И. А. Салов

Рассказы охотника

I. ВОЛКИ

Посвящается З. Р.

Как-то, часов в 10 утра, получаю я следующее известие: «Распорядитель общества охоты с гончими на основании ї 6 устава имеет честь уведомить, что 7 и 8 сентября месяца назначена охота в Курдюмских местах и в Девятовке, где имеется выводок волков, и что сбор охотников назначается на охотничьем дворе, в 7 1/2 часов утра».

Прочитав вышеизложенное, немедленно отправляюсь к хорошему моему знакомому Михаилу Бурбонову.

— Получили? — спрашиваю его.

— Получил.

— Думаете ехать?

— Всенепременно.

— Товарища имеете?

— Нет.

— Не желаете ли ехать со мной?

— Отлично. Кстати я себе недавно ружье приобрел… По случаю… Ланкастер без курков… стрелял в дерево — так в щепки!.. Думаю, оставит за флагом все общество наших «шасёров», ибо господа эти, кроме Питера, никого не признают…

— А я так поеду с шомпольным…

— Берегитесь, вас засмеют!

— Не думаю. Ружье, пожалуй, что и старой конструкции но зато стволы у него бельгийские — damas superfin… [1]

Бурбонов даже расхохотался.

— А бьет как? — спросил он.

— Беспощадно.

— Когда же мы поедем: утром или на, ночь?

— Конечно, вечером… на охотничьем дворе переночуем, это будет удобнее.

— Согласен.

— Итак, дело решено?

— И решено и подписано. Только забота о лошадях ложится на вас, потому что мне некогда… надо в окружной суд… Наймите лошадей, а вечерком часов в семь заезжайте за мной, я буду готов.

И, проговорив это, Бурбонов затормошился, съел наскоро тартинку, выпил рюмку мадеры, собрал с письменного стола кучу каких-то бумаг, затолкал их в портфель, щелкнул замочком, ощупал карманы и, накинув пальто, отправился в суд, а я — к содержателю почтовой станции Маркелу Иванычу.

Часов в семь вечера мы мчались уже в тележке, запряженной тройкой почтовых лошадей, по дороге, ведущей к охотничьему двору. В ногах у нас лежали саквояжи с провизией, а на коленях — знаменитый Ланкастер и мое не менее знаменитое бельгийское ружье. Мчались мы в полном смысле слова, ибо только что купленные Маркелом Иванычем башкирки, запрягавшиеся всего второй раз, закусив удила, понесли нас, не выезжая еще из города. Несли они нас как вихрь, фыркали, били задом, и не успели мы опомниться, как вылетели из города, перескочили через линию железной дороги, миновали лютеранское кладбище, мужской монастырь, и только неподалеку от сапинских дач лошади наши, убедившись в тщетности своих усилий вырваться на свободные башкирские степи, стали немного смиряться, перестали фыркать, перестали бить задом и взбежали мелкой, но спорой рысью.

Против сапинских дач мы догнали господина в тележке, кружившегося посреди дороги. Оказалось, что это был Иван Иваныч, член общества, тоже пробиравшийся на охотничий двор. Охотник этот тщетно старался понудить свою лошадь идти. вперед, он хлопал ее вожжой, щелкал языком, бил кнутом, но упрямая лошадь продолжала себе вертеться кругом на одном месте.

— Иван Иваныч! — крикнул Бурбонов. — Что это с вами? Вальсируете?

Но Иван Иваныч только махнул рукой.

Мы невольно расхохотались, глядя на вальсирующего охотника, и, объехав его, отправились дальше.

Однако позвольте познакомить вас прежде всего с нашим кружком охотников и с тем охотничьим двором, на котором придется нам провести ночь. Кружок наш невелик — в нем насчитывается не более сорока членов, из которых большую половину можно назвать охотниками ненастоящими не потому, что они не умели стрелять, а потому, что, не имея свободного времени, они редко выезжают на охоту. В кружке этом, вы встретите и адвокатов, и нотариусов, и коммерсантов, и чиновников, и помещиков, и железнодорожников, и банковских дельцов, и русских, и немцев, и аптекарей… Словом, встретите самое разнообразнейшее общество. Кружок этот состоит их охотников ружейных, и только один из его членов выезжает с несколькими сворами борзых собак и собаками этими травит то, что успевает прорваться сквозь цепь стрелков. Каждый член вносит 25 рублей, из каковых взносов и образуется капитал, идущий на содержание доезжачего, выжлятников, лошадей, стаи гончих собак и, наконец, охотничьего двора. Саратовское общество охотников нельзя назвать правильно организованным. Это скорее кружок любителей, не задающийся никакими иными целями, кроме удовлетворения собственных своих охотничьих потребностей. Общество это нисколько не походит на те общества и кружки, которые приходилось мне встречать в разных местностях Германии, Там общество охотников задается более обширными целями. Оно снимает в аренду леса и поля, имеет своих стражников, наблюдает за правильностью охоты, преследует несвоевременное истребление дичи — словом, приносит обществу; некоторую известную пользу, смешивая полезное с приятным. И действительно, мне приходилось не раз убеждаться в полезности тех обществ; Там волков нет, там не нагадают они стаями на селения, не разоряют крестьян своими набегами, зато всякая дичь, идущая на пользу, а не во вред человеку, охраняется с педантическою аккуратностью. Приведу в пример один факт, случившийся со мною. Несколько лет тому назад пришлось мне прожить года два в бывшем Нассауском герцогстве. Раз как-то отправился я гулять в поле и захватил с собою комнатную собачку из породы мышеловок. Но только что успел я выйти в поле, как ко мне подходит стражник и вежливо замечает мне, что собачку надо взять на шнурок, что, конечно, собачка эта не может поймать зайца, но зато может его напугать. Всякому русскому покажется это смешно, но, право, смешному порядку этому нельзя не позавидовать. Зато там, когда наступает время охоты, ни один охотник не возвращается с пустыми руками. У него все есть: и куропатки, и утки, и тетерева, и зайцы… у него нет только хищных, приносящих человеку вред, зверей и птиц. Там за каждую убитую хищную птицу, не говоря уже про зверя, выдается денежная премия.

Итак, саратовское общество охотников есть не что иное, как кружок собственно любителей охоты, любителей пострелять, с целью или развлечения, или просто отдыха от трудов. Кружок этот даже охотится редко, ибо выезжает на охоту только по праздникам; большею частью охотится в окрестностях Саратова и редко отдаляется от него далее сорока верст. Тем не менее однако кружок имеет распорядителя, на обязанности которого лежит административная и хозяйственная часть этого скромного дела и главенство во время самой охоты. Под его непосредственным наблюдением находится псарный двор, доезжачий, выжлятники, хозяйство этого двора; на охоте он раздает жеребьи, расставляет стрелков, наблюдает за порядком охоты, выбирает места, рассылает повестки и проч.

Охотничий двор находится верстах в пятнадцати от Саратова. Если вам случалось ехать по железной дороге по направлению к Курдюму, то вы, вероятно, видели и охотничий двор этот. Он помещается как раз возле того яблочного сада, который разрезывается линией на две части. Именно позади левого сада и лепится на небольшом овражке, по дну которого бежит ручеек, называемый рекою Поливановкою, описываемый охотничий двор. Двор этот состоит из небольшого флигеля, крытого тесом, с просторными сенями, разделяющими флигель на две половины. В первой, чистой половине имеется довольно просторная комната для приезда и ночлега охотников, а во второй, задней половине помещается доезжачий Адриан с своим семейством и выжлятник Антон. Флигель этот с трех сторон обнесен дощатым забором, образующим двор, внутри которого имеется небольшой амбарчик для ссыпки овса и муки, небольшой навес для склада дров и сена, отделение для гончих собак, отделение для щенят и небольшая конюшня для лошадей. Крылечко, ведущее во флигелек, снабжено, конечно, навесом, резной решеткой и неизбежным висячим кувшином, служащим рукомойником.

Часов в восемь вечера мы подъезжали уже к охотничьему двору. Еще издали стук нашей тележки взбудоражил запертую стаю гончих, но когда тележка наша с громом и звоном подкатила к воротам охотничьего двора, то стая эта подняла такой неистовый вой и лай, что даже страшно становилось выходить из тележки. Так и казалось, стая эта выломает двери, разнесет всю закуту, в которой помещалась, и, вырвавшись на свободу, разорвет нас на части.

Но вот послышался удар арапника, чей-то голос крикнул: «Атрыш, смирно!» — и стая мгновенно умолкла. Было уже поздно, лучи света, словно золотые прутья, падали на землю из растворенных окон флигеля.

— Кто это приехал? — раздался чей-то голос.

— Мы, шасёры! — ответил Бурбонов.

— А! — раздалось несколько радостных голосов. Немного погодя мы были уже в комнате, стены которой были увешаны ружьями, патронташами, сумками, рогами и другими охотничьими атрибутами. Там было уже несколько человек охотников настоящих, коренных, между которыми в качестве хозяина находился и распорядитель охоты, сидевший за самоваром и разливавший чай. В комнате, несмотря на растворенные настежь окна, носился теплый пар от самовара, смешанный с дымом папирос и сигар.

— Здравствуйте, здравствуйте! — раздавалось со всех сторон.

— Добро пожаловать… Чаю не хотите ли?.. Присаживайтесь-ка.

— Вы как — вдвоем?

— Вдвоем.

— Из охотников никого не обгоняли?

— Обгоняли.

— Кого это?

— Ивана Иваныча. Он вальсирует неподалеку от сапинских дач, но теперь, вероятно, немного подвинулся.

Раздался хохот.

— Это всегда так! — заметил кто-то. — У него лошадь с норовом. Впрочем, когда он путешествует вдвоем, то дело у него идет успешнее, тогда он сидит в тележке, а товарищ ведет лошадь под уздцы.

Хохот усилился еще более.

Мы с Бурбоновым уселись за стол и принялись за чай.

— Ну, господа! — проговорил немного погодя распорядитель. — Охота завтра предстоит нам торжественная. В Девятовке выводок волков — два старых и пять молодых. Чур не зевать, смотреть в оба… Лист еще не облетел, трава не опала, как раз прорвется…

— Так-то так, — подхватил один из охотников, — только одно нехорошо, что как раз в острове этом лес рубите… Как бы гнездо не тронули…

— Лес рубят в другом конце, далеко… Гнездо держится в котловине, а лес рубят на горе… Это все пустяки…

— Хорошо, коли так.

— Уж это верно. Волк мужика не боится.

— А все-таки не мешало бы проверить…

— Что ж, и проверить можно… Пошлем Андриана, он и проверит.

— Пусть его подвоет…

— Извольте.

— А мне можно будет с ним ехать? — спросил я.

— Куда?

— В лес, послушать, как он подвывать будет.

— Так ведь вам тогда всю ночь придется не спать. Ведь Девятовский-то лес верстах в десяти отсюда. Пока доедете, пока там провозитесь, пока назад вернетесь, дело-то и подойдет к рассвету…

— Что ж такое?

— А если это для вас нипочем, так ступайте с богом!

— Конечно, нипочем.

— Только смотрите, завтра на лазу не спать!..

— Не бойтесь, не засну.

Позвали Андриана и отдали ему надлежащие приказания; охотники сели играть в карты.

Так как мне никогда не приводилось слышать, как подвывают волков, то нечего говорить, что я был в восторге сопутствовать Андриану.

Часов в 12 ночи пара подседланных лошадей стояла уже у крылечка флигеля. На одну из них сел я, на другую — Андриан, и мы отправились в путь. Ночь была в полном смысле слова восхитительная. Полная луна плыла по темно-голубому небу, усеянному брильянтовыми звездами, обливая землю мягким, серебристым блеском. Давно уже не видал я таких прелестных, поэтичных ночей. Я словно встрепенулся, словно ожил и, весь превратившись в созерцание, чувствовал, что душа моя наполняется каким-то неизъяснимым, восторженным, поэтическим настроением. Справа возвышались у нас горы, покрытые лесом, те самые горы, которые амфитеатром охватывают Саратов и составляют как бы продолжение Увекской горы, Алтынной и других, неизвестных по именам. Волнообразные горы эти при лунном свете казались громадными, и еще живописнее контуры их обрисовывались на прозрачном фоне неба. Направо кое-где синели и краснели сигнальные огоньки железной дороги… Путь наш пролегал по долам, среди огородов и бахчей, усеянных крупными шарами арбузов. Словно черепа сказочных богатырей, белели эти шары, усыпая собою, обширный дол; словно каким-то полем битвы проезжали мы, на котором пали тысячи героев, тысячи сказочных богатырей. Вдали за холмами стонал и грохотал поезд и, потрясая воздух диким стоном и воплем, еще более усиливал иллюзию… Как новый Дон Кихот смотрел я на все Это, и очарованию моему не было пределов…

Проехав верст пять, мы очутились в селе Разбойщине. Что за прелестную картину представляло тогда это село. Раскинутое на нескольких холмах, с высокой белой церковью, тоже возвышающеюся на холме, со множеством садов, кривыми улицами и проулками, с двумя-тремя оврагами, на дне которых крутились и прыгали гремучие ручьи, все облитое потоками серебра и блеска, «ело это невольно поражало своею живописною оригинальностью. И вспомнил я тогда другую такую же лунную ночь, но только зимнюю, светлую, морозную, с ветром, колючим, как иглы… вспомнил санки, летевшие по скрипучему снегу, дрожь, охватывавшую меня… женский смех и шепот… И, вспомнив ту чудную ночь, забыл, где я и что со мной. Я ехал, повесив поводья на луку седла, ехал, не правя лошадью, не глядя на дорогу… даже забыл про волков, про следовавшего за мною Андриана… Сердце вырывалось из груди, а рука словно искала обнять кого-то, как обнимала она тогда, в ту морозную, колючую ночь…

— Сударь! — послышалось вдруг сзади.

Я вздрогнул, оглянулся и вспомнил про Андриана.

— Теперь надоть того… — шептал он, — с коней-то слезать. Вот Девятовский лес… Давайте-ка привяжем лошадей вот к этому дереву, а сами пойдем пешком.

Я посмотрел направо и действительно увидал, что мы стоим у опушки леса, окутанные падавшею от него тенью… Мы слезли с коней, привязали их к дереву и углубились в темный лес.

— Вот тут сейчас вершина будет… — шептал между тем Андриан — а на конце вершины котловина выйдет, с камышами и кочками… там самое гнездо и есть… Идите за мной, а теперь пока молчите, ни слова, и шагайте осторожней… Он чуткий, даром что волк…

Картина изменилась, свет исчез… Лес был окутан мраком, и только кое-где, сквозь вершины дерев, прорывался местами бледный свет луны. Мы шли по мягкой мураве тихо, неслышно, крадучись, даже сдерживая дыхание, боясь дыханием этим нарушить царствовавшую тишину. Андриан шел передом, а я сзади, не спуская глаз с его тощей, маленькой фигуры, его косматой головы, прикрытой рваным картузом… Тишина в лесу была такая, что даже страшно было дышать. Лес этот не шевелился ни единой веткой, ни единым листком, словно он обомлел, умер, истлел и только ждал минуты своего разрушения. Как-то жутко было среди этого мертвого царства, и только один Андриан, то нагибавшийся, то к чему-то прислушивавшийся, то зорко оглядывавшийся во все стороны, оживлял собою эту окружавшую мертвенность… Иногда он останавливался, поднимал руку и, постояв таким образом несколько секунд, снова начинал красться промеж деревьев… Вдруг он остановился, пригнулся и, судорожно схватив меня за руку, заставил сделать то же… Я словно замер, но все-таки ничего не понимал… Что же это такое?.. В темноте мелькнуло два огонька, затем поодаль еще два… Я стал догадываться и в ту же минуту почувствовал, что мороз пробежал по моему телу, что волосы на голове словно зашевелились… а между тем огоньки все мелькали и мелькали… то загорятся здесь, то там, то потухнут, то снова вспыхнут… Сзади меня зашевелился куст, я осторожно поворотил голову и увидал, что в чаще куста этого засветились два огонька, засветились и словно пронизали меня насквозь своими лучами. Я не дышал, боялся пошевельнуться… Андриан словно умер, он лежал ничком, плотно припав к земле, и словно вдруг ушел и закопался в эту землю… Наконец огоньки потухли, шелест и треск стали отдаляться, а немного погодя и совсем замолкли, как будто и не было ничего.

— Волки! — шепнул Андриан и приподнялся на одно колено. — Мы их ищем, а они нас нашли. Видели?

— Видел.

— Многих насчитали?

— Я не считал…

— Оробели, что ли?

— Оробел…

— А я так сосчитал… все налицо…

— А разорвать они не могут?

— Коли смирно будешь лежать, так зачем они разорвут… Вот как побежишь от них, ну, тогда другое дело, пожалуй, что бросятся… а лежи смирно — ни за что не тронут.

И потом, переменив тон, прибавил:

— А теперь пойдем на просеку. Мы их туда потребуем…

— И придут? — спросил я.

— Должны бы прийти… Только тише как можно…

Мы повернули налево, прошли немного лесом и немного погодя вышли на просеку.

Свет луны опять так и облил нас с головы до ног, словно из темного, мрачного подвала; вышли мы на свет божий. Просека эта отделяла нетронутый лес от вырубленного, порубка которого, как видно, была произведена года три-четыре тому назад, ибо на порубке этой не было уже ни сложенных в сажени дров, ни ометов хвороста, а пни успели уже зарасти молодыми побегами от Корней. Выбрав один из таких-то обросших пней, возвышавшихся на опушке небольшой полянки, Андриан оглядел его со всех сторон, оглядел местность и, обратись ко мне, прошептал:

— Вот тут ничего, ладно будет…

И, разобрав руками поросль, прибавил:

— Садитесь, а я пойду вон за тот кобёл спрячусь.

Мы разошлись по местам, притаились, а немного погодя раздалось и подвывание. Подвывание это, начавшееся едва слышными нотами, словно выходившими из-под земли и то где-то далеко-далеко, постепенно усиливалось и наконец переходило в тот заунывный, отчаянный и словно вызывающий к состраданию вопль, который потрясает вас до глубины души. Тут слышались и гремели самые отчаянные ноты, тут было все: и голод, и отчаяние, и тоска. Читателям моим, конечно, не раз доводилось прислушиваться к унылому концерту этих голодных ночных скитальцев, что Же касается до меня, то мне несколько раз приходилось даже видеть хор этих странствующих артистов, и, признаюсь, каждый раз хор этот производил на меня самое потрясающее впечатление… Даже концерты слепых нищих, распевающих про „Лазаря слепого, большеглазаго“, и те не поражали меня с такою силою, как концерт этих хищников, не имеющих права жить. Так точно выл и Андриан. Запрятавшись в кобёл, под какой-то вывороченный корень, он так искусно замаскировался, что даже мне, знавшему, где именно скрывался он, казалось, что выл не он, а кто-то другой, далеко от меня находившийся. Все было тихо… Андриан завыл снова… вой его раскатился по лесу, пробежав по холмам и долам, и словно отозвался эхом. Но то было не эхо, а отклик старого волка. Отклик этот раздался из глубины оврага. Андриан замолк, и мертвая тишина снова водворилась… но тишина эта продолжалась недолго. Вой из оврага послышался снова, Андриан подхватил его, и два эти голоса словно вступили в беседу, словно принялись обмениваться вопросами и ответами. Я притаился, перестал дышать, а вой волков словно приближался. К старому хриплому голосу присоединились более свежие — и потрясающий Концерт начался,

Вдруг что-то хрустнуло, что-то зашумело, я оглянул полянку и увидал всех семь волков. Они стояли в опушке леса рядом, в линию, развёрнутым фронтом один подле другого шагах в двадцати от меня. Андриан замолк, а волки один по одному стали выходить на полянку. Старые шли. передом, а молодые следом за ними. Они вышли на полянку, сгрудились в кучу, сели на задние лапы и, приподняв морды, разразились оглушительным воем. Так близко я их не слыхал еще никогда… До меня! доходил даже запах этих волков, чмоканье языками… Я видел их так хорошо, что имел возможность разглядывать не только их клыки и зубы, но даже миганье век и отливы серой серебристой шерсти…

Минут с десять пробыли они на полянке, но, не дождавшись и не встретя никого, повернули назад и гуськом направились в темный лес.

— Ну, теперь пойдемте! — пробормотал Андриан, подползая ко мне.

Но Андриана нельзя было узнать: голос его дрожал, зубы щелкали, он весь трясся, как в лихорадке, и едва ворочал языком.

— Что с тобой? — спросил я.

— Известно что!.. Волки… Шкура дрожит, когда вижу их… Бьет всего… Это ничего!.. Пойдемте!..

И действительно Андриана била охотничья лихорадка.

Однако немного погодя нервный припадок, случившийся с Андрианом, прошел. Он встрепенулся, надел фуражку, и мы отправились по направлению к тому дереву, к которому были привязаны наши лошади. Часу в третьем ночи мы снова были уже на охотничьем дворе. Там все уже спали. Андриан принес мне охапку соломы, бросил ее в угол, постелил на солому пальто, положил подушку, и немного погодя, измученный и усталый, я лежал на этом наскоро устроенном ложе. Весь пол комнаты оказался устланным такими же точно постелями, и богатырский звучный храп мощно раздавался отовсюду. Рядом со мной спал какой-то господин, укрывшись драповой чуйкой, я посмотрел ему в лицо и узнал Ивана Иваныча, того самого, лошадь которого вальсировала по дороге. Впоследствии мне сообщили, что Иван Иваныч только во втором часу ночи добрался до места ночлега. Однако храп как будто стал утихать, в глазах у меня забегали какие-то не то круги, не то пятна… Представился какой-то лес, пересекаемый оврагами и рытвинами… Андриан верхом на волке… Потом опять круги, опять послышался храп, а затем все как будто исчезло, глаза закрылись и… я заснул.

— Пора, пора! — послышался чей-то голос.

— Пора! — подхватил распорядитель. — Василий Назарыч, Болеслав Феликсович, Василий Васильевич, Григорий Григорьевич, Александр Осипович, пора, вставайте.

— Неужели пора? — раздалось с разных сторон.

— Конечно, пора.

— Митрофан Павлович, пощадите! Да который же час?

— Пять часов, шестой.

В комнате послышалось какое-то топанье, чьи-то шаги, показалась жена Андриана со шипевшим самоваром, послышался стук чашек, пахнуло чаем, шаги стали усиливаться, раздался и голос Михаила Бурбонова…

— Что, вставать? — вскричал он.

— Конечно, вставать…

Говор усиливался, под окнами стал раздаваться стук подъезжавших тележек и тарантасов, загремели бубенчики, зазвенели колокольчики… Это стали съезжаться охотники, выехавшие из Саратова только утром. Разговор превратился в какой-то беспорядочный шум… Но шум этот мгновенно умолкал, как только распорядитель охоты начинал говорить о подвытых волках.

— Да тут ли они? — спросил кто-то.

— Конечно, тут. Волки подвыты, огляжены, сочтены.

— А может, матка увела гнездо на добычу? — возражали недоверявшие.

— Вот тебе здравствуй! — горячился распорядитель. — Да ведь, я думаю, не дальше, как нынешнею ночью, часа три-четыре тому назад Андриан ездил в Девятовку, два раза видел их нос к носу и всех сосчитал.

— А что, Андриан ушел?

— Конечно, ушел, уж он теперь там, под островом. Вместе с ним и Иван Иваныч поехал. Ведь он всегда заранее уезжает.

Раздался хохот, и хохот этот окончательно разбудил меня. Я вскочил, обулся, умылся и принялся за чай.

Часа через два мы подъезжали уже к Девятовскому лесу. Андриан со сомкнутой стаей и выжлятником Антоном давным-давно были уже там. На Андриане был новый верблюжий армяк, тот же драный картузишка, за спиной висел огромный рог, а на шее был намотан платок, походивший по своей величине скорее на какое-то шерстяное и грязное одеяло. У ног рыжей его лошадки скучивалась стая, так плотно прижимаясь друг к другу, что можно было подумать, что все эти псы срослись между собою… Немного поодаль, припав на луку седла, и выжлятник Антон. На нем был такой же костюм, как и на Андриане, но зато выражение лица было совершенно иное. Андриан как-то щурился, как-то хмурился, словно закутался в широкую лопатообразную рыжую бороду, имел вид сосредоточенный, тогда как Антон, развеся губы и вытараща глаза, смотрел на все окружающее не то равнодушно, не то лениво. Ивана Иваныча все еще не было, мы обогнали его в Разбойщине, по улицам которой он вытанцовывал свой обычный вальс. Подождав его минут с пятнадцать, мы порешили наконец, что десятеро одного не ждут, вышли из экипажей и пешком отправились под остров. Там был брошен жеребий, и, когда все жеребьи были вынуты, распорядитель принялся расставлять каждого по нумерам…

Быть может, однако, не каждому из моих читателей знаком порядок или, лучше сказать, способ, практикуемый во время охоты с гончими. Для этого выбирается остров („островом“ на языке охотников называется не материк, со всех сторон окруженный водою, а отъемный лес, окруженный степью), затем остров этот оцепляется или стрелками, или же борзятниками, а в самый остров набрасываются гончие, на обязанности которых и лежит выставить зверя в поле на цель стрелков или борзятников. Если лес слишком велик и не представляет собою отъемного острова, то отхватывают часть его, какой-нибудь угол, овраг, котловину, и тогда стрелки расставляются уж не по опушке леса, а внутри его, смотря по расположению местности. На этот раз самыми удобными лазами (местами) для стрелков считаются лесные дорожки, просеки, водотеки, словом, все те места, на которых стрелку представляется более всего удобства оглядеть перебегающего зверя. Поднятый гончими волк бежит без оглядки, куда попало, напротив того, лиса рыщет с оглядкой, с осторожностью, осматривает каждый куст, и горе тому. стрелку или борзятнику, которого она заметит. Она делает мгновенно быстрый прыжок, вильнет трубой, и на это место уже более не выйдет. Охотник должен непременно выбрать „такое место“ чтобы его не было видно и чтобы перед ним было хоть сколько-нибудь открытое место, чтобы оглядеть зверя. Вот почему дорожки, просеки и водомоины считаются при такой охоте самыми удобнейшими местами.

Точно такой же способ пришлось нам применить и в Девятовском лесу. Пришлось отхватить часть его, а именно угол, перерезанный поперек большим оврагом, заросшим камышом, тальником и вербой. С одной стороны, овраг этот, образовавшийся в ущелье двух гор, покрыт высоким лесом, с другой, наоборот, — мелколесьем. По мелколесью этому вдоль самого оврага тянулась дорожка. По этой-то дорожке и были расставлены стрелки. Гончие были заведены на противоположный конец угла и должны были идти навстречу нам. Мне достался по жребию 13-й нумер. Лаз был довольно удобный, ибо в этом самом месте дорожка подходила так близко к откосу оврага, что давала мне возможность видеть все дно оврага, а равно и берег его направо и налево. Как только стрелки были расставлены, так весь лес словно замер. Каждый из нас притаил дыхание, окаменел и чувствовал, что минута тревожного ожидания настала. День был превосходный, солнечный, жаркий. Из соседних сел доносился, звон колоколов, ветра ни малейшего… Солнце так и осыпало лучами окрестность. Лес был особенно роскошен. Темная зелень дуба здесь и там, словно громадными букетами, разнообразилась пурпуровыми листьями вяза. В воздухе носились трескучие красные бабочки, гремя своими крылышками, словно трещотками; полет их был короткий, ибо жесткие крылья, которыми они снабжены, не позволяли им совершать далекие перелеты: снимется с одного стебелька, зашумит, затрещит и, словно изнеможенная, падает на землю. Прямо передо мною на противоположном берегу оврага виднелась просека, на которой ночью видели мы подвытых волков. Я стоял как вкопанный, чутко прислушиваясь к малейшему шелесту, к малейшему шороху… Вдруг на дне оврага послышался чей-то говор, послышалось глухое тяпанье топора, скрип тележных колес, и сердце мое мгновенно замерло… „Там народ, — мелькнуло у меня в голове, — народ в том самом месте, где держалось гнездо. Ну, если народ этот Стронул гнездо, и гнездо это перекочевало куда-нибудь в крепь!“ Но в этот самый момент лес словно вздрогнул, словно застонал и весь до последней ветки, до последнего листка огласился адским воем. Стая, насаженная на гнездо, заревела. Здесь было все: и вопль, и стоны, и слезы, и отчаяние, и яростная, злоба. Можно было подумать, что вся котловина была переполнена гончими, что там раздавались не десятки, а тысячи голосов, что там идет ожесточенный бой, бой не на жизнь, а на смерть со всеми его муками и стонами. К вою гончих присоединились и голоса Андриана и Антона. Загремел рог, эхо повторило его в горах… Раздался выстрел, другой, третий, четвертый, послышались выстрелы без конца… Кусты задымились пороховым дымом; где-то на опушке послышался топот коней, крики: „Улю-лю! улю-лю!..“; в котловине раздалось: „Слушь, к нему!“ — и все это перемешалось в такой хаос, от которого и лес и земля приходили в трепет.

— Вот так важно! — раздался вдруг возле меня чей-то незнакомый голос, и вслед за тем я увидал вылезавшего из-под кручи мужика.

— Ты зачем здесь? — крикнул я.

— Что, аль мешаю?

— Известно, мешаешь…

— Нет, ничего… Там уж больше нету бирюков-то… всех покончили.

— Неужто всех?

Но мужик уже не слушал и, присев возле меня, снял шапку и принялся чесать в затылке. Гон между тем действительно стал ослабевать, гнали уже не стайно, а в одиночку… То там отзывался голос, то в другом месте. Видно было по всему, что с гнездом покончили, что разгоряченные псы гнали уже зря, врали и увлекались лишь воспоминанием только что пережитого. Иногда, однако, они опять сваливались, и вой снова оглашал лес. Но это был уже не тот адский дикий вой, который только что раздался в котловине. Можно было догадаться, что гнали уже не по волку, а по лисе. Сидевший рядом со мной мужик, видимо, увлекался. Глаза его горели, рот был полуоткрыт и оживлялся самой восторженной улыбкой…

— Это чьи скалушки-то?

Я сказал.

— Из Саратова, значит?

— Из Саратова.

— Ну, спасибо.

— А что?

— Да так их и надоть, волков-то этих. Проклятые меня в разор разорили.

— Неужели?

— Еще бы. Тут пахота подошла, а они у меня двух, лошадей зарезали.

И, проговорив это, мужик тяжело вздохнул и повесил голову.

— Волки совсем одолели, а тут еще рендатель грызет… Тот уже хуже волка еще!..

— Какой такой арендатель?

— Михал Максимыч… Знаешь, что ли?

— Нет, не знаю.

— Лобченков по фамилии, купец саратовский. Он у города землю арендует, а уж мы у него снимаем. Не дает мне хлеб с поля убрать, да шабаш… „Заплати, говорит, деньги за землю…“ — а где я ему без хлеба-то денег возьму? Так и не дал… А намедни приезжаю на загон, вижу — хлеб мой вымолочен. Приказчик его подъехал, я ему и показываю на солому-то… „Что ж, мол, это такое?“ А он и говорит: „Это не мы, а черкесы, крадучи, обмолотили ночью“, — повернул носом и поехал…

— Что ж теперь делать-то? — спросил я.

— Известно что! Жалиться надоть… Только вряд ли дело-то мое выгорит…

— Почему это?

— А по тому самому, что у Михал Максимыча, вишь, рука есть в городе… Что захочет, то и делает…

И, немного погодя, он прибавил:

— Ох, и продувной только…

— А что?

— Да как же!.. Сам ренты не платит, отсрочку себе охлопотал… „Платить, говорит, нечем, потому у мужиков хлеб не родился и денег нет“… Ему дума отсрочила до будущего года, а с нас все-таки дерет… Вот волк-то какой, кабы вот на этого-то скалушек напустить… Вот это было бы важно!..

Но мужик мгновенно замолк, ибо в это самое время в котловине снова раздался вой, снова раздались крики; „Слушь, к нему!“, стая подвалила, закипела, застонала, послышался треск сучьев, лошадиный топот, хлопанье арапников, поднялась испуганная стая грачей, а вслед за тем раздались выстрелы, и снова кусты задымились пороховым дымом.

Часа через полтора охота в Девятовском лесу была покончена. Андриан стоял уже на бугре и вызывал гончих. Антон метался по лесу, собирая их, и как только встречал пса, так в ту же минуту скакал за ним, хлопал арапником и кричал во все горло: „Влись к нему! Будило, влись в стаю!“ Слышался визг, и бедный пес, поджав хвост и уши, спешил на звук рога. Мы тоже покинули свои места и вышли на полянку. Оказалось, что волков убито было только три и один затравлен борзыми. Волки были убиты гг. Лукиным, Крафтом и Мелитевым. Сверх того была убита одна лиса, кажется, г. Щипанским. Бурбонов остался ни при чем, хотя на нега и выходил волк. Произошло это оттого, что почтенный мой товарищ забыл отодвинуть какую-то пружинку у своего Ланкастера и ружье не выстрелило. Старые волки ушли и, по словам стрелков, никем не были видены. Однако подъехавший Андриан уличил одного из охотников во лжи.

— Вы что же это? — кричал он еще издали. — А?

— Что?

— Как что! Прозевали старуху-то с двумя переярками!..

— Когда?

— Когда! А когда они мимо вас шли… Вот когда!

— Что ты, господь с тобой!..

Но Андриан уже не слушал.

— Эх, вы! — кричал он с пеной у рта. — Туда же лезете… сидели бы себе дома… а то тоже на охоту… ружье купили!.. Мешалку вам в руки-то, а не ружье… Тут орешь-орешь по лесу-то, а он губы распускает….

Я взглянул на рассвирепевшего Андриана и пришел в ужас: лицо его было все в крови, новая верблюжья чуйка представляла из себя сплошные лохмотья, знаменитой рваной фуражки не существовало, растрепанные волосы были всклокочены и усыпаны прутиками и листками, словно убран он за свои подвиги венком из лавров… Так ободрался этот несчастный человек, что на него жаль было смотреть…

В Курдюмский лес мы с Бурбоновым не поехали и, закусив немного, распростились с товарищами, сели в тележку и направились в Саратов. Проезжая мимо грузиновских хуторов, мы встретили Ивана Иваныча. На этот раз он нанял какого-то парня, который и вел под уздцы его сварливую лошадь.

— Ну что, кончили в Девятовке? — кричал он нам.

— Кончили.

— Убили что-нибудь?

— Четырех волков и лису, — ответил я.

— Отлично!

— А вы все еще не доехали?

— Теперь скоро доеду…

И, проговорив это, он принялся понукать парня, чтобы тот шибче бежал. Бурбонов лежал, запрокинувшись на спинку тележки, и весело хохотал.

II. ОХОТНИЧИЙ ДВОР

В предыдущем рассказе моем «Волки» я успел уже отчасти познакомить моих читателей с Андрианом, тем самым доезжачим, с которым ездил я в Девятовской лес подвывать волков. Спустя несколько дней после описанного мне довелось познакомиться с Андрианом еще короче. На этот раз я встретился с ним не в лесу, не в обществе подвытой стаи волков, не в роскошную лунную ночь, а в собственной его квартире, в кругу его семейной обстановки, среди псов и щенков, в том самом охотничьем дворе, 6 котором я тоже успел уже сказать вам несколько слов.

Дело было так.

Узнав о начавшемся пролете вальдшнепов, я отправился к г. Сапину, выпросил у него разрешение охотиться в его лесах, взял с собою одного из типографских наборщиков по имени Кондратия Кузьмича и часов в шесть утра был уже в лесу. Мы начали с монастырской рощи. Кондратий Кузьмич, знавший прекрасно места, рассказал мне обстоятельно, где именно держится вальдшнеп, посоветовал идти полугорьями и, столь же обстоятельно изложив передо мною й собственный свой маршрут, вежливо раскланялся, пожелал мне удачи и, крикнув своего Азора, отправился низами. Мы положили сойтись на сапинских дачах.

День был прелестный, тихий, солнечный и до того теплый, что я с головы до ног был одет в летний костюм. Лес был покрыт еще листьями, теми осенними, роскошными, пестрыми листьями, которые придают ему особенный живописный наряд. Я шел и восхищался этой картиной. Что за прелесть! Рядом с темной зеленью дуба трепещет и золотится пожелтевшей листвой своей стройная осинка, а рядом с нею, словно обагренный кровью, могучий кряжистый Клен… То же самое и под ногами: возле побугревшего листа ландышей — изумрудная бархатная зелень мха, дикой мяты и тут же рядом несколько шляпок сочных, словно покрытых лаком, опенок. Точно крохотные зонтики, повыскакали они из земли, топырятся, пыжатся и словно напрашиваются в кузов…

Только что выбрался я на полугорье, как чуть не из-под ног выскочил русак. Точно сумасшедший, вылетел он, зашумел сухими листьями, бросился направо, метнулся налево и вдруг, поднявшись на задние лапы, принялся было смотреть на меня косыми глазами своими, но, увидав собаку, струсил и пустился без оглядки в самую кручь горы. Долго еще побелевшая шкурка его мелькала в стволах деревьев, долго еще слышался шорох торопливой скачки его, наконец, завалившись за гору, он исчез. Здесь и там звенели резвые синички — это, кажется, единственные певуньи осеннего леса, остальные или покинули его, или замолкли… Только стрекотали еще сороки и, перелетая с дерева на дерево, словно сплетничали между собою, словно ссорились, ругались, шумно хлопая своими крыльями и хвостами… Люблю я этот осенний лес!..

Достигнув полугорья, я послал вперед свою Лэди и пошел следом за нею. Часов пять прошатался я по этим горам; сначала держался средины полугорья, но, не подняв ни единого вальдшнепа, принялся, как говорится, ходить зря, то спускаясь вниз, то взбираясь на самые макушки гор, но и эти маневры, кроме усталости, не принесли ничего… Я не видал ни единого вальдшнепа… Не слыша выстрелов и со стороны Кондратия Кузьмича, я заключил, что и он бродит так же безуспешно, как и я… Наконец, часам к 12 пополудни, усталый и измученный от продолжительной ходьбы, я добрался до того ущелья, по которому раскинуты сапинские дачи. Словно крошечный городок представился моему взгляду.

Но мне было уже не до созерцания красот пейзажа, мне хотелось посидеть, поесть и отдохнуть… Я спустился с горы и принялся звать Кондратия Кузьмича.

— Кондратий Кузьмич! — кричал я во все горлў.

Но вместо Кондратия Кузьмича вылетели на меня несколько дворовых лохматых собак и с диким лаем набросились на меня,

— Кондратий Кузьмич! — кричал я. — Где вы? Ау! Год, гоп!..

Но ни мои «ау», ни мои «гоп-гопы» ничего не помогли. Кондратий Кузьмич словно в землю ушел. Собаки между тем окружили мою Лэди и принялись тормошить ее со всех сторон. Лай их далеко разносился по ущелью, раскатывался по горам, поднял целую стаю голубей, и, конечно, долго бы не справился я с этими озлобленными псами, если бы не вышел ко мне на помощь какой-то благообразный старик с длинною седою бородой, одетый в ваточное сак-пальто.

— Цыц! — крикнул он. — Цыц, вы, дьяволы!

Дьяволы мгновенно рассыпались в разные стороны, поворчали еще немного и затем расселись поодаль, посматривая на нас.

— Не вы ли г. Веселов? — спросил я.

Старин вежливо приподнял фуражку, вежливо раскланялся и отрекомендовался, что он действительно не кто иной, как Веселов — садовник сапинских дач.

— К вам есть записка от г. Сапина, — проговорил я, подавая письмо. — Он был так любезен, что разрешил мне охотиться в своих дачах.

— Очень приятно-с, — проговорил Веселов.

— Здесь на этих дачах я должен сойтись с другим охотником-товарищем. Скажите, не был здесь охотник в черном пиджаке, пуховой шляпе и с кожаной сумкой через плечо?

— Не видал-с! — проговорил Веселов. — Может быть, здесь, на дачах, нет ли его… Может быть, не сидит ли на какой-нибудь террасе или на каком-нибудь балконе… Посмотримте-с… может, и найдем-с…

Мы обошли все дачи: побывали в шахматной, переносной, павильонной, мониторе, облазили все башни, всё балконы, заглядывали под мосты, но, увы, Кондратия Кузьмича не было нигде. Наконец, забравшись на какую-то самую высокую башню, я, словно муэдзин, призывающий с минарета правоверных на молитву, принялся кричать во все стороны Кондратия Кузьмича. В силу подражания принялся за то же самое и г. Веселое.

— Кондратий Кузьмич! — кричал я с башни.

— Кондратий Кузьмич! — кричал Веселов.

Но, увы, крики наши пропадали даром. Их только повторяло эхо и, повторяя, словно смеялось над нами, словно передразнивало нас и, вдоволь насмеявшись, прятало звуки в темные ущелья…

Я сделал два выстрела, но и эти выстрелы так же, как и крики, были только повторены эхом и тем же порядком умолкли.

— Должно быть, нет-с! — проговорил Веселов и вслед за тем, как бы желая довершить свое одолжение, приложил обе ладони ко рту, откашлялся и, словно в трубу, прокричал благим матом:

— Кон-дра-тий Кузь-мич!

Кондратий Кузьмич! — повторило эхо раза два-три, и все замерло.

— Нет-с, — успокоил меня Веселов.

Делать было нечего. Взывания к правоверному остались ни при чем, и минарет приходилось покидать. Досаднее всего было то, что Кондратий Кузьмич обязательно взялся носить на себе мою сумку с провизией, там, в сумке этой, находились все мои съестные припасы, как-то: бутылка портвейну, сыр, икра, белый хлеб и даже запас папирос и сигар. Что было делать? Возвращаться в город не хотелось. Я порешил так: пройти ущелье вплоть до дачи г. Тендзягольского, закусить у него по знакомству, отдохнуть и затем, поднявшись на гору, идти по направлению к охотничьему двору. Так я и сделал. Я распростился с Веселовым, голос которого заметно охрип, и, крикнув свою Лэди, отправился в путь. Собаки снова было набросились на меня, но ненадолго, ибо при первом же: «цыц!», вылетевшему из охрипших уст Веселова, они оставили меня в покое и разошлись по своим местам.

Однако утолить свой голод и жажду на дачах г. Тендзягольского мне не пришлось, ибо почтенный Юрий Антонович, как истый хлопотун, успел уже переселиться в город и все свои дачи забил наглухо досками. Мне только пришлось сорвать два-три уцелевших от мороза георгина, несколько цветков настурций, и с букетом этим отправился под гостеприимный кров Андриана.

Переход мой от сапинских дач до охотничьего двора был столь же удачен, как и предыдущий. Я не видал ничего, кроме одного ежа, тотчас же при виде меня свернувшегося в клубок. Лэди набросилась было на него, но тотчас же отскочила и принялась неистово лаять и визжать.

Наконец, часов в пять вечера я добрался до охотничьего двора. Первое, что бросилось мне в глаза, это Андриан, сидевший на завалинке. В одной руке у него было шило, в другой дратва, а между ущемленных коленок торчал кожаный ошейник.

— Здравствуйте, — проговорил он.

— Здравствуй.

— Охотились?

— Да.

— Где же дичь-то?

— Дичи нет.

— Попусту, значит, проходили?

— Попусту.

Я подсел к нему.

— Это что ты делаешь?

— Ошейник чиню… Намедни на Громиле лопнул.

И потом, как-то прищурившись, улыбнувшись и фыркнув носом, он глянул мне прямо в лицо и проговорил:

— А ведь проклятые-то опять пришли.

— Какие проклятые?

— Да волки-то… Два старика и переярок.

— Ты почем знаешь?

— Отзывались… как же не знать… Я сегодня ночью опять ездил…

— Ну что же?

— Ничего… выходили…

— Подвывал?

— Ништо. Один-ат на ногу жалуется… мотри, зацепил кто-нибудь…

— И близко подходили?.

— Возле были… Один лобастый такой… полено здоровенное…

— Это что такое значит: полено?

— Нешто не знаете? — удивился Андриан.

Я притворился, что не знаю.

— А еще охотник! — крикнул он. — Известно — хвост! У волка хвост называется поленом, а у лисы трубой.

— Один ездил?

— Один…

— Уж они тебя разорвут когда-нибудь.

— Ну! зачем они разорвут…

— А что, — перебил я его, — есть мне очень хочется, с утра ничего не ел… Нельзя ли яичницу изготовить да самовар поставить?

— Что ж, ничего, это можно.

— Хозяйка твоя дома, что ли?

— Куда же ей деваться-то? Знамо, дома… бабье дело известно какое… ухват да наперсток с иглой…

— Так можно, значит?

— Известно, можно…

Андриан свернул дратву, свернул ошейник, сунул в карман шило и нырнул в калитку. Вслед за ним пошел и я.

Однако позвольте познакомить вас покороче с этим Андрианом.

С виду доезжачий Андриан был самый обыкновенный мужичишка: небольшого роста, невзрачный, с лицом, заросшим не то рыжими, не то желтоватыми волосами, с приплюснутым, постоянно лупившимся носом и какими-то светло-голубыми, словно рачьими, глазами. Он носил длинные волосы, подстриженные «в скобку», часто встряхивал ими и спереди имел вихор, весьма походивший на вычурно зачесанный тупей. Одевался Андриан тоже мужик мужиком: носил красные рубахи с косым воротом и желтые верблюжьего сукна штаны, заправленные за голенища сапог. Словом, в нем не было ничего такого, что бы могло придать какую n6h то ни было типичность, какую бы то ни было особенность. Но все это было только с виду, в сущности же Андриан вовсе не походил на обыкновенного мужика. Он страстно любил собак, страстно любил охоту, знал поименно всех «господ охотников» не только Саратовской, но и соседних губерний и точно так же отлично помнил клички всех более или менее знаменитых собак, их родословную, цвет и отличительные их качества. Андриану было лет сорок пять с лишком. К кружку саратовских охотников он относился как-то не с особенным уважением: за охотников их не считал (может быть, потому, что кружок не имел борзых) и терпеть не мог немцев. Только к «лицам благородного сословия», как он называл дворян, он относился с видимым почтением, усматривая в них как бы отпрыски тех «господ», с которыми когда-то в старые годы вожжался. Андриан как бы гордился этими «старыми годами», любил вспоминать о них, а о знаменитых охотах Столыпина, Мачеварионова, Лихачева, Каракозова и других говорил даже с каким-то упоением, захлебываясь, заливаясь и чуть не со слезами на глазах.

Мыкаясь всю жизнь свою с гончими, немудрено, что Андриан знал как свои пять пальцев и все охотничьи места. Он знал поименно каждый остров, все особенности этого острова, лесные дорожки, перемычки, овраги, лисьи норы, мочажины; знал, как и где именно пойдет зверь, и искренно сокрушался, что все эти охотничьи Палестины с каждым годом все вырубаются и вырубаются. Он помнил, например, что Буданиха и Плетневка считались самыми зверьистыми местами, что в Буданиху приезжали на охоту за 200, за 300 верст, а теперь Буданиха эта вырублена сплошь, выбита скотиной и до того оголена, что даже зайцу негде притулиться. Точно то же происходит, по его словам, и с островами по течению рек: Медведицы, Хопра, Вороны, Аркадака и других.

Семья Андриана была довольна значительная: она состояла из его жены, Агафьи, трех сыновей, из которых старший, Николашка, обучался в какой-то школе в Саратове, и грудной девочки. На жену свою Андриан смотрел как на необходимость «по домашности» и в разговоры с нею не вступал. Он и вообще на женщин, так же, как и на немцев, не, обращал внимания и почему-то и тех и других называл «баловством». Только под пьяную руку иногда подлетит, бывало, к какой-нибудь бабе, ширнет ее, помнет, а затем, наддав коленкой, отойдет прочь. В молодости, однако, Андриан был не таков: «баловства» не гнушался, был любим девками и бабами, и хотя даже и тогда особенного уважения к ним не питал, но тем не менее и не брезгал. В то, время он умел и песенку сыграть, и на балалайке отбренчать, и подарочки дарить. То, бывало, колечко купит, то платочек, то орешков и, глядишь, стоит где-нибудь у плетня огорода, обнявшись с красавицей, прильнет, бывало, к щеке ее, да так и замрет.

Когда-то Андриан был, конечно, крепостным человеком и принадлежал помещику капитану Будораге. Будорага этот был в полном смысле слова «широкая натура». Любил поесть, любил выпить и хотя состоянием обладал небольшим, имел всего душ триста, но охоту держал большую. С охотой этой капитан всю осень перекочевывал с места на место, забирался иногда в соседние губернии, соединялся с другими охотами, прихватывал с собой «мелкотравчатых», травил волков, лисицу, зайцев, пил, ел, сибаритничал и наконец досибаритничался до того, что промотал все свои души и умер в нищете. В сущности был он человек не злой, но на охоте под пьяную руку доходил иногда до жестокости: порол охотников, порол пастухов, заступавшихся за свои стада, порол лошадей, порол собак…

В охоту капитана Будораги Андриан попал с малолетства. Сначала был «корытничим» и мальчиком при псарне, затем выжлятником и, наконец, был возведен в должность доезжачего. Будучи «корытничим», Андриан жил в землянке грязной, сырой вместе с собачьим кухмистером хуже всякой собаки, ибо для собак были поделаны в закутах нары, на которые ежедневно постилалась солома, а у него никаких нар не было. Зимой каменные стены землянки промерзали насквозь и покрывались ледяной корой, а весной и осенью сквозь стены сочилась вода, стекала на земляной пол и превращала его в болото. В землянке этой в особом котле варился «махан», заваривалась овсянка, и пар от котла густым облаком наполнял землянку. Только весной и летом Андриан оживал. Он вылезал тогда из землянки, как сурок из норы, и целые дни проводил на воздухе, отогреваясь на солнышке и любуясь красивыми окрестностями. Иногда он брал с собою щенков и уходил с ними в поле; ляжет, бывало, там на спину, а глупые щенки примутся сначала лаять на него, потом лизать лицо и руки, затем, вскарабкавшись на грудь и живот, теребить его за платье. И Андриан рад, бывало, хохочет и переворачивается с боку набок. Доставались Андриану колотушки и от кухмистера, я от выжлятников, и от псаря, но колотушкам этим он не придавал особенного значения, только почешется, бывало, и вообще жизнью на псарне был даже доволен. Он привязался к собакам, которых знал еще слепыми; привязался к людям; оделявшим его колотушками; привязался к лошадям, к бесшабашной охотничьей жизни и до того сроднился с жизнью на псарне, с ее обыденными порядками, с гамом и воем собак, с хлопаньем арапников и звуком рогов, что когда наступала осень, когда охота уходила и на псарне оставался он один с щенками, то ему становилось невыносимо скучно. Он бродил из угла в угол, заглядывал в опустевшие закуты, в опустевшие конюшни и мысленно переносился туда, где происходила лихая травля волков, лисиц и зайцев, где острова наполнялись ревом гона, где гремели рога и голоса доезжачих и выжлятников, где ночью горели разложенные костры, а вокруг костров этих лилось вино, воздух оглашался песнями и земля потрясалась плясками.

Наконец наступила и его пора. Андриану минуло 15 лет, и его сделали выжлятником. Тот, кто знает обязанности выжлятника, тот поймет, конечно, что доля его незавидная… Целый день с утра и до ночи мычется этот несчастный человек, сидя на своей лошади, и минуты нет у него свободной. Только что набросит гончих, как уж он изволь помогать доезжачему. Пошел ли зверь на кругах, он должен его перескакать и направить в стаю, а если перевидит зверя, тотчас же в рог давай голос: по волку с двумя перебоями, по лисе — с одним. Прорвутся гончие — доезжачий; на месте стоит, в рог отзывает, а выжлятник лети за гончими, отхлопывай их и ори во всю мочь: «Чу! Слушай рог!!!». Если в острове есть красный зверь, а гончие натекли на зайца — он спеши остановить их и направить на доезжачего; перевидит выжлятник во время гона отсталых гончих, изволь подбить их и опять ори: «Чу! к нему!!.» Доезжачий уж вышел из острова, подзывает гончих, уж охотники давно спешились и успели уже пропустить по третьей, а то и по четвертой, а выжлятник все еще мычется по лесу, подбивая к рогу отсталых; лошадь его в мыле, рожа в крови, во рту пересохло, горло от крика перехватило, а он все; мычется и ждет не дождется той минуты, когда доезжачий сделает ему позыв: «Иди вон!»

Тем не менее, однако, Андриан был счастлив. С поступлением в выжлятники колотушки заменились уже «лупцовками» со стороны доезжачего, но и «лупцовки» эти не заглушили в Андриане страсти к охоте. Ему нравилась эта дикая, разгульная жизнь, и с каждою осенью он пристращивался к ней все более и более. Года четыре пробыл он выжлятником и, наконец, попал в доезжачие. С поступлением в доезжачие Андриан, так сказать, достиг высшей ступени, охотничьей иерархии. Он сделался уже начальством, под его командой находились уже выжлятники, и ему не было, уже надобности мыкаться по острову и ждать позыва: «Иди он!» Степенно подъезжал он к острову, останавливался от него саженях во ста, чтобы до наброса не побудить зверя, и, дождавшись сигнала в рог в два тона, что означало: «На… брось!» или «Ме…чи!» — он с помощью выжлятников размыкал гончих и, постояв минут пять, пускал их в остров. Ш в ту же минуту остров оглашался его криком. «Полезь, — кричал он, — полезь, гончие, полезь! Собаченьки, добудь, добудь! Сюда, други! Сюда, родные! Тут улез! Тут, улез!» И порсканье его с звонками, переливами и прибаутками раздавалось по всему лесу. Но вот слышит Андриан, что Цыганка тонким дискантом отозвалась по следу, завторил ей Докучай, затянул басом Помыкай, и Андриан встрепенулся. Мигом летит он в ту сторону. «Чу! к нему! — кривит он, подзадоривая стаю к вожакам. — Чу! к нему!» — и во все время гона держится на слуху у гончих… И все это Андриан проделывал не суетясь, не торопясь, а, напротив, как-то даже степенно и важно. Он как-то всегда умел вовремя справить гончих и, несмотря ни на какую обширность и заразистость острова, выставить зверя в поле. Он не суетился, а между тем гончие гнали у него стайно, не в отбой и не вразбивку; зверя в острове не душил, а выставлял на охотников; по острову зря не носился и лошадей не мучил.

Несмотря, однако, на все это, Андриан не всегда угождал сумасбродному капитану, и редкое поле проходило без «лупцовки». Раз как-то он до полусмерти избил Андриана. Дело было так: требовалось из одного громадного леса перевести выводок волков в отъемный остров, отделявшийся от леса небольшой перемычкой. Поступают в подобных случаях таким образом: едут в остров, начинают подвывать волков и, когда волки перейдут, спешат обставить остров охотниками, чтобы преградить волкам путь к отступлению, и набрасывают в остров гончих. Точно так поступил и Андриан, он перевел волков, но капитан запоздал, и, когда гончие были наброшены, волков уже в острове не было. Стая прошла остров молча и капитан вмиг рассвирепел. С поднятым арапником подскакал он к Андриану, соскочил с лошади и принялся колотить его и по лицу и по голове. Кровь брызнула, но кровь эта не остановила расходившейся барской руки — удары арапника продолжали сыпаться, и никто не заступился за несчастного Андриана: ни «лица благородного сословия», бывшие тут же, ни выжлятники, ни борзятники… Заступилась только за своего пестуна стая гончих, стая псов, кормившихся падалью и овсянкой, и как только Андриан упал без чувств на землю, так эти четвероногие мстители и заступники накинулись на капитана Будорагу и чуть не разорвали его на части.

Андриан прохворал месяца два и с этих пор не мог хладнокровно говорить про своего господина и даже выключил его из числа «лиц благородного сословия». Впрочем, Андриан в качестве доезжачего пробыл у него недолго, и в следующую же весну капитан продал его за 150 р. помещику Курганову в Симбирскую губернию. Несколько раз допрашивал я Андриана, за что именно капитан разгневался на него, но на все мои допросы Андриан отвечал только, что «маленичко сшалил!». В чем именно состояла эта шалость, он, однако, не говорил, и только впоследствии я узнал, что шалость эта заключалась в следующем. У капитана была возлюбленная по имени Глаша. Глаша эта была из дворовых девок и отличалась хорошенькими, лукавыми глазками, каштановой роскошной косой, белизною лица, хорошеньким ротиком, украшенным рядом белых зубов, и стройностью талии. Капитан пленился ею в то время, когда Глаша, подоткнув подол платья и засучив рукава, полоскала в реке белье. Нагнувшись, она напевала какую-то песенку и в такт этой песенке била вальком по белью. Капитан стоял сзади и любовался Глашей, наконец, не вытерпел, подкрался к девушке и ущипнул ее. Глаша ахнула, валек вывалился из рук ее, а раскрасневшееся лицо и разгоревшиеся глазки словно обожгли барина. Дня два шли переговоры, а на третий, когда сумерки окутали барский двор, дворня видела, как старая ключница через заднее крыльцо вместе с пятнадцатилетней Глашей шмыгнула в барский дом. Прошло после этого года три, у Глаши было уже двое детей, но даже и дети эти не могли заставить ее привязаться к старому, ненавистному капитану. Девушка искала иной любви, такой, чтобы и ее собственное сердечко не билось спокойно и ровно, чтобы и ее руки искали объятий, чтобы и ее губки жаждали поцелуя, да такого поцелуя, от которого бы кровь закипела, в глазах помутилось и голова кругом пошла!.. И вот, стоя у окна с ребенком у груди, Глаша начала засматриваться на молодого доезжачего. Некрасив он был, правда, но девушке нравилась в нем удаль безответная, песня широкая да нрав веселый! От таких взглядов до сердечной речи недалеко: встретились как-то Андриан с Глашей в саду, перекинулись несколькими словами, пошутили, посмеялись и разошлись. Встретились еще раз, опять пошутили, только на этот раз, расставаясь, Андриан как-то незаметно притянул к себе Глашу и крепко поцеловал ее в щеку. При третьей встрече он только было обнял Глашу, только было прижал ее к себе, как вдруг, откуда ни возьмись, капитан — и на следующий же день Андриан был отправлен к Курганову. Андриан даже не простился ни с кем, он только зашел на псарку, перегладил и перецеловал всех своих заступников, крикнул на них: «Стой! гончие, в кучу!», когда они вздумали было завыть, и, отерев кулаком слезы, зашагал с барским письмом за пазухой в Симбирскую губернию к новому своему помещику.

С освобождением крестьян сделался и Андриан вольной птицей. Но даже и воля не заглушила в нем страсти к охоте, напротив, он еще сильнее привязался к ней. Он перебывал почти во всех охотах и с особенным удовольствием вспоминал то блаженное время, когда он служил в охоте Лихачева под руководством идеала псарей знаменитого Василия Трифонова, когда-то купленного Лихачевым за три тысячи рублей. У Лихачева он пробыл несколько лет кряду, и, когда охота эта, подобно многим другим, исчезла с лица земли, Андриан поступил в кружок охотников и поселился в описываемом охотничьем дворе…

К этому-то Андриану я и завернул отдохнуть.

Только что переступили мы с Андрианом за порог калитки и только что гончие сметили следовавшую за мною с поджатым хвостом Лэди, как в ту же минуту псарный двор огласился неистовым лаем и воем, и вся стая гончих, словно стадо диких зверей, поднялась на ноги и набросилась было на нас, но Андриан быстро водворил порядок.

— Стой! — загремел он. — Стой! в кучу!

И в ту же секунду все смолкло: гончие откинулись назад, свалились в кучу и, молча прижавшись в угол двора, покорно завиляли хвостами.

— Стой! — крикнул еще раз Андриан и затем, пропустив в сени вертевшуюся у ног Лэди, проговорил, обращаясь ко мне:

— Пожалуйте, не бойтесь.

Немного погодя я был уже в комнате Андриана и, сняв с себя охотничьи доспехи, сидел на скамье возле окна, выводившего на псарку. Я был совершенно счастлив и, вытянув утомленные долгой и напрасной ходьбой ноги, отдыхал в полном смысле этого слова. Помещение Андриана оказалось весьма приличным. Оно состояло из небольшой комнатки, обшитой гладко выстроганным тесом, с русской печью в углу, в которой была пристроена еще небольшая печурка с вмазанным в нее котлом. В котле этом кипела вода. В углу против печки помещалась небольшая кровать, заваленная каким-то тряпьем и полушубками, на которой сидело двое чумазых ребят с баранками в руках. Ребята эти были дети Аидриана. Небольшой киот с образами, шкапчик с чайной посудой, дубовый стол и несколько развешанных по стене ошейников, арапников, кинжалов и два медных рога довершали убранство комнаты. Жена Аидриана, Агафья, женщина лет 35, худая, сморщенная, с грудями в виде табачных кисетов, копошилась у печки, вытаскивая чугун с наваром для собак. При виде ее Андриан словно вспомнил о моем голоде.

— Самовар ставь! — крикнул он. — Скорее, скорее. А потом яичницу изготовь на сковородке… Яйца-то есть, что ли?

— С пяточок наберется, — проныла Агафья.

— Ну и ладно… Ставь, ставь самовар-ат…

Агафья засуетилась, поставила на край печки чугун, прибрала ухват, сняла с полки самовар и торопливо вышла с ним в сени.

— Это твои дети? — спросил я Андриана, смотря на ребят.

— Ништо, мои… да тут не все еще… Там в чулане есть девчонка, да в Саратове один в училище учится… Наши охотники, значит, определили его туда на свой кошт, по два рубля с человека в год платят.

— В каком это училище?

— Там, возле Киновии, по Московской налево…

— А эти учатся?

— Старшего-то Антошка-выжлятник обучает.

И, помянув Антошку, он проговорил с беспокойством:

— Чтой-то долго нет его…

— Кого это?

— Да Антошки-то! В Саратов, к Митрофану Павловичу услал его, еще солнышко не вставало…

— Зачем?

— Да вот доложиться, что в Девятовке волки опять обозначились. Взять бы их надоть… чего же им шататься-то… Пусть охотникам повестки дадут…

И, немного помолчав и почесав в затылке, он прибавил:

— Так в те поры немец прозевал их…

— Какой немец?

— А право не знаю, как его звать-то!.. «Лиц благородного сословия» я всех поименно знаю, а этих-то, шут их запомнит!.. Сам своими глазами видел… Волк-то мимо его скачет, а он в другую сторону глаза-то таращит… Шагах в десяти от него был… Ну, а что, каковы наши гончурки-то? — спросил вдруг Андриан и улыбнулся самой глупейшей улыбкой.

— Ничего, гончие хорошие.

Андриан даже обиделся.

— Как это «ничего»? — проговорил он. — Да вы лучше-то видали ли когда?

— Есть и лучше…

— Есть, да редко… вот что-с… Вы, значит, не понимаете ничего. Гончие наши в натечке зверя чуткие, мастероватые, полазистые, нестомчивые, окромя того паратые — у зверя на хвосте висят… вот что-с!.. Тут уже недосуг зверю разнюхивать да разглядывать, а настоящим лазом идет… Зверогоны лихие… А вы — «ничего»!.. Разве так-то можно говорить!..

— А которые из них лучше всех? — спросил я.

— Вот то-то и есть!.. На охоте были, а не знаете… Ворон да Хлестало… Уж это мастера, вожаки!.. Уж эти не сорвут, не пролезут мимо зверя, хоша бы он через реку отбыл или мокрыми и каменистыми местами побежал… Уж у них — шалаш! ни упалого, ни отселого, ни удалелого зверя нет… Вот что-с!.. Помните, намедни в Девятовке-то гон-то каков был. У меня индо шкура задрожала… Ведь я тоже не у плохого доезжачего-то обучался, поди, слышали про Василия-то Трифоныча?

— Как не слыхать!

— Доезжачий был первейший. Недаром за него Лихачев-то три тысячи рубликов отвалил. Тоже всякий-то с делом этим не управится. И ездить привычку надо иметь, да и гончих составить тоже умение требуется.

В это время Агафья принесла самовар и, поставив его на стол, принялась собирать чайную посуду.

— А что, махан-то варится, что ли? — спросил ее Андриан.

— Готов.

— Это что значит «махай»?

— А вы не знаете?

— Не знаю.

— Что же вы немец, что ли?

— Да это слово-то нерусское…

— Чудесно, — проговорил Андриан укоризненно, — а еще охотник!..

И потом вдруг, обратись к меньшому своему сынишке, клопу лет четырех, проговорил:

— Сережка! Научи охотника-то, что маханом прозывается…

— Мясо лошадиное! — прогнусил Сережка. Андриан даже расхохотался.

— Эх, вы! — проговорил он и, взяв фуражку, вышел из комнаты.

Как только показался он на дворе, как гончие снова разволновались.

— Что, милые! Что, гончурки? — кричал Андриан, лаская собак. — Проголодались, видно… Погоди, вот Антошка приедет… мигом накормлю. Ого-го-го-го!.. Стой, в кучу! Хлестало, Звонило… Стой!..

И, приласкав и потрепав собак, он вместе с ними отправился по направлению к калитке. Антошка, видимо, беспокоил его… Он подошел к калитке, приложил ко лбу руку козырьком и принялся смотреть на извивавшуюся лентой дорогу. Между тем Агафья успела уже поставить на стол чай, сахар и стакан с блюдечком.

— Вам сливок не подать ли? — спросила она.

— А разве есть?

— Как же не быть! Тоже, поди, коровенку держим… С малыми ребятами нетто можно без коровенки…..

— А коли есть, так давай.

— Сейчас, только на ледник схожу… Я вам всю бадеечку принесу, там как знаете, так сами сливочки-то и снимайте.

— Ну ладно, тащи всю бадеечку.

Агафья вышла, а я принялся заваривать чай, как вдруг со двора долетел ко мне озлобленный крик Агафьи.

— Ах, окаянный! ах, непутевый! — кричала она, размахивая пустой бадейкой. — Ах, бестыжие глаза твои!.. Опять украл… опять стискал… Ах ты, татарин лопоухий… ах ты, разбойник… совести в тебе нету!..

Я даже окно растворил.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Да что? Ведь опять стащил… Только было сегодня бадеечку надоила, только было хотела вечерком ребятишек молочком напоить… глядь, а бадеечка-то пуста…

И, снова помахав бадейкой, она вдруг обратилась к калитке, в которой стоял Андриан, все еще продолжавший пристально смотреть на дорогу в ожидании Антошки, и завыла в голос:

— Ты что это, окаянный, делаешь?!. Что же мне запирать, что ли, от тебя ледник-то!.. Запирать, что ли!.. Говори: куда молоко-то девал? Опять на щенков на своих извел, треклятых…

— Ну, а ты не ори, сволочь! — раздался голос Андриана.

— Ах ты, вор эдакий! Ты хоть бы о детях-то помыслил… У собственных своих детищей ради щенков молоко ворует! а?.. Ну, не бесстыжие ли глаза твои!..

Но Андриан даже и вниманья не обращал на вопли жены и, как ни в чем не бывало, продолжал себе глядеть на дорогу.

— Что такое случилось? — спросил я Агафью, когда та взошла в комнату.

— Нет вам сливок! — оборвала она. — Все до капельки украл.

— Кто?

— Известно, кто у нас здесь молоко-то ворует!

— Неужто Андриан?

— Кому же еще?

Я даже расхохотался.

— Вам смешно, а мне не до смеху. Как только заглядишься, так и поминай как звали! Сегодня утром целую бадейку доверху налила, нарочно в угол припрятала и капустой прикрыла… Так нет! нашел-таки проклятый… Ну, постой же, — прибавила она, стуча кулаком по столу, — постой же, я тебя проучу… только попробуй еще!.. Не посмотрю, что муж… за шиворот — и к мировому… Только попробуй… Я тебе докажу, как у детей молоко воровать!..

Но в это время раздался скрип ворот, и во двор верхом на коне въехал Антошка. Следом за ним, переваливаясь с боку на бок, шел Андриан.

— Что долго? — спрашивал он соскочившего с седла выжлятника.

— Да в городе не было его, — отвечал тот. — За «вальшнеками» ездил… Только недавно вернулся.

— Ну что ж?

— Сейчас сам сюда будет.

— Говорил про волков-то?

— Говорил. Хорошо, говорит, сейчас сам приеду; посоветуемся тогда…

— Те-ек!.. — протянул Андриан задумчиво, но тут же встрепенулся и прибавил:- Ну ладно! расседлывай же скорее лошадь, да давай собак кормить.

И, обратясь к собакам, он загоготал во все горло:

— О-го-го, собаченьки! Сюда, сюда, родимые!..

Я взглянул в окно, и только одна голова Андриана высовывалась из-за облапившей его со всех сторон стаи гончих.

Я напился чаю, съел целую сковородку яичницы, накормил свою Лэди и начал уже собираться домой, как вдруг к охотничьему двору подкатила тележка, запряженная парою рыженьких лошадок. Приехавший был не кто иной, как распорядитель охоты.

— А! какими судьбами? — проговорил он, увидав меня.

Я рассказал ему про свои похождения, про неудачу и наконец про исчезновение Кондратия Кузьмича с сумкой с провизией и сигарами.

— Какой это Кондратий Кузьмич? — спросил он.

— Наборщик из типографии. Мы с ним вместе было по вальдшнепам пошли.

Митрофан Павлович даже расхохотался.

— Поздравляю! — проговорил он. — Да я этого Кондратия Кузьмича часов в девять утра на Немецкой встретил. Шел он с ружьем, с сумкой и с собакой.

— А разве вы его знаете?

— Еще бы! Я, батюшка, всех охотников знаю… Слава тебе, господи! Не первый год охочусь… Я еще спросил его: «Откуда, мол, волшебный стрелок?» — «Из монастыря!» — говорит. «Говеете, что ли?» — «Нет, говорит, разговляться собираюсь!» — и при этом похлопал по сумке… Ну а теперь что намерены делать?

— А теперь хочу домой идти.

— Пешком?

— Пешком,

— С ума вы сошли! Да разве это возможное дело!..

— Как же быть-то!

— А вот как. Я сейчас распоряжусь охотой и потом вас довезу.

И, проговорив это, он крикнул Андриана.

— Ну что, как? — спросил он его.

— Да ничего-с, все слава богу-с… Волки опять здесь в Девятовке.

— Проверял?

— Ништо, проверял.

— Все налицо?

— Все… Один старик на ногу жалуется. И, немного помолчав, он прибавил:

— Я бы советовал взять их…

— А я было в Побочную хотел… Тут три праздника кряду будут, мне и хотелось в Побочную…

— В городской лес, значит? — спросил Андриан.

— Первый день городской взять, а на другой-то Будаииху да Плетиевский враг… Ты как думаешь?

— Что ж, и туда можно… Острова зверистые… Только в городском-то надо прежде норы заткнуть в той вершине, на которой лесная сторожка-то стоит.

— Так и порешим. Завтра с утра ты пойдешь в Побочную, переночуешь, переднюешь, а послезавтраго к вечерку-то и мы подъедем.

— Где же останавливаться-то? — спросил Андриан. — На сапинеком дворе, у немцев, что ли?

— У немцев, конечно.

Андриан даже в затылке почесал.

— Что, не нравится?

— Не люблю я их, шутов…

— Ну как же быть! больше негде…

— Известно, негде… Только уж вы прикажите подводу взять, потому без овсянки туда невозможно.

— Конечно… А что собаки — в исправности?

— Ничего.

— А Набат?

— Все по-прежнему.

— Ты бы масла ему дал, чтобы псовину-то очистить. Ну, а щенки?

Услыхав этот вопрос, Андриан даже просиял, встрепенулся как-то и, защурив глаза, заговорил нараспев:

— Щенки у меня, Митрофан Павлович, вот в каком порядке, что лучше желать нельзя. На редкость — вот какие щенки… Уж я их и к рогу приучил… И такие-то позывистые стали, что не хуже стариков… Состаил их, к стойке приучил, а на смычках куда хошь веди… Вот какие щенки!

Минут 10 распевал Андриан про этих щенков и высыпал, кажется, целую кучу охотничьих терминов.

Мы пошли взглянуть на щенков. Помещались они на особом небольшом дворе, отделявшемся от главного дощатой стеной с навесом. Щенки оказались действительно превосходными и в большом порядке. Несмотря на то что им было всего месяцев 6 — 7, но в них уже заметны были все статьи, лады и; вообще все признаки кровных и породистых гончих: глаза выпуклые, на слезах с кровавыми белками; тело мускулистое, не сохастоватое, чутье мокрое, гон (хвост) крепкий, короткий, не повислый; ноги и голова сухие, не густошерсты, — словом, по всему было видно, что щенки будут непременно чутки к натечке зверя, мастероваты, нестомчивы и полазисты.

— Я их молочком покармливаю, — говорил между тем Андриан, улыбаясь. — Только уж больно хозяйка меня донимает…

— А что?

— Так в бороду и норовит… Этакая проклятая, чтоб ей пусто было…

— Захотел ты от бабы разума! — подшутил Митрофан Павлович. — Нешто они понимают!

— Ничуть! — подхватил Андриан с некоторым даже озлоблением. — Как есть назем… голый назем, и шабаш!

— А что, собак кормил?

— Никак нет еще, Митрофан Павлович, все Антошку поджидал.

— И отлично, что запоздали… Кстати, и мы посмотрим… Ну, ступай, приготовляйся.

Андриан ушел в избу, а мы уселись на крылечке. Так как гончие все были заперты по закуткам, то псарный двор в данную минуту имел совершенно пустынный вид. Словно на нем и не было никогда ни единой собаки. Все было подметено, все вычищено. Среди двора стояло громадное корыто сажени три длиною и четверти две шириною, сколоченное из досок. В этом-то корыте и производилась кормежка собак. Вскоре появились Андриан и Антошка, неся на плечах довольно значительных размеров ушат, наполненный только что запаренной овсянкой. Овсянку эту вылили в корыто, и пар от нее заклубился во все стороны. Тишина продолжала царствовать. Андриан надел па себя чистый фартук, взял мешалку и принялся ею размешивать овсянку.

— Неси махан! — приказал он Антошке как-то особенно серьезно.

Антошка юркнул в избу и немного погодя снова вышел с двумя железными ведрами, наполненными приваром с мелко изрубленными кусками махана. Привар этот был вы лит в овсянку, и снова Андриан принялся мешать в корыте. Ушат и ведра были убраны Антошкой под навес. Когда овсянка остыла и приняла температуру парного молока, Андриан вооружился рогом и приказал Антошке растворить закуту. Раздался позыв.

— К рогу! — крикнул Антошка после третьего позыва. — Вались к рогу!

И в ту же минуту двор огласился визгом, лаем, и гончие, прыгая друг через друга, друг под друга, подлезая и толкаясь, вырвались из узких дверей закуты, пронеслись по двору, но только что притекли к Андриану, как тот закричал громовым голосом:

— Стой, гончие, стой! в кучу!

И вмиг все притихло: гончие молча поджали хвосты и выстроились вдоль стены псарки, поводя чутьем и умильно поглядывая на лакомое блюдо. Андриан поднял рог, приложил его к губам, надулся, снова дал позыв три раза, подсвистнул, провел мешалкой по корыту, постучал ею по краям и вдруг крикнул:

— Дбруц, собаченьки, дбруц, дорогие!

И стая со всех ног уткнулась в корыто. Послышалось торопливое лаканье, словно табун лошадей шлепал по грязи копытами, послышалось фырканье, ворчанье… На крыльцо выбежала моя Лэди и удивленными глазами принялась смотреть на незнакомую ей картину. Вытянув морду, поводя чутьем и приподняв левую переднюю лапу, она словно стойку делала и не сводила своих умных глаз с лакавшей овсянку стаи.

— Стой! — крикнул опять Андриан. — Стой, гончие, в кучу!

Перепуганная Лэди с визгом бросилась в сени, а гончие сразу отвалили от корыта и снова выстроились вдоль стенки забора. Андриан отошел от корыта, направился в самый отдаленный угол двора и снова дал позыв в рог.

— Сюда, гончие! — кричал он. — Сюда! сюда!

— К рогу! к нему! — подхватил Антошка, хлопнув арапником, и стая, покорно миновав корыто, притекла к Андриану.

Но этим еще не кончилось. Андриан перебывал в остальных трех углах двора, проделывал с гончими то же самое, что и в первом; выходил за калитку, обходил с гончими вокруг корыта, то подпускал их к овсянке, то кричал на них: «Стой, в кучу!» — и ни единая из собак не смела подумать даже о непослушании. Мне даже стало жаль их.

«Вот если бы этак нас в клубе Франц Степаныч [2] кормил», — хотел было заметить я Митрофану Павловичу, но, боясь нарушить шуткой этой торжественность минуты, промолчал.

Вскоре пытка кончилась. Андриан крикнул: «Дбруц!» Артошка подхватил: «Вались к нему!» — и снова жадное, торопливое лаканье огласило двор.

Наконец, вдоволь наговорившись с Андрианом и обсудив с ним все подробности предстоящей охоты в Побочной, мы с Митрофаном Павловичем поехали в Саратов. Лэди сидела у наших ног…

Ночь был прелестная, лунная, теплая… только проезжая мимо ущелья, в котором гнездились сапинские дачи, на нас, словно из подвала, пахнуло холодом и сыростью. Лошади бежали крупной рысью… Вот, наконец, и монастырь. Облитый лунным светом, он казался словно выкованным из серебра и резко отделялся от темного фона черневшего позади леса. Горели кресты на церквах… Оконные стекла келий выбрасывали лучи лунного отражения… Все было тихо… все спало… только где-то в одной келье теплилась лампадка. Неужто монах все еще не устал и кладет поклоны… Беззаботная жизнь!.. Раздался удар колокола, видно, сторож проснулся… Эхо подхватило этот звук и разметало по горам и ущельям…

Прощаясь с Митрофаном Павловичем, я спросил:

— Когда же в Побочную?

— Да послезавтраго на ночь.

— У вас товарищ есть?

— Целая Компания: брат, Хохловский Василий Назарыч, Имсен Василий Васильевич, Богданов Алексей Петрович…

— Жаль, а то бы вместе поехали…

— А вы приедете?

— Непременно.

— Места отличные, приезжайте…

На следующее утро зашел я в редакцию — редактора еще не было.

— А что, Кондратий Кузьмич здесь? — спросил я конторщика.

— Здесь, — отвечал он, улыбаясь.

— Вы что же улыбаетесь-то?

— Я ничего-с…

Я прошел в типографию, там кипела обычная деятельность. Чумазый народ в синих блузах с выпачканными краской носами суетились и работали на славу. Слышалось пощелкиванье, постукиванье… Пахло скипидаром и сажей. «Забирай бабашками!» — раздавалось в одном углу, «разбей на шпации!» — слышалось в другом. «Как прикажете набирать вот это?» — спрашивал кто-то тоненьким фальцетом. «Известно как! — раздался хриплый голос- Жирной терцией, а то так гробе-цицером!»

Мой Кондратий Кузьмич стоял перед реалом, в левой руке у него была верстатка, правая бегала по кассе, между тем как взор его был приковав к рукописи, воткнутой в тенакль.

— Вы что же это? — спросил я, подойдя к нему. Кондратий Кузьмич быстро оглянулся и, вытаращив глаза, посмотрел на меня удивленно.

— Что такое-с? — спросил он, как-то особенно часто замигав веками.

— Вы куда же это вчера провалились-то?

— Как провалился-с?

— Ну, пропали…

— Я не пропадал никуда-с… Напротив, я целый день вас искал-с…

— И на сапинских дачах были?

— Был-с! Часа два поджидал-с…

И вдруг переменив тон, спросил скороговоркой:

— Убили-с?

— А вы?

— Одного подшиб-с!

Я посмотрел на Кондратия Кузьмича.

— Как же это так, — проговорил я, — были вы на охоте, подшибли кого-то, на сапинских дачах поджидали, и в то же время Митрофан Павлович видел вас на Немецкой улице!

Кондратий Кузьмич вдруг весь вспыхнул, словно его фуксином окатили, суетливо ощупал галстук, сделал жалкие глаза, склонил голову набок, приподнял плечи и едва слышно проговорил:

— Не поверите ли!.. Мозоли так разболелись, что даже ходить невозможно было-с…

— А где сумка?

Кондратий Кузьмич нагнулся и вытащил из-под реала мою сумку… Она была пуста.

По типографии пронесся хохот.

— Накладчик, подавай! — крикнул машинист. Отпечатанные листы полетели, и стены типографии наполнились благородным гулом благороднейшей машины…

1909 [3]

Примечания

1

дамасской тончайшей стали.

2

Содержатель буфета в Коммерческом клубе. (Примеч. автора.)

3

Рассказы «Волки», «Охотничий двор» печатаются по изд.: Салов И. А. Собр. соч. Спб., 1909. Т. 1.

Content

И. А. Салов
Рассказы охотника

I. ВОЛКИ

II. ОХОТНИЧИЙ ДВОР

Примечания