже ради Айнсвика ты не согласна мириться со мной. Вот я и решил избавиться от всех своих незадач разом.

Она заговорила торопливо, захлебываясь словами:

— Милый, дорогой, ты же не понял. Я ведь из-за Генриетты. Потому что я подумала… Ты так любил Генриетту.

— Генриетта? — пробормотал он рассеянно, словно вспоминая о ком-то бесконечно чужом. — Да, я очень любил ее.

И уж совсем откуда-то издалека она услышала его шепот:

— Холодно.

— Эдвард, любимый мой.

Ее руки крепко обвили его. Он слабо улыбнулся ей, бормоча:

— Ты такая теплая, Мэдж. Прямо горячая.

«Да, — подумала она, — это было отчаяние — а значит, холод, беспредельный холод и одиночество». Она никогда раньше не представляла себе отчаяния холодным. Оно казалось ей чувством пламенным, неистовым, яростным, готовым на любое безрассудство. Но все оказалось не так. Вот оно, отчаяние — предельный вообразимый мрак холода и одиночества. И грех отчаяния, о котором толкуют проповедники — холодный грех, грех обрыва вокруг себя всех живых и теплых человеческих нитей.

И снова Эдвард повторил: «Мэдж, ты горячая», а она подумала с радостным и гордым сознанием: «Но ведь именно этого ему и не хватает, а я как раз могу ему это дать!» Они все холодные, Энгкетлы. Даже в Генриетте был этот блуждающий огонек, этот энгкетлов скользающий холод нереальности. Пусть Эдвард любит Генриетту как неосязаемую и недостижимую мечту. Но в чем он действительно нуждается, так это теплота, устойчивость, постоянство. А еще — в каждодневном дружелюбии и любви — и смехе в Айнсвике. «Как же ему необходим, — продолжала рассуждать она, — кто-то, способный зажечь огонь в его сердце! И кому, как не мне, сделать это!»

Эдвард открыл глаза. Он увидел склоненное над ним лицо Мэдж, теплую окраску ее кожи, благородный рот, решительный взгляд и темные волосы, парой крыльев расходящиеся ото лба.

Генриетту он воспринимал всегда как проекцию из прошлого. Во взрослой он искал свою семнадцатилетнюю первую любовь и не хотел замечать ничего иного. Но теперь, глядя на Мэдж, он ощутил странное чувство: он как бы увидел ее во времени — сперва школьницу с теми же крыльями волос, только заканчивавшимися двумя косицами, потом сегодняшнюю Мэдж с обрамляющими лицо темными волнами, и, наконец — совершенно ясно — как будут выглядеть эти волны, когда волосы ее поседеют. «Мэдж, она настоящая, — подумал он. — Может быть, самая настоящая из всего, что я знал в этом мире». Он чувствовал ее теплую силу — живую, настоящую! «Мэдж — это скала, на которой я могу строить свою жизнь».

— Мэдж, милая, я так люблю тебя. Никогда больше не бросай меня.

Она наклонилась к нему, и он ощутил на губах ее горячие губы. Ее любовь укрывала и заслоняла его, и ростки счастья уже пробивались в той ледяной пустыне, где он так долго пребывал.

Вдруг, нетвердо рассмеявшись, Мэдж сказала:

— Эдвард, посмотри-ка, таракашка выполз посмотреть на нас. Ну разве он не прелестен? Я никогда не думала, что мне может так понравиться таракан!

Помолчав, она заговорила снова:

— Как удивительна жизнь! Вот мы сидим на полу в кухне, где еще пахнет газом, среди тараканов, и чувствуем себя на седьмом небе.

— Я мог бы остаться здесь навек, — прошептал он.

— Но лучше отправиться спать. Уже, наверное, четыре. И как, хотела бы я знать, мы объясним Люси разбитое стекло?

К счастью, подумала Мэдж, Люси необыкновенно легко объяснить что угодно.

Позаимствовав ее же собственный прием, Мэдж явилась в спальню Люси в шесть утра и изложила факты без всяких комментариев:

— Ночью Эдвард спустился вниз и сунул голову в газовую духовку. К счастью, я услышала, как он выходил, и пошла следом. Я выбила стекло, потому что не смогла быстро его открыть.

Люси — Мэдж не могла этого не признать — была великолепна. Она радостно улыбнулась без признаков удивления.

— Дорогая Мэдж, — сказала она. — Как вы всегда практичны! Я уверена, что вы всегда будете Эдварду величайшей опорой.

После ухода Мэдж Люси принялась размышлять. Потом она встала и пошла в спальню мужа, на сей раз оказавшуюся незапертой.

— Генри!

— Люси, милая! Еще петухи не пели!

— Кажется, нет. Но послушай, Генри, это действительно важно. Нам следует переоборудовать кухню в электрическую и избавиться от этих газовых плит.

— Почему, чем они нехороши?

— Хороши, но это такая штука, что наталкивает людей на всякие идеи, а не каждый так сообразителен, как наша славная Мэдж.

И, не снизойдя до дальнейших разъяснений, она выпорхнула из комнаты. Сэр Генри с ворчанием повернулся на другой бок и, уже погружаясь в сон, проснулся, вздрогнув.

— Мне это приснилось, — пробормотал он, — или действительно входила Люси и что-то говорила о кухне?

Идя по коридору, Люси подумала, что ранняя чашка чаю иногда очень приятна, и поставила чайник на маленькую газовую плиту в ванной. Упиваясь собственным трудолюбием, она легла в постель и блаженно растянулась, радуясь жизни и себе. Эдвард и Мэдж будут в Айнсвике, жюри присяжных — позади. Надо будет еще раз поговорить с Пуаро. Очаровательный человечек…

Вдруг новая идея вспыхнула в ее голове. Она села в кровати. «Интересно, — повторила она про себя, — а об этом она подумала?»

Она встала и направилась по коридору в комнату Генриетты, как всегда, начиная разговор задолго до того, как ее мог кто-либо услышать.

— …и мне вдруг пришло в голову, дорогая, что вы могли об этом забыть.

Генриетта сонно залепетала:

— Бога ради, Люси, еще птицы не пробудились.

— О, я знаю, дорогая, что сейчас несколько рановато, но ночь вообще была довольно беспокойной — Эдвард, духовка, Мэдж, кухонное окно, а еще надо обдумать, что я буду говорить господину Пуаро…

— Простите, Люси, но все, что вы сказали, звучит для меня полной тарабарщиной. Подождать это не может?

— Речь идет всего-навсего о кобуре, дорогая. Понимаете, я вдруг подумала, что вы могли упустить ее из виду.

— Кобура? — Генриетта села в постели. Ни капли сна в ней больше не было. — О какой вы кобуре?

— Генри держал тот револьвер в кобуре. А ее-то не нашли. Конечно, об этом может никто не подумать, но, с другой стороны, вдруг кто-нибудь…

Генриетта рывком встала.

— Человеку свойственна забывчивость, — сказала она. — Сущая правда!

Леди Энгкетл вернулась в свою комнату, легла и мигом крепко уснула.

Чайник на плите кипел, исходя паром.

Глава 29

Герда спустила ноги с кровати и села. Сейчас голова болела немного меньше, но она по-прежнему была рада, что не отправилась со всеми на пикник. Какая благодать и почти удовольствие — хоть ненадолго остаться дома одной.

Элси была, конечно, очень чутка, просто очень, в особенности в первое время. Начать с того, что Герду убеждали завтракать в постели и приносили ей все на подносе. Все норовили усадить ее в самое удобное кресло, подложить ей под ноги подушечку, совсем не позволяли напрягаться.

Они очень жалели ее из-за Джона, и она пребывала в охранительной оболочке этой легкой сострадательной дымки. Не хотелось ни думать, ни чувствовать, ни вспоминать.

Но теперь, с каждым днем все больше и больше, она чувствовала приближение необходимости начинать жить снова и принять решение — что ей делать и где обитать. В поведение Элси уже обнаруживалась легкая нетерпеливость. «Ох, Герда, не будь такой мешкотной!»

Это было то же самое, что и прежде — давным-давно, до того, как появился Джон и забрал ее. Все они считали ее медлительной и бестолковой. И никто уже не скажет, подобно Джону: «Я позабочусь о тебе».

Голова все еще болела, и Герда решила приготовить себе чаю. Она пошла на кухню и поставила чайник на газ. Он уже закипал, когда раздался звонок в парадную дверь.

У прислуги был выходной, и Герда открыла дверь сама. Она едва не остолбенела, увидев щегольскую машину Генриетты у обочины и саму Генриетту на ступенях парадного.

— Ах, это ты, Генриетта! — воскликнула она, отступая на два шага. — Входи. Правда, детей забрала сестра, и они уехали, но…

Генриетта не дала ей договорить.

— Хорошо. Я рада. Я и хотела, чтобы ты была одна. Слушай, Герда, что ты сделала с кобурой?

Герда замерла. Взгляд ее стал вдруг пустым и непонимающим.

— С кобурой? — переспросила она и открыла дверь направо от себя. — Ты лучше войди. Прости, здесь немного пыльно. Понимаешь, с утра все было некогда.

И снова Генриетта настойчиво перебила ее.

— Послушай, Герда, ты должна сказать мне. Если не считать кобуры — все в порядке. Совершенно не подкопаться. Ничто не связывает тебя с этим делом. Я нашла револьвер. Там, куда ты его сунула, в тех густых кустах у бассейна. Я перепрятала его в такое место, куда ты его никак не могла положить и на нем отпечатки пальцев, которые они никогда не опознают. Так что дело только за кобурой. Я хочу знать, как ты с ней поступила.

Она умолкла, отчаянно моля небо, чтобы Герда соображала быстрей. Она и сама не могла понять, откуда у нее это чувство срочной неотложности, только оно было налицо. За ее машиной никто не следовал — в этом она убедилась. Она выехала по лондонской дороге, заправилась в гараже, где упомянула, что едет в Лондон. Потом, немного отъехав, она пустилась в большой объезд проселками и выбралась на большую дорогу, ведущую к южному побережью.

Герда все глядела, не отрываясь, на нее. Гердино несчастье, думала Генриетта, в том, что она такая несообразительная.

— Герда, если кобура все еще у тебя, ты должна отдать ее мне. Я уж как-нибудь избавлюсь от нее. Ты же видишь, теперь это единственная мыслимая связь между тобой и смертью Джона. Ты понимаешь?

Наступила пауза. Наконец Герда тихо кивнула.

— Разве тебе не ясно, что держать ее здесь — безумие? — Генриетта была едва в силах скрыть нетерпение.

— Я забыла про нее. Она была наверху, в моей комнате. Когда полиция приехала на Харли-стрит, я изрезала ее на куски и положила в корзину со своим кожаным рукоделием.

— Очень разумно, — сказала Генриетта.

— Я не до такой степени глупа, как все думают, — ответила Герда. Она поднесла руку к горлу. — Джон, Джон… — и голос ее осекся.

— Я знаю, милая, я знаю.

— Нет, ты не можешь знать, — сказала Герда. — Джон не был… он совсем не…

Она стояла, сразу онемевшая и необычно трогательная. Вдруг она подняла взгляд и посмотрела прямо в лицо Генриетте.

— Все это было ложью, все! Все то, что я думала о нем и кем его считала. Я видела его лицо в тот вечер. Когда он выходил следом за этой женщиной, Вероникой Крей. Я знала, конечно, что он любил ее за несколько лет до того, как мы поженились, но я думала, что с этим давно покончено.

— Но с этим и было покончено, — мягко сказала Генриетта.

— Нет, — Герда покачала головой. — Она явилась с таким видом, будто много лет не встречала Джона. Но я же видела его лицо… Он вышел с ней, а я легла в постель. Я пыталась читать… Тот детективный роман, который читал Джон. А Джон все не шел. И тогда я вышла…

Ее взгляд, казалось, обратился внутрь, видя все заново.

— Светила луна. Я пошла к плавательному бассейну. В павильоне горел свет. Они были там — Джон и эта женщина.

Генриетта издала слабый стон. Лицо Герды изменилось. На нем уже не было обычной, чуть рассеянной доброжелательности. Оно стало беспощадным, непримиримым.

— Я никогда не сомневалась в Джоне. Я верила в него, словно он — сам бог. Я считала его благороднейшим человеком в мире. Я думала, что он — олицетворение возвышенного и честного. И все это обернулось ложью! Я вдруг оказалась ни с чем. А ведь я… я молилась на Джона!

Словно зачарованная, Генриетта не отрывала от нее взгляда, ибо вот здесь, перед ее глазами, было то, что она провидела и чему дала жизнь, воплотив в дереве. Перед ней была «Молящаяся», но уже в своей поверженной слепой преданности — разочарованная, опасная.

— Этого я не могла стерпеть! — сказала Герда. — Я должна была убить его! Должна — тебе это ясно, Генриетта?

И вдруг она заговорила самым что ни на есть разговорным и едва ли не дружеским тоном:

— Но я знала, что мне надо быть осмотрительной, потому что полиция очень умна. Только и я вовсе не такая тупица, как обо мне думают! Если ты медлительна и не сразу отвечаешь, люди считают это тупостью, а ты порой смеешься над ними в душе! Я поняла, что могу совершить задуманное так, что никто ничего не узнает. Я ведь прочла в том детективе, что полиция может установить, из какого именно оружия сделан выстрел. Сэр Генри мне в тот день показывал, как заряжают револьвер и стреляют из него. Я взяла два револьвера. Из первого я выстрелила и сразу же спрятала его, чтобы меня «застукали» с другим. Сперва подумали, что в Джона стреляла я, а уж потом выяснилось, что он не мог быть убит из этого револьвера. Так что, в конце концов, решили, что сделала это не я.

Она торжествующе кивнула.

— Но я забыла про эту кожаную штуку. Она лежала в выдвижном ящике у меня в спальне. Как ты сказала, кобура? Уж теперь-то полиция не станет себя утруждать из-за нее!

— Вполне могут, — сказала Генриетта. — Лучше отдай ее мне. Я увезу ее отсюда. Как только ее не станет при тебе, ты будешь в безопасности.

Она села, потому что ощутила вдруг невыносимую усталость.

— Что-то ты неважно выглядишь, — сказала Герда. — А я как раз заварила чай.

Она вышла из комнаты и вернулась с подносом. На нем был чайник, молочник и две чашки. Наполненный до краев молочник был весь залит. Герда поставила поднос, налила чаю и, протягивая чашку Генриетте, сказала в смущении:

— Ох, дорогая, боюсь, что чайник не успел вскипеть.

— Ничего, все в порядке, — сказала Генриетта. — Ступай-ка за кобурой, Герда.

Герда поколебалась, но все же вышла. Генриетта оперлась локтями в стол и уронила голову в ладони. До чего же она устала, просто ужас какой-то. Но теперь цель уже близка. Герда будет в безопасности, как того хотел Джон.

Она распрямилась, откинула волосы со лба и придвинула чай. И тут звук в дверях заставил ее повернуть голову. Герда в виде исключения не заставила себя ждать.

Однако в дверях стоял Эркюль Пуаро.

— Входная дверь была открыта, — заметил он, направляясь к столу, — поэтому я взял на себя смелость войти.

— Вы! — воскликнула Генриетта. — Как вы здесь оказались?

— Когда вы столь внезапно покинули «Пещеру», я, естественно, понял, куда вы направитесь. Я нанял очень быструю машину и помчался прямо сюда.

— Понятно, — вздохнула Генриетта. — От вас этого можно было ожидать.

— Вы не должны пить этот чай, — сказал Пуаро, отбирая у нее чашку и ставя обратно на поднос. — Чай, приготовленный из невскипевшей воды, нехорош для питья.

— Неужели такая мелочь имеет какое-то значение?

— Все имеет значение, — мягко сказал Пуаро.

Позади раздался шорох и в комнату вошла Герда. В руках у нее был мешочек с рукоделием. Она переводила взгляд с Пуаро на Генриетту.

Генриетта поспешно заговорила, упреждая непоправимое:

— Боюсь, Герда, что я несколько подозрительный персонаж. Господин Пуаро, оказывается, ехал за мной по следу. Он полагает, что это я убила Джона, только не может доказать.

Она произносила слова медленно и обдуманно. Пока что Герда еще ничем не выдала себя.

— Какая жалость! — рассеянно отозвалась Герда. — Я вам налью чаю, господин Пуаро?

— Нет, мадам, благодарю.

Герда села за стол рядом с подносом и заговорила своим обычным, словно бы извиняющимся тоном.

— Я прошу у вас прощения, что все в отъезде. Детей забрала моя сестра, и они отправились проветриться. Я неважно себя чувствую, вот они меня и не взяли.

— Сожалею, мадам.

Герда взяла чашку и отпила.

— Все это так мучительно. В какую сторону ни глянь. Понимаете, всегда все устраивал Джон, и вот его нет… — ее голос умолк. — Джона больше нет.

Взгляд ее, жалобный, потерянный, перемещался от одного собеседника к другому и обратно.

— Я не представляю, как мне быть без Джона. Джон обо мне заботился. Он прямо опекал меня. Теперь он ушел — и все от меня ушло. А дети! Оки все время задают вопросы, и я не могу сказать им правду. Я не представляю, что мне ответить Терри. Он не перестает твердить: «почему убили папу?» Когда-нибудь он, конечно, это узнает. Терри не может чего-то не знать. Что меня поражает: он всегда спрашивает «почему?», а не «кто?».

Герда откинулась в кресле. Ее губы сильно посинели. Цепенеющим голосом она произнесла:

— Я чувствую… не очень хорошо… себя… Если Джон… Джон…

Пуаро обошел стол и уложил ее в кресло поудобнее. Голова ее упала на грудь. Пуаро приподнял Герде одно веко, потом распрямился.

— Легкая и сравнительно безболезненная смерть.

Генриетта непонимающе глядела на него.

— Сердце? Нет, — мысли ее лихорадочно заспешили. — Что-то в чае. Причем положила она себе. Значит, она предпочла такой выход?

Пуаро спокойно покачал головой.

— О нет, это предназначалось для вас. Яд был в вашей чашке.

— Для меня?! — в голосе Генриетты прозвучало недоверие. — Но я же пыталась помочь ей.

— Это не важно. Вам не приходилось видеть волка, попавшего в капкан? Он вонзит зубы в любого, кто его коснется. Она увидела одно: вы знаете ее тайну — значит, вы тоже должны умереть.

Генриетта проговорила еле слышно:

— А вы заставили меня поставить чашку на поднос… Вы имели в виду… вы хотели, чтобы она…

Пуаро мягко перебил ее:

— Нет, мадемуазель, нет. Я не знал, что в вашей чашке яд. Я лишь знал, что там может быть что-то. А когда чашки на подносе, тут уж дело случая — какая кому достанется. Если это можно назвать случаем. Я говорю себе, что такой конец наиболее милосерден. Для нее и для двух беззащитных детей.

Потом он мягко спросил Генриетту:

— Вы очень устали? Я не ошибся?

Она кивнула в ответ и спросила:

— Когда вы стали догадываться?

— Точно я и сам не знаю. Сцена была поставлена — я это чувствовал с самого начала. Но я долго не мог догадаться, что ее поставила Герда Кристоу и что ее nota потому и была так театральна, что она разыгрывала роль. Меня озадачивала простота и одновременно сложность. Довольно скоро я осознал, что сражаюсь против вашего хитроумия, а ваши родственники, поняв, чего вы хотите, содействуют вам!

Он помолчал и добавил:

— А почему вы этого хотели?

— Потому что этого хотел Джон! Именно это он имел в виду, когда крикнул «Генриетта!». В этом одном слове было все. Он просил меня не выдать и защитить Герду. Видите ли, он любил ее. Я думаю, он любил ее куда сильнее, чем сам подозревал. Сильнее Вероники Крей. Сильнее меня. Герда ему принадлежала безраздельно, а Джон любил то, что принадлежало ему. Он понял, что если кто и может помочь Герде, так это я. И он понял, что я исполню его волю, потому что люблю его.

— И вы начали немедленно, — мрачно сказал Пуаро.

— Да, первое, что мне пришло в голову, это отобрать у нее револьвер и бросить в воду, чтобы затруднить распознание отпечатков. Когда позже я узнала, что он был убит из другого оружия, я отправилась на его поиски и, естественно, сразу же нашла, потому что сразу сообразила, в какого рода тайник Герда могла его спрятать. Я всего на несколько минут опередила людей инспектора Грейнджа. Я держала «Смит-Вессон» в этой вот сумке до того, как появилась возможность увезти его в Лондон. Затем, пока нельзя было привезти его обратно, я прятала его в своей мастерской, причем так, что полиция никогда бы не нашла его.

— В глиняной лошади, — пробормотал Пуаро.

— Как вы узнали? Да, я вложила его в пакет из-под губки, оплела арматурой, а поверх всего сляпала на скорую руку лошадь. В конце концов, полиция не может безнаказанно разрушать творение художника, не так ли? Что же подсказало вам разгадку?

— Сам факт, что вы избрали предметом изваяния лошадь. У вас в уме была подсознательная ассоциация с Троянским конем. Но отпечатки пальцев — где вы их раздобыли?

— Слепой старик продает спички на улице. Он и понятия не имел, что за предмет я просила его подержать, пока якобы рылась в поисках мелочи.

Пуаро поднял взгляд на Генриетту:

— C’e![21] — пробормотал он. — Среди всех соперников, какие у меня были, вы, мадемуазель, из числа самых достойных.

— Это было страшно утомительно — постоянно пытаться быть на один ход впереди вас!

— Понимаю. Я начал догадываться о правде, как только заметил, что общая картина всякий раз строится таким образом, чтобы впутать не кого-то одного, а обязательно каждого — кроме Герды Кристоу. Все указания всегда уводили от нее. Вы нарочно набросали «Игдразиль», чтобы мое внимание было им привлечено, и под подозрением оказались вы. Леди Энгкетл, отлично видевшая вашу игру, забавлялась тем, что направляла бедного инспектора Грейнджа в сторону то одного лица, то другого. То к Дэвиду, то к Эдварду, то к себе самой. Да, если вы хотите очистить от подозрений действительно виноватого, нужно одно — распылить преступление в других местах, впрочем, не указывая определенно. Вот почему каждая нить выглядела многообещающе, но вскоре, никуда не выведя, обрывалась.

Генриетта смотрела на жалко прикорнувшую в кресле фигуру.

— Бедная Герда, — вырвалось у нее.

— У вас все время было именно такое чувство к ней?

— Кажется, да. Герда до безумия любила Джона, но она возвела его на пьедестал, приписав ему все мыслимые прекрасные и благородные черты. А если низвергнуть идола, не остается уже ничего. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Но Джон был куда значительней и лучше идола на постаменте. Он был неподдельным и полным жизни. Он был великодушен, весел, отзывчив. И он был великий врач. Да, да — великий. Его не стало, и мир многое утратил. А я потеряла единственного мужчину, которого я в своей жизни любила.

Пуаро осторожно положил руку на ее плечо и сказал:

— Но ведь вы из тех, кто может жить с мечом в сердце, кто может идти дальше и улыбаться.

Генриетта взглянула ему в глаза, а губы ее искривились в горькой усмешке.

— Немного мелодраматично, вам не кажется?

— Это оттого, что я иностранец и люблю выражаться высокими словами.

— Вы были очень добры ко мне, — неожиданно сказала Генриетта.

— По той причине, что не перестаю восхищаться вами.

— Но что же нам делать, господин Пуаро? Я имею в виду Герду.

Пуаро подвинул к себе плетеную сумку, вытряс ее содержимое — лоскуты коричневой замши и разноцветные куски кожи. Среди прочего оказалось несколько обрезков толстой, блестящей коричневой кожи. Пуаро сложил их вместе.

— Кобура. Я заберу ее. А что же до бедной мадам Кристоу, то она была перевозбуждена; смерть мужа оказалась непосильной для нее. Будет установлено, что она лишила себя жизни, находясь в помрачении рассудка.

— И никто никогда не узнает, что действительно случилось?

— Я думаю, что за одним исключением — сына доктора Кристоу. Мне кажется, что однажды он придет ко мне и потребует правды.

— Но вы не скажете ему? — вскрикнула Генриетта.

— Нет, я скажу ему.

— Ах, нет!

— Вы не понимаете. Для вас невыносимо, что кому-то должно быть больно. Но для некоторых умов куда невыносимее — не знать. Вы слышали, как еще столь недавно эта бедная женщина говорила: «Терри не любит чего-то не знать». Для ума научного склада — правда превыше всего. Правда, какая угодно горькая, может быть принята и вплетена в жизненный узор.

Генриетта встала.

— Я нужна вам здесь или мне лучше уйти?

— Я думаю, будет лучше, если вы уйдете.

Она кивнула и, помолчав, сказала — больше себе, чем ему:

— Куда мне идти? Что я буду делать без Джона?

— Вы говорите, как Герда Кристоу. Уж вы-то будете знать, куда вам идти и что делать.

— Я? Но я так устала, господин Пуаро, так устала!

— Ступайте, дитя мое, — мягко сказал он. — Ваше место с живыми. А здесь, с мертвой, останусь я.

Глава 30

Генриетта ехала в Лондон, и две фразы эхом отдавались в ее уме: «Куда мне идти? Что мне делать?» Позади несколько взвинченных недель, когда она была как струна, ни на миг не позволяя себе расслабиться. Ей надо было выполнить задачу, возложенную на нее Джоном. Но теперь с этим было покончено — она проиграла. Или преуспела? Оба вывода могли быть правильными. Но как ни смотри, с этим было покончено, и она по закону реакции испытывала смертное утомление.

Она вспомнила слова, сказанные ей Эдвардом на террасе в тот вечер, после гибели Джона, когда она ходила к бассейну и вполне намеренно, зажигая спички, набросала «Игдразиль» на металлическом столике — собранная, целеустремленная, неспособная просто сидеть и горевать о мертвом. «Я бы хотела испытать чувство скорби по отношению к Джону», — сказала она Эдварду тогда. Но тогда она не посмела позволить себе такую слабость, не рискнула дать горю завладеть ею.

Зато теперь она может скорбеть — времени в ее распоряжении сколько угодно.

— Джон — ах, Джон, — вырвалось у нее. Горечь и мрачное возмущение судьбой сломили ее. «Жаль, не я выпила этот чай».

Уже скоро Лондон. Она поставит машину в гараж и войдет в пустую студию. Пустую, ибо Джон никогда не зайдет туда и не будет больше с ней препираться, злясь на нее и любя — больше, чем ему бы хотелось, с жаром рассказывая о «болезни Риджуэя», о своих победах и отчаяниях, о миссис Крэбтри и больнице св. Христофора.

И вдруг, словно срывая темную завесу с ее сознания, явилась спасительная мысль: «Ну конечно. Туда я и поеду».

Лежа на узкой больничной койке, старуха Крэбтри впилась в посетительницу слезящимися, мигающими глазами. Она была точно такой, как ее описывал Джон, и Генриетта сразу же ощутила теплоту и подъем духа. Перед ней был не вымысел, а реальность — иначе и не могло быть! Вот тут, в этом закутке, она опять встречает Джона.

— Бедный доктор. Ужас, да и только, — говорила миссис Крэбтри. Помимо сожаления в ее голосе слышалась еще радость от того, что она-то жива, потому что миссис Крэбтри любила жизнь; и внезапные смерти (особенно убийство или смерть в колыбели) были для нее в числе самых изысканных узоров на ковре жизни. — Дать себя этак укокошить! У меня все внутри перевернулось, как я прочла. Я все читала про это в разных газетах. Сестра принесла мне все, какие смогла достать. Она очень любезная оказалась насчет этого. Там были фотографии и все такое. Плавательный бассейн и еще что-то. Да, «Жена покойного покидает суд после заседания жюри», и эта самая леди, владелица бассейна. Много чего. Настоящая тайна, ничего не скажешь.

Генриетту не оттолкнула даже эта нотка неприятного довольства. Ей она нравилась так же, как (она знала) понравилась бы Джону. Уж коли умирать, он предпочел бы ублажение жажды к жизни миссис Крэбтри пролитию слез и хлюпающим носам.

— Единственное, на что я надеюсь, так это что они его поймают — кто бы он ни был — и вздернут, — мстительно продолжала миссис Крэбтри. — Сейчас не вешают публично — а жаль. Я всегда думала, что с радостью пошла бы поглядеть. А уж если бы вешали убийцу доктора, так я бы побежала. Ну и гадина, наверное! А что, ведь такой доктор бывает один на тысячу. И какой всегда был вежливый! Как с ним было приятно! Хочешь или нет — все равно рассмешит. Такое иной раз отколет! Но и я кое-что сделала для доктора, это уж точно!

— Да, — сказала Генриетта, — он был очень умный человек, большой человек.

— А уж как вся больница его ценила! Все сестры. И больные! Бывало, так и чувствуешь, что идешь на поправку, едва он подойдет.

— Так вы должны были уже поправиться, — сказала Генриетта.

Проницательный взгляд старухи на миг затуманился.

— Я что-то не очень в этом уверена, милочка. Теперь меня лечит какой-то сладкоголосый парнишка в очках. Ну, это не доктор Кристоу, доложу я вам. Никогда не засмеется. Он один только был такой — любил шутку. И задавал же он мне встряску со своим лечением! «Не могу, — говорю, — больше не выдержу, доктор», а он мне говорит: «Нет, можете, миссис Крэбтри. Вы сильная, — говорит, — вы справитесь. Мы с вами делаем историю медицины, вы и я». Это он, вроде бы, добрым словом так помогал. Да я бы для него что угодно сделала! Он от тебя ждет многого, а ты чувствуешь, что подвести никак нельзя. Понимаете?

— Понимаю, — сказала Генриетта.

Маленькие острые глазки буравили ее.

— Извините, милочка, вы доктору не жена будете случайно?

— Нет, — сказала Генриетта. — Мы были друзьями.

— Ясное дело, — сказала миссис Крэбтри.

«Что же, интересно знать, ей ясно?» — подумала Генриетта.

— Извините, если я спрошу: а почему вы зашли?

— Джон мне много рассказывал о вас и о новых методах лечения. Мне захотелось узнать, как вы.

— Дохожу понемногу — вот как я!

— Но этого не должно быть, — воскликнула Генриетта. — Вы должны выздороветь.

Миссис Крэбтри усмехнулась:

— Я в ящик не собираюсь, не бойтесь.

— Значит, боритесь! Доктор Кристоу называл вас бойцом.

— Не знаю, сейчас назвал бы? — Миссис Крэбтри с минуту лежала тихо. — Кто бы он ни был, убийца этот, позор ему навек. И без того мало таких людей, как наш доктор. Нам уж больше таких не видать.

Миссис Крэбтри испытующе поглядывала на Генриетту, загрустившую от ее последних слов.

— Не унывайте, милочка, — сказала она. — А похороны-то ему хоть хорошие устроили?

— Да, очень красивые, — сказала Генриетта самым любезным тоном.

— Эх, жаль, меня не было на них! — вздохнула миссис Крэбтри. — Наверное, теперь уж только на свои попаду.

— Нет! — воскликнула Генриетта. — Даже думать так не смейте! Вы только что говорили, как вы с доктором Кристоу собирались делать историю медицины. Ну вот, теперь эта задача на вас. Вам теперь придется стараться вдвойне и делать историю самой, за него.

Миссис Крэбтри несколько мгновений смотрела на нее.

— Что-то уж больно пышно! Постараюсь, милочка. Больше ничего сказать не могу.

Генриетта встала и протянула ей руку.

— До свидания. Постараюсь заглянуть к вам опять.

— Давайте. Мне будет приятно поговорить про доктора еще, — в ее глазах мелькнула скабрезная искорка. — Подходящий был мужчина во всех отношениях.

— Да, — сказала Генриетта. — Был.

— Не мучьте себя, милочка. Что прошло, то прошло. Назад ничего не воротишь.

«Миссис Крэбтри и Эркюль Пуаро, — подумала Генриетта, — выразили одну и ту же мысль, только разными словами».

Она вернулась в Челси, завела машину в гараж и вошла в студию. «Ну вот, — подумала она, — пришло то, чего я так боялась. Пришел момент, когда я осталась одна. Больше не надо сдерживаться, моя скорбь теперь со мной».

Она повалилась в кресло и откинула волосы с лица.

Одинокая, покинутая, опустошенная.

Слезы наполнили ее глаза и медленно покатились по щекам.

«Ну вот, я и горюю, — подумала она. — Скорблю. Ох, Джон, Джон».

И вот вспоминается его голос, резкий от обиды: «Если я умру, первое, что ты сделаешь, еще обливаясь слезами, это начнешь лепить какую-нибудь чертову «Скорбящую» или там некий образ печали».

Она тревожно поежилась. Почему эта мысль пришла ей в голову?

Скорбь…

Скрытая покрывалом фигура с едва различимыми формами, на голове капюшон.

Гипс.

Она представила ее очертания — высокая, тонкая. Горе ее не выставлено напоказ, о нем говорят лишь длинные траурные линии драпировки.

Печаль, источаемая чистым, просвечивающим гипсом.

«Если я умру…»

Внезапная горечь затопила ее без остатка. «Вот я какая! — подумала она. — Джон был прав. Я не умею любить, не умею скорбеть — во всяком случае, всю себя без остатка отдавать этому. Это Мэдж и люди, подобные ей, составляют соль земли».

Мэдж и Эдвард в Айнсвике. Неподдельность, сила, теплота.

«А я, — подумала она, — не могу быть цельной. Я принадлежу не себе, а чему-то вне меня. Я не могу скорбеть о своих мертвых. Вместо этого я должна превращать свое горе в гипсовую фигуру».

Экспонат 58. «Скорбь». Гипс. Мисс Генриетта Савернек…

Она шепчет еле слышно: «Джон, прости меня за то, что я ничего не смогла сделать».

84 (4 Бл)

К 82

Этим сборником новосибирское издательство Гермес продолжает выпуск избранных произведений «королевы английского детектива» — Агаты Кристи.

Для широкого круга читателей.

К 82 Кристи А. Избр. произведения.

Вилла «Белый Конь». Каприз. Смерть в бассейне. Происшествие в старом замке. Детективные романы. Пер с англ.

К 4703010100 — 4 без объявл.

А83(03) — 91

ISBN 5—86750—004—7

Составление, оформление: Издательство Гермес, 1991.

Сдано в набор 17.05.1991 г. Подписано в печать 19.08.1991 г. Формат 84×108^1/32. Бумага книжно-журнальная. Гарнитура школьная. Печать высокая. Объем: усл. печ. л. 33,6, уcл. кр.-отт. 33, 6, уч.-изд. л. 28,8. Тираж 300.000 экз. Заказ № 77. Цена 15 руб.

Издательство Гермес. 630055, Новосибирск, ул. Иванова, 4, тел. 32-13-43.

Отпечатано в типографии издательства «Советская Сибиръ». 630048, Новосибирск, ул. Немировича-Данченко, 104.

Примечания

1

Навзикая (миф.) — дочь Алкиноя, царя феаков. Героиня одного из наиболее известных эпизодов «Одиссеи» Гомера, нашедшая потерпевшего кораблекрушение Одиссея. (Прим. перев.)

2

«Хрустальный дворец» — первое в мире сборное здание из стекла и чугуна, провозвестник архитектуры XX века. Возведено в 1851 году выдающимся английским зодчим Джозефом Пакстоном (1803–1865). (Прим. перев.)

3

По английской системе единонаследия («майорат»), при отсутствии у собственника сына, недвижимость не может отойти ни вдове, ни дочерям, ни кому-либо по выбору завещателя (который вправе распорядиться лишь движимостью и капиталом). При его жизни она считается «заповедной» — до смерти или появления сына, а в качестве потенциального наследника рассматривается старший мужчина в ближайшей из боковых родственных линий. (Прим. перев.)

4

Игдразиль — дерево из древнескандинавской мифологии, корни, ствол и ветви которого соединяют в себе три субстанции: небеса, // землю и ад. Так же зовут и коня бога Одина. (Прим. перев.)

5

«Каменный сад» — широко распространенная в Англии форма декоративного сада, возникшая в конце XIX в, (создатели — архитекторы Маусон и Люйтенс). Обычные принадлежности таких садов — каменная стена с вьющимися растениями, окаймленный плитами прямоугольный или овальный пруд с ирисами и кувшинками, валуны или группы камней, обилие цветов и декоративных растений с большими листьями. (Прим. перев.)

6

Мертвая хватка» — детская карточная игра. (Прим. перев.)

7

Французское окно — окно, доходящее до пола. (Прим. перев.)

8

Что за дивный вид! (фр.)

9

Крюк (фр.)

10

Я немного сноб (фр.)

11

Чудачка (фр.)

12

В конце концов (фр.)

13

Остроумно (фр.)

14

Нервный приступ (фр.)

15

Леди Энгкетл называет возможно более захолустные городки из числа относительно близких к Лондону. Между прочим, Торки — родной город Агаты Кристи. (Прим. перев.)

16

Самая большая по тиражу газета Англии с ярко выраженным бульварным уклоном. (Прим. перев.)

17

По английским законам, дознание, состоящее в допросе всех причастных к делу и экспертов, проводивших предварительное следствие, проводится так называемым «жюри» из судебных заседателей. Оно должно окончиться предъявлением обвинения. (Прим. перев.)

18

Здесь и далее — стихотворения в пер. Александра Наумова.

19

друг мой (фр.)

20

Итак (фр.)

21

Великолепно! (фр.)

Content

Агата Кристи
Смерть у бассейна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания