Лента Ососкова

История первая: Письмо Великого Князя

(Истории одной войны — 1)

Истории одной войны

Вечная память отдавшим жизни за нашу страну во всех войнах мира…

История первая: Письмо Великого князя

Моему папе — пусть не офицеру-герою, но для меня — настоящему «полковнику Заболотину»

… Отец был ранен, и разбита пушка.

Привязанный к щиту, чтоб не упал,

Прижав к груди заснувшую игрушку,

Седой мальчишка на лафете спал.

Мы шли ему навстречу из России.

Проснувшись, он махал войскам рукой…

Ты говоришь, что есть ещё другие,

Что я там был и мне пора домой…

Ты это горе знаешь понаслышке,

А нам оно оборвало сердца.

Кто раз увидел этого мальчишку,

Домой прийти не сможет до конца.

К.М. Симонов

Бесполезно искать на современных картах Российскую Империю, Забол или Выринею, но в мире, где проживает Сиф Бородин, эти страны существуют. И война, всколыхнувшая их шесть лет назад, ничуть не отличается от тех войн, что знаем мы.

Именно она свела вместе российского офицера и забольского мальчишку, ненавидящего военных. В будущем одному суждено стать героем войны, другому — самым юным офицер Лейб-гвардии, Имперской Службы Безопасности, а пока… Сумеют ли они понять друг друга — и принять?

Найти в себе силы взглянуть в глаза смерти и увидеть всего лишь напуганного ребенка.

Перешагнуть через ненависть, принять долг солдата — долг защитника Отечества.

Чтобы, когда через шесть лет придёт приказ от самого Великого князя, в военное прошлое взглянуть без страха. И больше от него не бежать — ведь цена побега бывает слишком высока.

Пролог

В укромном уголке школьного двора, среди ноздреватых мартовских сугробов, на стене расцветали диковинные яркие цветы, голубело небо, окружая по-весеннему яркую радугу, облака жались к краю, не в силах его заслонить. Это весеннее, многоцветное великолепие дерзко — как и положено молодой жизни — бросало вызов окружающим талым сугробам и промозглым ветрам.

— Этот город так сер, что однажды, я знаю,

Он тебе надоест:

В нём сотни скучных, десятки унылых

И несколько мрачных мест, — с каждой строкой, пропетой весёлым мальчишечьем голосом, на рисунке расцветали новые детали, словно наперекор этому самому «серому городу». -

А ещё однажды, под серым дождём, -

Я вижу — поднимешь глаза

И поймёшь, что уже полсотни лет

Здесь льёт дождь, но не бьёт гроза.

— … И ты оставишь свои ботинки, — весело подхватил второй, девчачий голос, -

На пороге серого дома

И пойдёшь гулять по траве,

Босиком гулять по траве,

Мы там станем, как дети — дети цветов,

Мы станем, как дети — дети цветов… — второй голос ещё какое-то время вдохновенно мычал мелодию, а первый за ним допел:

— Мы услышим ветер свободы

В своей голове… — и вот уже над радугой золотилось свежей краской солнце… в форме пацифика. Круг и четыре луча, похожие на перевёрнутое дерево, — знак мира, знак ненасилия. Нет — войне.

Высокий длинноволосый мальчишка опустил баллончик с жёлтой краской, спрыгнул с покосившегося фанерного ящика и обернулся к друзьям:

— Ну, как?

Стоящая рядом девчонка, кистью подрисовывающая бирюзовые перья голубю, сидящему на радуге, взглянула на солнце и одобрительно замычала что-то про «сделать мир прекрасней» — во рту была зажата вторая кисть, и говорить внятнее не получалось.

— Эй, Спец, а ты как думаешь? — мальчишка повернулся ко второму товарищу. Тот не ответил, сосредоточенный на рисовании. На третий окрик недовольно повернул голову:

— Чего, Каш?

— Вечно ты будто с Луны в гости прилетел, — упрекнул Каша, отбрасывая от глаз особо непослушные пряди своей «гривы». Спец промолчал на это, подвернул рукава куртки и снова сосредоточился на красках. Рисовал увлечённо, на губах играла странная, незнакомая доселе его друзьям улыбка. Закончив последнюю деталь, мальчик отстранился на мгновенье, а потом несколькими схематичными мазками «нацепил» на ствол автомата венок из ромашек.

— Вот, — вздохнул Спец, словно очнувшись ото сна.

— Как настоящий, — присвистнул его друг.

— Невероятно, — ненатурально удивился мальчик и уткнулся взглядом в свои часы. Из-под широкого, не по руке большого металлического браслета выглядывала полосато-зелёная фенька — нитяной браслетик, знак дружбы. Фенька эта была торжественно повязана на день рожденья Расточкой — той самой девочкой, которая и придумала «сделать мир чуточку прекраснее», а теперь заканчивала рисовать голубя на радуге.

Тут Расточка собственной персоной выглянула за угол и бешено замахала руками:

— Шухер! Там обнаружили, что мы устроили себе «ран-эвэй» с НВП, и Николай Палыч с завучем топают сюда!

Ребята переглянулись, дружно подхватили кисти, баллончики и банки с краской, всё это хозяйство сунули в сумку и бодренько, осторожно двинулись к школе, чтобы быстро нырнуть в гардероб и сделать вид, что всё так и было, а они не причём, и никакой «начальной военной подготовки» не прогуливали. Извечная проблема — сделал, вроде, хорошее дело, а знаешь, что взрослые точно не оценят… И ладно бы Николай Палыч, он был человек мягкий, несмотря на преподаваемый предмет, и вздыхал только: «Ну что с вас взять?» — а вот завуч была склонна к довольно горячим и резким решениям…

В кроссовках хлюпало и чавкало, хорошо ещё, НВП была последним уроком, можно переодеться в уличную обувь — а никто и не заметит.

… А вот солнечный пацифик и автомат с венком заметили все. Но трёх ребят это уже не волновало. Или волновало?

По крайней мере, Спец мыслями гулял всё оставшееся время где-то очень-очень далеко. Вертел часы на руке, изредка тёр колено, и на лбу прорезывалась жёсткая, взрослая вертикальная складочка.

Глава 1. Пацифик

Но, сказать тебе по дружбе,

Это — службишка, не служба;

Служба всё, брат, впереди!

П.П. Ершов

Волшебное слово не «пожалуйста». «Пожалуйста» -

вежливое слово. Волшебное слово «надо!»

Д.А. Емец

Капель гремела по карнизам резкой, будто автоматная очередь, дробью. С первой разведкой по городу прошёл март и залёг на время, а зима пока превратила пробные мартовские лужи в каток и припорошила сверху тонким слоем снега. Город неуверенно вслушивался в свои ощущения, решая, перед кем из времён года капитулировать. Этот невысказанный вопрос висел в воздухе, дробясь и множась на бесконечные «Как?», «Перед кем?», «Зачем?». Город ждал, колебался, а люди поглядывали на небо, смотрели прогнозы погоды и перед выходом из дома потеплее заматывались в шарфы. Погоде они верить не торопились.

Машины ехали по дорогам неторопливо и аккуратно, но, как бы ни старались, ехидная зима делала своё дело: то тут, то там останавливались две-три, печально подмаргивая окружающему миру оранжевыми огоньками авариек. Дождавшись полиции, пострадавшие высказывали всё, что думают о погоде или втором водителе, переглядывались и, в общем-то, вполне мирно разъезжались.

А зима караулила новые жертвы, присыпая лёд на дорогах снежком. Скоро, скоро ей придётся отступить, но она не торопилась сворачивать фронт, подписывать капитуляцию, освобождать военнопленных — дворы, заваленные сугробами, крыши, увешанные сосульками, и заледенелые водостоки…

По тротуару вдоль проспекта пронеслась ватага мальчишек младшешкольного возраста, следом, отставая на пару метров, размахивая игрушечным оружием и во весь голос улюлюкая, — вприпрыжку бежала компания чуть постарше. Судя по истошным воплям «Бей их!», «Сдавайтесь!» и более ёмкому: «Тра-та-та-та-та, ты убит!» — ребята играли в войнушку, самозабвенно и увлечённо. Один мальчик, самый высокий во второй компании, нацепил на голову солдатскую, доставшуюся, наверное, от служившего в армии старшего брата, кепку, нарисовал себе красным фломастером шрам под левым глазом и изображал из себя небезызвестного капитана Заболотина-Забольского, героя Забол-Выринейского конфликта…

Поскользнувшись на заледеневшей луже, «капитан», потеряв в полёте кепку — она была ему изрядно велика, чего уж тут таить, — полетел в подтаявший и снова засыпанный сверху сугроб, больно приложившись боком и едва не сбив с ног не успевшего вовремя убраться с дороги студента.

Ребята, бегущие за «Заболотиным-Забольским», ещё некоторое время неслись вперёд, в горячке погони не заметив исчезновения командира, но потом спохватились.

— Юр, ты цел? — обеспокоено спросил кто-то, притормаживая. Поднявшись и яростно отряхнувшись, мальчишка сердито поправил:

— Я не Юра сейчас, я «капитан Заболотин»! И обращаться надо «ваше высокоблагородие»!

Надвинув кепку на затылок, он огляделся и сорванным уже, изрядно простуженным голосом крикнул:

— Впер-рёд! Догоним врага и спасём Равелецкого!

— Ур-ра! — подхватили остальные мальчишки и поспешно бросились догонять успевших уже далеко убежать «врагов».

Дети во главе с «капитаном Заболотиным-Забольским» пронеслись вдоль проспекта мимо высокой ограды, мимо шлагбаума и пропускного пункта и свернули куда-то во дворы следом за своими противниками. Назревало генеральное на сегодня сражение…

Завтра уже «выринейцами» станут они, а камуфляжную кепку нацепит тот, кто сегодня — выринейский командир. А «Равелецкий», дожидающийся освобождения в одном из дворов посреди не стаявших ещё сугробов, сляжет с ангиной, и его место займёт мальчишка из соседнего двора.

Но пока всё это неважно. Для ребят пока не существует ни проспекта, ни въезжающей под шлагбаум, который они миновали, машины с четырёхциферным — военным — номером, ни такого понятия, как «завтра». Сейчас самое главное — это догнать «выринейцев» и победить их — а победят неминуемо, ведь «их дело — правое». А дальше будет дальше…

От окна отошёл мужчина в офицерской форме, вздохнул, поднёс руку к лицу, массируя висок, в кое-то веки позволил усталости проявиться на лице. Никто не видит. Никто не узнает. Можно на секунду расслабиться.

Хорошо детям, которые пронеслись мимо, они не знают ни бесконечных бумаг, ни докладов, ни бессмысленных разговоров — «совещаний по комиссии по…». Дети играют в войну, завистливо косятся на старших братьев, возвращающихся домой после года отлучки в форме, с погонами и нашивками, копят всякую военную мелочёвку… Кто-то мечтает о военной карьере, кто-то нет — но в войнушку все играют с одинаковым упоением.

И не знают, что офицерская служба в «элите элит» — Лейб-гвардии — это всего лишь бумажная тягомотина. Вот так вот неромантично, неэпично, непоэтично…

И слава Богу, что именно так!

Война — всегда много хуже. Пусть даже дети этого не знают, видя одну романтику. Пусть даже считают войнушку — достойной игрой.

Хотя среди этих детей есть — наверняка — и те, кто мог прикоснуться к правде. У кого отцы по ночам стонут, барахтаясь в кошмарах, и матери не могут вымолить мужей с той войны, что осталась в этих снах.

Ночь, кошмары, посиделки до рассвета на холодной кухне — один на один с призраками, среди неслышных взрывов и криков…

Всё это офицеру, что глядел на детей, было знакомо, но, по счастью, у него нет жены, которая плакала бы, или детей, которые боялись бы ночью слушать его стоны. Что, вообще-то, ничуть не лучше.

Стоит ли мир этого? Стоило ли втягивать в войну сотни молодых людей со всей России — ради одной небольшой страны на границе Империи, которая даже не входит в её состав?..

Иногда офицера посещала нехорошая мысль, что вовсе нет. Но прошлого не изменить, теперь надо ещё уберечь будущее от этого, чтобы те дети, что бегают по проспекту с криками «В атаку!», не повторили этот клич уже не понарошку.

Забол и Выринея — беспокойные соседи. Маковые поля Афганистана. Горячий Кавказ… Сейчас поутих, но стоит ситуации накалиться — будут и взрывы, и призывы к священной войне, и перестрелки в горах.

Офицер ещё раз вздохнул, бросил взгляд в окно на паркующуюся машину и прикинул время. Да, похоже, это к нему.

Но тут пронзительно заверещал телефон, и офицер поднял трубку:

— Полковни…

Звонивший перебил его, что-то сказал, и мужчина раздражённо ответил:

— Так точно, сейчас буду, — и бросил трубку. Вздохнул, ещё раз поглядел в окно и, оставив со своего компьютера пометку для дежурного в электронном журнале, скорым шагом вышел из кабинета, недовольно размышляя, отчего это он всем понадобился, кто о нём и не вспоминал до этого. Судьба ли это, и не предвещает ли оная судьба чего-то нехорошего.

… Под колесом захрустел лёд. Машина с шорохом ткнулась шиной в бортик тротуара и остановилась, услужливый и юркий, как выдра, шофёр, заглушив мотор, выскочил и распахнул дверцу пассажиру. Из машины вылез невысокий кряжистый мужчина в офицерской форме, потоптался на месте и решительно двинулся к стеклянным матовым дверям здания, проезд к которому — ограда, шлагбаум, пропускной пункт — оставили позади мальчишки. В мужчине было что-то гномье. Он был невысоким, квадратным, только бороды не хватало, а подчинённым так вовсе напомнил портативный танк — устойчивый и непреклонный.

Шофёр проводил до дверей и вернулся в машину. Гном в военной форме вошёл в здание и двинулся к стойке дежурного. У неё стоял, нетерпеливо переступая на месте, белобрысый мальчик, одетый, что было удивительно для этого здания, в обычную куртку и ни менее обычные серые джинсы.

«Не по уставу», — недовольно пробормотал Гном, покосившись на мальчика. Гном прекрасно знал, что в этом здании гражданских не бывает.

Дежурный препирался с кем-то по внутреннему телефону, и ему было глубоко не до пришедших. Неопределённо взмахнув рукой и выкрикнув в трубку, что «вокруг сплошной детский сад!», дежурный соизволил обратить внимание на мальчика и ткнул ему в электронный журнал. Подросток оставил размашистую подпись и торопливым шагом, переходящим в бег, направился в сторону лестницы. С куртки, уютно расположившись между лопаток, на Гнома глядел большой оранжевый пацифик — знак мира и хиппи.

«Не по уставу», — проворчал Гном себе под нос и прочитал в электронном журнале рядом с подписью мальчика «Фльдфбль Ісфъ К. Брдинъ». Гласными мальчик, по-видимому, пренебрегал в основной их массе, а писать предпочитал на «дореформе» — с дореволюционной орфографией. Что же, на «дореформе» писать никому не возбранялось — даже документы, только их надо было повторять в обычной орфографии.

Интересно, что бы это была за фамилия — Бредин, не иначе? Бродин? Бардин?..

Впрочем, неважно.

Оставив аккуратную запись о себе, Гном вернул журнал дежурному, который только сейчас оторвался от разговора. Завидев знаки различия посетителя, дежурный вскочил и поспешил отдать честь «его высокопревосходительству». Гном рассеянно кивнул и спросил коротко:

— Он у себя? — даже не утруждая себя объяснением, кто «он». Впрочем, дежурный и сам прекрасно знал, а если и нет — прочитал в журнале.

— Он подойдёт через несколько минут, ваше высокопревосходительство. Подождёте здесь или у кабинета? Это на третьем этаже через холл налево — и по правую сторону сразу…

Гном кивком поблагодарил за информацию, развернулся, не отвечая, и всё такой же неумолимой танковой поступью направился к лифту.

По лестницам пусть бегают дети — их время.

Лифт за считанные мгновения поднял мужчину на третий этаж и медленно раздвинул двери. В холле этажа было пусто, тихо и светло. Со своих портретов на стенах спокойно взирали на единственного посетителя герои и полководцы недавнего прошлого во главе с его императорским величеством Кириллом Тихоновичем, родителем нынешнего Государя. Гном неторопливо приблизился к ним, остановился где-то на углу, где торжественная галерея загибалась в коридор. С крайнего портрета ему добродушно усмехался в усы старик-генерал в парадном мундире Императорской Лейб-гвардии, в просторечье именуемой Белой Гвардией за ведущий цвет парадной формы. Щека Гнома дёрнулась. Дед на любой картине, которую Гном видел на своём веку, казалось, глядел прямо в душу своему внуку. И всегда добродушно и ласково усмехался, так что вокруг глаз собирались маленькие, похожие на солнечные лучики морщинки.

Дважды герой Империи, кавалер четырёх орденов — среди них и знаменитого ордена святого Георгия, военный министр, гений-полководец… Когда-то Гном мечтал быть таким же, как дед. А потом понял, что вечно подражать кому-то не стоит, — но было уже довольно поздно.

Гном с усилием отвернулся и тяжело присел на стоящий у стены кожаный диван. Скупым, отмеренным движением потёр шею и откинулся на спинку. Ждать под дверью, конечно, Гному было не по вкусу, но в этом здании свои порядки, и жизнь идёт без остановки вне зависимости от мнения одного человека, пусть даже и с генеральскими погонами.

Гном прикрыл глаза и принялся терпеливо ждать, погрузившись в свои мысли.

Спустя некоторое время неподалёку по коридору послышались шаги — Гном чуть улыбнулся, отметив армейскую чёткость, и открыл глаза. У дивана остановился тот, кого Гном здесь, собственно, и ждал.

Пришедший медленно и молча отдал честь и, дождавшись скупого кивка, открыл дверь кабинета:

— Прошу.

Гном медленно поднялся и вошёл, а следом, прикрыв за собой дверь, зашёл и обитатель кабинета.

Он не носил теперь своей знаменитой кепки, от шрама под глазом осталась тоненькая полоска, становившаяся заметной, только если лицо покрывал загар. Но всё равно он не изменился, внутренне уж точно — в прошлом капитан, а теперь полковник Заболотин-Забольский.

В первые несколько лет после войны его знали в лицо, но Заболотин-Забольский всегда избегал известности — и теперь о нём вспоминали только дети. Зато в их памяти черноволосый, как цыган, капитан в простой солдатской кепке намертво сросся со словом «герой»…

Но Гном был уверен, что даже если дети столкнуться с полковником сегодня нос к носу — всё равно не узнают. Потому что вряд ли ожидают увидеть своего кумира на обычной улице: такова уж участь «легенд», и, насколько Гном знал, Заболотин был этому только рад.

Что же, его право — уходить от излишней славы в тень амплуа «просто офицера». Его право и его дело.

А кому надо, те и так знают тихого полковника из Московского Управления Лейб-гвардии.

— Рад видеть ваше высокопревосходительство, — произнёс тем временем Заболотин-Забольский, указывая гостю на кресло рядом с заваленным бумагами столом.

— Вас так же, полковник, — кивнул Гном, грузно садясь. Сел и полковник, рассеянно отложил в сторону все бумаги и облокотился локтём о стол, подперев кулаком подбородок:

— Я слушаю.

Гном поглядел на парадный портрет Государя Константина Кирилловича, что висел, как положено, у стола полковника, и спросил:

— Вы уже думали над моим предложением?

— Оно было лишь теоретическим или?..

— Или, господин полковник. Возникли некоторые изменения в положении вещей, которые… придётся учесть, — слово «придётся» прозвучало с непробиваемой уверенностью человека, с которым не спорят. Никто.

— В таком случае — думал, — Заболотин-Забольский по-птичьи склонил голову на бок. — И не скажу, что жаждал бы отправиться туда.

— Неудивительно, — проворчал Гном. — Я бы на вашем месте тоже не рвался, но… — он достал из своего портфеля конверт. Увидев, чьей печатью он запечатан, полковник изумлённо подался вперёд.

— Лично в руки полковнику Заболотину-Забольскому, — протянул ему конверт Гном. — От его императорского высочества Великого князя Иосифа Кирилловича.

На минуту в кабинете повисла тишина, так что стал слышен недовольный мужской голос, отчитывающий кого-то в коридоре. «Фельдфебель! — доносилось из-за двери. — Вы что себе позволяете!.. Джинсы… Потрудитесь… в надлежащий вид… — тут повисла пауза, но она не продлилась долго, прерванная резким, командным: — Исполнять!»

Заболотин-Забольский с интересом прислушивался к происходящему в коридоре, но после команды «Исполнять!» там всё затихло, и внимание полковника вернулось к письму.

— Господи Боже мой, — пробормотал он, распечатывая и разворачивая бумагу — белоснежный «гербовой» лист, на котором летящим почерком было написано несколько коротких абзацев. — Значит, всё совсем… так. И почему я? Сижу в Управлении, никого не трогаю…

Он хотел продолжить цитату дальше, про примус, но передумал: его гость был не их тех, при которых хочется шутить и беспечно играться со словами.

— Полагаю, если кто-то может это знать, то из нас двоих это — вы, — ответил тем временем Гном, не обращая внимания на заминку. — Мне передали, я передал, а знаниями не располагаю.

Заболотин-Забольский удержал недоверчиво-выразительное хмыканье — как же, его гость, да «знаниями не располагает», — и внимательно прочёл письмо. По лицу промелькнула и сразу скрылась улыбка. Гном наблюдал за полковником исподлобья и не шевелился.

— Служу Отечеству, — вздохнул тот, дочитав, почтительно поцеловал великокняжескую подпись и ещё раз пробежал письмо глазами.

— Тогда предлагаю поехать и прямо сейчас уладить все необходимые дела, — Гном немедленно поднялся — а что рассиживаться?..

Тут, одновременно с коротким стуком, в дверь сунулась было белобрысая голова, но, узрев, что полковник в кабинете не один, ойкнула и сразу исчезла.

— Разрешите, ваше высокородие? Можно? Там вас хотели увидеть… — спросил голос из-за оставшейся приоткрытой двери.

— Стучаться — можно, — со смешком ответил полковник. — А увидеть — нельзя. Я уезжаю. Лучше машину подгони, Сиф.

— А… Есть! — по-уставному отозвался голос за дверью. — А мне… переодеться?..

Улыбка Заболотина-Забольского показалась Гному весьма странной — он бы даже назвал её «ехидно-мстительной»:

— Не надо. Ты же и не собирался, нет?

— Никак нет, уже собира…

— Машину, Сиф! — почему-то перебил полковник всё с той же ехидной улыбкой.

— Есть! — и бодрый топот оповестил всех, что «белобрысая голова» побежал к машине.

— Ординарец. И воспитанник, — пояснил Заболотин, вставая, и подхватил шинель, висящую на крючке рядом с дверью. — Идёмте, ваше высокопревосходительство?

Гном потёр переносицу и кивнул. Все движения — даже такой кивок — были коротки и совершались будто неохотно. Зачем суетиться, зачем лишний раз дёргаться?

Полковник покинул кабинет первым. Во всех таких «неофициальных» визитах было своё преимущество — вытягиваться, прищёлкивать каблуками и орать «Так точно!» никто не требовал.

— Не будем задерживаться, — решил «его высокопревосходительство» и вышел следом.

Они прошли мимо портрета славного предка Гнома, пересекли холл и спустились по лестнице на первый этаж, неожиданно оказавшийся оживлённым и шумным. Видимо, момент «затишья» миновал, и жизнь вернула всё на круги своя: кучковались, переговариваясь, младшие офицеры, дежурный вновь с кем-то спорил по внутренней связи. Коротая время, один молодой поручик устроил на стене настоящий театр теней. Причудливо складывая пальцы, он весело и в лицах рассказывал какую-то историю, а на бежевой стене плясали тени собак, кошек и птиц.

— Не по уставу это, ваше высокопревосходительство? — по губам Заболотина-Забольского промелькнула улыбка, когда он лёгким кивком ответил козырнувшему им поручику, продолжающему при этом показывать историю одной рукой. Кажется, это была сказка про колобка… на несколько новый лад. С новыми героями. С новой моралью. И с сюжетом тоже новым. Но про колобка!

— И тут подходит к ним… Генерал Генералович, — рассказывал тем временем поручик, нацепив на кулак свою фуражку, чтобы получилась «генеральская» голова. — И говорит: «Колобок-колобок, как же ты по стойке смирно вытянуться сможешь, раз служить хочешь?», а Колобок ему и отвечает: «Я, — говорит, — Родине служить хочу, а по стойке смирно как-нибудь да вытянусь — круглый, не ссутулюсь». Генерал Генералович крякнул, да и спрашивает хитро: «А по стойке смирно солдат стоит так, что грудь колесом, а спина — ровнёхонька!». А Колобок ему в ответ: «А спины-то у меня и нету, круглый я! Я Родину и без спины защищу!». А Генерал Генералович ему…

— Да ну… — пробурчал Гном с досадой. — Дети…

Заболотин пожал плечами:

— Дети, что поделать. Но дети эти — с Кавказа недавно вернулись… Олег — дважды контужен, лишился глаза, представлен к «Анне» и скоро будет произведён в штабс-капитаны, уже в списки занесён… А всё равно ребёнок. Иногда мне кажется, что это всё — вопреки…

Гном ничего не ответил, только глянул ещё раз на поручика, у которого Колобок уже убедил Генерал Генераловича и теперь проходил медкомиссию. «Глаза у меня — на правом чёрный изюм, а на левом светлый изюм, — рассказывал он окулисту. — А если курагу выпишите поставить — так ещё лучше видеть буду! Хоть в снайперы! Возьмите меня служить!»

Левую сторону лица поручика — по краю волос и по виску вплоть до глаза — бесформенной медузой покрывал неприятно-розовый, в прожилках, шрам, уходя россыпью пятен поменьше в волосы, а глаз — заметил теперь Гном — был странно неподвижен. Искусный протез.

Гном отвернулся и пошёл к выходу. Заболотин ещё раз улыбнулся обернувшемуся к ним поручику и широким шагом догнал «его высокопревосходительство».

Да, дети. Да, вопреки.

В молчании Гном и Заболотин-Забольский вышли из здания. У крыльца уже ждала серебристая волга-«пичуга», небольшая и удобная для города машинка, — а неподалёку стояла и машина Гнома. Его шофёр, заметив вышедших, почти бегом направился к ним, с виноватым и в то же время сердитым лицом.

… Где-то над головой чирикали птицы, шумел впереди проспект. Пока Гном, чуждый созерцательности, разговаривал со своим шофёром о чём-то, полковник огляделся кругом, с удовольствием вбирая взглядом привычную, ещё почти не успевшую смениться с зимы картину, и направился к ожидающей его волге.

Тут же, как чёртик из коробки, из машины выскочил подросток в рубашке с погонами фельдфебеля и распахнул перед полковником дверцу.

— Хоть бы куртку взял, Сиф, — укоризненно произнёс тот, оглянувшись на Гнома, шагающего к ним.

— Так точно, ваше высокородие! — бодро отрапортовал офицерик — хотя, конечно, точнее было бы его назвать «унтер-офицериком».

— Что «Так точно»?

— Так точно, взял, ваше высокородие! В машине лежит!

Полковник покачал головой и сделал знак маленькому фельдфебелю, чтобы тот закрыл дверцу машины — мол, не прямо сейчас едем.

Названный Сифом пожал плечами, захлопнул дверцу и прислонился к ней спиной. Заболотин-Забольский стоял рядом и молчал, глядя в сторону гостя. Тот вскоре оставил своего шофёра и приблизился к полковнику. Мальчик покосился в его сторону и отошёл, на ходу обернувшись, но полковник его не позвал обратно, о чём-то уже говоря со своим посетителем.

— Ага, как машину подогнать — так сразу «Сиф!», а как разговоры — так «иди, гуляй», — пробурчал офицерик, хотя «иди, гуляй» никто не говорил. Мировая несправедливость в лице родного полковника и без слов испортила настроение. — Вот завтра возьму и останусь гулять, а не сюда потащусь, вот.

Жалуясь вполголоса, мальчик подошёл к самой ограде и прислонился спиной к столбу. Там, за забором, текла жизнь. Интересная.

Чужая. Равнодушная.

Спешили мимо люди, проносились машины… И, как обычно, всем на всех было наплевать. Слишком быстро всё вокруг менялось, особенно на дороге.

— Какие люди, — раздался над ухом весёлый голос. — Чего скучаешь, Индеец?

Мальчик вздрогнул и обернулся, всё ещё хмурясь. С той стороны ограды стоял поручик в шинели с лейб-гвардейской нашивкой на рукаве и весело глядел на мальчишку.

— А-а, Кот, — кивнул тот, засовывая руки в карманы. Вместо форменных брюк на нём были тёртые серые джинсы, и в их карманах руки исчезли по самые запястья.

— Ага, Котомин собственной персоной, — кивнул поручик, протягивая ладонь сквозь прутья. — Чего скучаешь?

— Так, просто, — туманно ответил мальчик, вынул одну руку из кармана и сжал ладонь Котомина. — А ты чего?

Рукопожатие распалось, и «Индеец» потёр пальцы, а «Кот» таинственно ухмыльнулся и пояснил:

— Мне лень тащиться в Управление. Твоему полковнику помогать, с бумагами бегать… Как ты так живёшь?

— А-а. А мы всё равно уезжаем сейчас, — глубокомысленно протянул младший офицер. Потом подумал и добавил: — Живу, как живу.

— Терпеливый, — завистливо заключил поручик. — А раньше-то таким не был…

— Какой уж есть.

Разговаривать с бывшим сослуживцем было странно — вроде того, как заглядывать в собственное прошлое.

А этого, если честно, не хотелось, посему юный фельдфебель кивнул Котомину на прощание и неохотно потащился к машине, у которой его уже ожидали полковник и его таинственный спутник, чем-то похожий, с точки зрения мальчика, на танк.

…— Ну, значит, поехали. Его высокопревосходительство с нами, его машина, если не вдаваться в технические подробности, заглохла, — когда мальчик подошёл, оповестил Заболотин-Забольский.

— Печаль, — сделал вывод юный ординарец — Гном узнал его белобрысую голову.

Заболотин выжидающе поглядел на своего гостя, тот кивнул:

— Поехали, — и, не дожидаясь, пока ему откроют дверь, сам забрался в волгу. Полковник сел впереди, мальчик, обежав машину, устроился на месте шофёра и завёл мотор.

— Куда? — коротко спросил офицерик, плавно трогая машину с места.

— Не в шлагбаум, — проворчал Гном негромко, но был услышан.

— Не волнуйтесь, ваше… — юный фельдфебель обернулся, чтобы увидеть знаки различия, совершенно не обращая внимания на дорогу впереди, — … ого, высокопревосходительство. Не влетим!

Шлагбаум и в самом деле успел подняться, и юный водитель ловко вырулил на проспект, изредка колотя ладонью по рулю, сигналя мешающим машинам.

Гном посмотрел на куртку, лежащую рядом с ним. Оранжевый пацифик всё так же дразнил взгляд. Впрочем, и лохматая причёска шофёра была совершенно неуставная, с армейским «ёжиком» имела совсем немного общего, да и джинсы ну никак не тянули на форменные брюки.

— Так куда? — поинтересовался «пацифист», тормозя перед возможным разворотом.

— На Сетунь, на виллу, — ответил, наконец, Гном. Полковник удивлённо приподнял брови, но затем понял причину и кивнул. Мальчик, не задавая лишних вопросов, газанул, одной рукой пристёгиваясь. Вёл он довольно лихо, но с опытной ловкостью, которую не заменит никакая теория. В столь юном возрасте фельдфебель не первый день был за рулём — это чувствовалось.

Да и на то, чтобы выдать ему права до совершеннолетия, требовались очень веские основания. Лейб-гвардия, конечно, себе многое может позволить, но пустить за руль ребёнка, который не умеет водить, — это вряд ли.

Значит, основания были. Другой вопрос, какие, потому что по внешнему виду мальчика нельзя было сказать, что перед Гномом… выдающийся фельдфебель.

— Ваше высокопревосходительство, не коситесь так на мою куртку. Я в гражданке, потому что из школы. Только, вот, рубашку переодеть успел, — хоть обращаться первым к старшему по званию было и не совсем по уставу, но юного шофёра это не смутило.

— Сиф, — одёрнул его полковник, — будешь дальше забывать про устав и не глядеть вперёд одновременно с этим — права на машину отниму. Кто ещё тебе права в пятнадцать лет даст?

Похоже, то была серьёзная угроза, потому что подросток тут же замолчал и стал сосредоточенно глядеть на дорогу. Гном мельком подумал, что на вид мальчику пятнадцати не дашь. Тринадцать или четырнадцать с большой натяжкой. Откуда он вообще взялся в Лейб-гвардии, да ещё и в унтер-офицерском чине? Сплошные вопросы, упирающиеся друг в друга.

Некоторое время в машине царило молчание. Сиф развлекался обгоном попутных машин, Гном безмолвно сидел сзади, глубоко уйдя в свои думы и не желая говорить о деле, Заболотин-Забольский отстукивал по колену какой-то ритм, краем глаза наблюдая за своим шофёром. Через некоторое время, когда молчание, казалось, зацементировалось, полковник произнёс:

— Сиф, ещё вчера хотел спросить: зачем вы с друзьями расписали стену школы?

Сиф чуть было не пропустил нужный съезд и повернул машину так резко, что ещё бы чуть-чуть, и полковник полетел бы на своего юного водителя. Только Гном на заднем сиденье не шелохнулся. Ничто не могло поколебать его танкового равновесия.

Выровняв машину, мальчик глубоко вздохнул, успокаивая внутреннее волнение, и спросил тихонько:

— Как вы узнали?

— Пацифик на куртке — раз, сюжет изображённой картины — два, то, как изображён на той картине автомат — три, номер школы — четыре, — прилежно перечислил Заболотин-Забольский, пытливо вглядываясь в своего шофёра. — Только не понаслышке знающий, что такое «внучок», может изобразить его — именно его, а не произвольный АК. Облегчённый автомат Калашникова «третьего поколения» — это не дубина питекантропа…

— … А облегчённый калаш со сбалансированной автоматикой. Подумаешь… Три детали обозначить — и готово, — пробурчал Сиф. С выдвинутым обвинением он не спорил. — А вообще, нам с Расточкой и Кашей хотелось сделать мир вокруг нас чуточку прекраснее. Разве это плохо? — голос прозвучал на редкость жалобно. И… неуверенно? Заболотин-Забольский даже подумал, что ослышался. Его ординарец никогда не любил выказывать свою неуверенность.

— Чуточку прекраснее — расписывая стену школы картинами хиппейско-пацифистского содержания? — всё же уточнил полковник и вдруг заинтересовался лежащей на руле ладонью: — Кстати, что это у тебя нарисовано? Ну, на руке?

— Это? — мальчик мельком глянул на кисть и снова уставился на дорогу. — Ну, это Раста притащила бабушкины карандаши для грима, а на географии… нечего было делать, — беспечно пояснил он. — Ну, три пацифика на руке… А Каше она вообще семь нарисовала. Всех цветов радуги.

— Не понял, вы что, втроём сидели? — помолчав некоторое время, спросил полковник. Переваривать поступающую информацию становилось всё труднее. Жизнь вдруг оказалась разнообразнее, чем он ожидал, и, причём, происходила прямо у него под носом — и это было неприятно. Для офицера Лейб-гвардии, которому по чину положено знать всё — уж, по крайней мере, о собственном ординарце — вдвойне.

— Нет, Раста пересела ко мне, как только Каше дорисовала, — отрапортовал Сиф с улыбкой до ушей. Заболотин-Забольский ещё некоторое время молчал, стараясь уложить у себя в голове, что его ординарец, маленький лохматый фельдфебель, в школе может быть каким-то совсем другим человеком.

Жизнь любит сюрпризы. Чем «сюрпризнее» сюрприз, тем интереснее. Если ты неожиданно узнаёшь, что твой воспитанник более чем неравнодушен к течению «пацифистов и прочих хиппи», жизнь ехидно хихикает, а ты… Ты, полковник, потомственный военный, — некоторое время не знаешь, что ей ответить.

Через несколько минут старший офицер всё-таки поинтересовался намеренно нейтральным тоном:

— А Каша — это мальчик или девочка?

— Каша — это Саша, — ответил Сиф, затем подумал и всё же уточнил для ясности: — Он мальчик.

Полковник покивал, подумал и задал следующий вопрос:

— Ну, а Расту как зовут?

— Расточка, — невозмутимо ответил Сиф, тормозя на светофоре. На губах заиграла ехидная улыбка, слишком похожая на усмешку этой треклятой, любящей неожиданности жизни.

— Фельдфебель Бородин, прекратить паясничать! — рявкнул неожиданно Заболотин-Забольский. Всему есть предел, особенно наглости. Особенно вот в такие дрянные, глупые моменты.

— Есть, вашскородие!

Вот так Гном и узнал расшифровку таинственной фамилии «Брдинъ». Впрочем, его это не сильно взволновало. Танки не волнуются по пустякам, а фамилия эта ничего ему не говорила.

На какое-то время в машине снова наступила тишина.

— Так как зовут Расту? — повторил вопрос Заболотин тихим доброжелательным голосом.

— Надя Семёнова, ваше высокородие, — негромко доложил Сиф, разгоняясь после светофора.

Полковник на всякий случай запомнил. До вчерашнего вечера он мало интересовался гражданской стороной жизни ординарца. Вернее даже сказать — не интересовался вообще, считая это чем-то неважным. Но потом в сети случайно набрёл на новость, что кто-то расписал стену школы, номер которой показался полковнику знакомым, картинами на тему мира во всём мире и прочего пацифизма — то ли вандализм, то ли творческий порыв. Заболотин и тогда не обратил бы на это большого внимания, если бы не глянул мельком на фотографии. Изображённый на одной из них автомат-«внучок» во всех подробностях навёл его на мысль, что как школьника он своего подчинённого знает плохо. Теперь навёрстывал упущенное за… за пять лет, по всему выходит. М-да, ситуация та ещё.

— А эти Саша и Надя видели твоё офицерское удостоверение?

— Не видели… — Сиф смутился и даже, казалось, испугался. — Но ведь это неважно!

— Ну-ну… — покачал головой Заболотин-Забольский, барабаня пальцами по колену. Сиф покосился на него и опасливо произнёс, обращаясь будто бы к дороге, на которую с таким вниманием глядел:

— Ваше высокородие, можно озвучить просьбу?

— Озвучить можно, — неопределённо отозвался полковник, не нарушая ритма.

— Тогда можете выговор сделать не сейчас, а вечером?

— С чего ты взял, что я собираюсь сделать выговор? — с подозрением спросил Заболотин, который действительно об этом думал.

— Вы гимн Империи отстукиваете, а так вы делаете, если собираетесь мне… выговорить.

Полковник поглядел на свою руку и рассмеялся, развеивая тягостную атмосферу приближающейся грозы:

— Ладно, наблюдательный ты наш, живи до вечера.

— Благодарю, ваше высокородие! — от всего сердца поблагодарил Сиф, снова тормозя на светофоре, ожидая «зелёной стрелочки», разрешающей поворот.

Заболотин-Забольский больше вопросов не задавал, а Гном, отнёсшийся к произошедшему разговору спокойно и отстранённо, сидел на заднем сидении и не пытался заговорить, отчего в машине, естественно, снова повисла тишина. Уже далеко не в первый раз.

— … И ты оставишь свои ботинки

На пороге серого дома

И пойдёшь гулять по траве,

Босиком гулять по траве… — негромко запел Сиф, явно провоцируя полковника. Тот некоторое время слушал, затем вполне мирно поинтересовался:

— Это чьё?

— Не знаю, на Арбате на той неделе слышали. Март же! Потепление, обострение — вот всякие фрики и повылазили, — охотно пояснил мальчик.

Долгожданная «стрелочка» всё же зажглась, и Сиф газанул, несколько резко, но ловко вписываясь в поворот.

— На Арбате, значит, — с неопределённым выражением произнёс Заболотин-Забольский.

— Я же говорил вам вчера: «Мы поехали гулять»…

Полковник повернул голову, взглянул на своего шофёра и улыбнулся:

— Разведчик ты мой, лохматый и шифрующийся. Хиппи же длинноволосые, ты не выделяешься, нет?

Сиф некоторое время напряжённо молчал, потом неуверенно ответил:

— Они не спрашивают… — в голосе звучала надежда, что и не спросят. Видать, не всё так просто было в «хипповской» компании с отношением к военным людям, и не всё так просто было с Сифом с отношением к такой точке зрения.

Как он вообще увлёкся этим? Ведь казалось, что может быть противоположнее, чем пацифизм и военная служба!..

Впрочем… Кто будет бо?льшим противником войны, чем тот, кто её знает?..

— Ложь отравляет дружбу, — на всякий случай предупредил Заболотин-Забольский. — Рано или поздно всплывёт и правда.

— Вряд ли скоро! — с показной беспечностью отозвался мальчик, но голос его дрогнул беспокойством. — И, надеюсь, вы этому не поспособствуете.

— Ладно, — согласился Заболотин-Забольский. — Разбирайся с этим сам.

Прерывая разговор, у поста взмахнул полосатым жезлом «гаишник». Сиф недовольно срулил с дороги и, дотянувшись до «бардачка» перед полковником, достал документы.

Подошёл полицейский, козырнул:

— Прапорщик Казуков, разрешите документики на машину?

— Вот, — Сиф опустил стекло и протянул, стараясь не улыбаться так нахально, глядя, как ползут на лоб брови прапорщика Казукова. Ну да, мальчишка — в форме и при документах на машину.

— Ага-а… — протянул всё ещё донельзя удивлённый прапорщик, убеждаясь, что с правами у Сифа всё в порядке. — А паспорт можно?

Сиф молча протянул, кусая губы, чтобы не расползались в ухмылке. На тринадцатой странице паспорта крылась разгадка всего происходящего: там значилось звание фельдфебеля Московского полка Лейб-гвардии.

Прапорщик Казуков долистал до тринадцатой страницы. Проникся. Озадаченно сдвинул фуражку на затылок, вернул документы и скорее уже для порядка попросил:

— А доверенность на машину можно посмотреть?

— Пожалуйста, — юный фельдфебель, стараясь не расхохотаться в голос, снова дотянулся до бардачка. Машина была не служебной, поэтому периодически у Сифа случались такие встречи с полицией, и тогда мальчик искренне жалел об отсутствии «армейского» номера. Потому что каждая такая встреча неизменно превращалась в цирк, а смеяться над исполняющим своим обязанности «гаишником» было совестно.

— Так… всё в порядке, — даже с некоторым огорчением резюмировал полицейский. — Всего доброго.

— Честь имею, — не удержался Сиф, поднял стекло и плавно тронулся с места.

Заболотин-Забольский проводил несчастного прапорщика сочувствующим взглядом и сухо заметил:

— А ты, Сиф, мог бы и не улыбаться так нахально.

— Да не улыбался я, ваше высокородие! — с жаром возмутился мальчик, сворачивая к воротам парка. — Честное слово! Я всё прекрасно понимаю!

— Понимал бы — и тормозили бы тебя реже.

Сиф резко нажал на тормоз, но на этот раз по своей воле.

— Мы приехали, — уведомил он.

Они остановились перед витыми воротами, за которыми расстилался ещё лысый после зимы парк. К машине подошёл дежурный, взял под козырёк.

— Цель приезда? — осведомился он, когда Сиф опустил стекло.

— Его императорское высочество Иосиф Кириллович у себя? — подал голос Гном. Дежурный узнал говорящего, подтвердил, что Великий князь у себя, и сделал знак открыть ворота. Сиф, облизнув губы, въехал внутрь.

Не каждый день бываешь в царской вилле. Совсем не каждый. А уж случайно и неожиданно для себя — так вообще такого не бывает… обычно.

До виллы пришлось ещё несколько минут ехать по парку — юный фельдфебель тащился еле-еле, в кое-то веки не желая разгоняться.

Само здание располагалась за ещё одними воротами, там повторилась та же история: Гнома здесь все знали и лишние вопросы задавать не торопились.

Как только Сиф припарковался и заглушил мотор, Гном открыл дверцу — похоже, ждать он был никого не намерен — вылез из машины и уже на ходу обернулся:

— Идёмте.

Вторым вылез мальчик, проворно обежал машину и открыл дверцу своему полковнику. Проделал он это так быстро, что Заболотин, даже если и хотел, не успел бы вылезти самостоятельно.

— Куртку возьми, — велел полковник своему юному шофёру.

— Обязательно, ваше высокородие? — уточнил Сиф, впервые жалея, что не успел переодеться полностью. На аудиенцию к Великому князю совсем не хотелось являться одетым в потёртые джинсы и с пацификом на спине. Но джинсы уже не переодеть, так хоть куртку…

Знал бы — вот точно переоделся. И стоял бы сейчас спокойно в мундире, в форменных брюках, может, даже с фуражкой.

Но нет ведь, не знал, а командир и не подумал сказать!..

— Обязательно, — оборвал его размышления Заболотин. — Пошли.

Они вошли в виллу, никого на входе не встретив, словно здание давно опустело. В нём было по-особенному тихо, как бывает в доме, из которого уехали, но время от времени возвращаются, — это лёгкое ощущение присутствия, пробивающееся сквозь пыль и полумрак. Ни в одном из помещений, мимо которых Гном, Заболотин-Забольский и Сиф проходили, свет зажжён не был, только в коридоре через одну тускло горели лампы. Свернув прочь от парадной лестницы и пройдя насквозь анфиладу полутёмных комнат, Гном уверенно потянул на себя дубовую скрипучую дверь, шагнул за порог. Сработали датчики: за дверью немедленно зажёгся свет, — и Гном принялся подниматься по узкой лестнице.

Мягкий ковёр под ногами скрадывал звуки шагов. Медленно преодолев десяток ступенек, Гном остановился на лестничном пролёте и отворил ещё одну скрипящую дверь. Обернулся коротко, убедился, что полковник со своим ординарцем не отстали, и целеустремлённо зашагал прямиком к кабинету Великого князя. Следом шёл ещё с порога виллы крайне задумчивый и молчаливый Заболотин. Его с братом Государя связывало нечто большее, чем просто шефство Иосифа Кирилловича над корпусом, к которому Заболотин был приписан, и полковник сейчас погрузился в воспоминания шестилетней давности. Последним шагал Сиф, теребя свою куртку и с интересом поглядывая по сторонам.

Кабинет был заметен издалека: в нём единственном были подняты шторы, свет заливал комнату, двери были гостеприимно распахнуты. Шаги полковника, осанка — всё это неумолимо изменилось, словно перед парадом. Встреча с Великим князем — не рядовое событие для офицера… Встреча со вторым человеком Империи, с государевым младшим братом.

— А, входите! — приветливо произнёс Иосиф Кириллович, завидев гостей. Нетерпеливо отмахнувшись от приветствия Гнома, он порывисто встал и приблизился к пришедшим. Полковник застыл по стойке смирно, рядом поспешно вытянулся Сиф, который во все глаза глядел на легендарного князя. Такое знакомое лицо — словно раньше не на портрете и фотографиях видел, а вживую.

— Рад видеть вас в добром здравии, господин Заболотин-Забольский, — улыбнулся Иосиф Кириллович. — И рад, что вы согласились выполнить мою просьбу.

— Служу Отечеству! — чётко ответил полковник, как недавно сказал, прочтя письмо.

— Как там было в «Коньке-Горбунке»? «Это — службишка, не служба»? — улыбнулся Великий князь. — Что же, пусть будет так. Я весьма благодарен вам, что вы откликнулись… И вам, Гавриил Валерьевич, тоже. Вы управились невероятно быстро, у меня просто нет слов, — и Иосиф Кириллович для пущей убедительности развёл руками.

Гном добродушно улыбнулся, сделавшись удивительно похожим при этом на своего славного деда.

— Разрешите откланяться? — он счёл, что далее в его присутствии уже нет необходимости. Нужного человека привёл — а дальше пусть уж сам князь разговаривает.

— Идите, Гавриил Валерьевич, идите, друг мой, — согласился Иосиф Кириллович. — И не забывайте меня, заглядывайте, когда оказываетесь неподалёку.

Гном пробормотал что-то неразборчиво в ответ и раскланялся. Они остались втроём: два офицера Лейб-гвардии и Великий князь. Сиф не отрывал от Иосифа Кирилловича глаз: теперь юный фельдфебель начал понимать, отчего полковник говорит о Великом князе с неизменным почтением и теплотой. Князь не был особенно красив: высокий и довольно худой для своего тридцатилетнего возраста человек с волевым лицом. Но энергия, кипящая внутри него, совершенно его преображала. Любое движение сначала зарождалось где-то в глубине, а затем с океанским размахом внезапно выплёскивалось наружу. С Великим князем невозможно было спорить, как невозможно было его в чём-то обвинять. Эта его энергия просто затапливала собеседников.

— Привет и тебе, военный Маугли, — улыбнулся Иосиф Кириллович, не оставаясь в долгу и тоже разглядывая Сифа. — Ты сильно поменялся за шесть лет, я тебя с трудом узнаю.

Имя, взятое Иосифом Кирилловичем из книги Киплинга, царапнуло слух Сифа чем-то знакомым, но он не успел поймать воспоминание. С мультяшным черноволосым мальчишкой русоголовый фельдфебель себя почти никогда не ассоциировал, хотя кто-то его, кажется, так называл в переписке…

Кто? Когда? Воспоминание никак не ловилось. Бывает такое ощущение, когда обычное, хорошо знакомое слово забудешь — крутится в голове, крутится, а не поймаешь.

— Только увы — поговорить, по крайней мере сейчас, не удастся, — князь виновато улыбнулся и негромким, мягким голосом добавил: — Мне надо кое-что обсудить с твоим полковником наедине. Извини, просто не хочу тебя втягивать во всё это.

— Подожди там, — кивнул в сторону двери Заболотин. Мальчик скривился, но прищёлкнул каблуками и послушно вышел.

Завернув в коридоре за угол, Сиф обнаружил, по-видимому, библиотеку — комнату, чьи стены заслоняли огромные книжные шкафы, и на них не было ни единой пустой полки. Шкафы же разделяли помещение на несколько закутков. Сиф задумчиво и немного стеснённо прошёлся вдоль одного из шкафов, провёл рукой по корешкам книг и осторожно отошёл назад, наткнулся на кресло и чуть не споткнулся.

— Чего дёргаешься? — весело спросил чей-то голос за его спиной. — Мне аж страшно стало, что напугал!

Сиф обернулся: в кресле, поджав ноги, сидел мальчик, на вид его ровесник или даже чуть старше. Тёмные волосы аккуратным «ёжиком», светло-зелёная форменная рубашка — почти как у самого Сифа, даже лейб-гвардейская нашивка присутствовала. Только литера на погонах свидетельствовала, что перед Сифом не служащий, а, по-видимому, курсант одной из военных спецшкол. Даже не «одной из» — а той, что при Московском полку Лейб-гвардии, чем объяснялось наличие соответствующей нашивки. На коленях лежала книга — приглядевшись, Сиф разобрал, что это том лекций по истории русского военного искусства Баиова, знаменитого дореволюционного военного историка, генерал-лейтенанта, профессора Николаевской военной академии.

— Ничего не напугал. Рефлексы просто.

— Ну, это тогда другое дело, — согласился незнакомый мальчик. — А ты вообще тут что забыл?

— Полковник мой с Великим князем сейчас. Я его жду.

— Твой полковник?

— А чей же, — кивнул Сиф, чуть улыбаясь. — Он — мой полковник, я — его ординарец.

— Вот оно как… — задумчиво протянул незнакомец и признался: — А я уж думал, брата-спеца встретил.

Сиф почему-то вздрогнул на слове «спец», но ничем пояснять это не стал.

— Нет, я уже служу, — только и ответил он.

— Круто.

— Как уж есть, — Сиф постарался подбавить равнодушия в голос. — А ты-то откуда такой взялся?

— Неважно, — смутился мальчик. — Правда, неважно. Сказать не могу — слово нарушу. Не, ты не думай, — он замялся на мгновенье, — Великий князь знает. Я, в общем-то, к нему приехал. Значит, это он вас ждал, попросил тут поторчать…

— Значит, — согласился Сиф, чувствуя невольную симпатию к, может, и немного заносчивому, но весёлому и непосредственному незнакомцу. Его тоже выставили с важной беседы.

— Ну, ладно, коли так — ждём вместе. Олег, — привстав, протянул руку мальчик. — Курсант специальной школы при Лейб-гвардии.

— Сиф, — пожал её Сиф и не удержался, добавил: — Фельдфебель Лейб-гвардии.

— Раненько… — задумчиво отметил Олег.

— Это кому как, — отрезал Сиф.

— А ты что, суперкрутой агент Лейб-гвардии? Суперсиф?

— Ага, Супербородин Сверхиосиф.

Олег рассмеялся — но, в общем-то, необидно. По крайней мере, кулаки у Сифа перестали чесаться.

— Ладно, ясно с тобой всё.

— С тобой тоже, — не преминул вставить Сиф.

— Вообще, ты не знаешь, твой полкан надолго нагрянул?

— Без понятия, — неохотно признался юный фельдфебель. — Он не говорил ничего.

— Увы. А то мне через час точно двигать пора будет, пока в школе не просекли, что я… самоволкнулся. Правда, начальство у нас понимающее, но злить его превосходительство ой как не хочется. И даже не злить, а просто объяснять… Он поймёт, но…

— Понятно, — согласился Сиф. Подобное он сам испытывал, когда куда-то сбегал из дома на весь день, зная, что полковнику может и понадобиться, а может, тот и не вспомнит. Не «самоволка», конечно, но что чувствуешь в этот момент, Сиф знал хорошо.

— Ладно, — Олег поднялся и поставил книгу на место. — Либо я сейчас поговорю с… Великим князем, либо придётся свалить просто так. Потому что у него, знаешь, как? Если в первые пятнадцать минут разговора не договорил чего-то — то всё, это уже, значит, на полтора часа разговор.

— Печаль, — задумчиво резюмировал Сиф. Застревать в этой библиотеке на полтора часа ему не хотелось.

— Она самая, — согласился Олег. — Пойдём, что ли?

— Ну, пойдём…

Дверь в кабинет князя была распахнута. Заглянув, ребята увидели, что Иосиф Кириллович сидит за столом, листая какие-то бумаги, а рядом стоит Заболотин-Забольский и внимательно слушает редкие комментарии князя. Подняв голову от бумаг, Иосиф Кириллович проницательно взглянул на ребят и поднялся:

— Ага, молодому поколению надоело нас ждать. Ну, заходите, заходите, не торчите на пороге. Олег, извини, я, похоже, сегодня засижусь. Тебе, наверное, уже обратно пора?

— Пора, — с тяжёлым вздохом подтвердил Олег.

— Скажи Алёне, она тебя подвезёт, всё равно я до вечера тут буду, машина не нужна.

— Скажу, — всё так же кисло согласился курсант.

— Ну, тогда с Богом. Я тут появлюсь недели через две, его императорское величество мой царственный брат желает, чтобы я был с ним. До встречи! — князь подошёл к Олегу и ещё что-то шепнул на ухо, и тот, пробормотав: «До встречи», вышел.

Иосиф Кириллович, Заболотин и Сиф остались втроём. Великий князь сел обратно, сгрёб бумаги в стопку и протянул полковнику:

— Вот, это все необходимые материалы по поездке. Если вам нужно… Что застыл на пороге-то, Сиф? Я не кусаюсь, — второй человек Империи рассмеялся. — Давай, шагай сюда.

Сиф смущённо медлил. То, что джинсы драные, а куртка с пацификом висит на одном плече, внезапно снова стало непреодолимым препятствием.

— Хм… Фельдфебель Бородин, пять шагов вперёд. Это приказ! — строго прикрикнул князь. Сиф на автомате отчеканил пять шагов, застыл, прищёлкнул каблуками, вытянувшись по стойке смирно.

— Так-то лучше, — удовлетворённо кивнул Великий князь, и в его глазах заплясали смешинки: — Приказа не ослушаешься при всём желании, да?

— Так точно, — вырвалось у Сифа невольно.

Князь рассмеялся и повернулся к полковнику:

— Вы волшебник, друг мой Заболотин. Творите чудеса! Он из военного Маугли превратился в офицера, просто не узнать!

Полковник хмыкнул, довольный — иной похвалы ему и не нужно было.

Сиф стоял, вытянувшись, и размышлял, откуда Великий князь может его знать. Видя его замешательство, Иосиф Кириллович обменялся с Заболотиным коротким взглядом и осторожно напомнил:

— Мы в Заболе… виделись. Ещё тогда.

Виделись… Краска жгучим стыдом ударила в лицо мальчика. Он забыл встречу с самим Великим князем! И всё из-за… признаваться даже самому себе не хотелось в причине такого «склероза».

— Ты не помнишь?

— Я забыл, — опустил голову Сиф, и голос у него внезапно сел. — Это из-за…

Князь и полковник снова обменялись взглядами, и Заболотин кивнул, зная, о чём подумал Иосиф Кириллович.

А Сиф всё же заставил непослушные губы договорить:

— … это последствие… психостимуляторов.

«В постыдном надо признаваться», — не раз твердил Заболотин-Забольский. Это геройствовать надо втайне, а вот молчать о срамном поступке себе же хуже. Приятно столько же, сколько в том, что таскать с собой в свёртке тухлятину: чем дольше носишь, тем сложнее затем отмыться от запаха.

— Это была война, — вздохнул Великий князь, ни о чём больше не спрашивая. — Та ещё… штука, пусть и звалась она скромно конфликтом. Забол-Выринейским конфликтом… Ладно, не будем больше об этом. Ты ещё всё вспомнишь, Сиф, не волнуйся.

— Я и так помню, — может, и излишне резко вырвалось у Сифа. — Частью…

— Хорошо, закончили с этим. Вернёмся к теме разговора?

— К вашей… просьбе? — уточнил Заболотин.

— Именно, — резко кивнул Иосиф Кириллович, и лицо его стало сосредоточенным, серьёзным. — К моей… просьбе. По планам мы отправляемся в мае, на Светлой Седмице, а дальше как пойдёт.

— В мае… Хорошо, — кивнул полковник и поглядел на приходящего в себя после короткого, но непростого разговора Сифа. Мальчик уже внимательно слушал, о чём говорят полковник и князь, и, кажется, старался вникнуть. Он ещё не знает, в чём дело. Быть может, ещё пока хочет отправиться вместе со своим полковником — только узнать бы, куда.

— Я сопровождаю его императорское высочество в Забол. Ты можешь остаться в Москве, если хочешь, — решился сразу сказать полковник, понимая, какую бурю чувств сейчас пробудит.

Сиф застыл, беззвучно шевеля губами. Забол. Призрак войны. Призрак страшного, изуродованного взрывами прошлого.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь витражное стекло, ложился на письменный стол и ковёр перед ним причудливыми цветными пятнами. За окном чирикали птицы. Мир потихоньку начинал привыкать к весне и неуверенно радовался её наступлению. Так было каждый год, пять или даже шесть лет подряд. Но если бы можно было нырнуть в память Сифа больше, чем на шесть лет, весны бы там больше не было. Была бойня, были грязь и смерть, огонь и взрывы. То, что звалось нейтральным словом «конфликт», своим участникам показывало настоящее лицо, а не то, что корчило в камеры любопытных журналистов со всего мира. Это было лицо самой обычной войны, от своей «локальности» ничуть не ставшей «гуманнее». А война весну издревле не переносила. Если война проигрывала — она, редко когда полностью исчезая, беззвучно терпела и ждала своего часа.

До захода солнца и наступления тьмы ещё было далеко. Но всё равно, время это близилось.

Где-то в далёком Заболе их уже ждали. И что же там случится, зависело, в основном, от присутствующих сегодня в кабинете Великого князя на Сетуньской императорской вилле.

Даже от пятнадцатилетнего фельдфебеля — в той же мере, что и от его опекуна-полковника.

Глава 2. Фотографии

Как будто плюшевого мишку

Десяток лет тому назад,

Обняв усталый автомат,

Спит на броне седой мальчишка.

Реальность зла. И сон упрямо

Ведёт к уютному родству:

Во всех кошмарах наяву

Стал АКМ роднее мамы…

«Ч/б фото», В.В. Мизев

— Я сопровождаю его императорское высочество в Забол. Ты можешь остаться в Москве, если хочешь, — медленно проговаривая слова, оповестил Заболотин-Забольский. Он хоть и говорил «если хочешь», но хорошо понимал, что сейчас ответит его молодой ординарец — за шесть лет немудрено узнать друг друга близко.

— Могу ли я… — Сиф перевёл дух и, еле шевеля губами, тихо, но твёрдо закончил, — отправиться с вами?

Он и сам не знал, что умеет так цедить слова, словно удерживая за зубами внутренний страх, не давая ему просочиться в слова. А где-то с краю сознания промелькнула неприятная, но абсурдная в тот момент мысль: «Что же я скажу Расте…»

Полковник вздохнул, прикрыл на секунду глаза, потом кивнул, только и сказав, что поездка выпадет по большей части на Светлую Седмицу — а дальше видно будет. Сиф в ответ кивнул со всей серьёзностью, словно это было самым главным аргументом «за».

Великий князь улыбнулся, но глаза были грустными, и улыбка от этого тоже вышла далеко не весёлой:

— Ты уверен, что хочешь встретиться с прошлым?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — прищёлкнул каблуками юный офицер, посчитав сейчас в обход этикету военное звание генерала от инфантерии выше титула Великого князя.

— Вольно, фельдфебель, — по привычке откликнулся Иосиф Кириллович, затем оглядел обоих офицеров и подвёл итог: — Присутствие вас обоих в поездке утверждаю. Мне будет очень… спокойно видеть там вас рядом с собой.

Они переглянулись с полковником, чем-то смутно-похожие, внутренне, по-особому, родственные. Заболотин-Забольский коротко наклонил голову, молча благодаря за оказанное доверие.

Аудиенция подходила к концу. То, зачем полковник прибыл сюда, было уже сказано, информация — выдана, итог — подведён. Теперь офицер и князь просто стояли и молчали, как люди, которым есть, что сказать, но что-то не даёт нарушить молчание.

То ли время, то ли присутствие борющегося со своими чувствами Сифа…

Если Иосиф Кириллович хотел, то, начав с ним говорить, можно было легко забыть о его высочайшем титуле. Даже несмотря на то, что в движениях государева брата всегда сквозила та особая семейная царственность, человек подчинялся очарованию мягкого, доверительного тона князя. Заболотин испытал это в своё время на себе, но сейчас чувствовал, что иллюзия эта, ощущение «равности» — само собой прошло.

Может быть, его смёл уставной ответ «Так точно» Сифа, может, просто было не время.

— Разрешите уйти? — нарушил молчание полковник.

— Да, конечно, — с запинкой кивнул Великий князь. — Рад был вас повидать.

— Взаимно, — согласился Заболотин-Забольский и коротко поклонился.

… Обернувшись в конце полутёмного коридора, он ещё раз взглянул на освещённый дневным светом кабинет, потом вздохнул и быстро, совсем несолидно сбежал по лестнице. До мая было ещё далеко — множество схожих между собой дней в Управлении Лейб-гвардии. И, скорее всего, его снова попросят подменить в Академии, и придётся вдалбливать в головы курсантов хоть какие-то элементарные навыки логически мыслить в экстремальных условиях. Полковника уже давно звали в Академию на штатную должность, но Заболотин отнекивался, как мог, прекрасно понимая, что не потянет такой ответственности.

Но на просьбы старых знакомых: «Пожалуйста, подмени того-то, всего на денёк!» — по-прежнему не мог ответить отказом.

Так уж повелось, «исторически сложилось», далеко не первый год уже.

Словом, жизнь совершенно не поменяется… До мая. Словно кто-то провёл невидимую, но жирную черту, рассёкшую будущее надвое: до и после. Хотел ли этого Заболотин или не хотел — его так никто и не спросил. Князь решил — князь сказал. А ему не откажешь.

Следом за полковником, тоже молча, шагал и Сиф. Казалось, он двигался на автопилоте, слепо и не думая, куда идёт. Споткнулся о порог, но сам едва ли это заметил — и вышел во двор, так и не поглядев по сторонам.

Заболотин почему-то не решился его окликнуть, только сбавил шаг и теперь шёл рядом. Но Сиф не заметил и этого.

Волга их дожидалась в тени разлапистой голубой ели. Сиф подошёл к «штурманскому» сидению, подёргал дверцу за ручку, словно забыв, что машина заперта. Потом спохватился, полез в карман за ключами. Искал долго, наконец, машина пикнула. Распахнув злополучную дверцу, Сиф скорым шагом обошёл волгу, плюхнулся на шофёрское место и будто механически, на одной привычке завёл мотор. Всё так же безмолвно, хотя вряд ли бездумно уставился перед собой. Но видел ли он ворота императорской виллы? Или — колонну машин на грязной дороге, уставших солдат, которые даже во сне не убирали руки с автомата, хмурых офицеров?..

Полковник захлопнул за собой свою дверцу, искоса взглянул на ординарца и на всякий случай пристегнулся. Водительские вкусы Сифа он знал и пренебрегать ремнём безопасности — мало ли! — не хотел. На его памяти ещё не случилось ни одного ДТП, но вот сейчас почему-то всё казалось возможным.

— Ну, к Управлению.

— Есть.

И снова в машине тягостное молчание. Сиф ведёт молча, придерживая руль левой рукой, и остервенело грызёт ноготь на большом пальце правой. Полковник барабанит пальцами по колену. В машине словно повис запах войны — тот букет «ароматов», который ни с чем не спутаешь: порох, гарь, кровь. С каждым вдохом молчание казалось всё тягостнее, но ни Заболотин, ни его ординарец почему-то ничего не говорили. Воспоминания были реальнее того, что виделось за стеклом: реальнее покрытой слякотью улицы, реальнее спешащих прохожих и ещё более спешащих автомобилей, киоска с мороженным на углу и фонаря с яркими наклейками объявлений…

Небо хмурило тучи, дворник шаркал метлой — но всё это исчезало в тени воспоминаний, словно серебристая волга из обычной машины превратилась в машину времени. Её шофёр и пассажир молчали.

— Припаркуйся где-нибудь, — велел, наконец, Заболотин, словно очнувшись ото сна, когда они затормозили на светофоре. Красный огонёк плыл в воздухе маленьким закатным солнцем, небо, пока они ехали, затянулось облаками, из которых вот-вот должен был повалить снег. Март в этом году выдался холодный. Весна всё ещё колебалась.

Сиф молча выполнил указание, аккуратно пристроившись рядом со съездом. Полковник некоторое время бездумно глядел на дорогу, потом встряхнулся:

— А может… Давай лучше домой, Сиф. Если я буду нужен в Управлении — свяжутся. Надо привести мысли в порядок.

Достав маленький компьютер, «наладонник», как его называли, полковник невольно подумал, что сам недалеко ушёл от ошарашенного новостью Сифа. И воспоминания в нём столь же охотно всколыхнулись, выбивая из колеи привычной жизни. Раньше он думал об этой поездке, как о лишь предполагаемой. Просто просьба одного высокопоставленного человека, о которой можно подумать на досуге. Теперь же — не открутишься, не откажешься, и верный ординарец, застыв, глядит перед собой, не решаясь нарушить молчание. Ещё утром это была призрачная поездка в призрачную страну, а сейчас — без пяти минут официально задокументированный визит в собственное прошлое.

В таком состоянии ему, Заболотину, в Управлении сегодня делать нечего, окончательно решил полковник, по удалённому доступу оставляя нужную запись в отчётном журнале. И Сифу тем паче.

— Трогай, — кивнул он юному ординарцу, и тот резко стартовал, разворачиваясь, чтобы вернуться на проспект.

Насупленные тучи, наконец, просыпались белыми хлопьями. Снег успел залепить лобовое стекло за считанные мгновения, прежде чем Сиф включил дворники. Небеса прорвало, словно сизую наволочку, и всё вокруг внезапно стало совсем зимним: проспект, деревья, крыши домов, тротуар и спешащие прохожие, пытающиеся укрыться от нежданной снежной атаки под зонтиками.

Пришлось замедлить движение, и Сиф с отвращением пристроился в конце колонны машин. Полковник глядел в окно, как на земле появляется пушистый белый ковер. А ещё полчаса назад офицеру казалось, что весна, наконец, наступила… Погоде нельзя верить на слово.

— Не март это, — недовольно проговорил Заболотин и резюмировал с непонятным выражением: — Февраль!

— Февраль! Достать… АК и плакать, — тут же отозвался Сиф, не думая — вырвалось заученно, услышанное от кого-то.

— Не читал ты классики, — укоризненно вздохнул полковник.

— Так точно, ваше высокородие. Это… Найдоха любил декламировать, — и мальчик смолк, сжавшись.

Заболотин-Забольский решительно свернул эту тему. Если Сиф начинает говорить про автомат Калашникова — это дурной знак, а уж вспоминать разведвзвод — совсем не к добру. Нечего дальше портить и без того тягостный день.

Сиф резко вывернул руль, сворачивая с проспекта во дворы. «Огородами» добираться до дома ему на мгновенье показалось быстрее.

Мимо проносились дома и лавочки, припорошенные теперь снегом. Как бешеные работали на переднем стекле дворники, сметая белые хлопья прочь, в зимний хаос снегопада. Сиф, пользуясь отсутствием во дворах машин, гнал решительно и быстро, и полковнику оставалось лишь поглядывать в окно на детвору, пытающуюся налепить снежков — а снаряды как назло в руках рассыпались — и начать войнушку. В Империи детям всегда прививалась эта странная любовь к военным играм — будь то «казаки-разбойники» в школьных лагерях, дворовые «разборки» или даже «настольные» турниры со специальными карточками. В детстве каждый второй мальчишка мечтает о военной карьере… С возрастом это проходит, но в снежки готовы играть все.

Попытки снежных баталий остались позади, и вот уже наплыла громада высотки, застывшей посреди чёрных, будто тушью на японских картинах очерчённых деревьев.

— Приехали, ваше высокородие, — Сиф стремительно затормозил, развернулся и чуть подал назад. Парковался он мастерски: с первой попытки, без единого слова, не возясь туда-сюда, а как приехал — так и встал. И ни разу ещё не задевал соседних машин… Может, оттого что предусмотрительные водители всегда оставляли место с краю пошире?

… Впрочем, под обстрелом водить посложнее будет. А именно на войне начинал шофёрскую карьеру — в случайных и неожиданных ситуациях — его лихой ординарец.

— Надеюсь, ты никого не задавил, казак, — слегка недовольно, но ласково проворчал Заболотин, выбираясь из машины, и, заметив, как резко похолодало, добавил: — Куртку надень, а то простынешь.

Сиф захлопнул за ним дверь, подхватил свою школьную сумку и куртку, запер машину.

— Не казак я, — буркнул он.

— А гонишь, как казак, — Заболотин взъерошил ему волосы. И Бог с ним, с уставом. Как был Сиф его воспитанником, так и останется. А фельдфебели там всякие, полковники — это так, временное. Сегодняшнее звание, не более. О человеке мало что скажет. Об отношениях в семье — тем паче, даже если семья эта — вечно занятый полковник и его ординарец.

Под густым снегом они дошли до дома и зашарили по карманам в поисках ключей. Правда, Сиф хлопал по карманам безо всякого энтузиазма, так что открывать дверь пришлось Заболотину.

Домофон вежливым электронным голосом сказал «Добро пожаловать» и напомнил вслед, что категорически не рекомендуется мешать двери закрываться, подкладывая перед порогом различные предметы.

— Видимо, дети совсем консьержу надоели, — вывел полковник. — Ты ведь не мешаешь двери закрываться, Сиф?

— Никак нет, — исчёрпывающе ответил подросток.

Дожидаясь, пока на этаж спустится занятый кем-то лифт, Заболотин принялся изучать висящие на стене объявления. Объявлений было немного и все, в основном, адресовались «милым юношам с пятого этажа» и были подписаны консьержем. В объявлениях предлагалось не шуметь, не кататься в лифте вверх-вниз просто так и не собираться громко голосящей компанией между этажами.

— Поймать и выдрать пару раз, — предложил объявлениям своё простое и испытанное временем решение проблемы Заболотин. Потом подумал, прикинул что-то и добавил: — А особо шустрых — в кадеты. Пусть направят свою энергию в полезное русло.

— Круты вы с ними, ваше высокородие, — только и заметил тихонько Сиф. Это, пожалуй, была первая его фраза за всю поездку домой, в которой не было строгой необходимости, обусловленной прямым обращением к нему полковника.

Лифт, наконец, прибыл и распахнул двери. В кабине стояли трое хохочущих мальчишек лет восьми, упивающихся в равной степени скоростью движения лифта и осознанием, что кататься без взрослых им категорически запрещено.

Увидев перед собой на этаже одетого по полной форме офицера, ребята перестали смеяться и тут же потянулись к кнопке ускоренного закрытия дверей, но эта попытка скрыться «с места преступления» оказалось безуспешной: полковник поставил ногу, и двери вновь разъехались.

— Так-так, — строго произнёс Заболотин-Забольский, входя в лифт. — Катаемся?

— Мы… — дети переглянулись и решили, что если не получается сбежать вместе с лифтом, то пора делать ноги хотя бы без него. Но просочиться мимо полковника им не удалось. Дожидаясь развязки, перед лифтом стоял Сиф, так и не надевший куртку. А в форменной рубашке с погонами он показался ребятам почти таким же грозным, как и старший офицер.

— Вы с пятого этажа? — спросил Заболотин, давая войти Сифу в лифт.

— Ой… С пятого, — признались мальчишки, отводя глаза.

— Родители сейчас дома?

— Нет! — ответ прозвучал подозрительно поспешно и единодушно.

— Ну… через два часа моя мама вернётся, — один из мальчиков храбро выдвинулся вперёд. — Только, пожалуйста, господин офицер, не говорите ей. Она расстроится очень.

— Не говорить, значит, ей? — переспросил Заболотин, на этот раз не препятствуя двери закрыться. Так никто не помешает.

— Не говорить, — с грозным офицером мальчики были очень покладистыми.

— А почему это, интересно, не говорить ей, что она должна была вам объяснить: просто так на лифте кататься не следует? Это уже вина твоей мамы получается, разве не так?

Ребята переглянулись, видимо, проклиная тот час, когда им вздумалось сегодня покататься на лифте. На их физиономиях читалось если и не раскаяние, то уж по крайней мере — нежелание больше вот так вот нарываться. И это уже обнадёживало, потому что на самом деле полковник сомневался в своих педагогических способностях, хотя их результат безмолвно стоял, прислонившись к стене лифта и сложив руки на груди.

— Тётя Аня говорила, — со вздохом признал, наконец, один из мальчишек и даже, собравшись с силами, уточнил: — И не раз.

— И? — полковник облокотился спиной о двери. Правда, существовал риск, что кто-то снаружи откроет лифт, но он был незначителен в это время суток. — Почему же вы не слушали? Может, думали, что она просто так это говорит?

Мальчишки удручённо молчали. Тут решил подать голос Сиф, который прекрасно понимал: либо мальчишкам достанется сейчас, либо ещё лет пять всему подъезду придётся терпеть их выходки. В своё время полковник крепко вбил в него, что кататься на лифте для развлечения нельзя, причём вбил тем самым способом, который пару минут назад предлагал объявлениям от консьержа.

— Может, просто отправить их извиняться перед консьержем, ваше высокородие? — спросил он.

Мальчики приуныли ещё больше. Наверняка, консьерж тоже грозился рассказать всё родителям.

— Неплохая идея, Сиф, — и, внезапно решившись, Заболотин отстранился от дверей: — Но у меня есть идея ещё лучше. Идёмте-ка, милые юноши, к нам. Посидите эти два часа спокойно.

Сиф пожал плечами. Он не представлял, что на уме у полковника, но уже давно привык не спорить. Кому охота выслушивать при посторонних: «Решения старшего по званию обжалованию не подлежат!»

Мальчики хотели было что-то возразить, но не решились. Полковник нажал кнопку одиннадцатого этажа, и лифт стремительно взмыл вверх. Несколько секунд — и они уже на месте.

Потоптавшись на этаже, ребята последовали за офицерами.

— Добро пожаловать, — Заболотин открыл дверь в квартиру и зажёг в прихожей свет.

Под бдительным присмотром Сифа мальчишки разулись и отправились в ванную мыть руки, Заболотин же тем временем колдовал в прихожей с тапочками для неожиданных гостей. Когда все ноги были в тапки обуты, руки вымыты, а гости слегка пришли в себя, Сиф повлёк ребят в комнату — чего торчать в коридоре.

Мальчишки во все глаза разглядывали квартиру, разве что рты не развевая. И было, чему дивиться — за неполные шесть лет в комнатах скопилось много чего интересного. Полковник часто в шутку называл квартиру «Дом-музей рода Заболотиных».

большой комнате, куда провёл неожиданных гостей Сиф, всю стену покрывали фотографии. На самых древних степенно сидели в окружении семьи офицеры в мундирах времён правления Дома Романовых. Да и вообще среди запечатлённых людей преобладали военные — различных времён, с вековым разбросом. Рядом с каждой фотографией была прикреплена аккуратная белая бумажка — подпись: когда фотография была сделана и кто на ней запечатлён. Часть таким образом подписанных карточек принадлежала к дореставрационным, советским, временам, но из них лишь несколько датировались до 1940-ых, и бо?льшая их часть была взята, на самом деле, из личных дел арестованных за «антибольшевистскую пропаганду» — хотя как надо было выделиться, чтобы у закрывающего глаза аж на целую «белую» Сибирь государства, которое к каждому процессу относилось весьма щепетильно в силу пристального внимания ближайших соседей, лопнуло терпение?.. Впрочем, Заболотины испокон веков слыли людьми принципиальными, горячим и умели, если хотели, быть очень громкими.

Остальные кадры, за редкими исключениями, относились к военной хронике. А с портретов, сделанных после Реставрации, уже глядели на юных гостей офицеры новой Империи, и почти под каждой карточкой значилось: «19** (на последних — 200*) г. Заболотин тот-то вместе с…». Только под хроникой трёх лет Забол-Выринейского конфликта мелькали в подписях другие фамилии. Множество лиц, и почти все печально украшены чёрной ленточкой.

К военным фотографиям — что времён Великой Отечественной, что имперских «пограничных конфликтов» — ребята чуть не носами прилипли, поражённо разглядывая офицеров и простых солдат, запылённых, перевязанных, но решительных и заставляющих себя улыбаться фотографу — если, конечно, то был намеренный портрет. Когда же мальчишками, в процессе обхода «фотогалереи», была обнаружена дверь в следующую, меньшую, комнату, обставленную как кабинет, где фотографий было меньше, но зато на стене, под портретом Государя, висела настоящая наградная сабля в ножнах, — восторгу ребят не было предела. Они побаивались без спросу взять оружие, но глазами его прямо-таки поедали, тихо, но остро завидуя хозяевам квартиры, один из которых со скучающим видом застыл на пороге, разглядывая висящую у двери фотографию. Ничего интересного: сгрудились у стога сена голоногие деревенские ребята, среди них — черноволосый, кудрявый, ничем не выделяющийся из компании мальчик. Будущий герой Забол-Выринейского конфликта, а тогда — просто верный друг всех деревенских мальчишек, который никогда не кичился своим дворянством — и остальные ребята волей-неволей тоже об этом забывали. И никакие чины и звания дружбе не мешали…

— Сиф, чаем нас обеспечь, — послышался в коридоре голос Заболотина. Сиф вздрогнул и стремительно выскользнул из кабинета, оставляя гостей одних. Те изо всех сил боролись с соблазном снять со стены саблю, но рано или поздно обязательно бы ему уступили, если бы в это время в кабинет с другой стороны, из-за ограничивающего кабинет стеллажа с книгами, не вошёл сам полковник.

— Смо?трите? — только и спросил он.

— Это ваша? — выпалил кто-то из мальчишек, разумея саблю.

— Моя, — кивнул Заболотин и, под требовательно-умоляющим взглядом мальчишек, снял оружие со стены и аккуратно вынул из ножен. У эфеса, на котором белел «георгиевский» крестик и вилась дарственная надпись, золотился выгравированный императорский вензель.

Глаза мальчиков засверкали неудержимым любопытством. Настоящая Георгиевская сабля с вензелем! Такие не дают просто так. Такими даже не награждают за одну лишь верную службу. Георгиевский крестик и императорский вензель на оружие могли означать только одно: сабля была подарена офицеру самим Государем за самый настоящий подвиг.

— Что, глаза блестят, руки потрогать тянутся? — усмехнулся Заболотин-Забольский, делая несколько быстрых выпадов над головами мальчиков с искусством опытного фехтовальщика — ребята испуганно отпрянули от сверкающего клинка. — Ну, так уж и быть, смотри?те. Только не порежьтесь.

Он протянул саблю ребятам рукоятью вперед. Самый смелый — вихрастый и обсыпанный веснушками мальчуган аккуратно взялся за рукоять, и ребята столпились вокруг, восхищённо разглядывая оружие. Конечно, надпись на эфесе их немедленно заинтересовала, и как только она была прочтена, в кабинете стало тихо-тихо. Так тихо, что стало слышно, как набирающий на кухне воду в чайник Сиф что-то напевает себе под нос про город, детей цветов и ветер свободы.

На эфесе значилось не просто обычное «За храбрость»…

— Так вы — капитан Заболотин-Забольский? — выдохнул тот мальчик, что держал саблю, как только обрёл дар речи.

И всё сразу же встало на свои места. И смутно-знакомое лицо, и бесконечные военные фотографии, и лейб-гвардейская нашивка на шинели и рубашке…

— Я, — не стал отпираться герой и кумир великого множества детей по всей Империи, истории о чьих подвигах за шесть лет обросли совершенно невероятными подробностями и событиями. По счастью, «пик славы» давно прошёл, и в лицо полковника узнавали разве что сослуживцы, чего, признаться, и хотел Заболотин. Слава ему была не нужна. Свои подвиги он подвигами давно уже не считал. «Вырос уже», — как, посмеиваясь, он объяснял своим товарищам по Заболу.

Так и жил он, радуясь, что остаётся неузнанным, уже шесть лет в этом доме в тихом районе близ огромного Сетуньского парка.

— Так это вы спасли Великого князя? И Ижу взяли, да, — не потеряв ни одного солдата?! А когда ударную дивизию Равелецкого выводили из окружения — ведь это же тоже вы? — посыпались на полковника вопросы поражённых мальчишек. Всё подряд, безо всякой хронологии, единой изумлённой кучей…

Живая легенда! Герой Забол-Выринейской войны!

— Так, так, хватит! Стоп! Остановились, помолчали, а я пока постараюсь по порядку ответить, — сдался под их натиском Заболотин-Забольский. — Князя… Да, спас, но, разумеется, не в одиночку, — он бросил странный взгляд в сторону кухни, — «Один в поле воин», ребят, — это где угодно, но не в поле. Про Ижу — сложно сказать: убитых-то не было, но на ногах после боя осталось стоять человек двадцать из роты. «Уда» Равелецкого… Ну, там было несколько батальонов, в составе одного из них и моя рота тоже.

О том, что командование батальоном ему пришлось принять ещё до встречи с дивизией Равелецкого, как и о многом другом, он умолчал. Вместо этого только заметил:

— Да, к слову, я уже не капитан, а полковник.

Ребята были в полном восторге. Про историю с лифтом было забыто — да какой лифт? Здесь сам Заболотин-Забольский! Так что теперь они просто во все глаза глядели на живую легенду, и даже казавшийся нескончаемым поток вопросов потихоньку иссяк.

— А теперь идёмте на кухню, — решил Заболотин, забирая у мальчиков саблю, и, почтительно поцеловав государев вензель, убрал её в ножны. Ребята никак не сдвигались с места, пока полковник не повесил оружие на стену и не подтолкнул некоторых из них в спины.

И квартира преподнесла гостям очередной сюрприз: за стеллажом располагалась ещё одна комната, выходящая в коридор почти дверь в дверь с ванной. Вот такое вот кругосветное путешествие.

Комната эта, третья по счёту, по обстановке резко отличалась от двух предыдущих. Фотографий ни на стенах, ни на книжной полке не было, только стояла одна на почти пустом письменном столе. И, опять же, на ней не было людей: неизвестный фотограф запечатлел сентябрьский лес и недавно насыпанный, только-только успевший зарасти редкими кустиками травы холм с молодой, чудно? искривлённой сосенкой наверху, у которой был вкопан крест. Прямо на фотографии в углу маркером были записаны, по-видимому, координаты этого места: ряд чисел.

Сбоку от стола, у другой стены, стояла застеленная кровать. Ни единой складочки на покрывале, ни единой вещи, кроме какой-то книги, уголок которой виднелся из-под подушки.

А на стене над кроватью золотой краской был нарисован пацифик. Нарисован жирно, с размахом, краски художник не жалел, — диаметром символ пацифизма вышел около метра. И прямо на нём висел АКСО-3п — «внучок», «акса», калаш «третьего поколения». Оружие, которое под силу было «использовать по назначению» девятилетнему ребёнку…

А под пацификом всё той же золотой краской было написано: «Тот, кто действительно против войны, знает её в лицо».

Мальчики тут же застряли перед автоматом, слегка ошалело взирая на пацифик и надпись. Видимо, не знали ещё значения «птичьей лапки» в круге.

— Чай стынет, — в комнату вошёл Сиф, без восторга покосился на любопытствующих мальчишек и, как бы невзначай оказавшись рядом с кроватью, положил руку на автомат. В отличие от полковника, он не собирался давать играть с оружием.

— Ты же его только что заварил, — усмехнулся полковник. — Разве нет?

— Так точно, только что. Как залил чайник — так чай и стал потихоньку остывать, — последовал невозмутимый ответ. Сиф чувствовал себя рядом с мальчишками очень взрослым и серьёзным. В их уже, кажется, возрасте он начал спать в обнимку с пистолетом-пулемётом и впервые выстрелил в живого человека — насмерть. Поэтому сейчас он буркнул нетерпеливо: — Так что идёмте.

Ребята неохотно двинулись к дверям, за ними следом — Заболотин, обернувшись и понимающе кивнув ординарцу. Сиф мотнул головой: «Всё путём! Жалеть не стоит», — и остановился перед фотографией на столе, затем решительно перевернул её лицевой стороной вниз, дождался, пока дети выйдут, и только после этого вышел сам, бросив напоследок взгляд на полупустую комнату. Юный офицер не захламлял её вещами, оставляя лишь то, что соответствовало его странному понятию о красоте и удобстве. Данью красоте были пацифик и надпись под ним, ещё, возможно, автомат и фотография. Остальных исключительно эстетических вещей в комнате не было.

Кухня в квартире тоже была комнатой особенной. И не просто потому что она была типично холостяцкой, где всё лежало «на виду, чтобы не потерять». Здесь, на обеденном столе, вперемешку с вазочками с печеньем и чашками, скапливались книги. Книг было много, книги были разные и на совершенно различные, порою неожиданные темы. Философия, учебник по физике и сборники стихов, научная фантастика и уйма духовной литературы — мирно соседствовали представители самых различных направлений, тематик и жанров. На стене висел большой экран, рядом подмигивал синим огоньком системный блок, кажущийся по сравнению с лежащим рядом массивным томом «Сказок Северной Европы» просто миниатюрным.

Удивительное рядом: вопреки всему, места на столе для чаепития хватало. Заболотин-Забольский разлил чай по чашкам и предложил ребятам рассаживаться. Поскольку мест за столом изначально было ограниченное количество — три разномастных стула — сам полковник собирался остаться стоять, но Сиф, притащивший четвёртый стул из своей комнаты, решительно попросил «его высокородие» никого не смущать и сесть. А то, мол, всех совесть заест без хлеба и кефира.

Сам офицерик, к слову, уселся на подоконнике. Даже притащи он ещё один стул, тот просто не поместился бы на захламлённой кухне.

— А теперь вспомним о причине вашего здесь присутствия, — отхлебнув чай, сказал совершенно мирным тоном Заболотин, когда все уселись. Дети переглянулись и приуныли. Такие вещи им обсуждать совсем не хотелось, особенно сидя за чашкой чая с полковником Заболотиным-Забольским.

Повисло немного виноватое молчание, потом один из мальчиков — тот самый конопатый — поднял глаза на офицера:

— Может, там моя мама уже пришла, — с безнадёжным вздохом признался он. По тому, как неловко стали прятать глаза остальные ребята, ясно стало, что про два часа он тогда, в лифте, соврал, а сейчас не смог больше молчать.

Заболотин деликатно сделал вид, что ничего не заметил, согласно кивнул и предложил:

— Ну, если она пришла, то надо ей позвонить, и сказать, что вы у меня сидите. А то она будет волноваться. Только, чур, уговор: что я Заболотин-Забольский — никому ни слова. Не хочу никаких ко мне паломничеств, бесконечных любопытных гостей и всего в том же духе. Так что — просто офицер из сто тринадцатой квартиры. Понятно?

— Поня-ятно, — прокатился над столом красноречивый разочарованный вздох. Конечно, возможность прихвастнуть знакомством «с самим Заболотиным-Забольским» была для мальчишек притягательна, но раз он их попросил — будут молчать. Ведь они будут выполнять его просьбу! Они посвящены в его тайну!

— … И чтобы больше я не видел вас катающимся просто так на лифте, — строго окончил полковник по методу «куй железо…» и добавил для усиления: — Ни разу. И вообще, на пятый этаж можно и по лестнице бегать.

— На скорость, — встрял в разговор до этого момента молчащий Сиф.

— Ага, а потом из больницы на скорость выписываться, — отмёл эту идею Заболотин, но мальчишки переглянулись с интересом, в глазах вихрастого уже заблестела какая-то весёлая идея. Сиф знал, кому и что советует.

— А теперь диктуй телефон. Маме надо сообщить, где вы, — прервал их Заболотин.

Мальчик, заметно волнуясь, продиктовал, по нескольку раз повторяя цифры. Полковник позвонил, включив громкую связь, чтобы ребята тоже слышали разговор.

— Алло? — раздалось в телефоне.

— Здравствуйте. Я… из сто тринадцатой квартиры, — «представился» Заболотин, всей душой надеясь, что вопросы не последуют.

Его надежда оправдалась:

— Чем могу быть полезна? — только и спросила женщина удивлённо.

— Да я какое-то время назад столкнулся с вашим сыном, который в компании своих друзей совершенно не знал, чем заняться.

— Опять катались на лифте? — печально догадалась женщина. — Прошу за них прощения. Я…

— Неважно, — отмахнулся полковник. — Я просто решил, что не будет ничего плохого, если они немного посидят у меня в гостях, раз им нечем заняться.

— Правда? Вы очень добры… Они вам сильно мешают?

— Да нет, — заверил полковник. — Не мешают. Просто я решил, что лучше вам сообщить.

— Благодарю, — ответила женщина, затем вдруг спросила, что-то вспомнив: — Простите, а из сто тринадцатой… вы не тот офицер? — она замялась, поскольку не знала его имени.

— Тот, — согласился Заболотин. Имени он по-прежнему не назвал.

— Может, всё-таки они не будут вам мешать? — женщина постаралась скрыть резкость в голосе, но полковник лишь понимающе усмехнулся.

Это только в двадцать два, окончивший «офицерку» восторженный юнец, он не понимал, отчего некоторые люди неприязненно косятся на него. Не понимал фраз про «Нет, чтобы миром договориться!». Не догадывался, что Империя не просто защищает своих бедных и несчастных соседей — хотя на учёбе никто про «бедных и несчастных» не говорил, но как-то юные офицеры все сходились именно на этом мнении… А Империи порою просто-напросто нужны были мирные границы. Это означало — вмешиваться в половину чужих, пограничных военных конфликтов, не давая рядом образоваться большому и агрессивному государству.

Не знал тогда всего этого юный подпоручик Заболотин. И когда, отслужив положенную «трёшку» лет после учёбы, стал поручиком — тоже не знал… До тех пор, пока не был подписан рапорт, не поступил приказ, пока не загремели кругом взрывы под чужим забольским небом — взрывы, в которых гибли не чужие, неизвестные, а свои бойцы. Выринея хотела поспорить с Россией за влияние на юго-западных её границах, воспользовавшись сменой власти — на престол только-только взошёл Константин Кириллович… А Россия не хотела так рисковать своими землями и соседями, с которыми уже налажены было удовлетворяющие и тех, и других взаимоотношения.

Три года войны под чужим небом хорошо объяснили поручику, быстро ставшему штабс-капитаном, что такое военная политика безопасности границ и как она проводится. И с тех пор, получив вторую часть фамилии от самого Государя — «Забольский», попав в Лейб-гвардию и дослужившись, в конце концов, до полковника, Заболотин спокойно относился к косым взглядом и резким словам. В них есть правда. Но и в том, чем занимается Заболотин, правды не меньше. Только более жёсткой.

— Нет, что вы, ребята мне не мешают, — заверил он женщину. — Вам сына дать?

— Да, позовите Стёпу, пожалуйста.

Полковник сунул телефонную трубку мальчику и выключил громкую связь. Какое-то время в трубке раздавалось мамино «бу-бу-бу», изредка Стёпа произносил заученно, безнадёжно и тоскливо: «Ну, ма-ам!». Затем он раздражённо повесил трубку и хмуро буркнул:

— Уроки делать надо.

— Да, это важно, — согласился полковник. — Тогда, видимо, вам всем пора расходиться.

Мальчики грустно переглянулись и встали из-за стола. Заболотин пошёл их проводить в коридор, Сиф остался на кухне, допивать чай, доедать печенье.

… Когда в коридоре затихли голоса и щёлкнул дверной замок, окончательно возвращая квартиру в обычное, пустынное состояние, Сиф облегчённо вздохнул и не спеша, мелкими глотками, принялся допивать чай прямо из чайника. За этим не слишком культурным занятием его и застал Заболотин.

— Слушай, а пацифик в комнате ты… когда нарисовал? — спросил он, возвращаясь на кухню, увидел «бескультурие» и строго выговорил: — Сиф, ну что это такое? Ты офицер Лейб-гвардии или малолетний олух вроде наших гостей?

Сиф одним большим глотком влил остатки чая в себя и поставил опустевший чайник на стол, делая вид, что ничего и не было. Потом взял из вазочки овсяное печенье и немного невнятно оттого, что вгрызся в него, ответил на первый вопрос:

— В июне где-то нарисовал.

— Правда? — озадачился полковник. — В июне… Значит, я просто не обращал внимания… Точно, что-то у тебя там действительно было нарисовано.

— Пацифик. Ничего другого не рисовал, — пожал плечами Сиф. — И так краской полдня воняло.

— Понятно… — задумчиво кивнул Заболотин, постукивая пальцем по чашке, и сменил тему: — Ладно, уберёшь посуду?

— Ваша очередь, — возразил Сиф, не трогаясь с места.

— Не понял. А если это приказ старшего по званию? — скрыл своё удивление офицер.

— Приказы не обсуждают, — согласился мальчик с наигранно-тяжёлым вздохом. — Но вы же сами предложили убираться на кухне по очереди!

Заболотин покачал головой и принялся сгребать посуду в раковину. Сиф от греха подальше ретировался на это время в свою комнату.

Но вот перестала шуметь вода, стихло звяканье убираемых в шкаф чашек, и, на ходу развязывая фартук, через комнату прошёл к себе полковник. Требующий от Сифа порядка во всех мелочах, сам он то и дело оставлял фартук или хваталки в самых неожиданных местах, вроде кресла в кабинете или дверцы шкафа в большой комнате.

Сиф проводил своего командира внимательным взглядом, определяя настроение, дождался, пока Заболотин сядет за стол и включит свой компьютер, и только после этого вернулся на кухню.

— Я тут компьютер займу?! — крикнул хитрый офицерик в сторону кабинета, и ткнул локтём в кнопку на системном блоке.

Заболотин-Забольский что-то неразборчиво ответил, что Сиф истолковал, как согласие.

Он зажёг экран на стене, подождал, пока всё загрузится, лениво листая первую попавшуюся под руку книгу из той разномастной коллекции, что скопилась на столе, включил сетевой телефон и вызвал Кашу. Друг откликнулся почти сразу, но таким задумчивым голосом, будто его и вовсе здесь нет:

— Чего?

— Мог бы поздороваться, — Сиф с зевком потянулся и сел за стол, пододвинув к себе микрофон.

— Привет, — согласился Каша, по-прежнему думая о чём-то своём.

— Эй, што жа пощиделки беж меня? — в разговор ворвался весёлый, но совершенно неразборчивый голос Расты. — Нельжя даже на пять минут отойти расточки переплести!

Пока она говорила, речь стала разборчивее. Скорее всего, девочка завязала расточку и выпустила нитки изо рта. Но про пять минут Раста, конечно же, прихвастнула — даже с её сноровкой переплетение всех её расточек занимало несколько часов.

— Мы как раз тебя ждали, — поспешил заверить Сиф и, поймав краем глаза внимательный взгляд, оглянулся: в коридоре стоял полковник и слушал разговор.

— Ага, — подтвердил задумчивый Каша.

— Ну, раз ждали — тогда ладно, — великодушно произнесла Раста и тут же поинтересовалась: — Каша, почему у тебя голос такой отсутствующий?

— Я варю кашу, — отозвался Каша. — Мама опять ушла к деду, поэтому ужином занимаюсь я. А эти Кошмарики…

Раста хихикнула, Сиф пододвинул к себе томик стихов Гумилёва и принялся листать его без особой цели в ожидании, пока Каша перечислит все жалобы на своих «младших родственников», двойняшек Колю и Марфу с общим прозвищем «Кольмарики», что, видимо, было вольной интерпретацией слова «кальмар». Правда, Каша часто в этом прозвище менял «ль» на «ш», и получалось хоть и ласково, но обречённо — что поделаешь с дурными снами?..

Изредка поддакивая, Сиф вполуха выслушал, какие близняшки нехорошие, как они издеваются над старшим братом, пока мама не видит, и вообще, как же Каше не повезло.

— Они уже буянили, когда были в мамином животе. Пихались и спать ей не давали. С тех пор и не поменялись, только лезут теперь — ко мне, — подвёл обычный итог Каша. Сегодня он иссяк на удивление быстро, но Заболотин вернулся к себе в кабинет ещё раньше, потеряв интерес к разговору. Сиф поглядел ему вслед и недовольно подумал, что полковник слишком торопится делать выводы. Хоть бы раз поинтересовался, о чём речь пойдёт, когда друзья наболтаются о пустяках… Но нет, Заболотин-Забольский послушал пять минут шутки и расспросы о жизни и счёл, что ничего нового не услышит. А почему тогда именно на кухне скапливалась такая удивительная библиотека, он даже не задумывался. Сам читал попавшие на кухню книги, но никогда ни о чём не спрашивал.

Чтобы отвлечься от обиды на командира, Сиф поинтересовался у друзей:

— А кто-то математику на завтра делал?

— Сделаешь тут… Мне и кашу сварить, и мелких ею накормить, и спать вечером вовремя загнать… — немедленно принялся бурчать Каша. Всё-таки, жаловаться на Кольмариков он мог вечно.

Сиф вздохнул и снова уткнулся в книгу, листая тонкие, неровные страницы. Старое, советское «самоиздаиние», напечатанное на машинке и в самодельной обложке из картона.

… Когда Каша окончил перечисление жалоб, Раста шикнула на друзей и прислушалась к чему-то в своей квартире.

— О нет, — простонала она после нескольких секунд тишины, — деда сдержал своё обещание и притащил в гости целый батальон во главе с каким-то своим знакомым…

— Мотострелковый? В мотострелковом батальоне по штату около пятисот человек, так что ты уверена, что пришёл целый батальон? — выразил сомнение Сиф, хоть и не обладающий особенно цепкой памятью на цифры, но в том, что касалось армии, ориентирующийся неплохо. Он даже не поднял головы от книги: «заслышал знакомое слово», ляпнул и снова вернулся к стихам.

А те… словно поэт знал о том, что чувствует юный фельдфебель, даже общаясь с весёлыми «хипповыми» друзьями — всё равно чувствует…

… Забыли? — Нет! Ведь каждый час

Каким-то случаем прилежным

Туманит блеск спокойных глаз,

Напоминает им о прежнем.

— «Что с вами?» — «Так, нога болит».

— «Подагра?» — «Нет, сквозная рана». -

И сразу сердце защемит

Тоска по солнцу Туркестана…

Сиф глядел на жёлтые страницы с неровными строчками букв и не мог оторваться. Особенно — сегодня… В ушах звучали тоскливые песни Котомина — того самого Котяры, который одним своим видом напоминал о событиях шестилетней давности, — столь созвучные словам поэта.

… А если бы оторвался, заметил бы, как на мгновенье после его ответа «в сети» повисло напряжённое молчание.

— Молчи уж, Спец по мировому лиху. Я фигурально, — наконец отозвалась Раста, добавляя голосу легкомысленности, чтобы отвлечься от опасной темы. Мировым лихом звалась, понятное дело, война. — Я сейчас сбегаю, реверанс сделаю и вернусь.

Некоторое время друзья молчали, слушая, как от Расты доносятся громкие голоса, потом Расточка вернулась, шумно плюхнувшись в кресло и предсказала:

— Сейчас опять засядут на кухне и станут кушать и петь, причём отнюдь не про цветы или хотя бы лыжи у печки, — и, сама невольно возвращаясь к столь нелюбимой теме, пожаловалась: — Сам деда хоть и отслужил ещё давным-давно, но все знакомые по-прежнему с погонами…

— А ещё пить, — подсказал Каша.

— От службы много не побегаешь в нашей стране, всюду военные, — одновременно с ним подсказал Сиф. — Да и вообще, у тебя дед до сих пор… боевой. Я же видел.

Правда, мельком — Сиф редко появлялся у Расточки в гостях, если там был кто-то из взрослых.

Не выдержав такого «унисона», Раста хихикнула, очень задорно и заразно. Сделала глубокий вдох, чтобы что-то сказать, — и снова хихикнула.

— Нет уж, хорошо, что я девочка, — отхихикав, сообщила она. — Мне одного НВП — во как хватает. Выше крыши! Николай Палыч — такой зануда!

— Да ладно тебе, — заступился за учителя Сиф. — Вообще, Николай-волшебная палочка — он нормальный. И нас почти не дёргает! Просто предмет у него такой…

— И мозги набекрень повёрнуты, — вставил Каша. — Ты, Спец, может, и можешь всё это запомнить, но я — увольте! Мне это никогда не понадобится, и забивать себе голову этим военным бредом я не буду!

Сиф отложил книгу в сторону, понимая, что тема скользкая, но сдержаться был не в силах:

— Каш, ну как ты откосишь-то? Думаешь, потом тебе это не аукнется?

— Я служить не собираюсь, — отрезал Каша. — Уж найду способ. Целый год во всём этом вариться… Да я полтора урока в неделю — и то выдержать не могу! А если война? Если кто-нибудь где-нибудь её развяжет?

— А что война? — почему-то заинтересовался Сиф.

— А то, — обстоятельно и высокопарно, словно зачитывая наизусть по какой-то книжке, объяснил Каша, — что одно дело — защищать Родину от захватчиков. От этого уклонятся постыдно, даже если это против твоих взглядов. Но воевать в чужой стране ради того, чтобы ещё одна, тоже тебе совершенно чужая, страна проиграла и перестала даже в какой-то заоблачной теории Империи угрожать? Ну, как с Заболом было. Нет уж, какие могут быть причины мне в это ввязываться?.. А ты пойдёшь, что ли?

— Я не военнообязанный, — коротко бросил Сиф. Конечно, это ложь, но ведь дети, оставшиеся сиротами из-за войны, действительно могли сами выбирать, идти им служить или нет. А значит, если рассматривать его ситуацию теоретически, Сиф был не обязан…

Только «практически» — он почему-то до сих пор не переодел форменную рубашку.

Абсурд: фельдфебель в форме — и разговоры с убеждённым пацифистом вроде Каши!

— Ох, этот батальон принёс с собой гитару, — простонала Раста, перебивая сугубо мужской разговор про тяготы воинской повинности.

— Бедняга, — сочувственно сказал Каша. — Крепись. А лучше нарисуй пацифик над дверью в квартиру и повесь объявление: «Военным не входить».

— Деда тогда вообще здороваться перестанет, — с сожалением отмела предложение Раста. — Хотя… Кстати, люди-пиплы, кто ко мне в субботу заглянет? Деда с баб к кому-то в гости отправятся.

Сиф подумал про объявление, предложенное Кашей, про планы полковника на субботу и ответил как обычно:

— Я вечером определюсь, завтра скажу.

— Когда, интересно, в последний раз наш дорогой Спец отвечал иначе? — в притворном возмущении воскликнула Раста. — Напомните мне этот волнующий миг!

Никто не напомнил. А Каша продолжил гнуть своё:

— Живя в нашей стране, нельзя быть уверенным, что завтра где-нибудь на границе не начнётся война. Но, почему-то, в эти местные, чужие конфликты вмешивают ребят со всей Империи! Вот почему? Они же не имеют никакого отношения к тому, что происходит даже не в России — а вообще у её соседей!

Прежде чем ответить, Сиф взглянул в окно. Снег действовал на него успокаивающе. Можно было представить, как со снежными хлопьями, остывая на холоде, вниз, прочь, падает его злость, которая так некстати всколыхнулась. При Сифе нельзя было произносить слово «конфликт» и ожидать, что юный фельдфебель, а в быту — тихий хиппи, останется спокойным, как нельзя ждать спокойствия от пожарного, играя рядом с ним с зажигалкой, рождественской ёлкой и банкой керосина в древнюю игру: «Раз-два-три, ёлочка гори!»

— Может быть, — согласился, наконец, маленький офицер. — Местные конфликты должны решаться местными силами. Иногда, правда, местных сил не хватает. И что же тогда делать? — он повысил голос, не замечая этого. — К тому же — государству, на помощь которого местные силы вполне обоснованно рассчитывают, потому что это было обещано?

Каша надолго задумался. Сиф выдохнул и снова уставился в окно. Снег укутывал Москву плотным белым одеялом, словно укладывал спать. Реже, чем обычно, проносились по ближайшей улице машины, прохожих тоже стало меньше — город как будто замер. И только снег всё шёл и шёл, шёл и шёл, не зная пауз и остановок…

— Но такие войны — это неправильно, — заключил Каша после долгих раздумий, и Сиф с сожалением оторвал взгляд от зимнего города.

— Правильных войн вообще не бывает, — отрезал он. — Другое дело, что всегда найдутся те, кому это кажется самым простым решением проблемы. Но закрывать глаза и делать вид, что войн в мире вообще нет, — это глупо!

— Надо просто попытаться объяснить. Обычным людям! — встряла Раста. — Не мы же одни такие гениальные, что поняли это!

— Пацифисты были и до нас, — согласился Сиф. — Но войн меньше не стало.

— Я вообще не понимаю, как можно идти служить, — судя по звукам, окончательно потерявшая терпение с «батальоном» гостей, Раста захлопнула дверь в комнату. — Взявший меч — от меча и погибнет!

— Про автомат ничего не сказано. И вообще, если бы армия всем скопом подставляла левую щёку, мы жили бы не в столице Империи, а в захудалом городке на окраине великого Третьего Рейха, — парировал Сиф, привычно превращая серьёзное заявление, которое пугало и его, в абсурд. И весь предыдущий разговор тоже стал казаться абсурдной шуткой — не Сифу, так Расте. И это было главное — потому что иначе Сиф никак не смог бы скрыть, что он не такой, как друзья, хиппи, а офицер Лейб-гвардии.

Вернее, хиппи, разумеется, но странный. С погонами.

— Да ну тебя, — фыркнула Раста. — Я же не об этом.

— А о чём тогда? — спросил Сиф, пододвигая к себе «А зачем империя?» — редкую книгу, вышедшую незадолго до краха СССР. Автор, так и оставшийся в истории под каким-то нелепым псевдонимом, подробно разбирал возможность появления новой Российской Империи. Рассматривал влияние, набранное «белогвардейцами», никогда в СССР так и не исчезнувшими до конца, а во время войны только привлёкшими сторонников. Изучал личность Тихона Николаевича Куликовского, внука Александра III… Рассмотрев всё, автор однозначно делал вывод: не сможет Тихон, тогда ещё есаул казачьего войска, вернувшийся в Великую Отечественную войну из «белогвардейской» Сибири, претендовать на власть, пусть по всей стране Советов ходили о нём слухи. Все эти монархические взгляды — пережиток прошлого, для Империи в стране нету почвы — вон, и не преследует почти власть «белых», а значит — и не боится…

Насколько Сиф помнил из курса истории и вообще понимал, «умные люди» просто сочли, что преследовать их — бессмысленно. Лучше сотня обученных казаков на стороне СССР, чем сотня расстрелов. А «белых» было много больше сотни. И, вроде, ни на что они не претендовали, приказы выполняли…

Ведь с репрессиями можно подождать и до конца войны?..

Книгу эту Сиф нашёл на книжной полке в кабинете полковника случайно, но, проглотив за два дня, задумался надолго. Ведь, вопреки всему, Империя после окончания Великой Отечественной войны возродилась. Откуда же закончившие войну солдаты взяли эту самую почву? Отчего же Государь Тихон Николаевич вдруг оказался у престола, как некогда первый Романов — Михаил Фёдорович?..

И, главное, через двадцать два года правления, скончавшись от туберкулёза вопреки стараниям врачей, Государь оставил сыну крепкую, единую державу с большой сферой влияния, не хуже Советской, в общем-то, хоть и несколько меньше…

Нарушая молчание, зашуршал откладываемый Кашей в сторону микрофон, и «пацифист» принялся кому-то что-то с жаром втолковывать — слов слышно не было, но несложно было догадаться, что это к Каше наведались его «Кошмарики».

— Ой, Каша, что у тебя там происходит? — удивилась Раста. — Ты надолго?

— Сейчас, — откликнулся Каша. — Меня вздумали осаждать по всем правилам военного искусства и уточняли, на сколько времени у меня хватит продовольственных запасов.

— Скажи, что в таком случае весь ужин продовольственным запасом останется на осаждённой кухне, — посоветовал дальновидный Сиф.

— Уже сказал. Теперь осталось поймать Кошмариков за ухи и сказать ещё раз. Внушительнее, — кровожадно ответил молодой пацифист.

— Ну-ну, расскажешь потом о результатах, — Сиф представил себе кровожадного Кашу с Кольмариками за уши в каждой руке и фыркнул.

— Непременно, — пообещал Каша. — Не скучайте без меня!

— Ага. Подставь врагу левую щеку, — прокомментировал Сиф после того, как связь с Кашей оборвалась.

— Про уши ничего не сказано! — передразнила его недавние рассуждения Раста.

— Ну и пусть. Всё равно фиговый из Каши пацифист.

— А из тебя лучше, что ли, Спец по мировому лиху?

Сиф вспомнил свой пацифик над кроватью, неминуемо вспомнил и автомат, и признал:

— Не, из меня ещё хуже, — и вдруг спросил: — Сколько времени?

— Насколько я помню, у тебя на руке обычно часы, — откликнулась Раста немедленно.

— Там такие маленькие циферки… А у тебя часы прямо на столе стоят, я же знаю.

— А по-моему, большие там циферки… Семь с четвертью на моих часах, — недовольно сообщила Раста. — Ты вымогатель.

— Я даю тебе шанс совершить доброе дело! — парировал Сиф, радуясь смене темы с военной. Сегодня, он чувствовал, рано или поздно он не успеет вовремя прикусить язык, ляпнет что-то, чего не может знать даже «спец по мировому лиху», если спец этот — хиппи… И так уже слишком жарким вышел спор с Кашей. И бессмысленным.

Перекидываясь с Расточкой шутками и придираясь к словам, Сиф постарался забыть обо всём, что случилось сегодня на вилле в Сетуньском парке — казалось бы, совсем недалеко отсюда, а по ощущениям — где-то в другом мире. Но отчего-то не выходило: и Раста отвечала вяло, и Каша всё не возвращался.

Как-то само собой всегда получалось, что при исчезновении одного из их компании, разговор сбивался на простую болтовню и вскоре затихал. Так и сегодня — через четверть часа наступило полное молчание, и, разъединившись, Сиф полез в электронную почту: уже дня два он забывал проверить «почтовый ящик».

А там его, оказывается, ждало очередное письмо от Крёстного — Сиф всегда звал его именно так, не спрашивая имени, — ещё вчера поздно вечером пришедшее. Значит, надо было всё-таки проверить почту раньше, ещё в Управлении, когда была такая возможность. Сиф очень не любил отвечать с запозданием — как будто выкроил случайно свободную минутку и подумал: «А давай-ка я кому-нибудь напишу…»

«И снова привет, любезный мой Маугли…»

Сиф глядел на экран несколько минут, собирая мысли в кучу, а буквы привычного обращения, к которому раньше не присматривался, — в слова. Сегодня он уже слышал это прозвище по отношению к себе. От человека, которого видел на войне, как раз тогда, в октябре.

— Ваше высокородие! — крикнул Сиф, обернувшись в сторону двери.

— Чего тебе? — отозвался через какое-то время полковник.

Сиф вместо ответа встал и отправился в кабинет: кричать через полквартиры — не самый удобный способ вести серьёзный разговор, хотя в остальных случаях они частенько перекрикивались с командиром минут по десять, вполне довольные таким положением дел.

— Не маячь на пороге, входи уж, — Заболотин-Забольский нетерпеливо перевёл взгляд на облокотившегося о косяк подростка. Офицер сидел за столом и протирал клинок своей наградной сабли. Сиф подошёл к столу, прислонился к ножке коленом и пододвинул к себе одну из стоящих на столе фотографий. Долго разглядывал царственную осанку и полуулыбку позирующего.

— А кто мой крёстный?

— «А кто мой ближний?», как сказано в Евангелии, — откликнулся Заболотин. — Почему-то почти шесть лет ты этим вопросом не задавался.

— Так кто? — требовательно повторил вопрос Сиф.

Полковник пододвинул фотографию к себе, провёл пальцем по орнаменту рамки. У Сифа возникло твёрдое ощущение, что его командир прекрасно всё знает — но почему-то не хочет говорить.

— Может, спросишь это у него самого, а?

Сиф сердито пристукнул пальцами по столу. Он очень не любил, когда командир вот так переадресовывал вопросы.

— Не стучи, страшными бывают обычно сердитые генералы. Ну, может быть, полковники. Но точно не фельдфебели.

Юный фельдфебель поморщился, пробурчал: «Так точно», — и вышел. Конечно, их отношения с командиром, за редкими недолгими исключениями, всегда тяготели более к армейским, нежели чем к семейным. Армия была, в понимании Заболотина, той же семьёй, только большой. Таково уж его воспитание, офицера неизвестно в каком поколении, это понятно. А вот Сифу иногда хотелось чего-то другого. Обычного. Как у Каши с мамой. Или хотя бы как у Расты с дедом и «баб», у которых она чаще всего жила, поскольку родители-учёные колесили по всему свету и виделись с дочерью неделю в год. Больше везло её младшему братику — родители, если ехали вместе, брали его с собой. Два старших же брата давным-давно женились и теперь появлялись на горизонте лишь изредка… Раста никогда не унывала, несмотря на все эти проблемы. И всегда с удовольствием рассказывала о своей семье. О маленьком племяннике, живущем в Суздале. О том, что, вот, на днях обещается приехать Володя или Слава…

А Сифу, в общем-то, самой обычной семьи как раз иногда и не хватало. Со всеми своими неурядицами и проблемами. Но прилив семейных чувств у полковника случался только тогда, когда Заболотин-Забольский сильно уставал за день в Управлении, когда бесконечные офицеры надоедали ему паче горькой редьки. Самое обидное, что чаще всего в это время на семейный лад не был настроен сам Сиф.

— Сиф, ты чего, обиделся? — запоздало спохватился Заболотин. — Ну правда, спроси у него сам! Вдруг ему инкогнито остаться хочется?

— Вопрос — зачем? — буркнул Сиф, снова садясь на кухне перед компьютером.

С экрана на него укоризненно глядело всё ещё оставшееся «безответным» письмо от Крёстного. Сиф заново пробежал ровные строки глазами, против воли улыбнулся — но ответ на ум не приходил. Сиф не мог задать вопрос прямо — да, стеснялся и сам это прекрасно понимал. А без ответа на этот вопрос и писать не хотелось, что-то удерживало руки, неуверенно вытирающие пыль с клавиатуры.

Погасив экран, мальчик вернулся к полковнику в кабинет и молча сел в кресло рядом со столом. Заболотин уже убрал саблю на место и теперь тасовал в руках несколько фотокарточек, вглядываясь в лица на них.

— Кто это? — подал голос Сиф, чтобы только не молчать.

— Это Кром… в смысле, один мой товарищ, — зачем-то поправился Заболотин, — с которым мы вместе заканчивали училище. Потом мы как-то разошлись, потом встретились, потом вновь расстались, к слову, он был с нами… тогда. А теперь он вновь возник на горизонте, — он протянул мальчику одну из фотографий. Он видел, что Сиф в плохом настроении, и старался его не задеть случайной фразой — когда живешь вдвоём, ссоры становятся ну просто самым последним делом. А ещё осторожнее приходилось напоминать о войне — не только оттого, что это был теперь страшный призрак исчезнувшего детства, но и потому что Сиф очень не любил обнаруживать, что что-то забыл, а забывал он многое. Психостимуляторы в своё время сильно исковеркали детскую память, смешивая фантазии и образы прошлого, стирая лица и события…

Пока Сиф разглядывал фотографию, Заболотин взял ещё одну, подошёл к стене и аккуратно заменил на неё ту, старую и потёртую, времен его детства. Так постепенно обновлялась вся «экспозиция» в кабинете, в отличие от большой комнаты. Вернее, не обновлялась, а просто менялась, безо всякой хронологической зависимости. С новой фотографии глядели весёлые молодцеватые вояки — троица лихих друзей стояла, обнявшись, на фоне каких-то старинных руин. Ещё курсанты, о чём свидетельствовала литера на погонах. Портрет среднего как раз Заболотин и дал Сифу — пышно-курчавого и черноволосого, как Пушкин, с широко распахнутыми глазами. Он, как и его два товарища, еле сдерживал перед фотоаппаратом хохот.

«199*. Курсанты Л. Кунев, В. Кром, Н. Костин», — закрепил под фотографией Заболотин бумажку и залюбовался «К-К-Курсантами», как часто эти трое звались единым, ужасающим училище прозвищем. А ещё чаше их звали просто «гусарами» — и трое старались этому прозвищу во всём, не только, увы, в «положительном», соответствовать.

— Думаю его как-нибудь пригласить. Может, даже завтра, если у него планы не поменяются, — сообщил полковник, оборачиваясь к Сифу. — К слову, сегодня вечером у нас будет гость.

— И кто?

— Гавриил Валерьевич Итатин. Тот самый генерал, что сопровождал нас к Великому князю. Мы с ним сейчас переписывались какое-то время, и он решил вечером заглянуть. Вот так вот просто. На чашечку чаю, как говорится.

— Вечер уже наступил, — мальчик сделал вид, что полностью к этому известию равнодушен.

— Ну, значит, скоро приедет, — заключил Заболотин. — А раз так — не сгонять ли тебе за чем-нибудь к чаю?

Сиф со вздохом поднялся и положил фотографию на стол:

— В каком количестве?

— Чтобы хватило, — последовал краткий ответ.

— Хватило на батальон или трёх воробышков? — уточнил мальчик, невольно вспоминая Расту.

— На трёх человек. Самых обычных… Деньги в коридоре, у меня в бумажнике возьми, — во избежание следующих вопросов подробно проинструктировал Заболотин.

— Ладно, — согласился Сиф и пошёл одеваться. Любимой куртке с рыжим пацификом предстояло снова радовать собой мир.

— Да, чаю ещё купи! — крикнул вдогонку полковник. — Просто чёрного, желательно!

— Ладно, куплю… Кстати, так кто мой крёстный?! — иногда у Сифа срабатывал этот трюк, и, не успев спохватиться, командир отвечал.

— Давай уж, иди в магазин! — вместо ответа крикнул Заболотин.

— Ну ладно… — Сиф, ничуть не разочарованный, закрыл за собой дверь и бодро спустился по лестнице на первый этаж — где ногами, где по перилам. Лестница была старая, с отполированными множеством ног ступенями, по краям выкрашенная бледно-зелёной краской в тон стен. Перила, несмотря на возраст, стояли крепко и даже не шатались. «Высотность» дома превращала спуск в увлекательное путешествие по этажам, каждый из которых чем-то старался отличиться, выделиться. На одном мелкая квадратная плитка на полу чередовала бордовые и белые клеточки не в строгом шахматном порядке, а произвольным образом, как на душу легло строителям, на другом, кажется, седьмом или восьмом, жило целое семейство велосипедов: большой спортивный папа, мама — рыжая «кама» — и два четырёхколёсных сыночка. Это семейство заняло почти всю площадку этажа, и Сифу пришлось аккуратно пробираться через велосипедные дебри. Уже ближе к первому этажу кто-то неизвестный принялся старательно подписывать этажи: на третьем «три» готическим шрифтом красовалась точно напротив лифта от пола до потолка, на втором стена была испещрена всевозможными начертаниями соответствующей цифры — «арабская», «римская», «старославянская»… причём в половине случаев цифра получалась вверх ногами. Разглядывая все эти «крики художественной души», Сиф даже задержался на этаже и продолжил путь неохотно минуты через три.

… На улице было холодно и снежно. Снег всё падал и падал безо всякого намёка на возможное отступление, у земли, казалось, ещё более густо, чем это смотрелось с одиннадцатого этажа. Синоптики, которые забыли предупредить горожан об этом снегопаде, суетливо сгребали в кучку кофейную гущу и, смущённо прячась за зонтиками, бочком-бочком расходились по домам, кляня погоду, таинственные фронты и американскую кофейную фирму. Снег равнодушно выслушивал все их жалобы и продолжал всё так же степенно садиться на землю, машины и даже людей, если те по какой-то причине вышли в такой снегопад на улицу. Не успел Сиф дойти до магазина, как уже превратился в небольшой передвижной сугроб.

— Да здравствует первый месяц весны, — отряхиваясь на крыльце, пробормотал мальчик.

А в магазине было тепло и светло, и остатки снега стали быстро таять и стекать за шиворот. А ещё в кондитерский отдел была большая-пребольшая очередь — по ощущениям Сифа, половина Москвы собралась здесь закупить «что-нибудь к чаю». Почувствовав, что судьба делает всё возможное, чтобы он не покупал привычных конфет и привычной же пачки «Чайной империи», Сиф вновь вышел под снег, огляделся по сторонам и зашагал в сторону проспекта.

В подземном переходе неподалёку была ещё одна забегаловка, в которую троица друзей Раста-Каша-Спец любили заглянуть после школы — поболтать с продавцом, «затариться печеньками».

Под землёй дул ужасный сквозняк, зато он-то, наверное, и выдул всех желающих покупать сладкое. У ларька торчала, глубоко засунув руки в карманы, только одна девочка в тёмном пальто и о чем-то болтала с продавцом. Волос под цветастой кепкой видно не было, но Сиф не сомневался, что свитая в узел косичка пестрит яркими шнурами расточек. Вымыв голову и заплетя, если хотелось, расточки обратно — те, которые расплетала, — Раста всегда убирала волосы в узел до вечера. Фена она не признавала и сохнуть предпочитала ночью, лёжа в кровати.

— Раст?..

— О, привет Спецам! — девочка обернулась и одарила Сифа радостной улыбкой.

— Привет Расточкам, — улыбнулся Сиф в ответ. — Что, батальон прикончил все запасы?

— Именно. И ещё просят. А кто побежит любоваться снегом под открытым небом, кроме любящей внучки?

— Снег белый и холодный, — согласился Сиф. — Любоваться им… бр-р… Не-не-не…

Он не переносил снег. Слишком белый. Внезапный.

Потому что одним холодным ноябрьским днём этот внезапно выпавший снег подписал смертный приговор четверым разведчикам, и Сиф запомнил навсегда: камуфляж на снегу — смерть.

— Любоваться из окна — самое то! А вот бегать на всех порах, рискуя поскользнуться и свернуть себе шею — это хуже, — заверила Раста.

Сиф пожал плечами, разглядывая прилавок, и всё пытался прогнать из памяти невесть откуда всплывшую картину: на горелый остов машины оседает первый, неуверенный снежок…

Стараясь отвлечься, Сиф напомнил себе и всем окружающим, что собирался покупать печенье. Продавец, Игорь, и Раста тут же полезли давать зачастую противоположные советы, но Сиф попросту перепробовал всё, что глянулось, и купил — всего понемногу.

— А ещё чай, — уже потянувшись за кошельком, вспомнил он, поднимая взгляд на ряды чайных коробок. И на это у Расты был готов совет, да и продавец не преминул высказать своё мнение…

— А какой чай-то нужен? — спохватился Игорь где-то минут через пять активных обсуждений, есть ли цитрусовые нотки в одном из «оолонгов».

— Простой, желательно — чёрный, вкусный, — прилежно перечислил Сиф. Все трое снова поглядели на пресловутый «оолонг» и рассмеялись. На чёрный чай тот не тянул никак.

… В переходе появились трое молодых людей с музыкальными инструментами — две гитары и флейта — и быстро, со знанием дела устроились на сухом участке напротив ларьков. Расположившись, музыканты — аккуратностью музыкального училища в их внешнем виде и не пахло, зато длинные волосы подсказывали, что ребята весёлые, необычные — стали, негромко переговариваясь, подготавливаться к выступлению.

«Полвосьмого, скоро люди домой потянутся», — сообразил Сиф, отвлекаясь от чая. Раста немедленно отправилась знакомиться, но вернулась к ларьку разочарованной: эти люди к движению хиппи никакого отношения не имели.

— Простой, по вкусу — вполне чёрный, пусть им и не совсем является, вкусный — это, пожалуй, вот, — посоветовал тем временем продавец, указав на ряд плоских синих жестяных банок разного размера. — Забольский, попробуйте. Не совсем чай, да… но мне кажется, пойдёт.

Сиф будто вновь ощутил на языке мягкий, чуть молочный вкус, но, боясь разочароваться, скептично взял маленькую баночку, повертел в руках. Синяя с чёрным узором, самая обыкновенная банка с чаем. Закрыта плотно — чай внутри вряд ли промокнет. Только вот всё это исключительно банка, пусть даже и именно такая, какая должна быть. Никакой гарантии, что внутри настоящий забольский чай…

С другой стороны — никакой гарантии, что Сиф сейчас этот самый настоящий чай не проворонит. При любом раскладе риск велик.

А кто не рискует…

— Беру, — наконец решился он. — Посмотрим, насколько он к Заболу отношение имеет.

— Спец — он по всему спец, — хихикнула Раста. — Но чтобы по чаю — этого я не знала.

— Будешь знать, — важно ответил Сиф и полез за кошельком. Для этого понадобилось расстегнуть ворот куртки — кошелёк лежал во внутреннем кармане.

— Ты в рубашке? — полюбопытствовала зоркая Раста.

Сиф сглотнул, обзывая себя идиотом. Щеголять формой перед Расточкой — это надо же до такого додуматься!

— Да так, домашняя, старая, — соврал он неловко, поспешно застёгиваясь.

— Зелёная? А дай глянуть! — попросила Раста. — Ну, Спе-ец…

— Да ну, — мотнул головой Сиф, убирая чай и печенье в пакет. — Забей, Раст. Обычная зелёная рубашка… Ладно, извини, мне к… опекуну пора, он заждался уже. И твой дед, наверное, тоже.

— Деда? Это вряд ли, — подозрительно охотно сменила тему Расточка.

Неужели узнала? Но как узнать армейского кроя форменную рубашку — по воротнику да первым пуговицам?

Гоня от себя опасения, Сиф закинул пакет за спину и от души пожелал:

— Ладно, удачи с батальоном!

Раста помахала рукой и осталась дальше болтать с продавцом, а Сиф хмуро пошёл домой. Вслед ему раздались первые, ещё осторожные и немузыкальные звуки — молодые люди начали состраивать свои инструменты.

На улице уже зажглись фонари, яркими жёлтыми пятнами оттеняя синеву сумерек. Синим казался снег, синими были тени, синим же было и небо, с которого снег валил так же сильно, как и раньше… Сиф, обгоняя пока ещё редких прохожих, почти бегом направился к дому по двухцветному, сине-жёлтому, миру. По спине стукала банка, и на душе было гадостно и тревожно.

… Когда щёлкнул замок входной двери, и в коридоре затопал Сиф, отряхиваясь от снега, Заболотин как раз собирался ставить чайник. Рядом, за кухонным столом, сидел Гавриил Валерьевич Итатин, он же Гном, и с интересом листал «Сказки», тот самый огромный талмуд, что лежал рядом с компьютером.

— Это кто из вас читает? — спросил Гном, медленно поднимая голову.

— Сифка, — полковник кивнул в сторону коридора. — В принципе, всё, что тут навалено, — это он читает. А я так… почитываю.

— Ага, — принял к сведению Гном. И вновь замолчал, разглядывая книгу.

На кухне появился Сиф.

— Меня уверили, что это настоящий забольский, — с порога объявил он, демонстрируя банку с чаем. — Банка вроде бы правильная. Про чай не ручаюсь… Ой, простите, ваше высокопревосходительство, я забыл поздороваться.

— Прощаю, — с усилием кивнул Гном, слово на секунду его шея сломалась, а затем вновь срослась.

— Ну, давай сюда твой хвалёный чай. Продегустируем и посмотрим, — Заболотин придирчиво оглядел банку, но тоже счёл её с виду «правильной».

Гном отложил книгу в сторону и принялся наблюдать, как Заболотин, переводя взгляд с полки на присутствующих в кухне, выбирает чайник подходящего калибра. Задача оказалась отчего-то весьма сложной.

— Сиф, твои идеи? — наконец не выдержал полковник.

— Жёлтый, — даже не глядя, ответил Сиф. — Белый мал будет.

Заболотин пожал плечами и достал жёлтый заварочный чайник. Пока грелась вода, все, вразнобой перекрестившись, сели за стол, помолчали. Паровозом засвистела вскипевшая вода, Заболотин залил заварку, и через какое-то время по кухне поплыл густой, чуточку молочный чайный запах.

— Забольский, — уронил в тишину Сиф, признавая, что с чаем действительно не ошибся.

— Вы… заболец? — перевёл на него взгляд Гном.

— Шесть лет, как имею подданство Российской Империи, — уклончиво ответил Сиф, вертя в руках печенье-зайца и всё никак не решаясь откусить ему голову.

Получив ответ, глаз Гном не отвёл — он вообще избегал лишних движений. Через некоторое время мальчик под столь пристальным взглядом почувствовал себя неуютно, отложил нетронутое печенье, принялся вертеть в руках банку из-под чая.

Будто привет из прошлого. Только это самое прошлое больно часто стало приветы передавать.

— Выходит, на войне были? — вдруг вновь заговорил Гном.

— На войне не бывают. Там выживают, — Сиф глянул на Гнома исподлобья, но тот даже не моргнул. Не так уж и грозно выглядел мальчик, разве что зло. И растерянно — самую малость.

— И вы, я гляжу, выжили.

— Что за допрос, Гавриил Валерьевич, — укоризненно произнёс Заболотин, поднимаясь, чтобы разлить по чашкам чай.

— Мне просто любопытно, почему его императорское высочество так заинтересовался, помимо вас, ещё и им, — Гном произносил слова неторопливо, спокойно, почти без интонаций. Ему просто было любопытно — и чувства других людей здесь были неважны. Даже если им неприятны вопросы — Гном их всё равно задаст. И на вопросы эти ему всё равно ответят рано или поздно.

— Великий князь познакомился там с нами обоими, — ответил вместо Сифа Заболотин. — Отсюда и, как вы сказали, интерес — к обоим сразу.

Гном кивнул, приняв ответ. Отхлебнув чай, он помолчал некоторое время, глядя перед собой, затем вновь взглянул на Сифа, хотя прекрасно видел, что мальчик от этого заметно начинает нервничать. Ёрзает, беспокойно грызёт печенье… Шесть лет назад этому юному фельдфебелю было лет семь-восемь… ах, нет, девять, если исходить из мелькнувшей утром фразы про пятнадцать лет. Этот Сиф воевал совсем ребёнком. И воевал-то ещё как — поскольку теперь он фельдфебель, войну он должен был закончить хотя бы унтер-офицером… Что было, мягко говоря, сомнительно. Раз заинтересовавшись, Гном хотел выяснить про этого странного мальчика всё, что касалось его истории. И поэтому вновь задал вопрос:

— Унтера когда получили?

— Да, участвовал в одном… задании, — последовал неохотный ответ, добавленный, под взглядом Гнома, ещё более неохотным продолжением: — А фельдфебеля, чисто формально, уже после, когда в Лейб-гвардию приняли… Я пойду?

Сиф залпом выпил чай, почти не чувствуя того самого вкуса, о котором раньше так мечтал, резко вскочил и, не дожидаясь разрешения, вышел.

— Не понял. Сиф! — окрикнул недовольный таким поведением полковник. — Сиф, вернись!

Гном медленно поднялся и просто вышел следом. Мальчика он нашёл в большой комнате: Сиф стоял и водил пальцем по рамкам, заключая четыре фотографии в кольцо. Совсем разные, объединенные только временем съемки — последний год войны. Офицеры на секунду позволили себе расслабиться, никуда не торопиться, по возможности спокойно глядели в окуляр фотоаппарата. Среди них — белобрысый лохматый ребёнок в форме, висящей на нём мешком, в обнимку со своим неизменным спутником — автоматом-«внучком», тем самым, что располагался теперь поверх пацифика, наполняя «художественную композицию» двусмысленностью.

— Может, просто расскажете? — произнёс Гном, подходя ближе.

— Может, — слегка невнятно ответил мальчик, кусая верхнюю губу.

— Или вам так нравятся мои вопросы?

— Думаю, с чего начать.

— Начни с лирики. Это был последний год войны, сентябрь. Когда дивизию Равелецкого припёрли, — в комнату вошёл Заболотин-Забольский. — Батальон находился вдалеке от основных боевых действий. Перекрывали самый ожидаемый на той территории проход, поджидали «гостей», гоняли мелкие отряды. По слухам, аккурат через нас должны были «выри» идти к Равелецкому. По крайней мере, через Рату, город там один такой, как нам передали, их придётся пропустить, там затратно и неудобно обороняться. Ну, мы и ждали. Я частенько оставлял свою роту на помощника, Додо… Дотошина, а сам отправлялся в рейды с обычной группой. Вот и… тогда две группы — моя и ещё одна — гонялись… выдохлись. Далеко зашли, километров сорок до Раты всего оставалось. И, вроде, догнать должны были уже, а противник — как сквозь землю провалился. Такое на войне нередко случается. Знали бы, что уже ни к чему, — не преследовали бы, но ведь как догадаться. А потом мы однажды попали в засаду. В дурацкую, неумелую засаду.

Словно монолог в театре, словно рассказ из книжки…

— Которая засадой не была! — возразил Сиф, поворачиваясь к полковнику. — Вы просто наткнулись на… — он поменялся в лице и окончил с заметным акцентом: — Скалев… Которые не успели вовсе подготовиться. Такое на войне… нередко случается.

Глава 3. Встречи

Приятелю НН приснился говорящий кот. Тот счёл кота

оракулом и спросил, будет ли война. Кот ответил что-то

матерное, а про войну — неразборчиво. Другой кот со

шкафа пояснил: про войну он говорит только по-китайски.

М.Л. Гаспаров

Взгляд из-под русых бровей, колкие, тёмно-серые глаза. Это что-то внутри — неистребимое. Злой зверёк — и очень одинокий. Какой, к навке, устав, когда рядом стоит такое существо? Заболотин-Забольский взглянул на фотографию — а мальчик с неё глядел точно так же.

— Вы просто наткнулись на… Скалев, — Сиф, хмуро глядя на командира, ещё раз провёл пальцем по фотографиям и, помолчав, добавил: — Которые не успели вовсе подготовиться. Такое на войне… нередко случается.

«Скали» — шакалы по-забольски.

— Ну да, случается. Нередко. Готовы были Шакалята или нет, попали мы в засаду или просто столкнулись — сути это не меняет. Стычка была, — произнёс полковник, переводя взгляд со своего воспитанника на ребёнка с фотографии и обратно.

— И ваша группа осталась «зачистить территорию». Проверить, что вообще за противник — потому как это явно были не выринейские войска… — Сиф рассказывал будто полковнику, а не Гному.

Гном молчал, слушая этот странный, театральный диалог. Сиф не отрывал глаз от военных фотографий. Заболотин-Забольский стоял в дверях, облокотившись о косяк, и тоже глядел на стену — и будто сквозь неё, прямо в прошлое.

— Вы, верно, не слишком хорошо представляете, кто такие Скали, — вдруг повернулся Сиф к Гному.

— Банда, видимо, такая была, — предположил тот, неторопливо поворачиваясь, словно танк на перекрёстке, и направился к дивану. Диалог-рассказ будет долгим, он уже понял. Оба рассказчика не торопились, припоминая военные дни.

— Тогда расскажи, кто такие эти Шакалята, ты, Сиф. Ты это знаешь лучше всех, — решил полковник, опуская глаза. Мальчик согласно кивнул, и диалог превратился в монолог.

— Скали… На войне беспризорников хватает: кто сбежал из детдома, кто там даже и не бывал — всё едино, искать не будут, — начала рассказ мальчик. Он говорил гладко, даже слишком гладко для рассказа — скорее, он будто читал по книге или рассказывал наизусть: — А что делать беспризорникам в сошедшем с ума мире взрывов и автоматных очередей? Да, они сбиваются в банды. Полные гонору мальчишки, о которых через пару дней уже никто не вспомнит в этом… аду, — взгляд спрятался от слушающих офицеров, уткнувшись в циферблат часов на руке. — А Скали… сумели выжить. Случайно. Просто повезло — найти оружие и смысл существования.

Апрель 200* года. Забол. До конца войны почти десять месяцев

Этот лесок — росшие вперемешку ели и осины, берёзы и сосны — толком не знал бушующей кругом войны. Он даже не знал, что за люди в камуфляжной форме с нашивками синих, выринейских цветов устроили привал на поляне. Усталые обречённые лица. В глазах — знание приговора. Не уйти, не прорваться. Впереди ждут, сзади догоняют — как бы ни старались.

Не уйти — а значит, не выжить.

Одна радость на этой проклятой войне — запретная, но желанная, а война снимает все запреты. Тем более, когда есть возможность достать эту «радость» — под видом лекарства, для «экстремальных ситуаций». Тем более, когда вся война — экстремальная ситуация… По рукам солдат пошла плоская коробочка с белыми капсулами. Пометка «ПС» почти стёрлась, но и так все знали, что это — ключ к блаженству. Когда эмоции засверкают тысячью красок, и каждая будет дарить наслаждение. Даже страх. Даже обречённость. По две, по три в рот — о какой дозе тут говорить, когда группе жить-то осталось — день всего? Зато этот день будет пиром эмоций.

Счастье. Ничком на траву — слушать себя, сходить с ума от осознания, сколько разных ощущений и чувств в тебе вмещается. Раскачиваться, в попытках удержать сознание на плаву. Расслабиться. Мир до боли ярок. Эта боль — тоже блаженство. Любое чувство дарит его.

Так и умирать не жалко, ты просто не заметишь. Ведь смертельный страх — наслаждение, боль — наслаждение, бездумье — тоже наслаждение. Весь мир у твоих ног, он готов принести тебе в дар величайшее — счастье.

Кто-то крикнул от восторга, и это крик подхватили встревоженные птицы, взмывая над поляной. Лес не понимал, что происходит.

… На поляну вышли странные низкорослые люди — взрослые, злые глаза на детских лицах. Кто-то поднял отброшенное солдатами оружие, помимо воли взглянул в прицел. Настоящее оружие, где смерть пляшет на кончике твоего пальца, лёгшего на курок, — а в прицеле всего лишь чуть шевелящиеся странные брёвна, одетые в камуфляж. Какие люди? Они не похожи на людей!

Тишина. Только шумят перепуганные птицы.

А потом кто-то злым детским голосом крикнул, давясь плачем: «Гады, мамку зачем погубили?!» — и тишину в клочья порвала автоматная очередь.

… Бойня закончилась быстро. Низкорослые люди с удивлением разглядывали мёртвые тела. Удивлялись они тому, что не могли признать в бестолковой пальбе по еле шевелящимся телам убийство людей. Они не чувствовали раскаяния, только твердили друг другу, что убили целый отряд тех, кто принёс в их дома войну. Хвастались, кто больше, и собирали оружие.

Потом они стали называть себя со странной гордостью, дерзко: «Скальже стая» — Шакалья стая, падальщики войны, охраняющие подступы к родному городу, нагоняющие выбившиеся из сил отряды, рискнувшие оказаться рядом. И прятали в карманы коробочки с белыми капсулами, помеченные буквами «ПС».

9 марта 201* года. Москва

— Вот с тех пор Стая стала такой, какой она есть… была, в смысле, — быстро поправился Сиф. Кто бы знал, как сложно возвращаться в прошлое — будто в заброшенный дом, когда-то полный дорогих тебе людей. Даже если возвращаешься только в мыслях, потому что всего Сиф рассказывать этому похожему на танк генералу Итатину не стал. Всего даже командир не знал. Сиф хранил воспоминания о том, чего не видел сам, глубоко внутри. И, странное дело, представлял он те рассказы яснее реальных событий.

— Вскоре у Стаи появился закон. Который позволял выжить… Вернее, — мальчик невесело усмехнулся, — сохранить имя Стаи, потому что после каждой стычки она менялась. Недостатка в новичках не было, Скали были даже… знамениты. Конечно же, законом этим был закон сильного. Раненому или трусу не место в Стае! Жестоко? Да. Неразумно? Тогда мы этого не знали и думали, что просто избавляемся от слабаков. Ведь Стае нужно быть сильной! Ведь мы ещё дети! Капу, командиру, было тогда лет шестнадцать, остальные — младше, — Сиф перескакивал с прошедшего времени на настоящее, еле сам это замечая, затем вновь возвращался к прошедшему — какой-то своей частью он перенёсся почти на семь лет назад. В события, о которых ему рассказывали там, в Стае. Он почти слово в слово повторял сказанное Капом, кроме своих теперешних рассуждений о «законе Стаи». Помолчав немного, приводя мысли в порядок, мальчик закончил: — Вот такими мы были, Скалями. «Шакалами».

Гном молчал — осознавал услышанное. Не то, чтобы он медленно соображал, нет, когда надо — решения проблеме он находил мгновенно. А так он просто всё делал неторопливо, обстоятельно — и думал тоже. Танки не гонят, зато горе тому, кто окажется у танка на пути, особенно с дурными намерениями. Такого самоубийцу ведь даже не заметят.

— Дети — одни? — коротко спросил он, обдумав рассказ.

— Ну… да. Мы же… они же думали, что город свой охраняют. В пригороде — там пустынно, если военные и появляются, то их не слишком много. Это потом пришлось уйти — когда «взрослые» боевые действия в город перешли…

Гном молча закивал и снова погрузился в длительные размышления. О чём он думал? С чем сопоставлял рассказ пятнадцатилетнего фельдфебеля?.. Сиф не знал и даже не задумывался.

— Про Скалей я понял. Теперь про стычку с группой Заболотина-Забольского, — наконец проговорил Гном. Любопытство танка — это приговор. Хочешь или нет, но рассказывать придётся.

Сиф вздрогнул, всё ещё мыслями гуляя среди тех ребят, которых считал своей семьёй долгих два месяца, когда был с ними, да и потом — тоже. Даже сейчас ему казалось, что встреть он кого-то — и узнает сразу, потому что их не спутать ни с кем! Кап — командир. Тиль — второй, самый близкий друг… Неунывающий Рыжа, у которого в карманах водится всё на свете, беззаботно-лихой Кусь… И… И Люк, подорвавшийся на мине…

— Так что там было? Что за стычка? — в словах Гнома будто бы проскользнуло нетерпение, но, наверное, оно просто послышалось.

Маленький фельдфебель заколебался. На свою память он полагаться не мог, а рассказы о тех днях не любил.

— Да просто столкнулись. Шакалята не рассчитали, сколько нас, мы не сразу поняли, где враг, — подал голос Заболотин, словно ободряя своего воспитанника.

— Стычка с группой… — задумчиво произнёс Сиф, стараясь снова окунуться в прошлое, хотя бы по чужим рассказам, — но в другое прошлое. Память… не хотела возвращаться. Слишком страшными были те дни.

Короткий вдох — и с головой в омут прошлого:

— Скверная была для Стаи стычка. Много нас… там осталось.

8 сентября 200*. Забол. До конца войны пять месяцев

Кап, задержав дыхание, вжался в ствол дерева и оглядел поляну, ставшую изощрённой ловушкой. Тактика Стаи, отработанная не раз, была хороша для измотанного долгим преследованием отряда противника человек в десять. С полной сил, хорошо вооружённой и опытной по части перестрелки в лесных условиях группой в два десятка человек Стае явно было не тягаться. И ещё, разумеется, там, где Скали знали каждую тропку, каждое дерево, — их никто не мог вот так застать врасплох, а здесь, за десятки километров от родного города, вымотанные долгой дорогой…

Только отступить нельзя было. Пока спрыгнешь с дерева — тебя в воздухе продырявят с той же легкостью, с какой сейчас дырявят сидящих в листве. Как спелые яблоки от сильного ветра, сыпались на землю подстреленные Скали… Точнее, конечно, бывшие Скали, Стая мёртвых и раненых не подбирала — ей дороже были целые. И это никого не беспокоило. Эмоции, сверкнув на час, теперь отстояли от «Шакалов» так далеко, что воспринимались чем-то второстепенным.

«ПС», — было написано на драгоценных коробочках. «Психостимулятор» — как расшифровывалось это во взрослых умных книжках. «Откат» — звали это странное, словно туманом все чувства заволокло, состояние Скали, и ценили они откат гораздо больше кратковременного «пика».

Но туман, скрадывающий эмоции, никогда не мешал Капу фиксировать всё происходящее с точностью видеокамеры. Вон мелькнула белобрысая голова, перетянутая свёрнутой в жгут банданой, мелькнуло пёстро размалёванное, под камуфляж, лицо Сивого — обычно улыбчивое, а теперь испуганно перекошенное. По части размалёвки Сивый был спец. Он умудрялся даже выгорающие на солнце до почти белого волосы сделать незаметными на фоне листвы. Может, дело было в росте — маленькому легче остаться незамеченным. Может, в особом таланте. Капу стало жалко, что такой головастый парень пропал.

— Отходим, к навкиной вас..! Скали, чтоб вас, кто живой, валим в лес, авось кто дойдёт! — заорал «Шакалий» командир, спрыгивая вниз, чувствуя, как замирает внутри туго натянутая нить — убьют или не успеют?

Упал, рванул за ствол, чуть привстав, бросился вглубь леса. Нить внутри, казалось, звенела от напряжения. Вот, справа мелькнул Тиль. Значит, их хотя бы двое живо… Жалко Сивого. Может, всё же уцелел? Уйдёт с ними? Сивый, даром, что совсем малявка, сильный всё равно, как это слово понималось в Стае…

До чащобы добрались уже вчетвером. К вечеру ещё трое нашлись. И всё. Из двадцати трёх мальчишек-«Шакалов». Сивого не было, и Кап ходил злой, орал на всех, ожесточённо, грязно ругаясь. Не должен был Сивый помирать. Может, он в отрубе, а потом придёт в себя… Догонит…

— Тиль, не гляди ты на меня больным взглядом! Сам знаю, что Сивого твоего ненаглядного с нами нет! — Кап впервые не мог глядеть в глаза своему другу. Кап, Тиль и Сивый — иногда Капа посещали бредовые мысли, что они похожи на семью.

И первый раз за долгие пять месяцев «скальже кома?ндир» усомнился в верности утверждения «раненый — слабак». Но было уже поздно — оставалось только надеяться.

Лишь бы Сивый был жив. Тогда догонит. Тогда никто не посмеет сказать, что Сивый — малявка и слабак.

Так надеялся Кап. Жизнь же распорядилась иначе, хотя Сивого и не убили в той перестрелке.

Встреча откладывалась, вопреки горячему желанию обоих — на никем, кроме одного Господа Бога, не определённый срок.

…— Ёлки-палки, вашбродь! Это ж дети! — отшатнулся от тела один из солдат. — В нас дети палили!

Командир выразительно выругался, по-местному помянув навку — чудище с болот, что людей в туман заманивает стонами да детским плачем — то её, навкины детишки стараются ради мамки.

Навкины… детишки… Прям как эти.

— Живой кто есть? — мрачно спросил он, щупая пульс ближайшего к нему ребёнка — да, он и сам теперь видел, что это был мальчишка лет двенадцати, размалёванный зелёным и коричневым — камуфляж на лице.

Нет пульса. Мертвее мёртвого тело.

Командира вдруг пробрал озноб. Чужой смерти офицер давно не боялся и к мёртвым телам привык, но видеть такого ребёнка… Почему-то бежали мурашки по спине, и хотелось очнуться от кошмара, который, увы, просто-напросто был реальной жизнью.

— Один жив! — крикнул кто-то и тут же охнул: — Кусается, бешеный!

Послышался звук короткой борьбы, затем к командиру подошёл солдат с переброшенным через плечо мальчишкой без сознания. Каким-то шальным выстрелом пацану задело ногу у колена — не ранило даже, а продрало штанину и вспороло кожу, на этом, впрочем, травмы кончались. Ну, если не считать возможного сотрясения мозга — если вспомнить, с какой высоты валились эти глупые дети на землю — и всяких там шоков, потрясений и прочего.

— Приводимся в порядок здесь, ждём вертушку — мы достаточно далеко да и нашумели уже, чего скрываться — а потом уж возвращаемся на базу. Этим юным индейцем займусь я. В конце концов, не бросать же его тут, — офицер внимательно оглядел мальчика. Горе-вояке было, пожалуй, лет десять — младше всех, кого командир здесь увидел.

— А… задание?

— Другая группа нашла, — коротко ответил офицер, и больше вопросов не последовало.

А мужчина без труда подхватил ребёнка на руки и направился к успевшему уже сорганизоваться перевязочному пункту. Совсем лёгонький был мальчишка, даже если считать вместе с «эфкой» и «самодельным», кустарным пистолетом-пулемётом, которые командир аккуратно изъял ради собственной безопасности. Как-то сомнительно было, что сей индеец не попытается никого укокошить, когда очнётся.

— Будет даже бегать, — заканчивая перевязку, сделал вывод унтер-офицер, исполняющий обязанности санинструктора. — Не скажу, что вот прямо сразу вскочит, но пара дней — и побежит зайцем.

Командир рассеянно кивнул, наблюдая, как солдаты стаскивают маленькие тела в кучу, стараясь не глядеть лишний раз в сторону брезента, из-под которого торчали армейские ботинки. Не только для маленьких бандитов стычка закончилась… закончила. Всё — закончила.

Зрелище было тягостное. «Сколько воюем — а всё равно ошибаемся. И парни гибнут. И с той стороны такие же парни… а сейчас — дети! — гибнут… Боже, если бы мы просто пригляделись, на секунду всего! Если бы догадались…» — горько думал офицер, понимая, что уже никто не доставит тела маленьких бандитов родственникам, если те где-то и остались.

Но тут очнулся ребёнок, и командиру стало не до размышлений. «Жизни — время, смерти — час», — так обычно говаривали на войне.

— За… за?чим? — удивлённо пробормотал мальчишка по-забольски, почувствовав, что его перевязывают, но потом открыл глаза, увидел незнакомые лица и испуганно рванулся.

— Спокойно, индеец, — твёрдо взял его за плечи командир, осознавая вдруг, что Лужу, Никиту Мокринского, застрелил, быть может, именно этот белобрысый чумазый мальчуган с размалёванным, как и у всех остальных, лицом. Или не Лужу, а кого-то ещё, раньше, неизвестного, может, даже выринейца — какая тут разница. Это был маленький убийца.

Офицер поборол желание придушить пацана на месте, взял себя в руки и, наклонившись к пытающемуся вырваться «индейцу», сказал, переходя на русский язык:

— Не вырывайся и дай закончить перевязку, а то себе же хуже сделаешь.

Мальчик метнулся взглядом по сторонам и перестал дёргаться. Скривился и уточнил, тоже перейдя на русский без каких-либо проблем:

— Типа, я в плену.

Командир подумал, что жёстко повести себя сейчас — избавиться от многих проблем в будущем, и твёрдо ответил:

— Именно.

— Гады, — пацанёнок повернул голову на бок и сплюнул. На этом выражение эмоций закончилось. «Пленник» был на удивление спокойным. Только глаза странно блестели.

Санинструктор кончил перевязку и отошёл к другим раненым, с интересом оборачиваясь.

— Мы, что ли, гады? — уточнил тем временем командир, затем вздёрнул пацана на ноги: — А вы, значит, не гады?

— Мы — Скальже Стая! — зло выкрикнул ребёнок, судорожно сдёргивая вниз закатанную санинструктором штанину.

— Вы — просто истеричные дети, — отрезал офицер. — И нечего строить из себя крутых. Погляди, до чего вы доигрались!

Он силком подтащил мальчика к общей могиле и заставил взглянуть. Просто дети, которым бы ещё жить, играть, взрослеть, любить — а теперь уже поздно. А рядом ещё одно тело, ещё одна судьба, точно так же ушедшая в вечный покой. Уравненная с судьбами этих детей, вкусившая одной с ними смерти.

У могилы стоял солдат — с виду почти никак не отличить от остальных. Просто волосы длиннее, чем у других, забранные в хвостик и под воротник спрятанные, да оружия в руках никакого нет. Но вот солдат скинул куртку, аккуратно достал из рюкзака епитрахиль, завёрнутое в тряпицу кадило…

— Вот настоящее лицо войны. А не обезьяньи прыжки на деревьях. Вот этих вот — всех — не вернуть, как ни старайся, — тихо проговорил капитан, в то время как пацан очумело глядел на солдата, превратившегося за считанные секунды в священника. Потом мальчик подошёл к краю могилы, заглянул…

— Война — это вы! Когда-нибудь вы все друг друга перестреляете, и война закончится, — отшатнулся ребёнок, судорожно пытаясь вдохнуть, и бессильно обвис на руках офицера, словно ноги перестали держать.

— Глупо так рассуждать, особенно малявкам вроде тебя, — командир крепко держал его за плечи. — Дети обычно думают, что знают всё на свете. Это не так.

— Мы не дети!

Офицер промолчал на это, а солдат-священник вдруг повернулся к пацану и спросил:

— А они… крещённые были? На некоторых крестики видел… — и под тихим, неожиданно добрым взглядом мальчишка почему-то не смог не ответить:

— Были… Бога все звали, как припрёт, — буркнул он, отворачиваясь. — Даже я.

Капеллан кивнул, словно так и думал.

— А чего вы, махалкой своей махать будете? Они и так уже трупы, чего вы? — мальчишка горько, со слишком взрослой, циничной насмешкой взглянул на него и даже на мгновенье перестал хмуриться, когда тот ответил:

— Думаю, однажды ты поймёшь, чего я и зачем, — и, грустно улыбнувшись напоследок, священник отвернулся к своему рюкзаку.

Командир вздохнул и повлёк мальчишку прочь, чтобы не мешать отцу Николаю готовиться к отпеванию.

Отцу Николаю было двадцать четыре — молодой священник попал на войну «с порога семинарии». Высокий, бронзово-рыжий, улыбчивый — он находил слова для каждого из солдат и офицеров беспокойного батальона. Война его не сломала, как многих других молодых людей, а, казалось, выковала. И солдаты, и офицеры тянулись к нему — просто как к человеку, который всегда поддержит и найдёт верные слова… Но, несмотря на внешнюю разговорчивость, отец Николай почти никогда не говорил о себе. Ни о прошлом, ни о будущем его никакой информации не было, кроме того, что иерею Николаю Першину — двадцать четыре года, и он недавно окончил семинарию…

Ещё одной загадкой была его удивительная способность оказываться всегда в нужном месте. Он никогда не пояснял, почему решал идти с той или иной группой, если выходил куда-то с базы. Солдаты верили, что, когда отец Николай с ними, потерь не будет. А если и будут — то много меньшие, чем могло быть. Даже звали его в шутку «батальонным талисманом».

Что же, сегодня, наверное, тоже потерь могло быть больше. Всё-таки, эти «Скали» застали группу врасплох. Но даже на их, чужую, братскую могилу тяжело глядеть…

Один из солдат, «адъютант его преподобия», как его звали за то, что всегда был рядом с отцом Николаем, зажёг кадило и подал священнику, а сам встал рядом с коробочкой ладана. Бойцы, что были неподалёку, стащили с голов кепки. Отец Николай размашисто перекрестился и провозгласил «Благословен Бог наш», громко и размеренно. Началось отпевание, словно большой корабль отчалил от пристани «Смертная жизнь» и потихоньку поплыл прочь.

Маленький пленник долгое время — почти всё отпевание — молча глядел на могилу, на священника, словно и вправду что-то понимал — «чего он» и «зачем»… Потом повернулся к капеллану спиной, вынул что-то из кармана, засунул в рот и демонстративно уставился в сторону уходящей в лес тропки.

— Как тебя, кстати, зовут? — спросил негромко офицер, всё это время придерживающий его за плечо.

— Сивый, — буркнул мальчик, не оборачиваясь.

— А что, нормального имени нет? — удивился мужчина, глядя издалека, как солдаты засыпают могилу землёй.

Мальчишка пробурчал: «А зачем?», брыкнулся, вырвался и дал дёру, неуклюже припадая на раненую ног. Офицер, морально к этому готовый, догнал его в два прыжка, повалил на землю и заломил руки, чуть не получив под ребро коротким ножом-«выкидушкой», который маленький бандит сжимал в левой руке.

— Вот зараза, — офицер уклонился от удара, раздражённо выбил ножик и заставил мальчика встать.

— Пришить вас всех, и война кончится, — пацанёнок брыкался и пытался даже укусить. Тихий раньше, теперь он стремился вырваться и поднять нож, ничуть не беспокоясь о том, что собирается зарезать человека.

— Убить всех? — мужчина справлялся с мальчишкой не без труда. — Вот, значит, какая у тебя мечта?

Мальчик не ответил, отчаянно извиваясь в крепких руках. Силы у него иссякли только минут через пять напряжённой борьбы. Обессилев же, он гневно засопел, бормоча под нос что-то злое на смеси забольского и русского, но перестал дёргаться, обвиснув в руках мужчины.

— Значит так, Индеец, — командир одной рукой держал мальчика, другой подобрал нож, защёлкнул лезвие обратно и убрал «холодное оружие» в карман, потом поднял и отряхнул от грязи свою кепку. — Хватит выпендрёжа. Ребята устали, и нам надо отдохнуть, прежде чем вернёмся. И вертолёта дождаться. Поэтому твои выходки терпеть здесь не намерены: надают по роже или ниже спины — пара раз, и у тебя пропадёт любое желание заниматься опасным для окружающих хулиганством. Ясно?

— Ясен базар, — нехотя выплюнул слова мальчик, всё ещё тяжело дыша после короткой схватки.

— Вот и отлично, — успокоился командир и миролюбиво закончил: — Идём, вертушку встретим. Слышишь — летит?

Мальчишка не ответил, но усиливающийся рокот винтов было сложно не услышать.

В последний раз попрощавшись с Никитой Мокринским, офицер вздохнул и отошёл от вертолёта. Краюхины, бойцы из его роты, «сдали дежурство» по мальчишке ему и отошли, негромко переговариваясь. С Никитой они были близкими друзьями…

Винты зарокотали, по поляне понёсся ветер, и вертолёт взлетел.

Командир вздохнул и взглянул на «пленника»:

— Ну что, понял чего?

— Чего? — хмуро бросил мальчишка.

— Значит, не понял… Пошли тогда ужинать. Жить надо дальше…

… Ужин прошёл в тишине. Где-то в конце командир повернулся к мальчику, чтобы предложить добавки, но его внезапно не обнаружил.

— Кто последний раз видел Индейца? — полный нехорошего предчувствия спросил офицер. Солдаты заозирались: мальчишки нигде видно не было. Вроде как сидел тихоней только что, уминал еду за обе щёки — и нету. Неожиданно в воздухе что-то промелькнуло и упало на землю на краю круга, что освещал укромный костёр, разведённый, как положено, у склона обрыва, под прикрытием земли и деревьев. Все рефлекторно полетели на землю, прочь от огня, молясь всем святым… Вдалеке ухнула какая-то ночная птица… Прошло несколько секунд оцепенения, но «эргэдэшка» так и не взорвалась.

— Без паники. Хотела бы бабахнуть — мы бы уж точно сейчас валялись, раскуроченные осколками, — командир, каким-то чутьём сразу угадавший, что запал не сработает, ногой отбросил гранату подальше. Описав крутую дугу — капитан не расчитал и «отфутболил» сильно вверх — РГД со смачным всплеском плюхнулась в отставленный подальше кан с остатками ужина и там благополучно затонула, среди тушёнки и крупы. Послышался нервный смех, кто-то зааплодировал, припоминая «батальонный талисман», отец Николай поднял глаза к синему, ночному небу, обрамленному деревьями, и коротко вздохнул. Не выражал восторга по поводу счастливого спасения только сам командир. Он повернулся спиной к костру и вгляделся в покрытую уже сумерками поляну, зная, что виновный остался где-то рядом, ждёт результата. Ага, вон он стоит, даже не скрывается.

Может, мужчине было и не тягаться в беге наперегонки с маленьким бандитом — шаг, может, и шире, да только мгновенно не разгонишься, — но того в который раз уже подвела нога — мальчик споткнулся, упал да так и не успел подняться. Мужчина его догнал, сгрёб за шиворот и потащил прочь в сторону леса, не обращая внимания на то, что мальчик почти не наступает на раненую ногу.

… Вернулся офицер уже без мальчика. В ответ на недоумённые расспросы коротко сообщил:

— Иногда очень хорошо подышать вечером свежим воздухом. Наш Индеец надышится и скоро явится.

— Сам? — усомнился кто-то.

— Сам, — уверенно подтвердил командир. — Я хорошо мотивировал его возвращение.

Но о мотивации не сказал ни слова и дал на сборы четверть часа. Когда все уже были готовы трогаться с поляны, у костра появился хмурый «индеец», как-то очень странно поглядел на командира и объявил, с независимым видом засунув руки в карманы брюк, что идёт с ними.

Ну что же, пора отправляться. Последний взгляд на пригорок, ставший братской могилой безымянным мальчишкам. На самый его верх кто-то пересадил молоденькую сосенку, причудливо изогнутую оттого, что росла под упавшим деревом, об неё опёрли крест, белеющий в темноте свежими срезами. Командир поставил точку на карте и скомандовал начало марша.

— Идём, Индеец. Как-нибудь после войны мы ещё сюда вернемся, — позвал он мальчика, стоящего у кургана и о чём-то напряженно думающего.

— Ты — не вернёшься, — вдруг заявил тот, развернулся и зашагал следом за солдатами. Командир усмехнулся и двинулся за ним, думая о чём-то своём.

На удивление, тихо, быстро и благополучно группа вышла на лесную дорогу, гордо называющуюся «шоссе» — даже раньше планируемого. Командир заранее связался с базой батальона, и вскоре их подобрали высланные машины… Укаченный прыжками автомобиля на ухабах, мальчишка заснул, незаметно для себя привалившись к плечу офицера, — под аккомпанемент крепко ругающегося на поворотах водителя.

Заснул и командир, вверяя свою жизнь ангелу-хранителю: ну а вдруг «индеец» проснётся и решит воспользоваться моментом?

…— Приехали, вашбродь, — затормошил кто-то мужчину за плечо. Офицер нехотя открыл глаза и на всякий случай поглядел на мальчика. Тот дрых, словно ёжик зимой. Одни иголки наружу — но то будет во взгляде, когда «индеец» проснётся.

— Эй, пошли, Индеец, — командир встряхнул паренька за плечо.

— Чё? — продрал глаза тот, отчего-то смутился и отвёл взгляд.

— Пошли, говорю. Приехали, — мужчина незаметно опустил руку в карман куртки. Ага, так и есть: ножик малолетнего бандита исчез. Отчего же во сне не прирезал?

— Почему индеец-то?

— Потому что лицо себе размалевал, — командир миролюбиво рассмеялся и помог мальчику встать.

— У меня нормально прозвище есть, — мальчик аккуратно наступил на раненую ногу, поморщился и вылез из машины.

— То прозвище, это прозвище… Не имя же, — отмахнулся командир, потягиваясь. На востоке небо потихоньку светлело, хотя имело пока неясный сероватый оттенок. Батальон беспробудно храпел после беспокойного и, что самое неприятное, бесполезного дня — уже давно, когда группа Заболотина ещё только разбиралась с маленькими бандитами из компании Индейца, преследуемые были обнаружены — мёртвыми. Командир догадывался, кто это сделал, но мальчика пока не расспрашивал. Не до того было.

Ну что же, вперёд, сочинять доклад командованию и разбираться с «мотивированным» юным индейцем, который сонно хромал рядом.

9 марта 201* года. Москва

Сиф кончил рассказывать быстро. Здесь он тоже не вдавался в подробности, сухо перечисляя факты: был ранен, «взят в плен»… Потом, как он выразился, «его высокородие провёл пару воспитательных бесед и мотивировал пребывание с ротой». И, собственно, больше ничего Сиф и не сказал. Все неясные, смутные воспоминания он оставил при себе, положившись на рассказы полковника.

Про Стаю он и то рассказывал подробнее, хотя о многом умолчал и там. Про белые капсулы говорить вообще не хотелось.

Гном недоверчиво поглядел на подростка и поинтересовался:

— И что же за мотивация была?

Сиф смутился и покосился на полковника, отвечать не торопясь.

— Выпорол, — безмятежно улыбнулся Заболотин. — И предложил не убивать всех подряд, а начать конкретно с меня, чего зря людей опасности подвергать. Если же не выйдет за пять попыток, договорились мы, Сиф остаётся с батальоном на добровольной основе и пытается переосмыслить жизненные ценности.

Мальчик буркнул что-то под нос про «воспитательные меры» и, наконец, отвернулся от фотографий. Гном попытался представить его на шесть лет младше, с размалёванным лицом и пытающимся убить Заболотина, но не вышло. Наверное, дело было в том, что Гном видел их нынешние отношения, странные, кривые, но по-своему семейные. Попытка убить сюда не вписывалась, особенно в прямолинейном воображении Гнома.

— Вот и всё. Я так и остался с его высокородием, — Сиф облизал губы и сморгнул, прогоняя образы прошлого.

— А через некоторое время Сивый стал Сифом и был крещён во имя праведного Иосифа Аримафейского, небесного покровителя Великого князя, — дополнил полковник. Сиф вспомнил свой вопрос, но решил пока на время отступиться. Не при госте же выяснять отношения. Особенно — при госте такого ранга.

Гном ничего не сказал, молчал и юный рассказчик. Да что ещё тут было говорить, после таких рассказов?

— Чай стынет, — вспомнил Заболотин. — Забольский.

— Ага, — отстранённо кивнул Сиф и, всё ещё погружённый в свои мысли, вышел в прихожую.

— Война, к навке на болото её, — полковник коснулся пальцами фотографий. — Как будто мирно не прожить.

— А что тогда делать потомственным офицерам? — сощурил глаза Гном, становясь так похожим на своего деда. Он прекрасно знал, что Заболотин-Забольский далеко не просто так выбрал офицерскую службу. Когда-то давно Гном даже пересекался с его отцом, правда, был тогда ещё мальчишкой, гостящим у деда, а Никита Ильич Заболотин — молодым, подающим надежды штабс-капитаном.

— Писать мемуары, — поворчал Заболотин, прислушиваясь, что там делает на кухне Сиф. Гремела вода, падающая в чайник. Сиф напевал про цветы и их детей, сбивался и снова раз за разом негромко затягивал песенку.

— Насильственное самовозвращение к реальности, — неожиданно прокомментировал Гном.

Вода перестала греметь, теперь Сиф щёлкал плитой, стараясь зажечь газ. Полковник подошёл к окну и распахнул его настежь. Вместе с порывами холодного ветра в комнату влетел снег и начал оседать на ковёр как-то избирательно, странным, но красивым узором. Гном молчал, неподвижно сидя на диване. Заболотин глядел в окно, подставляя лицо снегу. На кухне уже в пятый раз Сиф начал песенку, на этот раз с твёрдым намерением допеть до конца.

— Хватит, — захлопнул окно Заболотин-Забольский. — Прошлое — это такое здорово просроченное настоящее. Кто будет питаться тухлым, когда под рукой нормальная еда?

Он решительно стёр с лица растаявший снег и встряхнулся, словно большой пёс. Пошёл, заново залил как раз вскипевшей к этому времени водой заварочный чайник, молча хлопнул по плечу Сифа. Тот уже справился с собой, перестал грызть губы, слабо улыбнулся и ушёл к себе в комнату, а вскоре появился оттуда переодетым в пёструю, будто в брызгах всех цветов радуги рубашку с, как это называется, «фолковой» белой вышивкой по рукавам. Джинсы, до того неуместные со своими заплатками и потёртостями, теперь вполне органично вписывались в общую картину. Сиф не только одежду поменял — словно вовсе другой человек стал… Офицерик превратился в хиппи. Контраст был настолько сильным, что Заболотин несколько мгновений тихо созерцал своего подопечного — потом открыл рот, закрыл и так ничего и не сказал. Сиф взъерошил пальцами волосы, убирая относительно аккуратный пробор, и присел на подоконник. Видимо, только такой контраст и мог вернуть его к жизни.

А может, к реальности его внезапно вернула простая, незамеченная им ранее деталь его офицерской рубашки: на каждой пуговице красовалась золотая орлиная голова. Всем прекрасно известный знак Лейб-гвардии.

«Но как узнать армейского кроя форменную рубашку — по воротнику да первым пуговицам?..»

… На кухню пришёл и Гном. На этот раз он отнёсся к внешнему виду мальчика совершенно спокойно. «Неуставность» и некоторое хипповство были приняты как должное: Сиф же был дома.

Приняв какое-то решение, мальчик поглядел на своего полковника и как можно более уверенным тоном сообщил:

— Я потом ещё за компьютером посижу.

Увидев, как скептически щурится командир, Сиф тут же «сбавил обороты» и спросил жалобно:

— Вам же он не нужен?

— Не нужен, — подтвердил полковник. — Но пока что на кухне мы.

— Но это ведь пока…

Каша должен был кашу уже доварить, а Расточка — наобщаться с дедом и его товарищами. Самый лучший способ избавиться от сомнений — это просто поговорить, как обычно это бывает вечером. Тихо, спокойно, настроившись на философский лад…

— А потом будет ночь, — предупредил полковник, прерывая течение сладких мыслей. — И ты ляжешь спать.

— Лягу спать? — возмутился Сиф. — Ваше высокородие, это… нечестно!

— Мир несправедлив, особенно по утрам, когда тебя не выгонишь учиться, — Заболотин голосом показал, что разговор окончен, и разлил по чашкам чай.

Сиф вздохнул, пробурчал что-то и взял чашку. Не споря. Не качая права. Остро чувствуя, что это приказ, а не просьба.

Мир на кухне снова был разрушен. Сейчас понятия войны и армии были опасно близки, а значит, война пробралась и сюда, лавируя между стульями, своей когтистой рукой огибая чайник на заляпанной плите и нагромождения кастрюль, сковородок и банок с крупой. Кухня была сердцем квартиры, самым живым местом, где никто не гнался за видимостью порядка, кухня — царство душевных разговоров и чаёв по кругу…

Отчаянно не желая верить, что царство это порушено, Сиф поднёс чашку ко рту, вслушиваясь в тишину. Мрачная, ожидающая или мирная?..

— Говорят, — задумчиво произнёс Гном, — хиппи бегают армии.

Сиф опустил чашку, не отпив ни глотка, и сердито взглянул на Гнома. Зачем он?

— Я, получается, неправильный хиппи.

Но Гном, верно, уже удовлетворил своё любопытство и дальше тему не развивал. Пили чай в молчании, и каждый думал о чём-то своём. Сквозь потихоньку разбредающиеся по небу облака пробивался робкий свет луны, звёзд видно не было, снегопад превратился в редкий снежок, словно природа наносила последний штрих на снова захваченный зимой город. Где-то далеко внизу маленьким жёлтым пятнышком горел фонарь. По улице шли люди, говоря друг с другом и по телефону, изредка пищала дверь в подъезд или гудел лифт. В соседнем доме всё больше и больше загоралось окон, там самые различные люди щёлкали выключателями, присаживались на диван, кресло или стул, отдыхали от трудового дня. А кое-где окна, наоборот, гасли — то были чаще всего окна детских.

… В наступившей на кухне тишине звонок во входную дверь выстрелил особенно неожиданно.

— Ну кого… кто там ещё? — Заболотин-Забольский нехотя отправился открывать. На пороге стоял основательно занесённый снегом мужчина с пышными чёрными бакенбардами, которым позавидовал бы сам Пушкин, и пакетом в руке, подозрительно звякнувшим, когда его поставили на пол.

— Вадим, — вывел Заболотин и осторожно напомнил: — Мы же, вроде, на завтра договаривались. И вообще всё это было под вопросом.

— Завтра тоже когда-нибудь будет названо «сегодня», так что будем считать, что я просто перепутал два «сегодня», — последовал невозмутимый ответ. — И вообще, я же не с пустыми руками.

Заболотин покосился на пакет и вздохнул:

— Ну, раз уж пришёл, пошли на кухню. У меня, правда, сейчас гость.

— Кто? — поинтересовался Вадим, стряхивая с себя снег и разуваясь.

— Генерал Итатин, — пояснил Заболотин, доставая ещё одну пару гостевых тапок.

Вадим Кром надел тапки и уверенно направился на кухню, прихватив с собой пакет. Заболотин улыбнулся и отправился следом — представлять неожиданного гостя. На полпути полковник отловил Сифа и спросил, знает ли тот, сколько времени.

— Девять, примерно, — пожал плечами Сиф.

— Может, ты сегодня ляжешь спать пораньше? — предложил Заболотин, мысленно огорчаясь, что ещё не десять — тогда все вопросы отпали бы сами.

— Ага, и не буду вертеться на кухне. В таком случае я могу и в комнате спокойно посидеть, — возразил Сиф, праведно негодуя, но не показывая виду.

Заболотин тяжело вздохнул. Сиф так тонко чувствовал, когда можно покачать права… что даже не придерёшься.

— А давай сначала отправишься в ванную, и я уже не буду беспокоиться, что ты допоздна засидишься, а? — Заболотин прислушался к звукам на кухне. Вадим гремел посудой, разыскивая, по всей видимости, бокалы.

Сиф тоже услышал эти звуки и верно их истолковал:

— Ясно, детям на спиртное даже глядеть нельзя. Тогда я пошёл.

— Я не хочу, чтобы моего ординарца споили ненароком! — неловко возразил вслед Заболотин, чувствуя, что обидел мальчика. — И слишком хорошо знаю талант Вадима спаивать!

— Ага, кто ж, кроме меня, пронесёт в офицерку чего-нибудь приятное взору, обонянию и тем паче вкусу? — высунулся с кухни Кром, весело подмигивая стоящему в дверях своей комнаты мальчику.

— Ещё? Лёня Кунев и Колька Костин, — Заболотин подтолкнул подопечного в комнату, а сам отправился к гостям.

— А чего за меня беспокоиться-то? Алкоголь и так не люблю, — пожал плечами Сиф и растянулся на кровати. — А уж воспоминаний мне на пару месяцев вперёд хватило. Чужие и слушать не хочу, — сообщил он пацифику.

Пацифик молчал, как и автомат, что висел поверх него. Вообще, получить разрешение на хранение дома «аксы», как и любого подобного оружия — было фактически нереально. Но это Сиф знал сейчас, а почти шесть лет назад полковник просто принёс «внучок» домой на день рожденья, ничего не поясняя: ни откуда, ни как, только упомянув, что это — подарок от Крёстного. И Сиф ещё пока разбирал-собирал, гладил и осматривал, уже узнал до боли знакомые царапины, вмятины и просто мелкие характерные особенности — то был тот самый АКСО, с которым мальчик прошёл последние месяцы войны.

Вот так автомат и поселился в их квартире.

— Сиф! Кто там мне что обещал насчёт ванной?

— Иду-у, — протяжно отозвался Сиф, сполз с кровати на пол, встал и отправился под душ. Надо же иногда радовать родного командира. Он же не со зла так вредничает.

… Вернувшись из ванной, Сиф какое-то время пытался читать, но мысли убегали от книжки прочь, и приключения Шасты из Нарнии оставляли Сифа равнодушными. Подумаешь… обрёл родную семью… Да и вообще, он не просто семью нашёл, а стал принцем Кором Орландским и нашёл верных друзей — гордую Аравиту, говорящих коней…

Но Шаста от того, что стал принцем и все об этом узнали, ничего не потерял — ни дружбы, ни смысла этой порою потрясающе глупой жизни. А Сифа всё грызли сомнения. Заметила Расточка? Или выбросила из головы? И что теперь делать — рассказать, промолчать?..

Сифа грызли сомнения, а он в это время грыз ногти. Когда на правой руке не осталось ничего, пригодного к обкусыванию, Сиф сердито захлопнул книгу, сунул её под подушку и встал. Хотелось что-то сделать, но на кухне вовсю звучали голоса — а значит, ни о каком вечернем разговоре по сети не могло идти и речи. Конечно, был в квартире и ещё один компьютер — ноутбук полковника. Всего-навсего загляни за стеллаж — и вон он, лежит там на столе, подмигивая зелёным огоньком.

Но вот так, лезть без спроса в кабинет…

А если командиру придёт в голову заглянуть? Посмотреть, мол, что делает ординарец?

Сиф снова прислушался. На кухне что-то весело рассказывал Вадим Кром, полковник смеялся, изредка вставлял свои замечания Гном. До происходящего в комнате никому, даже командиру, дела не было, будто это и вовсе — другой мир. Стараясь не шуметь, Сиф нырнул за стеллаж и на цыпочках приблизился к столу. На кухне всё так же веселился Вадим Кром, но Сиф отгородился от этих звуков стеллажом, будто волшебной стеной, отключился, перестал обращать на них внимание. Щёлкнул крышкой ноутбука — экран предательски-ярко замерцал в полумраке кабинета. Компьютер неохотно просыпался, и напряжённому, как струна, Сифу казалось, что гудящий в нём кулер — слишком громкий, экран — слишком яркий, и вообще, полковник уже стоит на пороге. Мальчику даже послышалось привычно-грозное: «Не понял?»

Обернувшись, Сиф успокоил бешено заколотившееся сердце: никто у стеллажа не стоял, на кухне всё так же спокойно раздавались голоса командира и его знакомых.

Компьютер полностью загрузился. Пароль командира давно не составлял для Сифа секрета — да и не скрывал его полковник. Правда, клацанье клавиш прозвучало просто оглушительно, но, сглотнув, Сиф заставил себя не дёргаться от малейшего шороха или изменения в ровном гуле компьютера.

В углу экрана высветилось, что компьютер подключился к сети. Неловко водя пальцем по «тачпаду», Сиф навёл курсор на значок «сетелефона», как звала программу Раста, и замер в нерешительности.

А может, не надо? Может, забыть и лечь спать?..

Но всё-таки Сиф вставил в ухо наушник, пододвинул к себе кругляш микрофона и щёлкнул по значку. Имя, пароль на вход… О, Каша в сети — большая удача! Только вот Расточки не видно.

Глубоко вдохнув, Сиф позвонил другу, гася экран ноутбука, и сел прямо на пол у стола. «Ещё бы глаза закрыть — как в детстве, — насмешливо сказал мальчик сам себе. — Я не вижу — меня не видят…»

— Внезапный ты! — весёлый голос Каши сменил заунывные гудки до того неожиданно, что Сиф вздрогнул, треснулся головой о край стола и зашипел под нос, поминая навку и её болото.

— Это ты внезапный…

— Чего это? — удивился Каша. — Я, вроде, вполне себе из запности не выходил…

— А Расточка где? — задал главный вопрос Сиф, не включаясь в игру словами.

Каша на мгновенье задумался, потом предположил неуверенно:

— Наверное, она с гостями дедовыми…

— А чего, в сеть не выходила? — Сиф в тревоге прикусил губу.

— Не-а… Завтра спросим?

— Угу, — юный фельдфебель прикрыл глаза. И зачем, спрашивается, он нервничал и включал чужой компьютер?

— Ты чего, спать хочешь?

— Угу.

— Больно рано!

— Угу.

— Ты не угукай!

— Угу…

— Спе-ец…

— Угу?

— Ты какой-то не такой…

— Угу, — на этот раз Сиф согласился полностью осознанно. — Ладно, Каш, я пойду спать.

— «Угу», — передразнил его друг, и Сиф отключился, ощущая полную беспомощность. Если бы можно было отмотать время назад — он бы и не звонил. А теперь хоть иди и кайся командиру.

Глупый день. Неправильный день. Что ни встреча — только хуже делает…

Сиф выключил компьютер и на цыпочках вернулся к себе в комнату.

… Когда спустя час Заболотин заглянул в комнату, мальчик уже вовсю дрых. Полковник вернулся на кухню и шикнул на расшумевшегося Крома.

— А чего громко-то слишком? — обиделся тот.

— Сиф уже дрыхнет, как… ёжик зимой. Чего мы ему мешать будем, — Заболотин снова сел за стол.

— Как ты там его дразнил, когда в Заболе мы торчали? Из Купера что-то, кажется? — припомнил Вадим и учтиво повернулся к Гному: — Ещё налить?

— Нет, благодарю, — отказался генерал Итатин. — Пока мне хватит.

— Вот помню, когда с твоим батальоном вместе топали через болото, — переключился вновь на Заболотина Вадим, — твой мальчишка впереди шагает такой уверенный, мол, всё тут знаю, с Кондратом, разведчиком твоим, десять раз исходил … Как же ты его звал… Следопыт? Чингачгук? Не… Но тоже что-то из этой серии.

— Просто Индеец, — улыбнулся полковник. — Другое его прозвище — Сивый — я не люблю.

Вадим задумался, припоминая, затем вдруг удивлённо спросил:

— Подожди-ка, а твои ребята тогда рассказывали что-то про то, что он тебя убить пытался? А я ещё удивился, что незаметно, вроде как…

— Так пятая попытка провалилась как раз незадолго до марша, — пояснил Заболотин, — и больше попыток и не было.

— Пятая? — Кром уважительно присвистнул, бессовестно напрашиваясь на историю. — Ну ты живуч!

— Профессия обязывает, — рассмеялся Заболотин, наливая себе ещё вина.

— Не, у тебя всё это гены, гены! — уверенно возразил Вадим и круговым движением взболтал вино в своём бокале. Бордовая жидкость закрутилась, словно штормящее море. — Вот скажи: у тебя, небось, и по линии матери офицеры?

— Нет, там интеллигенция, — разочаровал Заболотин. — Творческие люди, знаешь ли…

— Тебе и отцовской крови хватает, — усмехнулся Кром. — Не то что я… Отец долго ещё ругался, когда я в Академию поступил… Не, я всё не об этом. Я о другом хотел, — спохватился он неожиданно, внимательно разглядывая сквозь свой бокал Гнома. — Я о тех пяти попытках. Не верится как-то… Правда, были?

Какое-то время на кухне, которая казалась тесной для трёх мужчин, стояла выжидающая тишина. Лампа несколько раз мигнула и вновь загорелась ровно, подсвечивая узор на пластмассовом плафоне.

— Были, — подтвердил Заболотин, изучая буклет к вину, что принёс Кром. — Все пять. Ну, остальные были до нашего с ним договора, так что не в счёт. Вообще, Сиф весьма изобретателен, когда ему это действительно нужно. Вот ты представь, Вадь, — он сделал медленный глоток, смакуя вкус, — утро после затянувшейся до ночи вылазки. Все еле ползают, особенно если учесть, что легли далеко заполночь.

— И что ты долго сочинял перед этим доклад командованию? — хохотнул Вадим. — Хорошо представляю…

— Да, писал, — невозмутимо кивнул Заболотин-Забольский. — В общем, вот в такое вот утро, аккурат после нашего с Сифом знакомства, просыпаюсь я, и знаешь, что вижу? Надо мной стоит с совершенно зверской физиономией юный мой индеец с ножом. Конечно, попытка зарезать довольно наивная — уже утро, всё-таки. Но не проснись я…

9 сентября 200* года. Забол

Одной из бед капитана Заболотина было то, что утром первым у него просыпалось тело, со всем букетом выработанных на войне рефлексов. Голова начинала соображать лишь через некоторое время. Вот и сейчас: сначала мальчишка был довольно жёстким ударом обезоружен, а потом уже, когда «индейцу» была аккуратно заломлена рука, а нож был убран на достаточно безопасное расстояние, голова очнулась ото сна и сделала вывод: теперь надо бы провести новую воспитательную беседу. Неудачливый убийца брыкался, но, что характерно, не подавал голоса.

… Когда же приоткрылась дверь, и в комнату заглянул невысокий, улыбчивый вне зависимости от ситуации фельдфебель Казанцев, мальчишка стоял, понурив голову, красный от обиды, а Заболотин обратно вставлял ремень в брюки и негромким спокойным голосом объяснял, что нож не вернёт.

— В штаб зовут, ваше высокоблагородие, — удивлённо доложил фельдфебель, теребя пуговицу рубашки и придавая лицу по-деловому строгое выражение, безуспешно воюя со своей удивлённо-виноватой улыбкой. Он старался вести себя старше своих лет, хотя все знали, что он только-только окончил учебку. К этой его манере поведения относились с пониманием: все когда-то такими были. Только замечали сослуживцы кое-что ещё, о чём Казанцев пока даже не догадывался: подпоручик уже повзрослел, внутренне, перестал соответствовать цифрам в паспорте. Не двадцать один ему было уже, на фронте неделя иногда за год идёт. Одна улыбка неизменной и осталась…

— Жди меня тут, Индеец, — бросил через плечо капитан, торопливо накидывая куртку и одновременно с этим разыскивая неизменную, хотя и неоднократно ругаемую за «неуставность и несоответствие положенному офицеру вне непосредственных боевых действий виду» кепку, уже на ходу поднял с пола «трофейный» нож и опустил в карман. Обернувшись на пороге, Заболотин помедлил и добавил: — И подумай над тем, что я тебе сказал.

Захлопнув дверь, запер и зашагал вместе с Казанцевым, не отвечая пока на невысказанный вопрос фельдфебеля о мальчишке. По сути дела, капитан и сам толком не знал, что собирается делать с этим Индейцем. Просто понимал всем своим существом, ясно и безо всяких оговорок, что мальчика он уже не бросит. Есть такие поступки в жизни каждого человека, которые, вроде бы, никто совершать не требует, но их необходимость остро ощущается, и ты не успокоишься, пока не сделаешь. Таким было и желание «перевоспитать» маленького бандита.

… Пока шли до штаба, всё молчали. На улице было уже светло, у угла штабного здания стояли несколько офицеров, курили, говорили. Кто-то козырнул Заболотину, кто-то поздоровался, обычно так, по-человечески. Война часто стирала уставные границы в общении.

— Поделитесь, кто-нибудь, — попросил Казанцев, искупая не к месту деловой тон своей улыбкой. Сигареты у него закончились ещё вчера, и теперь он у всех по очереди «стрелял». Сослуживцы посмеивались, но делились завсегда, и сейчас в том числе. Фельдфебель с удовольствием затянул, считая свой долг выполненным. Заболотин поглядел на него с лёгкой привычной завистью — сам не курил, затем вошёл в здание штаба.

Когда-то до войны здесь был детский летний лагерь, затем он опустел и долго стоял заброшенным, потихоньку увядая, как увядает любая рукотворная территория без человека. Командование сочло бывший детский лагерь неплохим местом для размещения одного из ударных батальонов, ожидающих выринейцев, и солдаты, обустраиваясь, быстро привели в порядок все здания. Штаб расположился в бывшем домике администрации: то ли домик был построен крепче других, то ли просто стоял так удачно, но не воспользоваться этим было грешно, требовалось только подлатать крышу…

— А, хронический геро-ой пожаловал, — добродушно растягивая слово «герой», поприветствовал Заболотина командир батальона, подполковник Женич — невысокий седоусый старик, украинская кровь пополам с татарской, пять орденов где-то глубоко в сумке и острый, замечающий каждую мелочь взгляд чёрных, слегка раскосых глаз. Правда, сейчас он не оторвал глаз от бумаг и даже не взглянул на вошедшего. Видимо, ждали только капитана… или Женич просто угадал своим невероятным чутьём, кто вошёл. — Что-то давненько вы никаких подвигов не совершали, милый.

— Каюсь, ваше высокородие, — прищёлкнул каблуками Заболотин, невольно улыбаясь, и стянул с головы кепку. Даже не поднимая головы, подполковник лучился добродушием, как летнее солнце — теплом.

— Садитесь, — кивнул Женич, посасывая свою неизменную трубочку вишнёвого дерева.

Заболотин присел рядом с Борькой, вернее, рядом со штабс-капитаном Малуевым, рассеянно мнущим сигарету. Курить в помещении штаба запрещал Женич, утверждая, что «эти дымящие бумажки» весь запах его табака перебивают. Поэтому он попыхивал трубкой в гордом одиночестве, а остальные курящие либо сбегали с той или иной периодичностью за угол к младшим офицерам, либо молча страдали, как Борька. С Малуевым Заболотин сдружился ещё в последнем классе школы, а потом вновь столкнулся с ним «в офицерке», чему оба одноклассника оказались несказанно рады. Третья, самая неожиданная, их встреча произошла уже здесь, на фронте, когда Борину роту тоже включили в состав батальона Женича.

— Опять в кепке пожаловал? — вдруг строго произнёс подполковник. Как Женич разглядел кепку сквозь стол, оставалось загадкой. Многие говорили, что Женич видит сквозь предметы. А может, по тому, что Заболотин и куртку не сменил, догадался, но так думать скучно.

Заболотин смял головной убор в руке, вздохнул, но ничего не сказал.

— Не по уставу это, милый мой, нехорошо, — покачал головой Женич, хорошо зная тщетность своих попыток отучить Заболотина надевать «вне боевых выходов» вместо фуражки зелёную солдатскую кепку. Капитан был упрям, как стадо горных козлов, и принципиален, как самурай. Если в бою можно — то почему в остальное время нельзя? Ну чем это может уронить офицерскую честь? В уставе ведь сказано «во время боевых действий» — а сейчас что, мир, что ли?

Все эти аргументы Женич давным-давно выслушал, но остался при своём мнении. Впрочем, ровно как и Заболотин.

Но эти мысли капитан оставил при себе, вместо этого привычно ответил на укоризненный взгляд подполковника:

— Каюсь, ваше высокоблагородие, привычка.

— Всё вы валите на привычку, — сделал недовольное лицо Женич, но потом устало махнул рукой: — Ладно, вернёмся к этому разговору позже. А пока можете ответить на несколько вопросом касательно вашего доклада?

Заболотин с тоской кивнул, показывая, что готов отвечать. Именно поэтому он не любил письменные доклады: ты, вымотавшийся за сутки, спишь, а кто-то обсуждает, что ты там написал. А потом ты отвечаешь на вопросы, порою совершенно дикие, в течение устного доклада ни за что бы не возникшие…

— Что вы собираетесь делать с подобранным вами мальчиком? — чуть разжал обычно недовольно поджатые губы капитан Аркилов — мужчина средних лет, с резкими чертами лица высеченной из камня статуи и гладко зачёсанными назад чёрными волосами. Они с Заболотиным недолюбливали друг друга, взаимно и так сильно, как только могут два капитана в одном батальоне: штабной помощник командира — и его же, командира, неофициальный любимец.

— Я ещё пока не решил, — сдерживая раздражение, произнёс Заболотин. — Он сирота и сам попросился с нами, так что теперь — либо в приют, либо…

— Какие ещё «либо» тут могут быть?! — возмутился Аркилов, но его одёрнул Боря, положив свою лапищу ему на плечо. Не зря Борю звали Малым, не только за одну фамилию. Малуев был на голову выше любого в батальоне, и пропорции у него были соответствующие.

— Приюты сейчас долго не живут, — мрачно сказал Борька. — Если мальчишка выжил без приюта, то пусть и дальше так живёт, если хочет.

— А что он хочет? — внезапно спросил Женич, до этого внимательно слушающий разговор.

«Убить меня», — чуть не ляпнул Заболотин, привыкший говорить подполковнику только правду. Но в этот раз смолчал:

— Он хочет остаться с отрядом.

Ложь — не обязательно выдумка. Она может быть отчасти правдой, даже в большинстве своём — правдой, но «благородные» различия между полной и избирательной ложью были придуманы теми, кто пытается оправдаться перед своей совестью. А когда ты усиленно ищешь отговорки, убеждаешь в своей невиновности всех вокруг или себя одного, это означает, что неправ-то как раз ты. Совесть не ошибается. Человеку же ошибаться свойственно.

«Скажу, — твёрдо решил Заболотин, стараясь хоть этим сгладить тягостное чувство неправды. — Скажу вечером, с глазу на глаз. Он должен знать». От этой мысли стало спокойнее.

— Ну, как решите, — с неудовольствием смирился Аркилов. — Я бы не связывался с такой обузой.

— Это вы, — строго произнёс Женич, вытряхивая трубку в окно и набивая её заново. — И ваше решение. А я… Что же, я разрешаю мальчику остаться — пока не станет окончательно ясно, кто он такой. Кстати, как его зовут?

— Он говорит — Сивый… Имя не назвал, а я не настаивал.

— А почему не настаивали? — уточнил Аркилов. Боря взглянул на него, кротко и терпеливо, но Аркилов отчего-то занервничал и замолчал.

— Он расскажет всё, когда придёт в себя. Слишком многое пережил. Он, вообще-то, ребёнок, — отрезал Заболотин, силой подавляя желание сказать какую-нибудь колкость в адрес педантичного капитана. Дразня взгляд, покоилась на столе его чистейшая, аккуратная фуражка.

— Хватит разводить споры, мы не на птицефабрике, — прервал подполковник, чуть хмуря брови. — Достаточно. Другие вопросы не ждут.

Оба капитана сразу смолкли. Женич, удовлетворённый таким эффектом, кивнул, ласково приговаривая:

— Вот и славненько. Значит, время поговорить о вашем рейде…

— Я к вашим услугам, но вряд ли смогу рассказать больше, чем написал, — честно предупредил Заболотин.

— Ну, это смотря какие вопросы… А про мальчика вашего, приёмыша, мы ещё поговорим. Безо всяких свидетелей, спокойно.

Заболотин тут же согласился. Посоветоваться с Женичем надо было обязательно, такие вещи без его ведома не решаются…

Правда, на сей раз уже решились, и капитан это чувствовал, хоть и старался не думать. Но своего «индейца» он уже оставить не мог. Даже несмотря на эти дурацкие пять попыток. Вернее — уже четыре…

9 марта 201* года. Москва

… Заболотин-Забольский вынырнул из пучины воспоминаний и задумчиво поглядел на оказавшийся отчего-то пустым бокал. Вадим верно истолковал этот взгляд и откупорил вторую бутылку.

— Ты уже минут пять молчишь, — укоризненно сообщил он.

— Меньше, — внезапно подал голос Гном, устремив взгляд куда-то в коридор. Полковник обернулся, чтобы узнать, что так привлекло взгляд Гнома, и вздохнул.

— Давно не спишь? — поинтересовался он у стоящего на пороге кухни Сифа. Юный фельдфебель, кутаясь в плед, поджимал поочередно то одну, то другую ногу: он был босиком, а кафель на полу кухни холодил порою даже через тапки. В ногах мальчика крутился огромных размеров кот, а заметив взгляд — утробно мурлыкнул людям и гордо растворился в полутьме коридора, будто привиделся.

— Не то, чтобы очень. Вы как раз рассказывать начали, а я проснулся, — слегка виновато улыбнулся Сиф и чихнул.

— Ребёнку нужно согреться, — строго сказал Вадим и полез в навесной шкафчик за новым бокалом.

— Не спаивай моего ординарца! — попытался было воспротивиться Заболотин, но не преуспел в этом начинании, наткнувшись на строгий взгляд бывшего однокурсника.

— Я не спаиваю, я лечу, — припечатал Кром и выдвинул из-за стола ещё один стул. — Садитесь, молодой человек. Не топчитесь.

Сиф послушно сел и слегка ошалело поглядел на бокал, который ему уже сунул в руку Кром.

— Грейся, — строго велел Вадим.

— Дохтур наук нашёлся тут, тоже мне, — проворчал Заболотин-Забольский, недовольно косясь на Вадима, но того было так просто не прошибить.

— Ваше превосходительство, — переключился Вадим на Гнома, — а вы где воевали тогда?

Сиф дёрнулся, но под строгим взглядом Крома пригубил вино, а Гном поставил на стол бокал, задумался и не слишком охотно ответил:

— Я был на самой границе. Там, почитай, только городская война шла. Снайперы, засады, непредвиденные обстоятельства, непредвиденные жертвы, непредвиденное мирное население — а нам сидеть и думать, пытаясь их предвидеть. Дрянь, а не война, — Гном осушил бокал в несколько глотков и наполнил снова.

— Ну, мы тоже в городах воевали, — вздохнул Кром. — И думали тоже. Правда, не в тех масштабах…

— А мы — в тех… — проворчал Гном.

Сиф сидел, маленькими глотками пил вино, слушал разговоры и молчал. Заболотин уже перестал его гнать спать, понимая, что тогда Сиф будет лежать и всё равно слушать. Где-то под окнами уже несколько минут пыталась припарковаться машина, тихо сыпал редкий снег, жёлтое пятно фонаря и россыпь крапинок-окон в доме напротив плыли в почти непрозрачной густо-синей темноте.

— Была бы темнота чёрной, впору было бы затягивать гимн Российской Империи, — прервал Гном свой рассказ, глядя в окно. — Темнота, жёлтый свет в окнах и белый снег…

Сиф тоже поглядел в окно и тоже с неудовольствием признал, что до гербового триколора чуть-чуть не дотягивает. Кром и Заболотин переглянулись и пожали плечами. Их это не заинтересовало.

— Слушай, а Лёня с Колей где? Ты поддерживаешь с ними какую-то связь? — спросил Заболотин. На этот раз переглянулись Гном и Сиф и тоже почти синхронно пожали плечами — слушать о воспоминаниях однокурсников неинтересно было что генералу, что мальчику. Гном даже добродушно усмехнулся этакой синхронности, но Сиф отвёл глаза — всё ещё не простил расспросов.

— А как же, конечно поддерживаю! Куда же три Ку-Ку-Курсанта друг без друга! — тем временем широко улыбнулся Кром, с удовольствием поддерживая тему. — Лёня теперь серьезный такой Леонид Дмитриевич, занимается организацией и проведением выставок различных современных художников. Ну, помнишь, всё рисовать любил — да как курица лапой? Зато, как выяснилось, в чужих творениях после своего «курописа?ния» — великолепно разбирается. Сейчас он где-то в Питере. А Коля в Нижгороде, у него семья, трое детей, ждут четвёртого, и работа школьным учителем НВП. Он же до Академии пед оканчивал…

— Значит, ты у нас Московский, Лёня Петроградский, а Коля Нижегородский… — задумчиво протянул Заболотин. — Эк вас раскидало…

— За встречи, — немедленно поднял бокал Вадим. — За возможность вновь увидеться, несмотря на разброс по городам.

— За встречи, — поддержал Заболотин. Все четверо чокнулись. Неспешно шёл разговор, и молчание Сифа и Гнома бывшим однокурсникам и сослуживцам нисколько не мешало.

… «Умеет Вадим спаивать…» — рассеянно думал полковник Заболотин-Забольский, шагая по улице. Он выходил провожать генерала Итатина до машины, которую тот вызвал, а затем Вадима до метро. Обычно до станции было идти всего полчаса, но на этот раз путь занял около часа. В голове поселилась приятная рассеянность, а почти сошедший на нет снегопад сказочно-красиво летел вокруг к земле. Двум друзьям казалось удивительным совершенно всё на их пути. Они по десять минут разглядывали снежные шапки на машинах и культурно, очень тихо напевали, что вспоминалось из военных песен. Без костра и леса оно всё, конечно, было не то, ну да Бог с этим. Костёр на тротуаре было бы, наверное, разводить совсем некультурно…

Обратно от метро Заболотин шёл так же неспешно, размышляя, успеет ли пересесть на свою ветку метро Вадим, если переход там закрывается в час. Мысли были хитрые и разбегались, чтобы их не поймали. Зачерпнув снега прямо с капота своей машины, полковник им умылся, и мысли присмирели. Только качался над головой жёлтый фонарь на фоне почти чёрного неба.

— Сиф? — позвал Заболотин, закрывая дверь в квартиру.

Сиф не ответил, уже заснув, как был: на стуле, в пледе и с бокалом под рукой.

— Сморило, — вывел полковник. — Всего с одного бокала. Хотя, в принципе, уже ночь, так что неудивительно.

Он растормошил мальчика, привёл его в вертикальное состояние и отправил спать в комнату. Сам же сел за стол, допил свой бокал и задумался, глядя в окно. Война кончилась шесть лет назад и теперь решила снова всплыть, хотя бы в памяти. К добру ли это, к худу ли? Жизнь человеческая слишком коротка, чтобы в ней успело приключиться порядочное количество случайностей. Причины остальных событий ты попросту не замечаешь.

Лампа бросала жёлтый отблеск на окно, отчего стекло, сливаясь с темнотой за ним, казалось чёрным. Белела оконная рама. Заболотин, домывающий посуду, с удивлением подумал, что Гном был прав насчёт гимна, и с этой мыслью ушёл спать в большую комнату, стараясь лишний раз не шуметь. Хотя даже на войне Сиф умудрялся проваливаться в сон «по самые пятки», отказываясь просыпаться даже тогда, когда ему орали на ухо, а неподалёку визжали мины.

Глава 4. Уроки

Малолетние преступники не имеют гарантированного

будущего, из них ещё могут вырасти порядочные люди.

Станислав Ежи Лец

Летит птица обломинго, видит: люди суетятся.

Подумала-подумала, села на песочек и всех обломала.

«О повадках птицы обломинго».

Орнитологические наблюдения

В школьном дворе было по-весеннему сыро. В огромной луже перед ступеньками таял серый мартовский снег, в лужах поменьше на дне ещё лежал ледок. Но весь это «акваторий» не мешал восьмиклассникам гонять драный футбольный мяч, поднимая тучи брызг, поскальзываясь, падая и роняя соседей. Все в школе знали, что до тех пор, пока не сойдёт окончательно снег, после большой переменки восьмиклассники будут возвращаться в кабинеты по колено мокрые, грязные, запыхавшиеся — но счастливые.

Потом на смену снегу придёт грязь — и всё будет так же, только ребята будут чуть менее мокрые, но более — грязные. Потом грязь высохнет, и все вздохнут с облегчением, среди прочих — Николай Павлович Станкевич, преподаватель «начальной военной подготовки», чей урок у половины восьмиклассников был хоть и «полторажды» в неделю, но все эти разы он приходился после той самой большой перемены: в четверг и, раз в две недели, в субботу.

Сегодня был четверг. Звонок только-только стих, а двор уже огласился весёлыми криками. Станкевич подошёл к окну, взглянул на разбивающихся по командам ребят и тяжело вздохнул. После футбола любые знания, как показал полугодовой опыт, в головах восьмиклассников не задерживались. «Сквозное ранение» наукой тут же зарастало здоровым склерозом. Дело могли поправить только регулярные контрольные, но Николай Павлович помнил себя в возрасте своих учеников и не любил зверствовать. В конце концов, рассуждал он, знания эти далеко не всем понадобятся, а к выпускному экзамену и обезьяну он сможет научить отличать звания и рода войск, ориентироваться на местности, кидать условную «гранату», разбирать-собирать АК и верно отвечать на экзаменационные вопросы. Но это если у самого Николая хватит времени — старая контузия всё чаще даёт о себе знать, мешая, как говорится, «учебному процессу».

— Что такой печальный, Николь? — обратился к учителю человек, подошедший и вставший рядом. Он был похож на Николая, только лет на десять младше. Тот же поворот головы, «греческий» нос, короткие волосы цвета корицы, но они, правда, не припорошены ещё сединой. Столь большая разница в возрасте была типична для многодетных семей, в общем-то…

Николай обернулся и не сдержал улыбки:

— Алик, не подкрадывайся со спины. А то напугаешь ещё…

— Прости, — невинно улыбнулся в ответ названный Аликом.

— Я не печальный, я просто гляжу во двор и понимаю, что на урок снова придёт толпа усталых, мокрых и грязных оболтусов, половине из которых мой предмет — это «Всего сорок пять минут — и снова мяч!», а с таким настроем что-то выучить…

— Ну-у… — повёл головой Алик, — признай, мы тоже любили мяч гонять.

— Мы хотя бы не купались при этом в лужах, — кивнул Николай в окно. Во дворе как раз образовалась куча-мала, когда кто-то поскользнулся и не успел вовремя подняться.

— Что поделать, — развёл руками Алик. — Детство — это особая пора. Ты мне лучше скажи… Это всё — твои?

— Нет, слава Богу, моя только половина. И поверь, Алик, мы с тобой — такими не были!

— Охотно верю, — кивнул Алик, не теряя улыбки. — А расскажи о них что-нибудь.

Николай пожал плечами, глядя во двор:

— Да что о них говорить… Подожди четверть часа — и увидишь их во всей красе.

— Нет, ну на уроке же ты мне не будешь о них рассказывать… Вот уедешь ты лечиться — как я с ними буду? Кого бояться, на кого рассчитывать? Вот, например… Ну, вон тот, белобрысый — твой?

Мальчишка, о котором шла речь, как раз обходил общую «свалку», ведя мяч к воротам — двум рюкзакам, бессердечно брошенным в талый снег. Юный футболист из окна был хорошо заметен — он один мог похвастаться не просто светлыми, но вовсе почти белыми волосами, потому-то, наверное, Алик и обратил на него внимание.

— Который с мячом? Мой. А тебе что, офицер Лейб-гвардии, досье на него полное давать?

— Не-е, — широко улыбнулся Алик. — Сам найду, если захочу. А ты что-нибудь такое, школьное.

Николай снова перевёл взгляд на окно и пожал плечами:

— Школьное ему подавай… Бородин… Иосиф, если не вру. Да, Иосиф — или, если короче, Сиф. А вон, видишь, за ним следом длинноволосый мальчик бежит в красной футболке? И вон ту девочку, что на заборчик с ногами забралась. Они всегда втроём: Сиф, Саша, Надя.

— Бородин Иосиф? Вот забавно… — что забавного, Алик пояснять не стал, вместо этого аккуратно присел прямо на учительский стол и попросил: — Ну и расскажи мне о них что-нибудь.

— Ну… Троица эта как раз из тех, кому мой предмет даром не нужен. Считают они себя, представь себе, хиппи. Урок то и дело прогуливают, а если не удалось — то сидят с таким тоскливым видом, будто принцессы, в башне заточённые.

Алик фыркнул, закидывая ногу на ногу. Сравнение его позабавило, и он прищурился, требуя взглядом продолжения.

— Так что лучше их и не спрашивать. Саша, длинноволосый который, — он на самый конкретный вопрос может ответить такой философией о том, что войны — зло, что впору цитаты собирать и книгу выпускать. А Надя честно повинится, что не знает. И спросит, зачем девочке это всё зубрить, коли служить она не собирается. Так что оставь в покое и нервы себе не трепи, — проинструктировал Николай, подходя к своему гостю.

— Понял, — кивнул Алик, поглубже задвигаясь на стол, и закинул голову, чтобы глядеть прямо на Николая, снизу вверх. Глаза у него были весёлые, но вот беспечности в них не было и в помине. Да и веселье было какое-то… очень внимательное, цепкое. Только на самом дне плескалось что-то умильное, таким взглядом младшие братья на старших глядят — смутное стремление к равенству и огромное уважение.

— Ты мне глазки, братец, не строй, — погрозил пальцем Николай.

— Хорошо, — покладисто кивнул Алик. Да, братское сходство их было очевидно, и Алик, видимо, любил играть роль «послушного младшего брата».

— Ну вот и не строй, — добродушно хмыкнул Николай и, когда Алик отвёл всё-таки взгляд, продолжил: — А вот у Сифа этого есть одна забавная особенность. Правда, его она неизменно огорчает, но как-нибудь тебе может пригодиться.

— Какая же?

— Подожди, пока он глубоко о чём-нибудь задумается… и спроси. Главное — быстро и чётко, а то он очнётся. Если успеешь — он тебе столь же быстро и чётко, не задумываясь, ответит. Похоже, когда-то он военным делом очень увлекался, а теперь вспоминать об этом не хочет.

— Ещё забавнее… — задумчиво протянул Алик. — Ну, точно пробью его по базе… Такое ощущение, что я где-то его имя слышал.

— Кто его знает, — пожал плечами Николай. — Сколько помню — они всегда втроём, «хиппуют». Ну, о ком-нибудь ещё тебе рассказать? Выбирай, — он широким жестом обвёл двор.

Алик вытянул руку, чтобы из-под рукава пиджака показались часы, и покачал головой:

— Об остальных байки расскажешь вечером. Скоро уже звонок, верно?

Николай взглянул на большой циферблат, что висел над входом в класс, и согласился:

— Да… Вон, и выкрики стихают. Значит, скоро явится сюда мокрое стадо. Ну, готовься знакомиться. На тебя вся моя надежда.

— Не волнуйся, Николь, — заверил Алик, вставая. — Сберегу ребят в лучшем виде… А ты поезжай, отдохни, полечись, — заботливо добавил он под звуки звонка.

В коридоре, словно отдалённый гул истребителя, послышался с каждым шагом нарастающий топот, и вот уже в кабинет ворвался цветной вихрь, состоящий из мельтешения футболок, волос, рюкзаков и весёлого гомона. Мальчишки промчались по классу, кидая рюкзаки под парты, и следом за ними, переждав эту бурю за дверью, степенно вошли девочки. Шум постепенно стихал, переходя из гомона в любопытные шепотки — кто это стоит у доски рядом с Николаем Павловичем.

Когда все разместились, Николай, по обычаю негромко, поздоровался. Волей-неволей все затихли, чтобы слышать, что говорит учитель.

— Добрый день, ребята. Садитесь. Гена, что с вами? Вы мыслею гуляете по пляжу?

Мальчик тут же вскочил под смешки класса, судорожно застёгивая рубашку:

— Извините, пожалуйста, просто мне жарко было…

— Тогда, может быть, у вас жар? Временное помутнение рассудка? И вы забыли, что в школе ученик обязан выглядеть опрятно? Тогда обратитесь в медкабинет…

Ребята захихикали, а смущённый Гена торопливо застегнул последнюю пуговицу. Дождавшись, пока он одёрнет рубашку, Николай Павлович кивнул:

— Садитесь, садитесь.

Обведя класс внимательным взглядом, он убедился, что остальные ребята тоже более-менее оправили одежду, и повернулся к брату:

— Представься, чтобы их вопросы не мучили, — предложил он. Брат кивнул и шагнул вперёд.

— Здравствуйте, бойцы… тьфу, ребята. Нет, вставать не надо. Зовут меня Александр Павлович. Станкевич Александр Павлович. Как я полагаю, фамилия и отчество мои вам более чем знакомы. Верно?

Нестройный хор подтвердил, что так и есть.

— Я заменю Николя… Николая Павловича, я имею в виду, — поспешно поправился он, подмигивая ребятам. Те неуверенно заулыбались. — Сегодня я ещё просто посижу на уроке, а со следующей недели вся власть в сем кабинете перейдёт мне. Абсолютная монархия, так сказать, пока Николай Павлович изволит поправлять здоровье на курортах…

— Ну, это уже было лишнее, — кашлянул Николай. — Тебя, Алик… То есть, простите, вас, Александр Павлович, иногда заносит. Болтун, знаете ли, находка для шпионов.

Класс прыснул. Братья-Станкевичи, впрочем, тоже забавлялись происходящим.

— В общем, нам с вами предстоит через многое пройти. Как подсохнут лужи — отправитесь заниматься строевой подготовкой… Впрочем, насколько я вижу, — Александр явно копировал манеры своего брата — вплоть до интонаций, — вас наличие луж не смущает. Так что можем начать и пораньше…

По кабинету пронёсся стон. Все видели, как маршируют старшеклассники, и присоединиться к ним мало кто мечтал. Тоскливее всего стон прозвучал у третьей парты в центральном ряду — где, как раз, сидели белобрысый Сиф и его длинноволосый товарищ.

Дождавшись, когда эмоции поутихнут, Александр оптимистично закончил:

— Уверен, когда Николай Павлович вернётся, он будет поражён вашими успехами в деле военной подготовки. За сим я умолкаю, Нико… лай Павлович пусть ведёт урок, а я понаблюдаю со стороны, — с этими словами он прошёл в конец кабинета.

Тут над притихшим классом взмыла рука:

— А можно вопрос, Александр Павлович?

— Да? — обернулся Александр. — Как вас зовут, юноша?

— Андрей, — отозвался мальчик.

— Хорошо, Андрей, спрашивай.

— А вы… ну, это, у вас все в семье — преподаватели?

Сосед Андрея — тот самый Гена — пихнул его вбок, но и сам любознательный уже смутился и уткнулся взглядом в пол.

— Отнюдь, — улыбнулся Александр, разглядывая класс. Почти все обернулись к нему, даже яркая троица «хиппи». Остановив взгляд на Иосифе, Александр весело сообщил: — Вообще-то, честь имею служить в Лейб-гвардии.

И офицер — в общем-то, даже бежевый «гражданский» костюм не мог скрыть армейской выправки — готов был поклясться, что Иосиф при этих словах вздрогнул.

— Но педагогическое образование по следам моего любезного брата получил, — добавил Александр уже спокойным тоном и сел на пустующую последнюю парту. Двинул рукой, высвобождая часы из-под рукава, и печально заметил: — Ну вот, я отнял у урока целых семь минут. Прошу прощения.

От одного вида этих часов по некоторой части класса пробежал завистливый шепоток — о таком офицерском хронографе мечтали многие.

Правда, Иосиф, на которого изредка поглядывал Александр, участия в общей зависти не принимал. У него самого на руке болтались покоцанные, тёртые, с сеточкой мелких трещин в углу циферблата часы — почти такие же. И Александру этот мальчик становился всё интереснее. Ну не мог офицер Лейб-гвардии пройти мимо ряда очевидных нелепиц: малолетний хиппи с офицерским хронографом, не любящий, но знающий теорию военного дела — многое в этом перечислении было взаимоисключающим. И ладно бы просто странный хиппи — в конце концов, может, у него отец служил, вот и нахватался мальчишка — но Александра не покидало ощущение, что сочетание «Иосиф Бородин» он где-то уже слышал. И это «где-то» прочно ассоциировалось с родной Лейб-гвардией.

Вот и думай после этого, что делать: то ли расслабиться и, как советует брат, не обращать на хиппи внимания, то ли, чего просит деятельная натура, устроить импровизированное «расследование», чтобы хоть чем-то разнообразить грядущие преподавательские будни.

… Урок размеренно и обыденно тёк к своему логическому завершению — звонку. Ребята большей частью глазели в окно, слушая учителя, дай Бог если в четверть уха. Троица хиппи — девочка сидела через проход от своих друзей — откровенно скучала, незаметно обмениваясь записками. Правда, Александр со своего места и со своей наблюдательностью видел эти «передачи» преотлично, но вмешиваться не торопился. Брата такое поведение учеников, кажется, ничуть не огорчало, ему было достаточно пятерых ребят, что слушали урок, и отсутствия шума. А вот Александру было скучно, потому-то он и забавлялся наблюдением.

И совсем не замечал, что Николай всё чаще прикладывает ладонь к боку и замолкает, переводя дыхание. Что посередине урока он изменил своей привычке расхаживать туда-сюда вдоль доски, изредка оставляя на ней небольшие пометки, по которым, если поднапрячься, можно было восстановить всё, сказанное на уроке. Что, рассказывая про различные способы подачи сигналов, Николай даже не удосуживается переспрашивать учеников — поспевают ли они за ним.

Только когда даже юные «хиппи» заметили перемену в поведении учителя и в беспокойстве заворочали головами, Александр поднял глаза на брата.

А потом вскочил с парты и в несколько широких шагов оказался рядом.

— Николь, — дождавшись паузы, позвал он тихо.

— А? — словно вынырнув из пучины размышлений, повернулся к нему Николай.

— Я сам закончу урок. Иди в медкабинет.

— Да что ты, Алик! Что ты со мной, как с инвалидом? — возмутился Николай — но вяло.

— Иди, — Александр был непреклонен. — Хватит терпеть, выпей обезболивающее. Или вколи. Сколько приступ уже идёт? Десять минут, полчаса?

Николай помедлил, растерянным взглядом обводя притихший класс, потом повинился:

— Да первый раз прихватило аккурат, когда ты закончил говорить…

— А сейчас? — с бесконечным терпением няньки уточнил Александр.

— Ну, с четверть часа, наверное… слабо…

Александр покачал головой, взял брата под локоть и не больно-то и вежливо потянул к дверям, на ходу пояснив растерянному классу:

— Сейчас вернёмся.

Когда за ними закрылась дверь, класс в едином порыве переглянулся и замер, стараясь даже не дышать. За стеной кабинета явственно слышались голоса: недовольный, но оправдывающийся — их учителя, и сердитый — его брата. Наконец, они до чего-то договорились, дверь открылась — от неё только успели отпрянуть самые любопытные — и в кабинет вернулся один Александр Павлович. Обвёл строгим взглядом класс и заметил:

— А подслушивать нехорошо.

— А что с Николаем Павловичем? — спросила кто-то из девочек.

— Отправился отдохнуть. Итак, как видите, моя преподавательская карьера началась на, — он уже знакомым всем жестом двинул рукой, глядя на часы, — пятнадцать минут раньше. Заодно и выясню, кто из вас наибольший Гай, Юлий Цезаревич, и способен не только заниматься своими делами, но и слушать учителя на уроке… Вот например. Сигналить можно ведь не только рукой соседке, чтобы записку забрала, но и как-то ещё. Бородин, ваши предложения?

Мальчик поднялся, на ходу забирая-таки и подружки записку, и, не стерпев, постарался незаметно её развернуть.

— Бородин! — окликнул его Александр. — Чем подаётся сигнал?

Мальчик мыслями всё ещё гулял около записки, поэтому от требовательного окрика вздрогнул и буркнул:

— Трассой. Трассирующим патроном из оружия, в смысле. Или сигнальной ракетой… Или…

— Вот с этого момента поподробнее. Например, сигнал бедствия, — попросил Александр Павлович, отвлекая мальчика от более чем характерной оговорки. Да и начал перечисление Иосиф с весьма специфического вида сигнальных средств…

— Ну… красной сигнальной ракетой, наверное, — предположил мальчик, оторвавшись от записки и теперь пытаясь вспомнить хоть что-то из урока.

— А если нет красной? Есть, допустим, зелёные. Как же в этом случае?

Мальчик вздрогнул, что-то вспомнив — вряд ли из рассказанного Николаем Павловичем на уроке.

— Огни другого цвета, выпускаемые с небольшим интервалом очередями по трое, так же являются сигналом бедствия… — проговорил он заученно.

И Александру показалось, что не ему одному, офицеру, вспомнилось, как тревожно взмывают над лесом эти «очереди по трое». На войне не знаешь, сигнал ли это бедствия — или ловушка. И мучаешься, понимая, что не придёшь на помощь в любом случае — нельзя подвергать твою разведгруппу опасности.

— Хорошо, — отвлекаясь от воспоминаний, кивнул офицер. — Какие у кого ещё будут предложения?

— Сигнальным зеркалом! — вспомнил кто-то.

— Дымовой шашкой!

— Да просто костёр побольше развести!

У ребят, скорее, заработала фантазия, а не память. Послушав пару минут различные предложения и на ходу отметая самые дурацкие, Александр, наконец, поднял руку:

— Достаточно. И я очень хочу, чтобы на следующем уроке вы напрягали при таком вопросе не только фантазию, но и память. А домашнее задание… — он заглянул в классный журнал, где Николай Павлович уже аккуратно прописал всё, потом с показной растерянностью поднял глаза на ребят: — А можно я эти буквы и цифры просто на доску срисую? Что такое Га… Гэ-А-Дэ страница пятнадцать точка два?

— Григорьев А. Д., — пояснил кто-то, прыснув. — Учебник такой.

— А… Любопытная аббревиатура… — Александр ещё раз взглянул в журнал, потом повернулся к доске и вывел, красиво и аккуратно: «ГАД». Класс захихикал, а Александр невозмутимо прибавил: «с. 15.2, 16–17,? в к. гл.»

— Если бы я сам ещё понимал, что пишу, — добавил он, откладывая мел в сторону. — Ну да ладно, спрошу вечером у… Николай Павловича. В общем, сейчас уже будет звонок, так что собирайтесь и валите отсюда, пока я добрый. И морально готовьтесь — теория кончилась. По идее, она только полгода идёт, вводная, так сказать, часть курса, но Николь вас пожалел. Я — не буду. Как только подсохнет — отправимся на улицу.

Класс зашумел, сгребая с парт вещи. Александр вышел из кабинета и остановился чуть в стороне от двери — ему стало любопытно послушать, что о нём будут говорить. А в том, что будут, он не сомневался.

Отзывы в целом были пока нейтральные. С чувством юмора, мол, у дядьки всё в порядке, а на обещания все горазды… Не верили пока дети, что влипли, влипли по самые уши — в лапы к стра-ашному офицеру Лейб-гвардии.

Впрочем, не все были такие беспечные.

— Вот помяните моё слово, нифига он не пошутил, и будем мы, как идиоты, маршировать по стадиону, — сердито ворчал Саша из хиппи, выходя первым и поджидая двух своих друзей.

— Да, это не Николай-волшебная палочка, отсидеться да смотаться не выйдет… — невесело подтвердила Надя. Сиф же помедлил в дверях — выходил последним из класса — и заметил проницательно:

— Не волшебная палочка. Станок…

— Токарный? — простодушно удивилась Надя.

— Пулемёт станковый, калибра двенадцать и семь, более сорока килограмм весом со станком и лентой на полсотни патронов. Предназначен для борьбы с… кхм, ладно. Именуется «станковым пулемётом Ходосова», СПХ, или же, в быту, просто «станком» или «без спешки». Ну чего уставились? По-моему, похож.

Александр Павлович Станкевич еле сдержал смех, развернулся и тихо ушёл. Тем самым «станком» его ещё в армии звали.

А друзья уже шли дальше, и Сиф, он же Спец, мысленно клял своё неуёмное военное воображение и слишком шустрый язык, за которым не поспеваешь с криком: «Стой, чего несёшь?!» — что, впрочем, делом было обычным.

— Спец по мировому лиху… — как всегда покачала головой Расточка. — Зачем ты всё это в голове держишь? Энциклопедии какие-то читаешь?

— Да так… книжки. Иногда. У опекуна скапливаются, — Сиф поглядел на друзей и со вздохом добавил: — Типа «детские»…

А про себя твердил заученно: «Это правда, это правда!»

… Обычно ему довольно легко удавалось переключить внимание — своё и друзей — на что-то другое, но сегодня все мысли как приклеенные вертелись вокруг Николая Павловича и его брата. Происшествие, по школьным меркам, весьма выдающееся — у их класса уже вовсю параллельный расспрашивал, что же за новый учитель, отчего, почему в середине четверти… Убедившись, что отвлечься не выходит, Сиф ушёл «в молчанку», крепко задумавшись, а на вопросы отвечая односложно и невпопад. Одно было хорошо — даже Расточка втянулась в обсуждение таинственного Александра Павловича, но при этом больше не вспоминала необычную «эрудицию» друга. В конце концов, друг — он подождёт, всегда же рядом, а учитель-то меняется редко…

Школа утихла только на следующей неделе. Сенсации — они везде недолговечны, но такая всё-таки подзадержалась в умах учеников: даже Расточка предложила в следующий четверг сходить, а не сказаться поголовно больными — всей тройкой.

Они стояли у окна в коридоре, на улице то ли мело, то ли капало — не разобрать, сыпался с неба дождь пополам со снегом. Было сыро, в окно задувало, зато батарея была горячая. По причине «осадков» восьмиклассники отменили свой обычный футбол, и на большой перемене стало решительно нечего делать. Школьники курсировали по холлам, уныло поглядывая в окна и пытаясь чем-нибудь себя занять, в том числе и разговорами. Вот Расточка и сказала, прямо так и предложила:

— А давайте пойдём сегодня к Александру Павловичу, а? Сказаться больными всегда успеем, хоть все трое разом!

— Одна уже есть, — без восторга откликнулся Каша. — На голову.

— Ах, та-ак! — немедля возмутилась Раста. — На голову, да?!

— На весь свой чудесный «хэд», — подтвердил Каша всё так же ворчливо. — Мы же уже решили, что валим!

Расточка нахмурилась и дёрнула себя за одну из расточек, выказывая раздражение:

— Ну почему нельзя пойти-то? Всё равно на улице погано, а перед новым учителем надо себя хоть как-то за-ре-ко-мен-до-вать!

— Да нас уже Николай-волшебная палочка отрекомендовал, небось. Волшебник, блин, — мотнул головой Каша и откинул с глаз волосы. — Уже представляю, как…

— Между прочим, он нас почти не спрашивал. Может, и новый не будет, — с надеждой предположила Раста.

— А Спеца в тот раз ведь спросил… — фыркнул Каша и выжидающе поглядел на друга, в молчании стоящего рядом. Тот ещё не высказал своё мнение, а оно было решающим.

Спец поглядел на Расточку, стоящую справа, потом куда-то налево и вздохнул:

— Пиплы, решайте вы, но в темпе. Если валим — то сейчас!.. А если тормозим — то с концами.

— Почему? — удивился Каша, вертя головой и ничего не понимая.

Спец ещё раз вздохнул, непроизвольным, случайным жестом одёргивая рубашку — обычную, в красно-белую клетку:

— Поздняк. Уже затормозили. Вон Станок идёт.

И верно, как раз в этот момент в холл вошёл Александр Павлович, оглядел дрейфующих школьников и как назло остановил свой взгляд именно на «хиппейской» компании. Теперь уже было не отвертеться — хочешь ли, не хочешь, а всё равно на урок придётся идти.

— Вот блин, — глубокомысленно изрёк Каша и добавил с раздражением: — Тормоза-а…

— Ты тоже, — весело отозвалась Расточка. — Ну что, выхода нет, так что погоуили!

Мальчики, мрачно зыркая друг на друга, некоторое время не отвечали. Первым отозвался Спец:

— Погоуили бодрым маршем, лайк осуждённые на казнь, — согласился он, смешно подчёркивая голосом «англонизмы». Словно его самого забавляли эти словечки, и он их употреблял не по привычке, перенятой «с Арбата», — а ради шутки.

— Ну, пошли, — с тяжёлым вздохом смирился Каша, первым, что характерно, двигая в сторону кабинету — с любым решением Расточки друг рано или поздно смирялся, так что она и не сомневалась, в общем-то, что не окажется со своим предложением в гордом одиночестве. Единственное, она не могла поручиться, что и Спец будет столь же покладистым — но тот после появления Александра Павловича стал странно задумчив и не соизволил объяснить, почему «воздержался» в споре.

Заметив, что учитель пришёл, в сторону кабинета потянулись и остальные восьмиклассники, переглядываясь и обмениваясь предположениями, что же будет. Погода была плохая — так что не погонит же он их на улицу, как грозился!

У двери Спец внезапно затормозил, заворачивая и прислоняясь к стене. Друзья повторили его манёвр, и в ответ на их вопросительные взгляды Спец пояснил:

— Да как представлю, что ещё сорок пять минут торчать в этом кабинете… Давайте со звонком, что ли?

— Если бы ты сразу сказал, что не хочешь идти, он бы нас не засёк, и мы бы не пошли! — попенял ему Каша.

— Ага… Безнаказанно прогуливать урок офицера Лейб-гвардии, как же, — со странной смесью вызова и нерешительности ответил Спец. Словно с радостью прогулял бы — но отчего-то нельзя. Что-то не даёт. Раста вздохнула и начала сплетать три расточки — красно-жёлтую и две зелёных — в косичку. Спеца она иногда не понимала — что же скрывается за его словами, что он имеет в виду, что подразумевает, а что сболтнул случайно, не думая. Она часто замечала за ним эту досаду — скажет что-то, а потом мучается, но старается виду не подать. Почему, что им движет — она, как ни старалась, не могла понять. В конце концов, устав от загадок, она мысленно махала рукой и больше уже не думала, но хватало такого «недуманья» обычно ненадолго.

Сейчас Спец шёл на урок будто против воли, и этим снова поставил Расточку в тупик. Ну что он за человек, со своей странной щепетильностью во всём, что касалось армии, офицеров, военного дела?!

— Так. До звонка ещё… — Раста глянула на часы Спеца — кстати, ведь тоже на офицерские похожи! — и вычислила: — Ну, не больше трёх минут, если твой «хрюнометр», Спец, не врёт. Так что пора бы и в кабинет, в любом случае.

— Не врёт он, — Спец отдёрнул руку, надвинул рукав рубашки на часы и первым вошёл в кабинет. Расточка скользнула следом, чуть не столкнувшись с ним в проходе плечами, Каша, немного помявшись, зашёл последним.

Раста, заглаживая вину за то, что притащила на урок, подсела к Каше, а Спец был вынужден устроиться через проход. Раскладывая вещи по парте, мальчик не удержался и поднял глаза на учителя. Александр Павлович сидел с мальчишеской непосредственностью прямо на учительском столе — и внимательно глядел на ученика. Сиф сморгнул, прогоняя навязчивый образ военных лет: командир допрашивает пленного, но при этом держится так, будто ему всё известно. Абсолютно всё из того, что скажет или о чём промолчит этот выринеец. И только потом, на удивлённый вопрос мальчика: «А зачем ты спрашивал, если и так знаешь?» — капитан ответил, устало проводя рукой по лицу: «Ничего я не знаю. Но рассказать то, что и так уже врагу известно, человеку психологически проще…»

Вот и сейчас Сифу казалось, что Александр Павлович говорит одними глазами: «А я всё знаю о тебе…»

«Чушь, — твёрдо сказал себе мальчик. — Если бы он обо мне что-то знал — он бы сказал, разве не так?» — но всё равно, стоило отвести глаза и как ни в чём не бывало вырвать лист из тетрадки для переписки с друзьями, лоб начал щекотать чужой взгляд. Чтобы блефовать с таким уверенным видом — надо что-то знать. Надо иметь причину блефовать…

«Я просто себя накручиваю. Из-за Расточки перенервничал, вот и мерещится всякое», — почти весь урок твердил себе Сиф, рассеянно слушая о сигналах, обозначениях и прочих символах, позволяющих ориентироваться, распознавать и обмениваться мнениями в условиях плохой видимости, слышимости, военной обстановки и прочих бедствий. С гораздо бо?льшим вниманием он параллельно с этим читал «карманного» формата книжку, захваченную из дома, — четвёртую из «Хроник Нарнии». Домашнее задание было сделано ещё в Управлении, так что опасаться было нечего…

С этим заданием тоже курьёз вышел. Честно говоря, Сиф не планировал его делать — нечего удивлять Расточку с Кашей подобным рвением, — но в итоге чуть просчитался со временем, и в какой-то момент в Управлении стало делать совершенно нечего. Вот Сиф и полез, пользуясь отсутствием командира, в компьютер — поиграть в тайком поставленную «войнушку». На самом деле, игры, особенно военные, Сиф не слишком любил, но в этой его прельщала необходимость контролировать действия целого подразделения, разведки. Быть командиром, отдавать приказы — и стараться избежать самой угрозы огневого контакта. Всё-таки, игры играми, взгляды взглядами, а то, с чего жизнь, можно сказать, началась — не забудешь. С разведвзвода. Ну, потом уже, когда официально…

И всё было бы хорошо, не вернись полковник так тихо, что увлечённый игрой мальчик заметил его слишком поздно. «Та-ак, — сказал командир, с интересом наблюдая, как Сиф поспешно „сохраняется“. — Военной подготовкой занимаемся? — и, дождавшись обречённого кивка, распорядился: — Значит так: игру — снести, вот эти бумаги — разобрать и разнести, а потом… тебе там по нормальной НВП ничего не задали? Или уже сделал?» — и, понятное дело, пришлось засесть с тоской за учебник, отвечать на вопросы после параграфа, грызть ручку, подбирая «хипповские» ответы. Чтобы Станок — Сиф уже привык так нового учителя в мыслях называть — раз и навсегда отстал.

… Так что резкого оклика: «Бородин, а можно взглянуть на вашу домашнюю работу?» Сиф не опасался. Гораздо больше его занимал вопрос Расточки: «Вечером на Арбате будет Костяник в „Дредноуте“ играть. Сольный концерт! Ты — угу?»

«Скорее ага, — приписал бисерным почерком Сиф в углу бумажки. — Если опекун даст». И сунул записку друзьям уже под звуки звонка, в который раз поражаясь, как быстро пролетает урок, если его не слушать. Даже страшно становится от проносящегося мимо со свистом времени.

Александр Павлович на сей раз, объявив окончание урока, не вышел первым, а присел на свой стол — точно так же, как сорок пять минут назад. Ребята расходились — и тройка хиппи в их числе. Уже спускаясь по лестнице, Сиф запустил руку в карман, остановился и хлопнул себя по лбу:

— Навкино болото! Забыл книжку в кабинете!

— А, то-то я гляжу на тебя на уроке — а ты глазом куда-то под парту косишь, — хихикнула Раста и на лестничной площадке, подпрыгнув, уселась на подоконник. — Ну, давай, беги, ждём!

Сиф кинул у окна торбу и через ступеньку, досадуя на малый рост — а то и через две бы побежал — взлетел обратно на этаж. Ворвался в кабинет, заозирался. Книжки ни на парте, ни под партой не было…

— Ты — это ищешь? — раздался голос от доски. Сиф вздрогнул и резво обернулся. Александр Павлович протягивал книжку, всё так же сидя на столе. — Тоже Льюиса любишь?

— Да… В смысле, нашёл — читаю. Интересно. Только… — тут Сиф прикусил себе язык, удерживая желание раскритиковать тактику войск Мираза.

— Только — что? Мне там Миразова тактика не нравится, — признался Александр Павлович, странно щурясь.

— А мне нравится, — буркнул Сиф, забирая книжку и засовывая её в задний карман джинсов. — До свиданья, — и бодрой рысцой двинулся к выходу, но у двери его остановил окрик учителя:

— Как говорилось в одном фильме: «А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…»

— И почему у меня нехорошие ассоциации… — пробурчал Сиф, оборачиваясь.

— Да ладно… у меня только один вопрос: у тебя отец в Лейб-гвардии не служит?

Сиф мгновенно взмок и столь же мгновенно расслабился. Не знает, значит…

Тут в кабинет заглянул Каша:

— Эй, Спец, ты чего застрял?..

А у Сифа уже сорвалось с языка, необдуманно и глупо:

— Он мне не… отец…

Ползущие на лоб брови Каши. Мгновенно подобравшийся Станок — знает он, что-то точно знает! И тягостное ощущение, что ляпнул самую большую глупость в своей жизни. Ведь так легко было сказать простое: «Нет, не служит»… Но язык почему-то споткнулся на этом «не служит». Точно так же как и на «не» в прозвучавшей в итоге фразе.

Каша мялся на пороге, силясь осознать услышанное. Станок задумчиво вертел на пальце обручальное кольцо — жест нервный, но явно привычный, неосознанный.

Сиф разозлился, прикусил губу и исподлобья взглянул прямо в глаза Александра Павловича. Чего хочет этот человек — испортить, сломать ему жизнь?!

В этом наблюдается какая-то странная закономерность. Шесть лет назад будущий офицер Лейб-гвардии тоже ломал ему жизнь по своему желанию. И рассказывал потом иногда об этом — спокойно, ровно, не подозревая о своей вине… Впрочем, порою Сифу казалось — он сам это помнит, но раз за разом убеждался, что память — всего лишь его фантазии и рассказы командира.

9 сентября 200*. Забол

… По возвращении из штаба в «родной угол» капитана Заболотина ждала не слишком тёплая встреча. Мальчишку ничему не научила утренняя стычка — он вновь полез в драку, прямо с порога, с голыми руками. Скрутив его через целую минуту напряжённой борьбы, Заболотин заметил:

— Это даже за попытку не считается.

Пацан захрипел и попытался вырваться. Как следовало из перемежающихся ругательствами слов, то не было попыткой убийства:

— Верни… коробочку, гад, — прошипел юный Индеец, отчаянно извиваясь в руках капитана, но у того хватка была железная.

— Не потерплю наркотиков в моей роте, — припечатал Заболотин, следя, чтобы пацан никоим образом не мог дотянуться ни до своего ножика, ни до кобуры или ножен — самого офицера.

— Я… не в твоей навкиной роте, — мальчишка извернулся и попытался хватануть руку офицера хоть зубами, но тот его быстро усмирил, заломив руки и пригнув к полу.

— Ты. Сам. Захотел. Остаться. С нами, — чётко проговаривая каждое слово, сообщил Заболотин, вместо точек нагибая мальчика всё ниже, пока тот не начал сдавленно скулить. — Вне зависимости от мотивов, которые тобой двигали.

— Верни, — мальчик обмяк в руках офицера, и тот наконец отпустил. Маленький бандит плюхнулся на четвереньки и некоторое время просто тяжело дышал, опираясь на подгибающиеся руки, потом приподнялся и повернул к Заболотину голову, впервые снизойдя до объяснения без дополнительных вопросов: — Без «песка» жить… не выживешь.

В голосе была бесцветная, глухая тоска.

— Ещё как выживешь, особенно от ремня, — пообещал Заболотин, поднимая мальчишку за шкирку — ворот футболки протестующе затрещал, но уцелел — и заставляя сесть на кровать. — Есть в мире ещё куча вещей помимо оружия, смертей и наркоты, — наткнувшись на почти пустой взгляд, в котором где-то в глубине плескалась тоска по «песку» — ПС — и редкими всполохами пробивалась наружу бессильная ненависть, офицер запнулся, но заставил себя говорить дальше, гоня мысль, что мальчик едва ли сквозь «голод» его слышит. — Война старается нами управлять, превратить нас в зверей, но нельзя ей так просто сдаваться. Даже ты должен ещё помнить мирное время. Когда у тебя был дом, друзья. Когда никто никого не убивал.

— Шёл бы ты к навке на болото и там с головой по… — дальше шло уже по-забольски, заковыристо и неприлично — но в целом равнодушно. Послав тусклым голосом офицера, пацан лёг и отвернулся к стенке. И никакие попытки Заболотина его расшевелить не увенчались успехом. Максимум — длинный посыл по не всегда приличным адресам к навке и её родственникам, а обычно — апатичное молчание.

А ещё отсутствие аппетита и плохой сон по ночам, со сдавленными то ли ругательствами, то ли рыданиями, с кошмарами, с криком, замирающим на губах и так там и остающимся, не проглоченным и не выпущенным.

Это молчание — единственное, чем мальчик пытался защититься от влияния офицера. Словно отрезая себя от поблёкшего, растерявшего цвета — без «песка» — мира и от этого странного капитана, пытающегося его научить… жить. Без Скалев, без Капа, Тиля… Забыв про подорвавшегося Люка, не вернув ножик Рыже. Мальчик не хотел этому учиться и проваливался в равнодушие ко всему миру.

И Заболотину оставалось только ощущение, что так продолжаться долго не сможет, и молчание дрогнет — от чего, правда, капитан не знал…

21 марта 201* года. Москва

Отбросив смутные образы полувоспоминаний-полуфантазий, Сиф не отводил глаз от Александра Павловича — далёкий от дружелюбия взгляд. Офицер, несколько удивлённый таким отпором, пожал плечами:

— Гляжу, друзья тебя заждались… Ладно, на той неделе поговорим ещё. До встречи… Иосиф.

— До свиданья, — Сиф проскользнул мимо Каши и захлопнул дверь в кабинет — тихо, вежливо, но именно захлопнул.

— Слушай… это чего было? — всё ещё выпадая из реальности, поинтересовался друг. Сиф остановился и обернулся к нему:

— Значит, Каш… Ты не спрашивай пока ни о чём, ладно? Я расскажу всё — и тебе, и Расте. Но потом. Сейчас — никак, — он провёл рукой по лицу. — Ох уж этот Станок…

— Как хочешь, — после некоторой заминки согласился Каша. — Да я и не настаиваю…

Сиф облегчённо выдохнул и выпрямил спину, до того устало сутулясь.

— Спасибо, — зачем-то сказал он Каше. Потом вымученно улыбнулся: — Пошли к Расте?

— Пошли, — согласился товарищ, всё ещё бросая на Сифа странный взгляд, но тот, успокоенный своим обещанием всё когда-нибудь рассказать, бодро сбежал по лестнице и подхватил торбу:

— Какие планы, пиплы?

Расточка спрыгнула с подоконника, одёрнула вручную расписанную кем-то из множества её знакомых блузку и жизнерадостно напомнила:

— Как куда — Кальмариков забирать! Или ты передумал, Каш?

— Страшного Кра-акена в двух лицах! — охотно подхватил Сиф, дополняя сказанное подвыванием замогильного голоса. И только Каша промолчал, задумчиво кивнув, словно они со Спецом поменялись ролями…

Друзья спустились в раздевалку, оделись — на улице всё никак не прекращался «дождеснег» — и вышли из школы, вежливо попрощавшись с охранником, рассеянно грызущим яблоко.

— Ух, ну и кака с неба падает, — поёжилась Расточка, натягивая капюшон куртки поглубже. — А я-то надеялась, что за урок распогодится…

— Ага, двадцать раз распогодится, — фыркнул Спец, поднимая лицо к небу. — Ладно, авось не простынем…

До корпуса младшей школы было недалеко — всего-то пересечь школьный стадион. Расточка шла, весело болтая то о Костянике, то о Крезе, то ещё о ком-то из арбатских друзей. Спец шёл рядом, изредка поглядываю на Кашу. Больше всего он опасался, что Каша всё же решится и начнёт расспрашивать… Но то ли друг не решался, то ли просто счёл, что обещание нарушать нехорошо, — и ни единого слова о произошедшем в кабинете сказано не было.

Коля с Марфой ждали брата на ступеньках, коротая время за спорами. Рядом с ними примостились ещё ребята, наверное, из их же класса, активно участвуя в разговоре. Приход «старших», разумеется, некоторое время оставался без внимания — до тех пор, пока Сиф не поднялся к ним и не поднял рюкзак Марфы:

— А домой — не?

Ребята тут же задрали головы, разглядывая «незваного гостя», и тот от неожиданности сделал шаг назад, чуть не споткнулся и в последний момент спрыгнул через две ступеньки на асфальт.

На него глядел Стёпка, тот самый, из его подъезда. Который на лифте катался, а потом…

Мальчишка был изумлён не меньше. Даже рот приоткрыл, хлопая глазами, застыл в движении — хотел встать, но замер, потом поколебался и сел обратно. Как это: тот самый молодой, подтянутый офицер, что был с капитаном… то есть, полковником Заболотиным-Забольским — разгуливает в какой-то обычной, «дворовой» одежде, а ещё и в компании с хиппи из старшей школы?!

— Ой, Сашка! — Марфа спохватилась и быстро сбежала к брату. — Чего так долго?

— Марька, не шуми, — немедленно встрял Коля. — Саша был невозможно как занят неизвестно чем.

— Неправда, — возмутился Каша, отвешивая брату лёгкий воспитательный подзатыльник. — Нас… учитель по НВП задержал.

— Это который новый? — уточнила девочка.

— Он, — с тяжким вздохом подтвердил Каша. — Ну чего, пошли?

— Ага! Стёп, ты с нами? Тебе ведь по пути?

Стёпа тут же вскочил:

— Давайте! — и как-то странно поглядел на Сифа.

Тот сунул рюкзак Марфы Каше и кивнул Стёпе:

— Ладно уж, раз в одном доме живём — провожу.

— Ой, так вы в одном доме живёте? — тут же влезла в разговор Марфа. — Здорово! А то Стёпа говорит, ему одному скучно ходить…

— А товарищи твои где? — удивился Сиф, припоминая ещё двоих «лифтовиков».

— Они из другой школы, из гимназии этой, — Стёпа неопределённо мотнул головой, разумея под этим жестов, видимо, близлежащее «элитное» учебное заведение.

— Ясно, — неопределённо кивнул Сиф. — Ну, пошли, что ли?

— Что ли, — согласился Каша, и всей большой компанией они двинулись от школы — впереди Каша с близняшками, рядом Расточка, Сиф и Стёпа чуть поодаль. Разговор всё не завязывался — младшие капельку стеснялись старших, старшие не знали, о чём говорить с младшими. Сиф косился на Стёпу, Стёпа косился на Сифа, но оба напряжённо молчали.

Мокрая холодная каша продолжала сыпать откуда-то с серого, недружелюбного «сверху», а когда поднялся ветер — то и не только строго сверху, попадая то за шиворот, то в глаза. Расточка надвинула капюшон так, что тот сполз к самым бровям, Кашина «грива» быстро промокла, и мальчик стал похож на мокрого, несуразного львёнка. Только Сиф шёл прямо, не кутаясь, будто и не было «дождеснега». Маленькому офицеру, неудачливому хиппи и без того было холодно и до дрожи неуютно — внутри теснились тревога, обида на Станка, тяжёлый осадок после разговора с Кашей, а больнее всего резал беспечный вид Расточки, которая ничегошеньки не знала. На младших Сиф не смотрел — они были не «в его сфере интересов» — ну, за исключением напряжённо шагающего рядом Стёпки.

Оживилась столь разномастная компания только на дороге, когда Каша решил не дожидаться «зелёного человечка» и рванул, увлекая за собой остальных, прямо на красный свет — благо, машин мимо школы в это время ездило мало.

Завопив от неожиданности, за Кашей помчались его близнецы, Расточка со смехом — следом. Сиф и Стёпка впервые переглянулись, даже улыбнулись друг другу неуверенно — и, не сговариваясь, припустили следом, чуть не попав под ту единственную машину, что вздумала аккурат сейчас проехать мимо школы.

Отдышавшись после неожиданной пробежки, ребята уже веселее поглядели друг на друга, и Марфа даже что-то начала рассказывать из школьных весёлых случаев, как у Сифа затрезвонил телефон, недовольно и требовательно.

— Алло? — конечно же, Сиф прекрасно узнал звонок. И заранее начал огорчаться. Как выяснилось несколько секунд спустя — не зря.

— Ты когда ко мне собираешься? Вообще-то, мне машина уже нужна, — уведомил командир без всяких «привет, как дела, как школа». Значит, торопится…

— Я от школы иду… Хорошо, бегу, — тут же поправился Сиф. — Через полчаса буду!

— Вот и беги, — и Заболотин сбросил звонок.

Сиф убрал телефон в карман брюк, вздохнул и повернулся к Стёпке:

— Значит так. Обо мне друзьям — не рассказывай. О звании. Считай это такой же тайной, как и имя моего командира. Понял?

— А… ага. А что, это задание у тебя такое, да?

Сиф поколебался, но затем отрицательно качнул головой:

— Просто другая жизнь. Ну что, ни слова — уговор?

— Уговор! — торжественно пообещал Стёпа.

— Тогда я побежал. Раст, Каш! — окликнул юный фельдфебель друзей. — Проводите Стёпку, а я побежал, опекуну я срочно понадобился зачем-то.

— Ой, — только и сказала Расточка, а Сиф вскинул торбу на плечо и сорвался с места в бег. Неторопливая, беззаботная «гражданская» жизнь обесценилась, сжалась до маленького пятнышка и задвинулась на окраину сознания.

Через десять минут Сиф уже переводил дыхание, дожидаясь лифта. Потом влетел в квартиру, пронёсся метеором по коридору, кинул торбу в комнате, на кухне сунул в карман яблоко и горсть печенья, вернулся в прихожую, схватил с полки ключи от машины, выскочил из квартиры, запнувшись о порожек, и чуть не полетел носом в кафель. Потом рывок до лифта, рывок до машины, завести мотор — и вперёд, вперёд. Командир ждать не любит… да и не может.

«Навкино молоко, а он же предупреждал, чтобы я сегодня после школы не задерживался! — вспомнил Сиф, уже выруливая на проспект. — Из-за Станка всё из головы повылетало…»

Ровно через полчаса после звонка офицерик влетел без стука в кабинет и отрапортовал, что машина готова.

Заболотин-Забольский перевёл взгляд с экрана на мальчика и недовольно качнул головой:

— А ты — ещё нет…

— А я уже почти! — выпалил Сиф, украдкой переводя дыхание. — Вот прямо уже совсем!

— Ураганчик, — улыбнулся полковник уже в спину ординарцу, который подхватил форму и унёсся переодеваться.

… В следующий раз Сиф вошёл в кабинет уже культурнее: постучался, спросил, дождался разрешения. Скользнул внутрь, присел на стул и поинтересовался:

— А куда едем?

— Я еду, — вдруг «обрадовал» Заболотин. — Вернусь вечером, так что тебе имеет смысл меня тут не ждать.

— А куда вы? — ляпнул Сиф и спохватился, что вопрос этот задавать глупо. Надо будет знать — сообщит…

Полковник погасил экран и взглянул на воспитанника устало и совершенно не строго:

— Да не, никаких секретных заседаний. Просто далеко мотаться. Дорога долгая, устанешь — а завтра в школу… Я лучше сам как-нибудь поезжу, «не обломаюсь» или как ты там говоришь.

— Угу… — вздохнул офицерик.

— Да чего ты такой грустный-то? Мне за город ехать и, к тому же, часа на четыре. И ещё дорога туда-обратно. Сам подумай, тебе оно надо? Сначала ехать, а потом четыре часа изнывать от безделья? А потом тащиться по пробкам обратно?

— Да понял я, понял… Ладно, я тут посижу, а потом домой. Может, Кот подкинет, если на колёсах.

— Кот?.. А, Котомин. Сиф, — Заболотин укоризненно покачал головой, — он тебя лет на десять старше, а ты — «Кот». Хорошо ещё, что не «Кошак» или «Котяра», но всё-таки это неуважение по отношению к Алексашке, — тут он смущённо кашлянул и быстро поправился: — В смысле, по отношению к старшему по званию.

— Хорошо, хорошо, — Сиф поднял руки в знак того, что не хочет спорить. — Его благородие Александр Васильевич Котомин, если будет на колё… если на машине поедет отсюда, может меня подбро… подвезти. А нет — дойду пешком.

Заболотин хотел ещё что-то сказать, затем поглядел на часы и поднялся:

— Ладно, надеюсь на твоё благоразумие и не буду спрашивать, сделал ли ты уроки. А мне пора, засим раскланиваюсь. Будут спрашивать — шли лесом.

— А болотом можно? — немедленно заинтересовался Сиф. Полковник рассмеялся, хлопнул мальчика по плечу и вышел, на пороге обернувшись и подмигнув. Через несколько секунд вернулся и протянул руку:

— А ключи?

Сиф отдал ключи от машины. Заболотин подхватил шинель, ноутбук, вынул из большого компьютера флэшку и, махнув рукой воспитаннику, окончательно ушёл. Сиф вздохнул, достал из кармана яблоко и пересел за стол командира. Зажёг экран компьютера, пошевелил мышкой…

На него укоризненно глядел открытый текстовый файл: «Сиф, я ОЧЕНЬ надеюсь на твоё благоразумие. Не ставь больше игры, а то я огорчусь».

Вот так вот. «Я огорчусь», что в переводе на нормальный язык означает проблемы и воспитательную беседу при обнаружении следов игр на компьютере.

Сиф проблемы и беседы не любил, поэтому закрыл файл, потушил экран и, откинувшись на спинку кресла, уставился на дверь без каких-либо умных мыслей, просто так.

Дверь шевельнулась, приоткрылась, кто-то постучал…

— Да? — важным тоном поинтересовался Сиф, вспоминая наказ посылать всех ищущихся командира лесом. Правда, вот, старших по званию посылать очень не хотелось. Чревато…

— А его высокородие… — спросил голос из-за двери.

Мимолётное ощущение, что этот голос Сифу знаком, побудило желание чуть-чуть понаглеть, и офицерик весело отозвался:

— Я за него!

— Вот даже… как? — Александр Павлович Станкевич в мундире поручика Лейб-гвардии вошёл в кабинет и в некотором изумлении уставился на Сифа. Тот на мгновенье задохнулся, но заставил себя неторопливо встать, вытянуться и ответить нейтрально, не глядя на преподавателя-офицера:

— Так точно.

— Фельдфебель? — брови Станкевича поднялись вверх.

— Так точно, — всё так же глядя куда-то мимо, подтвердил Сиф.

— А его высокородие, получается, ваш… командир?

— Так точно.

— И вы служите в Лейб-гвардии.

— Так точно.

— Иосиф, а, может, прекратите пялиться на дверной косяк и повторять, как попугай: «Так точно»? Вольно. Сядьте…

Сиф молча сел, продолжая глядеть куда угодно, но только не на преподавателя.

Александр тоже сел, в некоторой растерянности поглядел сначала на свои часы, затем на большие, что висели над столом, и неуверенно произнёс:

— А я всё думал, почему же мне ваше имя знакомо. И с Лейб-гвардией… ассоциируется. Прочесал списки, нашёл какого-то Иосифа Бородина, ординарца полковника Заболотина-Забольского, подумал — вдруг отец? Ну или там родственник… Просто ваши часы, ну, и, скажем так, некоторые знания — всё это навевало такую мысль. А сегодня ещё ваш ответ… Почему вы так странно ответили?

— Ответил, как думал.

Дрожь внутри и бешено заходящееся сердце скрыть от нежданного гостя, видимо, удалось. Но предательские связки отказывались выдавать что-то звонкое и только сипели.

Александр поглядел через плечо, словно пытаясь понять, на что же так пристально глядит мальчик, потом пожал плечами:

— Воля ваша. В общем, я счёл это знаком, что визит его высокородию стоит нанести сегодня. Узнал у дежурного, что полковник уехал, но всё-таки заглянул. А тут вы…

Сиф промолчал, впиваясь ногтями в руку. А что тут говорить, как объяснить этому человеку, что его в данный момент один пятнадцатилетний фельдфебель тихо ненавидит?

Хотя недочёты и «проколы» этот поручик-преподаватель подметил точно. И ляпнет Сиф то и дело что не то, и часы на руке, и вообще…

Но почему?! Почему именно сейчас? Зачем появился этот Станок в его жизни?

Если бы можно было проснуться утром сегодняшнего дня заново — Сиф бы, не задумываясь, так и сделал. Всё бы исправил. Не забыл бы книжку. Ничего не сказал бы Станку. Свалил бы сейчас из кабинета к Коту.

Каша бы не узнал. Станок бы не узнал. Стёпка бы не узнал… ну, или Сиф как-нибудь выкрутился бы.

Ничего бы не было. Всё как прежде. И тайна осталась бы тайной, которая никого не волнует…

Зачем, зачем, ну заче-ем?! Хотелось тихо завыть от досады и непонимания. А Станок всё такой же спокойный и капельку удивлённый сидел и глядел на него.

— Вы мне только скажите — зачем это всё? — спросил Станкевич. — Этот… маскарад со школой?

— Это не маскарад!

Голос никак не возвращался. Ну, оно и понятно, когда тебя колотит крупная дрожь — и связки съедут неизвестно куда.

Тревожно закололо колено — памятка с войны, в навкино болото её.

— А что же?

— Жизнь. Моя. Только и исключительно!

Станкевич покачал головой:

— Это не жизнь, а обман…

— Почему?! Я что, не хиппи? Не, навкино молоко, пацифист? — сердито вопрошал мальчик в форме фельдфебеля. — Или вы думаете, что я — люблю войну?!

— Почему же, не думаю…

— Вот и не думайте! А Каша с Расточкой… Ну, ещё три года — и всё равно мы расстанемся. Я в училище, Раста в театралку или мед, она не решила, Каша… в художку, наверное… И всё. А пока — три года я буду жить так, как хочу. Дружить с теми, с кем хочу, и думать то, что хочу.

— «Хипповать» или изображать из себя хиппи? — уточнил Александр.

— Хипповать, — отрезал Сиф. — С некоторыми перерывами.

— Скорее уж, служить с некоторыми перерывами на хиппи. А потом бросить, забыть — и всё? Как будто и не было друзей?

Сиф сглотнул и резко, даже слишком резко ответил:

— Мой духовник — отец Димитрий из Ильинского храма, а не вы. Да и вообще, вы — не священник.

— А не-священнику ты ничего не скажешь? — усмехнулся Станкевич.

— Да, — отрезал Сиф. В мире существовали только трое, кому он мог рассказать всё, о чём думает и переживает: командир, отец Димитрий… и отец Николай, из батальона. Правда, тому пришлось приложить немало усилий, чтобы мальчик его начал воспринимать нормально. Первые попытки разговорить игнорировались вчистую.

И удивительно, но отец Николай был одним из немногих, кого Сиф достаточно хорошо помнил даже без чужих рассказов. Не только и не столько священник — а не по возрасту понимающий и… мудрый какой-то человек. Потому что священник? Или это всё потому же, почему отец Николай просил направить его в один из ударных батальонов? Только вот причины этого-то Сиф не знал и по сю пору…

11 сентября 200* года. Забол

Пацан лежал на спине, глядел в потолок и даже не пошевелился, когда в комнату заглянул священник. Отец Николай ничуть этому не смутился, вошёл и присел на край кровати.

— Всё хандришь? — спросил он тихо — но, уже далеко не первый раз, остался без ответа. Пожав плечами, отец Николай уведомил: — Бесполезно это. Ты же не так глуп, чтобы думать, что вот так, лёжа и плюя в потолок, пересилишь весь свет?

— Шёл бы ты, поп… Вместе со своими нравоучениями.

— Да и пошёл бы, — не растерялся священник. — Да вот беда — не могу батальон оставить.

— Едино са батальонем идяй, — по-забольски послал мальчик. — Едино са кома?ндиром.

— С капитаном Заболотиным или подполковником Женичем? — уточнил отец Николай.

— Обема.

— Юношеский максимализм, — вывел священник. — Ясно. Слушай, отрок, ты вообще-то не думал, что прёшь против собственной судьбы?

Если пацан и думал так, он оставил это при себе.

— Друзья тебя бросили. Капитан спас и пристроил в батальоне.

— Не бросили! Я бы их догнал! — голос у мальчишки сорвался куда-то в дискант, а потом резко, без перехода, сел до шёпота: — Так всегда поступают. Целые важнее. А я бы догнал.

— Не успел бы. Через пару дней здесь будет столько солдат, что тебя и так, и сяк пришили бы. На всякий случай. Не мы — так выринейцы. И были бы в своём праве, между прочим, потому что иначе ты бы кого застрелил. Пойми, мы, конечно, хозяева своей судьбы, но иногда чудеса накладываются на чудеса — и хотим мы того или нет, но судьба нас куда-то ведёт сама. Сам подумай, какие у тебя были шансы уцелеть, какие — очнуться вовремя, чтобы тебя заметили, и какие — чтобы сначала Заболотин, а потом и Женич согласились оставить тебя в батальоне.

Пацан, в общем-то, не знал, какие, но признаваться в этом не собирался, и отец Николай ответил вместо него:

— Почти никаких. Тем не менее, это случилось. И в таком случае не разумнее ли принять это, как данность, а не отказываться от всего мира в бесполезной попытке вернуть всё назад? Не вернёшь. Не воскресишь ни тех мальчишек, которых я отпевал, ни Никиту Мокринского.

— Я сам решу, что разумнее!

И вот тут отец Николай улыбнулся:

— Наконец-то я слышу что-то конструктивное! Решай, конечно. Судьба — она только твоя. И если куда и приведёт, то только туда, куда ты сам себя вёл.

Впервые за разговор мальчик повернулся на бок и взглянул на священника c толикой удивления:

— А ты только что говорил…

— Ну, я постарался сгустить краски. Чтобы один молодой человек хоть как-то на это среагировал и захотел хотя бы возразить. Судьба — это твой выбор. А свобода выбора нам дана изначально.

— Кем дана? — напрягся мальчишка.

— Тем, Кого, как я помню, даже ты звал в бою. Ну, по крайней мере, ты мне сам это сказал тогда.

— А… — неопределённо ответил мальчик и снова повернулся на спину. — Идяй, поп. Мне и так… фигово, — и в порыве внезапной откровенности к этому человеку, ни к чему, в принципе, не обязывающей, добавил: — Мир… будто краски теряет. Без «песка».

— Краски? — отец Николай встал. — А ты попробуй быть сильнее тяги к твоему… ПС.

— Я и так сильный…

— Тогда, значит, пересилишь.

— А зачем?

— Хороший вопрос. Чтобы оставаться сильным и ни от чего не зависеть…

Пацан вздохнул и не ответил. Хотел даже сказать что-то про этого их Заболотина, про то, что он его убьёт — и бороться с самим собой не придётся… но передумал. Закрыл глаза, чтобы не видеть бесцветный мир, и услышал, что священник вышел. Странный человек… Хочется ему доверять.

21 марта 201* года. Москва

Александр Павлович и Сиф довольно долго сидели в молчании и неизвестно, кто бы первым его нарушил, если бы не решил всё стук в дверь. Сиф вздрогнул и поднял голову:

— Да?

— О, Индеец! А его-скородие ты куда дел? — в кабинет заглянул Котомин, крутящий на пальце брелок-ключ от машины.

— Его высокородие отнял у меня авто и смылся, — печально сообщил Сиф, которого в присутствии поручика тянуло хохмить вне зависимости от собственного настроения. — А чего спрашиваешь?

— Да, в общем-то, просто так, незачем. Я и сам это знаю, — поручик зашёл, удивлённо поглядел на Станкевича и спохватился: — А я помешал?

— Ты всегда вовремя, Кот, — утешил Сиф, который был действительно рад Котомину, прервавшему тягостное молчание. Потом вспомнил, что «Кот» — это не уважительно, и поправился: — То есть, вы всегда вовремя, вашбродь.

Котомин расхохотался:

— Это чего за этикет? Его-скородие на тебя наругался?

— Ага, — весело согласился юный фельдфебель. — Ну так ты чего зашёл-то?

— Да, собственно… — Котомин присел на стоящий у вешалки стул и вытянул ноги, перегородив дверь. Что-то было в поручике такое, соответствующее прозвищу — Котомин, как положено коту, мгновенно находил себе уютное место, не заботясь, удобно ли это другим. — Собственно, я с вопросом, не нужны ли тебе мои колёса. Я, как видишь, сегодня пораньше смываюсь, и его-скородие попросил тебя захватить с собой, — он закинул ногу на ногу и некоторое время глядел в потолок, потом резко подался вперёд и сел ровно: — Ну так ты чего, идёшь?

— Иду, — тут же вскочил Сиф и, повинуясь неожиданной мысли попросил: — А к метро подкинешь?

— А чего ты в метро забыл? — заинтересовался поручик и подошёл к Сифу.

Сиф отмахнулся и не ответил, наизусть набирая Расточкин номер.

— Раст? — спросил он, только девочка взяла трубку. — Так как там насчёт «Дредноута»? Что? Ага. Да, давай в метро. Ага! До встречи!

— Девушка? — полюбопытствовал Котомин и схлопотал меткий удар кулаком в бок.

— Друг, — с напором сообщил Сиф. — Ладно, я кабинет закрою, переоденусь — и внизу встречаемся, ага?

— Вообще-то, девушки любят людей в мундире, — не унимался поручик.

— Котяра! — не сдержался Сиф. — Не твоё кошачье дело!

— Понял-понял, сейчас я получу по почкам от рассерженного Индейца. Хорошо, через десять минут у моей машины, — и Котомин со смехом ретировался.

Сиф взглянул на Станкевича, о котором как-то за перепалкой забыл, и помрачнел, но тот поднялся и пожал плечами:

— Решай, конечно, сам. Но мой тебе совет — не затягивать с объяснениями. А то последствия разгребать будет… сложно. Это как в конце четверти обнаружить, что у тебя куча долгов по предмету.

— Уроки я учу вовремя, — закусил губу Сиф. — И не люблю, когда мне кто-то помогает там, где я не просил. Так что… вы ведь не скажете никому?

— Тайна не моя, так что буду молчать, — пообещал Александр Павлович. — Хотя, ей Богу, смысла в этом не вижу. Ладно, я пойду. Не забудь НВП выучить к следующему уроку. Если, конечно, тебе надо там что-то учить.

Сиф не ответил, наводя порядок на заваленном бумагами столе, и преподаватель-офицер, помедлив, всё же вышел из кабинета.

Его советы Сиф, конечно, запомнил, но следовать им не собирался — пока. Пока всё и так в порядке.

… Правда, полчаса спустя он уже так не думал, когда на глазах у друзей прощался с вылезшим следом за ним из машины Котоминым.

— Ну, бывай, Индеец, — улыбнулся поручик. — Гляжу, тебя уже деву… друзья ждут.

— Угу, — напряжённо согласился Сиф, понимая, что снова надо как-то изворачиваться и объясняться. — Удачи, — и, задавив в себе сомнения, крепко пожал протянутую руку. Котомин не виноват.

Поручик улыбнулся и закурил, прислоняясь к машине, а Сиф махнул ему рукой и поспешил к друзьям.

— Знакомый опекуна, — пояснил он, опережая расспросы. — Подкинуть предложил.

— Ничего себе знакомые у твоего опекуна… — присвистнул Каша и вдруг вспомнил странные слова в кабинете НВП и запнулся.

— Пойдёмте, пойдёмте, — потянула друзей за руки Расточка, которая то ли ничего не заметила, то ли сделала вид, что не заметила. — А то опоздаем. Костяник огорчится…

Расточка вообще была мудрой девчонкой.

Глава 5. Ветер

Разморозил своей поступью

Лёд в душе мой конь вороной,

Я скакал и днём, и ночью бы,

Лишь бы был со мной ветер шальной,

Да была б со мной удаль моя,

Как тогда, когда вся сила в боях,

И помчался б на лихом скакуне,

Будет мне ночь — сестра, да ветер — брат…

Ю.А. Слатов

Жарко… Горячо! С ненасытным рёвом огонь пожирает тесное пространство БТРа, а на ноги — словно опустили свинцовую плиту, не чувствуешь их. До люка — сорок сантиметров, и не скажешь, откуда это знание взялось. Сорок сантиметров волочь непослушные ноги, сгорая заживо… Бьётся в висках это слово: «Заживо, заживо, заживо! Заживо! Заживо… Заживо ли?»

Слышно, как снаружи лупят пули по остаткам роты, безжалостно и умело. Даже чудо не выведет роту из окружения, не спасёт чудо солдат, чьи лица встают перед глазами, проступают сквозь языки пламени… Да какая рота, самому бы проделать огромный путь — эти проклятые сорок сантиметров! Сантиметр, помнит штабс-капитан Заболотин, — это совсем немного. Но когда их сорок, а вокруг воет пламя — расстояние уходит в адову бесконечность.

Убийце гореть в аду. В таком случае для штабс-капитана Заболотина ад просто начался чуть пораньше, прямо на земле. А потом БТР перестанет сопротивляться огню — и, наверное, Заболотин даже не заметит разницы… Если только он не проползёт то мизерное, но непреодолимое расстояние. Почему он один? Где экипаж, где десант? Мертвы? Сгорели заживо? Почему же он никого не видит? Господи, избавь меня от этого ада! Я не хочу, Ты слышишь! Я не верю в чудо, но… Господи…

… Его толчком выбросило прочь, и он долгое время лежал, глядя в потолок. Нет, он уже не штабс-капитан роты УБОНа — ударного батальона особого назначения — Заболотин, он полковник Лейб-гвардии Заболотин-Забольский. А то, что сейчас было и ещё бьётся в сердце и глазах воспоминаниями, — всего лишь кошмар. События тех дней, после которых ему дали капитана.

Просто сон. Искажённые воспоминания.

Всё это Заболотин-Забольский уже из раза в раз, из года в год твердит себе, глядя в потолок и медленно отходя ото сна. Твердит вперемешку с девяностым псалмом — «Живый в помощи Вышняго» — не потому что суеверен. Просто на войне иначе никак. Там спасает только чудо.

… А на ногах той самой ужасной свинцовой тяжестью просто-напросто спит Кот. Огромный, пару лет назад подобранный во дворе зверь без имени и родословной. Не иначе как в роду у него были камышовые кошки, потому что в свои приблизительные пять лет Кот, если встанет на задние лапы, передними достаёт взрослому человеку до пояса. Днём Кота не видать — добровольно гуляет на балконе. И на балконах соседей тоже — там зверя подкармливают за выразительность вечно-голодного взгляда.

А ночью на Кота нападает страх одиночества, и огромный зверь лезет на одеяло хозяина. Гуляет туда-сюда, а, коли накатит волна нежности, вылизывает полковнику нос — да плевать, что хозяин спит!..

Зато кошмары боялись Кота и, трусливо поджимая хвосты, расползались по тёмным углам комнаты.

Всё хорошо. Войны нет. Просто сны и воспоминания. Заболотин будит Кота, подтаскивает и кладёт рядом с собой, и Кот, сверкая в полумраке комнаты отливающими колдовской зеленью глазами, соглашается лежать, но только после того, как Заболотин его начинает гладить. И хозяину, и зверю становится хорошо, мурлыканье похоже на отдалённые раскаты грома. Коту не хочется бродить по квартире ночью в полном одиночестве, слушая гул холодильника и играя с собственной тенью. Заболотин зевает, а Кот ловит его руку лапами и принимается вылизывать. Так полковник и засыпает, и Кот, вскоре, тоже.

…— Фельдфебель Бородин, почему до сих пор не встал?! Пятьдесят секунд на одевание! Сорок девять! Сорок восемь!

Полковник, стоя в дверях Сифовой комнаты, прекратил отсчёт на сорока шести и принялся с удовольствием наблюдать, как толком даже не проснувшийся подросток вскочил и начал торопливо одеваться. Проснулся он уже в процессе, похлопал глазами и выдавил сиплым со сна голосом:

— Доброе утро, ваше-скородие.

— Доброе, Сиф, доброе, — кивнул старший офицер. — Оказывается, проще тебя сначала поднять, а затем уже разбудить. Запомню… Как спалось?

Воюя с пуговицами на рубашке, Сиф пробормотал в ответ что-то про глючные мухоморные мультики.

— Я уже сажусь завтракать, — уведомил Заболотин. — Присоединяйся, — и, устало потерев виски, вышел из комнаты. Ночь прошла скверно. После появления Кота сны стали спокойнее, но тема всё та же: засады, столкновения, марши. Рота. Грязь, гарь и кровь. Как будто всё это было ещё вчера. Бывают же такие дрянные ночи! К навкиной их… бабушке…

Голова свинцовая — словно не спал вовсе. Оттого кажется, что утро идёт с переменной скоростью: бесконечно долгий завтрак, бесконечно долгий шум воды в ванной комнате — это умывается Сиф, и моментальный рывок — Заболотин уже в коридоре, размышляет, хочет ли он отправиться пешком или взять у Сифа ключи от машины. Нет, какая машина, путь уж лучше своими ногами полчаса, пока свежий весенний ветер разом не выметет все эти воспоминания из головы. Апрель выдался таким же ветреным, каким март был холодным.

«Чем ближе май, тем чаще кошмары. Я волнуюсь?» — подумал Заболотин, запахиваясь в шинель. До мая ещё две недели. Интересно, так же ли переживает Сиф?

Ветер налетел у подъезда, подтолкнул вперёд и помчался дальше, торопясь всюду заявить о себе. Неуверенно пытающиеся зазеленеть деревья закачали ветвями с маленькими упругими почками, в которых дремала жизнь. Буйная, весенняя… спящая пока.

— Здравия желаю, ваше высокородие! — нагнал полковника на подходе к Управлению Котомин, ныне поручик, а шесть лет назад — прапорщик из его роты.

— Доброе утро, — кивнул на приветствие Заболотин, невольно подлаживаясь под широкий шаг Алексашки.

— Что же вы не сказали, что в командировку уезжаете, ваше высокородие? — укоризненно спросил Котомин. — Этак мы вас проводить не успели бы!

Они шли вдоль проспекта, и мальчишки, идущие мимо них в школу, нет-нет, да оборачивались, провожая завистливым взглядом двух офицеров. Чем младше мальчик, чем дольше до грозных слов «воинская обязанность», тем больше восторгов вызывают военные. Тем сильнее хочется стать такими же, как шагающие мимо два офицера с нашивками Лейб-гвардии.

— До моего отъезда ещё целых две недели. Успеете, — успокоил Заболотин, поглядывая на детей. — А что, приказ опубликовали только сейчас?

— Вчера вечером. А Сиф, вечный фельдфебель, с вами? — Котомин ловко поднырнул под шлагбаум, а Заболотин-Забольский предпочёл обойти по тротуару, как положено серьёзному офицеру средних лет.

— Со мной, со мной. Куда я без ординарца, — продолжил он разговор уже у дверей в Управление.

— Ну, возвращайтесь скорее, — вздохнул поручик, оставляя запись в журнале дежурного. — Всё-таки, как на курорте там себя не почувствовать… Особенно всем нам.

Да уж, командировка не в курортные страны…

— Ничего, переживём. Чай, не барышни, — Заболотин улыбнулся вслед Александру, который уже нацелился на следующего собеседника, и по лестнице поднялся к себе.

— Да уж, постараюсь вернуться побыстрее, — пробормотал полковник, входя в кабинет и снимая на ходу шинель. Остановившись у стола, он припомнил строчку из полузнакомой военной песни:

— На губах та же пыль, то же солнце в глаза,

Солнце слепит, оно здесь злое.

Я когда уходил — я решил: «Не вернусь!

А вернусь — так земля ведь взвоет»,

А вернулся — и к земле покатилась слеза…

И земля — не взвыла.

И озёра застыли слезою…

… На столе ждало письмо от генерала Итатина. На компьютере, в электронной почте, ждало письмо от непосредственного начальника, генерал-майора графа Савлова. Заболотин посидел неподвижно некоторое время, взвешивая все «за» и «против», прислушиваясь к своим желаниям и решая, какое письмо прочитать первым, затем потянулся за бумажным. Генерал-майор совсем недавно перешёл в этот отдел Управления и пока что никак себя не зарекомендовал, разве что как человек, который по возможности не вмешивается в дела подчинённых. Его письмо может подождать, пока Заболотин прочтёт послание от Итатина.

Из конверта выпало сложенное открыткой приглашение на завтрашний вечер в доме Итатиных «среди узкого круга знакомых». Узкого. Это на принятом в высшем свете языке вот таких вот приглашений значило, что, помимо обычной светской беседы, обещает пойти разговор на более важную тему. Возможно — насчёт Забола. Ведь кроме поездки в Забол, по сути, ничего Итатина с Заболотиным не связывает.

Полковник с тяжким вздохом убрал приглашение в ящик стола. Вот уж чего ему всегда для счастья не хватало — так это возможности избежать политических дрязг. Увы, Итатин — персона, с которой глупо спорить. Генерал не оценит юмора.

Значит, придётся пойти, несмотря на мрачные мысли о том, что помимо всякой политики сам великосветский вечер — это парадный мундир, вяжущий привкус этикета и полунамёков и прочие, досадные, неприятные Заболотину мелочи. В гостях он появляться не любил до зубовного скрежета — выбирался изредка к старым знакомым семьи, и ему этого на целый год хватало. Да и то, опять же, — только и исключительно по настоянию отца, с которым спорить полковнику хотелось ещё меньше, чем с Итатиным.

А ещё Савлов… Увы, его письмо было гораздо длиннее. Граф, похоже, сидел и по пальцам подсчитывал, сколько вопросов надо задать Заболотину. А когда пальцы кончились — написал. Да на такое по электронке отвечать даже неудобно.

Ага, в конце письма как раз и значится приглашение зайти в свободное время в кабинет Савлова. Вот и отлично. Заболотин уже встал, чтобы пойти к графу, но тут в кабинет, постучав предварительно, вошёл Котомин с ворохом бумаг.

— Вот, ваше высокородие. На подпись, по поводу комиссии по…

— Я один такой продвинутый компьютерный пользователь, умею пересылать всё по электронке и ставлю электронную же подпись? — не дал ему договорить Заболотин, которого совершенно не вдохновляла перспектива всё это читать и подписывать.

— Никак нет, ваше высокородие! Но вот так уж вышло, — Александр виновато пожал плечами. — Мне просто по дороге было, вы не думайте…

— Но вот так уж вышло, что я, по всей видимости, единственный, кто помнит, что с точки зрения закона электронная и ручная подпись равносильны.

Котомин ещё немного помялся на пороге, затем подошёл, сложил бумаги на стол и прищёлкнул каблуками:

— Разрешите идти?

— Иди. И передай, если тебе снова по дороге окажется, что в следующий раз вместо подписи напишу: «А какую подпись вы ставите в электронном журнале у дежурного на первом этаже?»… А можешь не передавать пока. Всё равно я ухожу к Савлову и прочитаю эти бумаги нескоро.

Котомин вышел, следом за ним вышел и Заболотин, не дожидаясь новых визитёров. Документы остались укоризненной кипой лежать на столе, как памятник человеческой нелюбви к всевозможным бумагам.

Перед кабинетом графа сидели несколько офицеров с весьма деловым видом, более присущим чиновникам, чем людям армейским. Полковник, которого это совсем не порадовало, доложил, что пришёл.

— Вы задержались, — недовольно сообщил граф, не вставая из-за стола.

— Простите, ваше сиятельство. Бумаги принесли из комиссии, — доложил Заболотин, мельком думая, что недовольно поджатыми губами граф напоминает капитана Аркилова. А ведь в письме говорилось про свободное время…

— Отчего же ими не занялся ваш ординарец? — поинтересовался Савлов, долгим недовольным взглядом окидывая подчинённого.

— Как вы должны знать, он в школе, ваше сиятельство. Учится, — Заболотин заставил себя говорить предельно вежливо. Как любой, прошедший войну, он не слишком жаловал «тыловых». А больше всего он не любил их манеру забывать сказать «вольно» и вечное недовольство малейшим несоблюдением устава.

Савлов, насколько можно было по нему судить, как раз и принадлежал к роду таких вот «тыловых». Он сидел и спокойно смотрел на вытянувшегося по стойке смирно Заболотина-Забольского. Даже жестом не показал, что можно расслабиться. Вот чего они все это так любят? Гордятся?

— Позовите его, полковник, — велел вдруг Савлов с искоркой интереса.

— Как прикажете, ваше сиятельство, — кивнул Заболотин и позволил себе осторожно заметить: — Но не хотелось бы без веской причины звать его из школы. Это вызовет ненужные расспросы учителей и школьников, а Сиф… Мы с ним не хотим, чтобы там знали, что он служит.

— Зря, полковник. И всё равно позовите его. Я хочу его увидеть, — попытки Савлова говорить терпеливо почти не увенчались успехом. Но, наверное, граф почувствовал напряжение, которое густело в воздухе, потому что кивнул, наконец, Заболотину: вольно, мол.

Полковник вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер — наизусть. Долгое время «в эфире» царили унылые гудки, но, когда полковник уже собрался повесить трубку, Сиф, запыхавшийся и весёлый, ответил:

— Да?

— Что такой радостный? — поинтересовался Заболотин, потом покосился на Савлова и спросил: — Твой классный руководитель сейчас где-нибудь в пределах видимости обретается?

— У нас как раз сейчас у неё урок будет. А что, дать? — скрывая удивление, уточнил Сиф.

— Давай, — согласился Заболотин. — Ты мне в Управлении нужен.

— Поня-ятно. Даю, — Сиф, по всей видимости, прикрыл ладонью микрофон мобильного, но всё равно было слышно, как он зовёт: — Тамара Александровна, извините, можно вас на минутку?

Далее, опять-таки судя по звукам, он без каких-либо комментариев сунул Тамаре Александровна телефон.

— Алло? — слегка окая, неуверенно спросила учительница.

Заболотин представился, избегая фамилии, и отпросил Сифа, стараясь не нарываться на вопрос: «Зачем именно?». И полковник, и Сиф не любили расспросов, особенно когда дело касалось военной службы. По счастью, вопрос так и не возник. Вернувший трубку себе, Сиф уточнил, куда конкретно отправляться, и пообещал быть.

— Скоро будет, ваше сиятельство, — сообщил Заболотин, убирая телефон в карман.

Савлов помолчал, затем неохотно сказал:

— Садитесь уж, подождите. Пока можно поговорить и о вашей командировке. Приказ я подписал, конечно, раньше, но время завести разговор выдалось только сейчас. Вас кто-нибудь в курс дела вводил?

В курс дела Заболотина, мягко говоря, ввели «с порога». Когда пришло письмо от Великого князя. Ещё раз выслушивать все эти геополитические тонкости у полковника желания особого не было. Но тут уж не выбираешь. Слушать начальника — это обязанность.

… Когда в кабинет постучал Сиф, Заболотин уже был готов сам встать и идти его искать, только бы прекратить краткий курс политических тонкостей. Ему никогда не было до них никакого дела. Даже в Управлении, среди бесконечных бумаг, Заболотин оставался действующим офицером и думал соответственно. Охранять Великого князя? Конечно. Почему охранять? А разве это важно? Ведь есть приказ: охранять…

— А-а… Разрешите войти? — робко спросил Сиф из-за двери.

— Входите, — отозвался Савлов.

Сиф успел где-то на ходу переодеть рубашку, правда, остался джинсах. Заболотин облегчённо вздохнул: в конце концов, всё не так уж и плохо. Рубашка уже форменная, джинсы — в этот раз хотя бы не драные и не «клешёные». И не расшиты цветочками, как с недавних пор полюбил юный фельдфебель разгуливать по дому. Обычные тёмно-зелёные джинсы, издали даже похожие на форменные брюки.

— Лейб-гвардии фельдфебель Бородин прибыл! Звали? — доложил Сиф, прищёлкнув каблуками начищенных сапог. Сапоги эти жили в Управлении вместе с остальной офицерской формой и поэтому за редкими исключениями оставались чистыми.

— Звал, — кивнул граф, внимательно разглядывая мальчика. Тот застыл: руки по швам, подбородок вперёд — идеальная стойка, не придерёшься.

— А почему не в форме, фельдфебель? — строго спросил Савлов, остановив взгляд на джинсах.

— Из школы, не успел переодеться, ваше сиятельство! — отрапортовал Сиф, бросая умоляющий взгляд на полковника. Ну, объясните ему!

— Ну ладно, — нехотя отступил Савлов — хотя Заболотин уже был морально готов к длиннейшему разносу на тему несоблюдения устава. — Вольно, фельдфебель.

Сиф слегка расслабился, но не позволил себе отступить от уставной позы. Нутром он чувствовал, что нужно чем-то компенсировать джинсы.

Савлов переводил взгляд с фельдфебеля на полковника и обратно, словно сравнивая между собой. Наверное, на отца Сифу Заболотин не тянул. И дело не во внешности, пусть Заболотин был черноволос, как цыган, а Сиф — белобрысый славянский чертёнок.

Но, всё же, что-то неуловимое — в позе, во взгляде — роднило сильнее очевидных кровных признаков.

— И как слу?жите, фельдфебель? — поинтересовался Савлов.

— Служу, ваше сиятельство, — пожал плечами Сиф.

— В действующие ряды перевестись не хотите?

— Как его высокородие захочет, ваше сиятельство, — бодро отозвался фельдфебель. — Как ординарцем был, так им и останусь.

Заболотин не сдержал улыбки. Это был принцип Сифа — всё свалить на других. Мол, чего я, ординарец — существо подневольное. Вот и попробуй после этого не чувствовать себя деспотом и эгоистом.

Но то сейчас. Четыре последних месяца войны и шесть лет мирной жизни поменяли бы любого… А тогда упрямый зверёк в человеческом облике не желал не только слушаться, но и даже просто слушать. Ему было плевать. И не с кремлёвского Ивана-Великого, а повыше — где-то с крыла истребителя, уходящего в поднебесье.

В итоге это, как хорошо помнил Заболотин, вылилось вообще в чёрную депрессию. Правда, продолжаться долго она не могла…

12 сентября 200* года. Забол

И не смогла. Не на бессрочные же каникулы заселился батальон в бывший пионерлагерь — время шло, время тикало и капало, безвозвратно уходя, и однажды утром сигнал тревоги взорвал сонный лагерный быт. Гости пожаловали. Они ещё сами не знают, что пожаловали, но это ненадолго.

Вывалившись из спальника, капитан глянул на спящего мальчишку, оделся, подхватил планшетку и бегом направился к штабу.

Инструктаж не занял много времени — всё давно было обговорено, задачи поставлены, роли распределены. Просто сейчас их уточнили в соответствии с реальным положением дел — время и данные, полученные с разведпостов.

— С Богом, — закончил инструктаж Женич, перекрестился и кивнул, что все свободны. — У нас ещё есть, самое большее, четверть часа.

Но и четверти часа не оказалось. Выринейцы шли быстро — и уже через семь недолгих минут передовой дозор показался на дороге.

Идёт техника — капитан Заболотин это знал. Поэтому движутся выринейцы по дороге, а потому и возможно их в этом месте остановить — и вот среди частого, но светлого бора, на месте бывшего детского лагеря загрохотали первые взрывы.

Дозор уничтожили быстро, пропустив вперёд и ударив с двух сторон. Всё по плану.

А потом разведка снова уточнила, уже окончательные данные по количеству и вооружению, и план полетел к навке на болото. Непонятно, как столько техники протащили выринейцы сюда мимо разведпостов, но вопросом «Почему?» задаваться было теперь некогда.

«Индеец!» — хлестнуло болью изнутри, по груди капитана, когда стало ясно, что бой приобретает вид штурма выринейцами русской базы. Птицей взлетев по лестнице, Заболотин бросился в комнату, где только проснулся ничего не понимающий мальчишка.

Думать было некогда. Шансы выстоять — были, но такие маленькие, что только в бою им и веришь.

— С добрым утром, — капитан стянул с себя бронежилет и застегнул его на пацане — отчего-то ему казалось, что сохранить жизнь маленького бандита важнее, чем свою. Тот захлопал глазами и мрачно буркнул, что оно не доброе.

Спорить было некогда, да и сам Заболотин был с мальчишкой согласен. Так, ляпнул по привычке.

— Из-за нас не высовывайся, а то словишь ещё пулю, — кратко проинструктировал он сонного мальчика, с которого со звуками выстрелов постепенно слетало обычное оцепенение, и потянул его за собой, прочь из слишком хорошо простреливающейся комнаты. Вовремя. Они только успели отойти на более-менее безопасное расстояние, как неподалёку прогремел взрыв, ударяя по барабанным перепонкам — но, по счастью, только по ним.

Во всём пути сквозь треск автоматов, грохот взрывов и почти неразличимый на их фоне звон осыпающихся стёкол, сквозь весь этот ад Заболотиным, помимо обычных военных рефлексов, двигала мысль о том, что его маленький подопечный должен жить. Во что бы то ни стало. А выжить у него был шанс только там, где ребята. А ребята — внизу.

Где-то на крыше сумел засесть снайпер — Заболотин чутьём различил за шумом боя редкие выстрелы. Краюхин — не ходи к гадалке, это он — знал своё дело: огонь противника на время стал реже и остороднее. Но это была лишь передышка.

…— Слышали, вашбродь? Сняли одного Краюху, — прислушался к прогремевшему где-то на крыше взрыву Котомин, торопливо меняя магазин автомата.

Заболотин вздохнул и кивнул. Краюхинов было двое, близнецы с общим позывным «Краюхи», весёлые и охотно травящие байки по поводу и нет, на деле они оказались снайперской парой, что называется, от Бога. А теперь что? Неужели никто больше не будет путать их, никто не посмеётся рассказанным на два одинаковых голоса байкам?..

Но придаваться мыслям было некогда. Надо было прикрыть отход ребят из соседнего здания — прикрыть из всех стволов, плотным огнём, чтобы «выри» и носу не посмели высунуть, пока бойцы не добегут до укрытия. Только ненадолго такого заслона хватило…

Взрывы, крики, треск в рации связиста — всему батальону пришлось тяжко, и хотя базу пока удавалось удерживать, выринейцы всё подтягивали и подтягивали силы. А вертушкам надо ещё дать время добраться… Бой шёл меньше часа, но Заболотину, отрывисто выкрикивающему команды, казалось — всю вечность.

— Вашбродь, а где броник ваш? — от окна откатился один из солдат, Вася Севашек, которого все звали просто Сева. Откатился, прижался спиной к стене и взглянул на руку. На предплечье красовалась дырка, шла кровь, но кость задета не была.

— Вон, — кивнул в сторону мальчишки Заболотин, и мысль, что у него самого без броника мало шансов уцелеть, показалась ему далёкой, неважной и неестественной, — Индейцу отдал.

— Давайте мой наденьте, — просипел рядом кто-то. Заболотин с удивлением и невероятным поначалу облегчением узнал в раненом, голову которого старательно бинтовал санинструктор, Бах, одного из Краюх. Второй стоял рядом с ним на коленях, аккуратно поддерживал, и, поглядев на его лицо, Заболотин осознал, что чувство облегчения преждевременно. Если не доставить Лёшку (или Фильку? Не отличить среди копоти и крови…) в ближайшее время в госпиталь, то Краюха останется только один.

— Не надо, Краюх, оставь бронь себе, — Заболотин сглотнул. — Ты второго попадания не выдержишь.

— Второго не бывает, — скривил губы в жалком подобии улыбки снайпер. Это глупое армейское суеверие не срабатывало, но его продолжали повторять. Иногда даже с двумя ранениями.

Стрельба на время стихла. Выринейцы, изрядно потрёпанные, отступили назад, но не ушли. Не с руки им это, видимо, было, хотя будь Заболотин на их месте — двадцать раз уже ушёл бы, чтобы другой маршрут подобрать. Но истинных причин своего такого поведения выринейцы, понятно дело, никому сообщать не собирались…

И тут, оглядываясь с краткой «инспекцией», капитан испуганно замер: его Индеец раздобыл где-то СВК — и теперь, похоже, возомнил себя настоящим бойцом, сидя у окна и выцеливая дорогу.

Снова выстрелы. И мальчишка азартно подключился к бою — а некогда, некогда его уговаривать уйти!

— Индеец, убьют же!

Мальчишка обернулся на мгновенье, с горящими глазами и в кое-то веки… счастливый?

— Да пшёл ты, — бросил он коротко.

— Индеец!.. Что? — Заболотин обернулся к подошедшему Дотошину, а когда повернулся обратно, Индейца у окна уже не было…

Он шустро, как ящерица, полз к телу одного из солдат — там, на улице. Дополз, наспех, со знанием дела, обшарил разгрузку, вытащил запасные магазины — причём, на его счастье, действительно от СВК, не перепутал с калашом, — и всё той же юркой ящеркой пополз обратно. Сумасшествие. Откровенный вызов законам этого мира и законам войны.

И мир от такой наглости опешил ровно так же, как Заболотин.

А мальчик не слушал никого, на любую просьбу, а уж тем паче приказ Заболотина отвечал коротко и зло «Пшёл ты!» и делал то, что хотел. Казалось, ему было плевать на безопасность, но война его пока жалела, пули не брали. Его невозможно было удержать — он умудрялся исчезнуть из виду мгновенно, стоило Заболотину отвернуться… А тому было просто некогда за ним следить, прикрывать его и спорить. Ему за целой ротой следить надо было…

А потом над головой застрекотали вертушки подмоги… Капитан не сразу их расслышал среди стрельбы, но почувствовал, что вот он — конец боя. С воздуха бой закончился быстро и как-то очень обыденно. Ничего героического. Даже жалко выринейцев.

А вот Индейца, заставившего Заболотина чуть с ума не сойти от страха, — не жалко капитану было совершенно. Будет ему трёпка. Ещё та… И апатия, и шило в заду лечатся одинаково — ремнём. И, причём, эффективно, как выяснилось.

17 апреля 201* года. Москва

Заболотин-Забольский вспомнил оборону базы, вспомнил, как ёкало и замирало его сердце, когда маленькая юркая фигурка показывалась на улице. Ни за что он не хотел слушаться… Слава Богу, потом, оставшись добровольно, стал. Почувствовав себя солдатом, уже не спорил, не бросал короткое «Пшёл ты!».

Как меняется человек — когда ему это надо…

А в глазах Савлова при словах Сифа мелькнула искорка интереса:

— Ну-ка, ну-ка, фельдфебель. Так ординарцем вечно будешь?

Полковник внимательно поглядел на свои руки и заставил кулаки разжаться. Граф — тыловик. Ему это в диковинку.

— Так точно, ваше сиятельство, — глядя прямо в глаза графу, твёрдо ответил Сиф.

— Я не сманиваю, нет, — спохватился Савлов, поняв, как выглядят эти расспросы. — Мне любопытно, разве может ребёнок быть настоящим офицером.

Сиф подумал, что лучше выдержать с десяток расспросов генерала Итатина — вроде того, мартовского, чем один расспрос Савлова, и осторожно, сдержанно ответил:

— Я стараюсь, ваше сиятельство.

Севший голос сдал его с потрохами — не спокоен он был, а кипел. Идиотское у графа любопытство…

— Ну, молодец, — покровительственно кивнул Савлов и, наконец, перестал задавать вопросы, видимо, уловив Сифов настрой.

Сиф постоял некоторое время, помолчал, с преувеличенным вниманием разглядывая стол графа с отделанным перламутром письменным прибором, потом спросил:

— Разрешите идти, ваше сиятельство?

— Да, идите, — согласился Савлов.

— Сиф, не увлекайся с прогулами школы, — бросил ординарцу вдогонку Заболотин-Забольский.

Сиф весело отозвался «Так точно, ваше высокородие!» и пулей вылетел за дверь. У кабинета было почти пусто, но мальчик, не желая встретить кого-то знакомого, кто задержит его разговорами, побыстрее свернул на лестницу, заскочил за вещами, быстро переодел рубашку и сбежал вниз. Вообще, из уроков оставалась одна физкультура — раньше он просто не доберётся. К тому же пешком, а машину Сиф планировал оставить здесь, чтобы не гонять туда-сюда лишний раз.

Офицерик вышел из здания Управления, поднырнул под шлагбаум и окунулся в машинный шум проспекта. На территории отчего-то всегда было гораздо тише…

Сифу не хотелось сейчас идти мимо стада автомобилей, вдыхая свежие выхлопы вместо свежего же воздуха, да и время пока было. Мальчик свернул во дворы, по весне ещё грязные, и бодро зашагал вперёд. Дорогу он помнил хорошо — мимо домов, потом через железную дорогу — а потом ещё немного, и окунёшься в парк.

… А там в кронах деревьев шумел ветер, где-то вверху голубело яркое весеннее небо. Редкие прохожие не мозолили глаза, ничуть не мешали наслаждаться природой и, погрузившись в мысли, полностью довериться ногам — уж они-то дорогу знают.

Сиф остановился на мосту через широкий ручей с претензией на речку, облокотился на витые перила и принялся глядеть на бегущую под ногами воду. В голову лезли какие-то слишком грустные мысли — о том, что друзьям ничего не объяснишь о своём отсутствие, о грядущей поездке… А ещё о прошлом, пробирающем до озноба. Лица, лица, лица… Грохот взрывов и стрёкот вертолётов, хлюпающая под ногами грязь, в которую, мгновением позже, упадёшь ничком, рванёшь с плеча автомат — в девять лет такой тяжёлый, пусть и «акса», — и эта адская машина затрясётся в твоих руках, толкаясь в плечо, выплёвывая из своих недр смерть тем, кто поливает тебя огнём из таких дружелюбных кустов…

Когда мимо Сифа кто-то прошёл, мальчик с трудом удержал в себе желание перемахнуть через перила, укрывшись от возможных выстрелов под мостом. Нет больше войны. Человек — не враг. Не надо бояться каждого шороха, каждого движения, замеченного краем глаза. Инстинкты, разбуженные воспоминания, кричат, но они здесь бессмысленны. Здесь нет войны, нет врага, в чьё всемогущество и всеведение иногда с ужасом веришь.

Сиф потёр ногу чуть ниже колена — старый шрам частенько ныл. Особенно когда издёрганные на войне нервы заново трепались о воспоминания — или воображаемые воспоминания. Сиф не мог поручиться, помнит ли, или это просто ночные кошмары. Слишком много пробелов оставалось в памяти…

Расслабив ногу, Сиф взглянул на часы. До начала урока двадцать минут. Только-только чтобы дойти.

Часы были большие, увесистые, с отдельными секундными циферблатами, секундомером и датой — настоящий офицерский хронометр. Только браслет был немного велик, болтался на худющей мальчишеской руке, но Сиф не хотел его менять. Почти четыре месяца войны эти часы болтались — именно болтались — на его руке, каждый день, в любое время суток. С тех пор и пошло — без них он чувствовал себя каким-то неполным. Неодетым. По-глупому очень.

Стрелки показывали двадцать минут первого. Неторопливо переползала с цифры на цифру секундная с крохотным фосфорицирующим кончиком. Сиф вздохнул, последний раз взглянул на воду и сошёл с моста, слегка прихрамывая. Точно в школу пора.

Налетел порыв ветра, толкнул в грудь, зашумел листвой и попытался вырвать у сидящего на скамейке человека газету из рук. Сиф с удовольствием подставил ветру лицо: ему казалось, будто это чьи-то прохладные руки ерошат волосы и гладят по щеке. Было, конечно, в этом что-то излишне сентиментальное, поэтому Сиф никому не признавался в своих фантазиях. Но сейчас ему ничто не мешало ловить лицом ветер, шагая парковой дорожке.

Ветер сдувал с лица чёлку и трепал пряди волос. Слово чьи-то руки. Кого-то доброго и большого…

В голову полезла всякая глупость — вроде санинструктора Эли Кочуйской…

Видимо, потому что короткое слово «мама» Сиф с упорством от себя гнал.

Парк остался позади, ветер улетел, нога почти прошла, и мальчик ускорил шаг, завидев здание школы. Как хорошо, что он учится не в гимназии или лицее, а в самой обычной «ГОУ СОШ». Не нужно переодеваться ни в какую форму, можно сразу подойти к окну в физкультурной раздевалке и, подтянувшись на решётке, стукнуть в стекло и, спргнув на землю, решётку открыть — замок давно висит только «для сурового виду». В окне почти тут же появится физиономия Каши, которая расплывётся в улыбке, и друг поспешит открыть окно. То ли забывчивость, то ли полезная ученикам изобретательность ремонтников, не приваривших решётку намертво, не раз поминалась добрым словом школьниками, ну а открыть замок — это просто нужны настойчивость, тонкая проволока и время. И то, и другое, и третье у кого-то было, и с тех пор окно раздевалки стало вторым входом в школу.

Вскоре Сиф уже сидел на скамейке и таинственно отмалчивался в ответ на расспросы Каши. Что отвечать другу, он, правда, просто не знал, потому и отмалчивался.

— Ладно, пошли, — спохватился Каша. — Все уже переоделись, сидят в зале. Сейчас учитель придёт, а там и звонок.

Сиф кивнул, завязал шнурки на кроссовках и первым высунулся из раздевалки. Его неожиданного появления никто не заметил. Девочки, разумеется, сидели у себя в раздевалке и вели бесконечные разговоры. Но к тому, что им нужно особое приглашение на урок, привыкли давно все, включая преподавателя.

— Кажется, звонка ещё не было, — отметил Каша, оглядывая зал. — По крайней мере, Львовича с классным журналом не заметно.

— Я это вижу и без тебя, — заметил Сиф, шутливо толкая приятеля в бок. — Пошли, сядем. Я по дороге ногу… подвернул. Болит.

Каша не почувствовал фальши. Он был той породы людей, которые заранее прощают друзьям очень многое и даже не беспокоятся о том, искренны ли друзья с ними. Другое дело, что и врать такому человеку — удовольствие небольшое, сомнительное и низкокачественное. Таким человеком был, например, Борис Малуев, сослуживец полковника. Чего стоило одно его всегда уважительно произносящееся прозвище «наш Ма-алый». Таким же был и Каша. И иногда Сифу было от этого очень тяжело — совестно.

Друзья сели, помолчали. Сиф поглядел на часы и куда-то в воздух сообщил, что до звонка осталась минута. Особого эффекта это ни на кого не оказало: одноклассники гоняли по спортзалу мяч и казались вполне довольными жизнью, даже без звонка на урок. А зал был просторный, с огромными, затянутыми проволочной сеткой окнами до потолка и недавно заново постеленным деревянным полом. Вполне стандартный, в общем-то, школьный спортзал, из тех, в котором многие остаются поиграть ещё в мяч после уроков — если погода не позволяет гонять мяч на улице.

— Пошли, поиграем, может? — толкнул Сифа в бок Каша.

— У меня нога болит, — качнул головой Сиф, массируя под коленом. А то подведёт невовремя — досадно будет. И объяснять неохота…

Каша и это объяснение принял.

Совесть снова запустила свои острые кошачьи коготки в душу Сифа. И она была в своём праве.

Посидели ещё, опять помолчали. Прозвенел звонок, и будто принесённый его затихающим отзвуком, в зал вошёл Виктор Львович, стукнул пару раз в дверь к девочкам и позвал:

— Выходите, все же давно переоделись, я знаю!

В ответ раздалось хихиканье, но дверь не открылась, а чей-то ехидный голосок пропел:

— Ви-иктор Львович, мы ещё не наговорились!

Виктор Львович оглянулся на мальчиков: что, мол, каковы у вас одноклассницы, — и решительно надавил на ручку.

— Не задерживайте урок! — строго рявкнул он в открывшуюся дверь. Девочки с визгом повскакали с матов. Конечно, давным-давно переодетые, но для порядка не прекращающие визжать до тех пор, пока Виктор Львович, демонстративно зажав уши, не отвернулся с кислой физиономией. Только после этого вредные девицы немного убавили громкость.

Тут Виктор Львович опять к ним обернулся и скомандовал со своей непередаваемой интонацией бывалого тренера по боксу:

— Ну! — когда он так говорил, вместо «Ну» получалось скорее «Ны!».

Девочки ещё раз отпрыгнули от него, готовясь снова завизжать, но вскрикнула одна Раста одновременно со звуком треснувшего стекла.

— Зе-еркало, — прозвучал голос девочки на грани плача.

Сиф и Каша вскочили и бросились к ней, наперебой спрашивая:

— Что такое? Что случилось? Что разбилось?

— Зеркало… Рука… — Раста испуганно глядела, как на ладони скапливается кровь из длинных порезов.

Первым опомнился Сиф, схватил её руку, бегло оглядел ладонь и, пачкая пальцы в крови, убрал крупные осколки, не попавшие в порезы. Зеркало висело в раздевалке на стене. По-видимому, отскочив от Виктора Львовича, Раста влетела ладонью в стекло, изо всей силы и с набранным в прыжке немалым ускорением.

— Тише, терпи, Расточка, надо промыть, потом к медсестре, перевяжем. Не сгибай только ладонь, — приговаривал Сиф потом уже на ходу, — а то вгонишь осколки глубже.

Каша, растерянный и несчастный, и обеспокоенный физрук спешили за ними. Урок был сорван, по меньшей мере, на четверть часа.

Раста всхлипывала, но послушно сунула руку под слабую струю воду. Девочка была напугана и плохо, наверное, осознавала, что происходит. Сиф стоял рядом, крепко держал за плечо — вдруг сознание потеряет от испуга? — и глядел на руку. Санинструктором он, конечно, никогда не был, но видел на своём веку столько ран, что сейчас он больше опасался обморока от испуга, чем от боли. Боль, он знал, отключает голову только в самом экстренном случае, когда человек уже вовсе не может терпеть.

Убедившись, что большинство крупных осколков смыто, Сиф всё так же силком потащил Расту в медкабинет. Девочка вела себя очень тихо, ничуть не удивляясь спокойным и уверенным движениям Сифа, который отобрал у медсестры баночку с перекисью и вату и сам аккуратно обрабатывал рану. Расте ощущала, конечно, как жжёт руку, но всё вокруг словно покрылось туманом. От всех органов чувств до мозга, а оттуда до сознания, которое располагалось где-то отдельно, сигналы ползли со средней скоростью улитки на склоне знаменитой горы Фудзи.

Залив порезы приличным количеством перекиси, Сиф наложил мазь и принялся бинтовать. Руки работали твёрдо и споро, совершая движение, которое хорошо знали, и не отвлекаясь на разум. Если внутри Сиф четырежды за секунду успевал выругаться и вздрогнуть от мысли, что переживает сейчас Раста, то внешне мальчик был идеально спокоен. Он знал, что твёрдые руки здесь главное.

«Спец… Ты что, по всему на свете спец? Даже по врачебному делу?» — хотела спросить Раста, глядя на руки, мелькающие вокруг её ладони. Отчего-то было ясно, что Спец делает перевязку отнюдь не впервые в жизни. Медсестра за его спиной тоже глядела и не подавала никаких советов, видя, что мальчик знает, что делает. Раста хотела спросить, открыла даже рот, но не спросила, только задышала чаще — как будто воздуха внезапно в комнате стало меньше. Девочка ещё увидела, что на пороге мнётся серый от беспокойства Каша, а потом лёгким туманом медленно-медленно заволокло всё кругом, скорость мыслей устремилась к нулю… Ещё какое-то время Раста ощущала себя отрезанной от всего существующего мира, затем зрение вернулось, и она обнаружила себя аккуратно посаженной на кушетке всё в том же медкабинете. Спец исчез, как дым. Каша сидел рядом и держал стакан с водой.

— Спец руки мыть. Он только потом заметил, что весь в твоей крови испачкался. Когда бинт тебе запачкал, — кивнул на красные следы на повязке Каша.

Раста зябко обхватила себя руками, стараясь при этом не потревожить забинтованную ладонь, отчего пришлось касаться плеча только запястьем.

— Холодно, — пожаловалась девочка, взяла у Каши воды и отхлебнула, невольно лязгнув зубами по краю стакана.

Вошёл, бесцеремонно подвинув Виктора Львовича, Спец и сел рядом. Раста слабо улыбнулась ему, с благодарностью вспоминая удивительно спокойные движения. Она была «боевой девицей», как выражались учителя, да и медициной не так давно увлеклась — и понимала, что, начни Спец охать и хвататься за голову, было бы ей сейчас сильно хуже. К тому же под натиском холодка мази из ладони потихоньку уходила боль, и это принесло девочке несказанное облегчение.

— Холодно? — спохватился неожиданно Спец. — Тогда давай я тебе куртку принесу. Или лучше пойдём в холл, ляжешь на диване. Чего сидишь тут под цвет стенки, — он кивнул на бледно-зелёную стену медкабинета. — Каша, давай, аккуратно её транспортируем.

— А насколько сильно порезалось-то? — неожиданно подал голос Виктор Львович, о котором все уже благополучно забыли. Обращался он к медсестре, хотя в происходящем она почти не принимала участия.

— Три неглубоких, но длинных пореза, — отозвалась женщина, косясь на Спеца. Тот даже не заметил, помогая Расте встать.

— Виктор Львович, можно мы сейчас с Растой… с Надей посидим, пока она оклемается? — попросил Каша. Раста слабо хихикнула: такой просящий тон был у друга.

Виктор Львович их просто отпустил с уроков, наказав проводить Расту до дома, чтобы с ней ничего не случилось по дороге.

В холле Раста села, закуталась в своё пальто, которое принёс Спец, здраво рассудив, что его джинсовка для этих целей подойдёт меньше. Потихоньку девочку перестал колотить озноб, боль из ладони почти ушла, и Раста сделала утешительный вывод, что жить можно. К тому же в такой компании, как сидящие рядом с ней Каша и Спец.

— Ты здорово в перевязке разбираешься, — сообщила она Спецу, когда наскучило лежать молча.

— А я в мае уезжаю, — невпопад ответил Спец, чьи мысли, судя по всему, были очень далеко отсюда.

— Куда-а? — огорчилась Раста, которой постепенно овладевала мысль, что к началу следующего урока она точно сможет встать и потащить друзей к себе в гости. Было даже обидно лежать и ждать, пока в ушах совсем перестанет звенеть.

— К родственникам, — нехотя ответил Спец, вертя на руке свои большие часы. — С опекуном своим.

— А где у тебя родственники? — тут же поинтересовался Каша, наверное, уже прикидывая, можно ли как-нибудь набиться в попутчики. У него был опыт автостопного передвижения — правда, всего лишь от деревни, где он проводил лето, до ближайшего города и обратно, — и иногда его, что называется, «пробивало» на желания отправиться в какое-нибудь дальнее-дальнее путешествие.

— Я же не местный. В Забол едем, — неожиданно произнёс Спец. Раньше он избегал таких разговоров, и теперь Раста удивлённо на него уставилась.

— Подожди, а как же война? Она вас не затронула? — спросила она, вспоминая, как Спец всегда отшучивался про своих родителей, что «они жили долго и счастливо и умерли в один день».

— Родители жили долго и счастливо, — повторил свою обычную фразу Спец и вдруг, сглотнув, пояснил: — Наверное — долго… И совершенно точно — счастливо. И умерли в один день под артобстрелом нашего района.

Слова прозвучали совершенно обыденно. Словно Спец сообщил, что его родители погостить уехали. Раста даже не сразу поняла, что именно он сказал. А когда поняла — замерла удивлённо, стараясь за удивлением спрятаться от боли и жалости: Спец никогда не говорил о своём прошлом.

— И много у тебя родственников осталось?

— Так, немного. Я не знаю, — отвернулся Спец, в голосе которого проступала явственная досада, что он вообще так разоткровенничался. — Их поди разыщи.

Каша открыл было рот, чтобы ещё что-то спросить, но Раста поняла, что достаточно: ещё чуть-чуть, и Спец замолчит намертво, — и бесцеремонно шлёпнула Кашу по руке. Спец даже не заметил этого, уставившись на циферблат своих часов. Девочке показалось, что друг где-то далеко-далеко в своих мыслях.

— Но ты хотя бы ненадолго? — спросила она, натягивая своё пальто под подбородок, как одеяло.

— Без понятия. Недели на две. У опекуна командировка, вот и берёт с собой, — пожал плечами Спец, отрывая, наконец, взгляд от часов. — А то куда я?

— Жа-алко, — огорчённо протянула Расточка и пояснила: — Я хотела с вами гулять побольше — так тепло ведь будет…

— Нагуляемся ещё, — вступил в разговор Каша, видя, что Спец не торопится отвечать. Тут, прерывая неуютную заминку, прозвенел звонок, и холл быстро наполнился школьниками, часть из которых устремилась к трём друзьям.

— Надо было сваливать раньше, — резюмировал Каша, пока Раста в сотый раз отвечала, что рука почти не болит, домой она пойдёт, а Каша со Спецом — с нею, а Виктор Львович отпустил. Вопросы задавали в различных вариациях и комбинациях, но суть была на редкость скучно-одинакова.

— За чем же дело стало? Свалили сейчас, — сделал встречное предложение Спец, оживая обратно. Вернулся из своих мыслей в грешный мир и попытался здесь задержаться, ухватившись за разговор.

Но когда они вышли из школы, до дома Расты им показалось идти так неимоверно долго и скучно, что девочка сама первая предложила:

— А пойдёмте к прудам!

Оба друга, убедившись, что с Расточкой почти всё в порядке, охотно поддержали идею и немедленно свернули в извилистый и грязный по весне гаражный лабиринт, чтобы срезать дорогу. До прудов шли молча, изредка обмениваясь двумя-тремя короткими фразами ни о чём, но на месте, когда они стояли на берегу заросшего по отмели камышом и рогозом водоёма и подставляли лица ветру, их словно прорвало. Говорили обо всём сразу: о школе и о прогнозе погоды, о проходящих людях, о братьях Расточки, о планах на лето. Ветер принёс редкий в городе, почти не ощутимый запах свободы. Свобода переполняла всех троих и проливалась через край — на проходящих мимо людей, на сухой камыш, в котором шелестел ветер, на идущую крупной рябью воду… Это было само существо беспечной троицы друзей — свобода. Пусть не навсегда, пусть всего на пару минут — потом они вернутся в обычную жизнь, но всё же, всё же…

Тройка пёстро одетых беспечно смеющихся ребят привлекала свою долю внимания. Рослый Каша с буйной гривой до плеч. Раста, чьи расточки сверкали в тёмных прядях вплетёнными в них бусинками. Спец, которого она толкала в бок здоровой рукой, — невысокий, лохматый, в яркой рубашке и тёртых широких джинсах, которые с него не сваливались только чудом и благодаря широкому ремню.

Откуда-то, словно из-под земли, появилась ярко накрашенная женщина с микрофоном наперевес и глазами, словно сквозь прицел: стрельк-стрельк по сторонам. Нацелилась и торопливо, прямо по траве, зашагала к ребятам, вколачивая острые каблучки своих «шпилек» в землю. За женщиной тащился унылый детина с огромной камерой на одном плече и сумкой на другом, с покорностью идущего в поводу большого усталого мерина.

Раста скосила глаза на Спеца: тот отвернулся от приближающейся женщины, стараясь справиться с застывшим на лице угрюмым, незнакомым Расточке выражением. Девочка пихнула здоровой рукой друга в бок, и тот кисло улыбнулся в ответ, но пояснять ничего не стал.

— Добрый день, в эфире по-прежнему наша дневная программа «Эхо мнений», — подскочив к ребятам, затараторила заученный текст женщина, сверкая улыбкой в камеру унылого детины. У того вид был такой, будто он уже третий день без отдыха таскает камеру, сумку и микрофоны по парку, не имея возможности даже сесть на лавочку, перекусить сосиской в тесте или хотя бы минералки хлебнуть. Но он не возмущался, смиренно подпирая штатив камеры.

— Сейчас мы спросим у этих приятных молодых людей, прежде всего, кто они такие, нужно же представиться! — продолжила тарахтеть женщина, загораживая собой микрофон от ветра. Мужчине с камерой пришлось передвинуться, чтобы снова уместить в кадре все лица.

— Кто вы такие, ребята? — женщина сунула микрофон под нос Расте. Та слегка растерялась, но быстро взяла себя в руки, весело подмигнув прямо в камеру:

— А мы, господа хорошие, хиппи! — она встряхнула волосами, откидывая пряди от лица.

— А разве хиппи не… хм, исчезли? — сделала удивлённое лицо женщина, старательно занимая центральную позицию в кадре. Оператор, здраво рассудив, что зрители видят это лицо каждый день и хотят чего-то новенького, осторожно и незаметно перевёл камеру так, чтобы крупным планом была Раста.

— Ничего мы не вымерли! — весело возразил Каша, заглядывая в камеру. Он тоже обладал колоритной и яркой внешностью, поэтому оператор не возражал, хотя Расточка ему нравилась больше.

— Мы как грибы: олдовые, старые, то есть, хиппи исчезли, а мы заново выросли! — пояснила Раста, счастливо улыбаясь. «Если ты горишь, хочется, чтобы остальные зажглись от тебя», — вот и ей хотелось, чтобы ей улыбнулись в ответ.

— Тогда, дорогие хиппи, расскажите для наших зрителей, — стараясь вновь завладеть вниманием аудитории, заговорила корреспондентка, — в чём ваше счастье?

— Наше счастье? — Раста переглянулась с друзьями, подставила лицо и ветру и честно ответила, жмурясь от удовольствия: — Наше счастье — наша свобода! А наша свобода — в нас самих!

— Свобода? — озадачилась корреспондентка. Ей хотелось чего-нибудь поконкретнее или, ещё лучше, поскандальнее. Особенно от хиппи — под этим словом, правда, обычно объединяли любых «неформалов», а не только юных и ещё только разбирающихся в собственном движении «детей цветов». Но она мужественно принялась развивать тему: — То есть, хиппи по-прежнему выступают за мир без границ и законов?

— Мы не выступаем. Мы живём, — поправил Каша неожиданно серьёзно, вздохнул и объяснил, со своим непередаваемым пафосом в глазах: — Свобода — это… когда ветер подхватывает тебя и кружит, как сорванный с ветки лист. Когда природа вокруг тебя не тяготится присутствием человека, а человек не заставляет её приносить ему выгоду! Свобода — это когда ты счастлив просто оттого, что ты и твои друзья есть на земле, оттого, что ты можешь сделать мир вокруг чуточку прекраснее…

Каша не стремился к патетике. Он просто так говорил — и так верил. На самом деле. «На полном серьёзе». Если Спец просто любил говорить «по-книжному», вполне осознанно, то Каша — он так просто жил.

Вокруг друзей плескался ветер, который принёс им запах свободы. Счастье, обычное счастье четырнадцатилетних подростков, отражалось в пруду, в небе, в проходящих мимо или останавливающихся из любопытства людях, в усталом операторе с камерой. Раста, Каша, даже Спец улыбались, смеялись, что-то поясняли, с упоением вдыхая щекочущий где-то под сердцем запах свободы.

Когда корреспондентка унеслась дальше разыскивать «эхо мнений разных людей» о том, в чём же счастье, на ходу воюя с поставившем ультиматум «Или сейчас заворачиваем перекусить, или я ничего не снимаю» оператором, Раста звонко рассмеялась, схватила Спеца за руку и закружилась с ним, второй рукой подхватив под локоть Кашу.

— Мне хорошо, хорошо! — проговорила она сквозь смех, потом вдруг притормозила и, посерьёзнев, взглянула на Спеца: — Эй, ты чего?

— Чего я? — с излишним недоумением спросил Спец, и Раста не поверила, что он не понял, о чём речь.

— Ты такой… напряжённый. Что случилось? — девочка попыталась поймать его взгляд — всё-таки, друг был её немножко ниже, — но не смогла: Спец уткнул взгляд в свои часы.

— Не люблю… корреспондентов, — поморщился он, вспоминая что-то. Раста могла только догадываться, что воспоминания эти много раньше их знакомства.

— Среди них слишком мало людей. Всё пираньи с хищными улыбками до ушей да стервятники-перелётки… — чуть слышно пробормотал Спец, словно надеясь, что Раста ничего не услышит, не поймёт, не обратит внимание. Но она услышала, обратила внимание, поняла. Поняла, что Спеца надо срочно вытаскивать из пучин воспоминаний, куда он так старательно себя загоняет. Сказано — сделано:

— Всё, забыли! — решительно заявила девочка. — Пойдёмте куда-нибудь. Здесь слишком людно.

Она потащила приятелей вперёд по тропинке, чувствуя себя толкачом баржи: маленьким, беленьким, упрямым и похожим формой на какой-то ботинок. Толкач старательно буксировал две своих «баржи» вперёд, к той части пруда, где тот вытягивался в недлинную речку, протискивался под узким круглым мостом и снова разливался. В Сетуньском парке можно было найти множества укромных уголков, поэтому Раста не сосредотачивалась на цели, тропинка сама ложилась под ноги.

Ветер вокруг пруда гулял всегда неслабый — осенью так вообще над деревьями взмывали десятки воздушных змеев. Сейчас, в апреле, змеев было немного — только где-то вдалеке парил над деревьями ярко-красный треугольник, — и ветер носился свободным взад-вперёд, словно малыш-шалунишка, подхватывал разный немногочисленный мусор и с упоением шуршал в камышах, воображая себя великим музыкантом.

Пока друзья шли до моста, в чьём-то кармане зачирикал синтетической птичкой телефон, и это прозвучало так же дико среди посвиста настоящих птиц и шороха камыша, как крики пролетающих фламинго над деревней. Трое ребят привычным жестом похлопали себя по карманам, разыскивая источник звука. Телефон чирикал у Спеца.

Мальчик с кислой миной открыл «послание», но тут же недовольство на лице сменилось сначала просто облегчением, затем искренним восторгом. Раста не удержалась и попыталась прочесть, что же там такое написано. В сообщение значилось всего одно слово: «Отгул». Что это означало, девочка не поняла, но обрадовалась за Спеца: она же видела, что для него это приятное известие.

Раста любила вот так гадать, что происходит в голове у её друзей. Выросшая в компании старших братьев, она всегда предпочитала общество мальчиков, чувствуя среди одноклассниц себя неуютно. С мальчиками было хотя бы изредка понятно, что ими двигает. Что двигало девочками, Раста разобраться не могла даже на примере самой себя. Обычно, конечно, сваливала на то, что пример попался ей неудачный, но всё равно не могла спокойно дружить с теми, чьи мысли просто порою не понимала.

А мальчики… что мальчики? Ну, Спец, ну, Каша. Конечно, не так-то просто их понять, но можно попытаться… И где-то впереди поджидает успех.

Ну, или хотя бы можно поиграть в угадайку: что там в их головах? Чем мысли заняты? Игра без начала и конца, превращающая дружбу в увлекательную головоломку…

Сейчас друзья брели по дорожке мимо пруда, и Раста строила десятки предположений, что происходит в голове у Спеца, всё думающего о чём-то и периодически окончательно вываливаясь из этого мира. Её уже начало слегка раздражать, что ни одно из предположений не казалось ей достаточно достоверным, и постепенно это становилось, наверное, всё более и более заметно.

— Что с тобой? — удивился Каша. — Рука болит?

— Не-не, почти что нет, — замотала Расточка головой, стараясь не вспоминать о руке лишний раз. Как встанет перед глазами измазанная словно бы в краске ладонь… Как Спец смог остаться таким спокойным?!. И вот, опять она не понимает. Ну что же это такое, что за загадки?!

— Ты осторожнее с ладонью. И если что — лучше сразу в травмпункт обратись, — посоветовал Спец, огляделся с лёгким удивлением — «мама, где я, кто все эти люди?» — и снова исчез из этого мира.

Раста шла рядом с ним, чувствую его горячие пальцы на своём запястье, и гадала: в какие же глубины забирается сознание Спеца в такие моменты? Он вспоминает родственников? Или, может, пытался представить, где их искать?.. Порою, правда, Спец, казалось бы, полностью выныривал сознанием на поверхность, оглядывался, пытался ухватить нить разговора, но, поддакнув пару раз, снова срывался куда-то в глубину. Раста пока это терпела, но пару раз уже не выдерживала, теребила за рукав и задавала вопрос, любой, пришедший в голову. Один раз хотела узнать время время, другой — поинтересовалась, похож ли шорох камыша на музыку, а теперь просто прямо спросила, о чём он думает.

Вопрос застал Спеца врасплох. Мальчик поглядел на свои часы, с трудом восстановил нить своих рассуждений — это всё легко читалось по его лицу — и, сам себе удивляясь, ответил, что думает о бабушке Расты.

— Представляешь, что она скажет, когда я домой с такой рукой приду? — скрыла разочарование, что совсем промахнулась с предположениями, Раста.

— Охнет и заявит, что никогда не пустит тебя больше на физкультуру, а потом возьмёт с тебя слово, что ты никогда отныне не будешь прыгать рядом с зеркалами, — предположил Спец с рассудительной и задумчивой интонацией самой Расты. — Если, конечно, ты не наскочишь раньше неё на деда.

С дедом Расты у Спеца были странные отношения. Вроде бы что может быть проще: интересует человек — так зайди, познакомься поближе, поговори. Но Спец отмахивался и ни разу так и не собрался. Словно боялся чего.

— Ну да, деда, конечно, защитит, но баб это не остановит… — рассудила Расточка, отбрасывая снова куда-то не туда сползающие думы.

— «Это же просто невозможно! Надежда, ты же уже не ребёнок, будь аккуратной!» — передразнил бабушку Каша, и друзья расхохотались.

— Не передразнивай старших, это по меньшей мере невежливо! — возмутилась Раста, отсмеявшись, и решила, что, пожалуй, с друзьями ей невероятно повезло. Каким-то чудом они, вопреки всякой логике и здравому смыслу, вообще поссориться не могли. Словно заранее, авансом, прощая друг другу любой, даже самый идиотский поступок. Обычно ссоры происходят, когда аванс подходит к концу и приходит время спрашивать счёт, когда друзья становятся некоторой твоей собственностью, — тогда уже ты перестаешь бояться потерять дружбу и начинаешь требовать отработать аванс. А это заранее тупиковый путь — ведь точно такой же аванс был выдан тебе. И где он теперь?..

У Расты, Каши и Спеца аванс отчего-то не кончался уже шестой год. Его в своё время не уменьшило ни заявление Расты, тогда ещё Нади: «Ребят, я хочу быть хиппи!», ни постоянные исчезновения Спеца после школы. Раз за разом случались события, ставящие дружбу под угрозу, но прежде, чем ссора появлялась даже просто в перспективе, любой из них был уже готов простить и отвести опасность.

Из-за чего каждый из них стал хиппи, до того момента даже не обсуждая никаких мировоззренческих вопросов? Раста, принёсшая эту идею первой, просто столкнулась, гуляя по Старому Арбату, с компанией длинноволосых ребят, весёлых и открытых, самих пока плохо понимающих, что стоит за всеми этими пацифами и феньками. Столкнулась, полезла знакомиться, выслушала кучу красивых слов — и запала. Завела знакомых, какое-то время гуляла с ними, деля время между новыми и старыми друзьями, пока, наконец, не объявила Саше и Сифу о своем мировоззрении. На удивление, заинтересовался замкнутый и вечно хмурый Сиф, он потянулся ко всему этому жадно, словно найдя что-то, что долго уже искал. Саша, уже тогда щеголяющий своим «съедобным» прозвищем, воспринял всё гораздо спокойнее. Но со временем втянулся и он. Полюбил. Принял…

Каждый нашёл что-то своё.

— Раста! Хеллоу! — послышался вдруг впереди радостный, хрипловатый девчачий голос, отвлекая Расточку от воспоминаний. По дорожке друзьям навстречу шагали четверо, в ком они признали своих арбатских знакомых. «Арбатские» были всё такие же, всеми силами старающиеся выделиться и показать, что они самые-настоящие хиппи, которым никакие законы не указ. По рукам гуляли какие-то мятые, словно вручную скрученные сигареты, несмотря на то, что у застуканных с курением младше восемнадцати могли возникнуть крупные проблемы — и у их родителей тем паче, — а среди четвёрки восемнадцать уже было только двоим: гитаристу Костянику да Гаву, что шагал посерёдке. Невысокий для своего возраста парень с резкими движениями и томным прищуром звезды шансона — Расточка, хихикая, рассказывала, что по нему сохнут сразу несколько девчонок, но Гав ни одну из них не выделяет особо. Он был похож на молодого пса какой-нибудь «комнатно-выставочной» породы — йорка, например. Ещё почти щена, только-только вошедшего во «взрослую» жизнь. Резкие движения, неуверенность, скрытая за небрежностью и высокомерный вид тогда, когда надо либо признаться, что дурак… либо не признаться.

Курил он неторопливо, обстоятельно и глубоко затягиваясь, со смаком выпуская дым из уголков рта. Спокойно, с ленцой давней привычки. Поговаривали, что Алексей Гаев был сыном того самого Гаева из Совета и поэтому не боялся проблем с представителями закона. Впрочем, зато наверняка боялся отца, славящегося своим круты нравом…

Следом за Гавом, придерживая висящую на ремне через плечо гитару, шагала скромная улыбчивая звезда Старого Арбата — Костя по прозвищу Костяник. Он изредка брал у кого-нибудь сигарету, затягивался и возвращал владельцу. Сердечная улыбка и безумный взгляд творца. При виде него Раста невольно заулыбалась — где Костяник, там и его колдовские песни. А где его песни, там и само сказочное волшебство настоящего Дара.

Компании поравнялись и остановились у скамеечки, словно у госграницы, разглядывая друг друга. Улыбались, слегка удивлённо и недоверчиво.

— Хотите? — хриплая девушка с предупреждающим окружающих прозвищем «Креза» протянула Расте пачку сигарет. От Крезы несло не привычно-табачным запахом, а чем-то сладковатым, в чём Раста, обмерев, признала то, что в среде хиппи звалось невинным, бытовым словом «укроп».

Младшие, «местные» ребята неуверенно замерли. Уже не в первый раз они попадали в такую дурацкую ситуацию, когда совершенно не хочется выглядеть маленьким примерным ребёночком, но ради этого курить…

Первым сориентировался Спец:

— Нам сейчас проблемы не нужны, — он указал подбородком на идущего мимо полицейского. Очень вовремя идущего, на взгляд Расты. Тот, молодцеватый унтер лет двадцати пяти, покосился на разномастную компанию, повернулся было к ним, но те сориентировались быстро, и сигареты как по мановению волшебной палочки исчезли. Прямо-таки растворились в воздухе. Унтер некоторое время задумчиво глядел на хиппи, но потом повернулся и пошёл дальше. Подумаешь, дети в парке.

— Андерстэ-энд, — Креза незаметно выкинула окурок в мусорку у скамейки. Нежелание иметь прямо сейчас проблемы она понимала лучше, чем нежелание курить. — А мы вот, гуляем тут. Хорошие здесь лужи. Все пиплы такие тихие, культурные, никто не возникает на тему поведения… И, главное, полицаи над душой не стоят, не принюхиваются и не бегают за тобой, как навязчивые ухажёры…

— Слушай, Креза, ты с поведением тут всё-таки поаккуратнее, а? — тут же напрягся Спец, которого, как знала Расточка, дико раздражали — без объяснений — запах «укропа» и вообще сама идея его «покурить» у кого бы то ни было. — Вы свалите и всё, а нам-то здесь ещё гулять и гулять. И нам не нужно, чтобы на нас орали только за то, что мы хиппи, и требовали родителей за одну длину волос.

Ну, последнее ему не грозило. Ни родителей, ни «хипарской» гривы у него не было.

— Ты чего лезешь-то? Никто орать не будет. У вас тут слишком культурные пиплы. Эта, как её, интеллигенция, — тут же выдвинулся к Крезе Гав. Проницательная Расточка тут же поняла, что очередной эпизод драматического мексиканского сериала «Весеннее обострение кошачьей любви у Крезы» не за горами — похоже, на сей раз вторым действующим лицом предстоит стать именно Гаву.

— Расслабься, малыш Спец. Покури, распахни сознание навстречу добру и счастью…

А ведь Гав прекрасно знал, что из троих «сетуньских» хиппи Спец был самым непримиримым противником «травы».

— Знаешь, мне хватает своего сознания, — Спец явно и старательно сдерживался, чтобы не превратить встречу в драку.

— Пойдёмте куда-нибудь! — тут же пришла ему на помощь Расточка. — А то чего торчим на дорожке, людям мешаем…

Гав и Спец обменялись многообещающими взглядами и отвернулись друг от друга.

— Ну, пойдёмте, — тихо сказал Костяник, до этого момента молчащий.

— А Кай с Гердой где? — чтобы развить успех, попыталась сменить тему Раста, когда они всей компанией отправились на берег пруда.

— Кай работает, Герда к родителям своим поехала, — пожал плечами Костяник. Четвёртый человек из их компании — долговязый парень по прозвищу Студент — шёл вообще молча. Звали его Студентом, хотя вступительный экзамен в геологический он завалил, до сих пор, просто за один факт, что он так рвался поступать в институт.

— А Кима?

— Не знаю, — Костяник покосился на Студента, сосредоточенно пыхтящего сигаретой. — Давно её не видел…

Раста погрустнела — с Кимой они были подругами, с самого-самого начала, когда Надя только появилась на Арбате. Вздохнула и обеспокоенно сказала:

— Надеюсь, с ней ничего не случилось…

— Да что с ней случится, это же Кима, — Костяник улыбнулся и покровительственно положил ей на плечо ладонь. Каше и Спецу одновременно почему-то сразу захотелось взять Расту под руку, из-за чего Костяник был старательно оттёрт в сторону. Переглянувшись с некоторым удивлением, ребята так и пошли, словно охраняя Надю, которая только хихикнула. Пока мальчишки не вздумали охранять её друг от друга — она не собиралась вмешиваться. Да и вообще, в глубине души Расточка понимала, что ей… приятно. И самую капельку захватывает дух, и где-то под рёбрами становится тепло-тепло. А когда она сталкивалась со Спецом или Кашей плечами, то даже горячо — и от этого ёкало сердце.

Устроившись всей большой компанией на склоне берега, хиппи побросали на землю куртки и кофты и устроились на них, глядя, как чуть ниже, почти под ногами плещется вода. Некоторое время было тихо — и даже мирно. Потом Костяник дотянулся до своей гитары и задумчиво провёл по струнам рукой. Гитара отозвалась ровным строем — по крайней мере, на слух Расточки.

Все, как один, повернулись к певцу.

— Сы… сыграй, а… — озвучил общую просьбу Студент.

— Что сыграть?

— Не зы… знаю, — Студент, стесняющийся того, что он заикается, уставился на плывущую по пруду утку и снова намертво замолчал.

— Ну даже не зна-аю… — задумчиво протянул Костяник и вдруг с лукавством скандинавского бога Локи взглянул на Расточку. — Разве что… — он напел что-то про себя, сыграл три-четыре аккорды и улыбнулся: — Разве что экспромтом сочинить что-нибудь…

Он помолчал для пущей торжественности, подождал, пока все замолкнут, и запел своим сильным, колдовским голосом, и, хотя пел он явную чушь, остальные замерли, слушая:

— В лунных лучах стою под балконом,

О, донна, без вас мне темно… — он лукаво взглянул на Расточку, хотя, правда, ту больше занимало то, что Каша щекочет ей шею травинкой. Нет, песню она слушала и взгляд чувствовала, но…

— Быть может, достал вас за эту неделю,

Но сердце сгорает огнём! — не сдавался Костяник, судя по паузам — сочиняя песню на ходу: — И, э-э… пока лунный свет задремать вам мешает,

Я стою, я пою под окном

И вам серенаду любви воспеваю,

Ведь сердце сгорает огнём!

Молю вас, мне сердце своё отворите,

О, донна, как в вас я влюблен!

Я ради любви сотворю, что угодно,

И сердце сгорает огнём!

Прошу, прикажите, исполню желанье,

Любви буду верным рабом…

Увы мне, увы: в ответ мне молчанье…

А сердце сгорает огнём…

Вот выйдете утром из дома к подруге,

А тут горстка пепла в пыли!

Ах, как же так вышло?.. От любви догораю!..

И сердце… сгорело! В груди!

На этой трагично-пафосной ноте, торжественно сыграв ещё пару аккордов, Костяник замолчал. Потом поглядел на Расточку и сделал печальный вывод:

— Ну вот, я им серенады на ходу сочиняю, а они — человека убить пытаются.

Расточка на секунду отвлеклась от попыток отобрать у Каши травинку — что уже привело к обычной куче-мале из всех троих друзей — и удивлённо отозвалась:

— Да не убиваю я его…

И только потом сообразила, что, выходит, серенада посвящалась ей.

Куча-мала распалась. Каша и Спец переглянулись и, не сговариваясь, подняли взгляд на Костяника, безмолвно требуя объяснений.

Музыкант молчал, но губы у него смеялись.

— Ко-ость… Спой лучше что-нибудь мирное. Про пацифики, — посоветовал Спец подозрительно дружелюбным голосом.

— Чего тебе мирного спеть, маленький спец по большой забольской войне? — усмехнулся Костяник, сорвал растущую под рукой ромашку и, пользуясь тем, что Спец после его слов о чём-то надолго задумался, протянул цветок Расточке. Та фыркнула, но цветок взяла.

— Спой про серый город, — попросил, наконец, Спец тихо и сипло. — И про детей цветов, — кажется, он даже забыл, что минуту назад сгорал от ревности и пытался испепелить Костяника взглядом.

Он и сам иногда не мог объяснить, почему ему так нравилась эта песенка. Костяник хмыкнул и ничего не сказал, только провёл тихонько по струнам, взяв первый аккорд.

— А может, — раздался мурлычащий, вкрадчивый голос Крезы, — лучше про любовь?

— Отвали, — попросил Спец, не выдержав. Испортить такой момент!..

— Эй, эй, — вмешался Гав. Пока Креза молчала — он был спокоен и в целом доволен ситуацией, но когда она снова начала откровенно заглядываться на «малыша Спеца», а тот — резко ей отвечать, Гав счёл своим долгом вмешаться: — Чего ты к Крейзи цепляешься?! Ты не один здесь, чтобы решать, чего слушать!

Костяник неожиданно резко хлопнул по струнам, встал и принялся убирать гитару в чехол. На недоумённые взгляды, он сердито ответил:

— А я не караоке, чтобы заказывать песни.

— Ну, Костяник, — капризно надула губки Креза. — Тебе поаплодировать? Попросить на бис? Воспеть дифирамбы… Ты же у нас звезда, без вопросов!..

— Накуриться и забыться, — буркнул Костяник, но видно было, что даже такая грубая лесть ему приятна.

— Ну так кури! — возликовала Креза и переключилась на Спеца: — А ты не будешь? Поверь, сразу исчезнет такое, м-м-м… выражение с фэйса… И мир станет свободным и таким лёгким… — она постаралась предать голосу эту самую лёгкость, но хрипотца мешала.

Спец не поморщился — лицо у него просто застыло маской, словно он отгородился от всего мира. Но взгляда не спрятал:

— Нафиг мне ваш укроп, мне и без него проблем хватает… — он вспомнил, что хотел в Управлении Крёстному на письмо ответить, да и дел, по идеи, много, хотя командир и отпустил его сегодня погулять. Выбросить всё это из головы никак не получалось. И тревожно было на душе — хоть действительно возьми и закури!.. Но нельзя. Уж точно никак нельзя. Недостойно… офицера.

Он впервые столкнулся с тем, что в хиппейской компаний думает о своём звании. И стало даже как-то противно на душе, гадко, словно то, что он в Управлении говорил Станку, было неправдой.

— Эй, — окликнула обеспокоенная такой резко паузой и переменами Расточка, — Спец?

— Всё путём, — солгал юный фельдфебель. — Это просто ветер стих.

Глупость — но Расточка неуверенно улыбнулась и не стала расспрашивать дальше. Сиф видел, что ей ужасно хочется — и что она убеждает себя, что всё в порядке.

Господи, спасибо тебе за таких друзей. Которые нутром чувствуют, о чём спрашивать нельзя, и так легко прощают паузы и молчание…

И Сифу вдруг захотелось Расточке всё-всё рассказать. Ну или хотя бы… хоть что-то. Сложно, когда тебе так доверяют, — хочется соответствовать.

— Ну, малыш Спец, выше нос, посмотри, какие прекрасные вокруг пиплы, — постаралась в свою очередь отвлечь мальчика от каких-то незначительных, с точки зрения девушки, переживаний Креза. — Посмотри на меня!

Сиф поднял на неё скучающий взгляд:

— Отвали, а?

— Эй, это почему? — надула губы Креза. — Это на тебя так ваша лужа плохо влияет? На Арбате ты веселее!

— Здесь отличный пруд, — обиделась Расточка.

— Именно, — поддержал Сиф, обещая себе, что расскажет Расте… ну, что-нибудь — обязательно. И Каше. И объяснит хотя бы, откуда Станок его знает… И Котомин… — Отличный пруд. А если не нравится — ну и иди на свой Арбат.

— Ты чего лезешь к Крейзи? — вполне ожидаемо вступился за девушку Гав.

— Да он просто смущается меня, — невпопад хихикнул Креза, глубоко-глубоко затягиваясь. — Правда, малыш Спец?

— Крейзи, русским языком тебе говорю: отстань! Или тебе по-английски? Как его там… Вуд ю лайк то лив ми, это… элоун?

Называть ему Крезу «Крейзи», как это делает Гав, похоже, было ошибкой.

— Отстань от неё! — в огне ревности сгорело всё благодушие Гава. А может, просто выветрился из сознания сладковатый запах «укропа», создающий такое весёлое и лёгкое настроение… По всему судя, Гав теперь искал повод для драки. Он даже встал, сердито скинув свою «фолковую», на зависть всем девушкам, сумку с плеча на траву.

— Да я-то что, не лезу я, — пожал плечами Спец. Раста вдруг сообразила, что он ничуть не боится возможной потасовки. Хотя разница в росте почти в полметра — Гав был под два, а Спец, согласно данным косяка на кухне Расты, умещался в сто пятьдесят два сэ-мэ вместе с тапочками — вряд ли создавала особые преимущества, скорее наоборот. Да и возраст… Три года — это немало.

— Ты-то ничего, но на Крейзи не наезжай, андерстэнд? — предупредил Гав, который даже слегка удивился, что Спец не испугался.

— Не ругайтесь, чего вы всем настроение портите! — возмутился Каша, толкая Спеца в бок, но безуспешно. Его друг не собирался отступать. Раз заведясь, он уже не мог спустить пар без точки приложения этого самого пара. Мотоцикл обзавидовался бы такому устройству.

— Я не наезжаю на Крезу, — мягким голосом сказал Спец, тоже медленно поднимаясь, но Расте этот голос совершенно не понравился. Незнакомый тон, опасный… Надо было срочно спасать положение, а вот как?

Креза не уловила ситуации, убедилась, что «стража порядка» на горизонте не заметно, и затянулась новой сигаретой — на сей раз, кажется, простой. Прикуривать ей, разумеется, необходимо было исключительно от зажигалки Гава. Никакие другие для этой цели не подходили. Мимолётно потёршись щекой о щёку парня, Креза хрипло рассмеялся и провокационно воскликнула:

— А тебе так идёт сердиться, малыш Спец!

Расте подумалось, что будь Спец псом — он бы даже ухом не повёл в сторону Крезы. Большой такой, почти взрослый щен овчарки или какой-нибудь другой служебной собаки. Серо-бурый, остроухий — может, уши для пса даже крупноваты — и топорщащий шерсть на загривке…

Раста не заметила, что чем больше придумывала деталей, тем сильнее Спец-пёс смахивал на какого-то степного волка, и уж тем паче вряд ли задумывалась, что под такое описание подходил зверь, по-забольски зовущийся «скалем».

… Гав напрягся и грозно отбросил окурок, который до этого момента крутил в руках. Наверное, по крайней мере, это была угроза, но Спец как-то нехорошо прищурился и негромко произнёс:

— Не сори.

Уши шакала плавно прижались назад, сердито, но пока ещё не агрессивно — так, последнее артиллеристское предупреждение.

— Чего? — не оценил Гав, рассматривая это, как долгожданный повод к драке.

— Повторяю для мотострелковых: не сори в парке.

— Да какой это парк, май диар френд! Это несколько луж и дорожка кругом них!

— А я сказал: не сори.

— Малыш Спец, ты записался в последователи Гринписа? А туда девушек ведь берут? — промурлыкала Креза. — Я с тобой хочу…

— Креза! — Раста сама не поняла, что её так рассердило. Креза как кошка — постоянного объекта воздыхания не имела и влюблялась мгновенно и в кого попало. Это терпели, зная, что долго это не продлится. Но чтобы таковым стал Спец!..

— Мест нет, — нехорошо усмехнулся Спец, ничего не имеющий общего с беспечным и мирным мальчишкой, которым был совсем недавно. — Так что уволь, Кре-ейзи, но ты мне нафиг не нужна.

— И куда же я? — глубоко несчастным голосом спросила Креза. Причём, вполне возможно, для неё отказ действительно мог быть настоящим горем. Чтобы влюбиться, много времени ей не требовалось. Несколько взглядов, и…

— К навке на болото, — посоветовал Спец.

— Да ты..! — не выдержал Гав, у которого не только девушку почти увели, но ещё и оскорбляют её вдогонку.

Каша не успел схватить Спеца за руку: тот плавно отошёл в сторону, одновременно с этим пропуская удар Гава мимо себя, а затем резко сократил дистанцию, не давая противнику снова широко замахнуться, и ухватился одной рукой за ворот, другой за рукав, цепко, как клещ. Он не собирался бить. У него были, похоже, свои планы на борьбу с Гавом.

— Останови их! — беспомощно глядя на набирающую обороты драку, попросила Раста у Крезы.

— Так за меня же дерутся! Клёво! — не согласилась девушка, выдыхая облачко сладковатого дыма.

— Да уже не за тебя!

— В таком случае они оба психи, — убеждённо вывела Креза. — А психов останавливать себе дороже.

— Шухер! — первым заметил скорым шагом идущего к ним полицейского Каша. Проблемы обещали быть крупными: беспорядок в парке, сигареты, а то и «укроп» — так просто не отвертишься. Драка на секунду прервалась, а затем Спец ловко вскочил с земли, следом поднялся Гав, на мгновенье противники и их друзья замерли, глядя друг на друга, — а потом все семеро дали стрекача в разные стороны, как перепуганные зайцы. Уже на бегу Раста заметила, что у Гава разбита губа, а Спец целёхонек.

… Они побросали на траву куртки и повалились, тяжело дыша после бега. Арбатская четвёрка куда-то благополучно рассосалась. «Страж порядка» посвистел какое-то время в след, но гоняться по парку, разумеется, не стал и спокойно ушёл своей дорогой, так и не узнав, что это не просто «дети подрались»… Ну а с его уходом опасность отступила. Вокруг друзей высились густые кусты сирени, надёжно скрывая их от лишних глаз.

— Что может перечеркнуть дружбу? — спросила у неба в редком кружеве облаков Раста, когда все трое отдышались.

— Предательство, — отозвался Спец задумчиво — на самом деле он думал, как бы начать разговор о себе и командире, но не знал, о чём вообще говорить, а о чём молчать.

— Но ведь мы продолжали дружить, когда я больше гуляла не с вами, а с, — Раста сделала неопределённый жест рукой, имея в виду друзей с Арбата. Задумчивый Спец был явлением довольно обычным, поэтому удивления не вызвал. Особенно после драки…

— Предательством было бы, уйди ты с ними гулять, договорившись перед этим, что встретишься с нами, — поправил Спец, а Каша дополнил:

— К тому же это лишь может перечеркнуть, а не перечёркивает со стопроцентной вероятностью… И вообще, дружба существует, только потому что друг друга терпим.

— Но до каких пор ты призван прощать ради дружбы? — не унималась Раста.

— Пока хочешь, чтобы прощали тебя и вопреки всем твоим поступкам с тобой общались, — жёстко заключил Спец. Раста и раньше замечала за ним обычай обвинять прежде всего себя. Наверное, так проще жить.

Вдруг Спец повернулся на бок и невпопад спросил:

— Как рука, Расточка?

— Болит, — удивлённо ответила девочка. — Но не сильно, только когда касаюсь ей чего-нибудь. А так мазь помогает, спасибо.

— Да не за что, — фыркнул Спец. — Главное, промыли и вовремя наложили. Дальше уже всё дело за тобой.

— Дружба существует до тех пор, пока все готовы прыгать вокруг тебя с тем же воодушевлением, с каким ты готов прыгать вокруг остальных, и при этом ты не требуешь от них большего воодушевления, чем твоё, — вдруг ёмко изрёк Каша.

Спец молча показал ему большой палец, не желая ничего к этому прибавлять. Из них троих Каша лучше всех умел формулировать бродящие меж ними мысли.

Раста некоторое время молчала, обдумывая сказанное и примеряя это к себе. Зацепившись за эту мысль, у неё всплыл ещё один вопрос, который она, баюкая вновь разболевшуюся руку, решила тоже озвучить:

— Но это — дружба близкая. А обычная?

— Обычной не бывает. Остальное — это просто хорошие отношения с хорошими знакомыми, — выразил свою точку зрения как всегда категоричный Спец. Более мягкий Каша промолчал.

— Хорошие отношения… — словосочетание показалось Расте слишком сухим, бумажным, и ей захотелось спорить: — Высокий накал дружбы — редкость. Исключение!

— А у нас? — задал каверзный вопрос Спец, улыбаясь.

— Мы тоже исключение, — не смутилась Раста.

— Так на каждого человека, если он захочет и постарается, найдётся такое исключение, — парировал Спец, косясь на Кашу. Тот молчал, не торопясь изрекать новое откровение. Похоже, в откровении пока не было необходимости.

Раста не сумела возразить, поскольку сама в глубине души так думала. И был здорово узнать, что эта мысль живёт не только в её голове. Но разговор хотелось продолжить, поэтому Раста задала ещё один вопрос, на сей раз много менее абстрактный:

— Почему ты дрался с Гавом?

Ей на секунду показалось, что сейчас Спец нахмурится и, потемнев лицом, скажет: «Потому что он слишком громко гавкал». Раста открыла уже рот, чтобы сказать, что это слишком грубо — так говорить, — но Спец бесстрастно ответил совсем по-другому:

— Потому что дружба с ним у меня кончилась.

— Почему?

— Не люблю людей, которые не видят за человеком право поступать иначе, чем им кажется верным, — всё так же спокойно признался Спец. — Я не хочу с той компанией больше дружить.

— По весне, пока в Крезу не влюбится кто-нибудь, она злая. Как только влюбится какой-нибудь несчастный, она утрачивает человеческую логику… — поделился вдруг наблюдениями Каша, до этого крайне неохотно всегда обсуждая других людей.

— Кре-ейзи, — насмешливо протянул Спец, растягивая слово на тот же манер, что это делал Гав. — Чего с неё взять. Просто за год у неё всё это ещё усилилось. Что же будет ещё через год…

— Злые вы, — надулась Раста. — Мальчишки…

— Факт остается фактом: дружба, я и Креза-с-Гавом — понятия, совместимые только попарно, — заупрямился Спец.

— Ты Гаву губу разбил, — вздохнула Раста, понимая, что мальчишек не переспорить. Они, как петухи, готовы ссориться с кем-нибудь постоянно.

— Не будет курить какое-то время. Ему полезно, — не смутился Спец.

— А он тебя не задел?

— Я маленький. Он промахнулся, — подозрительно легко нашел объяснение Спец. Вообще-то, тему своего роста он не любил затрагивать. Наверняка переживал.

— Разве размеры противников так важны? — удивилась Раста на всякий случай, чувствуя, что Спец может сказать о себе что-то ещё.

— Размеры важны только при выборе обуви, — Спец остался всё таким же невозмутимым. Признаний он никаких так и не сделал.

Разговор стих на некоторое время. По лицам друзей Раста прочла, что оба они забрались куда-то в свои мысли и не хотят оттуда вылезать. Прекрасно, тогда и она о чём-нибудь подумает. И не о странном поведении Спеца, не о том, что он так мало похож на хиппи, а Станок столь странно на него на уроках смотрит. Не о друзьях его опекуна, сплошь военных — например тот Котомин, который периодически подкидывает Спеца до метро на машине… Лучше думать, например, о том, что планы на май меняются, раз Спец уезжает… туда, откуда, наверное, сбежал в ужасе, когда был ребёнком. Правда, говорят, сейчас в Заболе всё мирно и никаких конфликтов… Но какими же должны быть воспоминания Спеца, чтобы он так менялся в лице, когда речь заходит о Заболе?

… И не оттуда ли его такое странное отношение к военной теме — от фанатичного увлечения, упоения пацифизмом несколько лет назад до нынешнего молчания и попыток спрятать взгляд в часах. Офицерских, как у того Володиного друга, который с братом Расты в том году приезжал, двадцать девятого мая праздновать какой-то свой, армейский праздник. И Слава к ним выбрался вместе с молодой женой, Таней… Он не служил, но брат ему это простил, заявив, что до первого ребёнка они с Таней молодожёны, а молодожёну служить никак нельзя…

Мысли у Расточки разбегались и прыгали с темы на тему. Пока они окончательно не ускакали в семейные дебри, Раста села и спросила и Спеца:

— Слушай… А чего ты такой сегодня?

— Какой? — лениво спросил расслабившийся было Спец.

— Ну… слишком воинственный для пацифиста.

Каша неожиданно тоже сел, и от этого Спец смутился и сипло, словно у доски перепугавшись, отозвался:

— Да так… Это из-за поездки.

— А Станок?

— Он просто опекуна знает.

Некоторое время друзья напряжённо молчали, глядя друг на друга… А потом вдруг расслабились и улеглись, головами касаясь друг друга, словно трёхконечная звезда. Всему своё время… А дружба может простить многие тайны.

… Солнце сквозь быстро несущиеся облака приятно грело лицо. В кустах заливались птицы. Запах свободы из ветра никуда не исчез, но стал не таким дразнящим, не сводил с ума, а просто наполнял что-то внутри, как воздух наполняет яркий воздушный шарик. Даже на губах Спеца появилась неуверенная улыбка.

— Сколько времени? — просто так спросил он, хотя часы были у него на руке. На них Раста и поглядела, приподнявшись, чтобы ответить:

— Половина четвёртого.

Улыбка с губ Сифа сползла — безо всякой на то причины. Он почувствовал вдруг, что у шарика, наполненного газом под названием свобода, на конце верёвочки висит странный груз. Это был груз воспоминаний и страха перед будущим: а вдруг всё когда-нибудь повторится? А вдруг так быстро время течёт — к страшному повороту назад?..

Полдень миновал — и уже давно. Стрелка бежала всё вперёд и вперёд, словно не зная, что с каждым своим оборотом приближает наступление заката. Ветер с запахом свободы внезапно утих, осознав, что не в силах изменить ход времени, а закат ждал где-то впереди. Далеко. За несколько лет.

Всё равно ждёт, и люди не в силах остановить время, как бы им ни хотелось — Мефистофель не отзовётся на их «Остановись, мгновенье!», у него есть дела и поважнее: война — это раздолье для таких, как он, демонов.

А Сиф глядел в небо и думал о том, что когда-нибудь обязательно всё расскажет. Перед поездкой. В мае…

Глава 6. Перемены

Принцип всякого продвижения: дойти до своего абсолютного

предела и сделать один ма-а-аленький шажок вперёд.

Д.А. Емец

Сначала Сиф, ещё сквозь сон, понял, что в комнате кто-то есть, затем уже расслышал шаги и разлепил глаза. В комнате было темно, за окном царила ещё ночная тишина, нарушаемая лишь изредка звуками проезжающей машины.

— Что такое? — завозившись, спросил Сиф в воздух.

— Это я, я, — невпопад отозвался из темноты полковник. — Христос воскресе, чуткий ты мой. Ты вещи собрал?

— Воистину воскресе… Да, у стола лежат, — Сиф откинул плед и рывком сел: — Вы что ищите-то?

— Ты наладонник куда сунул?

— Я не вернул? Извините. Он тогда в верхнем ящике стола лежит, — Сиф дёрнулся было, чтобы вскочить, но Заболотин отмахнулся и сам всё достал.

— Спи, отоспаться нам надо перед полётом. Я вещи в коридор вынесу, чтобы потом не метаться по квартире, — повертев наладонник в руках, он подошёл к кровати и сел рядом с Сифом. В халате, с влажными после душа волосами, Заболотин мало походил на офицера — просто обычный усталый человек. Мальчик подогнул под себя ноги и продолжил сидеть. Уже почти утро. А когда будет «совсем утро», они вместе с Великим князем отправятся в Забол, и от этой мысли в эти часы на грани ночи и дня совсем пропадал сон. Хотелось сидеть и молчать, глядя на синий прямоугольник окна, на несколько жёлтых крапинок в доме напротив — там тоже кто-то не спал, — сидеть и чувствовать странную близость с тем, кто сидит рядом с тобой. Словно вы — родственники, несмотря на то, что он — русский, а ты вырос в Заболе; словно вы — семья, несмотря на то, что он — просто твой командир, с детства, на всю жизнь, наверное, а ты — просто его вечный ординарец. Никакой крови… Но отчего-то всё равно чувство родства не пропадает.

Странные мысли и ощущения приходят — наверное, от недосыпа. Кто бы знал, какими долгими могут показаться три часа после пасхальной ночной службы, когда хочется заснуть… а напряжение не даёт. Когда привычная, из года в год приходящая радость — Христос воскресе! — не может вытеснить из сознания страха перед тем, что будет уже скоро, скоро…

— Ваше высокородие… Что нас там ждёт? — тихо спросил Сиф.

Заболотин обернулся к нему, обхватил рукой за плечи и так же негромко ответил:

— Ничего хорошего. Попытки разобраться, с кем же Забол хочет больше иметь дело: с опять стремительно набирающей силы Выринеей или с нами. По крайней мере, именно это предполагает генерал Итатин. А знаешь, — тихий смешок, — кто этот человек на самом деле, Сиф?

— Кто? — Сиф по-детски прислонил голову к тёплому боку Заболотина. Этот жест показался ему слишком полным «телячьей нежности», и в любое другое время Сиф себе такого не за что не позволил бы… но командир ничего не сказал. Это была странная ночь. Казалось, она переворачивала всё с ног на голову, а если вдуматься, не разумом, сердцем — выходило, что она лишь расставляла всё на свои места. Что же — это Пасха. Так положено. Теперь всё поменяется…

Ну, многое. Наверное. Сегодня — точно. Этой ночью Сиф верил в то, что у него всё получится.

— Генерал Итатин — это тот, чьи советы слушает министр иностранных дел. К кому прислушивается сам Государь. Генерал не занимает никакой высокой государственной должности, его слушают, как человека… И во многом именно его советы определяют внешнюю политику Империи, — Заболотин вспомнил, как несколько месяцев назад этот самый генерал сидел здесь, за стенкой, на кухне, вместе с Вадимом — однокурсником Заболотина — и пил вино, слушая рассказы об их учёбе и службе. А ещё Заболотин вспомнил несколько вечеров в апреле, которые он провёл в доме Итатиных. Тогда он впервые понял, что генерал — тот человек, чьи слова — это не пустые разглагольствования, потому что он знает всё. Или почти всё. Уж по крайней мере то, что нужно для принятия того или иного решения, — точно.

… И в то же время, милая, по-домашнему уютная жена и две тихие барышни-дочери — сразу же превращали Итатина в совершенно обычного человека. Реального. Обыденного. Просто чрезвычайно умного.

— Мало о ком можно с первого взгляда всё сказать, — после некоторого молчания сказал Сиф, думая не о генерале, но больше о себе и своих друзьях, а ещё и о столь любящем таинственность Крёстном. Ведь Сиф до сих пор так и не задал ему прямой вопрос. И прямого ответа не получил — а это связано…

— Спи, Сиф, — поднялся Заболотин. — Скоро уже выезжать. Спокойных снов, если успеешь.

— И вам, ваше-скородие… — сонно откликнулся Сиф, залезая обратно под плед.

Командир подхватил его рюкзак и вышел из комнаты. Сиф ещё какое-то время слышал, как полковник ходит по квартире, а затем мальчик заснул, продолжая во сне размышлять о «первом взгляде», Крёстном, генерале Итатине и своих друзьях… Спать и не следить, как медленно течёт время…

И проснуться, сердце подпрыгнуло в груди… Но снова темнота и тишина за окном. Нет, это только сон, что наступило утро. До утра ещё долго. Закрыть глаза и заснуть…

Заснуть…

И снова проснуться, чутко вслушиваясь в звуки. Вдруг — уже наступил этот день?

Нет, не наступил.

Снова с усилием нырнуть в сон — словно против течения плывёшь. Там, в деревне, у родителей командира…

В следующий раз на границу с явью сон выбросил мальчика за несколько минут до того, как в комнату заглянул Заболотин. За окном оголтело кричали всевозможные птицы — воробьи, сойки, курлычущие голуби и множество других непонятных пернатых. Все они шумно радовались наступлению нового дня — и это уже не было сном.

— Эй, ординарец, а себе ты рубашку погладить не забыл? — вместо приветствия деланно бодрым голосом спросил с порога Заболотин. Сиф издал несколько невразумительных звуков, которые означали пожелания доброго утра, потом пробормотал, с трудом ворочая непослушными губами:

— Да, вместе с вашей…

— О, значит, я напрасно волновался? Тогда просто: подъём! Что валяешься, как барышня на перинах?! — гаркнул над самым ухом у мальчика Заболотин.

Сиф недовольно заворочался, потом сел и стал отчаянно тереть глаза, которые всё норовили обратно слипнуться. Из распахнутой форточки дуло, но Сиф заставил себя встать и, побродив по комнате, натыкаясь на предметы, найти стул с разложенной и развешенной на нём парадной формой. Полковник наблюдал за подопечным без тени злорадства: минут десять назад он сам чувствовал себя не лучше… Позор, разумеется, поэтому Сифу об этом знать не следует.

Убедившись, что мальчик, если оставить его без присмотра, не свинтится обратно спать, Заболотин ушёл заваривать крепкий кудин, чтобы взбодрится. Кофе он не любил. А кудин бодрит не хуже, если хорошо его заварить — так, чтобы от одного глотка волосы дыбом вставали и хотелось пробежаться по потолку, но при этом мысли о яде не появлялись.

На кухне под ногами вертелся перепуганный Кот, которого ранний подъём хозяина совершенно сбил с толку, и тонкая звериная душа ощущала, что происходит что-то не то. Заболотин залил чайник, сел на стул и бесцеремонно отловил Кота за заднюю лапу. Кот вяло сопротивлялся попыткам подтащить себя поближе, но когда полковник гостеприимно пошебуршил пальцем по колену, зверь правильно истолковал приглашение и с разбегу вспрыгнул на колени.

— Ой, — сказал Заболотин. — Ты, кажется, опять потолстел.

Кот потёрся головой о подбородок хозяина и утробно мурлыкнул. Он не понимал, отчего у хозяина такая грустная интонация.

— Кош, я по тебе буду ужасно скучать. Уезжать мне кажется подло, но как этакого тебя брать с собой! К тебе в гости будет приходить Вадим. Если соседям надоест тебя подкармливать — покормит он, — проинструктировал Заболотин зверя, почёсывая ему лоб. В ванной послышался звук бегущей воды — это пытался смыть с себя сон Сиф.

— А вообще, ты облиняешь мне всю форму, — строго заметил полковник, не делая при этом ровно никаких попыток согнать Кота с колен. А зверь уже устраивался спать, несмотря на то, что на коленях целиком не помешался — приходилось свешиваться по краям. Вообще, он частенько любил менять своё агрегатное состояние, как и любой уважающий себя кот. Даже если выглядят эти звери твёрдым телом, как им, в общем-то, и положено, на самом деле они могут быть жидкими, а порою, когда хотят, чтобы их потаскали на руках, или если прыгнуть куда надо, даже газообразными…

— Что у нас на завтрак? — спросил с порога почти проснувшийся Сиф.

— Кошачья шерсть, кудин, молоко, если хочешь, где-то в холодильнике водились йогурты, масло и колбаса, а рядом холодильником обитают тостер и хлеб, — Заболотин стряхнул с себя особо крупный клок шерсти. Сиф подошёл, потрепал Кота по голове, приминая ему уши, и сел рядом. Со зверем хотелось попрощаться и ему.

— Ладно, чего мы рассиживаемся, — недовольно произнёс полковник, спихивая Кота вниз — удалось не с первой попытки. — Завтракаем и поехали к Великому князю, на Сетунь.

— А оттуда уже в аэропорт?

— В точку, — кивнул Заболотин. — Только опаздывать нехорошо, так что поторопимся… Эй, как в храме в трапезной говорится: «Восстаните!» — молимся и кушаем.

«Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ…» — тропарь звучал торжественно и как-то… обнадёживающе.

Не может же дело, начатое в Пасху, плохо закончиться!

Завтрак пролетел в сосредоточенном молчании — конец поста, обычно ознаменовываешься праздником чревоугодия с колбасой-мясом, вином и кефиром, теперь остался как-то без внимания, и бутерброды, о которых ещё вчера так мечталось, просто в горло не лезли. Кот не на шутку встревожился, даже не взглянул в сторону балконной двери, которую ему предусмотрительно открыл Сиф, принялся тереться о ноги Заболотина и жалобно заглядывать в глаза.

— Мы вернёмся, — как заклинание повторил полковник. — Мы вернёмся, Кошара, не волнуйся за нас. С нами будет всё хорошо, — а сам набрал отцовский номер и долго слушал гудки. С тяжёлым сердцем слушал — родители, безвылазно живя у себя «за болотом», как они звали родовую усадьбу, ещё не знали, что сын улетает сегодня, прямо в праздник.

Наконец, мама взяла трубку:

— Христос воскресе! — радостно провозгласила она.

— Воистину воскресе, — словно пароль-отзыв. — С праздником, мам, извини, если разбудил. А папа где?

— Спит, — понизила голос мама, хотя, насколько помнил офицер, телефон стоял не в спальне, так что папа вряд ли мог проснуться от разговора. — А я никак не могу. Знаешь, бывает после ночной службы…

— Передай тогда ему поздравления. И от меня, и от Сифки, — Заболотин взглянул в сторону своего воспитанника, но тот старательно делал вид, что не прислушивается к разговору. В который раз уже возникло чувство, что мальчик просто-напросто завидует своему командиру — за то, что у него есть и папа, и мама…

— А ты днём позвони, он…

— Не смогу, мам. Мы улетаем с Сифкой сегодня.

— Се… Сегодня уже? — и, чтобы скрыть извечную тревогу офицерской матери, поспешно добавила, словно ещё ничего не поняла: — Не приедете на Светлой Седмице?..

— Мам, — просто сказал Заболотин, всё прекрасно понимая и слыша за маминым голосом все её тревоги.

— Ну… С Богом тогда, — смирилась та.

… Сиф слушал разговор очень внимательно, на самом деле. Насколько его слышно было в трубку. Чтобы это было не столь явно, Сиф принялся наглаживать Кота, но тот чувствовал напряжение хозяев и мурлыкал тоже как-то напряжённо.

Как же всё у командира просто — и родители, и детство нормальное, и судьба, раз и навсегда определённая. Кадетский корпус, Академия, служба. И друзья — всё всегда понимающие. В том плане, что всё — военное — понимающие…

У Сифа так никогда не будет. Но всё же… может, стоит рискнуть? Отец Димитрий, на исповеди перед Причастием, благословил и сказал, что сто?ит, командира Сиф, понятное дело, не спрашивал, а с Крёстным посоветоваться не удалось — тот последнее время не писал почему-то.

Может, потому что у него не было времени перед полётом в Забол?..

В общем, из взрослых совет смог дать только отец Димитрий, и он был «за». Так что можно будет рискнуть как-нибудь. О том, что это «как-нибудь» может быть сегодня, Сиф малодушно думать не хотел, отбрасывая ночную уверенность, убеждая себя, что то был сон. Запрещал себе вспоминать об этом, по возможности оттягивая момент объяснения с Расточкой. Потому что — вдруг не поймёт? Ведь это будет крушение всего, всех надежд! Ведь тогда она перестанет с ним дружить… и никогда в него не влюбится, кстати, тоже. Он, в неё, понятное дело, уже почти влюбился. По крайней мере, всё было очень похоже на то, что описывалось в книжках: и внутри как-то жарко и странно, когда она дотрагивается до его руки, и если её долго нет — плохо на душе… И вообще: ну в кого ещё влюбляться?!

… Заболотин распрощался с мамой и повесил трубку.

Сиф безмолвно поднялся голову: уже пора? — и получил в ответ столь же молчаливый кивок.

Кот потёрся о ногу полковника и застыл рядом, обхватив её хвостом. Постоял так какое-то время, пока Заболотин не убрал решительно ногу:

— Ко-ош… Ну вот, все брюки облинял. Не переживай так, вернёмся ещё…

— Всё, мордастый, вали, — с напускной грубоватостью попросил Сиф, которому тоже было тяжело прощаться с ласковым гигантом. Кот не обиделся. Просто пошёл в коридор, обнюхал собранные вещи и обречённо сел под вешалкой.

— Мы вернемся быстро, — твёрдо пообещал Заболотин-Забольский, надевая шинель и подхватывая свой небольшой рюкзак — вещей-то ему надо было совсем немного.

Кот проводил их до лифта и понуро вернулся в квартиру. Сиф запер дверь, сглотнул и решительно нажал кнопку вызова кабины.

— Мы вернёмся, — повторил Заболотин. — Он дождётся.

Во дворе было пусто, если не считать птиц: даже дворник ещё не встал шаркать метлой по тротуару. Сиф отпер машину, завёлся, потарахтел недолго и выехал с места, чтобы Заболотин мог сложить вещи и сесть сам — машины стояли у подъезда очень тесно.

Солнце высунуло краешек из-за соседнего дома и с удивлением поглядело на офицеров, стоящих у машины. Что за ранние птахи, даже на людей не похожи! На всякий случай солнце отбросило облако, в которое завернулось для тепла — утро выдалось прохладным, и осветило людей, стараясь вернуть им на лица улыбки. Мало ли, на всякий случай. Вдруг случилось у них что.

— Солнце выглянуло нас проводить, — зажмурился Сиф.

— Это точно, — рассеянно отозвался Заболотин, глядя на часы. Времени ещё чуть-чуть оставалось. Можно было постоять вот так вот, прислонившись спиной к капоту, и, зажмурившись, подставлять лицо солнцу. Особому солнцу, пасхальному…

Сиф огляделся по сторонам и вдруг услышал вдалеке сердитое:

— Славка-а! Забери свою страхолюдину-у! — кричал знакомый, родной голос Расточки. Мальчик завертел головой, пытаясь сообразить, откуда во дворе она взялась, даже забыв, что он в форме, что Расточка может увидеть и узнать…

— Фу, Фугас! К ноге! — это, кажется, был Слава, один из Расточкиных братьев. По крайней мере, по голосу было очень похоже на него или Володю. Да и кричала Расточка ведь — Славе…

— Почему он на меня бросается?! — капризно вопрошала самая лучшая на свете девчонка, а её брат, теперь Сиф видел их на дорожке вдоль собачьей площадки, отвечал, с трудом удерживая на поводке прыткого дога:

— Да потому что Фугас побегать хочет, а одному ему скучно.

— Ты побегай!

— Это ты вызвалась с ним гулять!

— Я не выспалась и устала уже!

Слушая их перебранку, Сиф потихоньку пришёл в себя и начал соображать. Во-первых, он в форме, во-вторых, Слава… интересно, он служил или нет? — впрочем, неважно, всё равно делать его свидетелем «семейной сцены» не хотелось. В-третьих… Сиф на мгновенье замер, вопрошая самого себя: готовы, фельдфебель Бородин? Готовы за две минуты объяснить всё — совершенно всё — Расточке и уехать на две недели?.. Хотя, может, это не так уж и плохо было бы. Если она рассердится — то за две недели точно остынет…

Но фельдфебель понурил голову и уткнулся взглядом в асфальт.

Не готов! Совершенно! Не сейчас, чуть позже! Хоть чуть-чуть!

— Поехали, — вдруг прервал его мысли командир. — Пора.

Вот и всё. Времени нет. Можно не переживать — он просто не успел… Только вот отчего его так совесть грызёт, словно он — трус и предатель?

… А Расточка тем временем вместе с братом и его псом, хохоча и умудряясь на бегу что-то говорить, вприпрыжку неслась по дорожке. Ей было просто радостно — Пасха, брат, раннее-раннее утро… А потом, попозже, можно будет созвониться с Кашей и Спецом, и если Спец ещё не уехал — погулять, вручить друг другу подарки, похристосоваться ярко раскрашенными яичками…

— Сиф, — позвал Заболотин.

Юный офицер вздрогнул. И вдруг, мгновенно решившись перебороть себя, осознав, что либо сейчас, либо просто никогда он уже ничего Расточке не скажет, просто-напросто крикнул пробегающей, не видящей его девчонке с ярко-красными сегодня — пасхальными — расточками:

— Христос воскресе, Раст! — и плюхнулся на шофёрское сидение, не обращая внимания на удивлённый взгляд командира. Завёл мотор и плавно тронул машину с места.

Расточка завертела головой, но Спеца, чей голос взялся ниоткуда, не увидела. Только брат, что-то заметив, кивнул в сторону медленно проезжающей мимо волги-'пичуги' — но Расточка только и успела, что разглядеть какого-то офицера, сидящего на 'штурманском' месте. Девочка на мгновенье попыталась как-то соотнести машину, её пассажира и своего друга, но ничего не вышло, только душу царапнуло какое-то давно задавливаемое подозрение.

Но если бы Спец хотел что-то скрыть — он бы не крикнул, верно?

…— Сиф, мы уже опаздываем, — поторопил Заболотин. Лучше бы он этого не говорил.

— Мы мигом, — злорадно пообещал юный водитель, резко газуя. За окном замелькали сначала деревья, потом парковая ограда, потом, когда оказались на шоссе, вывески всевозможных, ещё в основной своей массе закрытых магазинов. Стрелка на спидометре уверенно подползла к цифре «100», а на совершенно пустынной улице и перевалила уверенно, словно горную гряду. Заболотин прикрыл глаза и вздохнул, призывая себя к терпению. Сам попросил побыстрее — вот и глядите теперь, полковник Заболотин-Забольский, на смазанные фонарные столбы. И надейтесь, что пасхальным утром постовые по большей части празднуют, а не на дорогу глядят.

Путь на Сетуньскую виллу, где вновь остановился Иосиф Кириллович, — на противоположный край парка, в общем-то, — действительно оказался не очень долгим. Дороги были пусты, и светофоры выглядели без привычной очереди машин на редкость бессмысленно. Солнце вспыхивало в окнах домов и бросало блики в глаза. Если опустить веки, мир начинал резко мигать — то ярко-алым полыхнёт, то темно станет. Впрочем, закрывать глаза мог только полковник, Сиф сосредоточенно глядел на дорогу: мало ли, откуда выскочит какая-нибудь машина. Скорость он довольно быстро сбросил до восьмидесяти, решив, что позлил командира и довольно, а то и вправду остановить постовые могут, пусть и праздник… Тем более в праздник!

К тому же командир, вон, так не и выказал своё недовольство, только глаза прикрыл, а без этого и неинтересно. Обгавкавшей слона моськой быть никому не хочется.

… Убаюканный солнечными вспышками и смазанным пейзажем за окном, Заболотин задремал, продолжая краем сознания всё контролировать на всякий случай. Так он научился дремать давно, ещё на войне, когда даже это было неслыханной роскошью. То на базу нападут как раз под утро, то на марше в засаду влетишь — вот они, превратности судьбы, которая любит отыгрываться на всех, кто в неё не верит.

Там осознаёшь всю ценность мимолётных мгновений отдыха. Потому что даже этого у тебя не бывает вдосталь — там, на войне…

На земли которой они с Сифом сегодня вернутся…

12 сентября 200* года. Забол

… Хотелось прилечь или хотя бы присесть и задремать на мгновенье, но капитану Заболотину было не до того. Да, атака на базу подняла его с кровати, но люди важнее зевков. Вертушки быстро отогнали «вырей», и в эфире или просто устно полетели по батальону печальные сообщения:

— У меня двое «двухсотых»!

— У нас трое.

— Чтоб всем вырям в аду гореть! Семеро у меня, семеро! Герои… придурки… — и сдавленный мат.

На мгновенье замереть, прикрыть глаза — упокой, Господи, они же ребят защищали, братьев своих.

— Вертушка спустится за «трёхсотыми»?

Заболотин поискал глазами своего Индейца, не нашёл, но не успел испугаться, потому что в эфире раздался нарочито бодрый голос подполковника Женича:

— Ребята, вертушка сейчас будет, а я вас ненадолго покину. Старшим оставляю Заболотина. Аркилов, надеюсь, что и ваши советы придутся к делу.

— Ва… Ваше высокоблагородие? — переспросил Заболотин в рацию. — Покидаете?!

— Пустяки, ненадолго, — беспечно ответил Женич, с трудом удерживая уплывающее сознание. Стараясь не глядеть на посечённый осколками бок, он резким голосом раздавал приказы. Да разве он «трёхсотый»? Ничего, полечится и вернётся. Мигом.

Опустился вертолёт, и парень в грязно-белом халате поверх камуфляжа, с чёрными кругами вокруг глаз от недосыпа, сделал бодрое лицо и тут же спросил:

— Где санинструкторы?

— Сейчас соберут «трёхсотых» и подойдут, — мрачно пообещал Заболотин, который потерял в роте раненными и убитыми одиннадцать человек. Из них двое вряд ли доживут даже до госпиталя, счёт уже на минуты пошёл, пятеро, к сожалению, не нуждаются ни в какой врачебной помощи, стеклянными глазами глядят в небо, в которое, верно, ушли их души, а ещё один, Краюха, мужественно держался и твёрдо обещал брату дожить до госпиталя в сознании, хотя от обезболивающего его уже вело. Брат вцепился ему в руку и никак не хотел отпускать.

— Пусти, Краюх. Я вернусь быстро-быстро, — прошептал раненый снайпер и всё же закрыл глаза, уносясь в тягостную темноту.

Остальные раненые кто тихо молился, кто стонал, кто лежал без сознания, но почему-то именно от взгляда на Краюх страшно щемило сердце. Как это — расстаются?!.

«Трёхсотых» осторожно погрузили, и вертолёт поднялся в воздух, а Заболотин, наконец, нашёл Индейца. Мальчик стоял изваяньем над телом выринейца, в которого, похоже, всадил весь магазин из «своей» винтовки. Сама СВК была тут же, оттягивала плечо мальчику. Такая большая и несуразная у ребёнка.

— Эй, — неуверенно позвал Заболотин и громче повторил: — Индеец! Ты цел?

И вдруг понял, что мальчик едва ли его слышит. Индеец зажимал в руках горсть белых капсул и чуть покачивался, не сводя глаз с убитого врага. Заболотин встряхнул мальчишку за плечи, тот заторможено мазанул по нему пустым взглядом… и осел на землю, невнятно всхлипывая, размазывая грязь и слёзы по лицу.

— Нет, нет, нет, — слышалось среди всхлипов, — откуда кровь… Почему он стрелял, он же человек!.. Так нельзя… Нельзя же, чтобы по людям… только по врагам…

Заболотин подхватил мальчика на руки, мельком подумав, что не отказался бы сейчас, чтобы его тоже кто-нибудь потаскал на руках. Четыре часа боя вымотали побольше, чем целый день марша.

— Говорил я: никаких наркотиков, — пробормотал он, поправляя винтовку у Индейца, чтобы не билась по бедру. Мальчишка затих, закрыл глаза и только изредка всхлипывал, уткнувшись горячим лбом в шею капитана.

«Хочу спать. А вместо этого мне надо собирать штаб и заниматься делами целого батальона…» — подумал Заболотин, укладывая мальчика на кровать в уцелевшей комнате. Страха перед ответственностью за весь батальон как будто и не было. Вот перед ответственностью за этого маленького Индейца — да, была, но кто его, капитана Заболотина, спрашивал?..

Индеец попытался сесть, но офицер его снова уложил. Иногда мальчика начинала бить дрожь, и он принимался что-то бормотать, невнятно и тихо, разговаривая сам с собой. Он был далеко отсюда — на волнах странного вещества он унёсся прочь от этого мира, но, кажется, уже сам был этому не рад.

— Кхм, — кашлянул кто-то за спиной Заболотина. Офицер резко обернулся и узрел Аркилова. — Нянькаетесь?

Заболотин проигнорировал выпад, разглядывая «трофейную» винтовку Индейца. Тогда Аркилов сказал прямо:

— Я хотел бы с вами поговорить.

— Весь во внимании, — учтиво ответил Заболотин, не отрывая взгляда от винтовки.

«Вот только тебя и не хватало», — гораздо менее учтиво, но зато более честно добавил он про себя.

Аркилов подошёл к окну, хрустя осколками стекла под ногами — от окна осталась одна рама — достал портсигар, зажигалку, закурил. Заболотину не предложил — то ли в силу их далеко не тёплых отношений, то ли просто помнил, что Заболотин не курит.

— Для вас, наверное, не секрет, что я не одобряю выбор Женича, — произнёс Акрилов, краем глаза наблюдая за вторым капитаном. Тот невозмутимо продолжал с преувеличенным вниманием разглядывать магазин СВК. Выщелкнул. Вставил обратно.

— Доказательство тому, что его выбор неверен — вот. Вы нянькаетесь с непонятным мальчишкой, в то время как ответственность за людей уже возложена на вас, — укорил Аркилов, и на этот раз Заболотин ответил, переводя на него усталый и всё столь же задумчивый взгляд:

— Эти четверть часа люди справятся и без меня. Не мне их учить собираться, Самсон Олегович. Продолжайте лучше. Женич одобрил моё желание приглядеть за мальчишкой.

«Вы, милый, сами должны понимать, что рискованное это дело. Но не мне учить ваше сердце. Дерзайте», — так сказал Женич, когда узнал об истинной причине того, почему Индеец-Сивый присоединился к роте. И больше они к этой теме в разговорах не возвращались.

— Хорошо, — кивнул Аркилов. — Я не одобряю его выбора. И он очень не вовремя оказался ранен.

— «И поэтому…» — подсказал Заболотин со вздохом. Ну, конечно же, чего ещё от него ждать.

— Но вопреки, — возразил неожиданно Аркилов, — вопреки всему этому, раз он так сказал — так и будет. Я бы хотел, чтобы наша неприязнь не помешала батальону.

Заболотин удивлённо вскинул глаза на второго капитана, помедлил, затем медленно протянул руку, невольно улыбаясь:

— Я плохо о вас думал, Самсон Олегович. Приношу свои извинения.

— Я тоже, — Аркилов крепко сжал ладонь. — Женич хотел, чтобы вы прислушивались к моим советам.

— Прислушаюсь, — пообещал Заболотин. Они были слишком разными с Аркиловым, чтобы сдружиться, но преодолеть неприязнь после этого разговора он был готов. Хотя бы попытаться преодолеть, если быть точным. — Мы должны сберечь батальон в лучшем виде до возвращения нашего любезного подполковника.

Аркилов согласно кивнул и затушил сигарету, которой толком не затянулся.

— Хорошо. Надеюсь, мы друг друга поняли. Четверть часа прошла, люди строятся. У нас уцелели пятнадцать БТРов, ещё, плюс, я разговаривал, нам вышлют навстречу.

— Я знаю. Ведь я теперь командую — мне положено всё знать, — Заболотин с трудом удержал зевок. — Идёмте. Эй, Индеец!

Ноль внимания. Впрочем, нет, не ноль, просто реакция замедлена. Мальчик поднялся, мог даже идти, только изредка его сознание уносилось куда-то за неведомую грань, в то время как тело могло продолжать двигаться.

«Хочу лечь и отрубиться. А ещё только утро, и впереди тяжёлый марш. Надо будет во время марша позаботиться, чтобы разбудили, если засну…» — с коротким зевком подумал Заболотин, слушая, как офицеры орут на подчинённых, чтобы те построились. Сознание прямо так, на ходу ускользало куда-то в мир снов.

5 мая 201* года. Москва.

…— Эй, ваше высокородие, мы на месте! — голос Сифа вытянул Заболотина-Забольского из дрёмы. Офицер сел ровнее и огляделся кругом. Действительно, приехали: Сиф, переговорив с дежурным и получив разрешение на въезд, остановил машину на небольшой стоянке и первый вылез — открыть полковнику дверцу.

— Машина останется ждать нас здесь до возвращения из Забола. Идём, — кивнул Заболотин, подхватив свой и сунув Сифу его рюкзак, и направился к крыльцу. Сиф — за ним, какой-то странно окрылённый, словно таскал-таскал тяжёлый мешок — и тут впервые его скинул с плеч.

На входе обоих встретил молчаливый мужчина в массивных очках, сразу делающих его взгляд проницательным и недовольным. Весь вид мужчины словно бы говорил: «Секретарь его императорского высочества, по мелочам не беспокоить».

— Пройдёмте, — немногословно кивнул он и провёл обоих в один из залов на втором этаже, который уже нетерпеливо мерил шагами Великий князь, в одной руке держа распечатку с какими-то материалами, в другой — искусно расписанную фарфоровую чашечку, из которой то и дело мелкими глотками отпивал кофе — крепкий аромат плыл в воздухе за князем, словно шлейф.

— Христос воскресе, друзья! — поприветствовал вошедших Иосиф Кириллович, на мгновенье останавливаясь. — Мой почётный эскорт, вы выглядите на редкость браво.

— Воистину воскресе, ваше высочество, — коротко поклонился Заболотин.

— Хорошо ещё, не «ваше императорское высочество», — усмехнулся князь и снова пригубил кофе. — Ненавижу этикет по праздникам. «Христос воскресе» — и больше никакие слова не нужны…

Иосиф Кириллович казался весёлым и беспечным, но, зная его обычное поведение, полковник понял, что сейчас всё это — проявление беспокойства. Впрочем, отчего же не беспокоиться дипломату перед важной поездкой…

— Ну ладно, — Великий князь решительно уронил скреплённые степлером листы на стол и поставил рядом опустевшую чашку. — Я готов, машина нас ждёт. Пойдёмте?

Молчаливый секретарь тут же оказался рядом и убрал распечатку в свой портфель всё с тем же нечитаемым выражением лица и сдержанным недовольством во взгляде. Иосиф Кириллович с улыбкой кивнул ему — мол, спасибо, на что секретарь ничего не ответил. Похоже, у них с Великим князем был устойчивый тандем, находящийся в некотором равновесии: энергичный разговорчивый князь, легко идущий на сближение и отбрасывающий этикет, если тот «мешался», — и церемонный, как дворецкий, неразговорчивый секретарь.

— Ну, прошу за мной, — всё с той же преувеличенной весёлостью пригласил Великий князь, поглядел на переминающегося с ноги на ногу Сифа и ободряюще ему улыбнулся: — Не волнуйся так, мой дорогой Маугли.

— Я не волнуюсь, — недовольно буркнул Сиф. И снова это киплинговское прозвище…

Как же задать прямой вопрос — ему?!

Решимость, набранная во дворе с Расточкой, постепенно улетучивалась. Убеждая себя, что сейчас не до этого, не время и вообще, Сиф шагал следом за командиром в сторону выхода. На лестнице к ним присоединился ещё один член предстоящей поездки, сухонький старичок монголоидной внешности, весь будто ушедший в себя. То был советник Великого князя — и уже второго Великого князя за свою жизнь. Он вышел в свет одновременно с Александром Тихоновичем, дядей нынешнего императора, и был тогда всего лет на пять старше человека, чьим советником считался. Они вместе взрослели, вместе постигали все премудрости дипломатии, ведь Великий князь — это второе лицо государства… А потом была страшная авиакатастрофа, Александр погиб, возвращаясь домой из Сербии, а советник… советнику не повезло остаться живым — а шрамы на теле, как известно, со временем зарастают, чего, конечно, не скажешь о сердце. Нет, разумеется, никто никого ни в чём не винил — но человек, не сумевший уберечь своего друга и князя, не выдержал и ушёл с политической сцены. Надолго, почти на двадцать лет… А потом его снова увидели, постаревшего, замкнутого и задумчивого — за плечом нового Великого князя, Иосифа Кирилловича.

Разумеется, нынешняя поездка не могла обойтись без бессмертного, как шутили в определённых кругах люди, Одихмантьева — того, кстати, и вправду ничто не брало: ни последствия той авиакатастрофы, ни годы, ни пять пережитых покушений на него самого и два — на нового Великого князя.

Теперь, с Одихмантьевым, по-видимому, все были в сборе. Иосиф Кириллович коротко обернулся, убеждаясь в этом, и первым вышел из виллы. Сопровождающие разного возраста, образования и имеющие совершенно разные в этой поездке задачи — следом.

Впятером они подошли к ожидающим их претенциозно-чёрным машинам, у которых стояли, переговариваясь, водители. Рядом застыли два мотоциклиста из охраны, чьей обязанностью было сопровождать Великого князя в поездке. Заболотин пригляделся и хмыкнул: подумаешь, одинаковая одежда и шлемы — но ещё отличить обоих бойцов было невозможно и по росту, и фигуре. Совпадали даже позы, даже манеры держаться и двигаться. Ну а то, что их уместнее было называть бойцами, чем мотоциклистами — и так было ясно, даже если не глядеть на более чем красноречивую нашивку на рукаве и пистолет под курткой, на наплечной «сбруе». Бойцом человека делает не АПС в кобуре — а что-то внутреннее, которое только чутьём и угадаешь…

Советник и секретарь коротко поклонились и заняли одну из машин, водители кивнули друг другу, и младший учтиво распахнул пассажирскую дверцу другой машины Великому князю.

— Садитесь со мной, — кивнул Иосиф Кириллович Заболотину. — А ты, Сиф, займёшь штурманское место.

— Так точно, — отозвался Сиф, с интересом разглядывая шофёра. Предупредительная поза, учтиво распахнутая перед князем дверца — всё это живо напомнило Сифу его собственное поведение. Шофёр тоже не скрывал любопытства, и, приглядевшись повнимательнее, Сиф с удивлением понял, что перед ним девушка лет двадцати, смуглая, черноглазая. Путали по-мальчишески коротко стриженые чёрные волосы, шофёрская форма да поза, в которой не разобрать было фигуры.

… А в мочке левого уха у девушки красовалась дырка со вставленным туда колечком-заклёпкой — вот уж чего Сиф точно не ожидал увидеть у шофёра самого Великого князя. Слишком вид от этого получался… хулиганистый.

— Что, проштурманишь мне дорогу до аэропорта? — весело спросила девушка у Сифа. Голос был низкий, слегка гортанный, но приятный. — А то вдруг заблужусь, а никто и не заметит!

— Постараюсь, — пожал плечами Сиф, испытывая странный, неожиданно жаркий интерес к девушке. Она была такая… необычная, выбивающаяся из любых представлений и непривычная, что у Сифа мурашки бежали по коже от мысли, что они с этой девушкой две недели рядом проведут.

… Девушка запрыгнула в машину, первый мотоцикл охраны выехал со двора виллы, за ним она и пристроилась. Следом стартовала вторая машина, и замыкал кавалькаду снова мотоцикл.

Дорога до аэропорта была пуста, изредка только виднелись терпеливо дожидающиеся своей очереди за поворотом обычные машины, остановленные строгими полицейскими. Девушка-шофёр ровно держала скорость, двигаясь за первым мотоциклом на одной постоянной дистанции, словно между ними был натянут невидимый канат. Великий князь вдруг произнёс:

— Забыл представить: Алёна, мой шофёр, она тоже отправляется с нами. А это… — он не договорил, потому что Алёна ухмыльнулась в зеркальце заднего вида:

— Знаменитый герой Заболотин-Забольский со своим ординарцем, как я полагаю.

— Да, — согласился князь. — Сиф — Алёна, Алёна — Сиф.

— Приятно, — отозвался Сиф.

— Взаимно, — Алёна вновь переключила своё внимание на дорогу: за время разговоров она успела отстать от мотоцикла почти на полметра. Сиф скосил на девушку глаза и обнаружил ещё одну интересную деталь: россыпь красных серёжек-«гвоздиков» по краю правого уха. Да уж, необычный шофёр у Великого князя… Сифу стало интересно, кто она вообще такая, но он не задал вопроса, напомнив себе, что не к спеху это. Не к спеху. Ровно как и другой вопрос к Иосифу Кирилловичу — тоже не к спеху…

Неожиданно быстро впереди показались здания аэропорта, и мотоцикл сбавил скорость. Алёна откинулась назад, отпустив одной рукой руль. Машина слушалась малейшего её движения — а иногда казалось, что и мысли, опережая движение. Наверное, Алёна знала автомобиль наизусть, а тот привык к ней — насколько машина может привыкнуть к человеку. Сиф знал это ощущение — сам шофёр, он настолько же сжился и с их с командиром серебристой волгой-«пичугой». Он на ней учился ездить, проводил за рулём — ну, сильно больше времени, чем любой из его ровесников, даже тех, кто сдал на так называемые «детские» права… Единственный раз, когда Сиф оказался за рулём другой машины, — это в деревне, когда дед, отец командира, дал ему порулить своим внедорожником. Ну и были, конечно, случаи и на войне, когда Сифке приходилось «крутить баранкой», но их он почти не помнил — так, обрывки воспоминаний во время сна приходили, не больше…

Грязь вместо дороги… огонь, взрывы… Сумасшедшая езда, сумасшедшая тряска, машина прыгает на ухабах так, что прикусываешь себе язык, сильно, до слёз…

— Вот мы и приехали, — аккуратно припарковавшись, оповестила Алёна, выдёргивая Сифа из полудрёмы. Пока мальчик озирался, вспоминая, где находится, она уже выскочила из машины открыть дверь Великому князю. Мотоциклисты, невозмутимые ребята в тёмных куртках с нашивками личной охраны Императорской Семьи и внимательным прищуром, словно они смотрели на мир через прицел снайперской винтовки, молча застыли по бокам. Тоже Лейб-гвардия, между прочим, только действующая её часть.

Заболотин-Забольский спокойно их потеснил. Он тоже в этой поездке был охраной — и более того, официально он был их командиром… Под шинелью в кобуре покоился, на всякий случай, привычный «грач», самозарядный пистолет с магазином на восемнадцать патронов. Маленький надёжный спутник Заболотина — впрочем, никакой опасности в поездке и не предполагалось.

Позабыв в самолёте про этикет и правила приличия, Сиф первым юркнул к иллюминатору, но сердитого окрика полковника не дождался.

— Он же так давно не летал, а уж на таком самолёте и вовсе, я думаю, никогда, — усмехнулся Иосиф Кириллович, жестом останавливая Заболотина. — В конце концов, хоть что-то я могу ему сейчас дать, кроме возвращения в прошлое.

— А к порядку потом его призывать — мне, — проворчал Заболотин с невольной улыбкой.

— Ну почему же… — ревниво возразил князь, садясь рядом с Сифом — тот в немом изумлении лишь похлопал глазами: не каждый день рядом сидит сам Великий князь!

Или не просто Великий князь?..

Русский офицер обязан быть правдив и решителен. Но спрашивать иногда так… сложно. Язык не ворочается. И краска явственно заливает лицо.

— … Я тоже могу его одёрнуть при случае. Как… человек, в полной мере ответственный за его воспитание, — закончил князь со странной интонацией. Как будто грустит — или винится.

Поймал взгляд Сифа, подмигнул, и тут земля мягко отошла куда-то вниз, и самолёт поднялся с правительственного аэропорта в столице Российской Империи, чтобы приземлиться уже в Заболе. Впереди было три часа никакими делами не заполненного времени.

Сифа захватила картина удаляющейся земли, и слова князя — ведь тоже прямо не сказал! — отошли на задний план. Пусть это было и по-детски, так восхищённо прилипать носом к иллюминатору, но дух захватывает от одного вида!

А насчёт князя… Не задал прямого вопроса — не получил прямой ответ. Всё честно, неправда ли?

Как там было в известном фильме?

«… Пrощайте, милый гrаф!..

Но всё-таки, я пrав или не пrав?»

Впрочем… почему, интересно, самому Сифу имя дали в честь Великого князя? Не в честь Государя-батюшки…

Так что — будем считать — «пrав». Но — нет сил спросить… Проще смотреть в окно, на потрясающую снежную равнину облаков и стараться вообще ни о чём не думать. Ни о Расточке, ни о собственном решении, ни об отце Димитрии с его благословением «спрашивать и отвечать».

Долгое бездействие под тихий гул мотора усыпляло, и вскоре Заболотин, взглянув на Сифа, обнаружил, что мальчик спит, прислонив голову к иллюминатору, и даже бьющее в глаза солнце не мешает.

Что же, пусть спит. Впереди ждёт мало приятного…

Заболотин вздохнул и откинулся в кресле. Пальцы привычно забарабанили по подлокотнику марш Московского Лейб-гвардейского полка.

— Вас беспокоит предстоящее путешествие? — поинтересовался Великий князь, обернувшись.

— Не сильно, — качнул головой полковник. — Разве что сама перспектива снова побывать в Заболе. Все эти… — неопределённый жест, — воспоминания…

— Это да, — Иосиф Кириллович вздохнул, вспоминая что-то своё. — Но ради этого мы и летим: чтобы не повторилось. Ну да ладно, — он достал портативный компьютер и погрузился в чтение каких-то документов. Спокойно и совершенно естественно — он весь такой был. Что дела, что жизнь. Что разговоры, что работа.

Заболотин снова огляделся и остановил взгляд на затылке одного из князевых телохранителей. Второй сел поодаль, через несколько сидений, и ещё зачем-то повернулся к напарнику спиной, словно первоклашки, ей-Богу… Правда, приглядевшись, Заболотин понял, в чём дело, и сравнение с первоклашками перестало казаться столь несуразным. Бойцы элитной части Лейб-гвардии, которая и сама по себе считалась элитой, азартно резались в морской бой. Впрочем, чем им ещё заняться, находясь на высоте десяти тысяч метров? От какой опасности защищать?.. Особенно если вспомнить, что и экипаж самолёта — специфический. Соответствующий.

— Как звать, бойцы? — поинтересовался полковник. Оба немедленно поглядели на него — а лица были смутно-знакомы. Вроде и узнаёшь, а кто — сказать не можешь. Может, даже просто обманулся… Хотя знакомых Заболотину близнецов было немного. А бойцы были именно что близнецами — не отличить почти, только у одного шрам убегал под короткую светлую чёлку. Вот и разгадка одинакового роста да одинаковых движений…

Но тут близнецы переглянулись, как Заболотину почудилось — слегка смущенно, и сидящий у иллюминатора вдруг отозвался:

— Да Филиппом Краюхиным, вашбродь. Хотя если перепутаете с Лёшей — не обижусь…

Полковник вгляделся в лица, столь схожие между собой, и невольно ахнул:

— Боже мой, и вправду Краюхи! Ребят, а ведь я вас, наверное, отличить теперь смогу… — он покосился на рваную полосу шрама на лбу Филиппа. Шрам шел от виска по брови и прятался в волосах. Задетая им бровь была неестественно изломана, видимо, разрез после операции неудачно стянулся, и создавала ощущение, что парень всё время недоверчиво удивлён.

— Вы нас всё равно путали, — усмехнулся Филипп, ничуть не обижаясь на взгляд. — И со шрамом, и без шрама.

— Ну как вам сказать… — Заболотин ещё раз вгляделся в лица близнецов.

— А как есть скажите! — отозвались те хором.

— Наверное, потому что никак не мог запомнить, кто был ранен, — с покаянным вздохом объяснил полковник под смех братьев. — Теперь постараюсь.

— А вы почти такой же, вашбродь, как и были, — заметил Алексей. — Поменялся Индеец, но не вы.

— Может… а вы — поменялись. Или мне это только кажется?

— Это всё шрам, вы его на войне просто не замечали, — подозрительно легко отмахнулся Филипп. — Как будто в госпитале мне его начисто залечили.

Объяснение мало походило на правду. Шрам Заболотин замечал, но не в этом было дело. А в том, что снайперы стали… телохранителями. Слишком резкая смена дистанции действия.

Изменения были и тогда — когда Филипп из госпиталя вернулся, и братья стали ещё более неразлучны, чем раньше. Алексей стал постоянным «первым номером», но, признаться, Заболотину было не до того. Поменялись масштабы, и вместо одной роты оказался целый батальон, как обычно, в общем-то, мотающийся с задания на задание с недолгими перерывами — так, вздохнуть, сжать зубы, взять себя за шкирку и дальше воевать. И где-то впереди — дивизия Равелецкого, чей выход из окружения надо будет обеспечивать, в Женич всё не возвращается, хотя обещал…

Потом уже пришло невесёлое известие: в отставку его отправили, в Россию — лечиться. С тех пор, кстати, о подполковнике ничего слышно не было, даже в Лейб-гвардии, где сходились все военные слухи. А тогда… тогда это просто означало, что выслушивать советы вечно раздражённого капитана Аркилова — безусловно, разумные, но произнесённые таким тоном, что больше хочется некультурно, по-солдатски так плюнуть в рожу, а не слушать, — а ещё, наряду со всеми этими рядовыми офицерскими проблемами оставался ещё и маленький бандит Сивкой и его оставшиеся попытки. Четыре, три… Две…

19 сентября 200* года. Забол

Когда Индеец оклемался после атаки на базу, несколько дней всё было тихо. Мальчик мучился какой-то мыслью внутри себя, и ему не было дела до ненавистного капитана. Но потом, когда марш-бросок был закончен и батальон оказался на новой укромной базе далеко от основной линии фронта, «всё вернулось на круги своя»: мальчик окончательно пришёл в себя, сориентировался, разобрался в обстановке — и снова пошли «покушения». Хотя, в общем-то, без кавычек покушения. Но, не слушая никаких возражений бойцов, Заболотин запретил им вмешиваться, сам затрудняясь объяснить, почему. Может, потому что не верил? Не хотел верить, что Индеец… всерьёз, не остановится?..

Впрочем, несмотря на запрет, бойцы регулярно притаскивали за шкирку мальчишку, который то мину спереть пытался, то гранату, то смастерить что-то этакое, своё, с убойной, с его точки зрения, силой — правда, с точки зрения маленько более опытного в этом деле Заболотина, самодельная мина была более опасна самому юному «убийце». Нет, солдаты уверяли, что не вмешивались в происходящее: Бог с вами, вашбродь, хотите помереть — помирайте, хотя, конечно, нам бы этого не хотелось. Просто вертелся, понимаете ли, под ногами, мешался… Да и опасно, вдруг подорвёт… да нет, не вас, что вы, вашбродь, мы помним, что вы запретили вмешиваться. Вдруг себя подорвёт? Вам же жаль ребёнка? Вот мы его и, это, спасли.

Или: да вот вертелся, попал Кондрату под руку… Так что я его спас прямо-таки, вы что! Кондрат ему руку сломать грозился, а я, вот…

И, главное, не поспоришь с этим. А слов пацан не понимал — или просто не хотел понимать и принимать. Поэтому если притаскивали его вместе с гранатой или чем ещё — «покушение» засчитывалось, как неудавшееся. Если вмешательство происходило до — попытка за покушение просто не считалась.

Что самое интересное — трофейная СВК у Индейца осталась. Вернее, она лежала у Заболотина в палатке — что называется, бери не хочу… Но тут, похоже, именно что «не хочу» было. Или Индеец не мог застрелить офицера вот так, глядя в прицел, — потому и возился с гранатами…

Но на всякий случай, конечно, патроны Заболотин держал подальше от своего юного убийцы. Хотя если он умудрялся гранаты всё-таки доставать, то и винтовочный 7,62 достать для него — не проблема…

Зачем Заболотин всё это допускал? Ведь бойцы правы были, тысячу раз правы! Тот же Кондрат, командир разведвзвода, несмотря на столь радикальное решение проблемы, был прав. Но что-то офицера удерживало, не давало взяться за мальчишку по-настоящему, как стоило: отправить в тыл при случае или на худой конец… ну да, хоть палец сломать. Просто и действенно. Вместо этого капитан всё ждал и ждал, ждал и ждал… А чего ждал — непонятно. Сам не знал.

… Через неделю после их встречи, усталый как собака Заболотин ввалился в палатку, костеря на чем свет стоит своих подчинённых, а ещё более соседей по новой базе — две отдельные мотострелковые роты. Уже привычным взглядом офицер обежал палатку на наличие подрывных устройств, не нашёл и устало сел, вытянув ноги. Хотелось не сесть, а лечь, но это состояние уже было постоянным, так что Заболотин не обращал на него внимания. Вообще, странно, что Индеец не подготовил никакого «сюрприза» к его приходу, да и отсутствие самого мальчика было подозрительным. Правда, подорвать Индеец уже пытался дважды — один раз Заболотин насилу его спас от обнаружившего это дело Алексея Краюхина, который решил одним тумаком и отобранной гранатой не ограничиться… В общем, дважды уже было, так что не исключено, что на сей раз капитана ожидает что-то новенькое. Но вот что?.. Нет, неспроста исчез мальчишка. Что-то здесь не так.

Заболотин ещё раз оглядел палатку. Конечно, если уж что-то должно было взорваться, оно бы уже взорвалось или иным чем выказало бы своё присутствие. Ни того, ни другого Заболотин пока не видел в упор.

И тут он пошевелил ногой и замер, почувствовав, как мгновенно накатился страх. В этот раз Индеец поступил иначе. Где он научился ставить гранаты на растяжки? Вернее, где он научился ставить гранаты — так ловко и незаметно? Что даже не заметишь, пока не заденешь, да и растяжка — не просто леска натянутая?..

А выпутаться оказалось задачей непростой. Такую бы изобретательность — да в мирное русло. В смысле — на общее дело, какое уж на войне «мирное русло»…

Но вот сердце перестало пропускать удары, и Заболотин уже разглядывал гранату с вынутыми запалом. Эфка. Умудряется же Индеец находить боеприпасы, хотя вся рота уже в курсе… С другой стороны — не весь батальон. И с одной стороны это было хорошо — ни к чему слухи, — а с другой чревато…

Что ж. Теперь пора идти и искать малолетнего бандита.

А так хотелось спокойно отдохнуть!

Одно утешало: он пережил уже четыре покушения. По их договору осталось только одно — если, конечно, мальчик считается с договором.

Полог палатки откинулся, и в проёме появилась мрачная физиономия мальчишки. Увидев гранату в руках Заболотина, целого и невредимого, который поманил его пальцем, Индеец залез целиком и сел на пол на корточки.

— Твоих рук дело? — мрачно поинтересовался офицер.

Пацан кивнул, не делая попыток отнекаться или удрать.

— Тогда знаешь, что за этим последует.

Мальчик ещё раз обречённо кивнул. Странно, он же издалека увидел, что палатка цела, зачем пришёл? Знал же, что раз покушение не удалось, его ждёт трёпка. Неужели явился, полностью это осознавая, просто потому что таков уж был уговор?

— Это была четвёртая попытка. Следующая будет последней, помнишь? — напомнил офицер, удивлённо поглядев на Индейца, а тот нетерпеливо встал и пробурчал:

— Чего базар разво?дите. Давайте уже, «воспитывайте», — но при этом Заболотин понял, что слова про последнюю попытку были услышаны. Слишком отчаянным стал взгляд маленького бандита — как у человека, чей единственный шанс абсурден, но кто отступать не намерен.

— Воспитание ремнём не ограничивается, — вздохнул Заболотин, медленно поднимаясь следом.

— И что? Типа, на холодную голову выпороть не можете? А если я скажу, что в палатку тот подпоручик заглянуть хотел, из штаба который? Ну, этот… Казанец или как его там.

— Что? — Заболотин сглотнул. Ему ни разу ещё в голову не приходило, что от «покушений» — как и безобидных, так и действительно опасных — Индейца может пострадать кто-то ещё. Он же обещал ведь…

— Правда, ему этот… Додо сказал, что ты свалил к соседям. А то я уж думал — он заместо тебя бабахнется, — говорить такое, кажется, доставляло пацану удовольствие. Щурился крысой, смотрел исподлобья и улыбался.

— А если бы Дотошина не было? — тихо спросил Заболотин, медленно закипая.

— Тогда был бы Казанец твой заместо тебя на небесах сегодня! Мне поп ваш говорил, что вы, как это… за других себя положившие — на небо попадёте. А уж если он заместо тебя — то точно на небо, — богословские рассуждения из уст маленького бандита и звучали соответствующе — странно. Особенно его словами. Впрочем, и отец Николай в своей речи частенько мешал стили, «сленги» и уровни, подбирая для каждого человека свой язык.

— А ты бы не предупредил? Ты же рядом был?

Пацан засопел, опуская взгляд, но дерзости и злости в голосе хватило бы на полбатальона:

— А чего говорить? Одним военным меньше… А тебе бы я ещё чего удумал.

— Мы же договаривались!

— А мне-то что?! — окрысился мальчишка. — А мне так только лучше! Ненавижу тебя и всех твоих солдат! Чем больше вас сдохнет — тем лучше, слышишь?!

— Слышу, — Заболотин ухватил пацана за руку. — Но ты обещал, что только я.

— А ты обещал просто выдрать, а не нотации читать! — Индеец, что ожидаемо, полез кусаться, но прокусить плотную ткань куртки не смог и невнятно замычал ещё что-тот — гневное и обиженное.

— Вот и выпорю, — пообещал капитан, свирепея. На себя ему было плевать, но то, что мог пострадать Казанцев… — Сидеть не сможешь! Может, хоть это тебя угомонит.

… Когда «воспитательные меры» были приняты, и оба малость подостыли, посидев — вернее, сидел только офицер, а мальчишка стоял — молча, делая вид, что друг друга не существует, Заболотин взглянул на пацана, красного, как след сигнальной ракеты, и, сжалившись и уже давно не сердясь на него — всё же обошлось, — потрепал по выгоревшим, почти белым волосам:

— Ну, Индеец, перестань дуться. Может, просто хватит покушений? Тебе же спокойнее.

Мальчишка долго не отвечал, напряженно глядя перед собой, затем всё же дёрнул головой из стороны в сторону, что означало несогласие:

— Не хватит.

Он развернулся на пятках и вышел из палатки, а Заболотин остался сидеть, размышляя о детях и солдатах сразу — ему некогда было окончательно забывать о делах батальона.

— Ваше высокоблагородие, вас в штаб, «Центр» на связь вышел! — заглянул в палатку Казанцев, виновато улыбаясь. Он, будучи адъютантом штаба, прекрасно знал, что Заболотин скрылся здесь, чтобы ему наконец-то дали отдохнуть — на фронте часто действовала система «Запариваю важным делом того, кого вижу, вне зависимости от звания и чина, а кого рядом нет — того, наверное, не существует. По крайней мере, сейчас». Увы, «Центр» долго ждать не станет, так что Заболотину пришлось заспешить к палатке-штабу, где сидел дежурный связист.

На поляне базы орали офицеры-соседи, строя свои роты и что-то им втолковывая. Ох, ну и буйные попались, хоть бы их услали поскорее…

Небо было чистым, ни самолёта, ни облачка — благодать! Рано начали желтеть листья деревьев, поверив холодным ночам, но днём по-прежнему было жарко, словно осень ленилась вступать в свои права насовсем, уступая светлую часть суток лету. Солнце прочно угнездилось над самой кромкой леса, и Заболотин с грустью подумал, что до темноты ещё далеко, не отдохнёшь по-настоящему. Правда, когда на войне вообще можно было отдохнуть?

— Ну, наконец-то, — выпрямился и обернулся капитан Аркилов, до этого через плечо глядящий, как связист записывает сообщение «сверху».

— Как позвали, так пришёл, — сдержанно ответил Заболотин, пробегая глазами торопливые закорючки скорописи, затем протянул руку за вторыми наушниками с микрофоном. Ну, раз требуют командира батальона, придётся отвечать.

— Заместитель командира батальона капитан Заболотин слушает, — дождавшись паузы, доложил он.

— А командир где, господин капитан? — на удивление терпеливым голосом спросил «центральный».

— Командир батальона подполковник Женич в госпитале, — отрапортовал Заболотин, размышляя, где же слышал этот голос.

— А, конечно. Я сообщил о ситуации с дивизией генерал-майора Равелецкого связисту. Ваш батальон требуется на участке… — пока «центральный» диктовал координаты квадрата, Заболотин потянулся за картой и разложил её перед собой. Далековато… Вслушиваясь в слова задания, капитан с тяжёлым вздохом осознал, что ждут их городские бои…

— … Завтра вечером прибудут вертолёты. Вопросы? — окончил «центральный».

— Вас понял. Ждём вертолётов и дальнейших распоряжений, — коротко ответил Заболотин.

— Отлично, — в голосе говорившего промелькнула странная гордость, словно ответ капитана был целиком и полностью личной заслугой «центрального», и связь прекратилась. А голос…

Ну конечно, голос знаком. Это же Нестор Сергеевич Щавель, один из любимых учителей Заболотина в «офицерке». Боже, как это давно было… уже с трудом узнаёшь. Почти шесть долгих лет назад.

В наступившей тишине капитан позволил себе с чувством выругаться. После этого стало чуть легче.

— И вечный бой, покой нам только снится…

— Не вижу романтики, — уведомил Аркилов.

— Я тоже, — грустно согласился Заболотин. — Идёмте, надо оповестить солдат, чтобы назавтра были уже полностью готовы. Эй, где там Казанцев, голова его садовая?!

— Я здесь, ваше высокоблагородие, — отозвался Казанцев, заглядывая в штаб. — Распоряжения?

— Распоряжения… — проворчал Заболотин. — Командирам рот передай, что завтра вечером за нами прибудут вертушки, вытащат из этой дыры и засунут совсем в… другую дыру.

— Есть, ваше высокоблагородие!

Казанцев исчез, и Заболотин повернулся к Аркилову:

— Не могли бы вы кратко проинструктировать командиров рот? Хотя… давайте Малуеву объясню я. Вы — остальным.

Аркилов без дальнейших вопросов тоже вышел. Заболотин ещё раз прочитал записанные связистом указания, вздохнул и отправился объяснять Боре, что относительно спокойной жизни, отгороженной от внешнего мира хитроумным минным полем, близится скорое завершение. Снова марши, перестрелки и засады — чаще всего, безо всякой базы за спиной.

Боря выслушал спокойно и торжественно произнёс:

— Прощайте, чудные деньки на тихой базе, мне будет вас не хватать.

Стоило ему это произнести, как неподалеку послышался пронзительный голос одного из соседей-офицеров, пытающихся кого-то из своих бойцов сподвигнуть на путешествие за водой. Единственный проход сквозь охраняющее их покой минное поле — старая, размытая множеством дождей сельская дорога, у которой регулярно, по очереди дежурили. Чтобы добраться по ней до воды, надо было делать громадный крюк, который занимал не меньше получаса, — а значит, по дороге предстояло обычно трястись все два, рискуя влететь в засаду выринейцев. Разумеется, пока вода не кончалась совсем, желающих за ней отправиться бойцов днём с огнём было не сыскать!

— Про тишину я фигурально, — печально и шумно вздохнул Малуев.

— Я понял, — не сдержал улыбки Заболотин, слушая выкрики одного из своих офицеров, пытающегося собрать всю роту. Ему активно возражали, что построение необязательно. Громче всех звучал голос Котомина, но прислушавшись, Заболотин разобрал, что Алексей-то как раз собирает свой взвод, разве что не пинками.

— Мы тоже не самые тихие соседи. Ну, иди, твои, я надеюсь, соберутся несколько быстрее, — кивнул Малуеву капитан и направился к более-менее начавшей строиться роте.

— А ну повзводно построиться, пока я никого в наряд не отправил! Две минуты на исполнение и о выполнении доложить! — строго гаркнул Заболотин, подходя. Все сразу же быстро задвигались, и не прошло и минуты, как рота застыла перед ним во всей красе, изрядно тусклой и грязной после долгих маршей.

Кивком головы показав, что докладывать не надо, сам всё видит, Заболотин внимательно оглядел солдат и уже спокойнее произнёс:

— Ну, здравствуйте, бойцы.

— Здра… желаем… ваше… родие! — бодрым хором отозвалась рота.

— Глотки драть будете как-нибудь после. А пока слушайте все: завтра мы покидаем эту навкину дыру. Чтобы отправится совсем уж в… в общем, совсем к навке на болото. Дивизия Равелецкого в окружении, и нам это кольцо придется порвать на тряпочки, чтобы вывести дивизию оттуда. Завтра вечером… нет, днём все должны быть в полной готовности. За нами прибудут вертолёты. Всё ясно?

— А почему на вертолётах? Мы же не десантники… и не двухсотые… — подал голос кто-то из фельдфебелей. Вчерашние глупые мальчишки, что они тут забыли, кто их сюда запихнул…

— УБОН должна уметь две вещи: окапываться в чистом поле и путешествовать по воздуху! Без первого помрёшь, не дослужившися до прапора, без второго по нашей необъятной Родине просто не попутешествуешь! — ответил Котомин, весело сверкая глазами. — И не по нашей Родине тоже!

Фельдфебель стушевался и больше так ничего и не спросил.

— Значит, вопросов нет. Отлично. Тогда попробуйте завтра сказать, что не поняли, поэтому не подготовились! — оборвал разговоры Заболотин, развернулся и ушёл. За его спиной суетились прапорщики.

Неподалёку собирались другие роты, и кто с руганью, кто с шутками примирялись с грядущим заданием. Так всегда на войне: спорить можешь, сколько влезет, но приказ всё равно выполнишь. Потому что ты солдат, и единственным проявлением твоей доброй воли была подача рапорта с просьбой перевестись на фронт. После этого тебе остаётся только выслушивать приказы, а если командуешь людьми — то ещё и думать, как выполнить приказ с наименьшими потерями. Именно этим Заболотин и собирался сейчас заняться: «медитировать» над приблизительным планом действий.

Он обошёл лагерь, лично позвал тех офицеров, которых хотел видеть. Когда все собрались, молчаливые, напряжённые, он дал им прочитать сообщение из Центра — его читал из присутствующих только Аркилов. После прочтения кто-то помрачнел ещё больше, а кто-то, наоборот, вздохнул свободнее. Заболотин никого не торопил, вертя в руках карандаш, Аркилов рядом разворачивал карту. Когда в штабе повисло внимательное молчание, Заболотин постучал карандашом по столу, выждал, пока все обернутся к нему, и начал короткими фразами обрисовывать ситуацию, давая время не согласиться или задать уточняющие вопросы, но остальные офицеры пока молчали. Перед их глазами произошла удивительная метаморфоза: капитан, обычно мягкий и весёлый человек, который ни на чём почти никогда не настаивал, превратился в требовательного боевого офицера-командира, заговорил словно бы голосом Женича — сухо и коротко. Он требовал, чтобы малейшее непонимание или возражение было немедленно высказано, требовал вместе с любым возражением привести альтернативу, требовал… Он просто требовал. Вскоре все офицеры так или иначе втянулись в обсуждение, и Заболотин замолчал. Теперь он лишь выслушивал, поправлял или возражал. Он вряд ли даже задумывался, что перенял манеру обсуждать у Женича, просто понимал, что каждому офицеру есть, что сказать. Кроме него молчал, пожалуй, один Аркилов — он был странной личностью, второй заместитель командира батальона. Иногда Заболотин ловил себя на мысли, что Аркилов в какой-то степени так же командует батальоном, как и он сам.

— Эй, о чем беспокоишься? — послышался негромкий голос Бори, который, пользуясь тем, что обсуждение разгорелось, перебрался поближе к другу.

— Я? — переспросил Заболотин, словно это было ему не очевидно, и удивлённо ответил: — Знаешь, наверное, о мальчишке, об Индейце моём.

— Ходят странные слухи… — задумчиво начал Малуев, но Заболотин его довольно резко оборвал, спросив:

— Где именно ходят эти слухи?..

— Да среди бойцов, — Боря ни капельки не обиделся. Он заранее прощал другу все его выходки и резкие фразы, которые случались нередко. — Что у него с тобой… какие-то счёты.

— Больше верь слухам, — недовольно отозвался Заболотин.

— Мне кажется, эти слухи имеют почву, — продолжил гнуть свое Боря и осторожно добавил: — Говорят, он несколько раз пытался тебя убить.

— Как видишь, я жив, — вместо ответа сказал Заболотин и, показывая, что разговор окончен, вернулся к столу. За Индейца он, конечно, переживал — и даже за себя переживал, не только за Индейца — но батальон важнее. Поэтому Заболотин на время выбросил все лишние мысли из головы и включился в обсуждение. А когда остальные примолкли, подвёл итог и закончил:

— Ни на кого надеяться нам там не придётся. Всё сами, как обычно. Если выживем после марша — честь нам и хвала. Но разомкнуть кольцо окружения после всего этого нам придётся в любом случае. Даже если для выполнения боевой задачи нам придётся вернуться с того света. Завтра с вертушками доставят подробности задания… А пока — проверить, насколько роты укомплектованы, выдать всё, что только осталось. Как минимум за два часа до прибытия вертолётов батальон должен быть в полной готовности. О состоянии рот доложить мне не позднее утра. Вопросы?

Вопросов отчего-то не оказалось. Кто-то глядел на Заболотина с удивлением, кто-то с одобрением, кто-то равнодушно, но никто не спорил.

— Хорошо, вопросов нет. Тогда предложения? Возражения? Что, неужели тоже нет?

Молчал даже Аркилов. Заболотин вздохнул и окончил:

— Героев всем не обещаю. Разве что посмертно. Но постарайтесь остаться в живых и сберечь бойцов. На этом пока — всё. До завтра все свободны, — он первым отвернулся от карты и вышел.

… На улице разгорелось закатное небо — то ли уютный костёр, то ли зарево пожара. На светло-синем востоке, где-то далеко за лесом, вспыхивали зарницы, налетающий изредка ветерок приносил грохот канонады. Заболотин поёжился, глубже натянул кепку и зашагал к своей палатке, гадая, вернулся ли Индеец или ещё не нагулялся.

В палатке было сумрачно и пусто. Мальчишка если и возвращался, то вновь бесследно исчез. Тщательно обследовав всю палатку на предмет новых сюрпризов от маленького бандита и ничего не обнаружив — неужели Индеец и вправду передумал? — Заболотин выглянул наружу и ещё раз оглядел притихший к вечеру лагерь. Солдаты скупо поливали друг другу на руки воды из бутылки — умывались. Кто-то собирал выстиранную днём одежду, которую развесил на ближайшем кусте для просушки и только сейчас о ней вспомнил. Кто-то сидел у небольшого костерка и курил — курить в армии рано или поздно начинали почти все. Заболотин до сих пор крепился, хотя неоднократно слышал, что лучшего средства для того, чтобы успокоить нервы, не сыскать. Ему отчего-то казалось, что если он сдастся общему влиянию, войне, то уже никогда не вернётся домой. Наверное, оттого что сдавшихся бойцов война не отпускает, поселяется в их разуме и мучает ночами. Заболотин видел таких раньше, в детстве — помешавшихся, для которых мирная жизнь перестала существовать.

Слышались негромкие разговоры, кто-то с чувством ругался на товарища. Жизнь шла, в общем-то, без особых перемен.

Потому что о приказе старались не думать.

Человек, подумалось Заболотину, приспосабливается к самым невероятным условиям и продолжает жить так, как привык. И лагерь становится маленьким мирком.

А ещё казалось Заболотину, что все, кто попал сюда, что-то здесь отрабатывают. Расплачиваются за что-то из прошлого, неизвестно порою, за что. И срок их пребывания тут зависит от нынешних поступков. Если сдашься и покоришься войне — не выйдешь отсюда никогда. Не выдержишь испытания — не вернёшься. Не достанешь ни перо Жар-Птицы, ни живую воду — ни приказа о переводе в запас. Пока не отработаешь, война имеет над тобой власть…

Возможно, попытка превратить Индейца в человека тоже была таким испытанием. Но справится ли он, капитан Заболотин, сейчас?

А мальчишка оказался тут как тут: руки в карманах драных брюк — где их тут починишь, особенно если шить не хочешь учиться, не капитан же за твоим внешним видом следить должен, — на плечах куртка, уже потерявшая свой цвет; на лице совершенно независимое выражение, из-под вечно нахмуренных белобрысых бровей по-крысиному блестят серые глаза. Пацан молча скинул ботинки, пролез мимо Заболотина в палатку и устроился на своём месте — неловко, боком, оберегая зад. Долго сидел так, неподвижно, напряжённо о чём-то думая и бросая изредка странный растерянный взгляд на офицера. Заболотин решил пока не спрашивать, в чём дело, только почувствовал, что ничего мальчишка не передумал. Просто в последний раз всё будет уже серьёзнее. Уже не игры с чужой смертью пятьдесят на пятьдесят. Последний шанс, последняя попытка — она будет гораздо продуманней… И гораздо более опасной для Заболотина.

Но капитан промолчал и ничего не спросил. А мальчик не торопился посвящать его в свои планы.

Быстро темнело — стремительно сгорало солнце на горизонте. Заболотин зажёг фонарик, подвесил его к потолку, и сразу в палатке стало по-особому уютно, словно она превратилась в маленький домик посреди огромного леса. Грохот канонады почти не доносился, только отдалённо что-то бухало, басовито и важно, почти неслышно.

5 мая 201* года. Полёт Москва-Горье

… Заболотин, кажется, успел задремать. В салоне царило сонное оцепенение, Иосиф Кириллович вполголоса обсуждал что-то с советником — неразборчиво и чуть слышно. Тот вздыхал и отвечал коротко и ещё тише.

Краюхины уселись вместе, откинули головы и мирно похрапывали, соприкасаясь висками. Трогательная картина — и это охрана Великого князя?!

Впрочем, в Краюхах Заболотин не сомневался ни секунды — уж они-то точно никогда не подведут. И не спали бы они сейчас — будь хоть малейшая опасность…

Заворочался Сиф — кажется, его разбудил разговор Иосифа Кирилловича. Мальчик завозился, устраиваясь поудобнее, выронил фуражку из бессильно разжавшейся руки и, посапывая, привалился голову к плечу князя. Тот удивлённо замолчал, повернул голову и невольно улыбнулся — да так, что Заболотин на долю секунды даже испытал жгучую, не свойственную ему собственническую ревность: «мой ординарец!»

Иосиф Кириллович вздохнул и снова вернулся к разговору с советником. Старик отвечал ещё короче, прикрыв глаза и словно засыпая. А может и не словно — сколько уж ему лет-то было, устал, небось, за ночную службу да и потом вряд ли успел отоспаться.

Великий князь понял это и замолчал, покосившись на дремлющего мальчика. Тот зашарил рукой в поисках фуражки — вспомнил! — не нашёл и проснулся. Сел, очумело мотая головой, пытаясь понять, кого это вместо подушки так уютно использовал… Понял и молча захлопал глазами, медленно наливаясь краской. Уткнулся взглядом в свои неизменные часы и неловко расстегнул верхнюю пуговицу рубашки — в жар, видать, бросило.

— С добрым утром, — поприветствовал мальчика Иосиф Кириллович с коротким смешком. — Как спалось? Мы минут через двадцать уже на посадку пойдём.

— А… Нормально спалось, — сипло отозвался Сиф и всухую сглотнул.

— Ну вот и отлично, — улыбнулся князь, наклонился и поднял его фуражку. Сиф взял её, прямо-таки зарываясь взглядом в давно изученный до сетки мельчайших трещинок на стекле циферблат. Секундная стрелка неутомимо бежала вперёд, хотя порою Сифу казалось, что чем ближе к Заболу, тем медленнее она должна двигаться, а там, на той странной, опалённой в его памяти некогда родной земле — так вовсе пойти в другую сторону.

Нет, пока она бежала вперёд, не оставляя хозяину часов выбора: время уходит, причём, уходит только назад. Так что рано или поздно придёт и время «отвечать и спрашивать».

Может… уже сейчас?..

— Ваше… — голос совсем пропал, выдавая волнение, — ваше высочество…

— Ой, как я ненавижу церемонии, — закатил глаза Великий князь. — Давай просто… Иосиф Кириллович, хотя бы.

— Хорошо, — торопливо кивнул Сиф. Ему сейчас было без разницы, как обращаться к этому человеку. Совершенно без разницы. Главное — спросить, а дальше… дальше уже видно будет.

Время — спрашивать. А после — отвечать. Это тоже придётся.

— Иосиф Кириллович… — снова начал он и снова запнулся и замолчал.

— Ну чего? Сиф, не буксуй. Спросить чего хотел?

— Никак нет!.. То есть — да… спросить… А кто… мой…

— Твой — кто?

— Ну…

Князь положил руку мальчику на плечо:

— Спрашивай, Сиф. Не бойся. Что случится от твоего вопроса?

— Что-то… — не сумел лучше описать накатившее чувство юный фельдфебель.

— Ничего, ты у нас человек военный, с переменами уж как-нибудь справишься, — утешил Иосиф Кириллович. — Спрашивай. Вперёд, офицер.

Сиф невольно вытянулся, стискивая козырёк фуражки так, что пальцы побелели. Офицер. Да. Это просто тот, кто в ответе…

— Вы — мой крёстный? — поднял на князя испуганный взгляд, сглотнул, но глаз не отвёл. Сердце билось всё чаще и выше, приливая кровь к щекам, и, наконец, колотилось уже где-то в горле, мешая говорить. Глаза в глаза с самим Великим князем — непростое испытание даже для взрослого человека, а уж для пятнадцатилетнего мальчишки…

Губы Иосифа Кирилловича тронула мягкая улыбка, и князь прикрыл глаза — словно притушив пронзительный фамильный взгляд Куликовских. Сиф услышал собственный неприлично-громкий выдох, с сипом — оказывается, он не дышал последние несколько секунд.

— Ну а чей же ещё, любезный мой Маугли? — рассмеялся Великий князь. — Ты видишь здесь более достойного претендента?

Сиф опустил глаза, чувствуя, как постепенно, медленно сердце сползает на место, за рёбра.

— Ну что, так страшно? — слышал он голос князя над ухом. — Иосиф, я что, кусаюсь?

Сиф замотал головой, сползая в кресле и закрывая глаза. Говорить не хотел — да и не вышло бы, судя по тому, с каким сипом получалось дышать.

— Ну и то слава Богу… Ладно, крестник, хочешь спать — спи. Время ещё есть.

Сиф закивал и откинул голову на спинку кресла, моргая с закрытыми глазами — солнце било в глаза. Самолёт изредка покачивался, и свет становился то ярче, то глуше. Словно это не самолёт, а солнце покачивалось — как фонарик, который висит под потолком палатки. Тогда, на войне… На грани сна приходили какие-то воспоминания, щедро приправленные обычными сновидениями.

Рядом снова о чём-то говорили Великий князь и его советник. Вернее… Крёстный и его советник. Теперь можно думать именно так — ведь ответ был дан… Ответ — на вопрос…

Сиф зарывался всё глубже в дрёму — словно что-то отпустило его наконец, и ещё недавно тугая, скрученная пружина начала расправляться. До конца этого было ещё далеко, но процесс начался. И Сифу в кои-то веки стало хорошо.

… Но чем глубже в сон, тем больше напряжение — из воспоминаний, память тела и сердца, не более. И Сиф не знал, что и сидящий сзади командир тоже вспоминает те самые дни — столь трудно начинающееся знакомство капитана УБОНа и мальчишки-бандита. Эти воспоминания были с ними — такое не забывается.

Качает крылом самолёт. Покачивается солнце — как фонарик…

19 сентября 200* года. Забол

Фонарик качнулся. Капитан устало вытянул ноги, стараясь хоть на секунду остановить в голове круговорот напряжённых мыслей о предстоящих боях, но не получалось.

— Мы завтра вечером отправляемся отсюда, — сообщил он Индейцу. Тот поднял голову и кивнул, показывая, что понял. Он не любил говорить, как офицер ни старался его вывести на разговор.

— Не забудь броник, слышишь? — напомнил Заболотин на всякий случай.

— Сам знаю, — неохотно буркнул мальчишка. — Не маленький.

— Ну, раз знаешь — делай, как знаешь, — пожал плечами Заболотин, скрывая беспокойство. Мальчик дотянулся до своей трофейной винтовки, постелил на колени куртку и принялся разбирать оружие. Заболотин следил за ним вполглаза, сдерживая желание подсказать, как что сделать ловче, проще: Индеец не переносил советов под руку и тут же начинал огрызаться.

Вообще, СВК — снайперская винтовка Калашникова — была оружием, в общем-то, не совсем снайперским, вопреки названию. С виду — так вообще тот же калаш, только точнее да самозарядный, с магазином на десять патронов. На деле… Ну, винтовка как винтовка. «Драгунову» в точности уступает, конечно, но зато, как это в умных книжках пишут, «максимально унифицирована с основными образцами пехотного вооружения» — с АК и РПК. И потому использовалась обычно «вторыми номерами» снайперских пар.

— Мы отправляемся совсем в отвратное место, которое даже при большой фантазии тихим и спокойным не назовёшь. Учти это и… береги там себя. Не суйся в пекло, — всё-таки не удержался офицер и сразу же пожалел об этом. Во-первых, Индейцу никогда нельзя говорить, чего не надо делать, — немедленно примет к сведению и обязательно попробует, во-вторых, нельзя о Заболе говорить плохо.

— Это вы и ваша война сделали Забол таким, — зло проговорил Индеец, бросая на Заболотина очень нехороший взгляд, словно на секунду поглядел на мужчину сквозь прицел.

— А ты помнишь мирное время, Индеец?

— Не зови меня Индейцем! У меня есть нормальное прозвище, — тут же окрысился пацан. Норов у него был ещё тот. Дикие мустанги из вестернов отдыхают.

— Сивка-бурка, вещая каурка?

Если мальчишка и помнил сказку, шутки всё равно не оценил, сердито прошипев:

— Сивый я, — когда он злился, у него иногда срывался голос.

— Сивка — так Сивка… Но помнишь? — осторожно спросил Заболотин, словно хирург, осматривающий края раны, словно сапёр, идущий по минному полю. Он очень хотел понять этого мальчика — но получалось плохо.

— Помню слегка, — пробормотал Индеец-Сивка неохотно.

— А родителей? — всё так же аккуратно и осторожно продолжил спрашивать капитан.

— Они погибли, когда дом рухнул… — мальчик потемнел лицом и крепко прикусил губу. Разрыдаться боится?

— Они жили долго и счастливо и умерли в один день… — задумчиво процитировал какую-то сказку Заболотин, и желание задавать вопросы у него отпало. — Ладно, пойду, проверю караулы.

Он натянул сапоги и вылез из палатки. Лагерь укутал вечерний сумрак, где-то над лесом ещё тлели угли солнца, быстро остывая и тускнея. С караулами всё было в порядке, Заболотин это знал, но хотел оставить мальчишку одного: быть очевидцем переживаний — приобрести в лице юного бандита врага. Хотя, впрочем, он и есть враг. Неудачливый убийца. Только почему Заболотин не верит этому?..

В лагере было удивительно тихо. У костерка, который Заболотин заприметил, возвращаясь из штаба, сидели человек пять, и капитан не захотел их разгонять — последний спокойный вечер, кто знает, что ждёт их впереди. Но тут где-то далеко послышался мрачный рокот вертолёта, солдаты проворно вскочили и принялись поспешно забрасывать костер землей. Не стоило дразнить судьбу, уж слишком притягательной мишенью мог стать огонёк посреди военного лагеря в вечернем полумраке.

— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — негромко поприветствовали они подошедшего офицера.

Заболотин им кивнул, беспокойно косясь на небо, которое на горизонте ещё отсвечивало догоревшим солнцем. Вертолёт пролетел довольно далеко от них, и капитан приободрился, но ненадолго: внезапно послышался шум мотора. Солдаты нервно заозирались.

Тут из темноты появился Казанцев и, поприветствовав всех, сообщил:

— Ваше высокоблагородие, вам командиры соседних роты просил передать, что они этой ночью меняют свою дислокацию… Собственно, часть уже поехала. Я предупредил караульных, правильно?

— Да, — кивнул Заболотин, с досадой отмечая про себя, что вечно узнаёт обо всём не сразу. Аркилов-то, наверное, уже в курсе…

Шум постепенно затих в отдалении, и капитан сразу же выбросил всё это из головы. Ещё днём он мечтал, чтобы соседи свалили с навкиной бабушке, но теперь ему это не доставило ожидаемой радости. Все мысли были заняты предстоящей операцией.

— Кто караул сменяет? — спорил он, вглядываясь в лица солдат. Кажется, они и есть.

— Мы, вашбродь. Через полчаса наша смена, — подтвердили его догадку солдаты.

— Если что-то ночью случится — сразу же докладывайте мне, не взирая на время. Даже если меня для этого придётся разбудить пинками, — напутствовал бойцов Заболотин, поглядел на бывший костёр, который уже не дымил, и направился обратно к себе в палатку.

Индеец кончал собирать винтовку. Заболотин присел на свой спальник и качнул фонарик. По палатке заплясали в неведомом танце чудны?е тени, и мальчик недовольно поднял голову:

— Верни фонарик на место, слышь!

— Я и не трогаю, — показал пустые руки офицер. — И вообще, ты спать собираешься?

— Собираюсь. Позже, — неохотно ответил мальчишка и отложил винтовку. Про родителей он больше не вспоминал, но Заболотин и не торопился всё узнавать. Тот, кто ломится в чужую душу, рискует сослепу влететь головой в стену — лучше подождать, пока дверь сама откроется.

Мальчишка, не собираясь никаких дверей открывать, разлёгся на своем спальнике, о чем-то напряжённо думая. Какое-то время он лежал молча, затем судорожным, уже знакомым Заболотину движением принялся шарить по карманам. Не обнаружив, разумеется, искомого — коробочки с гранулами психостимулятора, — он глухо и коротко всхлипнул и отвернулся от Заболотина, чтобы тот не видел подозрительно мокрых глаз и закушенной губы. Не так давно они поспорили, насколько хватит у него сил обходиться без «песка» — и даже не пытаясь его нигде раздобыть, и пацан отчаянно хотел доказать, что он сильный. Он не знал только, что, когда его мысли захватывал голод-ломка, внимание к внешнему миру резко падало, так что, бывало, он мог минутами смотреть на один предмет, даже не осознавая, что происходит. Заболотин знал про ломку, но ничего не мог сделать, кроме как проследить, чтобы ПС никак к мальчишке не попал. Оставалось только ждать, а сколько — неделю, месяц — время покажет.

Заболотин потушил фонарик, видя, что Индеец ничего в этом мире не замечает, забрался в спальник и закрыл глаза, почти тут же забываясь по-звериному чутким сном. Он не раз просыпался от всхлипов пацана — тот думал, что его никто не слышит, или, может, просто не замечал, что плачет вслух. Заболотину стоило больших трудов не встать, не подойти к мальчику — знал, что всё равно не утешит.

Ночью ничего не случилось. Даже покушений не было — выплакавшись, пацан заснул до утра и почти не просыпался, только вздрагивал во сне и шарил рукой вокруг, словно ища заветную плоскую баночку из-под чая.

… Когда Заболотин, ёжась и позёвывая, вылез из палатки, лагерь уже начинал потихоньку шевелиться. От соседей не осталось ни следа, если не считать следом несколько бутылок водки, оставленных в знак дружбы. Знак этот, конечно, оценили, но не успели оприходовать — явился капитан и велел убрать до какого-нибудь экстренного случая. Причем проследил за этим лично — знал, что стоит отвернуться, как хотя бы одна бутылка таинственным образом отрастит себе лапки или крылья и исчезнет, чтобы оказаться потом у кого-то в личных вещах. В лапки и крылья Заболотину было сложно поверить, но конечный результат перелёта бутылки в сочетании с честными-честными глазами солдат всё же заставлял принять этот факт к сведению. Так что теперь Заболотин с подарка не спускал глаз, пока не убедился, что больше ничего бутылкам отрастить себе не удастся.

Бойцы приуныли и нехотя принялись собираться. У них было навалом времени до обеда, и Заболотин отрядил всё-таки несколько человек за водой — на случай.

Изредка Заболотин ловил себя на мысли, что сравнивает себя с Женичем и напряжённо думает, правильно ли поступает, так ли сделал бы старый подполковник. Без Женича было боязно: ведь теперь он, капитан Заболотин, в ответе не только за свою роту, но и за весь УБОН.

Батальон свернул лагерь удивительно быстро — солнце не успело заметно склониться в сторону горизонта, как стали появляться перед Заболотиным ординарцы штабс-капитанов с докладами: такая-то рота собрана, такая-то рота готова. В общей кутерьме не участвовали только несколько штабных офицеров, за исключением Аркилова — тот наравне с Заболотиным проверял состояние батальона.

Мельком помянув в уме Серёжу, своего покойного ординарца, Заболотин заставил себя забыть обо всём — кроме сбора батальона.

Когда по рации поступил сигнал, а далеко впереди зарокотали вертушки, батальон был уже полностью собран.

— С Богом, — вздохнул Заболотин, когда пилоты вертушек сообщили, что готовы принимать пассажиров. В последний момент рядом с капитаном объявился Индеец и с независимым видом устроился в недрах вертолёта вместе с офицером.

Признаться, Заболотин о своём юном убийце почти не вспоминал, не до того стало: ему передали, наконец, пакет с приказом и с объяснением положения вещей. И теперь офицер сидел, вчитываясь в каждое слово, и пытался предсказать хотя бы часть испытаний, ожидающих батальон впереди, на востоке. Вертолёт сделал крюк над лесом, повернулся хвостом к солнцу и полетел прочь.

5 мая 201* года. Полёт Москва-Горье

… Заболотин-Забольский проснулся и огляделся по сторонам. Судя по еле заметному ощущению крена, самолёт заворачивал на посадку. Мрачный Сиф тоже не спал, глядя в иллюминатор. Внизу их ждал Забол.

— Нас ожидает торжественная встреча в столице, — предупредил Иосиф Кириллович, который, судя по всему, за весь полёт не сомкнул глаз.

— Тогда, Краюхи, как положено: я «а ля дипломат», вы шугаете взглядами толпу, — кивнул близнецам Заболотин. Краюхины ухмыльнулись, синхронно кивнули в ответ. За улыбками пряталась полная собранность. Как и раньше — снайпер всегда начеку.

Сиф не отрывал взгляда от иллюминатора — всё время, пока самолёт шёл на снижение. Он уже забыл о вопросах и ответах — прошлое оказалось сильнее.

Что ты там пытаешься разглядеть, Сиф? Давно заросший холм-курган, искривлённая сосенка на котором за шесть лет вымахала, наверное, большим деревом? Давно уже отстроенный город, который ты когда-то любил и считал центром мира?.. Или, может, излучину реки с полуразрушенным городком, который вы обороняли сутки, пока не пришла рота «Встречающих»? Ведь там, куда вас перебросили вертолёты, батальон распался на отдельные подразделения, координируемые Заболотиным и Аркиловым. Это был ваш первый бой там…

Хотя нет, вряд ли ты будешь вспоминать этот бой. Ведь тогда как раз провалилась твоя последняя, пятая попытка убить Заболотина, верно? Конец — конец всего, как ты тогда думал. Неужели будешь вспоминать это? Может, оттого что на самом деле провал стал не концом всего, а только началом…

20 сентября 200* года. Забол

Непросто выглядеть самим собой, когда ни о чём думать не можешь… Ползать, стрелять — и всё время ловить взглядом ненавистное лицо. И думать, что остался всего один, последний шанс обрести свободу. Свободу от этого странного офицера, который вздумал отчего-то поменять ему жизнь.

Сможешь обрести свободу? Убить, глядя прямо ему в глаза?

Не сможешь — тогда просто пусти себе пулю в лоб. Потому что это навкино противостояние длиться вечно не может. Ты сдохнешь без «песка». Не будет того, кому дал слово, — не будет и самого слова.

Ты докажешь, что ты сильный.

Только не тем, что выживешь. А тем, что он — не выживет. Тот, кто принёс войну в твой мир, вместе с остальными взрослыми.

Ты справишься. И победишь не только этого офицера, но и свои колебания. Глупые колебания.

«Я его убью», — твёрдо думал Сивый, нервно стискивая запасной магазин. А потом глядел на мужчину, который сидел так, чтобы прикрыть в случае чего его, своего убийцу, и решимость пропадала. Этот офицер вёл себя не так, как положено врагу. Не так, чтобы можно было легко его застрелить.

Необходимость выбора достигла своего пика случайно и неожиданно. Выринейцы — волей-неволей оказавшись на чьей-то одной стороне, Сивый научился различать, кто есть кто, — попытались силой, прямой атакой выбить с окраины города русских, заставить их отступить в центр. Завязался ожесточённый бой — русским отступление было не с руки. Выбираться из города стало бы слишком сложно.

… Так вышло случайно, и Сивый потом так и не сумел понять, как. Просто в какой-то момент они оказались вшестером, безо всех остальных: четыре выринейца, Сивый и офицер.

— Драпай, дурень, — толкнул вбок Сивого капитан, короткой очередью перечёркивая одного из противников. Сивый торопливо менял некстати кончившийся магазин автомата — винтовка уже давно куда-то потерялась.

— Да драпай, — зашипел снова мужчина. — Потом поменяешь! Догони ребят — они тебя защитят.

Сивый прекрасно осознал вдруг всю невыгодность положения офицера. Следующей очередью его прибьют. Но не прибьют самого Сивого, которого мужчина прикрывает собой. Прикрывает — зная, что у самого нету шансов выжить.

Надо просто подождать — и всё. Или даже уйти — не выживет этот человек, невозможно это.

Но это не станет точкой в их противостоянии. Осознанной.

И ты всегда будешь колебаться, вспоминать этого офицера.

Мальчик-Шакал, который по-прежнему причислял себя к Шакальей стаи, не задумываясь, что делает, перекатом выскочил из-за прикрывающей спины мужчины, вдавил курок и не отпускал уже до тех пор, пока не прекратились ответные выстрелы, потому что мёртвые уже не могли ответить — да и почему-то не могли они попасть по мальчишке. Только тогда Сивый встал, трясущимися руками принялся менять магазин, вынутый из разгрузочного жилета, который на нём держался только чудом — настолько был велик. Как и броник.

И то, и другое в своё время сунул ему офицер.

… Магазин встал на место, и Сивый торопливо поднялся с земли. Заболотин — так звали его врага — хотел было подойти, но увидел дуло автомата, направленное ему точно в грудь, и замер.

— Ты в порядке? — ещё успело сорваться с губ.

— В полном, — стараясь, чтобы голос не дрожал, сказал Сивый и прицелился. Оба — и Сивый, и офицер — знали, что с линии огня не убраться.

— Хорошо, ты меня сейчас убьёшь, — признаться, самообладание Заболотину не изменило. — А дальше? Что потом?

— А… Почему не бежишь? — вместо ответа спросил Сивый, медля отчего-то.

«Всё. Конец», — металась в голове рваная мысль. Сейчас — или никогда уже. Кого-то сейчас придётся застрелить — или офицера, или себя.

— Как я видел, ты неплохо попадаешь по движущимся целям, — мужчина ещё раз взглядом оценил расстояние до ближайшего укрытия. — А умереть от выстрела в спину — недостойно офицера. Я предпочитаю видеть убийцу… Так что будет после того, как ты меня сейчас убьёшь? Продолжишь убивать всех подряд?

Сивый не ответил, нервно стискивая автомат. «Выстрелить, выстрелить, срочно!» Пока ещё все эти размышления, колебания не достигли своего «пика» — как находит «пик» ПС, после которого уже ничего нет, темнота, равнодушие… ПС. Белые шарики, с которыми было бы всё так… легко.

А сейчас что-то внутри менялось, стоило снова прицелиться. Что-то, чего не знал Сивый, проживший два месяца в непрерывной погоне за военными — Шакальей стае было без разницы, какой стране те служили. Что-то, чего не понимал Сивый, даже проведя две недели рядом с этим странным Заболотиным. Военным, который не торопился уничтожать всё вокруг. Врагом, который переделывал своего будущего убийцу — и Сивый не мог противиться. Потому что этот офицер вёл себя, словно Сивый ему родственник, за которого он в ответе.

Глупец — ведь они же договорились. Пять попыток…

Ну что же ты медлишь? Ты же Шакал. Ты сильный. Ты прежний. Перемены только чудятся.

Вдави курок. Не медли.

«Не смогу дальше жить»? Что за ерунда, так герои в книжках говорят!.. Когда-то любимые герои любимых книжек…

А губы сами собой продолжают, всё так же, словно книжку читаешь:

— Я… уйду следом.

Мужчина стоял живым воплощением спокойствия. Голос Сивого же опять сорвался на шёпот. Несколько тягостных минут они стояли друг против друга, медленно привыкая к мысли о скорой смерти. И вдруг Сивому безумно, до сдавившего грудь крика, захотелось жить — дальше, без конца, как можно дольше! Жить, жить, не умирать, не исчезать из этого страшного, сумасшедшего мира, который оставил его без родных — безликой военной артиллерией! До боли в груди, до булькающего в горле, рвущего горло крика! И с этим самым криком он вдавил курок, перестав управлять своими руками.

Ему казалось, что выстрелов не слышно. Только мелькали перед глазами воспоминания — как много дней назад мужчина расталкивает его, натягивает броник — свой! Как закрывает собой, всегда, даже несколько минут назад. Как…

Пока всё это вспыхивало в голове, палец продолжал судорожно давить на курок.

И почему-то больше не вспоминалось, как рота Заболотина уничтожила почти всех ребят-Шакалов, как офицер забрал его с собой — силой, как предложил свою жизнь в обмен на то, что Шакалёнок останется в батальоне.

… А ствол ходил ходуном, как угодно — лишь бы…

Тишина. Магазин был пуст. Автомат молчал. Молчали и люди.

— Не буду, не буду! — выпустил, наконец, свой крик Сивый. — Не хочу тебя убива-ать!

Офицер, неловко прихрамывая, подошёл к нему и присел на одно колено рядом, крепко обняв, оградив руками. От куртки несло порохом и немного — кровью.

— Ты не убил, не убил, не переживай, — он обхватил мальчишку, словно желая спрятать от всего страшного горелого мира, которым правила война. — Всё позади, малыш. Мы живы.

— Ты броник тогда мне отдал, — всхлипывал мальчик, давясь слезами. — И потом закрывал всегда. А я-а… — и глухо заревел, уткнувшись в пахнущее потом и гарью плечо.

— Сивка ты мой бурка, вещая каурка, — офицер рукавом вытер ему слезы, отчего лицо пацана стало ещё более чумазым. — Индеец. Ну-ну, пошли, убираемся отсюда и догоняем наших. Ты ведь останешься?

Мальчик судорожно кивнул, ощутив вдруг пьянящее чувство, как к нему возвращается жизнь. Ждать смерти было слишком страшно, особенно если умереть предстояло от собственного выстрела.

Брошенный автомат с пустым магазином так и остался валяться среди бетонной крошки в безымянным дворе. Ни мужчина, ни мальчик не вспомнили о нём. Сивка, конечно, потом нашёл себе новый «ствол», но никогда, даже в шутку, даже на предохранителе, не направлял в капитана. На его капитана — потому что теперь мальчик твёрдо решил остаться с ротой.

Ведь больше не было необходимости делать тот самый выбор.

Ведь перемены бывают — но они не ко злу ведут. Когда рядом твой капитан — зла быть не может, ты отчаянно веришь в это.

Может, ты и не хотел никогда принимать на себя долг солдата, ненавидел само это слово… Но, может, солдат — это всего лишь тот, кто защищает тебя? А ты просто в своё время ничего не понял? И теперь этот долг не кажется таким страшным и ненавистным. И со?ит перемен.

5 мая 201* года. Забол, аэропорт в Горье

Сиф глядел в иллюминатор до самого последнего момента, когда уже ничего нельзя было увидеть за зданиями аэропорта. Только тогда мальчик спохватился, очнулся от своих мыслей и вопросительно взглянул на полковника.

— Оправь рубашку, — добро усмехнулся тот. — Фуражку не забудь. Погоны поправь… Ну вот, теперь даже на офицера похож. Пошли.

Заболотин-Забольский приблизился к Великому князю и встал ровно в шаге от него, за правым плечом. Сиф занял привычное место рядом с полковником, Краюхи застыли с двух сторон со спокойными и доброжелательными лицами. Советник, секретарь и Алёна оказались бесцеремонно оттеснены назад.

— Только не делай зверских физиономий, когда увидишь, сколько нас поджидает репортёров, — предупредил ординарца Заболотин.

— Ваше высокородие, ну что вы как с маленьким ребенком, — обиделся Сиф. — Можно подумать, я не знаю, как себя вести, — а сам чуть подвинулся, словно прячась за спиной командира.

Заболотин улыбнулся и не ответил, потому что открылась дверь и опустился трап. Сиф вдруг ощутил, что Москва осталась далеко-далеко. Привычный и добрый город сменился чужой — уже чужой — землёй, и перемена страшила. Ох, если бы можно было закрыть глаза и не смотреть на всё это…

Но всё уже неотвратимо начало меняться — и там, в Москве, и здесь, и уже нельзя было остановить эти перемены — только принять. И шагнуть на эту странную, чужую землю.

— Добро пожаловать, ваше императорское высочество, на земли Забола — верного друга Российской Империи! — с пафосом провозгласил президент, окруженный невзрачными людьми из «совершенно незаметной» охраны, пожимая руку Великому князю. Застрекотали фотоаппараты, засверкали вспышки. Краюхины слегка подрастеряли свою дружелюбность, внимательно прочёсывая взглядом толпу у трапа. Сиф еле заметно поморщился, стараясь не думать про репортёров. Спокойными были только Иосиф Кириллович и Заболотин-Забольский, с кажущейся безучастностью тоже скользнувший взглядом по толпе.

Алёна старалась остаться незамеченной и скромно стояла сзади. Шофёру нечего делать было в этой кутерьме, зачем она вообще сюда отправилась? Зачем сменила привычную и наверняка любимую машину на общество дипломатических мужей и людей охраны?

Зачем-то сменила, говорил её уверенный вид. Затем, что надо было. Впрочем, этот вопрос «Зачем?» можно было задать почти каждому из присутствующих. И все они твёрдо знали, что «Затем, что надо было». Ты можешь не любить перемены, но долг всё равно поставишь выше этого — таков был принцип каждого: секретаря и советника, Заболотина, Сифа… И самого Великого князя, быть может, тоже.

Не любишь перемены. Но ведь — надо. Всегда. Как бы ни хотелось остаться в прошлом — оно уже прошлое, и перемены надо принимать.

… Чтобы не повторилось.

И Сиф почему-то улыбнулся.

После конца

(Вместо эпилога — за 200* год)

Гул

Северного ветра и волн

Перетолок в ступе явь и сон,

Где

Встреча у последней черты

Вышла в зачёт… А что потом?

К.Е. Кинчев

Это место было похоже на заброшенную стройку: та же бетонная крошка, скрипящая под ногами, те же раскиданные блоки, застывший в безлюдье дом — словно из альбома по черчению, в разрезе. Лестница, уходящая в никуда. Этаж, обрывающийся пропастью. Слепые оконные проёмы. Почти как на стройке…

Но стройка — это всегда обещание чего-то большего, будущего. А здесь не стройка.

Привычная картина — разбомбленный дом. В квартирах, когда-то тихих и уютных, гуляет холодный осенний ветер, поднимая чёрные хлопья сажи. Вокруг дома — воронки от взрывов. Спёкшаяся земля и вздыбившийся бетон.

Всё это краем сознания отмечал офицер, пробирающийся мимо домов. Такая картина уже давно не удивляла, хоть и вызывала где-то в глубине души сюрреалистичное чувство отвращения. И руки сами собой ложились на автомат: в этом городе отовсюду ждёшь засады. Особенно когда вас всего двое, а нога наливается ноющей, холодной болью. Офицер нахмурился, вслушиваясь в окружающие звуки, но пока всё было тихо, если не считать отдалённой перестрелки, отчего по неволе уходил из крови адреналин, даже если разум кричал, что идти здесь вдвоём, к тому же, когда автомат на двоих только один, — опасно.

— Где застрял, Сивка?! — окрикнул на всякий случай офицер через плечо. Судя по погонам, он носил звание капитана российской армии. На нарукавной нашивке под гербом значилось короткое «УБОН» — ударный батальон особого назначения. Не дождавшись ответа, капитан снова нетерпеливо оглянулся и остановился: — Ну?

— Тут я, — коротко отозвался его спутник, догоняя. Помимо воли обернулся, бросая взгляд в сторону двора, где остался лежать его автомат. В первый момент ни он, ни капитан об автомате не вспоминали. А сейчас… Не возвращаться же.

Без автомата Сивка чувствовал себя неуютно и озирался исподлобья, ожидая очередной засады. В общем-то, Сивка всегда ждал от жизни подвоха. А жизнь, в свою очередь, не скупилась на тычки и пинки. Может, именно оттого, что их ждали.

Споткнувшись о торчащую из земли гнутую арматуру, капитан вполголоса выругался, потирая взвывшую болью ногу. Перевёл дыхание — незаметно, чтобы спутник не обратил внимания, и заставил себя идти дальше. Сивка шёл рядом, изредка поднимая на капитана глаза. Происходящее казалось Сивке неестественно-реальным — до страха, сворачивающего нутро в тугой узел. Воспоминания неприятно царапали мысли, не оставляя возможности забыться.

Сбоку, за полуразрушенным домом, слышались редкие выстрелы.

— Наши, — прислушавшись, резюмировал офицер. — Надеюсь, нас с тобой ещё не похоронили мысленно. А то обидно было бы, возвращаешься — а все слёзы по тебе уже пролиты.

Сивка на реплику своего капитана промолчал — в словах ему чудился намёк, а намёки он не любил.

Офицер искоса поглядел на спутника и тоже замолчал. Вокруг было пустынно, и не верилось, что за несколькими домами всё ещё стреляют. Впрочем, всё реже и реже.

Капитан прокрутил в голове весь ход боя, который застал, и впервые пожалел, что батальон разделился, и здесь только две роты. Полным числом воевать было бы сподручнее. Ладно, вот подтянутся «Встречающие» — и подразделение двинется в темпе, дабы не отставать от дат, проставленных в приказе. А там и обратно сольётся батальон в единый, сильный организм… УБОНцы меньше других частей войск привыкли действовать большими подразделениями, но, всё же, батальон — сильнее двух отдельных рот, с этим не поспоришь.

…— Вашбродь, слава Те Господи! Мы уж думали, вы полегли вместе с… ребятами Хоббита, — как выяснилось, похоронить капитана ещё не совсем похоронили, но забеспокоились. От всех расспросов капитан отмахнулся со словами: «Главное — действия, я потом, Хоббит… Пашка… герой, кто из его ребят жив остался?» — и ещё с четверть часа выслушивал подробнейшие доклады. А потом загнал вину за то, что из Хоббитова взвода выжили лишь четверо, поглубже, в самый дальний угол души, и без этого заполненный подобной горечью, убедился, что всё в порядке, выринейцы «ушли на перекур», — и решил наконец-то сам отдохнуть. К тому же, нога слушалась всё хуже и хуже, появилось сосущее ощущение, что мир куда-то тихо плывёт… Дырка в ноге — не самое приятное, что может быть.

И не самое безопасное, но на войне до последнего не веришь, что ногу могут так просто отнять — всего лишь из-за того, что вовремя не обработал.

Пятиэтажка, занятая подразделением, была небольшой, да и подниматься надо было всего на второй этаж, но на лестничной площадке капитан тяжело прислонился к стене, переводя дыхание. Сивка вскинул на него глаза в немом вопросе, но получил в ответ вымученную улыбку, что всё в порядке. Собравшись, офицер отстранился от стены и по возможности быстро поднялся на этаж, стараясь отключиться от боли.

… Единственная комната квартирки, в которой они устроились, почти не пострадала от обстрела, даже оставалась цела кое-какая мебель, вроде старинного, покрывшегося гарью и пылью буфета с разбитыми стёклами и — вот уж чудны?е вкусы были у хозяев! — жёсткого дивана в модном техно-стиле. В углу комнаты притулился комод с подломившейся ножкой, вокруг него лежали фарфоровые осколки, бывшие когда-то то ли вазой, то ли блюдом, — и несколько картинок в разбитых рамках.

Первым делом заложив до половины окно — нечего светиться и приманивать пули возможного выринейского снайпера, — капитан сгрёб все разномастные осколки в угол и кое-как приладил ножку комода обратно. Когда горизонтальность восторжествовала, мужчина, повинуясь неведомому порыву, поднял с пола уцелевшие картинки, отряхнул от пыли и расставил снова на комоде.

Небольшие акварельки, на которых был изображён город — то дождливый и серый, то солнечно-яркий. Его жители, бредущие по своим делам, бездомные собаки и кошки на балконах. Зелёные деревья, лужи на дорогах. Мирный город.

Капитан сморщился, как от зубной боли, и опрокинул картинки лицом вниз. Видеть мирную жизнь было невыносимо, словно в щёлочку подглядываешь за сказкой, тебе неположенной.

— О чём ты думал?.. Ну, там… во дворе? — подал внезапно голос Сивка. До этого момента он сидел на диване так тихо, что о нём можно было попросту забыть.

— В смысле? — обернулся офицер и подхромал к Сивке. Нога, как странный кувшин, наполнилась тягучей болью до краёв, и терпеть уже не получалось, даже собрав все силы, — получалось только сипло и тихо ругаться при каждом шаге.

— В прямом, — немедленно окрысился Сивка. Характер у него был не просто «не сахарный», но и поперченный от души. Чуть что скажешь — сразу крыса, взгляд исподлобья — и поди пойми, чем обидел. — Спокойным был! Как?!

— Спокойным? Я? — офицер присел рядом, вытянув ногу, и невесело усмехнулся: — О нет, я не был спокойным, Сивка. Вот уж поверь.

Сивка недоверчиво хмыкнул.

— Все мы не хотим умирать. А уж подставлять батальон мне не хотелось и подавно. И вот что странно: о ребятах я просто в тот момент думал больше, чем о себе. Это ты и принял за спокойствие. Это знаешь… очень странное чувство. И оно становистя ценне жизни — понимаешь?

Ответ Сивку не удовлетворил. Упрямо дёрнув на затылке узел свёрнутой в жгут банданы, он постарался взглядом выразить полное неудовольствие словами Заболотина. Капитан стянул сапог, засучил штанину и принялся, ругаясь вполголоса, промывать и перевязывать ногу. Пуля прошила навылет, чуть выше сапога, не задев ни мышц, ни кости, ни нервов — большая удача. Авось удастся обойтись обычной перевязкой.

— Но с ребятами в любом случае остался бы Аркилов, — затягивая бинт, продолжил рассказывать капитан. — И это меня успокоило.

— Ты думал о них? — Сивка сделал неопределённый жест, имея в виду изредка перемещающихся по зданию бойцов.

— Ведь я за них в ответе. За каждого… Моя жизнь — мелочь, когда «на другой чаше весов» — жизни ребят, — объяснил Заболотин, не обращая внимания на то, что в ответ на «чаши весов» собеседник насмешливо скривился. — А потом, когда понял… остались только я и ты — мой непутёвый убийца.

— Я должен был!.. Понять должен был, кто ты, — срывающимся голосом ответил, почти выкрикнул Сивка, глядя перед собой — в никуда. — Не отвязывался, лез, заставлял… слушаться — и при этом враг!

— Я не заставлял…

Молчание, словно очерчённое грубыми штрихами Художника. Тишина — но условная, заполненная шагами, разговорами, редкими взрывами через несколько дворов отсюда…

— Я всего лишь хотел, чтобы ты перестал всех подряд убивать, — офицер привлёк Сивку к себе и взъерошил его выгоревшие почти до белого волосы. — Сколько тебе лет-то?

— Было восемь, — Сивка отстранился и задумался. — А теперь… Девять, наверное. Не помню.

Капитан беззвучно вздохнул. Тогда, глядя в эти злые серые глаза, он готов был поверить, что пацану перед ним не меньше тринадцати. Даже сейчас, расслабившись, Сивка выглядел… не ребёнком. Всего девять…

— Кажешься старше.

— А возраст неважен, — в отличие от многих своих ровесников, Сивка отнёсся к этим словам равнодушно. Только фраза звучала, будто кого-то другого, за кем Сивка повторял. И продолжил так же заученно: — Главное — сила.

— Сила в том, что ты убиваешь всех без конца?

Сивка молчал, кусая губы. Потом тихо, неуверенно бросил:

— А не всех теперь. Только… вырей. Как и вы все.

Словно в ответ на его слова, вдалеке взвизгнул выстрел выринейского снайпера — Заболотин разобрал этот смертельный посвист даже сквозь отвлекающую автоматную очередь.

— И не боишься убивать?

Сивка мотнул головой:

— Нет. Наверное. Когда мы с Шакалами вместе были — не боялся.

— Потому что торчал на… этих ваших психостимуляторах, — уточнил Заболотин, натягивая обратно сапог. — А без ПС?

— Не знаю. Никогда не боюсь… почти, — поник мальчишка. Память не обманешь — тогда было страшно, до дрожи и крика, до слёз и тумана в глазах. Хотелось жить — а смерть невыразимо страшила.

Правильно этот… поп, отец Николай говорил: иногда бывает слишком рано уходить отсюда. Это не решение проблем…

Сивка сглотнул и откинул волосы ото лба. Пальцы — ледяные. И дрожат.

«Слабак ты, Сив, всё-таки. Слабак. Дрожишь, как баба»…

— Не боюсь, — упрямо прошептал он, споря с самим собой и произошедшим. — Иначе как вырей бить?!

Мужчина почему-то не ответил ничего. Снял с пояса флягу, сделал осторожный глоток — с болью в ноге надо было что-то делать — и протянул мальчику:

— Крепко, — предупредил он. — Задержи дыхание, глотни и выдыхать не торопись.

Мальчик глотнул и закашлял, задохнувшись от жара. Из глаз брызнули слёзы. Внутри стало горячо и больно — и полегчало. Только слёзы всё не хотели высыхать.

— Сивка, Сивка, — погладил по белобрысым вихрам уткнувшегося ему в плечо пацана офицер. — Ну-ну, всё только впереди. Но впереди будет лучше. Не бойся, я тебя ни за что не брошу.

— Я глупый был. Думал, враги все. Каждый… И будто это — нормально. И смерть, не понимал, что это… так. Страшно!

— А теперь поумнел. И нашёл тех, кто не хочет быть тебе врагами, — Заболотин постарался говорить с улыбкой, выкинув из головы воспоминания. Те мгновенья, когда стоишь и понимаешь, что тот, кого ты успел полюбить, — сейчас тебя убьёт… И себя тоже. Маленький бандит, Шакалёнок… Враг. В это с самого начала не верилось, вопреки четырём попыткам убить. А вот пятая…

И страшнее мысль, навсегда отпечатавшаяся в те минуты где-то внутри: «Да, он больше не будет рваться убить всех без разбора. Ты этого хотел? Его смерти?!»

… И только боль в ноге напоминала, что всё случившееся — реально, и что всё наконец-то разрешилось, — а ещё уткнувшийся тебе в плечо горячий мальчишеский лоб.

— Что же… дальше? Я стольких убил… Чуть тебя не… — шептал Сивка.

— Дальше — жить. И верить, что будет только лучше. Мы ещё отпразднуем с тобой победу, — офицер потрепал мальчишку по вихрам. — Ну, всё, хватит сырость разводить, — он вслушался в тишину. Постепенно её заполнял треск выстрелов в соседнем доме. Перестрелка становилась всё ожесточённей, и офицер обеспокоенно поднялся, охнул, попытавшись наступить на ногу, сжал зубы и выпрямился. В такие моменты находиться в неизвестности он попросту не имел права.

— Пошли, Индеец! Скоро станет жарковато.

Мальчишка поднялся следом, даже не возразив против не больно-то жалуемого прозвища. Может, не заметил, может, просто не захотел говорить об этом.

Офицер и мальчик спустились этажом ниже — в штаб, и там Заболотину стало не до того. И даже не до простреленной ноги, боль в которой алкоголь лишь приглушил.

— От «Встречающих» нет вестей?

— Нет, ваше высокоблагородие!

— Скверно. Похоже, это уже мы их встречать будем… Что у соседей?

— Молчат. Рация сдохла, похоже.

Слышно было, как в соседнем дворе рвутся мины, сквозь этот грохот изредка прорывался треск автоматов. А рация всё молчала…

Сивка сидел в углу никем не замеченный и отстранённо слушал эти короткие торопливые фразы, которыми обменивались присутствующие. Жар внутри всё никак не хотел рассасываться, и, казалось, даже сердце бьётся с трудом.

Суетился Казанцев — штабной адъютант, изредка спотыкаясь о Сивкины ноги, моргал и с виноватой улыбкой извинялся. Сивка бормотал, что всё в порядке, поджимал ноги, но уже через несколько минут вытягивал обратно, и Казанцев спотыкался снова. Оба так делали ненамеренно, поэтому ни подпоручик, ни мальчишка не обижались.

— Надо послать связиста, — Аркилов, замкомбата, стоял совсем рядом с Сивкой, и тот невольно поднял голову. — Мало ли.

Заболотин взглянул на Аркилова и невольно остановил взгляд на сидящем рядом с ним пацанёнке. Маленький, шустрый и ужасно везучий — вот каким Заболотин его помнит по всем предыдущим событиям их столь насыщенной последнее время жизни.

— Надо послать, — он отогнал соблазн. Рисковать жизнью ребёнка?

Аркилов тоже поглядел на Сивку, но не сказал ничего. Так, скользнул взглядом — может, и случайно. Сивка тоже поднял голову и уставился на обоих капитанов, будто слыша их мысли. Отчего-то затихли выстрелы — и через несколько мгновений тишины завизжал миномёт с удвоенной силой. Звуки сливались в один нескончаемый гул, и Сивка прикрыл глаза, затылком прислоняясь к стене дома. Стена чуть ощутимо вздрагивала — а может, это было только в воображении мальчишки. Но становилось, честно говоря, страшновато.

— Индеец, — неожиданно позвал Заболотин. — Спишь?

— Ага, — скорее по привычке, чем действительно из желания нагрубить ухмыльнулся пацан, старательно растягивая губы в этой привычной своей ухмылке. — Прямо дрыхну. Чего тебе?

Заболотин присел рядом, изредка поглядывая на Аркилова, но тот увлечённо расспрашивал Казанцева и даже не глядел в их сторону. Заболотин помолчал, собираясь с духом, и спросил:

— Можно тебя попросить об одном… Нет, не так. Нам нужен кто-то, кто доберётся туда, — он кивнул в сторону соседнего дома. — Принесёт аккумулятор для рации или хотя бы просто узнает, в чём дело. Я тебя даже не прошу, просто вдруг… ты сможешь?

Сивка сглотнул, глядя в сторону окна. Всполохи и вздымающаяся к небу пыль у соседнего дома более всего напоминала в его представлении ад. Тот самый, из книжек.

Сможет ли он?

— Ты спрашивал, что же делать дальше, — капитан глядел почти так же виновато, как Казанцев. — Что делать после… всех тех смертей. Конечно, потом будет победа. Но сначала — вот такая вот война. В соседнем доме… рота моя, бывшая. Без связи. Нужно узнать, что там. Как они… Мы просто не понимаем, что там на самом деле происходит. А ребята мои погибают… Нет, нет, конечно, — он встряхнул головой, словно сбрасывая наваждение. — Я глупости говорю. Ты натерпелся всего на этой войне. И нечего тебя заставлять лезть туда снова.

— Я ещё не рассчитался с вырями, — зло сощурился Сивка. — И без победы… не хочу знать всякого там мира. Можешь дальше не говорить. Я пойду.

— Сивка…

— Сам же предложил, а теперь отговариваешь!

Заболотин вздохнул и опустил взгляд.

— Да, конечно. Это твоё право. Только… будь осторожен. Пожалуйста. Уцелей.

— А что? — философски усмехнулся Сивка — слишком по-взрослому. — Все когда-нибудь сдохнем, — и силой задавил в себе страх. — Давай, я потопал.

На пороге он обернулся, прижимая автомат, который ему сунул кто-то из бойцов — Сивка даже на запомнил, кто. Заболотин глядел ему вслед и что-то шептал.

… «Будь осторожен, ха», — думал пацан мрачно, прячась за остовом сгоревшей машины. До него мины почти не долетали, но лезть дальше было страшно и почти физически невозможно. Без ПС действительность выглядела совсем не такой… спокойной. И нельзя было плюнуть на свой страх, как прежде, рассмеяться от пьянящего чувства свободы и крутости.

Как же солдаты умудряются не бояться?

А, будь, что будет. Если ангелы, о которых болтали Заболотин и отец Николай, существуют — то пусть спасают, как могут. А он пошёл.

Словно в речку с обрыва. Мама!..

Страшно!

Ничего не слышно, даже взрывы скорее телом чувствуешь, чем ушами. Оглох, наверное. Чего кричит тот солдат? Он к нему обращается?

— Придурок, здесь же простреливается всё! — солдат втащил его в дом и сам привалился к стене. — Я чуть не об… короче, перепугался сильно, когда тебя увидел. Ты хоть соображаешь, где полз?

Сивка задумчиво поковырял в ухе и, услышав, наконец, последний вопрос, ответил хмуро:

— А что, на крылышках ангельских лететь предлагаешь?

Солдат отвернулся и махнул рукой в сторону пробитого взрывом проёма в стене, но слова его заглушил очередной разрыв.

— … направо! Там, типа, штаб! — постарался перекричать грохот солдат, понял, что это почти безуспешно и заорал прямо в ухо: — Прямо! И направо в третью квартиру! Там офицеры!

Сивка кивком показал, что понял, ещё поковырялся в ухе, поправил автомат на плече и отправился в указанном направлении. В третьей квартире действительно сидели офицеры, смутно знакомые Сивке. Изначально он шёл с этой ротой, но имён почти не запомнил. Разве что вон тот, странно, пьяно весёлый — это Кошара. Прапорщик.

— Котомин, харэ ржать, кто там? — нынешний командир роты не оторвал взгляда от карты города, чиркая по ней карандашом. — Где же он засел…

Кошара взглянул на мальчика и удивлённо доложил:

— Кобальта… в смысле, Дядьки, младшего, парень. Ну, мелкий.

— Не мелкий я, — буркнул Сивка себе под нос. Оказывается, раньше позывной Заболотина был «Кобальт», а не «Дядька» — Сивка и не знал этого. Да и откуда знать-то, не до того было.

— А-а, Индеец, — поднял-таки голову от бумаг поручик. — Ты насчёт связи? А рация у нас сдвухсотилась.

— Я аккумулятор принёс.

— Ну… Если Сева сумеет совместить аккумулятор с раздолбанными остатками и заставит их работать — будет здорово, — кивнул поручик и снова склонился над картой, словно сидел у себя в кабинете, а не в доме, который через несколько минут пойдут брать, по всей видимости, штурмом. — Где Сева, Кот?

Кошара выглянул, крикнул кому-то, и через минуту в комнату влетел тот самый солдат, который встретил Сивку.

— Ура, починять будем! — радостно провозгласил он, вертя в руках аккумулятор.

— Кот — ржёт. Василий тоже лыбится. Психдом, — заключил поручик и снова поднял взгляд на мальчишку: — Ну, чего ещё?

— Чего… Дядьке-то передать?

— А что видишь: сидим мы тут, закупоренные, отстреливаемся. А нас закидывают дерь… м-да, минами. А где-то по соседству с нами сидит снайпер и планово уменьшает нашу эту, популяцию. Из шести офицеров в роте остались я, Кот да Гагара. Зоопарк, одним словом.

Совсем рядом грохнул взрыв, так что все присутствующие в комнате вздрогнули. За исключением Василия Севашка, вдохновенно ковыряющегося в рации.

— Где сидит снайпер, Краюха вычислить не может. И я тоже. Хотя, вроде, все здания неподалёку вчера обследовали, всё там знаем.

Сивка сел на корточки, прислонив автомат к стене. Глядеть на мир снизу вверх был спокойнее — словно ты снова маленький, и тебе всегда придут на помощь взрослые. Раньше Сивка не замечал за собой такого стремления…

… Может, оттого что Кап и Тиль действительно всегда были готовы придти на помощь?.. Кроме той, последней стычки, когда Сивка навсегда потерял Шакалов.

Зато нашёл Заболотина. Конечно, тогда считая его врагом… Но всё равно нашёл.

Снова взрыв, дрожит стена. В ушах ещё долго звенит. В комнату заглянул один из унтер-офицеров с очередным «двухсотым» известием, и поручик помрачнел ещё больше. Потом застыл на секунду, переспросил, чиркнул что-то на карте… И улыбнулся — ожесточённо, зло, довольно.

— Передайте-ка Краюхе, — он сложил карту и взглянул на присутствующих, медлящих брать её. — Что, страшно топать к снайперу?

— Давайте пойду! — ухмыльнулся вдруг Кошара. — Помирать — так под мазурку.

За всем этим безбашенным весельем прятался страх. Это от него прапорщик пьянел и улыбался.

— Я… — вдруг подал голос Сивка, о котором все успели забыть. — Чего вам дохнуть? А меня не заметят.

Поручик покачал головой, не желая, не осознавая даже такого варианта — жертвовать мальчишкой. Сивка вскинул упрямо голову — в первую очередь, бросая вызов самому себе:

— А терять вам всё равно нечего! Или хотите сами помереть, чтобы рота без командира осталась?

— Если с тобой что-то случится, то рота точно останется без командира. Кобальт… Дядька, в смысле, ещё и надгробие мне закажет: «Здесь лежит поручик Дотошин, который не постыдился отправить на смерть ребёнка».

Упомянутый ребёнок сжал покрепче автомат и вскочил на ноги:

— Да давайте уж! А с надгробием разберётесь потом! Когда вырев снайпер сдохнет! — и, сердито выхватив карту из рук Дотошина, пошёл к выходу. На пороге обернулся: — Где хоть Краюха сейчас?

— На третьем этаже, — смирился Дотошин. В глазах его промелькнуло невольное облегчение и робкая надежда, что по ребёнку попасть действительно сложнее.

Сивка почти бегом рванул к лестнице, но у неё застыл в растерянности: огромные окна на лестничных пролётах давно разбились, и подниматься по лестнице означало просто пустить себе в лоб пулю. Ох, страшненько…

Выругавшись погрязней для храбрости, Сивка спрятал карту за пазуху и рванул вверх по ступенькам. Может, именно оттого, что лестница так легко простреливалась, не сразу противник сообразил, что по ней кто-то бежит. А Сивка не чувствовал под собой ног, взлетал, словно на крыльях. Добежал до второго этажа — прыжком влетел за спасительную стену и рухнул на пол, судорожно пытаясь глотнуть воздух, который застревал и никак не доходил до лёгких. Сивка скрючился от кашля, слушая, как по ступеням одна за другой влетают пули. Затихли…

«Кажется, ангелы Дядькины действительно существуют», — мальчишка, кое-как отдышавшись, ледяными руками поправил бандану на лбу. Его всего трясло, а предстояло снова броситься на лестницу. И пули не заставят себя ждать.

«Надо, надо. Заболотин говорил, что победу придётся завоевать, а значит, мне надо… Отнесу карту Краюхе — он и пришьёт снайпера. И ещё кого-нибудь. И мы победим…»

Он вскочил — и упал на четвереньки, запнувшись, ноги не держали. «Ничего», — Сивка стиснул зубы и снова встал. Вдохнул поглубже — и снова полетел по ступенькам, навстречу оконному проёму. Поскользнулся, порезав руку об осколок стекла, и помчался дальше, вверх, спиной чуя, как глядят враги через разбитое окно на него.

Пули крошили ступеньки, отставая на доли секунды. А когда оставалось совсем чуть-чуть — где-то под ногами грохнул взрыв. На самом деле, конечно, гораздо ниже, но Сивке казалось — прямо под ним. Мир завертелся, смазался, и чья-то рука за шиворот втащила его на этаж.

… Пришёл в себя Сивка уже в какой-то комнате. Наверное, до войны это была домашняя библиотека. Сейчас шкафы стояли черные от копоти, немногие уцелевшие книги были в таком состоянии, что было невозможно даже прочитать название на корешке. Рядом с Сивкой сидел солдат с винтовкой на коленях, и, увидев, что мальчик открыл глаза, поинтересовался без улыбки:

— Что, острых ощущений захотелось? Аттракцион «Полетай вдоль лестницы», навкину же… мамочку?

Сивка нашарил карту и сунул в руки снайперу. Подниматься с пола не хотелось. Он был блаженно ровный и надёжный, пока на нём лежишь.

— А-а, Додо решил поиграть в прорицателя? — Краюха тут же погрузился в изучение карты. — Надо же, выглядит реалистично. Додо у нас молодец. Но Кобальт всё равно был лучше. А я — слепой дурак, это да…

— Кстати, почему Кобальт? — поинтересовался Сивка, устраиваясь на полу поудобнее. Паркет был тёплый и приятный, даже наполовину сгоревший. Да и в голове было слишком мутно.

Краюха, прислонившись спиной к шкафу, бросил взгляд в сторону окна и с запозданием откликнулся:

— Да так, позывной такой у нашего капитана в роте был.

Сивка, сунув в рот порезанный палец, тоже поглядел в сторону окна. Но там было видно одно небо, белёсое, затянутое облаками. Где-то внизу грохотали взрывы.

— А потом он Дядьку-старшего заменил, подполкана Женича, то есть. А батальон так привык, что командует Дядька, что Заболотину пришлось взять этот позывной. Мы только в роте иногда сбиваемся, а вообще он теперь Дядька. Или Дядька-младший, чтобы не путаться.

— Ясно, — отозвался Сивка. — Ну что там с картой?

— Ну, сейчас увидим. Или… нет, не прямо сейчас. Здесь стоит мне высунуться — сразу начинают лупить. Есть ещё одно у меня местечко на примете. И оттуда видно должно быть лучше.

Он боком, старясь не маячить в окне, выскользнул прочь из квартиры. Сивка с трудом поднялся и нехотя последовал за ним, всё ещё временами промахиваясь мимо поворотов. В голове гудело, и хватало её только на то, чтобы понимать, что надо следовать за спиной снайпера.

Передвигался Краюха лёгким бегом — словно иначе просто не умел. Толкнулся в одну дверь — заперта, так он с ноги вышиб. И так еле держалась на петлях. Где-то за спинами снайпера и Сивки осыпалось стекло.

— Слишком высоко взял, — откомментировал Краюха, устраиваясь у нового окна. — Прямо в форточку. Неужели в ней во время прошлых обстрелов чудом уцелело стекло только для того, чтобы этот криворукий вырь его разбил?

— Снайпер? — уточнил Сивка.

Краюха не ответил, только сделал яростный жест рукой: «Отстань!». Сивка не обиделся, сползая на пол по стене рядом с окном. Сел, вытянул ноги и принялся искоса наблюдать за Краюхой, с вдохновлённым лицом прирожденного стрелка залёгшим в глубине комнаты и приникшим к прицелу. Минута, вторая — время неспешно текло, и всё как-то мимо. Потом вдруг Краюха подобрался, как кот перед прыжком, и выстрел — звук потонул в общем грохоте — ознаменовался вылетевшей гильзой.

… И почему-то время снова потекло мимо. Если Краюха попал — то что они тут сидят? А если промахнулся — то почему ещё живы?..

Сивке начало казаться, что они тут сидят уже несколько дней. В полном одиночестве, под грохот взрывов. Забытые всеми… А где-то там, впереди, в перекрестье Краюхиного прицела — так же лежит или сидит у окна выринейский снайпер, мимо которого тоже течёт время. Он похож на Краюху, отчего-то казалось Сивке. Очень-очень.

Спустя какое-то время мальчишка клюнул носом, раз, другой… зажал голову коленями и постарался отпустить сознание прочь, как всегда удавалось раньше…

Выходило плохо. Конечно, ведь ПС больше нет. Теперь ты сам здесь — и осознаёшь всю страшную реальность происходящего. И… смерть.

Там, где-то в прицеле Краюхи, — такой же человек.

«Какой же ты смаль! Тьфу, смешной, то есть! Ну какая вара может быть между нами, а?» — ворвался в воображение смеющийся голос, путающий забольские слова с выринейскими.

— Сам посуди, в Заболе столько наших! Куда мы денемся на варе, на войне, а?

Ян смеётся, скаля зубы, ярко-белые на загорелом дочерна лице. Друзья валяются у ручья, руками шаря по дну в поисках «чёртова пальца».

— А я слышал, когда к маме тётя Лиза приезжала, она говорила, что на границе неспокойно…

— Да странная она твоя, тётя Лиза! Краза, блаженная! И у всех про тебя расспрашивает, а с тобой никогда не говорит, сам же рассказывал!

— Верно, — мальчик, которого через два года назовут Сивым, поморщился. Думать о странной тёте Лизе не хотелось, «чёртов палец» всё никак не находился… — Какая может быть война…

Какая может быть война с Яном, который учит его читать по-выринейски?.. Яну двенадцать — а это в два раза больше, чем ему. Конечно же Ян всё знает, а тётя Лиза — ну она «краза», как это звучит по-выринейски. Сумасшедшая.

И никакой войны не будет…

Не будет…

«Не будет!..» — эхом отозвался сон в голове, и Сивка почувствовал, что его кто-то трясёт за плечо. Он с трудом разлепил глаза — в голове было мутно и пакостно. А мир вокруг отчего-то растерял все краски.

— Горазд ты дрыхнуть! — сердитый Краюха в очередной раз потряс мальчишку. — Всё, «груз двести» теперь снайпер, сообщи Додо!

«Груз двести» — звучало безлико и совсем не страшно. А Сивка со страхом представил себе, как в квартире какого-то другого дома лежит Ян с простреленной головой. Дочерна загорелый, смеющийся Ян. Единственное цветное пятно — а всё вокруг серое, серое, серое…

Не думать.

Встать, кивнуть Краюхе, который уже снова кого-то выцеливает, и побежать по серому, чужому миру. Отчитаться Дотошину… Как же здесь много офицеров — откуда? Неужели прорвалась вторая рота?..

И тут сквозь помехи в рацию ворвался ставший бесконечно родным голос:

— Жив, Индеец?! Ты герой, понимаешь это?

— Жив… — растерянно пробормотал Сивка, моргнул — и понял, что мир снова стал цветным.

И неважно, что будет потом.

Время — отвечать

(И снова вместо эпилога, 201* год)

Всему своё время, и время всякой вещи под небом:

время рождаться, и время умирать;

время насаждать, и время вырывать посаженное;

время убивать, и время врачевать;

время разрушать, и время строить;

время плакать, и время смеяться;

время сетовать, и время плясать;

время разбрасывать камни, и время собирать камни;

время обнимать, и время уклоняться от объятий;

время искать, и время терять;

время сберегать, и время бросать;

время раздирать, и время сшивать;

время молчать, и время говорить;

время любить, и время ненавидеть;

время войне, и время миру.

Книга Экклезиаста

Современная цивилизация в силах соединить всё на свете — или, по крайней мере, почти всё. Для неё несколько тысяч километров — пустяк. Набираешь телефонный номер, ждёшь немного — и вот уже твой голос переносится на километры и километры, десятки их, сотни, тысячи — прочь, не то что в другой город, но и вовсе в другую страну. Ты сидишь в шезлонге на балконе гостиничного номера, глядишь на незнакомую тебе столицу когда-то родной страны и расслабленно подставляешь лицо непривычно жаркому солнцу. Здесь, в Заболе, май — жаркий, словно лето, сладкий от цветочных ароматов, медяно-тяжёлый, как солнечный диск на закате. Там, в Москве, тоже солнце — но весеннее, яркое, яростное, и притом пока не пересиливающее остывший зимой воздух; под душем солнечных лучей жаришься — а в шаге от тебя, в тени, кого-то бьёт ледяная дрожь — весеннее двуличие, в эту пору самое яркое, наглое, контрастное. Так странно, такие разные города, такие далёкие и непохожие друг на друга… И тем не менее, не обращая внимания на расстояние, ты зажимаешь мобильный между плечом и ухом, считаешь гудки в ожидании ответа и воюешь с пуговицами форменной рубашки, которые упрямятся и никак не хотят расстегнуться.

И тут очередной гудок вдруг не раздаётся, и ты прежде, чем даже осознаёшь это, перехватываешь трубку, плюнув на пуговицы. Сердце пропускает удары, потом нагоняет, торопится, дыхание прихватывает, и твоё «Христос воскресе!» звучит сипло и скомкано, а вовсе не торжественно.

— Спец? — узнаёт Расточка, и от звуков её голоса становится только хуже. Жара наплывает и душит, птичий гомон сплетается со словами и гудит где-то в голове большим колоколом. Или это благовест отдалённого храма? Пасха… — Воистину воскресе! Ты где?

— Я уже там, — ты глядишь на город, залитый солнцем, словно приторно-сладким мёдом, от которого щиплет горло, и понимаешь, что тебя уже не жарко — бьёт дурной озноб.

«На том конце провода» Расточка огорчённо вздыхает. Ты невольно подхватываешь её вздох, привычно откликаясь эхом, но думаешь о своём, о чём Расточка знать ещё не знает…

— Как долетел? — спрашивает она, чтобы спросить хоть что-то.

— Нормально, — по той же причине отвечаешь ты.

— Ты там надолго?

— Не знаю… Ты извини, что я даже подарок тебе не передал. И Каше. Не подумал, если честно. Ступил…

— Да ладно тебе, все тупят! — Раста в ответ смеётся, и ты уверенно угадываешь, что она сидит на кухне на подоконнике и раскачивает ногой, стукая пяткой по батарее. — Вернёшься — подаришь. Лучше поздно, чем никогда, ведь правда?

— Лучше, — на автомате подтверждаешь ты и понимаешь, что в чем дольше ты медлишь, тем ближе твоя решимость рассказать к этому самому «никогда».

Потому что по-хорошему — уже поздно, почти шесть лет, как поздно рассказывать…

— Раст…

— Чего? — тут же спрашивает она.

— Помнишь Станка?

Город внизу шуршит, мелькает автомобилями, как муравьями, деловитыми и торопливыми, марширует сотнями тысяч людей и словно бы подталкивает тебя, зовёт войти в этот ритм, что-то делать, куда-то идти.

— Кто ж его забудет, в четверг видели… Хорошо, что Николай Палыч вернулся.

— Это точно…

— Ну так что Станок? Ты про ваши с ним секреты? — спокойно спрашивает Расточка.

Ты всухую сглатываешь и понуждаешь себя ответить:

— Да.

Вот так вот — «ваши с ним секреты». О которых все знают — но не спрашивали до сих пор. Совесть ворочается тугим комом внутри, задевая сердцу, толкая и мешая ему биться.

— Раст… Ты и Каше это потом расскажи — не знаю, когда ещё позвоню. В общем, мой опекун — он… — и замолкаешь невольно. Ты понимаешь: то, что сейчас прозвучит — будет то ли глупым, то ли попросту обидным, но всё же продолжаешь: — Он офицер, Раст.

— Да? — глупо переспрашивает Расточка.

— Да. И я с ним… здесь.

— У него в Заболе что… по службе его что-то? — голос Расты зазвучал с искренним огорчением. Та загадочность друга, о чьём опекуне она ничего не знала, вдруг оказалась чем-то обыденным — и до ужаса военным.

— Типа того.

— И ты с ним.

Звучит, как приговор. Что же, ты заслужил…

— Раст, пойми!..

— Чего понимать?! — чуть не плача спрашивает она. — Понимать, почему ты ни разу об этом не говорил? Понимать, зачем ты с ним уехал?!

— Я уехал, потому что так надо, Раст, — голос сиплый, но уверенный. На обвинения отвечать оказывается как-то проще, чем самому всё рассказывать. — Ему надо. И мне надо.

— Зачем тебе-то?!

— Потому что он — мой опекун, и потому что здесь, — ты глядишь на город и глубоко вдыхаешь незнакомый, раскалённый солнцем воздух, — Забол.

Расточка долго молчит — и ты тоже. Ты ждёшь её вопросов, а она, сердито, до боли стукая пяткой по батарее, ждёт твоих ответов.

Ты пальцами крошишь булку, лежащую на столике рядом. Просто так, чтобы чем-то себя занять. Денег за разговор не жалко — номер, всё-таки, служебный, гвардейский. Не ты платишь — ведь ты, как-никак, фельдфебель Лейб-гвардии. Только боишься сказать об этом друзьям.

Откуда ни возьмись, появляются первые нахальные воробьи. Тяжело хлопая крыльями, на перила балкона опускается голубь — сизый, с радужным отливом на шее, пузатый, как грузовой вертолёт. Глядит на тебя, склонив голову на бок, и ждёт. Ты убираешь руку с остатков булки, и на крошки и корки тут же прыгают торопливые воробьи. Голубь выжидает немного, потом тоже медленно, неохотно перелетает на столик, разгоняя мелюзгу.

Слова подбирать трудно. Но всё-таки ты нарушаешь молчание:

— Раст… Да, навкино молоко, я понимаю, что это похоже со стороны на идиотизм — чувство долга по отношению к опекуну. Но я должен быть рядом. Ты же, случись чего, будешь рядом с… со своим дедом?

Неопределённое, неуверенное молчание. Обвинять легко, понимать сложно. Но Расточка на то и Расточка, что старается.

Тебе становится совестно.

— Буду, — наконец чуть слышно роняет в тишину Раста. Ты переводишь дух.

— Вот и я — буду. И мне никакого дела нет, военный он, гражданский — да хоть сам Великий князь, — ты невольно улыбаешься. С князем у тебя тоже не самые обычные отношения. — Понимаешь, Раст?

— Наверное, — неуверенно отвечает она.

Жарко. И зябко — одновременно. Внутри что-то холодит, а солнце бессердечно жарит непривычную кожу. Ты отодвигаешься вместе с креслом чуть в сторону, в тень от затянутой вьюнком перегородки с соседним балконом. Там, кстати, уже номер Великого князя.

— Спец… ты поэтому и Спец?

На этот вопрос можно ответить по-разному. Но ты до смерти боишься разрушить такую хрупкую сейчас дружбу и не рискуешь рассказать всё:

— Поэтому.

Но совсем молчать невмоготу, и ты добавляешь:

— Ты же знаешь, что я к опекуну на работу мотаюсь.

Неопределённо-протяжное «угу» в ответ.

— Так ведь не на работу, Раст… На службу.

Слова прозвучали двусмысленно, но Расточка, кажется, не заметила правды.

— И тот… Кот? Ну, который тебя до метро подкидывает…

— Ну да, оттуда.

У Расточки появились вопросы. Это хорошо, и на душе становится легче. Наверное, всякий знает, какое это наслаждение — вскрыть нарыв тайн в вашей дружбе. И отвечать. И объяснять. И тебя — понимают, если и не полностью, то хотя бы принимают твои ответы.

— А сегодня утром? Это ты был?

— Ну а кто ещё? — вспоминаешь ты ответ Крёстного на твой собственный вопрос.

Еле слышно шелестит в трубке чужой вздох. Это сложно для Расточки — принимать друга таким, непривычным… Но она честно пытается.

— Ясно…

— Ну вот так вот, — ты замираешь, решая, что ещё сказать. Потом добавляешь осторожно: — Ты Каше расскажи.

— Хорошо.

— Ты не обиделась?

— На что? — по голосу слышно, что обиду Расточка прячет даже от самой себя.

— На то, что я… не рассказывал вам ничего.

— А почему? — просто спрашивает она.

Ты тянешься к остаткам булки, и пугливые воробьи прыскают в стороны. Голубь тяжело взмахивает крыльями и перелетает обратно на перила. Солнце скрылось за тучу, налетел прохладный целительный ветерок. Подставив ему лицо, ты вздыхаешь и медленно, подбирая каждое слово, отвечаешь:

— Потому что я хочу мира. А про войну думать — нет.

Там, в Москве, Расточка в это время спрыгивает с подоконника, совсем отбив себе пятку, и хромает к табуретке. Садится, обводит стол рассеянным взглядом, берёт овсяное печенье и крошит его пальцами. Крошки сыплются обратно в вазочку, словно песок. Кушать не хочется.

— Тебя опекун нашёл в Заболе, — скорее утверждение, чем вопрос.

Впрочем, несложно догадаться.

— Да, здесь.

— Тогда ясно.

Интересно, что же ей ясно?

Впрочем, следующий, вытекающий из этого вывод она всё же не делает, хотя подсознательно именно его ты и ждёшь. Но всё-таки ей даже в голову не может придти, что Спец, пусть и «Спец по мировому лиху», — может быть связан с войной и армией куда плотнее, чем просто случайно, через опекуна.

«Да, я „сын полка“, я вырос на войне», — сейчас ты можешь ей так ответить и не испугаться, что сделаешь этим что-то непоправимое. Это ведь логично. Это вытекает из вышесказанного, почти однозначно. Но Расточка не спрашивает. А вот сам, первый сказать ты не решаешься, потому что если не спрашивает — значит, и не примет.

В стеклянную дверь за твоей спиной стучит костяшками пальцев командир. Ага, значит, пора закругляться. Если честно, ты это делаешь всё-таки с некоторым облегчением:

— Ну ладно. Ещё раз с Пасхой тебя. Мне пора.

— Ладно… — задумчиво тянет Расточка.

— Каше привет. Надеюсь, и он не обидится… Ну, пока.

— Пока.

— Удачи.

— Тебе тоже.

Беседа так может продолжаться бесконечно, поэтому ты просто нажимаешь на красную трубку и кладёшь горячий телефон на столик рядом с разлохмаченными остатками булки. Переводишь взгляд на балконные перила, но голубя там уже нет, улетел по своим голубиным делам.

— Сиф! — приглушённо, через дверь доносится до тебя голос полковника Заболотина-Забольского, твоего опекуна и командира.

— Иду, ваш-скородие, — ты поднимаешься, убираешь телефон в карман брюк, последний раз глядишь на город и уходишь с балкона.

Там, за тысячи километров от тебя, Расточка задумчиво грызёт печенье и глядит на опустевший, обездушенный без твоего голоса мобильный телефон. И хочется его раздолбать об стену, чтобы он не был таким молчаливым. А ещё хочется плакать. Положить руки на стол, уткнуть в руки подбородок, глядеть в никуда и тихо плакать.

На кухне появляется дед, садится рядом с девочкой и внимательно глядит на неё.

— Деда…

— Чего, Надь?

— А если друзья что-то скрывают… Они не друзья больше? — верить Расточке в это не хочется. Но всё равно обидно и больно стало после разговора со Спецом.

— Смотря что, — дед странно усмехнулся на это. — Я ведь тоже твоей бабушке далеко не всё рассказывал.

— Ты-то понятно, ты разведчик, — пробурчала Расточка.

— Не без этого, — старик приосанился и улыбнулся. — Как-никак, тридцать пять лет армии отдал. И там много всякого было, Надь. И такого, чего я твоей бабушке так и не рассказал. И не расскажу, наверное.

— Почему?

— Обещал. Военная тайна и всё такое.

— Но уже сколько времени прошло… Уже всё давно известно! — Расточка на какое-то время отвлеклась от своих проблем. Голос у деда всегда был такой, что невольно слушать начинаешь. А уж когда он пел с друзьями или женой…

— Может, и известно, а может, и нет, мало ли, что я видел. Но подписку и слово давал, Надь.

Расточка выпрямилась и снова вгрызлась в печенье. Мысли обратно перескочила на друга.

— А Спец ведь не давал.

— Откуда ты знаешь?

Невольно поперхнувшись, Расточка отложила печенье, дотянулась до графина с водой и запила из горлышка. Отдышавшись, подняла взгляд на деда и спросила удивлённо:

— Ну как… Спец же не военный! Он… Он не может быть военным!

— Что значит — не может? — уловил дед фанатичную убеждённость, а вовсе не уверенность в голосе внучки.

— Он… Он же Спец. Он же хиппи! Он бы сказал, зачем скрывать! — и Расточка прикусила губу, вспоминая, что об опекуне своём Спец тоже не говорил до сегодняшнего дня. Снова кроша пальцами печенье, девочка сморгнула пару раз и добавила решающий, на её взгляд аргумент: — Да и какой военный в четырнадцать лет?.. Ну, в пятнадцать. Это только кадеты, но он же с нами учится…

Дед ничего не ответил — да даже если бы знал что-то, всё равно не сказал — и вместо этого поднялся и поставил набираться электрочайник. Зажурчала струя воды, словно на мгновенье в московской квартире откуда-то взялся лесной ручей. Расточка какое-то время вслушивалась в этот звук, но наваждение быстро исчезло, растворившись в обыденных звуках: в тиканье часов, чуть слышном гудении лампы под потолком, хлопанье соседской двери…

Дождавшись, пока чайник наполнится до половины, дед поставил его греться и снова присел рядом с Расточкой. Девочка повернулась к нему, надеясь на то, что умный дед уж наверняка ей даст какой-нибудь совет, но он только задал довольно простой вопрос:

— Что ты о своём друге знаешь?

— Что он мой друг! Иосиф Бородин… Спец. И что у него опекун — офицер… — Расточка добавила последние слова с усилием, ещё не привыкнув к ним, не смирившись.

— Да-а, много…

— Ну правда, разве можно сказать, что я о нём знаю?! Да всё почти!

— А вот представь, что не всё. Ты его бросишь тогда?

— Нет!.. Наверное… — на душе до сих пор было пакостно после разговора.

— Вот поэтому он и не говорил.

— Но я же не бросила!

— И слава Богу. В Пасху ссориться — последнее дело, — рассудительно заметил дед.

Чайник загудел, словно ракета готовилась к старту, пошумел некоторое время и выключился. Дед достал банку с чаем, заварочный чайник, положил щедрую горсть заварки в него и залил кипятком. Постепенно кухня наполнилась крепким чайным ароматом — и Расточке показалось, что стало как-то легче дышать. Плакать уже не так хотелось. Аромат, словно горячие струи душа, смывал обиду и «себяжаление»; чай, какие-то травы и даже медовые нотки плыли в нём — дед в своей банке постоянно мешал совершенно разные сорта, но получалось всегда вкусно и ароматно.

— Надюш, — разлив чай по чашкам, дед снова опустился на стул, — мы каждый день что-то новое узнаём о своих друзьях. Просто однажды — больше, чем обычно. Это надо ценить, а не задаваться вопросом «Почему сейчас?» — лучше поздно, чем никогда. Всему своё время, и время каждой вещи под солнцем, — и пояснил, видя недоумение внучки: — Это из Библии, из книги Экклезиаста.

— И как узнать — когда это время?

— Когда оно придёт. Время отвечать, хотя никто так и не задал вопроса. Ведь ты же не спросила?

Расточка снова, как в самом начале разговора, положила подбородок на руки и уставилась на поднимающийся над чашкой еле заметный пар.

— Деда, почему ты у меня такой умный?

Дед рассмеялся:

— А иначе не получилось как-то.

По кухне плыл совсем ставший травяным аромат, и вовсе расхотелось обижаться и гадать, отчего да почему. Дед спокойно попивал свой чай и думал о чём-то далёком — может, о прошлом.

Сейчас он почему-то ужасно напоминал Спеца.

Время с тихим шорохом сыпалось, словно песок в часах. Со спелым яблочным стуком упало куда-то на дно души понимание и сразу же провалилось глубоко-глубоко, только бы его не осмыслять — пусть уж лучше хранится в тёмном, укромной уголке до тех пор, пока не придёт его время. Время проклюнуться, тонким, упрямым ростком с клейко-сладкими листочками пронзить сознание, вырваться наружу большим уверенным деревом. Когда оно вырастет — тогда как раз настанет время спрашивать и время получать ответы. А до тех пор оно будет лежать где-то глубоко внутри, вызревая — медленно, постепенно, незаметно, как и любоё зёрнышко. Что это будет за дерево, Расточка ещё не знала. Мало ли что может вырасти из упавшего яблока — узловатый дуб или гибкая ива, смолистая сосна с рыжей корой, душистая, ярко-зелёная ёлочка или цветущая слива. А может, и разлапистая яблоня. Время покажет — когда наступит.

Надо только дождаться. Сейчас — подождать, пока позвонит Каша — он отводил близняшек к кому-то в гости — и всё ему рассказать и объяснить. Потом дождаться возвращения Спеца, потом — каникул, посиделок в глубине Сетуньского парка, арбатских прогулок и попрятавшихся по переулкам кафешек, где так хорошо сидеть большой компанией, когда за окном шумит летний ливень. Придёт время и запускать змея с большим, Спецом нарисованным пацификом у пруда, и ходить на бабушкины спектакли, и говорит, говорить, говорить… Только бы дождаться. Только бы все вернулись, все встретились, все всё поняли…

…— Деда! А ведь в Заболе сейчас нет никакой войны?

— Конечно нет. Откуда там война?

— И она никогда там не случится?

— Пока это будет зависеть от нас — не случится.

— От кого — от нас?

— А что, если в отставке — то уже не офицер, а немощный старик?

— Деда, я серьёзно!

— И я, Надь, серьёзно. Войны всегда заканчивали солдаты и офицеры, кто бы их ни начинал. Такая уж у нас служба.

… А за тысячи километров от деда с внучкой, вновь, как полтора часа назад, сидящих на кухне далёкой московской квартирки, фельдфебель Лейб-гвардии Иосиф Бородин взглянул на чирикнувший телефон и прочитал: «Будем ждать! Каша» — и улыбнулся, зная теперь точно, что вернётся. Что больше не надо думать о Расточке — и бояться.

Можно целиком посвятить себя службе. Благо, обязанностей и дел никаких, кроме почётного сопровождения Великого князя.

— Сиф!

Ага, а вот и обязанности с делами.

— Что, ваш-скородие?

— Сгоняй за Филиппом, куда он запропастился?

— Есть!

Если бы мир в этот момент затих — весь, разом, во всех уголочках земного шара от Владивостока до Японии через Украину, Британию и Канаду, — то он бы услышал быстрый топот, возвещающий, что фельдфебель Бородин, молодой человек пятнадцати лет отроду, иногда не в меру упрямый, а порою не к месту стеснительный, имеющий дома автомат Калашникова, куртку с рыжим пацификом и самых лучших друзей, какие только есть на свете, — побежал выполнять поручение полковника Заболотина-Забольского, своего горячо любимого командира.

05.03.2010 — 15.02.2012

Москва — дер. Прислон — Москва,

http://samlib.ru/o/ososkowa_w_a

Content

Лента Ососкова
История первая: Письмо Великого Князя
(Истории одной войны — 1)

Истории одной войны

История первая: Письмо Великого князя

Пролог

Глава 1. Пацифик

Глава 2. Фотографии

Глава 3. Встречи

Глава 5. Ветер

Глава 6. Перемены

После конца

Время — отвечать