В. В. Подкольский

Три ночи

(Из летних мотивов)

I

— Вам куда ехать-то?

— Поедем со мной, барин, у меня лошадки добрые и карандас покойный!

— Не ездите с ним, барин, куда ему! Врёт он всё: лошади у него заморённые; он сейчас только на них сорок вёрст отхватал и покормить их не успел!

— Ладно, помалкивай-знай! Сам-то хорош: как до первого кабака доедет, так и заночует тут!

— А ты из непьющих, што ли? Забыл, видно, как прошедшей весной хрящовский барин тебе в загорбок-то наклал за то, что пьяный свалил его в овраг?!

Виктор Петрович Крупицын, сутуловатый господин лет сорока трёх, с нервными, подвижными чертами лица переутомлённого петербуржца, сильно близорукий, с заметной проседью на висках и в маленькой бородке, одетый в изящный светлый костюм, долго прислушивался к перебранке ямщиков у подъезда глухой железнодорожной станции, на которой он только что слез с почтового поезда. Наконец, это ему наскучило. Заметив стоявшего поодаль и не принимавшего участия в общем споре худощавого парня с апатичным выражением лица, Крупицын подошёл к нему и с двух слов, не рядясь особенно в цене, нанял его отвести в с. Размахино, за пятнадцать вёрст от станции.

Багаж был вскоре уложен. Крупицын насколько возможно удобнее расположился на свежем, ароматном сене. Лошади тронулись, и колокольчик, зазвякав, затянул свою грустно-однообразную песню.

Поправив на носу пенсне и закурив папиросу, Виктор Петрович спросил ямщика:

— Сколько времени проедем?

— Часа полтора, не больше, дорога теперь хорошая, да и жара спадает… — ответил ямщик.

Крупицын посмотрел на часы и по петербургской привычке точного распределения времени решил:

— Теперь ровно пять, значит, в половине седьмого мы будем на месте. Так, что ли?

— Знамо дело, на месте, — апатично согласился парень.

Путники замолчали. Возница сидел на козлах, немного согнувшись, и Виктору Петровичу хорошо виден был профиль его лица с устремлёнными в расстилавшуюся впереди даль глазами. Вся апатичная фигура ямщика, в рубахе какого-то неопределённого цвета, с обожжённым солнцем лицом, вполне гармонировала с неопределёнными тонами застывшей предвечерней природы, а в глазах его отражалась манящая куда-то даль и покорность собственному бессилию. Невольно следуя примеру парня, Крупицын также перевёл с его фигуры взгляд на даль и подумал: «Экое безлюдье! А дышится всё-таки легко, не то, что в Петербурге!»

Вблизи виднелся небольшой лесок с позолоченными солнцем верхушками деревьев, Стройные, молоденькие берёзки стояли правильными рядами, блистая ярко-белыми стволами и пышной зеленью листвы. «Точно институтки выстроились на торжественном акте!» — сравнил их Виктор Петрович, улыбнувшись.

Миновав лесок и выехав на открытую поляну, экипаж стал подниматься на пригорок. Вдали раскинулась деревушка, к которой величественно и медленно плыло на закат золотое солнце.

В эту минуту в левую ногу Крупицына сильно стрельнул, напомнив о себе, мучительный ревматизм, которым страдал Виктор Петрович, и сразу изменил его сравнительно благодушное настроение.

— Закат… какой это закат? — забрюзжал он про себя с недовольством и раздражением. — У нас на Стрелке гораздо лучше!.. Притом весёлая компания, заедешь в ресторан… А тут Бог знает ещё чем накормит меня милейшая Пелагея Игнатьевна!..

Вёрсты, между тем, незаметно бежали, а с ними и время. Виктор Петрович снова вынул часы и обратился к ямщику:

— Что же ты, братец мой, как плохо везёшь? Уж без четверти семь, а Размахина до сих пор не видно?

— А вот обогнём вон энтот пригорок, тутотки оно и есть, самое Размахино! — успокоил его ямщик и, точно стряхнув с себя дремоту, выпрямился на козлах и молодцевато гикнул на лошадей.

Экипаж покатился быстрее.

«Ну, вот, наконец-то я и у цели! — подумал Крупицын. — Воздух, хороший моцион, молоко, тихая, безыскусственная обстановка, как советовал доктор, всё это, кажется, здесь имеется налицо… Недаром Пелагея Игнатьевна, когда я уведомил её о своём приезде, ответила мне, что у неё на хуторе будет для меня рай земной!.. А изменилась она, я думаю? Неужто всё такая же чопорная?»

Пелагея Игнатьевна была дальней родственницей покойной матери Виктора Петровича и, раньше, живя у них в имении, помогала ей в ведении хозяйства, так как вдовая мать постоянно хворала, а по смерти её хозяйство всецело перешло в руки Пелагеи Игнатьевны. Крупицын прекрасно помнил все заботы последней о себе и о сестре, оставшихся сиротами, и как она посылала ему, когда он был студентом, в Петербург индюшек, копчёных гусей, варений и всевозможных наливок.

При воспоминании об этом Виктор Петрович вздохнул и с горечью прошептал:

— Э-эх, хорошее было время! Теперь мне всё, решительно всё запрещено докторами!

Когда надо было выдавать замуж сестру, имение пришлось продать. Из полученных за него денег, по завещанию покойной матери, выделили пять тысяч рублей Пелагее Игнатьевне, на которые та приобрела себе небольшой хуторок вблизи с. Размахина. Лет пятнадцать уже она жила на покое в своём собственном гнёздышке, среди самой идиллической обстановки, окружённая своими неизменными друзьями, — коровами, утками и курами, — изредка приезжая в Петербург повидаться с «детьми», как называла она Виктора Петровича и его замужнюю сестру.

Сам Крупицын служил в одном из видных министерств и был уже на линии «генерала». Лето он обыкновенно проводил на даче у сестры в Павловске или же заграницей, но нынешний год, вследствие усиленных работ по начатым в министерстве преобразованиям, Виктору Петровичу не удалось получить двухмесячного отпуска, хотя, по причине переутомления, теперь это было более необходимо, чем когда-либо. Директор департамента, у которого Крупицын считался правой рукой, суливший ему всевозможные блага в близком будущем, с окончанием реформ, отпустил его отдохнуть всего только на двадцать восемь дней. Виктор Петрович решил, что заграницу ехать не стоит и воспользовался приглашением Пелагеи Игнатьевны, которое та настоятельно повторяла в каждом письме.

Миновав указанный ямщиком пригорок, Крупицын действительно увидел раскинутое в ярко-зелёной лощине село Размахино, с белой, многоглавой церковью, а за ним, почти у самой речки, хорошенький хуторок, выглядывавший из окружавшего его садика. «Этакая идиллия!» — не без удовольствия улыбнулся он, предвкушая близкий конец путешествия на тряском крестьянском тарантасе.

— Это и есть хутор Пчелинцевой? — обратился Виктор Петрович к ямщику, желая подтвердить своё предположение.

— Барышни-то? Пелагеи Игнатьевны? — с оживлением повернулся к седоку парень. — Он самый и есть. Любопытная барышня!

— Чем же? — заинтересовался Крупицын.

— Мужского полу пуще огня боится! — хихикнул возница. — Чтобы и духу не было! Даже заместо кучера тётка Домна у ней отвечает… На весь хутор один мужик, да и тот — петух! Собаки у неё — и те все суки!.. А сама добрая, говорить нечего! Коли беда какая, никогда не откажет… Только, ежели мужик придёт, руками замашет и слушать не станет: «Пришли, — говорит, — жену, тебя я не понимаю»… Смехота просто! Тётка-то Домна у неё и сторожем ходит, ночью колотушкой стучит… Эй, вы, поворачивайтесь! — заключил он обращением к лошадям.

Тарантас, проехав зыбкий, трясучий мостик, завернул от села на дорогу влево и через пять минут подкатил к ограде столь оригинальной владелицы хутора.

Пелагея Игнатьевна, ещё издали услышавшая колокольчик, торопливо сошла с балкона и направилась к садовой калитке навстречу ожидаемому гостю. Прямая, высокая, с кружевной наколкой на голове, с тёмными гофрированными волосами, на первый взгляд она производила впечатление сухой и строгой классной дамы или директрисы какого-нибудь благородного пансиона. Но стоило вглядеться пристальнее в её глаза, как первое впечатление оказывалось ошибочным, и делалось ясным, что вся эта внешняя чопорность — напускная, и что пред вами добрейшее существо.

— Наконец-то! — воскликнула Пелагея Игнатьевна, отворяя дрожавшими от радости руками калитку. — Ждала, ждала, думала, уж опять куда-нибудь за границу укатили!

— Я своё слово держу, Пелагея Игнатьевна! — с улыбкой сказал Крупицын, вылезая из экипажа и обнимаясь с хозяйкой. — Ну, как поживаете? Как здоровье ваше?

— Ничего, ничего, пока ещё Бог грехам терпит! — ответила она. — А про вас этого, кажется, нельзя сказать: уж очень вы что-то плохо выглядите!.. Ну, да у меня живо поправитесь: вон какая благодать кругом! Такое нынче лето, что и не запомним!.. Впрочем, что же я расхвасталась? Пойдёмте скорее в комнаты… Эй, Домна, беги живее, вытаскивай вещи! А ты подожди, — обратилась Пелагея Игнатьевна к ямщику, — сам сюда не входи, сейчас моя баба придёт и выберет вещи…

— Не беспокойтесь, барышня, мы ваше положение знаем! — ухмыльнулся парень.

Войдя в калитку, хозяйка с гостем по чистенькой аллейке садика отправились к балкону, вокруг которого расстилался замечательно красивый и пышный ковёр махрового мака.

— Как просто и как мило! — искренно сказал Крупицын.

— Цветами-то заниматься некогда, а совсем отказать себе в этом удовольствии не могу, вот и сею каждый год газон мака! — пояснила польщённая замечанием гостя хозяйка.

Когда Пелагея Игнатьевна с Виктором Петровичем стали подниматься по ступенькам балкона, навстречу им попалась, звонко стуча босыми пятками, бежавшая стремглав тётка Домна, огромная, несуразная баба, неопределённых лет, похожая скорее на мужика, и притом кривая на один глаз. При встрече с господами она на одно мгновенье умерила свой стремительный бег и, в знак приветствия, неуклюже мотнула шеей.

— Ну, слава тебе, Господи! С приездом! — соблюдая церемонию, ещё раз приветствовала хозяйка гостя, когда они вошли в первую довольно большую комнату, игравшую роль гостиной и столовой.

Она сразу бросалась в глаза своей безукоризненной чистотой и была заставлена множеством цветов и полевыми букетами. Чистоту нарушали только зёрна, разбрасываемые двумя канарейками в клетках, висевших на окнах. Мягкая мебель была покрыта белыми чехлами. Такие же вязаные салфетки красовались на столах и столиках, занятых старинными альбомами. На стенах висели портреты и карточки в рамах, украшенных степным ковылём и сухими цветами. В доме сильно пахло жасмином и каким-то особенным, специфическим запахом не то духов, не то какого-то снадобья, которым в былое время всегда пахло в комнате Пелагеи Игнатьевны, когда она жила у Крупицыных.

Едва гость выбрал помягче кресло и уселся, как из внутренних комнат появилась маленькая, шарообразная старушка в белом фартуке и платке, со скатертью в руках. Степенно и низко поклонившись гостю, она тихонько спросила барышню:

— Где прикажете на стол накрывать?

— Да на балконе бы лучше… — ответила Пелагея Игнатьевна.

Но Виктор Петрович, которому в эту минуту ревматизм опять напомнил о себе, заметил:

— Не сыро ли там? Если позволите, то лучше в комнате…

— Накрывай, Марьюшка, здесь, да поживее, пожалуйста! — распорядилась хозяйка и добавила, — а цыплят поставила разогреваться? Ну, хорошо. Вот тебе ключи от кладовой, достань варенья из той банки, что в углу тарелкой прикрыта… Это в одну вазу положи, а в другую абрикосового из непочатой, что на полке стоит… Там есть ещё маленькая такая баночка, с чёрной малиной… Помнишь, мне Далматовская попадья прислала?.. Так ту не развязывай, а сюда принеси, я сама наложу.

— Господи, Боже мой! — с улыбкой ужаснулся Крупицын. — Да, что вы, Пелагея Игнатьевна, засахарить, что ли, меня хотите?

— У нас ведь, голубчик мой, не в Питере: купят фунт, да одну вазу и поставят гостям, — срамота!

— А мне бы умыться пока… — попросил Виктор Петрович.

— Я вам комнату давно приготовила, там и умывальник есть… Пойдёмте, я провожу вас.

Отведённая гостю комната, выходившая окнами в огород, который служил продолжением садика, блистала той же безукоризненной чистой и теми же вязаными салфетками на комоде и столике. Тот же запах, «запах Пелагеи Игнатьевны», как назвал его про себя Виктор Петрович, был и в этой комнате.

Успевшая внести багаж и расплатиться с ямщиком, тётка Домна сбегала к роднику за холодной водой и стала подавать гостю умываться.

Когда через четверть часа, освежённый умыванием и переменивший запылённый костюм, Крупицын вышел в гостиную, Пелагея Игнатьевна сидела уже за столом, уставленным всевозможными деревенскими угощениями, с кипевшим самоваром.

— А вот я вам от Балле конфет захватил… Я думаю, ещё не успели высохнуть… — сказал он, кладя перед Пелагеей Игнатьевной большую коробку.

— Благодарю вас за память, Виктор Петрович, садитесь, закусите с дороги-то… — пригласила она.

Садясь на придвинутое кресло, Крупицын, вдруг, весь сморщился и издал глухой стон.

— Что вы? — с беспокойством спросила его Пелагея Игнатьевна.

— Ревматизм даёт себя чувствовать… Должно быть, к дождю…

— Это в ваши-то годы? Что же вы не лечитесь? Разве можно так запускать?

— Ох, уж лечился, всё толку нет!

— Уж ваши доктора!.. — с пренебрежением махнула рукой Пелагея Игнатьевна. — Разве они когда что-нибудь вылечат? Вот руку или ногу отрезать, это — их дело! А не пробовали вы, Виктор Петрович, муравьиным спиртом растирать ноги?

— Всякой гадостью растирался!

— Ну, да у вас, поди, какой спирт: одно название, что муравьиный!.. А вот у нас в третьем году такой случай был… Да вы кушайте, пожалуйста!.. Вот и цыплят несут… Свои собственные! Пирожка с рыбой попробуйте… Что вы так мало грибков-то берёте?

— Совсем бы не следовало, Пелагея Игнатьевна, да уж очень я шампиньоны-то люблю!

— Ну, и народ пошёл: того нельзя, этого нельзя! — с укоризной покачала она головой и вспомнила. — Да, я стала вам рассказывать! Так вот. В трёх верстах от меня хуторок есть, крестьянина одного… Жена у него славная такая!.. И схоронила она в ту зиму сыночка, единственного… Уж очень она его любила и убивалась по нём… Каждый Божий день ходила к нему на могилку, да часа по три там и просиживала… Ну, вот ноги-то и простудила! Да так простудила, что они совсем отнялись у неё! Возил её муж и в земскую больницу, и в город к частным врачам… Нет толку! Что же бы вы думали? Домна моя вылечила!

— Скажите пожалуйста! — сделал изумлённое лицо Крупицын и с усмешкой спросил. — Заговор, что ли, она какой-нибудь знает?

— Вы не смейтесь, а лучше сами попробуйте! — серьёзно посоветовала Пелагея Игнатьевна. — А средство это вот какое: надо отыскать в лесу муравейник и посадить больного так, чтобы ноги попали в самую глубину муравейника… Ну, действительно, надо потерпеть, пока муравьи хорошенько накусают, и чтобы кожу-то на ногах натянуло, как от шпанской мушки… Всё как рукой снимет! Домна приписывает это тому, что муравьи высасывают болезнь, ну, да ведь они — народ тёмный!.. А что яд муравьиный благотворно действует на ревматизм — это верно! Чайку вам можно налить? — заключила она свой рассказ.

— Пожалуйста. Да, может быть, средство это и хорошее, но только уж очень дикое!.. — произнёс гость. — Помилуйте, отдать себя на съедение муравьям! Вдруг я, статский советник, начальник отделения, усядусь на муравьиную кучу!.. Согласитесь сами, это немножко…

— Да что, батюшка! — перебила его Пелагея Игнатьевна. — Муравьям-то разве не всё равно: статский вы советник или не статский? Они своё дело сделают!.. Малинки чёрной попробуйте! Это редкостная ягода, душистая!

— Не угощайте, пожалуйста, всего попробую!

— Ну, а Варюша как поживает? Здорова? — переменила она разговор.

— Ничего; живёт, по обыкновению, в Павловске, здорова…

— Деток-то у неё четверо?

— Да, четверо. Славные такие ребята, здоровые!

— А вы-то что же, Виктор Петрович, до сих пор не женитесь?

— Кто за меня, Пелагея Игнатьевна, пойдёт? Посмотрите-ка: голова-то наполовину седая! — пошутил Крупицын.

— Нынче все что-то скоро седеют. Это не может послужить препятствием. А пора бы вам, право, пора!

— За делами некогда всё, Пелагея Игнатьевна, а теперь вот у нас преобразования в министерстве — какая уж тут женитьба! — нашёл другую отговорку Крупицын.

— Не верю я этому, чтобы дела могли помешать, а просто сами не хотите! — возразила хозяйка и, прислушавшись к чему-то, добавила, — коров гонят, надо бы бабам сказать.

— Так вы, пожалуйста, не стесняйтесь со мной, Пелагея Игнатьевна, — сказал Виктор Петрович, вставая из-за стола и подходя к растворенным балконным дверям. — Идите и распоряжайтесь по своему хозяйственному департаменту, а я пока посижу здесь…

Он вышел на балкон и сел на соломенное кресло, а Пелагея Игнатьевна отправилась на скотный двор.

Кругом стояла невозмутимая тишь, нарушаемая только чуть слышным, вялым перед сном, щебетом птиц и отдалёнными женскими голосами со скотного двора. Лёгкие тюлевые облака всевозможных оттенков застыли на синем небе причудливыми группами.

— Как красиво! — невольно вырвалось у Крупицына, и, забыв под обаянием природы про Петербург, про свои годы и солидное положение, он перенёсся в невозвратное детство.

Вспомнились ему такие же вечера в их милом, давно уже проданном в чужие руки, Подгорном, когда они с сестрёнкой так же сидели на балконе и слушали, как Пелагея Игнатьевна рассказывала им их любимую «летнюю» сказку про Царевну-Ночь, как эта Царевна, выходя замуж, раскладывала по небу свой лёгкий венчальный наряд. — «Это вот фата, — показывала пальцем Пелагея Игнатьевна на белое, воздушное облако. — А золотое, — поворачиваясь в сторону зари, говорила она, — это её платье». — «А где же сама Царевна?» — спрашивали они, дети, затаив дыхание в надежде, что вот-вот Пелагея Игнатьевна укажет им на неё рукою, и они увидят Царевну. — «А Царевна, — медленно вещала Пелагея Игнатьевна, — пошла собирать звёзды себе на корону… Но всей короны ей не собрать!.. Главной, самой большой звезды, которая должна украшать самую середину короны, она достать не успеет… Взойдёт солнце, звёзды померкнут, и Царевна зальётся слезами… Видали поутру на цветах и траве блестящие капельки? Это и есть царевнины слёзы, а люди их называют росой… И так каждый вечер!» — «А когда-нибудь найдёт она главную звезду?» — любопытствовали дети. — «Нет, никогда не найдёт!» — вздыхала Пелагея Игнатьевна. — «Почему же?» — «Да потому, что звёзд-то очень много. Пока она их собирает, рассматривает, да примеряет, глядь, уж солнце взойдёт, и звёздочки, что она собрала, потускнеют!..» — «А я бы в середину-то короны вставила не самую большую звезду, коли её так трудно найти!..» — мечтала Верочка. — «А я бы, — припомнил про себя Крупицын, — сначала самую большую звезду нашёл, а потом уж стал бы собирать меньшие»… — «Как бы не так! — возражала Пелагея Игнатьевна. — Издали-то они все кажутся самыми большими, а пока берёшь их, да разглядываешь, ночь-то и прошла!»

— Да! — тяжело вздохнул Виктор Петрович. — Так-то и в жизни. Волнуешься, стремишься к чему-то, кажется, что вот это самое важное и есть и, как царевна, хватаешь ненужные звёзды, а главной-то всё-таки не достанешь!

Тихая как вся вечерняя природа грусть наполнила его сердце, и он долго сидел, мечтая и не замечая, как от выпавшей росы стало свежо и сыро. Резко нарушивший тишину тягучий бабий крик «теланька! теланька!» вывел Крупицына из этого мечтательного настроения, а стрельнувшая ревматическая боль в ноге окончательно отрезвила его и заставила обратить внимание на сырость. Он прошёл обратно в гостиную и притворил за собою балконную дверь.

Вернувшаяся в то же время со двора встревоженная Пелагея Игнатьевна извинилась перед гостем:

— Уж вы простите меня, что позадержалась!.. Такая неприятность: одна корова другой бок пропорола, пришлось промывать и смазывать… Марьюшка! — крикнула она в заключение, — огонь бы зажечь, да и ужинать пора, гость-то с дороги утомился!..

— Как, ещё ужинать?! — испугался тот. — Нет, уж вы, пожалуйста, меня увольте от этого, я сытёхонек, да и поскорее хочется прилечь: кажется, нога начинает разбаливаться…

— А то бы покушали, ведь это сейчас, а то без ужина-то как-то неловко!.. — попробовала гостеприимная хозяйка настоять на своём, но Крупицын отказался наотрез, ссылаясь на боль, и пожелал Пелагеи Игнатьевне покойной ночи.

— Надо, надо вам попробовать нашего средства! — заключила та на прощанье.

— Это в муравейник-то сесть? Ну, это потом будет видно! — ответил Виктор Петрович и отправился в приготовленную для него комнату.

II

Крупицын живо разделся, потушил свечу и, взобравшись на постель, потонул в высоко взбитом пуховике.

«Ну, слава Богу, конец моим мытарствам!» — подумал он, закрывая глаза и с удовольствием протягиваясь на своём мягком ложе. Но это состояние блаженства уставшего с дороги человека продолжалось недолго. Ревматические боли, постреливавшие с вечера, ночью, как это всегда бывает у ревматиков, с каждой минутой стали усиливаться и не давать покоя. Виктор Петрович должен был ежеминутно менять положение, чтобы хоть немного утишить боль, но едва он унимал её в одном месте, как начинало постреливать в другом. Он стискивал зубы, подавляя стоны, но, несмотря на все усилия, они всё-таки вырывались помимо воли. От непрестанных движений и переворачиваний с боку на бок Крупицыну сделалось невыносимо жарко, но открыть окно он побоялся, чтобы не простудиться ещё больше. Положение было невыносимое. В довершение всего, раздававшийся доселе где-то в отдалении частый, дробный стук сторожевой колотушки начал постепенно приближаться всё ближе и ближе, наконец, оглушительно разразился около самых окон спальни Виктора Петровича.

— Ну, не издевательство ли это?! — произнёс он вслух, вскакивая с постели и ища ногами в темноте туфли.

Обувшись, Крупицын подбежал к окну и, распахнув его, сердито крикнул:

— Сторож! Сторож! Что, тебе нет другого места стучать, как под моим ухом?

— Ась? — послышался голос, и из-за плетня выглянула голова в бабьем платке.

— Тьфу, ты, чёрт! Вот идиотка! — плюнул Виктор Петрович, вспомнив, что роль сторожа на хуторе исполняет тётка Домна. — Послушай, любезная! — добавил он, переменяя тон. — Ты мне спать мешаешь! Нельзя ли стучать подальше?

— Стучать-то? — равнодушно переспросила баба. — Пожалуй, можно… А только что я потому здесь стучу, чтобы барышня покойнее спала.

«Вот логика: стучать под самым ухом, чтобы крепче спать, — подумал Крупицын, захлопывая окошко, и порешил, — должно быть, без мази не обойдёшься, иначе не заснёшь всю ночь!»

Он зажёг свечу и, отыскав в саквояже баночку с мазью, принялся массажировать болевшую ногу.

Когда, наконец, боль постепенно утихла, Виктор Петрович поспешил улечься снова, чтобы воспользоваться случаем и поскорее уснуть. Он не решился даже закурить папироску, хотя ему очень хотелось курить, и, закрыв глаза, тотчас же погрузился в тяжёлый, усталый сон.

Но вдруг ему послышалось, что вблизи его множество голосов кричат: «Где-е? Где-е?»

Крупицын тревожно приподнял с подушек голову, не понимая в полусне, что это такое, и где он находится, как в эту минуту чей-то иной, резкий голос закричал в ответ первым голосам: «Я его разбужу-у!»

— Что такое? В чём дело? — протирая глаза, вслух спросил Виктор Петрович и в ответ на свой вопрос теперь уже ясно разобрал, что это просто-напросто каркали проснувшиеся вороны и горланил единственный на хуторе Пелагеи Игнатьевны мужчина — петух.

— Это прямо какая-то насмешка! — стиснув зубы, прошипел Крупицын. — Только что унялась боль, и я так сладко заснул!.. А теперь ещё в добавление к проклятым птицам начинает светать… Сквозь эти парусиновые занавески и солнце сюда заберётся.

Он долго ворочался, закутывая голову одеялом, и слышал сквозь дремоту, что голосов за окнами прибавлялось всё больше и больше, так как каждую минуту просыпавшиеся пернатые обитатели хутора спешили поделиться друг с другом своими первыми утренними впечатлениями. Мешая сон с действительностью, Крупицын воображал, что птицы весьма заинтересованы его особой и делают на этот счёт всевозможные предположения. Он слышал, как иные из них хором приветствовали его с приездом, а другие нахально выкрикивали свои насмешки над ним, особенно юркие воробьи, в чириканье которых «чиновник! чиновник!» слышались дерзость и пренебрежение. Но сон брал своё, и мало-помалу Виктор Петрович перестал различать долетавшие до него звуки. Однако, это продолжалось не долго. На смену бесцеремонным птицам весёлые и яркие лучи летнего солнца отыскали себе лазейки в неплотно прикрытых занавесках и сначала робко, а потом смелее и смелее стали забираться в комнату и, достигнув постепенно кровати, как шаловливые дети начали щекотать приезжего петербуржца. Крупицын сбросил с себя одеяло, но это только ухудшило дело, так как солнышко стало лезть прямо в глаза и припекать ещё сильнее. Тщетно переменяя положения, Виктор Петрович наконец понял, что о дальнейшем сне нечего было и думать. Посмотрев на часы, он увидел, что они стояли на двенадцати, и вспомнил, что вчера с вечера он забыл их завести.

Между тем, в доме раздавались осторожные шаги и сдержанный шёпот голосов, из чего Крупицын заключил, что уже поздно, и пора вставать, хотя чувствовал в теле вялость от бессонницы. Невольно он начал громко позёвывать на всю комнату и тем привлёк внимание тётки Домны, которая просунула в дверь голову и предложила свои услуги подать умыться. Виктор Петрович выразил своё согласие и через десять минут, освежённый холодной родниковой водой, но с красными от бессонницы глазами, явился в гостиную и поздоровался с сидевшей за чаем Пелагеей Игнатьевной.

— Батюшки! Да вы не по-петербургски встаёте? — изумилась та.

— А разве так рано? — спросил он, нервно кривя лицо от неожиданно раздавшегося над его головой отчаянного трескучего дуэта канареек.

— Только ещё половина седьмого! — ответила Пелагея Игнатьевна. — Прошу покорно… Вам чаю или молока? Вот лепёшки горячие…

— Лучше чаю, скорее разгуляюсь, а то чувствуется, что не доспал…

— Вам Домна помешала? Она мне говорила… Вот глупая баба, хотела поусердствовать!

Отдохнув немного, канарейки затрещали ещё оглушительнее, так что невозможно было расслышать слов собеседницы. Крупицын поставил стакан на блюдечко и зажал руками уши… «Чёрт знает! Неужели подобные концерты могут доставлять удовольствие?!» — с раздражением подумал он.

— Вас они беспокоят? — предупредительно спросила хозяйка. — Я велю их на балкон вынести.

— Нет, ничего, я уже кончил чай и пойду сейчас прогуляться… — ответил Виктор Петрович.

Посоветовавшись с Пелагеей Игнатьевной, в какую сторону ему лучше идти, он отправился в ближайший лес, на берегу речки Ниловки.

Ни свежий, ароматный воздух летнего утра, ни красота лугов, усеянных цветами, ни ясное, безоблачное небо не подействовали на Крупицына и не вернули ему хорошего расположения духа, с каким он выехал из Петербурга отдохнуть на лоне природы, всецело отрешившись на целый месяц от утомивших его департаментских дел и, вообще, от всей нервно-кипучей столичной жизни.

Всю дорогу в лес и обратно Виктор Петрович, мало обращая внимания на окружающую природу, сосредоточенно думал только о том, что ему во что бы то ни стало необходимо заснуть как следует днём. Даже задумчивые, величавые сосны не навеяли на него ничего, кроме желания лечь под ними и выспаться. С этой целью он несколько раз останавливался пред укромными местечками, но опасение лечь на голую землю всякий раз удерживало его от такого рискованного, по его мнению, шага. Пробродив часа три по лесу, присаживаясь иногда на пни отдохнуть и выкурить папиросу, Крупицын вернулся на хутор усталый и ещё более раздражённый.

— Может быть, с прогулки-то проголодались? Позавтракать не хотите ли? — осведомилась Пелагея Игнатьевна. — А то, может быть, сразу обедать станем? Мы ведь по-деревенски в двенадцать часов обедаем!

Виктор Петрович посмотрел на часы и, так как было уже без пяти минут одиннадцать, ответил:

— Нет, уж лучше подожду обеда, а после завалюсь спать… Только нельзя ли как-нибудь потемнее сделать в комнате?

— Можно, можно, я прикажу ставни закрыть. Вчера я не велела, думала, как бы душно вам не было… Я сама с открытым окошком сплю! Ну, как теперь ваш ревматизм? — осведомилась Пелагея Игнатьевна о здоровье гостя.

— Пока ничего… — ответил тот.

— Вот в том лесу, где вы гуляли, множество муравейников… Хорошо бы вам попробовать это средство! Уж так помогает! — заключила она.

— Экстракт бы, что ли, как-нибудь составить из них, чтобы только не подвергаться описанному вами способу лечения? — произнёс Крупицын, видя её настойчивость и глубокую уверенность в целебном свойстве муравьёв.

— Не-ет, это всё не то будет! — убеждённо заявила Пелагея Игнатьевна. — Помогают именно живые муравьи.

— Пирог-то сами загибать придёте? — просунув в дверь голову, спросила шарообразная Марьюшка.

— Иду, иду! — откликнулась хозяйка и поспешила на кухню.

Виктор Петрович остался один и, предвкушая близость сна, сладко зевнул и потянулся в кресле.

— После обеда, однако, надо попросить, чтобы этих бессмысленных трещоток убрали куда-нибудь подальше! — подумал он, переводя взгляд с одной канарейки на другую.

Рассматривая от нечего делать комнату, Крупицын увидел на ломберном столе забытые счёты и длинную, узкую книгу в переплёте. Он подошёл, взял её и, развернув, прочёл тщательно выведенную надпись: «Приход». Это заинтересовало Крупицына, и он стал перелистывать книгу. «Февраля третьего получено за масло — 25 руб. 82 коп., февраля седьмого за яйца — 9 руб., февраля десятого за кур и индеек — 18 руб. 47 коп. Опять за масло — 43 руб. 17 коп.» — мелькало перед глазами Виктора Петровича.

— Ого, она обороты порядочные делает! — подумал он про Пелагею Игнатьевну, продолжая просматривать записанный приход.

Любопытство Крупицына было прервано появлением Марьюшки с белоснежной скатертью в руках, которой она, не торопясь, покрыла стол, обошла его со всех сторон и критически оглядела, везде ли ровно висят концы скатерти. Так же неторопливо Марьюшка поставила два прибора, и ровно в двенадцать часов хозяйка с гостем уселись за обед, оказавшийся очень вкусным и обильным.

Когда, плотно покушав, Виктор Петрович вошёл в свою спальню, там, благодаря наглухо закрытым ставням, царили полный мрак и прохлада. Он остался очень доволен, что желание его было предупреждено, и, наскоро выкурив папиросу, разделся и поспешил улечься на постель. Минут через пять он заснул крепким сном и, ни разу не пробуждаясь, проспал до шести часов вечера. Пелагея Игнатьевна давно уже напилась чаю и несколько раз приказывала Марьюшке подогревать самовар, подходя время от времени к дверям спальни и прислушиваясь, не встал ли гость.

Наконец, Крупицын, заспанный, с отёкшим лицом, появился в гостиной и с довольной улыбкой проговорил:

— Лет десять я так не спал, как сегодня!

— Ну, вот и славу Богу! Теперь чайку выкушайте, — предложила Пелагея Игнатьевна.

— С наслаждением!

Виктор Петрович подсел к столу и принялся за чай.

Допив второй стакан и почувствовав себя окончательно удовлетворённым, он изъявил желание пройтись по хутору и осмотреть хозяйство Пелагеи Игнатьевны:

— Покажите, покажите, как вы тут управляетесь!

Хозяйка была очень польщена вниманием гостя и с готовностью согласилась сопровождать его. Они отправились и стали осматривать скотный и птичий дворы, а также прочие отделения хуторского хозяйства. Особенного внимания со стороны гостя удостоился обширный погреб, в котором несколько работниц сбивали масло. Все они были в одинаковых, как бы форменных, холстинковых фартуках и в белых платках. Бросавшаяся в глаза чистота помещения и посуды приятно подействовали на брезгливого по природе петербургского гостя, который не преминул выразить по этому поводу искреннюю похвалу хозяйке.

— Да, уж чистота — моя слабость!.. Зато мне и не приходится навязываться со своим товаром и посылать его на базар!.. У меня покупатели постоянные; заранее заказывают и сами приезжают за ним, хотя я и дороже беру против других… — пояснила Пелагея Игнатьевна.

— Только вот что я замечаю: отчего это у вас все работницы — или старые, или какие-нибудь уроды: кривые, рябые? Одну я видел даже без руки! Неужели в вашей местности все крестьянки так некрасивы? — полюбопытствовал Виктор Петрович, как эстет.

— Нет, этого нельзя сказать, есть очень красивые женщины, но… мне-то они не годятся… — ответила хозяйка.

— Почему же? — изумился он.

— У красивых, да у молодых только романы на уме! Кавалеры станут ходить, а я терпеть не могу мужиков! От них воздух портится… — видимо не совсем довольная вопросом гостя, чопорно ответила она и, желая замять этот разговор, предложила спутнику сходить на огород.

Последний оказался очень обширным и в таком же образцовом порядке, как и все осмотренные отделы хозяйства Пелагеи Игнатьевны. Здесь занимались выпалыванием сорной травы из грядок также несколько уродливых баб, причём одна из них была с необыкновенно большим животом.

Крупицын не удержался от улыбки и спросил:

— А эта как же? Ведь она в интересном положении?

Пелагея Игнатьевна густо покраснела и отрицательно покачала головой:

— Что вы? Господь с вами! Разве я допущу? У неё, у бедной, водянка…

Пройдя дальше, Виктор Петрович наткнулся ещё на один курьёз. Среди грядок гороха стояло традиционное пугало, но не в рваной шапке или картузе, в которые спокон века наряжаются эти устрашители воробьёв, а в бабьем платке, в бабьей кофте и даже в юбке.

— И здесь вы остались верны своему уставу, Пелагея Игнатьевна! — рассмеялся Крупицын, указывая на пугало-бабу.

— Я тут не при чём… Это произведение Домны! — как бы конфузясь, ответила она и повела его ближайшей тропинкой к балкону.

Заслышав издали мычание возвращавшихся из стада коров, Пелагея Игнатьевна отправилась по обыкновению на скотный двор, а Виктор Петрович остался на балконе один.

— Да, хорошо, очень хорошо здесь, но, по правде говоря, скучно! Ни книг, ни газет… Женщины какие-то уроды!.. Этак двадцать-то восемь дней, пожалуй, не выживешь! — думал он, бесцельно переводя глаза с предмета на предмет.

Так же, как вчера, одна из работниц искала «теланьку», так же неслышно появилась в гостиной Марьюшка, тщательно разостлала на столе скатерть, поставила приборы и начала носит из кухни многочисленные удобо и неудобоваримые яства.

К десяти часам кончился ужин, и хозяйка с гостем, пожелав друг другу покойной ночи, разошлись по своим комнатам.

«Что же я стану делать? — задал себе вопрос Крупицын, шагая по спальне. — Спать совсем не хочется… Читать нечего… Если гулять пойти, перебудишь всё бабье царство, пожалуй, будут в претензии… И дёрнул же меня чёрт заехать в этот скит!.. Хоть бы одна смазливенькая бабёнка! Да и душно, чёрт возьми, с закрытыми ставнями! Сегодня ночь такая тихая, тёплая… Попробую открыть… Не сидеть же как в склепе?! — решил Виктор Петрович и стал пытаться открыть ставню».

После долгих усилий это, наконец, удалось ему. Распахнув окошко, он уселся около него в кресло и закурил сигару.

Безлунная, тёплая и томительно-страстная ночь властно заворожила природу. Сад не мог и не хотел побороть её любовных чар и тихо дышал, сливая свои ароматы со страстно обнявшей его темнотой. Рассеянные там и сям в тёмно-синем небе чистые, целомудренные звёзды, видя эти лобзания, старались укрыться лёгкими облачками. Ночной сторож лугов — коростель, как бы сознавая, что в эту ночь сторожить особенно нечего, так как всё объято сладостью любви, уныло и однообразно исполнял свою обязанность. Невидимые в траве кузнечики напоминали своим стрекотанием бесчисленное количество часов в обширном часовом магазине, часов с необыкновенно быстрым ходом, которые, как бы говорили: «Торопитесь наслаждаться, — жизнь как эта ночь коротка!»

Виктор Петрович, словно узник, томился и вздыхал у окна спальни, чувствуя досаду и зависть к природе. Вдруг ему послышались в отдалении какие-то неясные звуки, как будто кто пел. Он насторожился и разгорячённая фантазия тотчас же создала в его воображении тоскующую молодую, красивую женщину. Её так же, как всю природу, охватила любовная истома; она поёт, простирая в сумрак ночи свои красивые, белые руки, а глаза её горят огнём страсти.

Крупицын поднялся с кресла и перевесился через подоконник.

«Можно пролезть в окно, — не особенно высоко, — а через плетень посмотрю, кто поёт»… — решил он, но в это время голос приблизился, и ясно раздалось гнусавое пение «Волною морскою», под чуть слышный аккомпанемент колотушки, по которой Виктор Петрович тотчас же узнал кривую Домну.

«Ах, старое базло! — с сердцем кинул он в огород потухшую сигару и в волнении прошёлся несколько раз по комнате. — Даже такую ночь отравила! Нет, здесь невозможно дольше оставаться! — окончательно порешил Крупицын. — Не вовремя ем, не вовремя сплю… Какой это отдых? Какое это поправление здоровья? Неделю как-нибудь протяну, чтобы не обидеть Пелагеи Игнатьевны, а там уеду!.. Но куда? На Кавказ, что ли, или в Крым? Ну, да это завтра придумаю! А теперь попробую уснуть».

Виктор Петрович кое-как притянул обратно ставни, запер окно и, раздевшись, улёгся в постель.

III

— Кажется, собирается дождик? — сказал Крупицын, войдя поутру в гостиную и здороваясь с хозяйкой.

— Дай Господи! Давно уж дождя-то не было! — ответила Пелагея Игнатьевна.

— Эх, с переменой-то погоды ноги бы не разболелись, боюсь!..

— А вы не накликайте и старайтесь не думать об этом.

— Гулять, должно быть, не придётся… Что же я сегодня целый день стану делать? Нет ли у вас какой-нибудь книги? — попросил Виктор Петрович хозяйку после чая.

Где-то в чулане нашлись несколько старых, запылённых книг — переводных романов Ахматовой. Крупицын обрадовался даже этой находке. Нехотя перелистывая их, он весь день уныло бродил по дому, переменяя места и комнаты. Вскоре после обеда начался дождь, и Виктор Петрович употреблял всевозможные усилия от соблазна лечь спать. «Нет, надо постараться как-нибудь этого избегнуть! — убеждал он самого себя. — Ноги пока ещё простреливает сносно… Если я теперь высплюсь, и боль к вечеру усилится, то, следовательно, мне опять всю ночь придётся не спать, а мучиться!..»

Чтобы отогнать от себя сон, Крупицын пробовал шутить с Марьюшкой, которая была малоразговорчива, но очень смешлива, и колыхалась всем своим тучным телом не только от каждой шутки, но даже от самого обыкновенного слова.

Кое-как протянув день, хозяйка с гостем уселись за ужин. Беседа клеилась вяло. Пелагея Игнатьевна была чем-то озабочена, несколько раз выходила из-за стола на зов появлявшейся в дверях Домны и о чём-то таинственно шепталась с ней. Виктор Петрович не мог не заметить этой таинственности, но не обратил на неё особенного внимания и, отужинав, отправился спать.

Потушив огонь, Крупицын скоро стал засыпать. Впросонках он слышал, как кто-то осторожно подходил раза два к двери его спальни, видимо, не решаясь войти, но, наконец, вошёл, повозился около постели и так же осторожно исчез.

— Домна штиблеты взяла чистить! — мелькнуло в голове Крупицына, и чрез минуту он погрузился в сон.

Среди ночи Виктор Петрович почувствовал страшный зуд и боль во всём теле, но явление это было не ревматического свойства.

— Что за странность? — прошептал он. — Клопы, что ли? В предыдущие ночи их, как будто, не было… Как больно!

Он начал чесаться, ворочаться и, наконец, поймал на щеке какое-то насекомое.

Это обстоятельство разбудило его окончательно.

Крупицын вскочил с постели и стал торопливо искать спички, между тем неведомые насекомые продолжали по нём ползать и немилосердно кусать.

«Ещё удовольствие!» — стряхивая их с белья, продолжал изумляться Виктор Петрович.

«Да ведь это муравьи!..» — начал он догадываться, поймав ещё одно насекомое на шее.

«Конечно, муравьи!» — окончательно решил он, надев пенсне и осмотрев со свечой постель, которая положительно вся была усеяна испуганно бегавшими взад и вперёд муравьями.

«Что за история?! Как они могли попасть в комнату? Непостижимо!» — изумлялся Крупицын, стряхивая муравьёв.

«Что же я теперь стану делать? Надо хоть бельё переменить!» — решал он и нагнулся к кровати, чтобы достать из под неё чемодан, но вместо кожаного чемодана рука его нащупала какой-то деревянный ящик.

Виктор Петрович выдвинул его и остолбенел от удивления.

Ящик, также облепленный весь муравьями, заключал внутри себя целый муравейник, видимо, вырытый и принесённый сюда из леса.

Крупицын тут только догадался, кем и зачем он поставлен в его спальню.

— Вот идиотки старые! — бешено проскрежетал он. — Я добровольно не соглашаюсь, так они меня насильно лечить вздумали! Однако, нельзя же в самом деле остаться здесь и отдать себя на съедение муравьям?! Ах, дуры, дуры! Вот я сейчас их всех перебужу.

Виктор Петрович кое-как оделся и, умышленно громко шлёпая туфлями, вышел в коридор, взывая о помощи.

Сначала выглянула испуганная Марьюшка, а потом в ночном чепце и капоте появилась сама Пелагея Игнатьевна.

— Что такое, Виктор Петрович? Что с вами? — спросила она деланно встревоженным тоном.

— Да помилуйте, мне устроили какие-то инквизиционные пытки!.. Домна, что ли, это ваша поусердствовала? Но только это прямо невозможно! Меня буквально всего источили муравьи! — силясь быть вежливым, пояснил гость.

— И ноги накусали? Ну, слава Тебе Господи! — радостно воскликнула хозяйка.

— Как: слава Тебе, Господи?! Вы смеётесь надо мной, что ли? — не выдержал Крупицын.

— Зачем смеяться? Ни смеяться, ни сердиться тут нечего! Теперь вашу боль как рукой снимет!

— Да что вам боль-то моя далась? Ведь я вас не просил лечить меня?! Что же, вы думаете, мне теперь легче, когда всё тело, как огнём жжёт? — волновался Виктор Петрович.

— Ничего, ничего, потерпите! — ласково успокоила его Пелагея Игнатьевна.

— Туда я больше не пойду, извините! Прикажите постлать мне постель в другом месте и достать свежее бельё.

— Хорошо, хорошо, сейчас Марьюшка всё сделает!..

Пока последняя приготовляла гостю новую постель в гостиной на диване, он взволнованно ходил из угла в угол, приняв окончательное решение завтра же уехать с хутора.

Наутро эта весть страшно поразила Пелагею Игнатьевну, которая, искренно извиняясь за своё насильственное лечение, горячо упрашивала Виктора Петровича остаться. Не желая прямо обидеть старуху, Крупицын решился прибегнуть ко лжи и сказал, что он уезжает не совсем, а только съездит на несколько дней в губернский город отправить деловые письма в Петербург и запастись от скуки книгами. Пелагея Игнатьевна отлично поняла, что это одна только отговорка, и больше уже упрашивать не стала.

После вчерашнего дождя погода стояла нежаркая. Перед обедом послали в Размахино за лошадьми. Наскоро пообедав, Виктор Петрович распростился с хозяйкой и, щедро наградив Домну с Марьюшкой, покинул навсегда «бабье царство», как прозвал он про себя хутор Пелагеи Игнатьевны.

«Слава Тебе, Господи! Наконец-то вырвался! — подумал Крупицын, отвесив последний поклон провожавшим его женщинам, и невольно задал себе вопрос. — Куда же, однако, я поеду? Не в Петербург же обратно? Было бы смешно вернуться туда, когда отпуск только что ещё начался! В Крым? Теперь не стоит. Вот что: доеду по железной дороге до Нижнего, а там сяду на пароход и покатаюсь по Волге. Это самое лучшее: речные путешествия так освежают».

Добравшись до станции, Виктор Петрович взял билет до Нижнего Новгорода, а на другой день отъезжал уж от последнего на огромном, красивом пароходе общества «Кавказ и Меркурий».

Каковы же были удивление и радость Крупицына, когда он, после вкусного, тонкого обеда в столовой первого класса, вышел на палубу подышать свежим воздухом и лицом к лицу встретился с полным, загорелым брюнетом в форме морского офицера, своим знакомым по клубу.

— Виктор Петрович! Какими судьбами? — радостно воскликнул офицер, крепко пожимая его руку своими обеими могучими руками.

— Да вот прокатиться вздумал… А вы куда едете? — полюбопытствовал в свою очередь Крупицын.

— Никуда не еду, я у себя дома! — рассмеялся офицер.

— Как так? Я вас не понимаю.

— Очень просто: я командир этого парохода!

— Неужели? Давно? А я и не знал… Очень, очень приятно встретиться!

— А я ещё больше вашего рад! Представьте себе такое положение вещей: со мной жена и свояченица, обе — страстные винтёрки!.. Вынь, да выложь им партнёра! Признаться сказать, в поиски за таковым я и вышел из каюты… Вдруг, такая счастливая встреча!.. Если вы ничего не имеете против дамского винта, то позвольте вас представить моим дамам.

— Напротив, очень рад! — с нескрываемой радостью воскликнул Виктор Петрович, предчувствуя, что наконец-то, он попал в «свою сферу».

Командир парохода приятельски взял Крупицына под руку и повёл к своей каюте.

Капитанские дамы оказались милыми, весёлыми, очень хорошенькими и, сверх ожидания Виктора Петровича, в винт играли прекрасно.

Весь рейс до Астрахани и обратно до Нижнего прошли для Крупицына совершенно незаметно. На больших пристанях слезали на берег, осматривали города, накупали всевозможных местных произведений, фруктов, ягод, арбузов и пр. Погода всё время стояла чудная, вследствие этого ревматизм не беспокоил Виктора Петровича, и Крупицын находился в самом оживлённом, весёлом настроении духа.

Когда вернулись в Нижний, капитан и его дамы уговорили Крупицына сделать с ними ещё один рейс. Виктор Петрович согласился. В Казани на пароход села большая компания молодёжи, которая вскоре присоединилась к компании капитана, и всем сделалось ещё веселее. Свояченица капитана была хорошая музыкантша, а среди новой компании нашлась певица-консерваторка, так что в рубке первого класса нередко устраивались настоящие концерты, в заключение которых Крупицын, по единодушной просьбе публики, с неподдельным юмором рассказывал о своём трёхдневном пребывании в «бабьем царстве».

Оканчивал он свой рассказ так:

— Только что я выехал со двора, как тотчас же отворили в доме все окна и двери, принесли несколько ушатов воды и принялись за дезинфекцию, чтобы даже духом мужским не пахло!.. Всё вымыли, выскоблили, комнаты окурили ладаном, и теперь уже после меня, наверняка можно сказать, хутор добрейшей Пелагеи Игнатьевны не увидит больше ни одного мужчины!

1903

Content

В. В. Подкольский
Три ночи
(Из летних мотивов)

I

II

III