Georges Sadoul

HISTOIRE GÉNÉRALE DU CINÉMA

TOME 1

L'INVENTION DU CINÉMA

1832–1897

LES PIONNIERS DU CINÉMA

(de Méliès à Paihé)

1897–1909

ÉDITIONS DENOEL

Paris

Жорж Caдуль

ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ КИНО

Том 1

ИЗОБРЕТЕНИЕ КИНО

1832–1897

ПИОНЕРЫ КИНО

(от Мельеса до Патэ)

1897–1909

ЖОРЖ САДУЛЬ И ЕГО «ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ КИНО»

Посетители большой выставки, организованной в 1955 году в Париже французской Синематекой (одним из крупнейших киномузеев мира) и Международной федерацией фильмархивов, посвященной 60-летию киноискусства (считая с 22 марта 1895 г., т. е. первого публичного сеанса братьев Люмьер), были несколько удивлены тем, что рядом с этой датой надпись при входе на выставку гласила:

«Мы отмечаем сегодня 60 лет кино и 300-летие кинематографии».

Это, казалось, на первый взгляд парадоксальное утверждение было подкреплено убедительными экспонатами, собранными со всех концов мира руками энергичных и бескорыстных энтузиастов, устроителей этой примечательной выставки.

Действительно, если рассматривать кинематографию не только как техническое новшество, но и как стремление человека передать свое поэтическое видение и осмысление окружающего мира путем оживления движения, игры светотенью и другими новыми и разнообразными формами пластической выразительности, то следует согласиться с устроителями выставки в том, что киноискусство имеет гораздо более сложную генеалогию, чем это может показаться на первый взгляд.

Тогда, действительно, и оптические аппараты, изобретенные жрецами в Древнем Египте для показа «чудес», и силуэты сказочных персонажей и животных, вырезанные из кожи и проецируемые в виде теней на Яванских островах, и турецкий «Карагёз», и немецкие и итальянские аппараты для «оптических игр» XVI и XVII веков, и знаменитый китайский «театр теней», и французские волшебные фонари, и персидские раскрашенные от руки «диапозитивы», описанные Омар Хайямом и доставлявшие радость наивным зрителям иранских базаров еще в XI веке, — все эти поиски пытливого человеческого ума, нашедшие даже свое теоретическое выражение в известном фолианте ученого XVII века отца-иезуита Кирхнера «Ars Magna Lucis et Umbrae» («Великое искусство света и тени») — все это по справедливости может быть занесено в родословную нового искусства.

И если даже экспонаты этой выставки могут показаться неубедительными для придирчивых историков и ученых, то все же следует признать закономерной ту настойчивость, которую проявляют энтузиасты кинематографии в соревновании за достойное для своего искусства место на Олимпе среди признанных муз.

Эта дата «300-летие кинематографии» является как бы вызовом всей официальной истории искусств. Это отголоски все той же борьбы за существование, которую приходилось вести новому и так долго не признаваемому искусству, этому «выскочке» плебейского происхождения, зародившемуся среди самых низкопробных развлечений, в толчее рыночных лотков и ярмарочных балаганов.

Кинематографии так долго отказывали в праве называться искусством, что вполне оправданными кажутся сейчас поиски доказательств ее «благородного происхождения».

Время летит со скоростью кинематографической ленты, и сейчас кажется странным, что ведь совсем недавно разыгрывалась яростная битва вокруг проблемы — является ли презираемая всеми академическими теоретиками «киношка» подлинным искусством. И уже совсем невероятным показалось бы в то время утверждение, что недалек тот час, когда на книжных полках библиофилов появятся толстые тома, посвященные истории кинематографического искусства.

Вот сейчас лежат они на моем столе на разных языках, снабженные множеством иллюстраций, наполненные датами и именами. Они вселяют гордость и удивление в мое сердце кинематографиста, но к этим вполне понятным чувствам примешивается также и горечь сожаления и разочарования.

Сожаления потому, что недооценка значения и места киноискусства в общей истории культуры народов привела к невозвратимой утере важнейших фильмов, документов, архивов, то есть всего того, что составляет подлинную научную основу каждой истории.

Разочарования — потому, что неполнота и разрозненность фактических данных позволяют проникнуть в эти тома фантастическим догадкам, произвольным толкованиям и случайным эстетическим оценкам, искажающим или рисующим неполно действительно славную историю искусства кинематографии.

Подлинное научное освещение исторических фактов киноискусства представляет собой задачу огромной трудности.

Ведь то, что мы привыкли называть кинематографом, для каждого теоретика или историка — явление гораздо более сложное, чем просто фильмы, которые мы смотрим как зрители ежевечерне на экране. Не говоря уже о том, что с точки зрения эстетической киноискусство является совершенно новым средством выражения, оно не может быть рассмотрено и оценено вне связи с его технической эволюцией, а также и со всем тем, что мы называем киноиндустрией.

Киноискусство вследствие его массовости и доступности тесно и прочно связано с экономическими, политическими и культурными явлениями жизни человеческого общества, а его неоспоримое и сильное влияние, как невиданного доселе средства распространения моральных и идеологических истин и заблуждений, еще больше расширяет круг явлений, составляющих его историю. Здесь основным моментом является уже не только накопление фактов, но и их анализ, вопросы методологии приобретают решающее значение.

И, конечно, только марксистский метод, творчески примененный к столь сложному и многообразному явлению, позволяет разобраться в нем со всей полнотой и убедительностью. Поэтому не случайным является то обстоятельство (признаваемое и буржуазной критикой), что лучшей работой по истории киноискусства является предлагаемый в настоящее время вниманию советского читателя этот труд, написанный французским историком и теоретиком коммунистом Жоржем Садулем.

Прежде чем анализировать достоинства и недостатки этого огромного труда, мне кажется необходимым отметить те своеобразные условия, в которых он зародился.

Жорж Садуль начал свою литературную деятельность в 30-х годах вместе с той группой прогрессивных писателей и поэтов, возглавляемых Полем Элюаром и Луи Арагоном, которые объединились вокруг журнала «Сюрреализм на службе революции».

Впоследствии именно из этой группы, когда она окончательно порвала со своими прежними сюрреалистическими устремлениями, и вырос тот отряд революционных художников, который окончательно связал свою судьбу с рабочим классом Франции и с ее славным авангардом — Коммунистической партией.

Героические годы движения Сопротивления стали действительной проверкой гражданской и творческой зрелости всех подлинных патриотов и прогрессивных художников народной Франции. Именно в эти годы и написал Садуль первые два тома своей «Всеобщей истории» (объединенные в нашем издании в одну книгу).

Будучи на нелегальном положении, он нашел в себе силы продолжить свою работу историка потому, что осознал ее как необходимую часть общего патриотического дела — борьбы с фашистскими оккупантами.

Так же как режиссер Марсель Карнэ, создавая во время оккупации свой лучший фильм «Дети райка», утверждал в нем силу национальных традиций французской театральной культуры, опирающейся на творчество таких выдающихся актеров, как Фредерик Леметр и Гаспар Дебюро, так и Садуль, разрывая архивные документы, подтверждающие неистощимую творческую энергию первых французских изобретателей, тем самым опровергал распространяемые фашистской пропагандой расистские измышления об «интеллектуальной деградации» Франции.

Это было время, когда предатели из Виши и интеллектуальные коллаборационисты всех мастей с угодливой поспешностью расстилались перед «завоевателями», продав за чечевичную похлебку обывательского существования чувство национального достоинства, свою культуру, свою историю.

Поэтому не беспристрастием историка, а прежде всего горячей взволнованностью патриота объясняется обращение Садуля к эпохе изобретателей и пионеров киноискусства, среди которых несомненно ведущую роль играли французские ученые и кинематографисты. В техническом опыте одних и в творчестве других — таких мастеров, как Мельес или Зекка, находил он вновь и вновь подтверждение неумирающей силы культуры своего народа.

Эти первые два тома, написанные в столь трудное время, были изданы только после освобождения Франции, и их появление стало крупным событием в истории культурной жизни французского народа, так как оно помогло быстрее залечить раны, нанесенные национальным унижением и внутренним «смирением», к которому призывали народ Франции ее «духовные вожди» времен бесславной диктатуры Петэна.

О том, что свою «Всеобщую историю» Садуль замыслил как труд глубоко актуальный и боевой, свидетельствует еще и тот факт, что, выпустив вскоре следующий, третий том, посвященный киноискусству эпохи, предшествующей первой империалистической войне 1914 года и военному времени (озаглавленные им «Кино становится искусством»), он нарушил хронологическую последовательность и написал шестой том, посвященный киноискусству периода 1939–1945 годов, а затем уж приступил к работе над седьмым томом, где предполагает описать события киноискусства в послевоенный период до наших дней включительно.

И это объясняется тем, что свою работу историка Садуль рассматривает не только как академический труд, но и как активное соучастие в поступательном движении прогрессивных сил мирового киноискусства.

Когда я однажды спросил Садуля, скоро ли он закончит два остальных тома — четвертый и пятый (охватывающие период с 1920 по 1939 г.), зная, что у него уже накоплено достаточно для них материала, то его всегда такой добрый и ясный взгляд вдруг омрачился, и он ответил мне даже с некоторой злинкой: «Неужели ты не понимаешь, что это дело всей моей жизни?»

И я замолк, смущенный бестактностью своего вопроса. Ведь действительно, как мог я так неловко подталкивать, поторапливать человека, проделавшего в одиночку гигантский труд, ставший действительно подвигом его жизни.

Я не боюсь этого громкого определения, ибо только сейчас, работая вплотную над редактурой его «Всеобщей истории», я смог до конца оценить всю сложность поставленной им перед собой задачи и ту поистине поразительную эрудицию, настойчивость, то терпение и, я бы сказал, влюбленность в искусство кино, которую обнаружил автор во время многолетней работы над своим детищем.

Какой удивительный парадокс! Кино, предназначенное по своей природе, казалось бы, именно для того, чтобы запечатлеть, сохранить для потомства как самые разнообразные явления действительности, так и выдающиеся проявления человеческого гения, оказалось самым хрупким и эфемерным, подчас не оставляющим и следа для методического исследования и изучения.

Негативы многих сотен фильмов пошли на смывку, пропали без вести. Позитивные копии фильмов, потрепанные, истерзанные, изуродованные бесчисленными купюрами, хранятся как уникумы на стеллажах немногочисленных музеев.

Вся письменная и иконографическая документация (сценарии, режиссерские разработки, эскизы декораций и костюмов, коммерческие каталоги, реклама всех видов и т. д.) либо рассеяна по частным архивам, либо вообще никогда и никем не сохранялась, так как ей никто не придавал никакой цены, а тем более исторического значения.

С чувством глубокой зависти взирают до сих пор историки кино на солидные книгохранилища, на мощную сеть великолепных музеев изобразительного искусства и даже на старые театральные увражи, где в гравюрах художников и в описаниях критиков сохранились образы театральных спектаклей, этого, казалось, самого непрочного вида зрелищ. Я не говорю уже о памятниках архитектуры или скульптуры, о ворохе нот или об археологических раскопках; ведь каждый интересующийся теми или иными явлениями истории культуры человечества может более или менее полно восстановить их происхождение и развитие.

Историку кино приходится проделывать всю работу заново. На его долю выпало не только изучать и сопоставлять факты, но прежде всего собирать их, открывать, классифицировать.

Только в последнее время эта работа приняла во всех странах мира организованные формы. Только сейчас осознана необходимость тщательно хранить все то, что относится к сложному процессу создания кинематографического фильма. Но в те годы, когда Садуль приступал к своему труду, приступал в одиночку, без мощного аппарата сотрудников, без предшественников, на опыт которых он мог бы опереться, в его распоряжении не было ничего, кроме страстной увлеченности новым искусством, кроме интуиции исследователя и таланта поэта.

Именно эти качества и позволили ему в конце концов одержать победу, и именно поэтому мы можем охарактеризовать его труд как еще одно свидетельство неисчерпаемой творческой воли человека.

Можно с уверенностью утверждать, что материал, собранный и обработанный Садулем, является беспрецедентным по своему объему. Уже одним этим труд Садуля отличается от опубликованных ранее исторических изысканий, которые или ограничивали себя рамками одной страны (по преимуществу Америки), или рассматривали национальные кинематографии внутри себя, без установления взаимосвязей и взаимовлияний с национальными культурами других стран.

Садуль впервые сделал попытку рассмотреть историю киноискусства как историю коллективного труда кинодеятелей всего мира. Но ему также удалось показать, что если художники и техники всех стран стремились к прогрессу своего искусства, то одновременно усилия сначала отдельных групп капиталистов, а затем и мощных трестов, спекулировавших на успехе нового искусства и стремившихся превратить его прежде всего в способ наживы, прерывали, тормозили и искажали развитие кино как искусства.

Красной нитью в труде Садуля проходит мысль о растлевающем влиянии коммерциализации кино и о пагубной диспропорции между индустриально-технической и прокатно-эксплуатационной базой современной кинематографии, призванной в капиталистических условиях препятствовать свободе творчества художников и превращающей кинопромышленность в ту самую стандартную «фабрику снов», образцом которой ныне является Голливуд.

Некоторие французские искусствоведы, как, например, авторы «Энциклопедической истории кино» Рене Жанн и Шарль Форд, следуя своей концепции, не случайно разделили тома следующим образом: первый они целиком посвятили немому кино во Франции, второй том — немому кино во всех остальных странах, третий том — только истории американского кино и четвертый том — звуковому кино остальных стран.

Садуль также не случайно уже в самом расположении материала отказывается от этих общепринятых схем. Он рассматривает развитое киноискусства симультанно, то есть одновременно во всех странах мира, поэтому каждый из его томов представляет собой попытку отразить исторический процесс во всех его противоречиях, взаимосвязях и взаимоотталкиваниях. Он не ограничивается рассмотрением и анализом отдельных фильмов или творчества отдельных художников. Он не отрывает эстетические явления киноискусства от развития его техники, производства и эксплуатации. Он анализирует одновременно и экономику, смело вводит статистические данные и впервые раскрывает перед нами во всей полноте малоприглядную картину ожесточенной капиталистической конкуренции в борьбе за овладение новым видом воздействия на зрительские массы.

Но Садуль не забывает также при этом, что эта борьба носит не только экономический характер. Она является отражением классовой борьбы в своеобразной специфической форме. Буржуазия активно боролась, да и борется до сих пор, за использование киноискусства не только как средства наживы, но и как за новую возможность распространения своей идеологии, пропаганды своего «образа жизни».

Итак, первая и основная особенность труда Садуля заключается в том, что он рассматривает историю киноискусства во всей совокупности различных эстетических и экономических факторов, не замыкаясь в рамках какой-либо одной страны.

Второй особенностью является то, что Садуль в противовес буржуазным историкам тщательно анализирует не только или, вернее, не столько технически формальную эволюцию кинематографии, но прежде всего социальную направленность кинопроизведений, внимательно отмечая каждую попытку правдиво отразить на экране действительность, каждое стремление того или иного художника выбиться из тенет коммерческого кино.

Великая Октябрьская социалистическая революция и последовавшая за ней национализация кинопромышленности в нашей стране, появление на международной арене советского киноискусства, освобожденного от капиталистической зависимости, резко изменили ход развития киноискусства.

После первых успехов советской кинематографии стало возможным ясно и четко определить, где пролегает граница между прогрессивным и реакционным, кому принадлежит будущее.

Но гораздо труднее было разглядеть прогрессивные тенденции на первых этапах развития кино, среди огромного и в большинстве своем мутного потока коммерческой продукции.

Вооруженный правильной исторической перспективой, Садуль впервые показывает нам, как международная борьба рабочего класса, борьба за социализм и демократию находили, правда иногда еще очень робкое, отражение в киноискусстве капиталистических стран, как действительность вторгалась в творчество тех или иных художников, как постепенно, а иногда толчками подготавливался расцвет прогрессивного киноискусства и национальной кинематографии, который так характерен для второй половины XX века, и ставший возможным благодаря победе социализма в СССР, успехам Китайской Народной Республики и стран народной демократии.

На ряде примеров Садуль убедительно показывает, как пробивались первые ростки реалистической кинематографии, какие часто казавшиеся непреодолимыми препятствия возникали на пути художников, веривших в общественное предназначение своего искусства. Но именно в свете такого анализа становится понятным, откуда возникли прогрессивные тенденции в киноискусстве, в частности в Италии и во Франции, в период после второй мировой войны.

Такие явления, как итальянский «неореализм», ряд прогрессивных фильмов, появившихся во Франции как в эпоху Народного фронта, так и в послевоенный период, были бы необъяснимы, если бы они не имели своих предшественников, если бы внутри той или иной национальной культуры и ранее не происходила борьба между прогрессивными и реакционными элементами.

До выхода в свет труда Садуля борьба эта оставалась неотмеченной. Буржуазные искусствоведы ограничивались эмпирическим нагромождением фактов, не умея разобраться в них и разглядеть ведущие тенденции.

Итак, второй особенностью книги Садуля, ее подлинным новаторством в области истории кино, является то, что историк-марксист сумел выделить даже на первых этапах развития кинематографии те явления, которые явились впоследствии решающими для подлинного прогресса в развитии киноискусства в целом.

Третьей особенностью труда Садуля является его пристальное внимание к вопросам национального киноискусства. Буржуазные историки обычно посвящали всего лишь несколько строк киноискусству таких стран, как Китай, Индия, Япония, Венгрия, Польша, исходя из ошибочного представления о невозможности развития кино без мощной индустриальной базы, а также следуя общепринятой в зарубежном искусствоведении недооценки как культуры Азии, так и вообще искусства «малых стран».

Загипнотизированные огромным количеством фильмов, выпускаемых в Америке, увлеченные описанием конкуренции этих фильмов с картинами, производимыми в странах Центральной Европы, историки начисто отказались от рассмотрения кинопродукции тех стран, которые не участвовали в этой международной конкуренции и изучение которых потребовало бы более внимательного знакомства с культурой этих стран.

Но все события послевоенного периода убедительно доказали, что расцвет (как качественный, так и количественный) кинопродукции стран Восточной Европы, Азии и Латинской Америки был не случайным и явился неизбежным следствием того огромного исторического процесса, который разворачивался на глазах нашего поколения.

Поэтому Садуль, восстанавливая историческую справедливость, так тщательно собирает все факты, которые относятся к истории развития киноискусства в странах, считавшихся «неопасными конкурентами» на мировом рынке. Собрание таких фактов — дело еще более затруднительное, чем историография и фильмография западного кино, так как здесь документация также весьма ограничена и к тому же затруднена она различием языков.

Тем более хочется и здесь отметить творческую инициативу Садуля, впервые включившего в историю мирового кино изучение тех явлений, без которых эта история никак не могла бы считаться полной.

Четвертой особенностью работы Садуля (наиболее интересной для советского читателя) является также его новый подход к истории русского и советского киноискусства.

Вопреки общепринятому взгляду о том, что русская дореволюционная кинематография не представляла никакой ценности и была явлением глубоко «провинциальным», Садуль, опираясь на факты, подробно показывает, что русское дореволюционное кино, во-первых, занимало довольно значительное место по количеству выпускаемых фильмов (о чем особенно убедительно свидетельствуют цифры, приведенные им в таблицах третьего тома), а во-вторых, что в нем наряду с коммерческой макулатурой, составлявшей, так же как и в других странах, основную массу продукции, появлялись произведения, опиравшиеся на традиции русского реалистического искусства, которое подготовило почву для «золотого века» советского киноискусства, явившегося полной неожиданностью для западного мира.

Здесь французскому историку пришлось идти непроторенной тропой, так как и в нашем киноведении существовали (и существуют до сих пор) тенденции полностью игнорировать наследие, доставшееся советскому искусству от его дореволюционных предшественников, и мы, по существу, не имеем ни одного исследования, посвященного этому периоду развития киноискусства в России.

Можно задать вопрос, является ли нормальным то, что при написании этих глав Садулю приходилось пользоваться не трудами советских искусствоведов, а неизданной рукописью прогрессивного американского историка и публициста Джея Лэйда, озаглавленной «Кино», над которой он работал во время своего пребывания во ВГИК. Отсюда, конечно, те фактические неточности, которые допущены автором в этих главах, и поэтому с разрешения автора мы позволили себе внести необходимые фактические поправки, не меняя, впрочем, ничего как в оценках, так и в стилистике изложения.

Нигилистическое «отрицание» всей русской дореволюционной кинематографии если и было объяснимо на первых порах полемическим задором наших теоретиков, то сейчас оно представляется неисторичным, и перед нами безусловно стоит задача провести подлинно научную работу по восстановлению и оценке фактов, несомненно являющихся важными для истории как советского, так и мирового кино.

Не меньшие трудности испытал автор, обращаясь к истории советского кино. И здесь нам опять придется взять часть вины на себя, так как советские искусствоведы с большим опозданием приступили к описанию развития советского киноискусства.

Если добавить к этому, что советские кинофильмы с трудом проникали через барьеры буржуазной цензуры на экраны Западной Европы и Америки, то нетрудно догадаться, какое количество фактических ошибок и теоретических заблуждений можно обнаружить в трудах зарубежных историков. Однако дело не ограничивается только фактическими неточностями из-за неполноты сведений о советском кино. В ряде случаев, к сожалению, мы имеем дело с сознательным искажением фактов, с явно предвзятым отношением к советской культуре.

Работа Жоржа Садуля в этой части может быть полностью оценена именно в сравнении с теми трудами, которые, претендуя на звание «научных», отнюдь не объективно знакомят читателей с фактами из истории советского кино. Для того чтобы избежать упреков в голословности, приведем несколько примеров.

Уже упоминавшиеся выше французские историки Рене Жанн и Шарль Форд во втором томе «Энциклопедической истории кино» посвятили три главы русскому и советскому кино немого периода.

Если на первых страницах этих глав вы читаете, что фильмы режиссеров Эрмлера, Перестиани и Эсфири Шуб были созданы на Украине, а действие фильма «Бабы рязанские» происходит в Крыму[1], то сначала вы несколько удивлены этими неточностями, которым, казалось, нет места в научном труде, но затем ваше удивление переходит уже в другое чувство, когда вы узнаете, что известный советский сценарист Натан Зархи оказался к концу жизни якобы в числе сотрудников французского режиссера Ренуара[2], что Эйзенштейн является по своей профессии оператором, к тому же еще учеником немецкого режиссера Лупу Пика[3], что оператор Тиссэ — также выученик немецкой кинематографии[4], то вы начинаете понимать, что это не просто ошибки, а некая тенденция, долженствующая, очевидно, объяснить успехи советского кино тем, что его ведущие киноработники всем обязаны только Западу и что вообще они даже не являются русскими.

Желая всячески принизить значение такого фильма, как «Броненосец «Потемкин», авторы цитируют статью некоего Жана Арро, который без всякого стеснения заявляет: «Сергею Михайловичу Эйзенштейну, бывшему оператору Лупу Пика, и другим немецким кинематографистам была доверена постановка фильма о восстании в Одессе на борту «Князя Потемкина». Из всех фильмов, которые были сняты на этот сюжет (речь идет о революции 1905 г. — С. Ю.), только два смогли увидеть экран — «Черное воскресенье» и «Броненосец «Потемкин»[5]. Другие были совершенно испорчены и выброшены в корзинку… Монтаж фильма «Потемкин», который восхищает сегодня любителей ритма, также родился случайно. Куски снятой пленки прошли через десятки рук. Фильм нашли слишком длинным и стали его все больше и больше сокращать. Таким образом, случайные обстоятельства придали этому фильму его впечатляющую стремительность»[6].

Это абсурдное заявление выдается авторами за «научное открытие», хотя совершенно очевидно, что преследует оно ту же цель дискриминации фильма, его авторов и всей советской кинематографии.

Перелистывая далее книгу, вы наталкиваетесь на ряд «сенсационных» сведений о том, что актриса Вера Холодная убита «офицером-большевиком»[7], что режиссер Шефер скрывался под псевдонимом «Лео Мур»[8], что «булочник» Евдокимов в фильме Эйзенштейна «Октябрь» играл роль «Николая II»[9], фильм «Станционный смотритель» приписан режиссеру Висковскому[10], оказывается также, что первый фильм Эйзенштейна назывался «На всякого мудреца довольно простоты»[11]. Далее историк П. Щеголев с легкостью превращается в постановщика кинокартин[12], утверждается также, что режиссер Козинцев, единолично осуществивший фильмы «Шинель» и «Чертово колесо», объединился для постановки фильма «Похождение Октябрины» с Л. Траубергом, которому, кстати, приписан и фильм Ильи Трауберга «Голубой экспресс»[13]… Да, впрочем, и не перечесть всех нелепостей, которые нагромождены в этой энциклопедической «истории», достойно завершающейся[14] отдельной главой, посвященной фильму «Желтый билет» Федора Оцепа[15], как известно, не прославившегося ничем, кроме своего бегства из Советской России.

С чувством глубокого сожаления закрываешь эту книгу в надежде, что она является лишь печальным исключением.

Однако, знакомясь с популярной «Историей кино» Ло Дюка[16], предназначенной для широких читательских масс и выпущенной поэтому Университетским издательством Франции большим тиражом, убеждаешься в обратном.

Популяризация истории кино — дело трудное, ибо здесь нужно особенно тщательно отобрать факты и так распределить их по значимости, чтобы в целом они верно отражали историческую действительность.

Как же выглядит советское кино в этой «Истории»? Основным деятелем оказывается актер Иван Мозжухин. «Броненосец «Потемкин» Эйзенштейна, видите ли, был оценен в России по достоинству только после того, как он был поднят на щит за границей[17], и вообще все творчество Эйзенштейна несамостоятельно. Так, например, указывается, что его фильм «Генеральная линия» был сделан под влиянием датского режиссера Карла Дрейера[18]. При упоминании фильма «Земля» не помечена даже фамилия режиссера Довженко, зато в главе, посвященной звуковому кино, мы находим панегирик немецким фильмам, созданным в эпоху фашизма[19]. О бездарном агитфильме «Молодой гитлеровец Квекс» говорится, что «он блестит деталями, столь редкими в пропагандистских фильмах, умом и интеллигентностью»[20]. Далее пространно описывается сюжет этого расистского «произведения», которое и получает в конце восторженную оценку автора. А через страницу на протяжении пятнадцати строчек, посвященных всему советскому кино, мимоходом упоминается «слабый «Чапаев».

О советском военном и послевоенном кино нет вообще ни одной строчки, зато лучшим фильмом Америки 1950 года провозглашается фильм «Даждь нам днесь»[21] режиссера Дмитрика, заработавшего печальную известность своим предательским поведением во время преследования прогрессивных кинематографистов в Америке.

Плохо скрытая антипатия автора ко всему прогрессивному киноискусству сказывается не только в оценке советской кинематографии. В немилость впадает также и Чаплин: в иронические кавычки попадает его финальная «демократическая речь» из фильма «Диктатор». Тенденция, свойственная Рене Жанну и Шарлю Форду, приписывать все успехи советского кино иностранцам, находит и здесь свое выражение в анекдотическом утверждении, что мультипликационный цех на «Мосфильме» был создал «под техническим руководством ученицы американского мультипликатора Флейшера» некоей Люсиль Кремер[22].

Мне пришлось привести все эти печальные факты для того, чтобы подчеркнуть еще раз значение и ценность тех глав, которые посвящены в «Истории» Садуля русскому и советскому кино, где он впервые дает западному читателю полную и объективную информацию о нашем киноискусстве.

Если в этих главах советский читатель и найдет некоторые спорные положения или недостатки, то упреки он должен адресовать скорее нашим советским историкам и искусствоведам, приложившим пока мало стараний к тому, чтобы снабдить зарубежных историков всеми необходимыми сведениями о различных этапах становления и развития советской кинематографии.

По этим же причинам Садулю не удалось отразить и вклад русских изобретателей в коллективный труд по усовершенствованию техники кино на первых его этапах.

Появившиеся в нашей печати немногочисленные статьи, к сожалению, не имеют никакой ценности, так как посвящены они были полемической задаче установления «приоритета» — в них настойчиво, но бездоказательно работа пионеров русского кино отъединялась от поисков, шедших параллельно во всех странах мира. И здесь мы находимся в долгу перед нашим читателем, и советским киноисторикам придется проделать серьезную изыскательскую работу по восстановлению и изучению фактов, рисующих этот этап в развитии отечественной кинематографии.

Хотя Садуль и оговаривает, что обилие материала и недостаток места не позволили ему тщательно проанализировать новые выразительные средства кино как искусства — то, что он называет его «синтаксисом», — однако он посвящает много страниц анализу творческой ткани кинопроизведений.

Здесь особой его заслугой является то, что он, не следуя укоренившимся штампам, разрушает целый ряд «легенд», бытующих до сих пор в зарубежном киноведении. Одной из таких легенд является, например, «первородство» Д. Гриффита в изобретении крупного плана. Путем тщательного анализа фактов Садуль, отнюдь не принижая значения открытий того или иного мастера (в частности, Д. Гриффита), восстанавливает правильную историческую перспективу.

Различные новые творческие приемы никогда не являются результатом «изобретения» только одного кинематографиста. Им предшествует упорный труд ряда других художников и техников, так же как и развитие этих приемов не становится монополией какой-либо «школы».

Ни «крупный план» Гриффита, ни «монтаж» Эйзенштейна и Пудовкина, ни «глубинные съемки» Орсона Уэллеса и Уайлера, ни «атмосфера» Карнэ и Ренуара, ни «неореализм» Росселлини и Де Сика не могут быть «запатентованы» и рассматриваемы изолированно от общего поступательного хода всего мирового киноискусства.

Историк кино, обязанный подмечать эти действительно оригинальные и своеобразные черты индивидуальности каждого художника, должен в то же самое время тщательно проследить взаимосвязи и взаимовлияния, особенно подчеркнув то новое и неповторимое, что вносит в мировую сокровищницу каждое национальное кино, каждый прогрессивный художник, выражающий в своем творчестве дух и культуру своего народа.

Наконец, в качестве последней особенности труда Садуля следует отметить и своеобразный стиль изложения. Он проникнут — я бы не побоялся это назвать — лиризмом, поэтической взволнованностью автора. В нем совершенно отсутствует тот равнодушный и почему-то считающийся «академическим» тон, который якобы приличествует книгам подобного рода.

Ведь история кино — это история искусства, история творчества в первую очередь, и поэтому мне кажется не только желательным, но и необходимым, чтобы об этом искусстве, об этом творчестве исследователи говорили (конечно, не впадая по возможности в пристрастие) горячо, взволнованно, то есть творчески.

В этом плане особенно удались Садулю страницы, посвященные французскому кино, и это не удивительно, так как эта часть материала была наиболее доступна и близка исследователю.

Следует помнить, что ни один из историков кино никогда не сможет физически просмотреть все те фильмы, о которых он должен написать. Даже Садуль, отличающийся поразительной работоспособностью и лично просмотревший, вероятно, миллионы метров пленки, все же вынужден скороговоркой описывать некоторые фильмы. Зато те из произведений, которые ему удалось видеть лично (а некоторые из них он впервые открыл для читателя), описаны и проанализированы им с тонким чувством деталей, с редкой не только для историка, но и критика прозорливой наблюдательностью.

Глава, посвященная доселе малоизвестной школе французского комического фильма (сведения о ней ранее ограничивались лишь фигурами Макса Линдера, Андре Дида и еще некоторых второстепенных актеров), написана ярко, темпераментно, снабжена многими живыми подробностями, почерпнутыми автором у непосредственных участников событий, и раскрывает новую страницу в истории комедийного фильма, которая до сих пор ограничивалась лишь подробным описанием американской школы Мак Сеннетта.

В описании французских серийных фильмов явственно сквозят отголоски юношеского увлечения автора этими любопытными произведениями, приводившими в восторг современников (в числе их были Луи Деллюк, Гильом Аполлинэр, Луи Арагон и Рене Клер). Этот лирический оттенок в повествовании отнюдь не мешает книге, а, наоборот, привносит в нее ту необходимую интонацию, которая может появиться лишь у критика-художника, находящегося в живом творческом контакте с искусством.

Таким образом, все перечисленные мной особенности «Всеобщей истории кино», написанной Жоржем Садулем, делают этот труд полезным и увлекательным не только для узкого круга специалистов, но и для всех интересующихся проблемами киноискусства.

Мы печатаем этот труд с некоторыми сокращениями, согласованными с автором и касающимися главным образом отдельных второстепенных фактов и каталогического перечисления названий фильмов.

Первые два тома — «Изобретение кино» и «Пионеры кино», — вышедшие во французском издании раздельно, мы объединили в одну книгу. Далее мы соблюдаем разделение самого Садуля. Второй и третий тома — «Кино становится искусством» (1909–1920) — выходят отдельными книгами.

Как мы указывали выше, к моменту сдачи нашей рукописи в печать автором издан шестой том «Кино во время войны» (1939–1945) и готовится к выпуску добавочный седьмой том, посвященный современной кинематографии послевоенного периода.

Тома четвертый и пятый, в которых описывается история киноискусства немого и звукового периода (1920–1939), находятся еще в работе у автора и при появлении их в свет будут немедленно переведены на русский язык и станут доступными советскому читателю.

Пользуюсь случаем принести благодарность старшему научному сотруднику Института истории искусств Академии наук СССР кандидату искусствоведения С. С. Гинзбургу за его помощь в деле редактирования глав, посвященных русскому дореволюционному и советскому кино, и руководителю иностранного отдела Госфильмофонда кандидату искусствоведения Г. А. Авенариусу за редактуру фильмографии, имен собственных и названий фильмов, а также уточнение ряда необходимых дополнительных сведений.

Мы надеемся, что выпуском этой талантливой книги Жоржа Садуля мы не только удовлетворим справедливое тяготение советских читателей к изучению истории мирового кино, но и всемерно стимулируем работу наших искусствоведов и историков, находящихся перед свершением большой задачи создания истории русского и советского киноискусства.

Сергей Юткевич

ПРЕДИСЛОВИЕ

Начиная эту работу, я имел намерение изложить на трехстах страницах 50 лет истории кино.

При изучении литературы я столкнулся с противоречиями различных авторов, и это заставило меня обратиться к первоисточникам. Что касается изобретения аппаратов, то здесь дело сводилось к тому, чтобы изучить, систематизировать и беспристрастно изложить факты; ко годы рождения кинематографического спектакля и кинематографической промышленности (1897–1915) оказались очень мало изученными (за исключением замечательного произведения Терри Ремси «Миллион и одна ночь», которое часто плагиируют и редко цитируют). Чтобы узнать об изобретении и возникновении кино, я углубился в исследования, которые навели меня на мысль написать всеобщую историю кино. Первый том посвящен проблеме изобретения аппаратов и истории рождения нового жанра зрелищ. Он заканчивается пожаром на благотворительном базаре.

Второй том делится на две части.

Первая часть, которая заканчивается «Путешествием на луну» (1902), заключает в себе характеристику «эпохи Мельеса». Кино находилось тогда в стадии кустарного ремесла; в Англии и во Франции создаются элементы техники кинематографии; кино становится средством выражения, искусством.

Вторая часть ведет от «Путешествия на луну» к «Убийству герцога Гиза» (1908). Это «эпоха Патэ». Бурное развитие производства и коммерческой эксплуатации кино приводит к созданию кинофабрик со сложной аппаратурой и сложной коммерческой структурой.

Французское кино господствует в мире. Увеличение числа фильмов ведет к изменению их художественных достоинств. Это период рождения художественного фильма.

Третий том начинается с характеристики первых шагов французского художественного фильма и заканчивается описанием периода расцвета американского кино, начало которого восходит к «Рождению нации» Гриффита. Кино стало интернациональным. Во многих странах кино — это крупная промышленность. Америка, являвшаяся до этого главной потребительницей фильмов, теперь завоевывает первенство в мировом производстве, которое удерживает за собой и до сих пор. Появляются кинозвезды и режиссеры, одновременно революционизируется и техника. Чтобы написать историю большого периода немого кино (1916–1928) и звукового (1929–1939), чтобы изложить ее с необходимой полнотой и объективностью, потребуется широкое международное сотрудничество.

В настоящем томе читатели могут обнаружить многие несовершенства и неточности. В этом повинны обстоятельства, часто не позволявшие мне для проверки некоторых фактов и исторических моментов обратиться к первоисточнику.

Я заканчивал первую редакцию, являвшуюся результатом восемнадцати месяцев научной работы, в ходе которой мне стали ясны пробелы в собранной мной документации, когда разразилась война 1939 года. Я принужден был продолжать работу в условиях «странной войны», а затем в эвакуации в Тулузе. Я мог рыться в большей части французских документов, но я не мог обратиться ни к «Филм арт лайбрэри» Музея современного искусства в Нью-Йорке, ни к Британскому киноинституту в Лондоне, и в то же время я считал для себя невозможным пользоваться Рейхсфильмархивом в Берлине.

Эти обстоятельства объяснят иностранному читателю, почему я как бы пренебрег работами таких исследователей, как Лепренс, Ле Рой, Фриз-Грин, Аншютц, Складановский и другие. Пусть они не приписывают этого моему пренебрежительному отношению к достижениям их стран, это лишь результат отсутствия материалов. Я постараюсь восполнить эти пробелы в других изданиях — если по счастью труд мой будет переиздан — и одновременно я исправлю ошибки, которые мог допустить и за сообщение о которых я буду благодарен читателю. Все же я не думаю, чтобы эти дополнения или исправления могли бы в корне изменить мою точку зрения. Двадцать лет назад разногласия о том, кто изобрел кино, были в разгаре, сторонники противоположных мнений сражались с ожесточением. Теперь ярость поутихла и можно судить объективно.

Со своей стороны, я старался подойти к вопросу спокойно и беспристрастно. Когда я начал работу, я был убежден, что Люмьер — единственный изобретатель кино, как писали у нас. Изучение текстов и документов привело меня к совсем другой точке зрения, которая учитывает вклад, внесенный другими французскими и иностранными изобретателями. Я, в частности, старался подчеркнуть значение Эдисона, имя которого обычно не упоминается во Франции, в то время как в США его считают главным или даже единственным изобретателем движущейся фотографии.

Эта работа, выходящая с опозданием, должна была появиться под псевдонимом во время немецкой оккупации. Поэтому некоторые элементарные истины я должен был выражать «эзоповским языком», рассчитывая на братское сообщничество читателей, которое тогда существовало. Внося исправления уже в верстке, я не смог изменить общий тон работы, но я полагаю, что направление ее, хоть и завуалированное, достаточно понятно.

Я благодарю всех, кто помог мне довести работу до конца. Прежде всего я хочу отдать честь памяти моего друга Хуана Пикераса, директора «Нуостро чинема», в 1936 году расстрелянного на больничной койке франкистами. Это он первый подал мне идею написать «Историю кино», которую я бы никогда не начал без поддержки Леона Муссинака, предоставившего свою библиотеку в мое распоряжение. Он охотно читал мою рукопись, так же как и Луи Арагон и Шарль Хэйнхелин, который одновременно с критическими замечаниями и советами предоставил мне также необходимые исторические и экономические материалы. Шарль Хэйнхелин умер в Тьере в августе 1944 года, когда руководил группой франтиреров и партизан в борьбе за освобождение Оверни.

Джей Лэйда из «Филм арт лайбрэри» в Нью-йорке и мисс Воган из Британского киноинститута предоставили мне в 1939 году документы, без которых мне было бы немыслимо говорить об американском и английском кино. Г-н Вивье, профессор Института высших знаний кинематографии (IДНЕС), великолепно знающий историю кинематографической техники, был так любезен, что пополнил в некоторых пунктах мою документацию. Я не смог бы осуществить свою работу, не будь преданной дружбы и неустанной любезности в отношении меня Анри Ланглуа, основателя и генерального секретаря Французской синематеки, документы и архивы которой были предоставлены в мое распоряжение. Г-н Бонне, директор «Индустриель Форэн», с большой любезностью позволил мне пользоваться собраниями своего журнала. Наконец, я должен поблагодарить господ Потонье, Куассак, Терри Ремси и многих других. Я могу спорить с некоторыми из их выводов, но работы их были для меня очень ценны и послужили основой для многих страниц этой книги.

Я закончу выражением пожелания. Исследователь сталкивается с большими трудностями, когда он хочет познакомиться с документами по истории кино. Каталоги производителей фильмов и многочисленные корпоративные обзоры, которые существовали до 1914 года, нигде не хранятся и не фигурируют в Национальной библиотеке. Поэтому исследователь, который хочет изучить по архивам 20 первых лет развития французского кино, находит лишь разбросанные там и сям отрывки и должен создавать гипотезы, чтобы продвигаться вперед, подобно палеонтологу или археологу.

Французская синематека собирается создать библиотеку кино, которая восполнит этот огромный пробел. Я позволяю себе обратиться к тем из моих читателей, у которых оказались бы документы, представляющие ценность для историков (и для библиотек), с призывом войти в сношения с Синематекой. Я сообщаю им, что Синематека создала Комиссию исторических исследований, которая с восторгом встретит все сведения о пионерах кино, могущие пролить свет на некоторые моменты истории кино что, конечно, помогло бы восполнить и некоторые пробелы этой работы.

Ж. С.

Фиджеак, 14 августа 1945 года

ИЗОБРЕТЕНИЕ КИНО

1832–1897

Часть первая

ИЗОБРЕТЕНИЕ АППАРАТОВ

1832–1895

(От Плато до Люмьера)

Глава 1

ЖОЗЕФ ПЛАТО ЗАКЛАДЫВАЕТ ОСНОВЫ КИНО

Волна романтизма захлестывает Европу 1830 года. Поэты воспевают феодальные развалины. Молодые бальзаковские хищники захватывают власть, завоевывают герцогинь, мир. Стремление господствовать царит в эту эпоху повсюду — и у промышленников, которые накапливают богатства, создаваемые простым людом предместий, и у физиков и химиков, которые в своих лабораториях стремятся проникнуть в тайны природы.

Первые локомотивы пыхтят по только что проложенным железным рельсам. Новый, газовый свет мерцает по ночам в столицах. Вооруженные лампочкой Дэви, шахтеры углубляются глубоко под землю. Паровые машины действуют на ткацких и прядильных фабриках. Вот уже 20 лет, как колеса пароходов бороздят воды Атлантического океана. В доменных печах каменный уголь начинает заменять древесный.

В Англии число механических ремесел почти сравнялось с числом ручных. Английские хлопчатобумажные ткани и уголь господствуют на мировом рынке. Число фабрик все увеличивается во Франции, они строятся в Германии и США, но электричество и химия находятся еще в колыбели лабораторий — это еще не промышленность. В телеграфе уже применяется механический ручной ключ Шаппа, а электрификация его еще в экспериментальной стадии. Первые химические спички, как и первые папиросы, еще редкость, так же как и дуговые лампы, жидкий газ, анестезирующие свойства окиси азота и шаткие предки велосипеда и автомобиля. А между тем повсюду техника развивалась так внезапно и так быстро, что заговорили о неограниченном прогрессе, который обеспечит полное овладение силами природы, господство разума над миром.

И не удивительно поэтому, что одним из излюбленных мифов романтизма, взлет которого совпадает с развитием техники, был миф о Прометее, укравшем небесный огонь, для того чтобы оживить глиняное изваяние.

Гёте использовал этот миф во второй части своего «Фауста», в одном из главных эпизодов которого говорится о попытке оживить Гомункулуса, являющегося одновременно и андроидом алхимиков и механическим человеком, столь дорогим сердцу философов XVIII века. Не прошло и 50 лет со дня смерти Гёте, как на экранах в темной комнате появились первые световые фигуры — одновременно материальные и нематериальные родственники его Гомункулуса.

В эпоху мечтаний о новом Прометее не так удивителен и поступок Жозефа Плато[23], молодого бельгийского профессора, который однажды летом 1829 года в Льеже, не отрываясь, смотрит 25 секунд на раскаленный диск полуденного солнца, пытаясь вырвать у светила его тайну, желая узнать предел сопротивляемости сетчатки человеческого глаза, и слепнет.

В течение последующих дней, которые он принужден был провести в темной комнате, Плато ничего не видел, кроме терзающего и подавляющего образа солнца, запечатленного на его сетчатке[24]. Потом постепенно к нему возвратилось зрение. С неосмотрительной горячностью он немедленно возобновил свои работы по оптике, и в частности исследования способности человеческого глаза сохранять изображения.

Он пожертвовал зрением ради своих опытов. В 1842 году он окончательно ослеп. Но за 10 лет до этого ему удалось открыть поистине прометеевский секрет: формулу, позволявшую воспроизвести человека во всем многообразии его природы. Плато действительно построил в 1832 году фенакистископ — маленький лабораторный прибор, простую игрушку, из которой, однако, выросло все современное кино, ибо в ней уже были заложены основные его принципы.

Фенакистископ был итогом 5 лет исследований способности сетчатки человеческого глаза сохранять изображения.

Ощущения, возникающие в наших органах чувств, не угасают сразу в тот момент, когда прекращается раздражение этих органов внешним предметом. Наш глаз сохраняет световое изображение в течение некоторого времени после того, как перестаете смотреть. Наш палец сохраняет ощущение предмета, которого он только что касался[25].

Так называемая персистенция, то есть способность сетчатки человеческого глаза сохранять изображение, позволяет нам видеть «огненный круг в воздухе, когда дети забавы ради вращают горящую палку»[26].

Эффекты, возникающие в результате персистенции, крайне многообразны; некоторые из проистекающих отсюда оптических иллюзий Плато перечисляет:

«Фейерверк обязан ей (персистенции) значительной долей производимого им эффекта. Вращающуюся веревку мы воспринимаем зрительно как сплющенный ролик. Спицы колес экипажа, катящегося с большой быстротой, как бы исчезают, а предметы, на которые мы смотрим сквозь них, видны нам как бы сквозь легкую дымку.

Пятно на поверхности вертящегося волчка мы воспринимаем зрительно как круг. Падающий дождь или град мы воспринимаем зрительно как параллельные полосы, а не как круглые тела, падающие обособленно одно от другого, и т. д.».

«Всегда, когда мы смотрим на быстро движущиеся предметы, память нашего зрения видоизменяет их внешний вид»[27].

Благодаря этой способности зрительного восприятия получается, что, если перед нашими глазами быстро вращается диск с различно окрашенными секторами, мы не видим этих различных цветов, нам кажется, что весь диск окрашен в один смешанный цвет.

Классическая форма такого опыта — это описанный во всех учебниках физики диск Ньютона, который воссоздает белый цвет из цветов солнечного спектра.

Но диск, придуманный великим физиком, был лишь разновидностью аппарата, известного уже по крайней мере 2 тысячи лет. Птоломей описывал его еще во II веке. В XI веке арабский ученый Эль Хасан в своем переводе одной из ныне утраченных работ Аристотеля также упоминает о нем. Наблюдения за волчком и за колесами с окрашенными спицами еще в древности натолкнули на эти опыты.

Таким образом, еще в древности началось изучение природы сохранения изображения на сетчатке глаза, как свидетельствует об этом одно место из Лукреция, хотя и толкующееся по-разному, но, по мнению аббата Муаньо и Синстендена, содержащее принцип воссоздания движения из неподвижных изображений: «Нам кажется, что изображения начинают двигаться, если они исчезают одно за другим и сменяются новыми образами в новых положениях» (Лукреций, О природе вещей).

Однако в древности представления об этом предмете были весьма путаные и неполные, и их успели позабыть. В конце XVIII века Ньютон вновь стал этим заниматься, уже с научных позиций.

В течение следующего столетия различные физики продолжали его работу.

Шевалье д’Арси вращал в темноте колесо, на обод которого был прикреплен раскаленный уголь. Скорость вращения колеса зависела от привязанных к нему тяжестей определенного веса; так была установлена максимальная скорость вращения, необходимая для того, чтобы раскаленный уголь создал впечатление сверкающего круга.

В 1765 году Шевалье д’Арси на основании этого опыта представил в Академию наук доклад, в котором установил, что длительность персистенции сетчатки человеческого глаза длится тринадцать сотых секунды, приблизительно десятую долю секунды.

Английский физик Юнг, менее категоричный в своих заключениях, считал, что длительность персистенции колеблется от сотой доли до половины секунды.

Сегнер в 1740 году, Карвальо в 1803 году, потом Парро после новых опытов дали другие определения длительности персистенции, исчисляя ее от десятой доли до четверти секунды.

В 1828 году Плато повторил опыт Шевалье д’Арси, единственно известный ему в этой области. Он заменил прикрепленный к колесу раскаленный уголь диском с цветными секторами, подобный диску Ньютона. Отметив, что длительность персистенции изменяется в зависимости от силы и времени зрительного восприятия, от цвета и освещенности предмета, он установил, что она в среднем (при умеренной освещенности) равна трети секунды (точнее 0,34).

Плато, взяв аппараты д'Арси, усовершенствовал их, но изыскания его были всего лишь продолжением трудов по определению природы персистенции, предпринятых после 1820 года английскими физиками.

Питер Марк Роджет, сын женевского пастора, поселившись в Лондоне, продвинул эти изыскания своим сообщением о персистенции и ее взаимосвязи с движущимися предметами[28].

Случай привел Роджета к его важнейшему открытию.

Однажды он увидел через щели темного забора, как катилось освещенное солнцем колесо проезжавшей мимо повозки. Он был поражен, заметив, что вместо вертящихся спиц он видит на поверхности колеса неподвижные кривые линии.

Чтобы повторить этот опыт в лаборатории, Роджет заменил забор двигающейся лентой из черной бумаги, в которой были прорезаны на равном расстоянии щели; колесо же он заменил картонным диском, вращающимся на неподвижной оси. Этот диск был снабжен отверстиями, напоминающими по форме дольки нарезанного торта.

Эти примитивные приспособления, используемые для опыта, представляют собой набросок, весьма грубый, конечно, но тем не менее поражающий своим сходством основных элементов с современным кино.

В самом деле, заменим ленту из черной бумаги пленкой, глаз наблюдателя — объективом, сохраним прорезанный круг (обтюратор), и мы получим все основные элементы съемочного или проекционного аппарата.

Диск с отверстиями, этот круг, в котором проделаны одна или несколько щелей; такая грубая имитация колеса повозки является основным фактором, который, как мы увидим, приведет к изобретению кино.

Роджет в период постановки этого опыта интересовался одной лишь математикой. Он изучил неподвижные кривые линии, увиденные им на поверхности колеса, объяснил их алгебраически, нашел соответствующее уравнение, воссоздал их геометрически. Его современник Уитстон[29], изобретатель электрического телеграфа, физик, специалист по магнетизму и оптике, извлек из опытов Роджета не формулы, но основной закон: «Ряд чередующихся коротких вспышек света (вроде тех, которые дают щели в черной бумажной ленте) позволяет зрительно воспринять как неподвижные движущиеся предметы».

Уитстон применил этот закон, который он сформулировал, повторив опыт Роджета, в ином виде. Он осветил рядом непрерывных мгновенных электрических вспышек диск Ньютона, вращая его в темноте, и получил таким образом зрительное впечатление неподвижности этого движущегося предмета.

Плато независимо от других добился зрительного восприятия неподвижности вращающегося диска. В 1828 году, еще не ознакомившись с работами Роджета, он отмечает, что «два концентрических колеса, вращающихся одно позади другого с достаточной скоростью в противоположных направлениях, воспринимаются зрительно как одно неподвижное колесо».

Если поместить глаз на уровне вращающегося диска, окруженного зубцами, расположенными перпендикулярно по его окружности, «то обнаруживается, что зубцы воспринимаются зрительно неподвижными».

Знаменитый английский физик Фарадей[30] не был знаком с этими работами молодого бельгийского ученого, когда в 1830 году опубликовал в журнале Королевского общества заметку, о которой Плато писал:

«Опыт, произведенный господином Фарадеем, состоял вот в чем: перед зеркалом — на расстоянии 12–15 футов — вращалось картонное зубчатое колесо, отражение которого рассматривали как бы сквозь газовую пелену, создаваемую для глаза наблюдателя чередованием зубцов и интервалов. Когда глаз находился очень близко от колеса, то в зеркале создавалось впечатление полной неподвижности, движения как бы не существовало».

Совершенствуя и варьируя этот опыт, Фарадей раскрасил изнанку своего зубчатого колеса наподобие диска Ньютона и увидел в зеркале раскрашенные секторы неподвижными и легко различимыми один от другого. Это было повторением в новой, более удобной форме опытов Роджета и Уитстона и показывало, что, освещая предмет последовательными короткими вспышками света, можно создать впечатление, что предмет неподвижен, в то время как он находится в движении.

Это наблюдение вызвало многочисленные отклики. До наших дней во всех учебниках физики оно известно как «колесо Фарадея». Сам того не зная, знаменитый ученый повторил опыт Плато, о чем его уведомил сам Плато. Однако направление, которое Фарадей придал этому опыту, открыло новые горизонты многим его коллегам и тому же самому Плато. Например, французский медик и одновременно физик Савар[31] почти тотчас же применил в своих работах «колесо Фарадея». Этот физиолог, специализировавшийся на акустике, интересовался с 1819 года звучащими струнами, что привело его к изучению всех вибрирующих или находящихся в периодическом движении тел.

В 1832 году Савар, стремясь доказать, что тоненькая струйка воды не представляет собой непрерывно льющуюся воду, а состоит из «узлов» и «выпуклостей», поместил позади такой струйки, кажущейся непрерывной, диск, разделенный на белые и черные секторы. Он доказал, что жидкость течет с интервалами, образуя при этом нечто подобное четкам. Он видоизменил опыт, заменив диск двухцветной бесконечной лентой, используя затем чередование вспышек света по методу Уитстона.

В то же время, что и Савар, Плато перенял у Фарадея диск, но уже не зубчатый, а с отверстиями, и использовал его для наблюдений над различными периодическими движениями.

«Мой прибор состоит из черного картонного диска диаметром приблизительно 25 см, насаженного на ось подобно колесу. Недалеко от внешней окружности диска проделано до двадцати отверстий в виде радиально направленных щелей. Эти щели могут иметь около 2 мм ширины и 2 см длины и должны быть проделаны на равных расстояниях друг от друга. Для наблюдения изменяющихся явлений в их истинном виде поступают следующим образом: приводят диск в достаточно быстрое вращение, закрывают один глаз, а другим смотрят сквозь образующуюся от быстрого вращения щелей прозрачную полосу на движущийся предмет»[32].

Плато использовал этот аппарат для наблюдений над движущимся предметом в различных стадиях движения и получил таким образом «серию различных положений, соответствующих последовательному прохождению щелей»[33].

Наблюдая главным образом периодические движения (вибрирующие струны, вращающийся уголь, искусственное солнце и т. д.), он достиг интересных результатов.

Он не замедлил улучшить свой аппарат, снабдив диск часовым механизмом, скорость которого он мог регулировать. Он использовал этот аппарат для изучения вибрирующей струны и достиг следующего:

«Любопытный эффект получаешь, когда быстро движущийся предмет начинает восприниматься зрительно как неподвижный (в случаях, когда скорость вращения диска такова, что все его щели проходят перед глазом в мгновение, достаточное для того, чтобы вибрирующая струна вернулась в исходное положение).

Если период вращения диска не точно соответствует периоду колебания струны и если он отклоняется весьма незначительно, струна перестает казаться неподвижной, но тогда ее движение начинает казаться очень медленным по сравнению с нормальным движением. Таким образом, мы добились нового результата и выяснили, что при помощи нашего инструмента мы можем превращать быстрое движение в столь медленное, как мы того хотим».

После того как он описал «замедление», Плато резюмирует достигнутые им результаты:

«Придав периодически движущемуся предмету слишком большую скорость, при которой взгляд перестает отчетливо различать что-либо, описанный мной аппарат позволит:

1. определять форму быстровращающегося предмета, доводя его до кажущейся неподвижности;

2. наблюдать за всеми особенностями движения, замедляя для зрительного восприятия любое движение настолько, насколько хочешь;

3. наконец, находить подлинную скорость движения предмета или по крайней мере определять период его колебания»[34].

Из этого видно, что Плато мог с помощью своего диска не только измерить скорость движения тела, но сделать его неподвижным, как это делает сейчас «моментальная фотография», или достигнуть эффектов, подобных замедленной киносъемке.

Он понимал, что действие его аппарата основано на применении периодического освещения мгновенными вспышками, потому что еще в 1833 году он определил, что «хитрость в том, чтобы, как в опыте Уитстона, исключить из поля зрения глаза некоторые положения предмета». Он хотел сказать этим, что его аппарат обладал свойством при помощи диска с отверстиями разлагать движение на ряд неподвижных изображений, что и является принципом кинематографической съемки.

Плато иногда примешивал философию к своим изысканиям. Когда он, например, установил, что стойко окрашенные изображения, воспринятые сетчаткой глаза, проходят через негативные и позитивные состояния, прежде чем померкнуть, он извлек из этого колебательную теорию восприятий, потом чувств и пришел к единству противоположностей. Подобный ум должен был отождествлять причины и следствия, доводить до конца анализ движения и его синтез, что было для него естественным, так как большинство оптических опытов обратимо[35].

В 1832 году фотография еще не вышла из лабораторий и не была известна публике. Плато, чтобы достигнуть восстановления движения, отталкиваясь от неподвижного изображения, разлагал его на составные элементы и неизбежно должен был прибегнуть к рисункам.

В Англии уже в течение нескольких лет продавались игрушки, в которых использовались одновременно рисунки и эффекты, производимые персистенцией.

В 1824 году, когда изучение этого феномена привело Роджета к математическим вычислениям, Джон Гершелл[36], автор «Трактата о свете», развлекался занимательной физикой. Он заключил пари со своим другом и сотрудником физиком Беббеджем, что он покажет ему одновременно обе стороны золотой гинеи. Он выиграл пари, вращая монету на ребре, на манер волчка, и попросив своего друга поместить глаз на уровне вращающейся гинеи. Беббедж мог, таким образом, увидеть как бы «двойной экспозицией» обе стороны монеты слившимися воедино.

В следующем году Фиттон[37] и доктор Пари[38] популяризировали этот опыт, создав детскую игрушку, которую окрестили тауматропом (1825). Плато так описал в 1829 году это развлечение, которое и до наших дней продолжает занимать детей:

«Надо нарисовать два различных предмета на двух сторонах картонного диска таким образом, что, если начать вращать этот диск с большой скоростью вокруг его диаметра как вокруг оси, слияние восприятий двух рисунков создаст третий. Если с одной стороны нарисовать птицу, а с другой — клетку, то птица будет казаться помещенной в клетку и т. д.».[39]По Брюстеру, таким же образом заставляли появляться Арлекина около Коломбины, всадника — на лошади, голову турка — на обезглавленном туловище, составляли две половинки слова или письма и т. д.[40].

Тауматроп был весьма в моде, когда в 1828 году Плато перенял и усовершенствовал опыт Роджета, создав свой анортоскоп. Аппарат состоял из двух дисков: заднего (прозрачного) и переднего (непрозрачного), снабженного щелями. Оси, на которых вращались диски, находились рядом, но не совпадали. Этот опыт создавал впечатление «точного изображения гиперболы, проходящей через два центра вращения».

Плато пришла мысль заменить одну из этих полос какими-либо рисунками: изображением головы человека или словами, таким образом он получил искаженное изображение вместо правильной линии. Потом он произвел обратный опыт. Используя рисунок этого искаженного изображения и белую полосу (которую он также заменял диском с отверстиями), он вновь добивался изображения головы человека или слов[41].

Влияние тауматропа на эту новую отрасль — «анаморфоз» — бесспорно, но эта отрасль так и осталась в лабораторном периоде, не породив новой игрушки.

В конце 1832 года Плато вернулся к рассматриванию рисунков через вертящийся диск с отверстиями и создал аппарат, который обессмертил его имя. Общеизвестное название этого аппарата фенакистископ[42].

Вот как описывал его Плато в августе 1833 года:

«Аппарат состоит из картонного диска с прорезанными в нем отверстиями. На одной стороне диска нарисованы фигуры.

Когда диск вращают вокруг оси перед зеркалом, то фигуры, рассматриваемые в зеркале через отверстия диска, представляются не вертящимися вместе с диском, а, наоборот, кажутся совершенно самостоятельными и делают движения, им присущие».

Плато уточняет:

«Принцип, на котором основан этот оптический обман, очень прост.

Если несколько предметов, постоянно меняющих форму и положение, будут последовательно возникать перед глазами через очень короткие промежутки времени и на маленьком расстоянии друг от друга, то изображения, которые они вызывают на сетчатке, сольются, не смешиваясь, и человеку покажется, что он видел предмет, постоянно меняющий форму и положение».

Таким образом, в 1833 году Плато уже изложил с четкостью и ясностью, достойными восхищения, принцип действия современного кино, или, скорее, закон, на котором основана съемка или проецирование фильмов.

Физик опубликовал свое открытие 20 января 1833 года в письме, адресованном его учителю и другу Кетелэ, директору Брюссельской обсерватории. Но изобретение датировалось последними месяцами 1832 года, потому что в ноябре этого года Плато отправил изобретенный им аппарат своему коллеге Фарадею в Лондон[43], и там он демонстрировался еще до его письма Кетелэ перед несколькими друзьями, причем «модели были нарисованы им самим с большой тщательностью и со всеми предосторожностями».

На дисках были расположены серии от десяти до двадцати рисунков. Вскоре вслед за Плато художник Маду, которого Бодлер назвал бельгийским Шарле и который был зятем Кетелэ, создал несколько новых серий рисунков для этого аппарата.

В Лондоне с начала 1833 года фабриканты оптических аппаратов сконструировали по модели, присланной Фарадею, игрушки, которые они пустили в продажу под названием «фенакистископ». Вскоре они были в свой черед плагиированы их парижскими конкурентами. Все эти игрушки были выполнены очень грубо. Недостаточная тщательность подгонки мелких рисунков приводила к тому, что следующие одно за другим изображения не совпадали так точно, как требовалось. Они «прыгали», были расплывчатыми.

Плато протестовал против этих неуклюжих имитаций[44]. Он отправил в Лондон рисунки с указаниями, благодаря которым был сконструирован аппарат, более совершенный, названный «фантасмоскодом», а теперь продающийся под названием «фантаскопа. Но, несмотря на старания Плато, торговцы все-таки предпочитали варварски сконструированный фенакистископ, и обычай, его утвердивший, принуждал продолжать им пользоваться.

В то время как оптики совершали подделки, имитируя изобретение Плато, некоторые ученые осуждали бельгийского физика, называя его плагиатором.

Действительно, почти одновременно с Плато профессор геометрии Венского политехникума Симон фон Штампфер изобрел аппарат, очень похожий на фенакистископ; он назвал свой аппарат «стробоскопом»[45]. Ни бельгиец, ни австриец взаимно не знали работ друг друга; они пришли к одинаковым результатам каждый своим путем.

Подобные совпадения не редки в истории изобретений, и на протяжении этой книги мы не раз столкнемся с подобными примерами. То, что дает толчок человеческому мышлению, состоит из различных разрозненных элементов: техники, науки, социальных условий и т. д., необходимых для создания нового изобретения. Подобное открытие, о котором говорят, что оно «носится в воздухе», чтобы возникнуть, именно и должно объединить эти разрозненные элементы, и идея о том, как это сделать, в наиболее развитых странах может прийти одновременно различным людям, которые часто даже и не подозревают о существовании друг друга.

«Колесо Фарадея» для Штампфера, так же как и для Плато, было тем отправным элементом, который толкнул на объединение остальных компонентов, приведших его к открытию. Он применял диск с зубцами для изучения различных механизмов с периодическим движением (зубчатая передача, анкерный механизм и т. д.), потом он восстановил эти движения, рассматривая в зеркале сквозь щели диска серии полученных им изображений.

Штампфер опубликовал результаты своих опытов в «Poggendorf Annalen»[46]. Он начал производить опыты в декабре 1832 года и закончил первые диски в феврале 1833 года. Таким образом, нельзя установить его первенство в отношении Плато, к тому же он не изложил с такой точностью, как Плато, принципы разложения и восстановления механики движения. Характерно, что в 1872 году Эрнст Мах, соотечественник Штампфера, прибегает именно к авторитету Плато, когда вновь привлекает внимание ученых к вопросу о значимости разложения движения при помощи диска с отверстиями. Мах, а за ним Марэ окрестили этот способ наблюдений, воздав должное Штампферу, «стробоскопией», или «стробоскопическим методом», и это определение принято во всем мире.

Ведь «стробоскопия» больше чем на полвека была предана забвению, которое можно было посчитать за окончательное. Она не применялась нигде, кроме как изредка в лабораториях при изучении периодических движений звучащих струн (Теплер, Лиссажу) или падения капли воды (Уортингтон), конкурируя с методом последовательного освещения, выдвинутого Уитстоном.

Работы Маха, потом Марэ возродили стробоскопию, но надо было дождаться XX века и той роли, которую сыграли ротационные моторы: динамомашины, подъемные винты, турбины и т. д., — для того чтобы этот метод получил широкое распространение. Теперь он является основным способом контроля при испытании большинства машин, в частности авиационных подъемных винтов. Но, если стробоскопия как метод разложения движения медленно входила в жизнь, фенакиетископ, аппарат для восстановления движения, мгновенно вошел в моду в качестве игрушки. Конкуренция различных фабрикантов заставила их видоизменять форму и иногда значительно улучшать конструкцию фенакистископа.

Аппарат Плато был обыкновенным картонным диском с отверстиями. Одна из его сторон была черного цвета, на другой — были нарисованы картинки.

Первое усовершенствование состояло в том, что серия картинок помещалась на выдвижных дисках, которые вставлялись в диск с отверстиями. Потом диск с картинками и диск с отверстиями помещали на противоположных концах одной и той же оси и вращали их в противоположных направлениях, благодаря чему можно было не прибегать к помощи зеркала[47].

В 1834 году английский математик Уильям Джордж Хорнер[48] сконструировал зоотроп, который представляет из себя наиболее примечательную трансформацию аппарата Плато[49].

В зоотропе диск с отверстиями заменен деревянным или металлическим барабаном, открытым сверху, прорезанным вертикальными щелями по бокам и вращающимся горизонтально на оси. Диск с картинками заменен длинной лентой, которая помещается, свернутая в круг, внутри барабана. Эти ленты могли вместить пять, десять и более дюжин картинок, тогда как диски не могли вместить больше двух дюжин.

Зоотроп является новой формой зубчатого диска Плато, созданного до описания колеса Фарадея.

Наиболее замечательным в зоотропе является то, что рисунки в нем нарисованы на ленте из тонкого картона. Это было не что иное, как прототип современной кинопленки. Мысль продолжить эту ленту до бесконечности привела Рейно, а возможно и Марэ и Эдисона, к представлению о современном фильме.

Из-за ограниченного количества картинок зоотропы и фенакистископы должны были довольствоваться изображением простых и периодически повторяющихся движений, танцев, жонглирования, пируэтов, акробатики, прыгания через веревочку и т. д.

Каждая новая модель, возникшая на основе аппарата Плато, быстро, но на недолгий срок входила в моду. Периодически на протяжении полувека различные варианты этой игрушки под различными нарочито замысловатыми наименованиями представлялись на выбор публике фабрикантами детских игрушек. Конструкция этих аппаратов была относительно тонкой, и поэтому они стоили довольно дорого. В особенности много их производили во Франции, Австрии, а также в Германии и Соединенных Штатах.

Довольно быстро возникла идея проецировать диск фенакистископа на экран; это было тем более естественно, что начиная с XVII века, как мы увидим, в некоторых волшебных фонарях употреблялись картинки, расположенные по краям стеклянного диска.

Артиллерийский офицер барон фон Ухациус, соотечественник Штампфера, первым осуществил проецирование изображений фенакистископа на экран. Серии его картинок были нарисованы на стеклах, вставленных по окружности в деревянный диск. Этот диск вращался позади объектива волшебного фонаря, в котором горела кальциевая лампа. Ухациус начал свои опыты в 1845 году, сконструировав стробоскоп, картинки которого, помещенные на стеклянном диске, освещались масляной лампой, но в задачи этого первого опыта не входило проецирование.

Проецирующий фенакистископ был описан в 1853 году в «Анналах Венской академии»[50], и его серийное производство было осуществлено оптиком Прокошем, который пустил аппарат в продажу.

Во Франции оптик Дюбоск, который, возможно, и не знал тогда работ Ухациуса, сконструировал одновременно с ним аналогичный аппарат и представил еще до 1855 года диски фенакистископа в Консерваторию искусств и ремесел. Многие английские оптики работали в этом же направлении, именно в Лондоне мода на эти аппараты удержалась дольше всего.

Итак, в этой главе мы установили, что Плато и Штампфер в 1832 году впервые применили движущиеся рисунки, которые в 1853 году Ухациус спроецировал на экран.

Плато уже примерно в 1830 году находит прием, при помощи которого вращающийся диск с отверстиями может разлагать и восстанавливать движение с помощью серии неподвижных картинок.

Чтобы изобрести кино, нужно было применить принципы Плато к фотографии. Изучение истории фотографии и эволюции ее техники покажет нам, почему потребовалось еще полвека, чтобы перейти от движущихся рисунков фенакистископа к движущейся фотографии, проецируемой на экран современным кино.

Глава II

ФОТОГРАФИЯ ОЖИВАЕТ (1851)

Плато удалось оживить рисунки, но для профанов движение рисунков было не более удивительным, чем движения картонного паяца на веревочке. Именно так воспринял Бодлер в 1851 году танцы фигур фенакистископа в зеркале. Чудеса, заключающиеся потенциально в этой скромной игрушке, не бросаются в глаза.

Для того чтобы люди могли выдумать кино, надо было, чтобы им пришло в голову заменить в аппарате Плато рисунки фотографиями, которые одни только могли мгновенно и точно передать постепенные изменения положения человека и природы в движении.

Дагерротипия стала известна публике начиная с 1839 года, а в 1843 году Плато имел намерение сочетать изобретение Ниепсе со своим. Но бельгийский ученый был слеп уже 6 лет и не мог предпринять требовавшихся для этого работ; да вряд ли они и привели бы к крупным результатам, ведь фотография тогда не была еще моментальной и ее нельзя было размножать во множестве экземпляров.

Фотография, так же как и фонограф, слишком тесно связана с историей кино, поэтому мы обязаны изложить здесь основные фазы ее развития.

Нисефор Ниепсе, отставной офицер французской армии, в 1824 году открыл процесс, названный им гелиографией, но он был совершенно неспособен коммерчески эксплуатировать его, потому что после 25 лет научных изысканий почти разорился. Он стал искать компаньона.

В 1827 году инженер Габриель Шевалье, известный конструктор оптических аппаратов, поставлявший Ниепсе камеры обскура (фотокамеры), свел его с Дагерром. В 1829 году Жан-Мандэ Дагерр подписал договор о совместной работе с Нисефором Ниепсе.

После смерти своего компаньона в 1833 году Дагерр продолжал работу и использовал пары йода для очувствления посеребренной медной пластинки и пары ртути для закрепления полученного изображения. Этот новый процесс он назвал дагерротипией.

В 1839 году своим знаменитым докладом во Французской академии наук Доминик-Франсуа Араго убедил французское правительство купить и сделать всеобщим достоянием новое изобретение за 10 тысяч франков пожизненной ренты, которую поделили в неравных частях Дагерр и наследник Ниепсе.

Европа страстно предалась «дагерротипомании», фотографировали, согласно указаниям изобретателей, главным образом памятники и пейзажи. Если предметы были «фотогеничны», время выдержки не превышало получаса. После того получали единственный оттиск, обходившийся очень дорого, так как приходилось нанимать тележку для перевозки на место съемки аппарата, весившего больше 25 килограммов, полиссуара, специальных кассет, ванночек, ртутных камер, треножников и т. п.

В 1840 году Шевалье и различные оптики усовершенствовали объектив, и время выдержки снизилось до 20 минут. Теперь можно было уже снимать первые портреты, но для этого надо было заставить несчастные модели быть совершенно неподвижными под палящими лучами солнца, причем продолжительность выдержки была такова, что они не выдерживали и закрывали глаза.

В 1841 году Клодэ, французскому оптику, который в Лондоне применял способ Дагерра, удалось повысить чувствительность пластинок, смешивая йод с бромом и хлором. Время выдержки снизилось до одной минуты. Стало сравнительно легко делать портреты.

Благодаря этому использование дагерротипов в фенакистископе стало теоретически возможным при условии, что модель, которую фотографируют с выдержкой в минуту, будет последовательно воспроизводить отдельные фазы движения, которое нужно было воспроизвести. Но с помощью дагерротипии можно было бы получить только одну серию оттисков, очень дорогих, то есть все сводилось бы лишь к лабораторному опыту. Первые опыты движущейся фотографии относятся к 1851 году, ко времени, когда были выпущены в продажу первые фотографические стереоскопы[51].

Это совпадение поразило Потонье, одного из лучших историков изобретения кино, который пишет:

«Не изобретение фотографии, а изобретение стереоскопа открыло глаза изобретателям кино. Видя неподвижные фигуры в пространстве, фотографы догадались, что именно движения не хватает им для того, чтобы стать отражением жизни, верными копиями природы»[52].

Но остроумная мысль г-на Потонье не может полностью объяснить, почему первые движущиеся фотографии относятся к 1851 году. В действительности их осуществление, как и коммерческое производство стереоскопов, было результатом происшедшей в фотографии технической революции, которая позволила одновременно и ограничить время выдержки и делать множество отпечатков с каждого негатива.

Англичанин Фокс Тальбот, который начал свои изыскания в 1834 году, еще до появления на свет дагерротипии, в 1841 году изобрел «калотипию»; с помощью этого процесса можно было получить многочисленные оттиски на бумаге с бумажного же негатива.

Бланкар усовершенствовал этот процесс и сделал его в 1847 году достоянием широкой публики. В том же году лейтенанту Ниепсе де Сен-Виктору, племяннику изобретателя, удалось получить первые фотографии на стекле. Сочетание двух процессов позволило вскоре получить негатив на стекле, с которого можно было печатать неограниченное количество оттисков.

Но эра фотографии в истинном смысле слова началась лишь после того, как были применены коллодиевые пластинки.

Англичане Арчер и Фрай, конкурируя с Бингэмом, создали в 1851 году так называемый мокро-коллодионный способ, с помощью которого стало возможным меньше чем за одну минуту получать хорошие негативы, которые легко было проявлять и размножать. Публика была сразу же покорена этим новым изобретением, и, несмотря на пренебрежительные гримасы эстетов, вроде Бодлера, родилась новая профессия — профессия фотографа.

фотография вышла из лабораторий оптиков или богатых любителей и стала профессией. Поскольку применение ее в стереоскопе — аппарате, в котором пока употреблялись только рисунки, — дало блестящие коммерческие результаты, естественно возникла мысль о применении ее в фенакистископе. Уменьшение выдержки и возможность создания множества отпечатков представляли большие удобства.

Французский оптик Дюбоск, по-видимому, впервые попробовал осуществить эту идею. Его первые опыты относятся к 1851 году. Но в 1852 году Клодэ в Лондоне опередил его, сконструировав сравнительно пригодный аппарат. Француз Сеген (полиорама), англичане Чарлз Уитстон и Аллен Уэнхэм в это же время занимались аналогичными опытами. Возможно, что сэр Джон Гершелл первый предложил изобретателям оживить фотографии стереоскопа.

Стереофантаскоп, или биоскоп, Дюбоска состоит в основном из двух барабанов, подобных барабанам зоотропа Хорнера, которые вращаются синхронно перед объективом стереоскопа, так что восстанавливают перед глазами одновременно и движение и рельеф. Большая часть аппаратов, созданных в это время и вплоть до 1870 года, устроена подобным же образом.

Дюбоску и его современникам удалось, хотя и не в полной мере, оживить фотографию. Но они и подумать не могли о том, чтобы производить съемку на природе.

Ведь в 1851–1852 годах хотя бы относительно моментальный фотографический снимок зависел от исключительного стечения благоприятных обстоятельств, и нельзя было рассчитывать наверняка повторить это чудо несколько раз подряд даже в ателье.

Но, если бы Дюбоск и его современники и вознамерились сделать снимки на природе, своеобразие работы с мокрым коллодием явилось бы для них непреодолимым препятствием.

Коллодионная пластинка чувствительна только до тех пор, пока она не просохла, то есть всего лишь несколько минут, следующих за тем моментом, когда коллодий, сохнущий необыкновенно быстро, накосится на стеклянную пластинку, служащую подложкой.

Слева — зоотроп (около 1850). Справа — схема аппарата Дюбоска: зоотроп с объективами укреплен в темной кабине; лента с изображениями заменена чувствительными пластинками.

Таким образом, если бы Дюбоск вознамерился сделать 12 снимков для своего биоскопа, ему потребовалось бы 12 помощников, способных мгновенно приготовить в темной комнате 12 пластинок, которые он мог бы моментально использовать. Все это представляло собой труднопреодолимые препятствия, превозмочь которые удавалось только с помощью мецената (каковым Стэнфорд являлся для Мэйбриджа). Производство движущихся фотографий сводилось, таким образом, к получению последовательных поз. Вот в чем состоял этот процесс.

Чтобы оживить картину «Дама, шьющая иглой», просили швею замереть в тот момент, когда рука ее приближалась к работе. Ее фотографировали в этой позе, потом в тот момент, когда она втыкала иголку в ткань, когда протаскивала нитку, когда вновь прикасалась рукой к своей работе. Таким образом получали серию последовательных поз, проецируя которую можно было воспроизвести движение, но способ этот неизбежно приводил к условному и неточному изображению.

Если человек не в состоянии дважды умыться одной и той же струей воды и его члены не могут занимать в пространстве всегда одно и то же место, то в противоположность человеку механизм машины следует всегда по неизменному пути. Дюбоск, потом Сеген фотографировали последовательные стадии движения механизма машины, останавливая ее в определенные моменты, и смогли таким образом впервые вполне точно передать движение при помощи фотографии.

До конца Второй империи в различных странах различные ученые старались переделать и усовершенствовать аппарат Дюбоска, комбинируя стереоскоп и зоотроп.

Кинематоскоп, сконструированный в 1863 году Колеманом Селлерсом из Филадельфии, заслуживает специального упоминания. Селлерс, который, несомненно, отталкивался от приспособлений, применявшихся для моментальной смены изображений в стереоскопах (так называемые «американские стереоскопы"), разместил свои снимки уже не на диске и не на ленте, но один за другим так, что они образовали нечто вроде колеса с лопастями. Подобная мысль уже зародилась в 1857 году у француза Адольфа Девилля, не сумевшего, однако, ее реализовать.

Приспособления, примененные в кинематоскопе, надоумили применить перелистывание как способ оживления рисунков.

По мнению Гомера Круа, кинематоскоп наглядно показал его изобретателю необходимость задержки каждого изображения для воссоздания эффекта движения.

В 1870 году Генри Ренно Хейл из Колумбуса (штат Огайо) организовал, несомненно, первый в истории публичный сеанс живой фотографии. Он пользовался фазматропом — волшебным фонарем, проецирующим диапозитивы, размещенные на диске; фазматроп отличался от аппарата Ухациуса только тем, что рисунки в нем были заменены фотографиями. На диске Хейла было восемнадцать изображений: три серии из шести последовательных фаз движения вальсирующей пары.

Хейл демонстрировал свой фазматроп на благотворительном спектакле, организованном в Филадельфии «Обществом молодых людей» при евангелической церкви св. Марка. Демонстрация «живых фотографий» принесла 650 долларов.

Ни одна из подобных попыток, столь различных и в то же время столь схожих, не имела большого успеха, и все они быстро предавались забвению. Сконструированные аппараты были несовершенны и не выходили за границы лабораторий, их не пускали в продажу.

Сложность процесса воссоздания последовательных поз была основным препятствием.

Между тем эти слабые попытки оживить фотографии уже подали некоторым изобретателям мысль снимать движущиеся фотографии, что и привело, как мы увидим, к замечательным открытиям.

Глава III

ПРОВОЗВЕСТНИКИ КИНО

Между 1851 и 1880 годами в фотографии не произошло технической революции, но некоторые изыскания уже подготавливали ее, а с другой стороны, ранее известные процессы были доведены до совершенства.

В частности, около 1860 года успех моментальных съемок, превратившихся в сложную, но часто осуществляемую фотографами операцию, перестал зависеть от случайных обстоятельств. Для получения относительно моментального снимка все еще требовалось около секунды, которой было достаточно для того, чтобы модель застыла в каком-либо положении. Благодаря этому стало понятно, что любое движение, как бы быстро оно ни осуществлялось, могло быть запечатлено на фотографии, о чем свидетельствуют следующие строчки, написанные в 1862 году:

«Движение вечно колеблемых ветром волн, мчащегося во весь опор экипажа, пожирающей пространство лошади, толкаемого паром корабля — все схвачено и воспроизведено в фотографии благодаря применению жидкого коллодия»[53].

Появилось понятие моментальности. Для нас оно столь обычно, что нам трудно понять всю новизну, которую оно представляло тогда. Наряду со съемкой, требующей выдержки, которая заставляла модель застывать в позах принужденных и неестественных, появилась моментальная съемка, которая могла схватить человека, животное или предмет в движении. До сих пор фотография передавала природу неподвижной. Теперь ей удалось воспроизвести жизнь.

Эта эволюция, естественно, подала мысль видоизменить проекционные аппараты, заменив в них снимки последовательно сменяющихся поз сериями моментальных снимков. Таким аппаратом явились зоотропическая камера, созданная Дюмоном в 1859 году, и камера с вращающимися объективами, придуманная Дюко де Ороном в 1862 году.

Камеры с вращающимися объективами похожи на зоотропы с линзами. Окошечки снабжены фотографическими объективами, а лента с картинками заменена серией чувствительных пластинок. Но камера приводилась в движение не непрерывным движением вертящейся ручки, а прерывисто, так как для каждого «мгновенного» снимка требовалась остановка на полсекунды для выдержки.

Дюмон, который в 1862 году со всей определенностью заявлял, что для кинематографических съемок нужно прерывающееся движение, с необычайным предвидением указывал на возможное применение своего аппарата:

«Мой аппарат позволит мне снимать людей в движении, которые будут воспроизведены во всех фазах их движения с тем интервалом во времени, который в действительности разделял эти фазы.

Таким образом, можно использовать серию изображений балерины, идущих солдат и т. п… или для удовольствия, или для обучения…

Это изобретение поможет всеобщему быстрому и практическому обучению во всех областях: естественных науках, промышленности, механике, ремеслах, военной стратегии».

Так он предсказывал некоторые сферы применения современного кино. Дюко де Орон в 1864 году идет еще дальше в своих предсказаниях, описывая аппарат, который он собирался изобрести и который, по-видимому, не был им выполнен:

«С помощью моего аппарата я смогу воспроизвести процессию, военный парад, перипетии сражения, народный праздник, театральные представления, движения и танцы одного или нескольких лиц, мимику и даже гримасы человеческого лица и т. п.; морские сцены, движение волн (впадение реки в море), бег облаков по грозовому небу (особенно в горах), картину жизни города, живописную местность, исторические места».

Таким образом, Дюко с потрясающей точностью перечисляет сюжеты, которые через сорок лет, то есть примерно в 1900 году, составят славу фильмов Эдисона, Люмьера или Патэ. Но изобретатель не ограничивается этим. Он предвидит еще некоторые из наиболее любопытных применений кино:

«С помощью моих аппаратов можно, кроме того, производить эффекты, весьма забавные и интересные, а именно:

1) Уплотнить в несколько мгновений процесс, который в действительности продолжается довольно долго. Например, рост деревьев, растений и всяческие чудеса растительного мира; переход от одного времени года к другому; постройка здания или даже целого города; изменение возраста какого-либо персонажа, рост бороды, волос и т. п.

2) И, наоборот, показывать замедленно такие превращения, которые в жизни бывают незаметны из-за быстроты, с которой они происходят.

3) Менять порядок происходящего, то есть начинать с конца и кончать началом.

4) Воспроизводить вращение светил и изменения, которые происходят на их поверхности (фазы луны, пятна на солнце и т. п.)».

Дюко предсказал здесь замедленную и ускоренную съемки, трюки (комбинированную съемку), астрокинематографию. Заметим, однако, что эти соображения, на полвека опередившие его время, — не просто плод воображения Дюко. Плато уж осуществил в первоначальном виде показ замедленный, убыстренный и показ в обратном направлении; всего этого он достиг в простом фенакистископе.

Дюко, Дюмон, Кук и некоторые их современники ясно представляли себе употребление своих изобретений. Горе их было в том, что фотографическая техника того времени не давала им возможности полностью использовать свои изобретения.

Изобретатели 1860 года разрешили проблему съемки, но только теоретически. Если они не сумели практически реализовать свои открытия, то только из-за отсталости техники.

Фотографы того времени работали по-семейному, с одним или двумя помощниками. Они сами изготовляли пластинки и бумагу и сами печатали негативы. Процесс производства был примитивен и осуществлялся вручную.

Это примитивное состояние фотопромышленности, обусловленное одновременно и низким уровнем развития технического процесса и зачаточным состоянием химической промышленности, все равно не дало бы Дюко возможности привести в действие свое изобретение, даже если бы он его осуществил.

Таким образом, медленное развитие техники и экономики препятствовали в ту эпоху практическому осуществлению съемок движущейся фотографии, которое уже предвидели ее замечательные пророки. Они доказали своими изысканиями и работами, что съемка возможна, но сложность и дороговизна применявшегося тогда в фотографии процесса делали съемки возможными только в качестве опытов субсидируемого ученого или как развлечение богатого любителя.

В последующее десятилетие, как мы увидим, появятся богатый любитель Лилэнд Стэнфорд и ученый Жюль Марэ.

Глава IV

КАЛИФОРНИЙСКАЯ РОМАНТИКА

(Лилэнд Стэмфорд и Мэйбридж, 1872–1893)

По странной игре случая на берегах Тихого океана, в той самой Калифорнии, которая стала теперь царством кино, были получены первые серии фотографий, расчленяющих движение.

Калифорния, когда ее присоединили в 1847 году к Соединенным Штатам, была похожа на Америку, какой ее увидела в 1880 году семья Фенуйар или какую показывают фильмы о Дальнем Западе. Краснокожие, бродящие по тропам войны, ковбои, стада бизонов, скачущие лошади. Земли возделываются мало. Господствует скотоводство. Несколько ранчо среди богатейших прерий. Две-три пушные станции, основанные русскими, переправившимися через Берингов пролив. Сеть разрушенных францисканских миссий, свидетельствующих об испанских методах колонизации. В одной из этих живописных миссий Гриффит в 1912 году будет снимать свой первый калифорнийский фильм.

Когда в стране идет массовое освоение целины, владелец лесопилки представляет собой большую силу. Владелец ранчо валлиец Иоганн-Август Зуттер проводит в 1847 году канал, чтобы питать лесопилку, которую он собирался присовокупить к тому, чем он владел: к стадам, лошадям, своей вооруженной страже и своеобразной гостинице на большой дороге эмигрантов. Рабочие-мормоны, роя канал, наткнулись на золотую жилу. Это послужило сигналом к самой памятной в истории погоне за золотом. Приток эмигрантов со всех континентов растет с каждым месяцем. Картофельный голод толкает в Америку ирландцев; политические преследования — немцев (после подавления их революции), безработица и законы против мануфактур — французов и англичан. Перемещение людей столь велико и столь внезапно, что некоторые умы предсказывали перемещение мирового центра тяжести с берегов Атлантики на берега Тихого океана.

Сан-Франциско был лишь деревушкой поблизости от форта Зуттер. Через два года после начала погони за золотом это уже город с 55 тысячами жителей, десять раз горевший, десять раз отстраивавшийся, где повара, получающие 1000 долларов в месяц, приготовляют яйца по 25 долларов за штуку.

Этот внезапный рост богатств и вздутие цен навели некоторых на мысль, что легче добывать золото из карманов золотоискателей, чем просеивать через сито песок золотых россыпей. Зуттер, владелец ранчо, за три истекших года разорился. Теперь хозяин страны — крупный торговец, спекулирующий землями, импортирующий всевозможные товары.

В 1861 году Лилэнд Стэнфорд, назначенный губернатором Калифорнии, готовясь играть главенствующую роль, склоняет вновь образованный штат на сторону северян. В 1863 году губернатор вышел в отставку и целиком посвятил себя коммерческой деятельности. Наиболее важным из его деловых постов был пост председателя компании железных дорог и мореходства «Сентрал пасифик», корабли которой ходили даже в Китай, притягивая к Калифорнии новые волны эмигрантов.

С самого начала золотой лихорадки возникла мысль соединить Сан-Франциско и Нью-Йорк железной дорогой. Людям требовалось больше полгода, чтобы добраться до приисков — или по воде с пересадкой в Панаме, или в караванах крытых фургонов, этих тяжеловесных телег, которые пересекали материк, влекомые медлительными волами.

Накануне войны за независимость президент Линкольн решил построить дорогу, которая соединила бы два океана. Концессия на это грандиозное предприятие была передана двум конкурирующим компаниям — «Юньон пасифик», которая начала действовать с востока, и «Сентрал пасифик» Хентингтона, Лилэнда Стэнфорда, Крокера и Гопкинса. Прокладываемая «Юньон пасифик» железнодорожная линия по выходе за границы Калифорнии должна была протянуться до встречи с железнодорожной линией, проведенной соперничающей компанией. Возможно, они были обязаны этой концессией политическому влиянию губернатора. Колоссальные премии стимулировали рвение обеих компаний. За милю проложенных рельсов они получали участок в 12 800 акров вдоль линии и в зависимости от характера участка от 16 тысяч до 32 тысяч долларов деньгами.

Гражданская война и последовавшая за ней экономическая разруха отсрочили начало работ. Но с 1867 года открылось незабываемое состязание между двумя компаниями — один из самых поразительных эпизодов в американской истории. Каждая из компаний жаждала захватить как можно больше рельсов, премий, долларов.

Сесиль Блаунт де Милль поставил к 70-летию окончания этой невероятной авантюры фильм «Юньон пасифик» (1939). Он ничего не преувеличил. Рабочие соперничающих компаний сражались между собой, в противоположный лагерь засылались подкупленные агитаторы, старавшиеся сорвать работы, вызвать забастовки; зверски уничтожались индейцы, воздвигались передвижные церкви и притоны на колесах. Путь прокладывался по плотному снегу, чтобы не рыть туннели, его вели ступенями вокруг поросших лесами гор. Для полноты картины не хватает только добавить, что сотни тысяч китайцев, которых привозили из Азии пароходы Стэнфорда, устилали своими трупами дорогу. Трупов было почти столько же, сколько шпал.

Из месяца в месяц ритм этого состязания промышленников все убыстрялся. Дошло до того, что зимой 1868/69 года прокладывалось по 8 миль рельсов в день. Каждый хотел первым прийти в Огден на берегу Соленого озера.

8 мая 1869 года обе линии соединились в 5 милях от Огдена в Промонтори Пойнт (заранее назначенном месте). В Америке и даже в Европе поняли, что эта дата — громадное событие в истории человечества. В то время как губернатор Стэнфорд забивал последний костыль — костыль из чистого золота — в кедровую шпалу, процессия длиной в километр проходила по улицам Чикаго, в церкви Троицы в Нью-Йорке звонили во все колокола, звенел колокол независимости в Филадельфии, и президент Уллис Грант произнес речь в ознаменование этого события.

Два океана были теперь соединены. Благодаря железной дороге Калифорния могла стать одним из первых штатов Америки. «Юньон пасифик» после своей бурной и полной превратностей карьеры приготовлялась занять одно из ведущих мест в американской финансовой жизни. Что касается «Сентрал пасифик», то она уже дала своему председателю Лилэнду Стэнфорду территории и доходы, которые можно сравнить разве что с княжеским владением. Можно судить о богатстве этого железнодорожного короля по тому, что в 1885 году он подарил городу Сан-Франциско около 20 миллионов долларов в землях, коллекциях и пр. на основание университета и увековечивание памяти его единственного сына.

После 1870 года вокруг Лилэнда Стэнфорда группировались люди, обогатившиеся на калифорнийском просперити — будь то торговля, железные дороги или спекуляция землями. Наиболее известными среди них были братья Крокер, Марк Гопкинс, Коллис П. Хэнтингтон. Не все они стремились, как губернатор, прослыть меценатами, составляя коллекции или жертвуя деньги на университеты, но все разделяли его страсть к лошадям.

Конный спорт занимал в жизни правящих кругов прошлого столетия место, с которым не сравнится ни один из современных видов спорта наших дней. Богатые спекулянты Сан-Франциско не ограничивались тем, что заводили конюшни, устраивали бега, играли на скачках, — они читали и страстно обсуждали все, что появлялось в печати о лошадях.

Эти люди, которые почти не признавали лошадь как средство транспорта, сделали из нее роскошную игрушку, что приближало их к древней аристократии рыцарей-всадников.

В то время в кругу людей, увлекавшихся скачками, многие занимались вопросом о точном положении ног лошади при различных аллюрах. Вопрос, обсуждавшийся со страстью в течение века, все еще не считался решенным.

Около 1870 года замечательные наблюдения были сделаны в результате изучения следов на мягком песке.

Но здесь не были отражены моменты, когда нога лошади находится в воздухе и еще не коснулась земли. В 1870 году французский физиолог Марэ, употребив способ, к которому мы вернемся, добился более точных результатов, и по его графикам рисовальщики могли восстановить положение лошади в рыси, галопе и пр.

Лошадь в различных аллюрах. Нарисована по фотографиям Мэйбриджа в 1870 г.

Фигуры, нарисованные по фотографиям Мэйбрилжа. Сравнить с фигурами на предыдущем рисунке.

Эти таблички были выгравированы. Они обошли весь мир лошадников. В Калифорнию они попали в 1872 году и вызвали оживленный спор в Сан-Франциско. Джеймсу Э. Кейну и Фредерику Мак-Креллишу они показались глупыми и неправдоподобными. Разумно ли было думать, что лошадь в галопе опиралась всей своей тяжестью на одно переднее копыто? Лилэнд Стэнфорд был другого мнения. Спор кончился, как в романах Жюля Верна, колоссальным пари. Губернатор обязался выдать своим друзьям 25 тысяч долларов (1 млн. франков 1839 г.), если они докажут, что он ошибся.

Чтобы решить спор в таком важном пари, нужно было неопровержимое свидетельство. Но изучение следов невооруженным глазом не могло предоставить окончательных доказательств. Наше зрение не может схватывать очень быстрые движения, вопреки похвальбе Делакруа, переданной Бодлером, что истинный художник тот, «кто может сделать набросок с человека, падающего из окна четвертого этажа, за то время, что он падает». Поэтому калифорнийские миллионеры решили прибегнуть к фотографии, единственному неопровержимому доказательству, и обратились к лучшему фотографу Сан-Франциско английскому эмигранту Эдварду Мэйбриджу, который прославился своим фоторепортажем с ледников Аляски, недавно присоединенной Америкой. Это был один из первых в мире фоторепортажей[54].

Мэйбридж поступил в распоряжение Стэнфорда и начал свою работу. Его поместили в 20 километрах от Сан-Франциско в роскошных владениях губернатора — на ферме Пало Альто[55]. Он направлял свой аппарат на лошадей, скачущих галопом, но, несмотря на то, что он снимал черных лошадей на фоне белой стены, получились лишь весьма неясные силуэты. Мокро-коллодионный способ в 1870 году еще требовал полусекундной выдержки, а сверхскоростные затворы, малоизвестные и в Европе, еще не дошли до Калифорнии.

Силуэты, снятые случайно, с разных точек зрения, с интервалом в несколько дней, имели еще тот недостаток, что они не разлагали на последовательные фазы движение одной лошади — необходимое условие для того, чтобы Стэнфорд выиграл пари. Подвергнувшись критике, Мэйбридж предложил употреблять не один аппарат, а несколько, расположенных в ряд. Он собирался привести в исполнение этот проект, когда неприятное происшествие произвело переворот в его жизни.

Мэйбридж, уже пожилой человек, к тому же его старила длинная романтическая борода, женился на молодой женщине, которой он годился в отцы, и она ему изменила с молодым горным инженером. Прислуга открыла фотографу его несчастье, и оскорбленный муж немедленно отправился в Йеллоу Джекет, где работал его соперник. Поздно ночью, при луне, видели, как по пустынной дороге шел человек, похожий на пророка, затем человек этот разбудил галантного инженера и аккуратно убил его двумя выстрелами из пистолета. Мэйбриджа посадили в тюрьму, но он был оправдан шесть месяцев спустя судом Напа Тауна. Суд решил, что, несомненно, месть — священное право оскорбленного супруга, а может быть, он не был нечувствителен и к влиянию губернатора Стэнфорда.

Фотограф решил на некоторое время скрыться, и только в 1878 году в Пало Альто он возобновил опыты, прерванные таким драматическим образом.

Стэнфорд открыл неограниченный кредит, и фотограф широко им пользовался. Он выписал из Франции целую партию объективов, которые тогда считались лучшими в мире. Вскоре странное сооружение было выстроено вдоль экспериментальной беговой дорожки в Пало Альто.

Представьте себе 12 купальных кабин, плотно прилегающих одна к другой. В двери каждой из них проделано отверстие, через которое проходит объектив фотоаппарата, а внутри — маленькие лаборатории, в которых можно приготовлять коллодионные пластинки.

Во время съемки 12 помощников входят в 12 кабин, приготовляют 12 пластинок, заряжают 12 аппаратов. Дают сигнал. Лошадь выпускают на беговую дорожку, поперек которой протянуты веревки. Лошадь разрывает их в определенные мгновения своего бега. Разрыв веревки вызывает спуск затвора. Таким образом, лошадь сама себя снимает, и впервые в истории получается серия моментальных снимков животного, находящегося в движении.

Беговая дорожка в Пало Альто, на которой производил опыты в 1881 г. Мэйбридж.

Конструкция Мэйбриджа грешила тем, что процесс съемки был несовершенен. Иногда веревки не рвались, и тогда кабины вместе с аппаратом и ассистентами падали на землю. Веревки, протянутые через дорожку, пугали некоторых строптивых животных. И, наконец, поскольку лошадь, шаг которой неравномерен, сама определяла момент экспозиции, снимки делались не через определенные и строго равные промежутки, что представляло известные неудобства для научного исследования.

Около 1877 года Мэйбридж использовал уже 24 аппарата, и необходимость улучшения системы затвора стала еще яснее. Стэнфорд тогда обратился к молодому железнодорожному инженеру, только что окончившему высшую школу, Джону Д. Исааксу, которого ему рекомендовал директор «Сентрал пасифик» Артур Броун.

Только в 1882 году Исааксу удалось создать автоматическое приспособление для съемки, используя механизм швейцарских музыкальных шкатулок. Медные зубцы, расположенные на деревянном валике и движимые часовым механизмом, последовательно включали электрические контакты, которые открывали затворы объективов через определенные промежутки с помощью механизма, заимствованного у европейских электрических звонков. Это открытие было сделано Исааксом в то время, когда Марэ, как мы увидим, применял уже для съемки более усовершенствованные и научные методы.

Естественно, что как материалы, так и сами опыты, стоили весьма дорого. За 4 года Лилэнд Стэнфорд израсходовал на эти научные поиски 40 тысяч долларов (1 млн. 600 тыс. франков 1939 г.). И история умалчивает, выиграл ли железнодорожный магнат свое пари после всех затрат. Но эта прихоть сделала его по крайней мере повсюду известным и в то же время какими-то неведомыми путями уже предвещала, что Калифорния станет мировым центром кинематографии, так же как безумное увлечение тюльпанами в Голландии XVII века подготовило эту страну к рождению громадной цветочной промышленности. Некоторые богачи в своих тщеславных затеях обладают способностью короля Мидаса одним прикосновением все превращать в золото.

Фотографии, столь дорогой ценой полученные Стэнфордом, попали из мира лошадников в мир художников и ученых. В 1881 году профессор Стилмэн из Бостона вывел с их помощью «теорию лошади в движении», которую он изложил в своей книге «Исследование механизма животного, основанное на анатомии и на возможностях, открывшихся с изобретением фотоаппарата». В ней он подтвердил «теорию движения четвероногих». Эти работы заботами Стэнфорда были роскошно изданы в Бостоне и Лондоне. В период подготовки этих трудов в Пало Альто на смену лошадям пришли быки, олени, свиньи, борзые, животные всех пород.

В 1878 году фотографии Мэйбриджа пересекли океан и произвели глубочайшие впечатление на старый мир. В Париже они были опубликованы Гастоном Тиссандье в его научном еженедельнике «Природа» и привлекли особое внимание физиолога Жюля Марэ и художника Жана-Луи Мейсонье.

Мейсонье, сгибаясь под тяжестью лет и почестей, был тогда в апогее славы, от которой через полвека осталось всего лишь окрашенное иронией воспоминание. Художник, начавший с интерьеров в стиле голландцев, после 1870 года специализировался на батальной живописи. В этом жанре лошадь играет важную роль. Мейсонье, которым восхищались Бодлер и Делакруа, если и не обладал гениальностью, приписываемой ему его современниками, то отличался по крайней мере завидной профессиональной добросовестностью. Чтобы правильно нарисовать бегущую лошадь, он следовал за ней в особой тележке или находился в центре специально для этой цели сконструированного вертящегося манежа.

Отсюда понятно, почему Мейсонье так ценил фотографии Мэйбриджа, которые он использовал для своих картин. Примеру его, по свидетельству Поля Валери, следовал еще один художник, который имеет для нас и посейчас большое значение, а именно Эдгар Дега.

Однако, когда Мейсонье впервые взял эти фотографии в руки, его чувства выразились восклицанием, что аппарат «врет». Положение ног лошади на моментальных снимках не совпадало с академическими канонами. Фотография опровергала Рафаэля, Ораса Верне и Жерико. Еще хуже было то, что полученные изображения лошадей казались безобразными.

Безобразными их считали и сами экспериментаторы, об этом свидетельствует любопытный отрывок из Марэ:

«Разве неизвестное не кажется безобразным? Разве истина, когда мы видим ее впервые, всегда радует наш глаз? Мы часто задавали себе этот вопрос, рассматривая моментальные снимки скачущих лошадей. Положение ног лошади при беге, установленное Мэйбриджем, часто казалось неправдоподобным, и художники, посмевшие впервые его воспроизвести, удивили, а не очаровали публику. Но постепенно все привыкли к этим ходившим по рукам картинкам. Научились видеть в природе то, чего раньше не замечали. Теперь все, наоборот, удивлялись, как неверно раньше изображали лошадь в движении»[56].

Таким образом, Мейсонье был сперва поражен, а потом убежден. Он написал Лилэнду Стэнфорду, который был польщен, что ему пишет художник, картины которого продавались уже по 300 тысяч (3 млн. 1939 г.). Стэнфорд послал ему фотографии. Завязалась переписка между Стэнфордом и Мейсонье, Марэ и другими учеными Старого света. Губернатор решил послать своего фотографа в Европу. В августе 1881 года Мэйбридж высадился во Франции.

Его работы уже получили такой резонанс, что прибытие в Париж было событием. В начале осени 1881 года «весь Париж», деятели литературы и искусства, собрался в прекрасном особняке Мейсонье на бульваре Мальзерб. Среди присутствующих были знаменитый Детай, автор «Сна», Стайнхейль, погибший так таинственно, Александр Дюма-сын, портрет которого заканчивал художник, доктора Гупил и Малле, конечно, Дега и другие.

Мейсонье в своей легендарной бархатной шапочке представил собранию Мэйбриджа, микельанджеловская борода которого конкурировала с его собственной. Можно себе представить, что убийца с Дальнего Запада почувствовал некоторую гордость, оказавшись в подобной компании. После угощения стали передавать по рукам фотографии из Пало Альто, и многие возмущались неправдоподобием некоторых поз.

Мэйбридж предложил решить спор опытным путем. В глубине мастерской был натянут экран, слуги принесли диковинный волшебный фонарь, в который вставили стеклянные пластинки с рисунками, сделанными по мгновенным фотографиям лошади в галопе. Когда стало темно, рисунки на экране ожили. Самые неверующие сдались перед очевидностью. Когда эти казавшиеся неправдоподобными рисунки пришли в движение, они оказались вполне естественными и нормальными.

Представление на бульваре Мальзерб из-за особого состава зрителей получило всемирную известность настолько, что Терри Ремси считает его первой демонстрацией движущихся фотографий. Однако ему предшествовали многочисленные генеральные репетиции.

Три серии фотографий Мэйбриджа, опубликованных в «Ля Натюр» 14 декабря 1878 г.

В действительности с 1879 года в Америке Мэй-бриджу удавалось проецировать движущиеся фотографии на экран с помощью зоопраксиноскопа. В нем, очевидно, употреблялись приборы лондонских и венских оптиков для фонарей, проецирующих движущиеся фотографии, которые они в это время выпустили в продажу. Марэ так описывает аппарат, который он видел в действии: «Это было что-то вроде проекционного фенакистископа. Фигуры лошадей были нарисованы на стеклянных пластинках по фотографиям автора и поворачивались внутри проекционного фонаря. Сквозь дырочки, сделанные в вертящемся диске, на экране в нужный момент образовывались просветы».

Когда Мэйбридж приехал в Европу, он захватил с собой зоопраксиноскоп и дал первое представление у Марэ в присутствии таких знаменитых ученых, как Гельмгольц, Бьюркинс, Гови, Крукс. Слух об этом сеансе и подал Мейсонье мысль устроить собрание на бульваре Мальзерб.

После своего пребывания в Париже (в 1882 г.) Мэйбридж заменил свой первый аппарат проекционным праксиноскопом, который изобретатель Рейно выпустил в продажу и который давал лучшие результаты. С помощью праксиноскопа в Лондоне было дано представление в присутствии принца Уэльского, физиолога Хэксли, министра Гладстона, поэта Теннисона и многих других знаменитостей. Мэйбридж затем использовал аппарат Рейно для создания своего зоопраксографа.

В Англии успех Мэйбриджа был еще больше, чем во Франции. В этой стране, живо интересовавшейся новостями оптики, выпустили в продажу ленты для зоотропа, репродуцирующие фотографии из Пало Альто.

К концу 1882 года Калифорния вновь увидела Мэйбриджа, увенчанного славой и почестями, которые в то время могла дать лишь Европа. Это триумфальное возвращение, по-видимому, обидело Стэнфорда, и он порвал со своим протеже. Фотограф угрожал меценату судом, но отказался от этой мысли, когда Филадельфийский университет предоставил ему средства для опытов.

Пока Мэйбридж был в Европе, в продажу поступили броможелатиновые сухие пластинки, которые дали ему возможность обходиться без помощника в каждой кабине и увеличить число аппаратов до шестидесяти. С другой стороны, около 1885 года он пользовался одним аппаратом с шестью объективами, симметрично расположенными по краям диска и прикрытыми диском с отверстиями. Он стал варьировать сюжеты, изучая движения человека, некоторых амфибий и всех животных Филадельфийского зоопарка.

Его опыты были завершены в 1893 году. На Всемирной выставке в Чикаго был построен специальный павильон, посвященный работам Мэйбриджа, — «Зоопраксографический холл». Филадельфийский университет показывал там широкой публике плоды десятилетних изысканий. Так, можно было увидеть на экране скачущую лошадь, идущего человека с некоординированными движениями, обнаженное бьющееся сердце собаки. Но техника для получения этих снимков была уже устарелой и архаичной. Система аппаратов, расположенных в ряд, была неудобна и дорога, а аппараты со многими объективами не могли дать лучшего результата. Мэйбридж перестал быть новатором в тот момент, когда покидал Европу.

Несмотря на необыкновенно примитивную теоретическую концепцию, гораздо более низкую, чем у Дюко и Дюмона, работы Мэйбриджа благодаря удивительным практическим результатам, им достигнутым, сыграли фундаментальную роль в открытии движущейся фотографии. Они разбудили во всем мире дух изобретательства, показав, что можно получить серию мгновенных снимков, разлагающих движение в момент его совершения.

Два факта подчеркивают значение Мэйбриджа. Он встретился с Марэ в августе 1882 года, и сейчас же физиолог начинает серию своих памятных опытов. Он посетил Эдисона в феврале 1886 года, и в следующем же году изобретатель предпринимает работы, которые привели его к изобретению фильма.

Некоторое время спустя после выставки в Чикаго Мэйбридж удалился на родину, в Англию, где и умер в 1904 году.

Глава V

МАРЭ И ГРАФИЧЕСКИЙ МЕТОД

Жюль Марэ родился в Бонне в 1830 году, в 1865 году работал врачом в парижском госпитале, был специалистом по кровообращению. Его внимание привлек аппарат, созданный Вьерордом из Тюрингии (Германия). Это была резиновая груша, вроде той, которую употребляли тогда фотографы и от которой, вероятно, исходил изобретатель. Браслет укрепляли на пульсе больного; через посредство резиновой трубочки приводилось в действие перо, которое наносило на закопченный цилиндр диаграмму пульсации крови исследуемого пациента.

«Пораженный этим изумительным инструментом, — пишет Марэ, — я попробовал сделать такой же. Потом, найдя недостатки в аппарате Вьерорда, я попробовал найти способы улучшить его, и мне удалось сконструировать сфимограф, который точно вычерчивал наиболее тонкие колебания пульса. Вскоре я решил, что подобные же аппараты могут применяться для решения ряда других физиологических задач»[57].

Исследование движения крови постепенно привело Марэ к изучению движений животных. Он помещал резиновые груши (позднее барабаны) под пятки идущего человека, записывая таким образом ритм его шагов. В 1867 году он применил тот же метод к лошади: четыре груши были помещены под лошадиными копытами и соединены резиновыми шлангами с записывающим цилиндром, который держал в руках всадник.

Исходя из этих графиков, полковник Дюуссэ, как мы говорили выше, восстановил на рисунке аллюры лошади, чем и спровоцировал на пари Лилэнда Стэнфорда. Матиас Дюваль, преподаватель Школы изящных искусств, и Карле перевели эти картинки на ленты зоотропа и оживили таким образом лошадь, скачущую рысью и галопом. В 1870 году метод графического анализа привел к реконструкции движения. Для Марэ, верного традициям философии XVIII века, животное — это машина. Он употреблял машины, воспроизводящие некоторые движения животных, и не сомневался, что его изучение полета птиц должно привести к построению летающих машин (что и случилось в действительности).

В одографе, как и в других аппаратах, изобретенных Марэ, использовался записывающий цилиндр. Некоторые ученые уже пытались заменить этот процесс прямой регистрацией — фотографией. Физиолог хотел придумать аппарат, который дал бы ему серию отпечатков, но так, чтобы фотографируемое животное не принимало участия в съемках, как это было в Пало Альто.

Посещение Мэйбриджа разочаровало Марэ. Но оно укрепило его решимость самому достичь того, чего не смог достичь американец.

«Я решил, — говорит он, — посвятить эту зиму (1882) осуществлению моего давнишнего проекта фотографического ружья»[58].

Фотографическое ружье являлось разновидностью фотографического револьвера, созданного в 1873 году астрономом Янсеном.

Норвежский подданный Янсен родился в 1824 году. Он прославился тем, что 2 декабря 1870 года вылетел из осажденного Парижа на воздушном шаре Вольта, чтобы направиться в Алжир для наблюдения затмения солнца. Впоследствии он стал директором Медонской обсерватории и заинтересовался применением в астрономии фотографии, которую он назвал «зрением ученого».

Фотографический револьвер Янсен сконструировал с помощью Редье и использовал его для наблюдений в 1874 году в Японии прохождения планеты Венеры по диску солнца. Этот «револьвер» в действительности был величиной с гаубицу. Ствол этого мирного оружия заключает в себе объектив, и его герметически закрытый барабан представляет собой камеру обскура, в которой часовой механизм приводит в движение насаженную на ось фотографическую пластинку, движущуюся с остановками, происходящими каждые 60 секунд, — во время этих остановок производится съемка.

Пластинка, сделанная по системе Дагерра, дала возможность привезти из Японии снимки, впрочем, далеко не совершенные — их надо было перерисовывать и вновь фотографировать для того, чтобы они стали различимы.

Фотографическое ружье физиолога Марэ — весьма странный аппарат с дулом, широким, как печная труба, и круглым барабаном. Это был увеличенный и видоизмененный револьвер Янсена.

Ружье Марэ должно было действовать в 700 раз быстрее, чем револьвер Янсена, и делать 10 снимков в секунду.

«Такая быстрота мне была необходима, так как я собирался использовать в фенакистископе серию снимков, воспроизводящих полет птиц».

Достижение подобной скорости представляло громадные технические трудности, ибо шестигранная стеклянная пластинка, на окружности которой располагались изображения, была тяжела, а надо было очень быстро пускать ее в ход и останавливать, нейтрализуя всякий раз ее инерцию, похожую на инерцию махового колеса.

Всю зиму Марэ искал подходящий прерывистопередаточный механизм и, наконец, заменил мальтийский крест (использованный Янсеном) эксцентриком. В 1882 году готовое ружье было испробовано на вертящемся острие, на маятнике, качающемся на фоне шахматной доски, и т. д. Результаты были настолько удовлетворительны, что Марэ отправился в окрестность Неаполя, где в феврале солнце было достаточно ярко, чтобы можно было снимать морских птиц.

9 марта 1882 года Марэ обратился к своим коллегам по Академии наук с письмом, в котором он заявлял, что собирается «с помощью моментальной фотографии произвести полный анализ различных форм движения, включая полет птиц»[59].

И пятнадцать дней спустя физиолог представил своим коллегам по Академии первые снимки. По правде говоря, результаты были еще далеки от совершенства. Птицы были сняты контражуром на фоне сверкающего неба. Они представляли собой черные силуэты, которые надо было рассматривать в микроскоп, чтобы увидеть их сходство с моделью. И речи не могло быть о том, чтобы в подробности изучать строение крыльев. Марэ снимал также велосипедистов, лошадей, ослов, собак, пешеходов. Эти снимки, сделанные при нормальном для фотографии освещении, были лучше, и на них видны были детали. Только они были величиной в почтовую марку и не поддавались увеличению, так как получались крупнозернистыми. Марэ приписывал этот недостаток тому, что у него не было опыта в фотографии. Причина же была, как мы увидим, в пороке броможелатинового процесса. Все эти неудобства заставили Марэ оставить фотографическое ружье, тяжелое и неудобное, и заменить его аппаратом, который позволил ему делать более крупные снимки, так как для того, чтобы сделать фотографическим ружьем снимки нормального размера, надо было бы употреблять стеклянные пластинки диаметром в 1 метр, что представляло непреодолимые технические трудности.

В 1882 году Марэ построил свой второй аппарат. В этом же году в жизни ученого произошли большие изменения — он получил материальные средства, необходимые для продолжения и завершения своих работ по изучению движений человека и четвероногих, которые он вынужден был прервать десять лет назад.

Снимок, сделанный с помощью фотографического ружья, — ласточки в полете (12 картинок).

Субсидия, полученная от государства и города Парижа, дала возможность основать в Парк де Прэне физиологическую станцию, директором которой был назначен Марэ. Большая территория, новые здания, ежегодный бюджет в 60 тысяч франков позволили ученому предпринять новую серию опытов; хотя он располагал средствами, далекими от неограниченных возможностей, предоставленных в распоряжение Мэйбриджа, но тем не менее и этих средств было вполне достаточно.

Устройство хронофотографического аппарата, который построил Марэ, было подсказано ему простым опытом, проделанным французскими физиологами Оминусом и Мартином.

Первый хронофотографический аппарат Марэ (1884). Вид кабины на рельсах.

Опыт этот новый директор Физиологической станции описывает так: «Обнажив бьющееся сердце животного, они направили на этот орган открытый объектив фотоаппарата. Полученные снимки обладали двойным контуром, представляющим сжатое сердце и сердце в крайний момент расширения. Ведь в момент крайнего расширения сердце мгновение остается неподвижным, и его контур в этот момент отразился на чувствительной пластинке, в то время как процесс расширения на пластинке не запечатлелся».

Это было научное применение того недостатка изображения, который любители называют «смазанным снимком». Неудобство состояло в том, что благоприятный результат можно было получить только в случае периодических движений, вроде движения качелей[60]. Если бы Марэ наставил аппарат с перманентно открывающимся объективом на идущего человека, то на снимке получился бы лишь туман по всему пути идущего.

Но Марэ был знаком со стробоскопическим методом Плато, значению которого он отдавал должное, так же как и австриец Эрнст Мах[61]. Он знал, что диск с отверстиями, вращаясь перед глазом зрителя, разлагает движение на ряд неподвижных фаз. Уподобляя чувствительную пластинку сетчатке человеческого глаза, Марэ поместил перед объективом вращающийся диск с отверстиями.

Вид первого аппарата Марэ был весьма странен — представьте себе кабинку для купанья на маленькой платформе. Фотографический аппарат просунут в отверстие перегородки. Перед ним вращается диск с отверстиями. Диск, имеющий около двух метров в окружности, приводится в движение снаружи ручкой, похожей на ручку колодезного ворота, — такова была первоначальная форма ручки современного киноаппарата.

Кабина, явно навеянная кабинами Мэйбриджа, представляла собой маленькую лабораторию, где находился оператор, получающий указания снаружи через слуховой рожок. Платформа двигалась по рельсам, что позволяло удалять или приближать аппарат к дорожке, по которой должна была двигаться модель. Эта странная машина несколько напоминала звукоизолированные кабины на колесах, которые употреблялись в начале звукового кино, или тележку для съемки с движения.

Съемки этим аппаратом производились на фоне отверстия в стене сарая, стены которого были изнутри покрыты черной копотью (впоследствии копоть была заменена черным бархатом). Эта черная пустота воссоздавала так называемое абсолютно черное тело, понятие о котором было введено физиком Шеврелем. Без абсолютно черного фона хронофотографический аппарат с неподвижной пластинкой (название, которое Марэ дал своему аппарату), не мог бы действовать.

С помощью этого аппарата физиолог собирался сделать 12 последовательных снимков на одну пластинку, вся поверхность которой экспонировалась при каждом открывании объектива.

Если бы Марэ снимал черные силуэты на белой стене, как это делал Мэйбридж, пластинка при первой же экспозиции засветилась бы (потеряла бы свою светочувствительность). При наличии же абсолютно черного фона, наоборот, на пластинке каждый раз запечатлевались лишь части, соответствующие одетой в белое модели, которая отчетливо выделялась, а остальная часть оставалась практически неэкспонированной. Благодаря этому «трюку», использующему резерв черного фона, — трюку, уже широко применявшемуся фотографами того времени, — можно было без труда получать несколько изображений на одной пластинке.

Как всякое явление в человеческой жизни или в природе, развитие техники не идет все время по восходящей линии прогресса. Наоборот, оно движется скачками, и часто, чтобы достичь высшей стадии, требуется отступить назад. А отступают не всегда для того, чтобы лучше прыгнуть.

Вот так и хронофотограф с неподвижной пластинкой, хотя и был шагом вперед по сравнению с фотографическим ружьем, содержал, однако, элементы архаизма, что обусловило на многие годы застой в изобретении современного киноаппарата.

В этом новом аппарате употреблялся, что было очень существенно, диск с окошечками, и поэтому снимки получались отчетливые, достаточного размера и поддающиеся увеличению. Использование этой техники в лабораторных условиях давало удовлетворительные результаты и было не слишком сложно.

Но, с другой стороны, отказ от подвижной пластинки, прерывистое движение которой предвещало появление движущейся пленки, было прямым шагом назад.

Марэ отказался от движущейся пластинки по соображениям практическим и теоретическим одновременно. Марэ видел в этом отступлении большое теоретическое преимущество, ибо в работах по изучению движений людей и животных, опубликованных после 1800 года, все без исключения употребляли графический метод, при котором накладывали друг на друга последовательные изображения идущего человека, подобно тому как укладывают черепицы на крыше. То же самое получалось при съемках хронофотографическим аппаратом с неподвижной пластинкой.

Бегущий человек. Хронофотограф Марэ (1887).

Здесь видна тенденция Марэ получить экспериментальным путем изображения, которые существовали вначале лишь в теории.

Марэ испробовал свой аппарат, фотографируя на черном фоне падающий белый шар. При помощи беспрерывно открывающегося объектива он получил непрерывную траекторию. Употребив свой диск с окошечками в качестве обтюратора, он получил ряд последовательных изображений. В углу снимка была серия снимков стрелки секундомера. Белая планка с делениями, снятая внизу, позволяла точно установить положение шара в пространстве. Эти приспособления для определения времени и расстояния были сохранены, когда движущиеся люди и животные заменили шары и когда Марэ с помощью необыкновенно одаренного помощника Жоржа Демени приступил к своим опытам.

Но уже в начале 1883 года, когда Марэ захотел углубить свои опыты, он столкнулся с невозможностью уместить на одной пластинке больше дюжины изображений, тогда как ему были нужны десятки дюжин, чтобы с успехом разложить некоторые движения. Если он превышал возможное на одной пластинке число изображений, то получалась не серия снимков человека, а уродливые сороконожки. Тогда Марэ схематизировал человека, так что тот превратился в простой график, который позволил ему делать сложные математические вычисления. Эти вычисления заняли 5 лет жизни физиолога и его помощника. Можно было подумать, что физиолог окончательно откажется от мысли получить полное изображение человека и животных.

Однако в 1887 году, подготавливая большую работу о полете птиц, Марэ обнаружил, что голуби не так покорны, как человек, и неспособны превращаться в схемы при помощи костюма из черного бархата. К тому же изображение полета птиц требует широкого пространства, а не ограниченной плоскости пластинок, оно перепутывается самым невероятным образом. Марэ пришлось вернуться к вопросам механики, что привело его, как мы увидим, к хронофотографическому аппарату с подвижной пластинкой — первой форме современного киноаппарата.

Возвращаясь к хронофотографу с неподвижной пластинкой, который мы описывали в этой главе, надо сказать, что для 1882 года он был значительным достижением. Впервые в истории изобретения съемочных аппаратов применение дискового затвора, напоминающего современный обтюратор, дало возможность получать регулярно серию снимков, разлагающих движение во время его совершения с помощью одного объектива. Главное здесь — съемка одним объективом, ибо она позволяет благодаря единству точки зрения восстановить движение[62]. И только после перехода к одному объективу мог быть создан аппарат для съемки — удобный, портативный и действующий безотказно. Таким образом, с самого начала работы Марэ были значительным шагом вперед в изобретении кино.

Глава VI

ПЕРВЫЙ СЪЕМОЧНЫЙ АППАРАТ (1888)

Когда Марэ в 1887 году после пятилетнего перерыва возобновил свои поиски, употребив рулоны эластичной пленки, он нашел решение трудностей, перед которыми остановился в 1882 году. На смену мокрой коллодионной пластинке, которая была годна всего несколько минут, пришла броможелатиновая сухая пластинка, годная для подлинно моментальных снимков и сохраняющая чувствительность месяцы и годы.

Стало возможным заготовлять пластинки заранее и в большом количестве, делать запасы, пускать их в продажу. Возникла целая промышленность, отрасль химии, которая начала быстро развиваться. Фотографическая промышленность вскоре во всех передовых странах вышла из тех кустарных мастерских, которые были основаны после 1880 года и эксплуатировали бромо-желатиновый процесс.

«Открылись большие фабрики, среди которых мы назовем во Франции как имеющие наибольшее значение фабрики г. Люмьера, гг. Гильемино, Бафлуг и К°, гг. Графф и Жугла, г. Перрон и т. д.

Фабрики эти выпускают в продажу пластинки всех размеров, готовые к употреблению. Изготовление пластинок стало промышленностью. Профессиональный фотограф, а также и любитель теперь освобождены от чрезвычайно сложных приготовлений, не представляющих для них никакого интереса. Они могут теперь заниматься своим главным делом — добиваться хороших художественных снимков»[63].

В Англии в то же время были основаны фабрики Блэра и «Британиа уоркс», в Германии — предприятия Штрельце, в Бельгии — мастерские Ван-Монкховена, в США — заводы Корбэтт и Истмена.

Из всех этих фабрикантов Истмен лучше всех понимал промышленное будущее фотографии и то, что она должна была войти в обиход всех, кто хотел составлять семейные альбомы и альбомы путешествий: ведь в ту эпоху развитие транспорта сделало туризм доступным и для среднего кошелька.

Джордж Истмен родился в 1854 году в Уотервиле (штат Нью-Йорк), был сыном директора Рочестерской коммерческой школы и начал свою карьеру как банковский служащий. В 1880 году он в компании с В.-А. Стронгом открыл завод сухих пластинок, где впервые для нанесения эмульсии были употреблены машины, изобретенные в 1879 году Сваном.

Истмен вместе с полковником В.-А. Стронгом и Уильямом X. Уокером основал акционерное общество «Истмен драй плэйт энд филм компани» с капиталом в 300 тысяч долларов (12 млн. франков 1939 г.), целью которого было изготовление пленки в катушках.

Великой коммерческой находкой Истмена был выпуск в продажу фотоаппарата для любителей, простого и легкого, соответствовавшего рекламной формуле: «Нажмите кнопку, за остальное мы ручаемся». Этот аппарат он выпустил в свет в 1888 году под названием «Кодак» (взятым, как говорят, из Воляпюка). В «Кодаке» вместо стеклянной пластинки употреблялась катушка чувствительной негативной бумаги. Первый «Кодак» был снабжен объективом, который без специальной наводки на фокус давал возможность получать резкие изображения на расстоянии начиная от 1 метра до бесконечности. Катушка негативной бумаги позволяла сделать без перезарядки до 100 снимков. Роль любителя сводилась к трем операциям: зарядить аппарат, нажать кнопку, повернуть катушку. Затем снимки передавались в фотолабораторию для проявления и печатания.

«Кодак» сразу же вошел в моду. Но пользование негативной бумажной лентой было связано с большими трудностями. Отделить эмульсию от бумажной основы и перенести ее на стекло было не под силу не только любителю, но и многим профессионалам. Истмен считал этот процесс паллиативом. Для его катушек ему нужен был материал столь же гибкий, как бумага, но прозрачный, как стекло.

Начина с 1888 года целлулоид начал заменять бумагу в катушках «Кодак», и употребление его стало общепринятым, хотя в то время качество целлулоида было еще далеко от совершенства.

Начиная с 1886 года бумажные катушки «Кодак» стали распространяться по всему свету и дошли до Франции. Знаменитый фотограф Надар, который был представителем заводов Истмена во Франции, 7 января 1887 года представил свои катушки во Французское фотографическое общество, указывая, что они позволяют делать снимки через очень маленькие интервалы (поскольку надо было только поворачивать катушку, не перезаряжая аппарат) и что поэтому они представляют собой новое средство для разложения движения.

«Уже давно мне пришла мысль, — говорит Надар, — что с помощью быстрых процессов, которыми мы теперь располагаем, можно соединить фотографию со стенографией. Я мечтаю о том, чтобы фотография запечатлевала позы и изменения выражения лица оратора и в то же время фонограф записывал бы для нас его слова и мысли»[64].

Надар, который, таким образом, предрекал звуковое кино, являвшееся соединением пленки с фонографом, вскоре осуществил свой замысел, сфотографировав «Кодаком» известного физика Шевреля, которому в то время было 100 лет; одновременно со съемкой речь физика стенографировали.

Появление катушек «Кодак» во Франции открыло Марэ возможности, которые он искал начиная с 1887 года. Между 15 и 29 октября 1888 года Марэ удалось сделать первые снимки на катушке бумажной пленки. Так впервые была практически разрешена проблема киносъемки. Пленочный хронофотограф, который Марэ представил в Академию наук, имел все характерные признаки современного киноаппарата.

Это был фотографический аппарат, снабженный обтюратором в форме диска с окошечками, который приводился в движение ручкой; пленка в нем двигалась скачками, останавливаясь несколько раз в секунду, чтобы каждый раз можно было сделать снимок. Марэ был доволен тем, что, как он говорил в Академии наук, его хронофотограф с пленкой давал возможность разлагать движение для изучения движений человека и животных. Он удовольствовался лабораторным применением своего аппарата и не стремился его усовершенствовать для продажи и производства.

Внешний вид хронофотографа Марэ (1887).

Совсем по-другому относился к делу Лепренс, который в то же время, что и Марэ, создал пленочный аппарат.

Луи-Эмэ-Огюст Лепренс родился в Меце в 1842 году. Он был сыном близкого друга Дагерра, учился в Бурже, Париже и Лейпциге и стал инженером-химиком. В 1869 году он женился на м-ль Уитти, дочери литейщика из Лидса (Англия), и в Лидсе и поселился.

В 1881 году Лепренс в Нью-Йорке, там он руководит устройством диорамы. Он пробует проецировать на экран движущиеся картины.

В 1888 году Лепренс зарегистрировал в Англии, Франции и Америке зоотропический аппарат с 16 объективами, расположенными двумя рядами, по 8 объективов, за ними передвигаются 2 катушки пленки, и на них по очереди делаются снимки. Потом Лепренс ограничился двумя объективами, но принцип остался тот же.

В октябре 1889 года, год спустя после Марэ, Лепренс с помощью Дж. В. Лонгли сконструировал съемочный аппарат с одним объективом, испробовал его в Лидсе, на заводе своего тестя; на этот аппарат он взял патент 16 ноября 1889 года.

В начале 1890 года Лепренс показал секретарю Парижской оперы г-ну Мобиссону аппарат с одним объективом. Лепренс стал применять целлулоидные ленты после того, как, подобно другим своим современникам, испробовал самые различные материалы: слюду, желатин, коллодий на коже, стеклянные пластинки, соединенные полотняной лентой, промасленную бумагу и т. п.

В августе 1890 года Лепренс, который собирался поехать в Америку и там эксплуатировать свой патент, решил навестить своего брата, проживавшего в Дижоне. 16 сентября он садится в экспресс, чтобы вернуться в Париж. Друзья ждут его на Лионском вокзале. Он не выходит из поезда. Проходят дни, о нем начинают беспокоиться, сообщают в полицию. Следствие устанавливает, что никаких причин для бегства у него не было, но не находят ни пропавшего, ни его трупа, ни его предполагаемого убийцы, ни даже его вещей. Секрет этого исчезновения так и остается неразгаданным, хотя с того момента до наших дней протекло полстолетия.

Первым следствием этой таинственной истории явилось то, что аппараты, изобретенные Лепренсом, были конфискованы, а его изобретения на долгие годы изъяты из употребления.

Только около 1900 года, во время ожесточенной войны патентов, объявленной Эдисоном своим соперникам, фирма «Байограф» поручила одному из своих операторов, Мейсону, достать из судебных архивов города Лидса аппараты Лепренса. Мейсон нашел киноаппарат с двумя объективами в прекрасном состоянии, пустил его в ход и доказал таким образом, что Лепренс уже в 1888–1889 годах мог бы делать превосходные снимки. Но, когда дело дошло до проецирования этих фильмов на экран, оказалось, как пишет Терри Ремси, что их надо разрезать на отдельные кадры, а потом переносить на новую пленку. Этот киноаппарат с двумя пленками, так же как и пленочный хронофотограф Марэ, имел еще и то неудобство, что плохо центрировал изображение.

Хотя и установлено, что Лепренс раньше Эдисона употреблял перфорированную пленку, роль его свелась почти на нет из-за внезапного исчезновения. По несправедливости судьбы, несмотря на всю важность его открытия, он сыграл в истории изобретения кино полуанекдотическую роль. Он оказался за пределами основного русла развития кино, установленного людьми типа Мэйбриджа, которым посчастливилось довести до конца свои изобретения, хотя они и были технически ниже изобретений некоторых ученых, оставшихся в безвестности.

Танцовщица на проволоке. Снимки сделаны аппаратом с двенадцатью объективами Альбера Лонда в 1892 г.

С 1880 по 1890 год существовало много изобретателей, которых работы Мэйбриджа обратили к хронофотографии, а также к использованию броможелатинового процесса.

Во Франции надо прежде всего назвать имя Альбера Лонда, который в 1883 году построил аппарат с несколькими объективами. Этот аппарат был более удобной и экономичной разработкой серии объективов, примененных Мэйбриджем. По-видимому, Лонд употреблял до 12 объективов (аппарат 1892 г.), приводимых в действие электрическим метрономом. Поскольку он был начальником лаборатории в Сальпетриер, где он сотрудничал со знаменитым д-ром Шарко, он использовал свои аппараты для изучения истерии и других болезней. Он также сделал прекрасные снимки балерин и танцовщиц на проволоке.

Многие другие исследователи во Франции вдохновлялись и работами Мэйбриджа и опытами Марэ. Надо упомянуть среди них генерала Себера, который применил хронофотографию к баллистике, и в частности к изучению траектории снаряда (1890), и Леона Були, который в 1893 году зарегистрировал пленочный хронофотограф, непосредственно навеянный аппаратом Марэ. Аппарат Леона Були сохраняется в Музее искусств и ремесел в Париже, и, хотя действовал он не лучше своего прообраза (аппарата Марэ), он стал известен, потому что изобретатель назвал его синематографом — словом, которое потом принесло богатство и счастье братьям Люмьер.

В Германии доктор Оттомар Аншютц из Лиссы (Познань) применил аппарат типа аппаратов Мэйбриджа, потом аппараты с несколькими объективами типа аппаратов Лонда. Ему удалось получить снимки очень высокого качества (1886), и его фотографии скачущих лошадей, метателей диска и копья, акробатов, гимнастов и т. п. широко использовались художниками того времени. Он получил большую субсидию от немецкого правительства для продолжения своих работ.

Аншютц на основе своих опытов заинтересовался в особенности разложением движения. После того как он выпустил в продажу зоотропы, ленты которых состояли из его хронофотографий, изобретатель сконструировал фототахископ, или электротахископ, при посредстве которого можно было давать некий примитивный спектакль.

Представьте себе цилиндрический железный каркас в виде большой бочки, в котором укреплены на вращающихся мельничных крыльях увеличенные фотографии. Аппарат приводится в движение ручкой, и фотографии появляются последовательно перед отверстием размером со сцену кукольного театра. При каждом появлении фотографии вспышка гейслеровской трубки внезапно ее освещает. Смена фотографий происходит в темноте. В упрощенной модели железный каркас заменен простым стробоскопическим диском, но и здесь сохраняется последовательность освещения, примененная еще Чарлзом Уитстоном.

С помощью электротахископа несколько зрителей могли одновременно видеть, например, танцующего слона — сюжет, обусловивший успех тахископа на Всемирной выставке в Чикаго в 1893 году.

Аншютц зарегистрировал в 1894 году патент «на процесс проецирования движущихся стробоскопических картин», потом на «аппарат, позволяющий проецировать серию фотографических картин, точно воспроизводя и освещая их».

Но он недалеко ушел от 1890 года, от аппаратов Плато и Штампфера, в то время как во Франции Эмиль Рейно мог уже проецировать на экран движущиеся рисунки, длительность демонстрации которых исчислялась несколькими минутами.

Глава VII

ЭМИЛЬ РЕЙНО ЗАСТАВЛЯЕТ ОПТИЧЕСКИЙ ТЕАТР ВЫЙТИ ИЗ БИСКВИТНОЙ КОРОБКИ

Фотография и ее применение были для Марэ и Мэйбриджа главной отправной точкой их изобретений. Рейно же, гениальный самоучка, создал систему проекции движущихся картин, взяв за ее основу игрушку, приводившуюся в движение по принципу фенакистископа.

Изобретатель родился в Монтрэ-су-Буа 8 декабря 1844 года. Он был сыном учительницы и гравера медалей, уроженца Пюи-ан-Веле. Отец носил героическое имя Брут, так как родился в разгар революции. Мать захотела назвать сына Эмилем, потому что ничем она так не восхищалась, как творениями Жан-Жака Руссо. Она воспитала своего сына в принципах женевского философа, но, внушив ему любовь к энциклопедистам, она также передала ему те навыки в искусстве рисунка, которые получила от своего учителя Редутэ, знаменитого художника эпохи Реставрации, специалиста по изображению роз.

В 13 лет сын ремесленника был отдан на обучение в мастерскую точных механизмов. Потом, пройдя стаж у Адама Саломона, «скульптора-фотографа», который ввел во Франции искусство ретуширования, изобретенное баварцем Хафенштагелем, молодой Эмиль открыл маленькую мастерскую и попробовал устроиться самостоятельно.

Предприятие не процветало, но оно привело начинающего фотографа к знакомству с аббатом Муаньо, весьма деятельным вульгаризатором науки, который ввел во Франции проецирование картин на религиозных собраниях.

Рейно стал его ассистентом.

Продолжительная болезнь и смерть отца заставили лишенную средств вдову покинуть с сыном Париж и отправиться в Лe Пюи, где они поселились у богатого родственника доктора Рейно, в замке с огромной библиотекой. Здесь Рейно закончил свое образование, изучая анатомию, изданную для художников, и восторгаясь Виктором Гюго и Дидро.

После событий 1870–1871 годов аббат Муаньо мечтал привить народу добродетель, показывая здоровые и поучительные зрелища. Он хотел создать во Франции целую сеть «залов прогресса», в которых читались бы лекции, сопровождаемые туманными картинами, и открыл в конце 1872 года в одном из залов предместья Сент-Онорэ «Театр иллюстрированной науки». Рейно был вызван Муаньо в Париж, чтобы быть его ассистентом, но предприятие провалилось и молодой человек принужден был опять вернуться в Лe Пюи.

Муниципалитет этого города, который только что реорганизовал свою Школу искусств и ремесел, просил его взять на себя курс лекций по физическим и естественным наукам с сопроводительным проецированием на экран. Лекции читались с неизменным успехом с 1873 по 1877 год. Рейно показал себя виртуозом проецирования, в частности, «изображений механизмов» (паровоза в действии, полета воздушного шара и т. д.).

Чтобы подкрепить свои лекции, а также для повышения своего собственного образования Рейно внимательно следил за всеми трудами научных вульгаризаторов, как-то: «Библиотека чудес» (издание Ашетта), «Научные новинки» под редакцией Фигье и т. д.

Он был одним из первых подписчиков журнала «Ля Натюр», замечательного еженедельного издания, основанного Гастоном Тиссандье в 1872 году. В «Ля Натюр» была опубликована в апреле 1876 года статья Шарля Бонтама об оптических иллюзиях, где указывался способ создания игрушек, вроде калейдоскопа или фенакистископа. Стремясь развлечь своего любимого ученика Пьера Тиксье, сына служанки матери, Рейно сделал примитивный фенакистископ, с помощью которого мальчик мог видеть в зеркале дюжину людей, пилящих дрова. Рейно нашел зеркало, висящее на стене, недостаточно удобным. Он сохранил со времени своего ученичества талант механика, который и использовал для создания нового трюка. Он построил новый аппарат, проецирующий движущиеся картинки, и назвал его праксиноскопом.

Праксиноскоп происходит от зоотропа, он использует ту же ленту с картинками и вращающийся барабан. Но окошечки в барабане заменены зеркальной призмой, помещенной в центре аппарата. Эта праксиноскопическая призма состоит из 12 зеркал, каждое из которых отражает одну из 12 картинок ленты. Когда аппарат приводится в движение, зритель видит только одну картинку — ту, которая отражается зеркалом, расположенным перпендикулярно к его полю зрения. Эта игрушка впервые позволила увидеть хорошо освещенную движущуюся фигуру; картинки просто сменяли друг друга без каких-либо затемнений, вызванных применением обтюратора или чего-либо подобного ему.

Праксиноскоп Рейно (1876). В центре барабан с зеркалами. Вокруг лента с картинками. Это улучшенная модель. Обычные модели зоотропа были без ручки и освещения.

К тридцати годам Рейно все еще не был материально обеспечен. Он увидел в придуманной им игрушке способ устроить свою судьбу. В декабре 1877 года он взял на нее патент и отправился в Париж, где рассчитывал демонстрировать свой праксиноскоп на предстоящей международной выставке.

Праксиноскоп получил одобрительный отзыв на выставке 1878 года и был расхвален «Ля Натюр». Он имел коммерческий успех во Франции, Бельгии, Англии, Германии. Рейно стал мелким фабрикантом. Он открыл маленькую мастерскую, где двое-трое рабочих монтировали призмы из зеркал, полученных из-за Рейна.

Свой досуг Рейно посвящает усовершенствованию этого аппарата. Он видоизменяет отдельные детали, потом создает в 1879 году праксиноскоп-театр, великолепную игрушку, которая и 50 лет спустя поражает живостью рисунков, столь же прелестных и совершенных, как творения Уолта Диснея.

В 1888 году Рейно зарегистрировал проекционный праксиноскоп, лента которого состояла из стеклянных пластинок, расположенных в виде кольца и соединенных лентами проклеенной ткани. Это был еще очень примитивный прообраз современной прозрачной и гибкой киноленты.

Двойной английский фонарь для осуществления «дисольвинг вьюс» (1870). На снимке можно заметить «кошачий глаз» перед объективом.

Мы уже знаем, как употреблял Мэйбридж этот аппарат. То, что Мэйбридж взял аппарат Рейно в Англию, где волшебный фонарь и проецирование на экран были в моде и достигли большого совершенства, говорит о высоких качествах изобретения Рейно.

Еще начиная с 1881 года Рейно занялся созданием аппарата, который дал бы ему возможность показывать представление движущихся картин, длящееся несколько минут. Отказавшись от стекла, хрупкого и громоздкого, он вставил в широкую полотняную ленту рисунки, сделанные на пластинках из высококачественного желатина. Картинки на этой лепте были расположены горизонтально, как в зоотропе. Действие механизма, придуманного Рейио, можно сравнить с велосипедной передачей. Лента картинок заменяет цепь. Отверстия звеньев заменены «глазками» — отверстиями, сделанными в ленте между кадрами. Зубчатое колесо педали заменено широким колесом с «кнопками» — маленькими медными шипами, расположенными между прямоугольниками, размер которых равен размеру кадров. «Кнопки» попадают при вращении в «глазки». Ось зубчатого колеса состоит из праксиноскопической призмы.

Когда лента с картинками раскручивается, она вращает и колесо, как вертит его цепь велосипеда. Большое колесо увлекает в своем движении зеркальную призму, которая составляет его ось; таким образом, картинки обязательно оказываются параллельными зеркалам, движение которых они обусловливают.

Хорейтоскоп с диском.

Схема оптического театра Рейно. Вверху — перфорированная лента с изображениями. Большое колесо окружено медными клетками, скреплено штифтами. В центре — праксиноскопическая зеркальная призма.

Во всяком случае, Рейно первый использовал для проецирования гибкую ленту с отверстиями и раньше Эдисона применил перфорации к движущимся картинкам. Он взял патент на 18 месяцев раньше Эдисона и первый показал аппарат, снабженный гибкой лентой с отверстиями.

В октябре 1888 года, по свидетельству сына изобретателя, новый аппарат был использован для представления. Рейно назвал свой аппарат оптическим театром. В декабре он просит на него патент, который и получает в январе 1889 года.

Театр фигурировал на Всемирной выставке 1889 года, где, как говорят, привлек внимание Эдисона. В октябре 1892 года Рейио начал давать в музее Гревэн целую серию представлений, программы которых мы будем дальше рассматривать.

Марэ, который присутствовал на двух сеансах Рейно, оставил драгоценное описание оптического театра:

«До сих пор господин Рейио использовал для своего театра только картинки, нарисованные или написанные ручным способом. Несомненно, что, взяв серию хронофотографических снимков, он достигнет огромных результатов».

Рейно не построил аппарат для съемок на натуре, использующий праксиноскопическую призму, но он подал эту мысль многим изобретателям.

Как пишет Ремси, исходя из проекционного праксиноскопа, английские изобретатели Фриз и Эванс создали в 1889 году аппарат для съемки, который мог снимать 300 стереоскопических снимков по 10 в секунду. Но их опыты остались в лабораторной стадии.

Таким образом, во Франции в 1889 году Марэ построил съемочный аппарат, а Рейно — аппарат, способный давать спектакли движущихся картин в течение нескольких минут. Но ни тот, ни другой не достигли еще возможности полного восстановления движения с помощью фотографической пленки. Эту проблему разрешил Эдисон — несомненный изобретатель фильма.

Глава VIII

ЭДИСОН — ИЗОБРЕТАТЕЛЬ ФИЛЬМА

В центре одного из залов итальянского павильона на Парижской всемирной выставке 1889 года была помещена привлекавшая всеобщее внимание статуя скульптора Бордига.

То была молодая женщина с крыльями, взгромоздившаяся на обломки газового фонаря; ее окружали зубчатое колесо, телеграф, вольтова дуга, телефон — все из карского мрамора. Эта символическая фигура держала в протянутой над головой руке лампочку накаливания. На пьедестале была надпись: «Триумф электричества».

Когда Эдисон посетил выставку, он был так потрясен этой аллегорией, что купил статую, чтобы поместить ее на почетное место в холле новых лабораторий, которые он строил в Вест-Орэндже. Ибо в большой степени триумф электричества был личным триумфом Эдисона.

На той же выставке стенд изобретателя лампочки накаливания занимал тысячи квадратных метров и обошелся в 100 тысяч долларов. Лампочки из его лабораторий иллюминировали сверху донизу только что созданный монумент — Эйфелеву башню — символ наступления нового, железного века, объект горячих дискуссий.

Атмосфера легенды окружала человека, которого вот уже 10 лет во всем мире называли чародеем из Менло-парка. Казалось, нет ничего невозможного для отца фонографа, он способен даже на оживление мертвых.

И вот этот поразительный человек, который, по выражению Эйнштейна, был величайшим изобретателем всех времен, покорил не только молодых ученых, но и эстетов конца века, которые мечтали о возвращении магии прошлого.

Эдисон родился в Майлане (штат Огайо) 11 февраля 1847 года; отец его был мелким торговцем, мать — учительницей. В 12 лет он начал зарабатывать себе на жизнь в качестве подручного на «Грэнд Трэнк Рейлуэй». Романтические подробности его детства слишком хорошо известны и не нуждаются в том, чтобы их тут повторять. В 22 года молодой Эдисон — телеграфист крупной телеграфной компании «Вестерн юньон» — решил заняться изобретательством и начал удачно, продав компании «Голд энд Сток Ексчэндж» изобретенный им биржевой тиккер-аппарат для электрической сигнализации.

За это изобретение Эдисон получил 40 тысяч долларов (1,5 млн. франков 1939 г.), которые он истратил на постройку мастерских в Ньюарке (предместье Нью-Йорка), где работало 300 рабочих. Компания «Вестерн электрик» заинтересовалась этим предприятием. Из мастерской-лаборатории Ньюарка вышли в 1871 году автоматический телеграфный аппарат с перфорированной лентой, который был куплен торговым предприятием, связанным с железнодорожными компаниями, потом в 1873 и 1874 годах телеграфные аппараты дуплекс и квадруплекс, позволяющие передавать одновременно несколько телеграмм по одному и тому же проводу.

Эдисон, продавая свои последние патенты, удачно играл на конкуренции, существовавшей между Джоном Гульдом, железнодорожным магнатом, и Вандербильдом в борьбе за овладение «Вестерн юньон». Этой последней компании он и продал в 1876 году угольный телефон[65], выгодное и удобное видоизменение изобретения, сделанного в 1874 году Александром Грэхемом Беллом. В обмен на этот патент он получил ренту в 12 тысяч долларов на 17 лет[66].

Благодаря этой ренте Эдисон смог построить в 1877 году в Менло-парке, предместье Нью-Йорка, фабрику-лабораторию, где он на протяжении 10 лет осуществлял замечательные изобретения, среди которых важнейшее место занимает созданный им в первый же год фонограф, изобретение которого соприкасается с работами Эдисона над автоматическим телеграфом.

Самым блестящим и оригинальным его открытием в 1879 году было изобретение лампочки накаливания и приспособление ее к промышленному изготовлению.

В 1881 году электростанция, сконструированная в Менло-парке, фигурировавшая позднее на электрической выставке в Париже, произвела сенсацию во всей Европе и послужила толчком к развитию новой отрасли промышленности. Было основано «Сосьете континенталь Эдисон» с капиталом в 3,5 миллиона франков (1889), который скоро дошел до 16, а потом и до 50 миллионов.

В Америке 4 сентября 1882 года была пущена в ход большая электростанция, питавшая 5 тысяч ламп в 225 квартирах. Одним из потребителей электроэнергии был банк Дрекселя и Моргана. Но уже за два года до этого железнодорожный король Анри Виллар и король прессы Гордон Беннет были первыми клиентами Эдисона, используя электричество для своих яхт. Морган продал в Европу патенты Эдисона. В Германии права были переданы Эмилю Ратенау, который благодаря этому смог основать знаменитый трест АЭГ, у которого вскоре не стало ни в Германии, ни в Европе других серьезных конкурентов, кроме фирмы «Сименс — Шуккерт». Шуккерт когда-то был одним из сотрудников Эдисона в Менло-парке[67].

Известно, что электричество в наше время — самая монополизированная промышленность в мире и что фактически не существует изготовляющих или распределяющих компаний, независимых или от американского треста («Вестерн дженерал электрик») или немецкого (АЭГ — «Сименс — Шуккерт»). Известно также, что до наших дней крупнейшие кинокомпании являются филиалами электрических трестов. И, без сомнения, не совсем случайно фея электричества оказалась у колыбели фильма, ибо, как только он возмужал, он оказался в ее власти.

Эдисон своими работами по электричеству вполне заслужил название «современного чародея», поскольку он дал хозяевам века средство удесятерить свою власть и способность к обогащению.

Естественно и, пожалуй, закономерно, что изобретатель, который вызвал к жизни столько богатств, захотел занять место среди хозяев мира и стать дельцом и промышленником.

Схема фонографа Эдисона.

Его главное стремление — стать фабрикантом, — и надо признать, что после 1887 года он не изобрел, кроме фильма, ничего серьезного.

Он перешел к эксплуатации тех изобретений, которые столь удачно положили начало его карьере.

Фонограф был одной из самых знаменитых находок Эдисона.

«В 1887 году, — пишет изобретатель в 1894 году, — мне пришла мысль о возможности сконструировать аппарат, который будет для зрения тем же, чем является фонограф для слуха, и который будет и записывать и воспроизводить одновременно звук и движение».

Эта мысль, очевидно, появлялась у него и несколькими месяцами раньше, как показывает его беседа в 1886 году с Мэйбриджем, единственным американцем, который умел тогда снимать и показывать движущиеся фотографии.

Схема оптического фонографа — первого опытного аппарата Эдисона. (Обратите внимание на фотообъектив и изображения, которые отпечатываются на валике по спирали).

Работы Эдисона по усовершенствованию фонографа начинаются в октябре 1887 года[68] (дата первых патентов). Значит, можно отнести первые попытки создания движущейся фотографии к концу 1887 или началу 1888 года. Специальная лаборатория, так называемая «Комната № 5», была отведена для этого. Уильям Кеннеди Лоури Диксон руководил работами. Диксон, молодой англичанин, родившийся в 1860 году, был ближайшим сотрудником Эдисона.

По указанию своего патрона Диксон сконструировал первый экспериментальный аппарат, который можно назвать оптическим фонографом.

Эта примитивная машина действительно почти не отличается от фонографа 1877 года. Валик, приводимый в движение рукой, покрыт светочувствительным слоем. Иголка, амбушюр и мембрана заменены фотообъективом. Направляют аппарат на модель, поворачивают ручку, так что изображения последовательно по спирали отпечатываются на валике, на который намотана гибкая фотопластинка на желатиновой, бумажной или целлулоидной подложке.

Первые результаты были убийственны. Оптический фонограф двигался непрерывно, как говорящая машина образца 1887 года. Эдисон и Диксон, специалисты в области электротехники, не зная работ своих предшественников, в частности научного спора между Янсеном и Марэ 1882 года, не поняли, что для получения отчетливых изображений пластинка или пленка должны быть неподвижны в момент экспозиции.

Сотрудники Эдисона имели в своем распоряжении в Вест-Орэндже библиотеку в 30 тысяч томов, где были научные периодические издания всего мира. Диксону поручено было навести справки по вопросу, являвшемуся целью их поисков, и несомненно, что начальник лаборатории, прекрасно знавший французский язык, изучил «Отчеты Французской академии наук», где Марэ определял условия, необходимые для получения хороших снимков с помощью фотографического ружья, пластинка которого, так же как и валик оптического фонографа, вращалась.

В «Комнате № 5» построили новый аппарат, похожий на старый; валик в этом новом аппарате останавливался при каждом снимке.

В конце 1888 года, по словам Терри Ремси, Эдисон отставил оптический фонограф и заменил его фотографической камерой с обтюратором в виде диска с окошечками, в которой передвигалась толчками пленочная лента, сматываясь с бобины на бобину.

Первые опыты применения этой камеры были сделаны с бумажной лентой, бывшей тогда в ходу. Но одним из достижений Эдисона, который стремился тогда обеспечить свои фонографы валиками, изготовляемыми с исходной матрицы в неограниченном количестве, было то, что он понял преимущества целлулоидной пленки.

30 мая Вест-Орэндж купил на рочестерском заводе Истмена аппарат «Кодак». Как раз в это время Истмен выпускал для своих аппаратов катушки прозрачной целлулоидной пленки. Один из его инженеров, Генри Рейхенбах, начал изыскания за год до этого. Первые результаты он получил в декабре 1888 года. В марте 1889 года результаты опытов были признаны положительными.

Теперь Эдисон и Диксон располагали длинными и гибкими лентами. Эдисон перенес было перфорационные отверстия в центр ленты и расположил их между кадрами. Но число этих отверстий нельзя было увеличивать, чтобы не продырявить снимки. Диксон расположил отверстия по обеим сторонам пленки по 4 пары на кадр. На этот раз он создал кинематографическую перфорированную пленку в такой форме, какую она в точности сохранила до наших дней.

Фрагмент пленки Эдисона и барабан, за который зацепляются отверстия пленки.

Расположение перфорационных отверстий (казалось бы, такая мелочь) было колоссальным прогрессом в изобретении движущейся фотографии, и последствия его почти безграничны. Авторство фильма, этой прозрачной перфорированной пленки, несомненно принадлежит Эдисону. Доказательством служит то, что полстолетия спустя число дырок и их расположение, формат кадров и пленки остались с некоторыми незначительными видоизменениями такими же, какие были установлены в 1889 году в «Комнате № 5» в Вест-Орэндже.

Благодаря перфорациям можно было:

1. обеспечить совершенство снимков, уничтожив скольжение пленки, которое мешало работе хронофотографа Марэ;

2. получить превосходную передачу движения, так как пленка двигалась равномерными толчками и картинки, математически одинаковые, снятые с равными интервалами, были хорошо отцентрированы;

3. облегчить печатание копий с негативов.

Эдисона не было в Вест-Орэндже в момент первых испытаний пленки Истмена. Когда фирма «Кодак» выпустила эту пленку в начале сентября 1889 года, изобретатель был в Европе, куда он выехал, чтобы присутствовать на Всемирной выставке 1889 года.

Эдисон был встречен Старым светом, как монарх. Он открыл стенд своей компании на выставке. Он был у Янсена в Медонской обсерватории (и 20 лет спустя все еще с чувством вспоминал прием, который был ему там оказан). Он возглавил вместе с астрономом банкет 19 августа, которым отметил 50-летний юбилей открытия фотографии. Жюль Марэ, Альбер Лонд, генерал Себер, Гастон Тиссандье были среди присутствовавших.

Эдисон, в частности, долго общался с Марэ, который ознакомил американца с демонстрировавшимся на выставке электротахископом Аншютца и, возможно, оптическим театром Рейно. Эти эпизоды позволяют установить, что в 1889 году Эдисон несомненно знал труды предшественников в области движущейся фотографии и хотел встретиться с самыми известными из них.

Между тем Диксон в Вест-Орэндже делал первые опыты с пленкой длиной в 50 футов. И 6 октября 1889 года, когда Эдисон, вернувшись из Европы, впервые посетил «Комнату № 5», он увидел там на экране величиной в четверть бумажного листа изображение Диксона в сюртуке, который поклонился ему, сняв шляпу, и прогнусавил: «Здравствуйте, господин Эдисон. Я счастлив вас видеть. Надеюсь, что вы довольны кинефонографом».

Итак, первый фильм был спроецирован на экран. И это был звуковой фильм.

Глава IX

ПЕРВЫЕ ШАГИ КИНЕТОСКОПА ЭДИСОНА

Диксон использовал для проецирования съемочный аппарат, построенный в Вест-Орэндже, который назывался кинетограф. Вполне естественно, что сотрудники Эдисона решили регистрирующий аппарат использовать как репродуцирующий, поскольку фонограф, который был прообразом этих работ, обратим, как многие оптические и большинство электрических аппаратов Эдисона — автоматические телеграфы, мультиплексы, сток-тиккеры, телефоны, динамо и т. д.

Кинетограф действительно мог быть проекционным аппаратом, хотя проецировал он плохо. Недостатки его проистекали от диска с окошечками, который употреблялся в качестве обтюратора.

Чтобы превратить кинетограф в аппарат, пригодный для проецирования фильмов на экране, надо было только увеличить отверстие в диске, служившем обтюратором, и придать этому отверстию форму полукруга или полумесяца. Такая замена дала бы возможность проецировать на экран фигуры в натуральную величину.

Эдисону и Диксону понадобилось бы всего пять минут, чтобы проделать это изменение в кинетографе, и таким образом в Вест-Орэндже родился бы не только фильм, но и проекция движущихся фотографий на экран. Однако за семь лет изысканий мысль об этом незначительном изменении не пришла в голову величайшему изобретателю всех времен, и из-за того, что он не подумал об этой мелочи, Эдисона опередили десятки изобретателей, которые далеко не обладали его гением.

Таким образом, личность Эдисона, его предпринимательские устремления, его коммерческая политика относительно фонографа, техническая невозможность синхронизации изображения и звука, фетишизация диска с отверстиями — все сложилось так, чтобы домешать разрешить проблему проецирования на экран в «Комнате № 5», все усилия которой свелись к конструкции аппарата с окуляром, через который фильм смотрелся непосредственно как изображение в стереоскопе[69].

Кинетоскоп (внутренний вид).

Кинетоскоп в том виде, в каком он был показан публике в 1894 году, был большим ящиком с окуляром и механизмом, который описывают следующим образом:

«Аппарат приводился в движение батареей аккумуляторов. Ток, проходя через различные сопротивления, более или менее накаляет лампу, которая освещает пленку, более или менее прозрачную.

Изображение на пленке видно на просвет через окошечко в круглом диске, вращающемся одновременно с продвижением ленты и с такой скоростью, что глаз не видит вращения диска и следит лишь за последовательно сменяющими друг друга изображениями. Пленка кинетоскопа склеена в кольцо».

Эдисон взял патент на свой кинетоскоп, или кинетограф[70], 31 июля 1891 года, когда еще аппарат был в стадии лабораторных испытаний. Для серийного производства на продажу он был подготовлен позднее.

Эдисон взял свой патент только на США. Обладая обширным опытом в вопросе международных патентов, Эдисон, несомненно, прекрасно понимал, что соблюдение патентных прав иностранца весьма иллюзорно, особенно когда судьи решают спор между иностранным ученым и своим соотечественником. Эдисон не мог не знать того, что Марэ — во Франции, Лепренс, Фриз-Грин, Дорниторп и Крофт и другие — в Англии и, может быть, Аншютц — в Германии были его предшественниками в использовании пленки. Иллюзорное обеспечение иностранных патентов, как казалось ему, не оправдывало риска; Эдисон не стал конкурировать с изобретателями Старого света. Наоборот, в Америке он стоял на твердой почве, поскольку единственным предшествовавшим патентом был патент Лепренса, аппарат которого хотя и применял пленку, но зато имел два объектива.

Сразу после того, как Эдисон взял патент на свой кинетоскоп, он начал переговоры об его коммерческом использовании.

Акционерное общество «Кинетоскоп» было основано в 1892 году по образцу «Общества фонографов Эдисона» и предоставляло Вест-Орэнджу монополию на изготовление кинетоскопов и фильмов для них. Обществом управляли брат Эдисона, брат его жены Норман Рафф и Чарлз Гаммон.

В феврале 1894 года странное черное здание было воздвигнуто во дворе одной из лабораторий. Диксон торжественно называл его «Кинетоскопическим театром», но персонал Вест-Орэнджа дал ему прозвище, которое за ним и осталось, — «Черная Мария» — из-за его сходства с тюремными каретами, употреблявшимися тогда американской полицией[71].

Вот описание бабушки наших студий:

«Это продолговатая деревянная постройка, крыша которой была подвижна в ее центральной части — она могла подниматься и опускаться. Постройка была обита толем и окрашена внутри в черный цвет. Декорации не скрашивали эту мрачную атмосферу, зато на черном фоне прекрасно выделялись движения актеров. Вся постройка могла вращаться, что позволяло поворачивать ее вслед за солнцем»[72].

В марте 1894 года в «Черной Марии» были засняты одна две дюжины фильмов в 50 футов длиной, которые могли обеспечить коммерческую судьбу кинетоскопов.

14 апреля 1894 года Рафф и Гаммон открыли в Нью-Йорке на Бродвее «Кинетоскоп Парлор», где функционировало десять аппаратов. На электрической (новость для того времени!) вывеске этого заведения были изображены огненные драконы. Кинетоскопические залы были открыты и в Чикаго, Сан-Франциско, Атлантик-сити, Вашингтоне, Балтиморе, Лондоне, Париже.

Успех новинки был так велик, что за зрелище, длящееся полминуты, брали относительно крупную сумму — 25 сантимов во Франции (2,5 франка 1939 г.), 25 центов в Америке (10 франков 1939 г.).

Аппараты поставлялись Вест-Орэнджем Раффу и Гаммону по 200 долларов за штуку и перепродавались ими в Америке и за границей по 300–350 долларов (12–14 тысяч франков 1939 г.).

К концу 1899 года Рафф и Гаммон пустили в продажу кинетофоны, сконструированные в Вест-Орэндже, аппараты, в которых соединялись, согласно старому проекту Эдисона, изображение и звук. Но аппараты были весьма несовершенны и не имели никакого успеха. Вест-Орэндж выпустил их не больше двух-трех дюжин. Большая часть покупателей кинетоскопов требовала приспособления аппаратов к проецированию на экран, давно уже обещанного изобретателем и во многих журналах описанного как нечто уже достигнутое.

«Кинетоскоп компани» торопила изобретателя с созданием проекционного аппарата. Эдисон направил к Раффу и Гаммону механика Вест-Орэнджа, Кайзера, который, однако, не продвинул дело.

Но, пока расплывчатые изображения порхали по стенам лабораторий Вест-Орэнджа, кинетоскопы распространились по всему миру, а с ними и фильмы длиной в 50 футов. Во всех странах начинается погоня за изобретениями. Каждый из изобретателей не знает о трудах своих соперников. Десять раз в четырех странах уже открывают секрет проецирования на экран до того времени, когда сотрудники Эдисона наконец проникают в него.

Но не надо забывать, что если бы длинная, гибкая, прозрачная, прочная, чувствительная и, главное, перфорированная пленка не была бы создана Эдисоном и Истменом и пущена в продажу как в чистом виде, так и в виде фильмов, изобретение проекции на экран задержалось бы, по всей вероятности, на несколько лет.

Фильм в его современном виде был необходимым условием будущего изобретения.

Глава X

ОПЫТЫ МАРЭ И ДЕМЕНИ МЕЖДУ 1889 II 1895 ГОДОМ

Ту же самую роль, которую в Вест-Орэндже играл Лоури Диксон, Жорж Демени играл на Физиологической станции в Парк де Прэнс.

Между этими двумя ассистентами великих изобретателей было много общего. Оба они — первоклассные исполнители, великолепные техники, но ни тому ни другому не хватает творческого гения, который позволил бы сделать решительный шаг, отделяющий простое открытие от великого изобретения. Они оба понимают свою роль, свое несомненное значение в работах их патронов и с легкостью поддаются самовнушению, что они якобы являются жертвами несправедливости. Они ссорятся с «великими патронами» и пишут об этих последних воспоминания, изобилующие как озлоблением, так и неточностями.

Жорж Демени родился в Дуэ 12 июня 1850 года. Он приехал в Париж в 187.4 году, после того как получил в Лилле математическое образование. В Париже он записался на медицинский факультет, где прослушал курсы Брока, Матиаса, Дюваля, Поля Берта и Жюля Марэ. Его брат Поль Демени был другом и наперсником Артура Рембо.

Марэ отметил Демени как одаренного ученика и заручился его согласием на сотрудничество еще до открытия Физиологической станции в Парк де Прэнс, состоявшегося в 1882 году. Демени тесно сотрудничал со своим учителем и сыграл первостепенную роль в изобретении хронофотографа с неподвижной пластинкой, а также и пленочного. Работы над этим последним аппаратом подвигались туго, много лет изобретатели встречали на своем пути большие затруднения, о которых сохранилось свидетельство Демени:

«Аппараты Марэ позволяли запечатлеть десять-двенадцать изображений в секунду, но добиться полной остановки пленки было чрезвычайно трудно — специальная прижимная рамка задерживала пленку, однако иногда она продолжала двигаться, невзирая на это приспособление, и изображение получалось смазанным.

Лента была короткой и несовершенной, но даже и такую отыскать в продаже было нелегко»[73].

Пленочный хронограф[74], такой, каким он был описан в 1891 году, представляет собой значительный прогресс по сравнению с кабиной на рельсах хронофотографического аппарата с неподвижной пластинкой образца 1882 года.

Биоскоп Демени. Съемочный аппарат. Модель 1895 г.

Марэ и Демени применили свой новый аппарат для изучения мимики лица. Эти работы подали Маришеллю, молодому профессору Института глухонемых, мысль использовать хронофотографию для обучения своих учеников путем демонстрации снимков говорящего человека. Маришелль вступил в сношения с Демени, и тот, хотя и не без труда, добился серии хороших снимков.

«Основную трудность представляло освещение лица, из-за желтого оттенка кожи оно всегда оказывалось недостаточным. Применялась концентрация солнечных лучей, отраженных зеркалом, но и это не давало удовлетворительных результатов. Модель испытывала подлинную пытку, в таких условиях трудно было требовать нормального выражения лица. Получались сплошные гримасы.

Мне удалось все же произвести удовлетворительный опыт, запечатлев лицо говорящего человека, который произносит короткую фразу: «Я вас люблю». Безусловно, фраза эта произносилась не с тем выражением лица, которого она требовала, но все же фраза произносилась, и я получил восемнадцать изображений последовательного произнесения этой фразы, которое длилось секунду»[75]. Вышеописанную фразу произносил Демени. На фотографии можно было видеть его блондинистую бороду, отложной воротничок, галстук пластроном и пенсне на черном шнурке. Он сам позировал перед хронофотографом и тщательно выговаривал: «Я вас люблю» и «Да здравствует Франция!»

Но глухонемые, которым показали серию разрозненных фотографий, не могли в них разобраться. Ведь даже те, кто прекрасно знаком с определенным движением, с трудом узнают его, когда оно заснято изолированно, вне зависимости от предшествующих и последующих движений.

Тот же аппарат открытый (заметьте отсутствие перфорации и маленький размер катушек типа катушек «Кодак»).

Мы уже ознакомились ранее с недостоверностью изображения жокеев и артистов в опытах Мэйбриджа. Экспериментаторы из Парк де Прэнс были удивлены не менее, чем Мэйбридж, когда получили первый снимок кричащего человека.

Марэ пишет по этому поводу:

«Нам было любопытно посмотреть, как изменяются черты лица человека, во весь голос произносящего отдельные междометия. Моделью для этого эксперимента послужил сторож физиологической станции. Мы ставили его перед аппаратом и заставляли кричать определенное слово несколько раз подряд. Серия снимков показала периодическую повторяемость одних и тех же движений лица, при этом лицо так странно искажалось, что начинало походить на отвратительную маску. Когда же мы смотрели не на снимки, а на модель, в выражении лица кричавшего человека не было ничего необычного.

Вся странность фотографий происходила оттого, что они запечатлевали преходящие выражения лица, движения, которые в естественном положении сливаются одно с другим так, что ни одно из них мы не воспринимаем в изолированном виде; мы видим всего лишь говорящего человека, и выражение его лица мы воспринимаем как нечто естественное»[76].

Для того чтобы хронофотография стала полезной глухонемым, надо было оживить изображения при помощи фенакистископа и таким образом научить их читать каждый снимок. В неподвижном же виде снимки не имели для глухонемых никакого смысла. Вот что сделал Демени:

«Я брал диапозитивы фотографий говорящего человека и вклеивал их с большой тщательностью в окошечки металлического диска.

Перед диском с диапозитивами я помещал концентрически (на той же оси) другой диск, служащий обтюратором и движущийся с большой быстротой. Они были соединены цепной передачей таким образом, что если было тридцать диапозитивов, то диск обтюратора делал тридцать оборотов на один оборот диска с диапозитивами, то есть по одному обороту на каждый из диапозитивов, последовательно появлявшихся перед глазами.

Получалось впечатление лица в движении. Когда смотрели через увеличительное стекло, размер лица увеличивался и иллюзия становилась полной. Человек шевелил губами, как живой. Я изобрел «говорящую фотографию».

Использованный для этих опытов аппарат — фенакистископ с двумя дисками, похожий, кстати, на аппарат, которым пользовался Мэйбридж, — не был нов. Новизна была в том, что здесь впервые ожила фотография человеческого лица, и это первое проявление крупного плана было событием, которое произвело сенсацию и поразило даже самого Эдисона. Аппарат, названный фоноскопом, был гвоздем фотографической выставки[77]. А в марте 1892 года изобретатель получил на него патент. 20 декабря 1892 года организовалось Французское общество фоноскопов.

Этот успех вскружил голову Демени, и он вообразил, что получил ключ к обогащению и что теперь достаточно только найти разумного капиталиста, который согласится финансировать внедрение его аппарата. В этот период он не стремился к публичной демонстрации своего фоноскопа; он снабдил свой аппарат фонарем Мольтени и приспособил его к тому, чтобы он повсеместно, в каждой гостиной мог заменить собой фамильные альбомы фотографий.

«Сколько людей были бы счастливы, если бы они могли вновь увидеть в движении черты лица умерших людей. В будущем неподвижные фотографии будут заменены движущимся портретом, которому простым поворотом рукоятки можно будет придавать жизнь.

Станет возможным зафиксировать выражение лица, как фиксируют голос фонографом. Можно будет даже воссоединить то и другое, чтобы увеличить иллюзию. Таким образом, от анализа движения можно будет перейти к «восстановлению жизни». Как замечательно осветить живые и разнообразные выражения человеческого лица на портрете, тогда как фотография делает его похожим на мумию, и оставить после своей смерти такие следы своего существования, которые можно будет оживить, как бы вызвать вещественного духа»[78].

Жак Дюком пишет:

«В научном и фотографическом мире тогда много говорили об открытии Демени. Многочисленные промышленники и финансисты сменяли один другого в вилле Шапталь. Среди них самыми выдающимися были Леон Гомон с его финансовой группой[79], а также Люмьер. Изыскивали практические средства для распространения во Франции этого нового замечательного открытия.

Хотели извлечь из него промышленные выгоды. После длительных переговоров Гомон приобрел патенты Демени. Люмьер и его сыновья предпочли работать над созданием другой системы проецирования»[80].

Демени вошел в сношения с Люмьерами в 1893 году, когда ему понадобились специальные пластинки для фоноскопов. Годом позже, в октябре 1894 года, изобретатель предложил лионским фабрикантам, с которыми он не переставал общаться, войти во Французское общество фоноскопов.

Но к этому времени Люмьеры уже ввели в действие кинетоскоп Эдисона и предполагали превратить его в проекционный аппарат. Они не порвали с Демени, однако воздержались как от согласия на его предложение, так и от определенного отказа. Они хотели оставаться в курсе его открытий, но не были заинтересованы в продвижении его аппарата, которому специальные журналы той эпохи уделяли большое внимание, давая многочисленные иллюстрированные описания[81].

В марте 1895 года Луи Люмьер уже получил первый патент на свой кинематограф и прибыл в Париж, чтобы дать первое закрытое представление. Тогда он вежливо, но безоговорочно порвал с Демени, который перестал представлять для него интерес с тех пор, как он сам стал располагать аппаратом лучшим, чем аппарат Демени.

Этот разрыв способствовал краху Французской компании фоноскопов.

Демени потерял на этом предприятии 40 тысяч франков, а может быть, и возможность стать первым среди тех, кто стал публично проецировать фильмы.

Тогда бывший ассистент Марэ вступил в переговоры с Леоном Гомоном, директором «Коптуар женераль де фотографи», и его аппараты были выпущены в свет под названием биограф (съемочный) и биоскоп (проекционный).

В рекламных брошюрах, изданных Гомоном и Демени к концу 1895 года — тогда же, когда были выпущены в продажу их аппараты, они объясняют, что при помощи биографа можно снять на пленку тридцать изображений одного предмета. Эти изображения должны быть разрезаны и тщательно подклеены в центре окошечек, равномерно проделанных в окружности стеклянного диска. Этот диск помещается в биоскоп, некое салонное приспособление, похожее на фоноскоп, приводящийся в движение вращением рукоятки. Стеклянные диски биоскопа, добавлялось в брошюрах, могут быть применены и в волшебном фонаре для проекции на экран[82].

Отсюда видно, что за несколько недель до первых публичных спектаклей кинематографа Люмьера Демени все еще продолжал носиться со своим, уже устаревшим открытием «живого портрета» и не думал о том, чтобы применить пленочный аппарат — биограф — для проекции фильмов.

Проецирующий аппарат Демени не был завершен до тех пор, пока он в 1896 году не стал употреблять перфорированную пленку, похожую на пленку Эдисона. Однако и тут неравномерное расстояние между негативами вредило качеству проекции.

Марэ еще раньше Демени (в 1893 г.) пытался приспособить свой пленочный хронограф для проецирования на экран. Но ему, как и Демени, не удалось добиться удовлетворительного разрешения проблемы равномерного размещения диапозитивов на пленке и соответственно равных интервалов между проекцией отдельных изображений.

В фундаментальном труде Марэ «Движение» (1894) последние шесть страниц посвящены синтезу движения, а триста тринадцать начальных страниц — анализу движения, что очень точно дает представление о занятиях ученого.

На этих страницах Марэ описывает аппараты Мэйбриджа, упоминает остроумное предложение доктора Маша — фотографировать человека с момента рождения до самой смерти с тем, чтобы иметь возможность за несколько минут показать весь процесс его постарения, критикует оптический театр Рейно и очень ясно объясняет, почему фоноскоп Демени, примененный как аппарат для проекции, мог давать только посредственные изображения:

«Точность может быть достигнута только при стремительном сокращении времени для показа каждого изображения, из этого следует, что любой источник света оказывается недостаточным для показа увеличенной проекции».

Фоноскоп, как и кинетоскоп, является аппаратом, который дает изображение при посредстве непрерывного движения. Фиктивная остановка изображения достигается внезапным затемнением освещения, поэтому и невозможно получить ясную проекцию.

Эта критика фоноскопа приводит Марэ к уточнению качеств хорошего проекционного аппарата, которые он и придает своему проецирующему хронофотографу, испытываемому им в его лаборатории.

«В проецирующем аппарате освещение должно быть как можно более длительным, а пластинка — как можно более прозрачной и приспособленной к остановкам в то время, когда происходит проекция на экран.

В аналитическом аппарате, наоборот, экспозиция должна быть столь непродолжительной, как только это позволяет освещение изображения. Для крыла насекомого, например, экспозиция должна быть сведена до 1/50000 доли секунды. Таким образом, при достаточно коротком освещении изображения проецирование при большом увеличении стало бы невидимым, как бы мощен ни был источник света, примененный для освещения».

Итак, непременные условия хорошей проекции: продолжительность задержки пленки и хорошее освещение. Как этого добиться?

«При конструировании проецирующего аппарата прежде всего надо позаботиться, чтобы объектив мог быть открыт как можно дольше. Например, если проецируют десять изображений в секунду, нужно добиться, чтобы изображение передавалось половину или треть этого времени, то есть одну двадцатую или одну тридцатую долю секунды вместо одной тысячной, что является обычной нормой для хорошего аналитического аппарата.

Вместо маленьких окошек дисков-обтюраторов нужны длинные щели, занимающие треть окружности. Во время этого длительного освещения пленка должна быть задержана, что обеспечат зубцы компрессора специальной формы.

Марэ считает необходимым условием хорошей проекции расположение отверстий по диску таким образом, чтобы они занимали треть всей его поверхности.

Если бы эти строки, опубликованные в том же месяце, когда был пущен в продажу кинетоскоп, попали бы на глаза Диксону или Эдисону, эти последние тотчас же поняли бы, как легко они могли бы применить окошки диска к своим аппаратам, чем сделали бы их первоклассными.

После этой публикации проблема проецирования теоретически была решена, следовательно, она должна была быть решена и практически. Теперь проблема сводилась в основном к тому, чтобы найти механизм вращения с прерывистыми движениями (ведь кинетоскоп был построен на непрерывности движения). Мы увидим, как Люмьер, скомбинировав перфорированный фильм с изобретениями Марэ, заимствовал у швейной машины систему передачи, приложение которой к съемочному аппарату еще не было запатентовано.

Марэ не хотел употреблять перфорированную пленку под тем предлогом, что не он ее выдумал. В 1896 году он взял патент на сбой аналитический и репродукционный хронофотограф, который был столь несовершенен, что не годился для публичных демонстраций.

Только 5 мая 1899 года Марэ мог прочитать лекцию, сопровождавшуюся хронофотографическими подвижными проекциями. Но прошло уже четыре года после того, как эта проблема была решена другими, и представления подобного жанра насчитывались уже миллионами.

Вплоть до самой смерти, последовавшей в 1904 году, Марэ продолжал вносить несущественные изменения в свои аппараты.

Демени, после того как Гомон эксплуатировал шесть лет его патенты, вновь занялся вопросами физического воспитания; его работы и сейчас являются основным пособием для обучения преподавателей гимнастики. Он умер 26 декабря 1917 года.

Начиная с 1905 года многие приписывали себе первенство в проецировании движущихся фотографий.

Несомненно, что Демени действительно демонстрировал движущиеся изображения, но это был еще не фильм, а всего лишь диапозитивы, расположенные по окружности стеклянного диска. Такой метод не мог обеспечить спектакль длительностью больше секунды. Именно из-за того, что Демени не отказался от своего архаического дискового метода и не пытался найти способ проецирования с пленки, он не смог осуществить коммерческое распространение хронофотографа.

Глава XI

ЭДИСОН — УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ

(Америка, 1894–1895)

Когда Эдисон выпустил в продажу свои первые кинетоскопы, он и не подозревал, что эти ящики Пандоры породят через несколько месяцев производство проекционной аппаратуры. Не пройдет и двух лет, как чародей из Вест-Орэнджа попадет в положение новичка и вынужден будет пустить в ход все прежние заслуги, чтобы удержать в своих руках юридическое право на прибыльные чудеса, невольным виновником изобилия которых он оказался.

В Америке первая проекция движущейся фотографии на экран состоялась еще до выпуска в продажу кинетоскопов с помощью аппарата Жана Акме Лe Роя, вдохновленного опытами эдисоновской «Комнаты № 5».

Аппарат Лe Роя, созданный им совместно с Лостом, работавшим ранее у Эдисона в «Комнате № 5», был, вероятно, весьма примитивным аппаратом. Сам Ле Рой заменил его впоследствии верископом. Эжен Лост ушел от Ле Роя и стал сотрудником Латама, аппарат которого первым был использован для платных представлений в Нью-Йорке.

Братья Латам основали общество демонстрации кинетоскопа — «Кинетоскоп эксибишн компани», которое не конкурировало с компанией, руководимой Раффом и Гаммоном, так как последние занимались распространением аппаратов, а Латамы — эксплуатацией их, заказывая Вест-Орэнджу сенсационные фильмы. В то время все увлекались боксом. По требованию Латамов в Вест-Орэндже стали пользоваться пленкой длиной в 150 футов. Демонстрация такой пленки продолжалась 1 минуту — как раз время одного раунда. В фильмах, снятых в Вест-Орэндже по заказам Латамов, уже были первые кинозвезды — чемпионы бокса. Жак Кюшинг, чемпион среднего веса, и Мишель Леонар, по прозвищу «прекрасный Брюммель[83] ринга». Эти два боксера разыграли в «Черной Марии» сражение, состоявшее из шести раундов, перипетии которых были заранее обусловлены. Необходимая для производства снимков ограниченность поля действий очень удобно лимитировалась веревками ринга.

В августе 1894 года в Нью-Йорке открылся принадлежащий Латамам «Кинетоскоп Парлор», специализировавшийся исключительно на спорте. Американцы уже тогда были без ума от бокса, и успех предприятия был такой, что для наведения порядка пришлось вызвать полицию.

Тщетно Латамы просили Вест-Орэндж снабдить их проекционным аппаратом. Диксон посоветовал Латамам обратиться к Лосту.

Результатом работы майора Латама с Лостом был аппарат со знаменитой петлей Латама[84], которая послужила причиной бесконечного и громкого процесса. Петля Латама позволяла проецировать 1000 футов пленки, которая благодаря ей не рвалась.

Аппарат был видоизменением кинетоскопа и назван паноптикон. Представление паноптикона состоялось 21 апреля 1895 года. На другой день Эдисон опубликовал в «Нью-Йорк сан» угрожающее интервью, в котором грозил Латаму судом. Эдисон без труда доказал, что Латам взял за основу его кинетоскоп.

Компания Латамов вскоре распалась. Братья повели светскую жизнь, полную приключений. Майор Латам умер в 1911 году, находясь в полной нищете.

Кинетоскопы Эдисона послужили первоисточником для аппаратов Ле Роя и Латама. Они же вдохновили молодого вашингтонского мебельного агента Томаса Армата и молодого стенографа Чарлза Фрэнсиса Дженкинса.

Армат довольно быстро понял, что для хорошей проекции необходимо прерывистое движение пленки толчками. Чтобы достичь этого, оба изобретателя применили передаточный механизм, называемый мальтийский крест.

Мальтийский крест употреблялся швейцарскими часовщиками в XVII и XVIII веках и поэтому носит в англосаксонских странах название женевский крест.

В XIX веке этот крест часто использовался для получения прерывистого движения. Но он не удовлетворил Армата и Дженкинса — передача была слишком порывиста, толчки были слишком грубы. В январе 1895 года в «Фотографик Таймс» они прочли описание камеры Демени и применили вилочный захват (грейфер), впервые использованный ассистентом Марэ. Весной 1895 года они наконец добились удовлетворительных результатов и взяли патент на аппарат, который назвали фантаскоп.

30 октября 1895 года в городе Ричмонде (Индиана) был дан сеанс с помощью фантаскопа.

Таковы были американские изобретатели аппаратов для проекции на экран движущихся изображений. Их аппараты были низкого качества, зато они первые пытались, хотя и весьма безуспешно, использовать их коммерчески. Американцы опередили европейцев на шесть месяцев, поскольку они первые узнали о перфорированных лентах кинетоскопа и могли извлечь пользу из работ «Комнаты № 5», а также пользоваться услугами людей, которые там работали.

Однако изобретатели Старого света не замедлили блестяще преодолеть свое отставание.

Глава XII

ПИОНЕРЫ 1895 ГОДА: У. ПОЛЬ, ЖОЛИ, ПАТЭ, ГРИМУЭН-САНСОН И ПОЛСОТНИ ДРУГИХ

Концессию на аппарат Эдисона в Англии получили два грека — Георгиадес и Трагедис, которые открыли в декабре 1895 года в Лондоне «Кинетоскоп Парлор». Их заведение на Алберт-стрит пользовалось таким успехом, что греки захотели открыть филиалы. Но они нашли, что Рафф и Гаммон продавали аппараты по слишком дорогой цене. Греки обратились к лондонскому оптику-механику Полю и предложили ему сделать им копии аппаратов Эдисона. Поль отказался. Он боялся, что его будут судить за контрафакцию. Однако, когда ему указали на то, что кинетоскоп не был запатентован в Англии, он согласился принять заказ. Через весьма непродолжительное время он снабдил греков дешевыми доброкачественными аппаратами. Были открыты новые кинозалы. Аппараты, сделанные по образцу Эдисона, показывали нью-йоркские фильмы.

Джилмор узнал о торговых сделках греков. Он не мог препятствовать изготовлению в Англии аппарата, не запатентованного в Европе. Тогда он попросил Раффа и Гаммона прекратить продажу фильмов отдельно от кинетоскопов. Это поставило греков в затруднительное положение, и они обратились к Полю с просьбой делать для них специальные фильмы.

Поль принялся конструировать съемочный аппарат. Решение этой проблемы очень занимало его, тем более что торговля кинетоскопами, распространившаяся и на Францию через посредство деятельного молодого человека по имени Шарль Патэ, зависела от наличия фильмов.

Оптику, хорошо знакомому с литературой по этому вопросу, достаточно было нескольких недель, чтобы закончить аппарат, который работал вполне удовлетворительно. Он закончил его 29 марта 1895 года, то есть шесть недель спустя после того, как был взят патент на кинематограф Люмьера.

Аппарат Поля был снабжен двойным мальтийским крестом с семью лопастями, он был переносным, приводился в движение ручкой, можно было делать снимки повсюду, Поль ходил по берегу моря и по улицам, снимал сценки на открытом воздухе и таким образом снабжал фильмами кинетоскопы, продажа которых возобновилась.

Окрыленный успехом своей аппаратуры, Поль запатентовал осенью 1895 года «машину времени», идею которой он заимствовал из опубликованного незадолго до этого романа Герберта Дж. Уэллса. «Машина времени» представляла собой обыкновенный вагон, в котором располагались зрители, подобно тому как это было принято в различных панорамах той эпохи. Шумы и толчки в темноте должны были изображать отправку поезда. Начинал светиться экран, на нем появлялись как движущиеся, так и неподвижные проекции, долженствовавшие изображать путешествие в будущее. В патенте от 24 октября 1895 года этот ярмарочный аттракцион, который никогда не был осуществлен, описан с несколько ребячливой точностью, но на его основании можно сделать вывод, что в этот период У. Поль уже думал о проекции движущихся фотографий.

Первый свой фильм Поль проецировал зимой 1895 года на стене лаборатории, где он, работая, задержался до глубокой ночи. Увидев, что фотографии движутся, оптик и его ассистенты принялись танцевать, крича от радости. Их неистовство привлекло внимание полисменов, явившихся запротоколировать причины ночного шума. Но им тут же показали движущиеся фотографии, и они в свою очередь принялись танцевать и петь, чем разбудили весь квартал. Так зародился сюжет комического сценария с полицейскими, который в 1905 году веселил английскую и французскую публику.

8 марта 1896 года Поль получил патент на аппарат для проецирования фильмов, который он назвал биоскоп. Он хотел использовать его коммерчески, но на две недели его опередил кинематограф Люмьера, сеансы которого были организованы в Лондоне. Тогда Поль переименовал свой аппарат сначала в театрограф, потом в аниматограф. Этот аппарат демонстрировался во время 15-минутных антрактов в программе мюзик-холла.

Не дожидаясь результата работ Поля, Патэ во Франции нашел изобретателя Анри Жоли и поручил ему изготовление съемочного аппарата.

В январе 1895 года Жоли сконструировал аппарат, который мог служить волшебным фонарем и проецировать фильмы на экран, но патент на свой новый хронофотографический аппарат он взял только 26 августа 1896 года. Жоли мог опередить Люмьера, но он, так же как и Патэ, был целиком поглощен кинетоскопом, поэтому и упустил эту возможность.

В то же время, что и Жоли, другой француз, Гримуэн-Сансон, тоже ломал голову над тем, как превратить кинетоскоп Эдисона в аппарат для проецирования на экран.

Он пишет: «Наконец осенью 1895 года я создал аппарат, который назвал фототахиграф».

Гримуэн-Сансон и Жоли были не единственными изобретателями во Франции, которых кинетоскоп натолкнул на изобретение движущейся проекции. 129 патентов было взято во Франции в 1896 году. В том же году 50 патентов было взято в Англии. В Германии в конце 1895 года немецкий изобретатель Макс Складановский давал публичные представления движущейся фотографии с помощью своего биоскопа.

Заметим, наконец, что в Италии первым изобретателем, взявшим в 1895 году патент на аппарат, проецирующий фильмы, был Филотео Альберини.

Таким образом, в 1895–1896 годах насчитывались десятки изобретателей кино. Но среди них только Люмьеру удалось с помощью относительно совершенного аппарата дать первую серию спектаклей, имевших прочный успех и получивших отклик во всем мире.

Мы хотим закончить этот раздел изучением кинематографа Люмьера в связи с его историческим значением и тем фактом, что на нем заканчивается период изобретений, поисков, открытий, попыток. Поэтому, слегка нарушив хронологический порядок, мы сгруппировали в этой главе всех экспериментаторов, до которых, возможно, уже дошли не только слухи об успехах «Гранд кафе», но и технические отчеты о кинематографе Люмьера.

Глава XIII

КИНЕМАТОГРАФ БРАТЬЕВ ЛЮМЬЕР

Антуан Люмьер родился в 1840 году в Ормеа (От-Саон). Сначала он подвизался как учитель рисования, потом, в 1862 году, стал фотографом в Безансоне. Дела его процветали, а вскоре после войны 1870 года он покинул главный город департамента Дуб и обосновался в Лионе вблизи площади Белькур. У него было тогда два сына, родившиеся в Безансоне: Огюст —20 октября 1862 года и Луи — 5 октября 1864 года. Оба посещали Коммерческую и промышленную школу Мариньера.

В 1880 году употребление бромо-желатиновых пластинок, экспортируемых из Бельгии Ван Монкховеном, начало распространяться в Европе, и Антуан Люмьер увидел в этом возможность расширить свою торговлю. Он снял в квартале Монплезир барак, где начал изготовлять пластинки (рецептура изготовления их была указана в соответствующих изданиях того времени) с помощью своей жены и сыновей, которые в то время кончали школу. Молодой Луи гордился тем, что иногда ему удавалось изготовить до 100 дюжин пластинок в день.

Предприятие процветало, потому что новых пластинок, ценимых фотографами-любителями, было еще очень мало в продаже. Наняли двух рабочих, потом четырех, потом десятерых. Луи Люмьер, освобожденный от работы по изготовлению пластинок, мог использовать свои познания в области химии. В 20 лет он заметно улучшил рецептуру Ван Монкховена и доказал превосходство своего процесса, сфотографировав полет майских жуков (1882).

В 1885 году фабрика Люмьера уже изготовляла в год 110 тысяч дюжин пластинок с синей этикеткой (приготовленных по рецепту Люмьера). В 1895 году ежедневная продукция фабрики была 50 тысяч пластинок и 4 тысячи метров фотобумаги. На фабрике использовались 25 маленьких электромоторов, 3 паровых генератора, полировочная машина. Каждые три дня фабрика поглощала два вагона стекла, то есть 7500 килограммов в день. 280–300 рабочих и работниц наполняли мастерские, где механизация еще не очень развита, если судить по фотографиям того времени. За 15 лет работы фотограф и его сыновья стали крупными и уважаемыми промышленниками.

Огюст и Луи не ограничились тем, что стали коммерсантами, фабрикантами и выдающимися дельцами, — их интересы были шире, они обладали достаточной культурой и научными знаниями в своей области. Братья без конца придумывают новые рецепты и различные нововведения. Они в курсе всего, появляющегося в их отрасли промышленности. Им известно также и о существовании хронофотографии.

В конце сентября 1894 года Антуан Люмьер-отец, будучи в Париже, купил за 6 тысяч франков кинетоскоп, который он привез в Лион.

Аппарат продавался вместе с 12 фильмами, и в течение октября 1894 года Огюст и Луи Люмьер начали искать способы проецировать эти фильмы на экран.

«Не без волнения, — пишет Огюст Люмьер, — вспоминаю я ту далекую эпоху, когда кинетоскоп Эдисона стал достоянием любопытной публики. Мы с братом заметили, что было бы интересно попробовать воспроизвести на экране и показать пораженным зрителям живые сцены, в точности изображающие движущихся людей и предметы. Весь короткий досуг, остававшийся у нас от наших дел, мы посвящали этой проблеме. Я придумал какое-то усовершенствование, системы которого сейчас не помню, и однажды утром в конце 1894 года зашел в комнату к моему брату, который прихворнул и лежал в постели, чтобы рассказать ему о придуманном мной. Он в свою очередь сообщил мне, что не мог ночью спать и, мысленно уточняя условия, необходимые для достижения нашей цели, придумал такой аппарат, который обеспечит все необходимые условия.

Дело заключается в том, объяснил он мне, чтобы пленка двигалась прерывисто. Для этого необходим механизм, действующий аналогично передаче швейной машины, то есть так, чтобы зубцы в верхнем положении входили в отверстия перфорации и тянули бы за собой пленку, а опускаясь вниз, оставляли бы пленку неподвижной.

Это, несомненно было открытием, и я сразу понял, что надо отбросить те усовершенствования, о которых думал я. Мой брат за одну ночь изобрел кинематограф».

Первый экспериментальный аппарат Люмьера.

Таким образом, можно сказать, что изобретение аппарата, который изобретатели назвали именем, принесшим им богатство и славу, — кинематографом, — сводилось к удачному применению передаточного механизма.

Главной частью механизма, аналогичного передаче швейной машины, был эксцентрик, который трехтактным движением перемещался внутри кадра (овального, потом прямоугольного).

Это механическое устройство было известно всем механикам, по крайней мере с 1877 года, под названием эксцентрическая передача Трезеля.

Кулачковый механизм, приводящий в движение эксцентрик, имел специальные зубцы, входящие в отверстия перфорации. Сохранение четырех пар перфораций Эдисона только усложняло процесс. Но число дырочек не играло роли. Важно то, что принцип перфорации позволяет с точностью центрировать местонахождение изображения.

Коммерческий успех аппарата Люмьера привел к тому, что возросло число аппаратов с аналогичной системой передачи движения, в которых было только две перфорации. Но неудобства такого рода передачи были велики и имели своим следствием частые разрывы пленки и невозможность ее использования при повреждении перфорации. К тому времени, как возникла кинопромышленность, вся система передач была видоизменена. Система передачи, придуманная Люмьерами, просуществовала весьма недолго — в проекционных аппаратах ее применяли не более 10 лет.

Кинематограф многим обязан кинетоскопу, и Люмьеры никогда этого не отрицали. А то, что они были обязаны Марэ, видно из названия их первого патента: аппарат, служащий для получения и рассматривания хронофотографических снимков.

Первый патент был взят 13 февраля 1895 года, потом к нему было сделано четыре дополнения — 30 марта и 6 мая 1895 года, 28 марта и 28 ноября 1896 года.

Все патенты были взяты на имя обоих братьев, но Огюст с честностью, делающей ему честь, всегда твердил, что Луи, поскольку ему первому пришла мысль о передаче, один был подлинным изобретателем кинематографа. Луи делал первые снимки и организовал коммерческую эксплуатацию аппарата.

В течение 1895 года для изготовления определенного числа кинематографов Люмьер обратился к инженеру Карпантье[85], фотобинокль которого, созданный в 1892 году, считался одним из лучших фотоаппаратов. Карпантье изготовлял оптические аппараты, и мы знаем, что немного времени спустя после кинематографа он взял патент на кинеграф. Выбрав такого поставщика, Люмьер обеспечил себе сотрудничество одного из лучших французских конструкторов-механиков, нейтрализовав в то же время могучего конкурента.

Аппарат, коммерческая эксплуатация которого началась в конце 1896 года, давал громадные преимущества по сравнению с другими аппаратами того времени.

Это был механизм легкий, прочный, приводимый в движение простой ручкой, весьма портативный и обладающий тем замечательным свойством, что, как указывалось в первом патенте, он мог служить для трех целей: съемки, проецирования на экран и печатания позитивов. Оператор, вооруженный кинематографом Люмьера, имел в своем распоряжении как бы волшебный ящик, который мог превращаться в съемочное ателье, копировальную фабрику, проекционную камеру и который мог действовать где угодно, в любом месте земного шара.

В этом заключалось его преимущество и над кинетографом, тяжелой машиной, не более транспортабельной, чем, например, пианино, к тому же еще не вышедшей за пределы «Черной Марии»; и над кинетоскопом, который не был приспособлен для организации массовых спектаклей; и над жалкими проецирующими аппаратами Латама, Ле Роя, Складановского, плохо сконструированными и выпущенными всего лишь в нескольких экземплярах; и над фантаскопом Армата и Дженкинса, которые не в состоянии были осуществлять съемки, преследующие коммерческие цели, а также и над хронофотографами Марэ и Демени, которые еще не давали удовлетворительной проекции.

Таким образом, мы видим, что заслуги Луи Люмьера, хотя бы только в техническом отношении, далеко не ничтожны — ведь ему удалось создать и выпустить в 1895 году аппарат, годный для съемки и проекции, который и технически и практически был лучшим аппаратом из всех существовавших в ту эпоху во всем мире.

Понадобилось 20 изобретателей, чтобы родилась движущаяся фотография. Луи Люмьер взял их изобретения, соединил воедино и развил, таким образом, впервые создав аппарат тройного действия, снабженный великолепным механизмом и изготовленный про мышленным способом. Люмьера, отца движущейся проекции, можно сравнить с английскими фабрикантами XVIII века, которые способствовали рождению текстильных мануфактур, что послужило первым толчком к величайшему из известных в истории, переворотов.

Заслуга Люмьера, не говоря уже о технических качествах его аппарата, заключается в том, что он применил свой аппарат для съемки фильмов совершенно нового типа, имеющих большую коммерческую ценность, а также в том, что со свойственной ему деловитостью он организовал во всем мире серию представлений, которые послужили отправной точкой распространения моды на кино. Поэтому вполне заслуженно большинство европейских стран стало употреблять для обозначения этого зрелища, характерного для XX века, сокращенное слово «кино», «кинематограф» от «cinéma», выбранное изобретателем для определения нового типа хронофотографического аппарата. В то время как Жюль Карпантье заканчивал аппараты и организовывал их производство, Луи Люмьер снимал свои первые фильмы со скоростью 15 кадров в секунду.

Аппарат Люмьера. Модель 1895 г.

Первое публичное представление фильмов Люмьера было дано в Париже 22 марта 1895 года для иллюстрации доклада Люмьера о кинематографической промышленности, организованного «Обществом поддержки национальной промышленности» в зале на улице Ренн, 44. Был показан фильм «Выход рабочих с фабрики Люмьер».

Два сеанса такого же характера состоялись 10 и 12 июня в Лионе в зале Дворца биржи, потом у Берье и Милле на площади Белькур в честь Конгресса французских фотографических обществ. Были показаны два фильма, снятые на конгрессе.

Сеанс 13 июля 1895 года в Париже в салоне «Ревю женераль де сьянс» перед приглашенной публикой уже имел вид генеральной репетиции — здесь было показано 12 фильмов в качестве иллюстрации к лекции. Осенью два сеанса состоялись в Брюсселе и в Сорбонне.

Наконец, первый публичный платный сеанс кинематографа Люмьера был дан в Париже в подвале «Гран кафе» на бульваре Капуцинов, 14, вечером 28 декабря 1895 года.

Без сомнения, в организации платных и публичных сеансов движущейся проекции Люмьера опередили Акме Ле Рой (Клинтон, 22 февраля 1895 г.), Латам (Нью-Йорк, май 1895 г.), Ле Рой — Латам (Бостон, Чикаго, Норфольк, лето 1895 г.), Складановский (Берлин, ноябрь 1895 г.), и другие, но ни одно из этих представлений, данных с помощью несовершенных аппаратов, слабых как по качеству проецирования, так и по содержанию фильмов, не имело такого отклика во всем мире, как сеансы Люмьера.

Представления в «Гран кафе» имели потрясающий успех, который получил мировой резонанс. Дата 28 декабря 1895 года отмечает конец периода изобретений. Фаза лабораторных исследований закончена. Начинается царство кино.

Часть вторая

ПЕРВЫЕ ДЕМОНСТРАЦИИ ОЖИВШИХ ИЗОБРАЖЕНИЙ

(С начала до 1867 года)

Глава 1

ПРЕДШЕСТВЕННИКИ КИНО: КИТАЙСКИЕ ТЕНИ И ВОЛШЕБНЫЕ ФОНАРИ

Самыми древними оптическими спектаклями были китайские тени, которые первоначально получались с помощью рук и специального реквизита. В наиболее развитой форме — это вырезанные силуэты, которые пропускают за прозрачным экраном и освещают сзади.

На Дальнем Востоке, и особенно на Яве, тени и сейчас в большой моде. Яванские Вайанг-Кули — это куклы из вощеной прозрачной бумаги на шарнирах, раскрашенные в различные цвета; передвигают их черепаховыми палочками. В мусульманских странах театр теней примерно то же самое, что и у нас театр Петрушки, а у их героя Карагеза, как говорят, есть черты французского папаши Дюпанлю.

Тени известны в Европе со средних веков, но подлинные спектакли театра теней начали устраиваться только в конце XVIII века, когда они вошли в моду в Германии и в Центральной Европе (ок. 1770 г., по свидетельству кавалера Гримма).

В 1776 году Серафин открыл в Версале театр, который имел огромный успех. Когда двор охладел к теням, Серафин перебрался в город и обосновался в 1784 году в Пале-Рояле. Первым и наиболее длительным успехом в его репертуаре пользовался знаменитый «Сломанный мост» Гильемэна, где разрушитель моста, издеваясь над дворянином, желающим перейти реку, напевал:

А утки переплыли

Тра-ля-ля, тра-ля-ля.

Во время революции театр Серафина следовал за политическими событиями и служил якобинской пропаганде. Старые пьесы его репертуара — «В магазине Ротамаго», «Арлекин, превратившийся в кормилицу», «Говорящие стулья» и т. д. — сменили в 1790 году «Национальная федерация» — злободневный спектакль теней — и в 1793 году «Яблоко для самой прекрасной, или Свержение трона»; это представление было дано в пользу детей монтаньяров.

Во время Консульства Серафин осмотрительно вернулся к своему традиционному репертуару, и театр продолжал представления до 1859 года, когда наследники демонстратора теней переехали из Пале-Рояля в пассаж Жофруа и посвятили себя марионеткам.

В первой половине XIX века торговцы картинами Эпиналя (лубочными картинами) в Нанси и Меце издали детский театр для вырезания и склеивания «Серафин для детей». На одних листках были нарисованы силуэты теней, на других — кулисы, занавесы, экран театра. И, наконец, в маленьких книжечках был текст представлений. Благодаря этим выпускам мы можем составить достаточное представление о том, что являли собой тени Серафина.

Пьесы для теней — примитивные шутки (фарсы), в которых действуют персонажи, взятые из современных альманахов, — пьяница Буасансуаф, пирожник Гатсос, мадам дю Бельер, мадам Анго, мамаша Мишель и т. п.

Мы найдем эквивалент этим наивным героям городского фольклора в первых фильмах, так же как в трюках Мельеса — соответствие трюкам «Волшебной флейты» или «Говорящих стульев», где некоторые персонажи вдруг толстеют или худеют, у них растет нос или шея, они прячут головы в туловище, как черепахи. С другой стороны, злободневность играет большую роль в этих спектаклях, некоторые из которых подлинно документальны.

«Серафин для юношества» — три выпуска, изданные в Меце торговцем картинами Дембуром около 1860 года. В числе других картин там опубликованы: «Двое глухих», «Госпожа баронесса», «Торговка рыбой». Однако в программе Серафина были и документальные картины, как-то: «Картины Пале-Рояля» (1785), «Парижский карнавал», «Животные зоологического сада», «Парижские продавцы и ремесленники» и т. д.

Сходство спектаклей теней и первых фильмов объясняется сходством их публики. Клиенты Серафина конца XVIII века принадлежали к избранному обществу, но в течение первой половины XIX века его театр посещали главным образом дети.

Волшебный фонарь, послужив в XVII веке развлечению принцев и дворян, шел по тому же нисходящему пути, и точно так же к концу XVIII века сменились его зрители; тогда аббат Нолле писал: «Слишком большая популярность волшебного фонаря сделала его посмешищем в глазах многих людей. Теперь его показывают на улицах и развлекают им детей и народ».

Во Франции главным образом савойяры ходили по городам с этим аппаратом крича: «Волшебный фонарь, любопытное зрелище!» Проекция на стены или большие экраны редко удавалась в эпоху, когда источники света были слабы и не позволяли делать проекцию крупного формата. Демонстраторы пользовались «оптическими ящиками» на колесах, стены которых были сделаны из прозрачной материи, на ней и показывали картинки. Религиозные сюжеты были главным содержанием представлений, и «оптические ящики» употреблялись «демонстраторами святых», большая часть которых была из деревушки Лоррэн (Шампань), где родился художник Клод Желе.

Тотчас по возникновении волшебных фонарей иезуиты стали использовать их в религиозных целях; они «просвещали» с их помощью верующих, показывая им ужасы преисподней. В следующем веке бессовестные демонстраторы выдавали себя за колдунов и с помощью волшебных фонарей вымогали деньги у отсталых крестьян. Подобное употребление этого аппарата объясняет определение, которое ему дал в 1719 году Ришле в Философском словаре: «Маленькая машина, которая показывает в темноте на белой стене различные призраки и страшные чудовища; таким образом, тот, кто не знает секрета, думает, что это делается с помощью магического искусства».

В конце XVIII века фонарь, который Флориан сделал знаменитым своей басней «Обезьяна, которая показывает волшебный фонарь», был использован в более научных целях. В 1779 году доктор, позднее революционер Жан-Поль Марат стал проповедником научного обучения с помощью проецирования, используя «солнечный микроскоп» — вариант волшебного фонаря, который позволял проецировать, не только изображения на стеклах, как камера обскура, но и сами предметы в цвете и движении. В это же время физик Шарл использовал подобный метод, показывая «говорящие головы», что было ближе к фокусам, чем к научной демонстрации. Этот Шарл, странная личность в одежде музыканта, прославился еще тем, что первый (раньше братьев Монгольфье) поднялся на воздушном шаре, надутом газом, вместе с другим аэронавтом — Робертсоном, бельгийский однофамилец которого прославился своими полетами в 1800 году.

Робертсон, физик и фокусник, во время революции собирал весь Париж на свои «фантасмагории» (это слово, взятое с греческого, вошло в обиход). Свои спектакли он давал при помощи фантоскопа — волшебного фонаря, поставленного на колеса, который мог бесшумно передвигаться по рельсам.

Робертсон сначала давал представления на улице Прованс, потом около площади Вандом в старом капуцинском монастыре. Зрительным залом служила часовая, куда шли по таинственным коридорам и монастырским развалинам, пока не оказывались перед дверью, покрытой иероглифами, которая вела в мрачное помещение, обитое черным и слабо освещенное надгробной лампадой. Тогда появлялся Робертсон и принимался за вызывание призраков.

Вот описание одного из его представлений, помещенное в «Эспри де Луа» (газете той эпохи):

«Робертсон выливает на горящую жаровню два стакана крови, бутылку серной кислоты, двенадцать капель азотной кислоты и туда же швыряет два экземпляра «Журналь дез ом либр». Тут же мало-помалу начинает вырисовываться маленький мертвенно-бледный призрак в красном колпаке, вооруженный кинжалом. Это призрак Марата; он ужасающе гримасничает и исчезает».

«Зачарованный юнец умоляет показать ему женщину, которую он нежно любил… Вскоре показывается женщина с обнаженной грудью и развевающимися волосами; она смотрит на своего юного возлюбленного нежным и скорбным взглядом…».

«Швейцарец просит показать ему тень Вильгельма Телля. Робертсон кладет на горящие угли две старинные стрелы, и тут же тень борца за свободу Швейцарии показывается во всей своей республиканской гордости и т. д….».

Шум дождя, гром, похоронный звон сопровождали их появление. Робертсон показывал также пьесы с моралью и политические пьесы. Вот содержание одной из них, поставленной после переворота, совершенного Бонапартом:

«Робеспьер встает из могилы, хочет подняться. Его испепеляет молния. Тени дорогих усопших смягчают картину. По очереди появляются Вольтер, Лавуазье, Жан-Жак Руссо, Диоген, который с фонарем в руке ищет человека и в поисках его как бы ходит по рядам зрителей. Среди хаоса появляется сверкающая звезда, в центре которой написано «18 брюмера». Вскоре облака рассеиваются, и мы видим умиротворителя. Он предлагает Минерве оливковую ветвь. Она ее берет, но делает из нее венок и возлагает его на чело юного французского героя. Нечего и говорить, что эта ловкая аллегория всегда вызывает восторги»[86].

Мы видим, что Робертсон досконально изучил все возможности волшебного фонаря и использовал его с блеском. Но мода на его напыщенно-романтические спектакли, навеянные бывшими тогда в ходу «черными романами», продлилась всего до Директории. В начале Консульства физик-аэронавт перенес свои фантасмагории в провинцию, потом — за границу. Эти представления столь оригинального жанра не имели непосредственного продолжения.

Волшебный фонарь был опять предоставлен савойярам, когда оптик Солей, тесть Дюбоска, возобновил с иезуитским патером Муаньо попытки использовать проекцию для научной пропаганды, как это уже делал Жан-Поль Марат. В 1838 году они с одобрения Араго и Дюма проецировали изображения, объясняющие основные оптические явления. Но этот жанр зрелищ имел полный успех только в Англии, где в 1848 году Клерк впервые прочел в Политехническом институте курс лекций, иллюстрируя их с помощью волшебного фонаря. Успех был так велик, что мода на проекции распространилась на Германию и Францию. Мы отмечали, что в это время первые снимки на стекле позволяли уже устраивать проекцию фотографий.

Во Франции аббат Муаньо был неутомимым апостолом проецирования. Мы видели неудачу, которая постигла его попытку создать сеть «залов прогресса» в 1877 году. Приведем здесь программу одного из его сеансов:

Музыкальная увертюра.

Обзор новостей.

Иллюстрация научных сведений (около часа).

Интермедии (пение, чтение, около 15 мин.).

Историко-географический обзор.

Объединенные оптические игры: хроматрон, фантаскоп, эйдотроп.

Выход: народные песни и мелодии.

По воскресным дням и праздникам «театры иллюстрированной науки» организовывали специальные сеансы на сюжеты, вроде «Чудеса творения», «Вера и разум» и т. п.

В 1864 году некоторые курсы в Сорбонне сопровождались проекциями. Но волшебный фонарь ни в его воспитательных, ни в развлекательных целях не пользовался во Франции таким успехом, как в Англии, в где во второй половине XIX века постоянно действовали залы, и с помощью двух-трех фонарей показывали довольно сложные механические спектакли с аттракционами, в которых применялись трюки — наплывы, наложение изображений и пр.

Репертуар волшебных фонарей накануне изобретения движущейся фотографии был весьма сложен и разнообразен. Наряду с многочисленными общеобразовательными сериями, предметными уроками, историческими картинами показывали шуточные представления, в большинстве своем навеянные сказками или «Нарсери Раймз» (детскими стишками).

Но волшебным фонарем показывали и благородные сюжеты. В Англии переложили для фонаря «Робинзона Крузо», всего Шекспира и всего Вальтера Скотта, которых показывали под декламацию отрывков из произведений этих авторов. В Америке некоторые издатели специализировались на выпуске иллюстраций к религиозным гимнам и аллегорических картинок, которые проецировались на стенах церквей или приютов во время песнопения верующих. В общем, к 1895 году в англосаксонских странах волшебный фонарь широко использовался в религиозных целях — на стеклах воспроизводилось все священное писание, в то время как во Франции это только еще намечалось в результате усилий аббата Муаньо и благодаря деятельности влиятельного центра пропаганды — «Бонн пресс», которая опиралась на внушительную сеть приютов.

Сеансы волшебного фонаря сопровождались, как правило, пением и музыкой или комментировались лектором либо рассказчиком. Такая практика повелась с самого начала, как показывает басня Флориана.

Так, один из сюжетов волшебного фонаря под названием «Собака, прыгающая через обруч» сопровождался следующим текстом фокусника Альбера:

Английское механическое стекло. Попугай и сигара (примерно 1885 г.).

«Чтобы полностью удовлетворить вас, мы пошли на любые затраты, и нам удалось пригласить самого знаменитого клоуна из Зимнего цирка с его ученой собакой Мюнито-вторым. Эта необыкновенная собака прыгает через обтянутый бумагой обруч, который держит ее хозяин. Вперед, господин Мюнито-второй, прыгайте. (Здесь надлежит нажать кнопку для показа диапозитива с прыжком собаки.)

Она прыгнула. Замечательно, скажете вы, но что тут особенного? Правильно… Однако обратите внимание — собака с таким же успехом прыгает задом наперед и при таком прыжке восстанавливает в обруче разорванную бумагу. Раз, два, три! Смотрите, она колеблется! Черт возьми! Ей нелегко это дается. Прыгай же! Три! (Здесь кнопка нажимается для показа диапозитива в обратном направлении.) Прыжок состоялся, обруч вновь затянут бумагой».

Текст, сопровождавший сеанс волшебного фонаря, был весьма похож на тот, который через несколько лет будет сопровождать показ первых кинофильмов.

В конце XIX века мода на волшебный фонарь мало-помалу угасла, они сохранялись лишь в мюзик-холле как аттракционы омбраманов (теневиков), руки которых заменяли актеров. Одним из знаменитых теневиков был фокусник Трюи, известный во всей Европе. Трюи был личным другом Антуана Люмьера, и мы с ним еще встретимся.

Но за несколько лет до первых представлений движущихся фотографий китайские тени были обновлены во Франции, это заставило «сбежаться весь Париж». В 1885 году Родольф Сали, джентльмен, владелец кабаре, открыл на Монмартре кафешантан, который посещали многие знаменитые художники и писатели. Этот зал, находившийся на улице Виктор-Массэ, назывался «Ша нуар». В 1887 году, в разгар буланжистских волнений, несчастье президента Жюля Греви, изгнанного из Элизея из-за скандала с распределением орденов, внушило Жюлю Жуй песенку, которую он сопровождал в «Ша нуар» демонстрацией теней на маленьком экране. Это нововведение имело такой успех, что кабаре вскоре исключительно перешло на тени макеты которых делались художниками — завсегдатаями этого места.

Силуэты китайских теней имеют всего два измерения. И персонажи и декорации — плоски. Художнику Анри Ривьеру первому пришла в голову мысль использовать в спектаклях теней перспективу, особенно при изображении толпы. Теперь целая армия могла уместиться на круглом экране «Ша нуар». Успех этого нововведения был велик, и Каран д'Аш, тогда необычайно знаменитый карикатурист, применил этот метод в «Эпопее», посвященной Наполеону.

Там можно было увидеть сражения и смотр войск императором. Спектакль теней сопровождался пояснениями Родольфа Сали.

Этот спектакль в 1887 году имел наибольший успех среди всех представлений парижского сезона, и сборы «Ша нуар» конкурировали со сборами лучших театров.

Рисовальщик Анри Ривьер в 1887 году поставил также «Искушение святого Антония». Этот спектакль охотно посещали завсегдатаи кабаре. Персонажи не превышали длины пальца; процессия королевы Савской была нарисована на 15-метровой ленте. Можно было увидеть там и хроникальные сценки, как, например, «Чрево Парижа» с Эмилем Золя, посетившим рынок. Одно только вырезывание силуэтов обошлось в 7 тысяч франков. После Люмьера стало весьма редким явлением, чтобы кто-то затратил на спектакль подобную сумму.

Успех не был равен затраченным усилиям. Сали вернулся к военной тематике, поставив «Покорение Алжира»; этот спектакль провалился, как диссонирующий с общественным мнением.

Однако 1889 год — год Всемирной выставки — вернул «Ша нуар» успех. Этого успеха кабаре добилось постановкой спектакля Анри Ривьера «Марш к звезде». Пояснительный текст Сали, который уже приелся публике, был заменен хоровым и сольным пением за кулисами — это нововведение очень понравилось публике.

Затем следовали: «Фрица» Мориса Доннэ (1891), «Геро и Леандр» Арокура и Анри Ривьера (1893), «Святая Женевьева» (1894) и, наконец, «Сфинкс», в котором Фражероль и Виньола сделали попытку в 1896 году скомбинировать тени с волшебным фонарем. Кабаре просуществовало до 1897 года, закрывшись незадолго до смерти Сали, после которой коллектив «Ша нуар» распался, многие отпочковавшиеся оттуда рисовальщики давали спектакли в других мюзик-холлах и салонах. Примерно около 1900 года спектакль «Поход к солнцу» Бомбледа, который был посвящен колонистам Трансвааля, сражавшимся тогда с Англией, имел продолжительный успех. Спектакль сопровождался песнями, в число которых входил «Марш Бота»[87] в честь бурского генерала. Но мода на театр теней сходит на нет к началу XX столетия; к этому времени уже начинает развиваться кино.

Успех, которым пользовались представления в «Ша нуар», объясняется не только талантом сценаристов и художников — он был следствием введения новой техники, употребления перспективы сначала в изображении действующих лиц, а позднее в декорациях, применения цвета, использования трюков, заимствованных в «Гранд опера», сочетания теней с волшебным фонарем и т. д. Почти каждый успех совпадает с техническим нововведением.

Все это доказало, что оптические спектакли могут иметь такой же у спех у публики, как пьесы, сыгранные актерами из плоти и крови.

Таким образом, представления в «Ша нуар» косвенно подготовили успех кино, а между тем они не оказали никакого прямого влияния на первые движущиеся фотографии. Произошло это потому, что первые фильмы, имевшие успех, были созданы для простой демонстрации аппаратов без постановки и сценария, а публика, которая после 1897 года посещала первые сеансы кино, весьма отличалась от «всего Парижа» и богатых туристов, которые составили славу знаменитому кабаре. У публики первых киносеансов вкусы были не столь литературны.

Только после 1907 года, когда кино стало привлекать более избранную публику, во времена «Фильм д’ар», Патэ обратился к академикам, среди которых не случайно оказались такие «старые шануаровцы», как Морис Доннэ и Арокур. Дух знаменитого кабаре возродился тогда со своим карфагенским, александрийским, прохристианским или неогреческим подержанным хламом, вдохновляемым в большей или меньшей степени смутными флоберовскими традициями. «Ша нуар» — это заря, которая возвещала фильмы «Камо грядеши?», «Кабирию», «Нетерпимость», всю библейскую пышность больших академических постановок.

Глава II

СВЕТЯЩИЕСЯ ПАНТОМИМЫ ЭМИЛЯ РЕЙНО

Эмиль Рейно, торговец аппаратами, естественно, в первую очередь мечтал о продаже экземпляров оптического театра своим клиентам. Но напрасно печатал он проспекты для владельцев ярмарочных балаганов и других зрелищных предприятий. Клиентура не появлялась еще и потому, что изобретатель по своей профессии не сталкивался с людьми этой среды. После трех лет бесплодных усилий Рейно кончил тем, что решил сам эксплуатировать свое изобретение и заключил договор с музеем Грэвен.

Это заведение, один из знаменитейших в мире музеев восковых фигур, до сих пор существует в Париже.

Во Франции ему предшествовал знаменитый «Кабинет Курциуса», находившийся в Пале-Рояле незадолго до революции. Именно оттуда был взят бюст Неккера для демонстрации, которая окончилась взятием Бастилии. В 1895 году племянница Курциуса, ставшая вследствие замужества госпожой Тюссо, перевезла в Лондон свои восковые фигуры и бесценные реликвии, коллекцию которых ей удалось собрать за период революции.

В течение всей Викторианской эпохи мода на «Кабинет госпожи Тюссо» была такова, что около 1880 года и Нью-Йорк и Париж вознамерились конкурировать с ним. В Америке немецкие и французские графы и бароны основали «Эден-Музей», который, как мы увидим, сыграл свою роль на заре кино. Во Франции Артур Мейер, один из королей бульваров, редактор весьма аристократического журнала «Голуа», получив в 1881 году при поддержке «Лионского кредита» необходимый ему миллион, открыл музей восковых фигур, назначив художественным директором Грэвена, популярного в то время карикатуриста.

Музей Грэвен был роскошно обставлен и при помощи широкой рекламы привлекал большое количество посетителей: сперва парижан, потом провинциалов и, наконец, иностранцев. Предприятие процветало, его акции и до сих пор высоко котируются на бирже.

Несколько лет спустя после открытия музея Грэвен, серьезно заболев, вынужден был передать свой пост Шэре, прелестному рисовальщику, сумевшему использовать новые возможности, открытые цветной литографией, для создания особого стиля афиш, которые стали этапными в рекламном деле.

Рейно вступил в сношения с главным художником музея Шэре и коммерческим директором Габриэлем Томасом и подписал 11 октября 1892 года контракт, согласно которому он должен был давать 5 представлений в будни и 12 — по воскресным и праздничным дням. Он брал на себя «все расходы по содержанию сцены, персонала, по поставке и ремонту аппаратуры, а также и расходы, связанные с созданием новых пьес».

Рейно не только придумывал сценарии для своих лент, он сам их рисовал, раскрашивал, монтировал 1500 картинок. Современный движущийся рисунок содержит, конечно, гораздо большее количество изображений, но Уолт Дисней, например, для их реализации располагает сложными механическими приспособлениями, капиталами и двумя тысячами рабочих и чиновников. Производство подобных сцен одним человеком представляло собой поистине сизифов труд.

Но, как только начались первые представления в музее Грэвен, ленты доставили Рейно новые хлопоты. Желатиновые пластинки с изображениями не портились во время коротких сеансов при слабом освещении, но они не смогли выдержать 42 сеанса в неделю при сильном нагреве дуговых ламп. Они таяли, коробились, рвались. Рейно должен был просиживать ночи напролет, чтобы успеть раскрасить картинки для замены, укрепить оправу полотна лент, которые окончательно изнашивались после нескольких месяцев употребления.

Первые представления имели успех, им предшествовала генеральная репетиция 28 октября 1892 года, на которую Артур Мейер в маленький театр музея Грэвен — «Кабинет фантастики», где до сих пор обычно показывали фокусы, — собрал «весь Париж».

Для этих спектаклей Жюль Шэре нарисовал красивую афишу, на которой танцевали сарабанду Арлекин и Коломбина. Афиша объявляла о «светящихся пантомимах движущейся фотоживописи Э. Рейно, изобретателя оптического театра».

29 ноября Рейно дал благотворительный спектакль в Руане. Местная пресса так описывала спектакль: «Рейно показывает на экране в натуральную величину фигуры, которые благодаря ловким сочетаниям кажутся совсем живыми, уходят, приходят, действуют, торопятся, принимают позы, делают признания и т. п. Зритель присутствует при настоящей пантомиме, тем более пикантной, что это всего лишь оптический обман».

Но этот спектакль, организованный по настоянию жены префекта департамента Нижней Сены, был единственным, состоявшимся вне фантастического кабинета. Отныне Рейно был навсегда привязан к музею Грэвен, подобно банальной восковой фигуре.

Первый спектакль Рейно состоял из трех лент — «Клоун и его собаки», «Кружка пива», «Бедный Пьеро». Только последняя из этих лент сохранилась. Теперь она находится в Музее искусств и ремесел.

В «Клоуне и его собаках» развивался классический сюжет волшебных фонарей и зоотропов. Это была одна из лучших лент праксиноскопа Рейно. Обыкновенно спектакль длился от 7 до 8 минут. Сюжет состоял из 300 рисованных изображений (22 метра). Вы видели собаку, проделывающую различные фокусы, прыгающую через обруч, затянутый бумагой, ходящую на задних лапах и т. д.

«Кружка пива» — лента из 700 картинок, длиной 32 метра, проектировалась 15 минут. В ней участвовали гуляка, путешественник, судомойка, служанка; место действия — постоялый двор.

«Бедный Пьеро» — лента, состоящая из 500 картинок длиной 22 метра, проектировалась в течение 10–12 минут. Вы видели там, как Арлекин в отсутствие Пьеро перелезает через садовую ограду, чтобы поухаживать за Коломбиной; он поет ей серенаду; при появлении Пьеро Арлекин прячется; Пьеро подносит Коломбине букет цветов, Арлекин выскакивает, и между ними начинается потасовка. Примитивный сюжет, ставший классическим и родственный бывшим тогда в моде пантомимам, вроде тех, в которых Дебюро обессмертил себя в роли Пьеро.

Мы уже видели, что продолжительность проекции этих лент зависела от конструкции аппарата: стеклянные призмы не позволяли ускорить темп, а замена пластинок производилась без обтюрации. Но если лента, подобная «Бедному Пьеро», могла длиться так долго, это происходило еще и от применения своеобразных трюков, которые правдоподобно описаны одним из современников Рейно:

«Несомненно, что для шуточной пьески, которая длилась бы достаточно продолжительное время, требовалось очень большое количество нарисованных фаз. Но господин Рейно ухитрялся удлинять ее, придя к выводу, что большое количество действий человека складывается из повторяющихся движений.

Поясним на примере. В начале пантомимы «Бедный Пьеро» Арлекин высовывает голову из-за забора. Постепенно он вползает на него, потом начинает спускаться в сад. Как только он коснулся земли, его охватывает страх и он быстро взбирается обратно, на мгновение исчезает, потом снова появляется, спускается в сад и зовет Коломбину.

Для этих двух или трех последовательных действий достаточно применить всего лишь одну серию движений, разбитых на отдельные фазы. Прокручивая ленту сперва вперед, потом назад, получали все перипетии первого влезания на забор. Движение назад повторяло все только что зафиксированные в обратном направлении позы, чем создавалось впечатление, будто Арлекин вновь влезает на забор и исчезает. Наконец, последнее перелезание Арлекина через забор воспроизводится путем прокручивания ленты в первоначальном направлении.

Таким образом, благодаря повторам незначительные отрезки ленты позволяли проецировать довольно сложные действия, длящиеся относительно длительное время»[88].

Так же несомненно, что достаточно было использовать незначительное количество фаз движения Арлекина, поющего серенаду Коломбине, чтобы воспроизвести упрощенные жесты, которыми этот персонаж сопровождал куплеты композитора Гастона Пулена, который сам исполнял их за кулисами (по крайней мере на первом спектакле), синхронизируя с движениями на экране.

Принцип разделения декораций и персонажей, впервые примененный Рейно, впоследствии систематически применяется Уолтом Диснеем. Этот принцип можно считать одним из главных элементов прогресса движущегося рисунка.

Чтобы по заслугам оценить Рейно, достаточно сказать, что в современной мультипликации сохранились почти все трюки, применявшиеся Рейно в 1890 году, а именно: отделение движущихся фигур от неподвижного декоративного фона, повторение движения той же серией картинок или воспроизведение обратного движения — обратной проекции и пр. Рисунки Рейно были даже озвучены — не только оркестровой музыкой и пением за экраном, которые могли быть точно синхронизированы благодаря искусству оператора, но также и благодаря приему, который Фуртье описывает так:

«Господин Рейно хотел, чтобы лента, раскручиваясь, сама сигнализировала время для производства требуемого по ходу действия звука за кулисами, так как только таким образом звук будет точно совпадать с движением. С этой целью он прикрепил к ленте маленькие серебряные язычки, которые по мере надобности соприкасаются с двойным контактом и приостанавливают таким образом подачу электричества. Это приводит в действие электромагнит, который нажимает на специальный молоточек. Таким образом, когда Арлекин ударяет колотушкой бедного Пьеро, аппарат воспроизводит как раз тот звук, который требуется действием».

Это было первой реализацией, по правде сказать, весьма примитивной, синхронизации звука и изображения путем помещения на одной ленте приспособлений, воспроизводящих то и другое. Это было первое смутное представление о принципах современного звукового кино. Из всего этого видно, насколько гений Рейно был разносторонен и как интересны его ленты. Если бы как следует восстановить на экране его фильм «Бедный Пьеро», он, без сомнения, мог бы конкурировать с лучшими фильмами Уолта Диснея.

В октябре 1893 года музей потребовал смены программы, угрожая в противном случае расторгнуть контракт. Чтобы выполнить эту непосильную задачу, Рейно вынужден был прекратить на время представления. В начале января 1895 года сеансы возобновились с новой программой.

«Вокруг кабины»

Приключения Копюршика[89] на берегу моря.

Количество фаз: 636.

Длина: 45 метров.

Персонажи: Парижанин, Парижанка, Копюршик, статисты, собака.

Декорация: пляж в глубине скалы, купальная кабина на первом плане. Трамплин для прыжков в воду.

Появляется купальщик, прыгает в воду. Показываются другой, третий, последний делает сальто-мортале. Лысый, пузатенький господин боится прыгнуть. Молодой человек бросается на него сзади и сталкивает в море. Оба брызгают друг на друга водой, потом удаляются, один уплывает саженками, другой плавает на спине.

Появляются чайки. Грациозно порхают в воздухе… Исчезают.

Вот парочка парижан. Молодая женщина несет на руках собачку. Вновь прибывшие обсуждают вопрос о кабинах, потом муж удаляется к своей кабине. Женщина остается на мгновение одна с собакой, она ее ласкает, а та лижет ей руки.

В это время Копюршик, очень элегантный господин с моноклем, останавливается и внимательно рассматривает ее. Собака вырывается из рук своей хозяйки и бросается под ноги Копюршику, который, стараясь не упасть вперед, толкает парижанку. Он поднимается, снимает шляпу и пускается в извинения, в то время как его жертва с лукавым видом скромно опускает глазки.

За извинениями следует объяснение в любви; объяснение прерывается парижанкой, которая уходит в кабину, хлопнув дверью перед носом господина. Этот последний начинает подглядывать в замочную скважину и всячески выражает свой восторг перед тем, что он увидел…

В этот момент появляется муж в купальном костюме, он взбешен, дает нескромному пинок в зад. Удивленный Копюршик, увидев взбешенного мужа, стушевывается и исчезает.

Парижанка выходит из своей кабины, снимает пеньюар и оказывается в купальном костюме. Парочка медленно входит в воду, потом уплывает.

Копюршик вновь появляется. Увидев, что дверь кабины открыта, он входит туда и прячется. Он закрывает ставни маленького окошка. Несколькими мгновениями позже на сцене появляется собака, она обходит вокруг кабины и, учуяв присутствие постороннего, начинает тявкать и прыгать на стенку кабины. Спрятавшийся открывает оконце и, просунув в него руку с каскеткой, пытается прогнать назойливое животное. Собака выхватывает головной убор и убегает.

Парижане, вдоволь накупавшись, выходят из воды. Копюршик вновь закрывается в кабине. Молодая женщина открывает дверь кабины и быстро захлопывает ее, давая понять мужу, что там кто-то есть. Взбешенный муж входит в кабину и выволакивает оттуда за ухо дерзкого господина, встряхивает его несколько раз и, наконец, бросает в волны. Тот с трудом выбирается из воды и спасается бегством, оставляя за собой лужи; в это время прибегает собака и лает изо всех сил вслед удаляющемуся врагу.

Появляется лодка, лодочник гребет изо всех сил, потом, остановившись, поднимает на мачту полотно с надписью «Представление окончено».

Фильм этой новой программы «Вокруг кабины» — шедевр Эмиля Рейно. Все персонажи сделаны с очаровательным юмором. Парижанка с осиной талией, с пышными рукавами «жиго», в огромной шляпе с цветами, Копюршик с белыми бакенбардами и моноклем и маленькая собачка, изнеженная и нервная. Сцена, как и в «Бедном Пьеро», разделена на две части; часть, представляющая море, покрыта волнами, непрерывно колеблющимися по способу, издавна применявшемуся в волшебных фонарях. Изображение полета чаек производило на публику наибольшее впечатление — для этого Рейно использовал хронофотографии Марэ (срисовав их)[90].

Вот сценарий одного из фильмов Рейно 1895 года, «Сон у камина». «Толстый кот входит в гостиную с грандиозным камином (слабый огонь), оглядывается вокруг, прогуливается, вспрыгивает в кресло и свертывается клубочком. Входит слуга со шляпой хозяина и кладет ее на то же кресло, где спит кот, который убегает. Появляется подвыпивший хозяин.

На лице его — изнеможение, усталость, досада. Нетерпение, потом глубокое раздумье. Он садится в кресло и засыпает. Его не видно.

В очаге сперва разгорается, потом пылает огонь. Пламя доходит до верха камина. Из пламени появляется странное видение. Возникает дух огня, который жонглирует раскаленными предметами и исчезает. Языки пламени образуют экран, на котором проходит жизнь гуляки:

Он показан:

1. Маленьким в колыбели, укачиваемый матерью.

2. Постарше, на велосипеде.

3. Танцующим на балу.

4. У ног женщины, получающим пощечину от соперника.

Шум пощечины его будит. Видение исчезает. Он поднимается, трет себе глаза, потом энергичным жестом выражает свое желание драться с оскорбителем. Он надевает шляпу и перекидывает плащ через руку. Появляется кот и трется об его ноги. Занавес».

Этот сценарий, хотя и не равноценен сценарию «Вокруг кабины», намного превосходит большинство тех сценариев, которые были в ходу до 1905 года. Однако он во многом родствен, как мы увидим, этим последним.

Заслуга Рейно не только в том, что он изобрел оптический театр — первый аппарат, сделавший возможными длительные проекции, но еще и в том, что он обогатил репертуар, сделав его равноценным в художественном и коммерческом отношениях большинству из фильмов Мельеса.

Рейно в своих изобретениях проявил универсальность, достойную некоторых умов Ренессанса. Он был в одно и то же время механиком, оптиком, конструктором, рисовальщиком, оператором, сценаристом, декоратором, изобретателем, фабрикантом, режиссером постановщиком трюков. Но именно этот универсализм, который ведет за собой отсутствие специализации, показывает, что дело идет о ремесленнике, неспособном соревноваться с людьми новой формации, представителями промышленности движущихся картин. Он будет раздавлен, когда они выйдут на сцену, и мы увидим, как после 1895 года этот несомненный гений, жертва своего времени, своего характера, бедности, одиночества, постепенно придет к полному разорению и закончит жизнь в нищете.

Глава III

ПЕРВЫЕ ФИЛЬМЫ КИНЕТОСКОПА ЭДИСОНА

Рейно начал как изобретатель и продавец аппаратов. Потом, после 1890 года, необходимость эксплуатировать свой оптический театр сделала из него антрепренера, режиссера. Лента, прежде явление вспомогательное, стала основой его работы, и поэтому его пьески и исполнительское мастерство все время совершенствуются.

Эдисон же, наоборот, выпустив в продажу свои кинетоскопы, так и остается главным образом продавцом аппаратов, что характеризует всю его коммерческую и промышленную деятельность до 1900 года. Фильмы для него — только необходимый аксессуар вроде валиков музыкальных шкатулок, которые вечно повторяют один и тот же мотив.

Намереваясь в будущем снимать оперы, Эдисон рассматривает свои фильмы только как ленты для коммерческой демонстрации и не придает им большого значения. Он всецело передоверяет их Диксону, и если он дает ему какие-то указания, то в большинстве случаев это советы использовать сюжеты, сходные с теми, которыми в тот период пользуется коммерческий зоотроп. С точки зрения хозяина Вест-Орэнджа, суть дела состоит только в том, чтобы показывать движение, не заботясь о мимике актеров или о создании комических персонажей и т. д.

В зоотропах сюжеты лент имели только вспомогательное значение, тем более что возможности актеров были весьма ограничены: они могли воспроизводить только самые простые движения, допускающие бесконечные повторения, кроме того, одновременно могли действовать только два-три персонажа.

И все же в лентах зоотропа уже можно было дифференцировать две сюжетные категории: «жанровые сценки» (цирульник, кузнец, зубодер, фермерша, кормящая кур, пьяница, курильщик, швея, спорщики и т. д.) и «номера» в смысле номеров мюзик-холла (жонглеры, акробаты, акробаты на трапециях, боксеры, борцы, клоуны, дрессированные животные и т. д.). Отметим, чтобы не забыть об этом потом, что существовало и несколько «документальных» лент (машины, движение светил, геометрические фигуры и т. д.).

Когда Диксон начал в интерьерах его «Кинетографического театра» снимать первые фильмы, он прямо следовал лентам зоотропов, тем более что ленты для аппаратов Эдисона были тоже лентами без конца, которые можно было пускать по нескольку раз подряд.

В последних месяцах 1894 года каталоги фильмов Эдисона состояли уже из 60 лент. «Номера» мюзик-холла занимали первое место в этом каталоге, и их сходство с сюжетами зоотропа поразительно. Дрессированные животные[91], силовые упражнения[92], акробаты[93], танцы[94], борьба[95]. Наибольшим успехом пользовались последние два рода фильмов. Они внушили Латаму мысль о съемке матча бокса в нескольких раундах в исполнении звезд ринга. Идея была подхвачена Раффом и Гаммоном, которые выпустили матч в пяти раундах: «Хорнбэкер против Мэффи» и «Билли Эдвард против неизвестного боксера».

Танцевальные фильмы были очень разнообразны. Самыми знаменитыми были: «Танцовщица Аннабель» (имитация танца Лое Фюллер) и «Французский канкан». Затем в «Черной Марии» были засняты многие артисты знаменитого цирка Барнума и Бейли, а также труппы Буффало Билля. Сам полковник Коди (Буффало Билль), женщина-стрелок из карабина Анни Окли и труппа индейцев предвосхищали фильмы о Дальнем Западе, неутомимыми и никогда не надоедающими героями которых они будут впоследствии.

От танцев Диксон перешел к запечатлению номеров ревю, где выступали его артисты. Это уже был отказ от зоотропических сюжетов и переход к съемке опер, о чем мечтал Эдисон.

Жанровые сценки были немногочисленны, но пользовались наибольшим успехом. В некоторых лентах уже появляются зародыши сценария, получаются драмы или комедии на 30 секунд, например «Спасенные из огня», где изображались: огонь, дым и пожарные в действии, «Драка в баре» и т. п.

Для того чтобы зрителю кинетоскопа были понятны движения действующих лиц величиной с булавку, фотографируя их, нужно было подчиняться точным правилам. Без сомнения, строгий черный фон и силуэтное выделение фигур облегчали видимость, но, когда в кадре одновременно действовали несколько персонажей, силуэтность исчезала и действие становилось смутным, неясным.

Этим объясняется то, что современники не оценили фильма 1895 года «Смерть Марии Стюарт». Когда его теперь проецируют на экран, большое впечатление производят и многочисленные фигуранты в костюмах, и королева, коленопреклоненная перед эшафотом, и палач, который опускает секиру, а потом показывает публике отрубленную голову. В этом фильме 1895 года, который, вероятно, явился запечатленной на пленку сценой из спектакля какого-нибудь нью-йоркского театра, пользовавшегося успехом, мы видим предшественника французских и итальянских «художественных фильмов». Но крошечный размер изображений сделал фильм столь неразборчивым, что он не имел никакого успеха у зрителей кинетоскопов, и произведение, которое теперь кажется нам сенсационным, тогда провалилось.

Фильм, выпущенный во Франции под названием «Танец Лое Фюллер»[96], был исполнен молодой танцовщицей с Бродвея — Аннабель, которая мало-помалу вошла в известность тем, что была замешана в скандальную историю и что а ней распространился слух, будто бы она танцевала голой перед гостями наследника цирка Барнума, что подняло цену и спрос на ленты кинетоскопа, на которых она была снята; публика уже отдавала предпочтение звездам.

С другой стороны, известно, что «Танец с серпантином», который прославил балерину Лое Фюллер, исполнялся с длинными покрывалами, которые окрашивались в разные цвета электрическими прожекторами, что позволяло придавать балерине различные очертания — то цветка, то бабочки.

Для того чтобы передать все особенности «змеиного танца», снимки Аннабель были раскрашены от руки в Вест-Орэндже. Этим кинетоскоп, возобновив способ, употреблявшийся в фотографии, открывал дорогу плодотворной традиции цветных фильмов.

В Вест-Орэндже делались попытки снимать крупным планом. Мы помним, что на Эдисона сильное впечатление произвели «говорящие портреты» Демени. Он распорядился, чтобы Диксон снял подобные фильмы. Самый знаменитый из них известен под названием «Чихание Фреда Отт».

Немногое можно сказать о фильмах других американских изобретателей в 1895 году. Ничего неизвестно о фильмах Ле Роя. Дженкинс и Армат не производили фильмов, а только показывали уже имевшиеся. Латамы отказались от съемок жанровых сцен и показывали бокс в эдисоновской манере. Поль в Лондоне показывал в своем биоскопе сценки, снятые под открытым небом («Дерби в Эпсоме» и др.).

Итак, в фильмах для кинетоскопа из-за их мелких размеров не могли применяться ни массовые съемки, ни крупные планы, ни съемки на натуре. Эти фильмы снимались в студии, где на черном фоне двигались персонажи, одетые в белое. Создатели их обычно ограничивались лишь воспроизведением несложных движений одного человека, вследствие чего эти фильмы весьма напоминали ленты зоотропа, у которых они, возможно, многое заимствовали. И, однако, некоторые «жанровые сценки» уже тогда подготавливали почву для фильмов Люмьера.

Глава IV

ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ ДЕМОНСТРАЦИИ КИНЕТОСКОПА

Действия ученых имеют иногда непредвиденные последствия. Моралисты, борющиеся со злачными местами, какими являются некоторые «кермессы» больших городов, вряд ли представляют себе, что Эдисон, человек, безупречный в личной жизни, был отцом заведений этого рода.

После 1890 года, закончив фонограф для продажи, Эдисон приспособил к нему механизм, благодаря которому аппарат пускался в ход после того, как в отверстие была опущена монета. Это позволило открыть фонографические холлы, в которых один служащий с сумкой мог обслуживать несколько аппаратов и снабжать посетителей монетами. Впоследствии кинетоскопы были также превращены в автоматы и присоединились к фонографам в холлах.

Существовали и другие автоматы, но фонографы и кинетоскопы были главной приманкой заведений, которые в англосаксонских странах назвали «пенки-аркадами», а мы во Франции называем «кермессами».

Эти заведения нового рода привлекали много публики, весьма смешанной. Не случайно продажа автоматов стала одной из отраслей гангстеризма, потому что «пенни-аркады» были не чем иным, как автоматизированными «салунами» (кабачками. — Ред.), дорогими сердцу бандитов Дальнего Запада. Рулетка в них заменялась хитроумными аппаратами, где можно было при удаче удвоить ставку. Что касается «sex-appeal», то там этого было сколько угодно.

С самого начала стереоскоп, по свидетельству Бодлера[97], служил не науке, а удовлетворению совсем иных страстей. Владельцы «кермесс» быстро заметили, что громадные деньги приносили кинетоскопы с вывеской «только для мужчин», в которых хористки приподнимали юбки, танцуя французский канкан. Они заказывали Раффу и Гаммону фильмы подобного же жанра. Эти последние вскоре поставили им «Танец страсти» и «Курильню опиума». Прибыли от кинетоскопов росли, но пуританские муниципалитеты заволновались. Муниципалитет Атлантик-сити даже приказал конфисковать некоторые фильмы. Так что цензура начала действовать еще до рождения кино.

Для съемки своих фильмов Рафф и Гаммон открыли маленькую студию в Нью-Йорке. Здесь был снят знаменитый их фильм «Поцелуй Мэй Ирвин и Джона Райса». Это был первый фильм, где снимались не актеры мюзик-холла или цирка, а драматические актеры — «звезды»[98]. Он был также первым блестящим применением крупного плана.

Действующие лица сняты до пояса. Шиньон в виде бриоши у Мэй Ирвин, высокий воротник и висячие усы у Джона Райса не мешают тому, что сцена дышит наивной, почти животной прелестью и предвещает появление ставших знаменитыми поцелуев в диафрагму.

В 1895 году «Поцелуй» был показан в кинетоскопе, но не вызвал большого интереса. Год спустя он был показан на экране, и, когда люди увидели на сцене этих любовников больших, чем в натуральную величину, произошел скандал. Свидетельством этого являются строки, найденные господином Ремси в одном из передовых чикагских журналов, в котором не гнушался сотрудничать Стефан Малларме.

«Антрепренеры спектакля храбро превысили меру пошлости, на которую когда-либо осмеливались до тех пор.

В последней пьесе, под названием «Вдова Джонс», вспомните поцелуй, которым обмениваются Мэй Ирвин и некий Джон Райс. Ни один из партнеров физически не привлекателен, и зрелище этого взаимного скотства трудно переносимо.

Натуральная величина была бы сама по себе отвратительна своей животностью, но это еще цветочки по сравнению с впечатлением, которое производил подобный акт, увеличенный в пропорциях и повторенный три раза подряд. Это совершенно отвратительно. Весь шарм, если только он есть у мисс Ирвин, исчезает, ее игра становится непристойной и необычайно пошлой. Подобные поступки требуют вмешательства полиции. Непристойность «Живых картин и бронзовых людей» на наших ярмарках меркнет перед этим» («The Chap Bock», 15 июня 1896 г.).

«Кермессы» в конечном счете и есть не что иное, как ярмарки, сведенные до размеров одного заведения, которое помещается в самом посещаемом месте большого города или предместья.

Успех фонографов и кинетоскопов в «кермессах» подал мысль использовать их и в ярмарочных балаганах.

Мода на фонографы на ярмарках была велика и не прекратилась до сих пор. Кинетоскопы же оказались слишком сложными аппаратами для владельцев балаганов.

Во Франции один из них, Малле, демонстрировал некоторое время «французский кинетоскоп», который был, вероятно, подделкой английского, ввезенного в нашу страну Шарлем Патэ.

Шарль Патэ был сыном винсенского колбасника. После обучения у своего отца, у которого он должен был наследовать колбасное заведение, молодой человек, мечтая составить собственное состояние, сбежал в Южную Америку. Он испробовал все ремесла в Буэнос-Айресе, потом заболел желтой лихорадкой, но так и не разбогател. Патэ вернулся во Францию в начале 1894 года и начал в 1895 году продавать аппараты Эдисона владельцам ярмарочных балаганов. Он выписал из Лондона кинетоскоп Поля, которым торговали греки братья Минас (или Папастакиотенипулос). В это время цена «настоящего Эдисона», продаваемого американской компанией, была 1200 франков (12 тыс. франков 1939 г.), что было очень дорого.

В марте 1895 года Патэ предлагает аналогичные аппараты за 800 франков. Американская компания предостерегает клиентов от подделок. Патэ отвечает снижением цен.

В течение лета 1895 года он выпускает в продажу аппараты ценой по 350 франков, имеющие то преимущество, что они снабжены часовым механизмом, который делает ненужным громоздкий аккумулятор. «Фонограф по последней модели с зрительным залом на пятнадцать персон» увеличивает число слушателей и количество барышей, а также позволяет снизить цены.

Этот демпинг фонографов закрепил связи Патэ с греческими коммерсантами Лондона, благодаря чему он стал первым импортером кинетоскопов Поля во Франции, потом конструкторов аппаратов у Жоли. Но Патэ всего лишь несколько месяцев занимался продажей аппаратов, сделанных во Франции, потому что в конце 1895 года успех кинематографа Люмьера наносит смертельный удар аппаратам с окулярами, как раз в то время, когда они начали входить в моду на ярмарках.

Глава V

ТРИУМФ ЛУИ ЛЮМЬЕРА В ПАРИЖЕ

Люмьер взял патент на свой кинематограф 15 февраля 1895 года, но коммерческую эксплуатацию своего аппарата начал только в конце 1895 года.

Все эти месяцы ушли у него на подготовительную работу. В конце 1895 года Люмьер располагает сотней фильмов по 17 метров — стандартная длина пленочной катушки «Эдисон — Кодак». Демонстрация такой катушки длится приблизительно одну минуту благодаря замедленному темпу проецирования. С небольшими антрактами для перезарядки аппарата проекция дюжины фильмов могла занять около получаса.

Люмьер выбрал для представлений маленький подвальчик «Гран кафе» на бульваре Капуцинов, 14, в двух шагах от Оперы, в центре самого элегантного и модного в то время квартала Парижа. Управляющий кафе Борго не знал, что делать с подвалом, роскошно названным «Индийский салон». Этот подвал предназначался для бильяда, но игра на бильяарде в кафе была запрещена. Этот-то зал и был снят за 30 франков в день.

Для первых представлений выбрали рождественскую неделю. Генеральная репетиция состоялась 28 декабря 1895 года. Люмьер и Морис созвали на нее своих сотрудников, вроде Карпантье, научных обозревателей, как Анри де Парвиль, и директоров различных парижских зрелищных предприятий, которых могло заинтересовать изобретение. Среди приглашенных был Жорж Мельес, директор театра Робер-Удэн, в котором показывались фокусы.

20 лет спустя Мельес так описывал этот сеанс: «Мы находились перед маленьким экраном, похожим на те, которые мы употребляли для проекций Мольтени, и спустя несколько мгновений на нем появилась неподвижная фотография, изображающая площадь Бель-кур в Лионе. Немного удивленный, я только успел сказать соседу:

— Так это из-за проекций нас потревожили. Я этим занимаюсь десять лет.

Не успел я закончить эту фразу, как лошадь, везшая телегу, пошла на нас, а вслед за ней — другие экипажи, потом прохожие — словом, вся уличная толпа. При виде этого зрелища мы сидели с открытыми ртами и остолбенелые от удивления, пораженные донельзя.

Потом нам показали «Стену» с облаком пыли, «Прибытие поезда», «Завтрак ребенка» на фоне деревьев, раскачиваемых ветром, потом «Выход с фабрики Люмьера», наконец, знаменитого «Политого поливальщика». В конце представления все были в упоении и каждый спрашивал себя, каким образом могли достигнуть таких результатов?

По окончании сеанса я стал просить господина Люмьера, чтобы он согласился продать мне свой аппарат для моего театра. Он отказал. Тогда я предложил ему 10 тысяч франков, несмотря на то, что сумма эта представлялась мне сверхмерной. Господин Томас, директор музея Грэвен, преследуя ту же цель, предлагал 20 тысяч франков и тоже не получил согласия. Тогда господин Лаллеман, директор фоли-Бержер, который тоже присутствовал на сеансе, поднял цену до 50 тысяч франков. Напрасный труд. Господин Люмьер оставался недосягаемым и добродушно ответил нам: «В этом аппарате таится большой секрет, я не хочу продавать его. Я хочу сам его эксплуатировать».

Мы разъехались восхищенные, но и разочарованные, потому что мы незамедлительно поняли, какие возможности обогащения заключаются в этом новом открытии».

Ответ Люмьера Мельесу — надо думать, что разговор шел с Люмьером-отцом, главой предприятия, — доказывает, что лионские предприниматели не подозревали еще 28 декабря 1895 года об уровне, достигнутом изобретателями в этом направлении, ведь через полтора года повсюду во всем мире был открыт секрет движущихся фотографий, тогда как Люмьер и компания считали себя единственными владельцами секрета и отказывались получить за него 50 тысяч франков (равнозначных полумиллиону франков 1939 г.) и намеревались сами с этого же вечера приступить к эксплуатации своего нового аппарата.

Сборы от первого дня показа были невелики. Они достигали всего 35 франков — только-только для покрытия расходов на помещение.

Но на другой день начался успех. Зеваки, эаинтересованные странным и труднопроизносимым словом кинематограф, решились спуститься в подвал «Гран кафе». Если они и не поняли ничего в механизме проекции, несмотря на объявление на дверях, они вышли оттуда, «разинув рот, остолбенев от изумления». Они возвращались, ведя за собой знакомых. Вечером публика образовала очередь, которая доходила до улицы Комартэн. Вскоре представления стали давать в течение всего дня. В некоторые дни сборы достигали 2500 франков, то есть по 1 франку с места — 20 сеансов в день.

Клеман Морис был директором зала. Главный механик Муассон с помощью Жака Дюкома заправлял аппаратом.

В течение нескольких лет эти же люди, почти не меняя программу, с непременным успехом будут эксплуатировать «Индийский салон». В чем же причина такой необычайной удачи?

Глава VI

КУСОК НАСТОЯЩЕЙ ЖИЗНИ, ИЛИ ПРИЧИНЫ УСПЕХА «ПОЛИТОГО ПОЛИВАЛЬЩИКА»

Предприниматель, желающий выпустить новый предмет потребления, должен обладать капиталом, опытом и знанием торговли, иметь влияние и связи, располагать компетентным персоналом, быть способным создать рекламу.

Но все эти данные, которыми обладал Люмьер, не имели бы никакой цены, если бы сам предмет его производства не соответствовал потребностям и вкусу публики.

У Луи Люмьера было великолепное «чувство публики», и его главное достоинство, может быть, заключалось не столько в том, что он изобрел аппарат, с помощью которого можно было проецировать на экран гораздо лучше, чем с помощью аппаратов его конкурентов, сколько в том, что он снабдил свой кинематограф первоклассным репертуаром, не имевшим равного в мире и обладавшим притягательной силой для публики.

Люмьер, обладая киноаппаратом, который мог снимать в любом месте, был настолько умен, что понял, что его надо использовать не для механического повторения лент зоотропа, а как «машину для воспроизведения жизни».

Он шел непосредственно от семейного альбома. Но с художественным вкусом воскресных фотографов-любителей он сочетал технические навыки великолепного профессионала. Первым фильмом этого капиталиста, гордящегося успехом своей семьи, был, естественно, «Выход с фабрики Люмьер», который убеждал клиентов в значительности предприятий Монплезира, показывая внушительное число служащих. Ворота распахнуты настежь. Впереди идут женщины, затянутые в корсеты, подметая юбками пыль, в шляпах с лентами, подвязанными под подбородком. Потом идут мужчины, большинство с велосипедами. Выходит около 100 человек. Последней прыгает и убегает собака. Потом привратница быстро закрывает ворота.

В июне 1895 года Люмьер поразил участников Конгресса фотографических обществ Франции, показав им через 24 часа после съемки два фильма, отражавших отдельные эпизоды конгресса: «Прогулка участников конгресса по берегу Сены» и «Янсен, беседующий со своим другом Лагранжем, генеральным советником Роны». Можно себе представить удивление и радость моделей, узнавших себя на экране.

Проекционный фонарь Мольтени, применявшийся для демонстрации диапозитивов. Люмьер приспособил его для своего киноаппарата.

Люмьер помнил произведенное впечатление и учел его торговое значение, поручив своим операторам снимать сцены, в которых зрители могли бы себя узнать.

Несомненно, что сюжеты многих лент Люмьера были заимствованы из репертуара кинетоскопа Эдисона. Например, «Кузнец», «Пожар», «Матч бокса», сцены с пожарными.

Но если сюжеты и принадлежат Эдисону, то в претворении их сделан большой шаг вперед. Диксон довольствовался тем, что давал общее представление о пожаре, зажигая бенгальские огни в «Черной Марии»; Люмьер снимал лионских пожарных во время учений и толпу, бегущую за ними, когда они проезжают по улицам. В своем «Кузнеце» Эдисон использовал при постановке черный фон и минимальное количество аксессуаров. Люмьер же снял настоящего кузнеца в кузнице своего завода и, сам того не желая, получил «дымовой эффект», который потрясал и восторгал зрителей. Именно потому, что он понял и использовал возможности своего портативного аппарата, снимая «жизнь как она есть», и благодаря самому выбору сюжетов он создавал «захватывающее ощущение движения, жизни», и фильмы его имели громадный успех во всем мире. На этот счет все свидетельства современников единодушны. Выражение «сама жизнь» и «кусок жизни» не сходят с пера, и эта «жизнь» тем более доходит до сердца зрителя, что дело идет о «маленьких жанровых картинках», которые всем близки и знакомы, например «Кормление ребенка», «Катание на лодке» («Выход из порта Сиота»), «Партия в экарте», в которых было снято семейство Люмьеров.

Анализ этих трех знаменитых фильмов Люмьера делает понятным, что они привлекали зрителей своим добродушием и спокойным благополучием. За вход платили один франк (10 франков 1939 г.). За 20 минут представления зрители с волнением узнавали себя на экране увеличенными и преображенными чудом движущейся проекции; с удовольствием они видели, что им обеспечен полный успех в делах и в конце трудовой жизни их ждет или пенсия за труды, или заслуженная рента.

Луи и Огюст Люмьер, истинные дети своего отца, в результате упорных трудов в 35 лет достигли завидного успеха. Их семейная жизнь — идеал для той публики, среди которой преобладают рантье, мелкие собственники, коммерсанты, промышленники, служащие. На заре XX века эти сценки буржуазной жизни выражали — невольно, без предвзятого намерения автора — сентиментальные чувства и вкусы правящих классов французского общества. Эти типичные национальные черты, характерные для мелких рантье, были в то же время важным фактором интернационального успеха кинематографа Люмьера.

Двумя другими фильмами 1895 года, пользовавшимися большим успехом, были «Прибытие поезда» и «Политый поливальщик». Фильм «Прибытие поезда» был снят на вокзале Вильфранш-сюр-Мер. Паровоз, который, казалось, ехал на зрителя, и клубы пара, наполнявшие воздух, неизменно производили большое впечатление на зрителей. Люмьер в своих фильмах часто пользовался дымовыми эффектами.

«Политый поливальщик» не является шедевром среди фильмов Люмьера, но это был первый сюжетный фильм, в чем лежит залог его успеха. Сценарий Люмьер заимствовал, как нам кажется, из детской книжки: мальчик ищет, чем бы развлечься. Он видит поливальщика и наступает на шланг. Поливальщик не может понять, почему не идет вода. Вдруг струя попадает поливальщику прямо в лицо — это мальчик снял ногу со шланга. Поливальщик в ярости оглядывается, видит мальчика, бежит за ним и наказывает его.

Уже в 1892 году «Ля Натюр» писала о родстве «Историй без слов», которые публиковались такими рисовальщиками, как Гильом и Каран Д’Аш, с сериями картин хронофотографов. Совершенно естественно, что эти карикатуры или народные лубки служили источником, из которого черпали сюжеты авторы первых фильмов.

В 1887 году книготорговец Кантен (Париж, улица Сен-Бернар, 7) выпустил альбом картинок, который имел во Франции огромный успех. Этот альбом был оформлен в стиле лубков «Эпиналя». Известно, что это предприятие создало себе имя, систематически занимаясь, начиная приблизительно с 1840 года, изданием лубков в виде листов, разделенных на квадраты; на каждом листе помещалось шесть картинок, на которых были последовательно изображены главнейшие эпизоды какой-нибудь истории. Этот прием заимствован отдаленно от некоторых живописных примитивов[99] и непосредственно от фламандских лубков XVII и XVIII веков, на которых в маленьких квадратах, размещенных на одном листе, располагались истории святых или ремесленников. В начале XIX века рисовальщик Тепфер из Женевы, как нам думается, впервые стал изображать отдельные детали действий и даже жестов этих персонажей, создавая прекрасные альбомы «Господин Жабо», «Господин Вье-Буа» и т. д. Эти альбомы представляются нам прототипами движущихся рисунков.

Издатель Кантен обновил приемы изготовления лубков «Эпиналя» и взамен наивного и грубого раскрашивания по трафарету стал применять новейшие способы репродукции, более тонкие и разнообразные. Он привлек художников, ценимых культурной публикой, подписывавшейся на те издания, в которых они сотрудничали. Альбом Кантена имел огромный успех, до сих пор его можно отыскать среди старых игрушек, в дачных шкафах многих французских семейств, как память о детстве родителей или дедов.

Один из рисовальщиков альбома Кантена, Герман Фогель, опубликовал гравюру «Поливальщик», родство которой с фильмом Люмьера поразительно. Разница только в том, что здесь дело происходит на улице и кроме поливальщика и маленького шутника участвуют также другие персонажи.

Мы приводим ниже содержание этих девяти рисунков, выпуская эпизоды, касающиеся второстепенных персонажей. Вы можете убедиться, что здесь налицо полностью весь сюжет сценария Луи Люмьера.

«Огюст, прогуливаясь, ищет, чем бы ему позабавиться. Он замечает поливальщика, чей шланг вьется кольцами по улице. Огюст придумал. Он наступает на шланг, и вода перестает течь. Поливальщик изумлен. Поливальщик тщетно пытается установить причину, почему не идет вода. Вдруг струя бьет прямо в лицо поливальщику. — Огюст снял ногу со шланга. Поливальщик в ярости оглядывается — видит Огюста, пытающегося продолжить игру и дразнящего его жестами. Взбешенный поливальщик бросается к Огюсту. Огюст бежит… Огюст получает… заслуженное наказание».

Сюжет остальных 100 фильмов Люмьера 1895 года почти не отличается от только что перечисленных.

Люмьер использовал свой киноаппарат, согласно обычаям любительской фотографии, в своей семье, а также на улицах, пляжах, фотографировал публику, проходящих солдат, пожарных. Простые детские, безыскусственные сюжеты, но они вывели кино из затворничества, в котором его держал Эдисон.

Именно потому, что Люмьер возил свой аппарат всюду — по городам, лесам, полям, запечатлевая ветер, пыль, солнце, экипажи, играющих детей, озадаченных родителей, — он, повторяя выражение современников, «схватывал жизнь на лету» и тем способствовал прогрессу движущейся фотографии. Люмьер сыграл круп-пейшую роль в истории кино не столько потому, что он к хронофотографу Марэ приспособил механизм, подобный механизму ткацкого станка, и перфорированную пленку кинетоскопа Эдисона, сколько потому, что он снял фильмы, предвещавшие комедии, хроники, путешествия. Ведь мы употребляем слово кино (cinéma) как определение нового вида зрелищ, свойственного XX веку, а не как сокращенное обозначение определенного хронофотографического аппарата — кинематографа Люмьера.

Лионский промышленник заслуживает также того, чтобы мы подчеркнули его достоинства как оператора и тот значительный шаг вперед в съемке, который он сделал. Он умеет «кадрировать» освещение — этому помогает объектив с большой глубиной резкости, который он употребляет. Первые планы у него так же четки, как дальние.

Эти смены планов в результате случайного движения толпы уже предвещают монтаж и открывают ему дорогу. Таких эффектов нет в кинетоскопе, их не будет и у Мельеса. А ведь благодаря им у зрителя создается впечатление, что он участвует в действии, что он в толпе, что его того и гляди заденут локтем или сомнут экипажем. Понадобилось еще несколько лет, чтобы поняли всю важность этого процесса и возобновили его применение в более сознательной и развитой форме, которая приведет впоследствии к монтажу — одному из важнейших в настоящее время драматических средств кино.

Глава VII

ЭДИСОН И АРМАТ, ИЛИ ПАВЛИН В ВОРОНЬИХ ПЕРЬЯХ

В начале 1896 года Эдисон, который до тех пор, казалось, был против проекции своих фильмов на экран, вдруг резко изменил точку зрения, и вскоре журналы объявили, что новое чудо должно выйти из лабораторий Вест-Орэнджа — витаскоп Эдисона.

На это решение повлияло некоторое обстоятельство. Доходность «курицы, несущей золотые яйца», которую представлял собой кинетоскоп, внезапно понизилась самым плачевным образом из-за появления на рынке конкурирующего аппарата — мутоскопа, историю которого мы проследим. Мутоскоп, устроенный по принципу перелистывания, был примитивным аппаратом, стоил недорого, давал относительно большие изображения и не требовал дорогостоящих аккумуляторов.

Он поступил в продажу в октябре 1895 года, и, хотя Рафф и Гаммон не потерпели от этого полного поражения, они принуждены были тотчас же снизить фабричную цену своих аппаратов со 100 долларов до 70. Продажа в убыток принимает все более угрожающие размеры, трудности «Кинетоскоп компани» увеличиваются, и в деловых кругах распространяется слух, что она на грани объявления банкротства.

Норман Рафф действительно обеспокоен, как бы дело не дошло до этой крайности. Он пишет отчаянное письмо Джилмору, коммерческому директору Вест-Орэнджа, и побуждает его обратиться к Эдисону с настойчивой просьбой приступить без промедления к выпуску проецирующего аппарата. Но изобретатель отделывался обещаниями; может быть, он не рассчитывал на удачу, может быть, у него было чересчур много других замыслов, касавшихся его железо-рудных предприятий, которые он считал несоизмеримо более значимыми.

В разгар кризиса как спасение, ниспосланное судьбой, директора «Кинетоскоп компани» получили в конце ноября 1895 года письмо, в котором молодой Армат из Вашингтона утверждал, что он создал великолепный проекционный аппарат — фантаскоп — и предлагал продать на него патент.

Джилмор проконсультировался с Эдисоном, который одобрил проекты Раффа и Гаммона. 15 февраля 1896 года «Кинетоскоп компани», дела которой шли все хуже и хуже, купила патент Армата и спаслась таким образом от банкротства.

Но, чтобы извлечь наибольшую выгоду из патента, купленного у молодого Армата, надо было дать изобретению имя Эдисона (хотя он и не принимал участия в создании этого проекционного аппарата), так как его имя было незаменимой торговой рекламой.

Джилмор уговорил ученого, взывая к его здравому смыслу делового человека. И Армат, этот «умный молодой человек», дал себя убедить в том, что ради денег стоит пожертвовать небольшой славой.

Как только было обеспечено молчание Армата, единственного легального владельца патента, взятого им вместе с Дженкинсом, Рафф и Гаммон объявили в прессе о том, что новое чудо — витаскоп Эдисона (так стали называть фантаскоп) — является продуктом гениального мозга чародея из Вест-Орэнджа. 3 апреля 1896 года представители прессы прибыли в мастерские, чтобы присутствовать на первом закрытом представлении.

Две недели спустя, в понедельник 20 апреля, один из крупнейших мюзик-холлов Нью-Йорка объявил в своей программе между Альшанским, русским клоуном, и мосье и мадам Дюкре-Жеральдюк, французскими куплетистами, последнее чудо Томаса Эдисона — витаскоп.

Программа указывала, что будут показаны фильмы по следующему списку:

«Волны моря»

«У парикмахера»

«Танец с зонтиком»

«Шуточный бокс»

«Доктрина Монро»

«Матчи бокса»

«Виды Венеции с гондолами»

«Император Вильгельм II делает смотр войскам»

«Танец змеи» (Аннабель)

«Танец бабочки» (Аннабель)

«В баре»

«Свободная Куба»

Большая часть этих фильмов — фильмы кинетоскопа Эдисона. Фильмы «Доктрина Монро» и «Свободная Куба», очевидно, производства Раффа и Гаммона. Большой успех выпал на долю «Волн моря», снятых в Англии Полем. Так же как в Париже, зрительницы первых рядов инстинктивно отодвигались назад, чтобы не замочить подол.

Сенсационный успех внушил молодому театральному королю, американцу Чарлзу Фроману, мысль о том, что театральные декорации в будущем смогут быть заменены фильмами. Эту свою мысль Фроман изложил так:

«Неподвижные деревья, волны, которые чуть поднимаются и тут же опускаются, — все условности нашего театрального оформления должны теперь исчезнуть, потому что мы располагаем способом создать иллюзию подлинных вещей. Мертвые аксессуары должны покинуть сцену».

Пророчество это не сбылось даже и через полстолетия.

Успех представления в мюзик-холле «Костер и Байал» был весьма значителен, и концессии, обеспечивающие право пользования витаскопом в определенном районе, сильно поднялись в цене почти во всех американских штатах. Одним из главных покупателей был значительный концерн мюзик-холлов «Кейт», который ввел этот аппарат в Бостоне и во многих городах Среднего Запада.

Но во многих американских штатах Дженкинс приступил к эксплуатации фантаскопа, одним из основных изобретателей которого он являлся. Витаскоп же был всего-навсего легальной подделкой фантаскопа. Аппарат Дженкинса имел успех на Юге, в особенности в Новом Орлеане, где Рафф и Гаммон еще не продали свои права. В Чикаго же он потерпел фиаско, столкнувшись с конкуренцией витаскопа, что послужило причиной следующего бесцеремонного высказывания в «Чикаго ивнинг джорнэл»:

«Наконец-то надоевший всем фантаскоп сошел с рекламных афиш. Вот это был провал! Публика освистывала его два вечера подряд! Настоящая катастрофа. Этот аттракцион угрожал свести на нет всю программу».

Но на Юге, в Новом Орлеане, Дженкинс с успехом продолжал эксплуатацию своего фантаскопа. В Чикаго же он потерпел фиаско, столкнувшись с конкуренцией витаскопа.

Во время представления аппарат Дженкинса отказал. Этот провал в городе, где он мог бы иметь большой успех, окончательно погубил его. Виновником провала был представитель «Рафф и Гаммон», подкупивший механика, который согласился сорвать представление. Дженкинс не надолго удержался в кино. В 1898 году он потерпел неудачу с аппаратом, снабженным 20 объективами, и после этого перестал заниматься движущейся фотографией, хотя и прожил до 1924 года.

Конкуренция американских кинофирм была уже и тогда жестокой и безжалостной. Но это были лишь цветочки. Десятью-пятнадцатью годами позже война патентов, а также борьба с независимыми разыгралась с еще большей жестокостью и бесчестностью.

Эдисон с успехом демонстрировал витаскоп, изобретенный другим, он мог без труда одержать победу над соперником, не имеющим средств и связей, но, когда он столкнулся с фирмой Люмьеров, уже всемирно известной и продемонстрировавшей аппараты и, главное, фильмы несравненно лучшего качества, чем его, ему тоже пришлось туго.

Эдисон был побит Люмьером не только в Европе, но даже в США.

Глава VIII

ПОБЕДЫ ЛЮМЬЕРА НАД ЭДИСОНОМ

В то время как Томас Эдисон, приобретая патент Армата, стал в силу контракта изобретателем витаскопа, Луи Люмьер после успеха в Париже начал приводить в исполнение план, разработанный им еще в 1895 году. Он набирает киномехаников дюжинами и бросает их на завоевание тех стран, где, по его мнению, эксплуатация кинематографа может быть прибыльной.

Для их экипировки инженер Карпантье пустил в производство, как и было предусмотрено, 200 аппаратов.

Промио, один из первых киномехаников Люмьера, рассказывает в своих воспоминаниях, цитируемых г-ном Куассаком:

«Мне посчастливилось присутствовать в июне 1895.года на первом киносеансе, данном в Лионе г-ном Люмьером на открытии Фотографического конгресса, и я приложил все усилия, чтобы меня представили Огюсту и Луи Люмьерам. Благодаря посредничеству г-на Паскаля, с которым я был знаком по Мартиньеру, я имел честь поступить на службу к этим господам в начале 1896 года. Сначала я познакомился с новым аппаратом, потом мне было поручено обучать новый персонал, набираемый для отправки в филиалы, которые создавались во Франции и за границей.

Феликс Месгиш, который окончил срок своей службы в зуавах, также был нанят в качестве киномеханика 5 января 1896 года, и Люмьер обратился к нему со следующим предупреждением:

«Знаете ли, мы ведь предлагаем вам занятие без всякого будущего — это нечто вроде профессии ярмарочного балаганщика. Вы будете заняты 6 месяцев или год, а может быть, и того меньше…».

Люмьер в 1895 году, так же как и Эдисон, не верит в продолжительность моды на кино. Он боится, что после нескольких недель успех, вызванный любопытством, истощится. Ему кажется, что он создал всего-навсего новое оптическое зрелище, которое надоест публике после того, как она несколько раз увидит оживший экран. И, поскольку он не верил в продолжительность успеха, он торопился немедленно и всесторонне использовать кинематограф. Нужно было извлечь из него все возможные выгоды, пока не спала волна любопытства.

Фирма «Люмьер» имела во всех концах света представителей и комиссионеров для продажи своих фотографических товаров. Все они были тотчас же предупреждены и начали переговоры с импрессарио. Завоевание Европы кинематографом осуществлялось в темпах, достойных кампаний Наполеона.

17 февраля Люмьер одерживает триумф в Лондоне в театре «Эмпайр», который является ключом к целой сети мюзик-холлов. Он опережает Поля на добрых две недели в его собственной стране. 29 февраля его аппарат уже в Брюсселе.

Коронованные особы превращались в рекламных агентов. Кинематографу Люмьера аплодировали в феврале в Лондоне герцог Коннаут, в апреле в Вене император Франц-Иосиф, в Мадриде испанская королева, в июле в Санкт-Петербурге императрица Александра, в августе в Стокгольме король Оскар, в Бухаресте румынский король, в Белграде последний Обренович и т. д.

В течении весны и начала лета Италия, Германия, Швейцария и США были побеждены. Вскоре киномеханики доберутся и до таких отдаленных стран, как Япония, Австралия, Мексика и Индия. В течение 1896 года, в то время как Египет, Палестина, Дания, Португалия, Норвегия и т. д. аплодировали кинематографу, киномеханики посетили также провинциальные города Франции: Лион (25 января), Бордо (18 февраля), Нанси, Шалон-сюр-Марн, Макон, Марсель, Тулузу и т. д.

Люмьер применял несколько иную систему коммерческой эксплуатации, чем Эдисон в торговле кинетоскопами. Он не продавал аппаратов, он продавал спектакли. Он поставлял своим концессионерам киномехаников, кинематографические фильмы, а те в обмен должны были отдавать Люмьеру 50 процентов валовой выручки. Киномеханик оплачивался концессионером, но он был обучен на фабрике Люмьер и в конечном счете от нее и зависел, так как он был заинтересован в продолжении работы после истечения текущего контракта. Киномеханик ни под каким видом не должен был расставаться с аппаратом, который был собственностью Люмьеров и принцип действия которого держался в секрете.

Некоторые киномеханики являлись одновременно и операторами. Пользуясь своим пребыванием за границей, они снимали новые фильмы, которые сначала показывали на месте, а потом отсылали в Лион для включения их в каталоги фирмы.

За пределами Франции кинематограф в течении некоторого времени, как правило, не показывался в специальных залах, вроде «Индийского салона» или маленького Лионского зала. Его показывали в виде аттракциона в мюзик-холлах, где он обычно являлся гвоздем программы. Номер длился 20, самое большее — 30 минут. Показывали 10–12 фильмов, иногда в сопровождении комментатора или рассказчика. Притягательным элементом были местные фильмы, снятые на улицах того города, где давалось представление.

Сама съемка этих фильмов была рекламой. Оператор устраивался на самой людной улице и принимался крутить ручку аппарата. Вокруг него собиралась толпа. Сотни зевак проталкивались в первые ряды, надеясь, что их снимут. В действительности у них было мало шансов «сняться», так как во время этих рекламных съемок операторы довольно часто крутили ручку аппарата вхолостую.

На другой день публика спешила на сеанс в надежде увидеть себя на экране. Некоторым из них это удавалось, и они приходили вместе с друзьями и на следующие сеансы. Этот род зрелищ имел еще и то преимущество, что показывал известные всем пейзажи и тем убеждал публику, что речь шла не о фокусах, а действительно о движущейся фотографии. В некоторых странах зрителям предлагали пройти за экран, чтобы убедиться, что там нет актеров или каких-нибудь приспособлений. В скептически настроенной Америке этот обычай сохранялся довольно долго.

На завоевание этой самой Америки в мае 1896 года отправился Промио, потом другие операторы, и в их числе Месгиш. Они ехали во исполнение контракта, подписанного Люмьером с мюзик-холлом Кейта[100], главным залом сети мюзик-холлов, которая, как мы уже видели, эксплуатировала витаскоп в штатах Среднего Запада.

Первое, представление кинематографа в Америке состоялось 18 июня 1896 года, то есть два месяца спустя после витаскопа.

Промио и Месгиш пишут, что успех был колоссальный. Возможно, что пионеры кинематографа Люмьера несколько преувеличивают горячность оказанного им приема. Однако не подлежит сомнению, что французский аппарат далеко превзошел витаскоп Эдисона. Несмотря на престиж великого изобретателя, успех его аппарата длился всего несколько месяцев, в то время как успех его соперников продолжался 2 года и прекратился только из-за целого ряда неудач и ошибочных маневров.

Ничто не показывает так ясно победу, одержанную Люмьером над Эдисоном, как прием, оказанный обоим аппаратам в Лондоне. Аппарат Эдисона не имел в Лондоне и Париже никакого успеха.

Англия — нейтральная страна, в которой два изобретателя сталкиваются, и нам посчастливилось почерпнуть сведения об их соперничестве из документов той эпохи, которые оставлены представителями Вест-Орэнджа.

Престидижитатор и фокусник Трюи, личный друг Антуана Люмьера, по поручению этого последнего организовал спектакли в Англии и получил концессию на аппарат. Один из партнеров знаменитой «Партии в экарте» был интернациональной звездой мюзик-холла. Благодаря личным своим качествам, а также тем связям, которыми располагал в театральном мире, он продал «Ампир» номер «Кинематограф», который длился 17 минут, получив за него 300 фунтов стерлингов, что, по восторженным подсчетам господина Промио, от которого мы заимствовали эти цифры, составляет 100 франков золотом (или 1000 франков 1939 г.) за каждую минуту спектакля.

Вест-Орэндж стремился ознакомить с витаскопом Англию. Рафф и Гаммон отправили туда повсеместно знаменитого жонглера Поля Санкевалли, который прибыл в Лондон с миссией продать права на пользование витаскопом в Европе за сумму не меньше 25 тысяч долларов (что составляет один миллион франков 1939 г.).

Но жонглер, прибыв в британскую столицу, обнаружил там два действующих предприятия, которые уже показывали с большим успехом движущиеся картины, вследствие чего он не смог найти покупателей на витаскоп. Его письма обеспокоили Раффа и Гаммона, которые подумали, что Санкевалли оказался небрежным или малоспособным, и послали в Лондон одного из своих агентов, Чарлза Уэбстера, с одним из первых витаскопов, выпущенных в Вест-Орэндже.

Уэбстер прибыл в Лондон 1 мая 1896 года и тотчас же написал Раффу и Гаммону следующее письмо, которое является неопровержимым доказательством превосходства кинематографа над витаскопом:

«Я еще не успел собрать витаскоп, а господин Санкевалли уже пригласил меня пойти посмотреть кинематограф, который показывают в «Ампире». Я должен сказать, что был поражен столь хорошими результатами. Но, само собой разумеется, я не подал виду господину Санкевалли».

Даже в Америке ленты кинематографа нанесли витаскопу тяжелый удар. Рафф и Гаммон стали получать от своих концессионеров почти оскорбительные письма, требующие немедленно фильмов лучшего качества. Рафф и Гаммон поняли грозившую им опасность и поторопились воспользоваться фильмами Люмьера, включив в свой каталог «Парад конной полиции в Нью-Йорке», «Гералд Сквер», «Прибытие экспресса из Блэк Даймонда» и пр. Но было уже поздно. Публика требовала кинематографа.

В ноябре 1896 года Вест-Орэндж продал во всем мире не больше 25 аппаратов. А кинематограф уже 22 недели демонстрировался в театре Кейта. Бюро агентства Люмьера в Нью-Йорке выросло, концессионером стал Уильям Фримэн, помощником его вскоре стал француз Лафон. Заказы поступали отовсюду, и концессионеры требовали из Франции все новых и новых киномехаников и фильмов. Прошел слух, что Эдисон отказывается от витаскопа.

Таким образом, лионскому промышленнику всюду сопутствовало счастье; за полгода его аппараты распространились во всем мире. Но их господство оказалось еще более эфемерным, чем империя Александра Македонского. Мы увидим дальше, что конкурентам Люмьера было достаточно трех месяцев, чтобы окончательно вытеснить кинематограф из США.

Глава IX

КОНКУРЕНТЫ ЛЮМЬЕРА И КАТАСТРОФА НА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОМ БАЗАРЕ

Мы видели, что успех Люмьера в «Гран кафе» — поскольку он показал, что проекция движущихся фотографий выгодное дело, — вызвал большой урожай патентов на проекции всех видов.

Вернер, Патэ, Жоли, Гомон, Мельес — все предлагают новые аппараты.

Жоли, который объединился с Норманденом для производства аппаратов, предложил летом синематограф, один из хороших аппаратов того периода. Таким же был и гэлиосинеграф оптика Эрмажи (маленький, прочный, компактный, сводящий на нет мигание изображений, делающий натурные съемки и проецирующий их). Таков и витаграф других оптиков, Клемана и Жиль-мера (не рвет пленку, работает без перебоев, не приходит в негодность после нескольких дней употребления).

Больные, пробующие новое лекарство и читающие на этикетке: «Наше средство, созданное по новым рецептам, не утомляет желудок», — косвенно подготавливаются к коликам и спазмам, которые их ожидают. Таким же образом, основываясь на рекламах первых киноаппаратов, можно заключить, что они рвали пленку, давали мигающую проекцию, плохо кадрировали изображение и портились после нескольких недель или месяцев употребления.

Проблема передачи движения считалась тогда основной, ибо было очень трудно добиться 20 остановок и пусков пленки за одну секунду. Все аппараты, и в том числе кинематограф Люмьера, рвали пленку после нескольких прокручиваний ее. Но эту проблему было легче решить, чем избавиться от миганий при проецировании.

Если таковы были недостатки аппаратов Люмьера, можно себе представить качество аппаратов, продававшихся владельцам ярмарочных балаганов. Они быстро портились, вызывая негодование зрителей и тех, кто надеялся на них нажиться. Мода на кино начинает падать всего год спустя после первых его успехов. Тем более что сюжеты без конца повторяются.

И это не только на ярмарках. В Париже тоже, несмотря на то, что иностранцы и провинциалы продолжают наполнять «Индийский салон», несмотря на успех фильма фотографа Пиру (причины которого мы увидим дальше), упадок кино уже намечается весной 1897 года; произошедшая катастрофа ускорила его.

Каждый год в Париже устраивался Благотворительный базар — один из элегантнейших праздников сезона. В мае 1897 года он открылся в специально выстроенном павильоне на улице Жан-Гужон, около Елисейских полей, на пустыре. Фирма «Жоли — Норманден» устроила кино в уголке Базара. Это был зал, в который вела вертящаяся дверь, — предназначенный главным образом для детей и молодых девушек, — еще одно доказательство упадка движущихся фотографий.

Поскольку электричество еще было мало распространено во Франции, для передвижных киноаппаратов употребляли не дуговые лампы, а различные приспособления, самым удобным из которых была эфирная лампа.

К вечеру в самый разгар праздника эфирная лампа в кино погасла. Неумелый оператор открыл горелку и неосторожно поднес зажженную спичку к еще не остывшей лампе. Пары эфира, находившиеся под давлением, воспламенились, и длинный язык пламени зажег расположенную напротив палатку — гостиницу «Кот в сапогах». Через две минуты весь базар пылал.

Началась невероятная паника. Мужчины из самых знатных родов Франции пробивали себе дорогу, палками отгоняя женщин и детей. У единственного выхода образовалась давка, и павильон стал ужасающим крематорием. Хладнокровие и мужество двух-трех служащих, среди которых был повар Голери, спасло, однако, несколько десятков жизней.

Знатнейшие дамы французской аристократии во главе с герцогиней д’Алансон сгорели заживо, и в их смерти обвинили кино. В действительности пламя эфирной лампы было искрой, поднесенной к бочке с порохом, созданной неосмотрительностью организаторов базара, но это не помешало обществу отныне смотреть на движущуюся фотографию как на развлечение, крайне опасное.

К тому же, можно ли долго уделять внимание жестикулирующим фотографиям? После того как их уже видели раза два и поговорили о них в двух-трех салонах, зачем к ним возвращаться? Только наивные и неграмотные люди могли получать удовольствие от таких примитивных сеансов. Таким образом, пожар на базаре только ускорил эволюцию, подчеркнул свершившийся факт.

В конце 1897 года кино в полном запустении. Провинциалы посещают два-три нерегулярно действующих заведения на бульварах. И на празднествах в маленьких городках последний отряд владельцев ярмарочных балаганов с упрямством пытается эксплуатировать аппараты, в которые вложено столь много надежи и денег, что просто-таки немыслимо отказаться от них, после того как они были в употреблении всего лишь несколько месяцев.

Так, например, в течение лета 1897 года на ярмарке в Туре было еще два кинематографа: «Грассо-Камби» и «Гренье». Но оба эти заведения существовали главным образом тем, что демонстрировали новый научный аттракцион, который они ввели, — «Х-лучи», — что вызывает их соперничество с Марини, который предлагает вниманию публики «Х-лучи и зрелище человеческих внутренностей». Таким образом, в Туре в тот период, когда произошла катастрофа на базаре, «Х-лучи» уже вытеснили кинематограф. Это показывает, что движущиеся фотографии были еще не спектаклем, а всего лишь научным аттракционом. В тот же период слух об открытии Маркони отразился в статьях «Индустриель форен», где дискутировался вопрос, какую выгоду может принести показывание TSF. Вскоре она и впрямь появляется в некоторых заведениях наряду с «Х-лучами» и кино. Владельцы ярмарочных балаганов показывают движущиеся фотографии, удивительное творение науки, подобно тому как они до этого показывали через специальные окуляры восковые фигуры, изображающие войны и преступления — эти чудовищные порождения современного человеческого общества.

На ярмарках успех кино поддерживается с помощью метода, всегда удававшегося Люмьеру. Владельцы аппаратов снимают местные виды и привлекают этим публику, жаждущую увидеть себя на экране. К этому времени относятся первые «выходы из церкви», «игроки в мяч», «воскресные гулянья» и пр., которые еще долго будут в моде и помогут ярмарочному кино выйти из тяжелого кризиса.

Этот кризис, ускоренный катастрофой на базаре, но который наступил бы и без нее, представляется скорее правилом, чем исключением в истории изобретений. Мы видели, как волшебный фонарь, в 1680 году развлекавший принцев и кардиналов, 50 лет спустя стал презренной игрушкой детей и народа. Фонограф Эдисона, поражавший академиков, потом почти исчезает из обращения после кратковременного успеха; 10 лет спустя он возродился, но уже для ярмарочной публики. Понадобилось еще 30 с лишним лет, чтобы он завоевал вновь уважение культурной публики. Мы можем умножить эти примеры.

Несовершенство аппаратов 1896–1897 годов, плохое качество проецирования сыграли большую роль в упадке кино. Но мы увидим дальше, что плохой репертуар — не считая фильмов Мельеса, все другие фильмы были однообразны и низкого качества — довершил дискредитацию нового изобретения.

Глава X

ПОЯВЛЕНИЕ АМЕРИКАНСКОГО БИОГРАФА И КОНЕЦ ВИТАСКОПА ЭДИСОНА

В начале лета 1895 года Диксон порвал с фирмой «Латам» и изъял 25 тысяч долларов, которые он вложил в это предприятие. На эти деньги он решил основать общество для коммерческой эксплуатации нового аппарата с окуляром (вроде кинетоскопа), который он придумал и который назвал мутоскоп.

Мутоскоп — толстая тетрадь с фотографиями, наклеенными на картон, помещенная за увеличительным стеклом. Опускают монету и поворачивают ручку, которая, автоматически перелистывая фотографии, приводит их в движение. Зрелище длится меньше минуты, но картинки значительно крупнее, чем в кинетоскопе.

Первые мутоскопы были пущены в продажу в октябре 1895 года. Аппараты были недороги, приводились в движение ручным способом, они не нуждались в специальных осветительных приборах, и, наконец, они были так прочны, что еще в 1939 году в парижских «кермессах» действовали американские мутоскопы, изготовленные в 1900 году, с грязными, потертыми и разорванными фотографиями, которые можно было поглядеть за 2 су.

Аппарат, который был так ловко задуман и в котором были устранены все недостатки кинетоскопа, имел большой успех у владельцев «пенни-аркад». И этот успех чуть не привел к краху «Кинетоскоп компани», которую Диксон тщетно пытался выручить.

После этой неудачной попытки изобретатель решил сконструировать аппарат для проецирования на экран, который сохранил бы все основные особенности его аппарата для съемки, и в том числе широкую пленку, которая, как он думал, обеспечит более крупную проекцию на экран. Эта машина была названа биографом, и патент был взят на имя Германа Касслера, который участвовал в ее создании, чтобы не раздражать Джилмора и Эдисона, питавших злобу против бывшего директора «Комнаты № 5».

Но это был дорогой аппарат, который годился только для больших театров, где он мог заменить еще более дорогостоящие сенсационные номера.

Первые сеансы биографа состоялись 12 октября 1896 года в Нью-Йорке в большом театре «Гаммерштейнс Олимпиа мюзик-холл». Было показана 12 фильмов, изготовленных по рецепту Люмьера, и два из них, пользовавшиеся наибольшим успехом, были сняты в честь виднейших представителей государственного совета — Чаннинга, П. Микса и Артура Мак-Кинли.

По одной из линий группы Гарриман курсировал скорый поезд «Эмпайр стэйт экспресс». Его-то и снял Диксон на повороте, что сделало еще более внушительным стремительное движение поезда на зрителей. Этим он оказал услугу Миксу и в то же время создал фильм, соперничающий с «Прибытием поезда» Луи Люмьера. Снимки Диксона были лучшими для того времени в этом жанре, и они прославились на весь мир.

Другим фильмом, пользовавшимся успехом, была серия сцен, снятых в доме у Мак-Кинли — тогда бывшего кандидатом в президенты. Мак-Кинли снят на пороге своего дома читающим бумаги, поданные ему секретарем. Потом он принимал делегацию избирателей, и, наконец, — первая робкая попытка монтажа: фильм заканчивался развевающимся по ветру американским флагом. На премьере семь лож были заняты членами республиканского Национального комитета, которые неистово аплодировали своему кандидату. Толпа осаждала театр Гаммерштейна во время всей избирательной кампании, и успех еще более увеличился, когда 3 ноября «человек с Уолл-стрита» (Мак-Кинли) громадным большинством победил на выборах кандидата Бриана.

Успех биографа покончил с витаскопом, подобно тому как год назад мутоскоп убил кинетоскоп. В начале ноября Эдисон предоставил Раффу и Гаммону выпутываться, как им заблагорассудится, стал вместо витаскопа выпускать проецирующий кинетоскоп, который продавали кому угодно. Это пару-шило установленную с согласия Вест-Орэнджа систему территориальных преимуществ.

Не надо забывать, что с коммерческой точки зрения Эдисон с самого начала своей карьеры был торговцем аппаратами. На собственном опыте (в частности, в вопросе с лампой накаливания) он убедился, что гораздо выгоднее организовывать производство тех аппаратов, которые он изобретал, чем довольствоваться прибылью от патентов. В большинстве случаев процессы по утверждению приоритета съедают предоставляемые ими барыши.

Осведомленность в подобном положении вещей внушила Джилмору, коммерческому директору Вест-Орэнджа, некое изречение, которое он любил повторять: «К черту патенты! Дайте мне аппараты!» — что не следует, однако, понимать буквально. Джилмор был не прочь брать патенты тогда, когда это позволяло ему организовывать промышленное производство, так как эти патенты предоставляли предприятию монопольное право на семнадцать лет производить данный вид оборудования в Соединенных Штатах.

Таким образом, Джилмор мог бы благодаря патентам обеспечить Вест-Орэнджу абсолютную монополию производства в Америке проекционных аппаратов, негативной пленки и тиражирования позитивных копий. Это дало ему возможность учредить кинематографический трест, который на законном основании существо-вад до 1908 года, а после этой даты имел такие преимущества перед своими конкурентами, что фактически его монополия продолжалась и дальше. Патенты обеспечивали почти абсолютное владение нарождающейся индустрией, иначе говоря, миллионами долларов.

Не отдавая себе полного отчета в том, какое необычайное будущее ожидает движущиеся фотографии, Джилмор и Эдисон смутно его предугадывали и потому хотели в ближайшем будущем обеспечить свои предприятия такими правами, которые бы не на бумаге, а на деле предоставили бы им на американской территории обладание всеми студиями, фабриками, печатающими тиражи прокатных копий, фабриками, производящими аппараты, и т. д.

Но, чтобы добиться такого куша, надо было воздерживаться от сомнительных начинаний, а вита-скоп, который в коммерческом отношении являлся поражением, сулил в будущем большие затруднения, потому что Армат и Дженкинс могли, в случае если бы это предприятие оказалось прибыльным, потребовать неумеренную долю барышей или возбудили бы процессы, которые потребовали бы больших затрат.

Вот почему Эдисон отрекся от незадачливого витаскопа и, рассудив, что система территориальной монополии имеет смысл только на самом начальном этапе внедрения изобретения, который уже позади, в ноябре 1897 года выпустил в продажу свой новый проектор, выдав его за видоизменение того аппарата, на который он взял патент еще в 1891 году. Он не взял даже патента на улучшение, для того чтобы утвердить несомненный приоритет в Америке проецирующего кинетоскопа, теоретически изобретенного им в 1891 году. Он поступил таким образом для того, чтобы в дальнейшем преследовать Армата и Дженкинса как плагиаторов.

Первые месяцы продажи были обнадеживающими. Но охлаждение к кино, которое с 1897 года началось в Америке, как и в Европе, повлияло на торговлю. Между 1896 и 1900 годами Вест-Орэндж продал, пожалуй, не больше 200–300 аппаратов. Несомненно, эта неудача показала Джилмору, что недостаточно обладать монополией на аппараты, надо владеть еще монополией на съемку и тиражирование фильмов. И это побудило его развязать, начиная с 1897 года, ожесточенную «войну патентов», которую мы рассмотрим дальше и в которой биограф был его главным противником.

Биограф после своего успеха в Америке перекочевал в Европу. Весной 1898 года Эжен Лост привез новый аппарат в Лондон, где он получил самый благоприятный прием (и принес большую прибыль).

В сентябре 1897 года биограф был показан в Парижском казино. Он был объявлен с большой помпой как гвоздь программы. Успех, которым он пользовался, показал, что пожар на Благотворительном базаре не совсем отвратил светское общество от кино. Лост приукрашивал свои проекции, расцвечивал их с помощью призм и цветных стекол. Наконец, в Лондоне в начале 1897 года в «Кристалл-паласе» он показал проекции на гигантском экране; это получило такой резонанс, что Франциск Сарсэ, тогда очень известный журналист, посвятил этому событию фельетон в «Тан».

Благодаря удачному дебюту и могуществу компании, которая финансировала производство американских биографов, в течение многих лет он сделался постоянным номером в программах больших мюзик-холлов Лондона, Парижа, Брюсселя, Амстердама, Берлина, Санкт-Петербурга, Милана, Мадрида и т. д. В конечном счете он стоил дешевле, чем международные аттракционы. Но он годился только для первоклассных залов, а таких было всего несколько десятков во всем мире. В этих мюзик-холлах после шумихи первых успехов он занял прочное место последнего номера, который дают в конце программы, когда публика начинает уходить, гремя стульями. Но, несмотря на то, что он занимал последнее место в программе, американский «биограф напоминал богатой и культурной публике, что кино — не только ярмарочное развлечение для детей и простого народа.

Длительный успех аппарата, изобретенного Диксоном, помог движущейся фотографии пройти через самый тяжелый период ее истории и подготовил ее возрождение.

Глава XI

АМЕРИКАНСКИЕ ПИОНЕРЫ КИНО (1896–1897)

Не один Эдисон в 1896 году предлагал публике свой проецирующий кинетоскоп. Майор Латам тоже пытался продавать аппарат, который он назвал сначала эйдолоскоп, потом биоптикон. В Чикаго Эмет в сообществе со Спуром создали аппарат, который был назван магнископ, Хоуэс — аниматоскоп.

Владелец бродячего кино Поп Рок был утвержден концессионером Эдисона и объединился с ловким молодым человеком Стюартом Блэктоном, который начал как карикатурист в большой газете «Ивнинг уорлд». Этому карикатуристу, недавно прибывшему из Англии, однажды поручили отправиться в Вест-Орэндж и набросать портрет Эдисона. Изобретатель принял молодого человека, он ему понравился, и Эдисону пришло в голову пригласить его в «Черную Марию» и заснять рисующим. Фильм «Стюарт Блэктон — художник «Ивнинг уорлд» имел некоторый успех и, по-видимому, вызвал подражание у Мельеса и Люмьера. Это относится, очевидно, к концу 1895 года.

Молодой Блэктон пришел в такой восторг от движущейся фотографии, что в конце концов посвятил себя ей и в ноябре 1896 года вместе со своим другом Смитом купил за 225 долларов один из проецирующих кинетоскопов, выпущенных в продажу Эдисоном. Но молодых людей не удовлетворяли бывшие в продаже фильмы, поэтому они приспособили аппарат Эдисона для съемки и назвали его витаграф. Их первым фильмом, снятым в 1897 году, был «Вор на крыше», о котором мы еще будем говорить и который открыл собой целую серию фильмов.

Когда молодые люди объединились потом с Поп Роком, акционерное общество, которое они назвали «Вайтаграф», по имени своего аппарата, стало одной из влиятельнейших американских кинофирм до войны 1914 года.

Одним из первых купил проецирующий кинетоскоп давнишний ярмарочный балаганщик Телли, который создал в Лос-Анжелосе «пенни-аркад» под названием «Эдисон-холл», где он демонстрировал фонографы производства Вест-Орэнджа. Но экран представлялся ему спорным новшеством, во всяком случае, мало применимым к нуждам «кермесс». Ему пришла мысль проецировать фильмы за перегородкой своего заведения. Проделанные в перегородке дыры предоставлялись в распоряжение зрителя за 15 центов. Таким образом, он превратил проецирующий кинетоскоп в аппарат с окулярами. Эта форма кинозрелища долгое время оставалась единственно известной в калифорнийском городе, одному из предместий которого — Голливуду — предстояло столь блестящее будущее.

Эдисон невольно создавал вокруг себя конкурентов. Так, например, молодой Уэбстер, которого фирма «Рафф и Гаммон» направила в Лондон, чтобы активизировать там продажу витаскопа, настолько заинтересовался кино, что по возвращении домой в 1896 году объединился со старым сотрудником Вест-Орэнджа Куном (жена которого раскрашивала от руки фильмы танцовщицы Аннабель). Они основали «Интернейшнл филм компани», которая специализировалась на импорте европейских фильмов и продаже аппарата, носившего название интернациональный проектоскоп.

Именно в этой фирме в 1896 году впервые выступил в качестве оператора только что освобожденный от военной службы Эдвин С. Портер, а одновременно с ним — бывший ярмарочный чревовещатель и торговец медикаментами Генри Даниэльс. Весной 1897 года молодые люди прокатили интернациональный проектоскоп по Караибскому морю, побывали на Ямайке и дали представление в присутствии самого президента республики Коста-Рика. Портер счел удобным принять имя Томаса Эдисона-младшего, возможно, стремясь обеспечить себе президентские милости. Однако это не помешало президенту Коста-Рики на другой же день после сеанса посадить его в тюрьму за то, что он не дал пушечных выстрелов, обязательных в этой республике перед всяким театральным представлением. Впрочем, Томас Эдисон-младший был быстро освобожден и продолжал путешествие, которое было плодотворным. Затем от того же общества он проделал турне по Канаде вместе с дрессированными собаками и рекламировал кино, пока не стал в конце 1897 года оператором кабинета восковых фигур Холлемена в «Эден-музее», где действовал кинематограф Люмьера или его имитация.

Два старых сотрудника Латама, Тильден и Ректор, сохранили после распада «Кинетографи эксибишни компани» в 1895 году исключительное право на съемку матчей знаменитого боксера Корбетта. В конце 1895 года этот чемпион должен был встретиться с Фитцсим-моном, и этот матч в спортивном мире считался величайшим событием сезона.

Тильден и Ректор, которые рассчитывали снимать матч на месте, а не воспроизводить в студии, заказали в Вест-Орэндже, с которым они оставались в хороших отношениях, четыре громадных киноаппарата, каждый из которых содержал несколько сотен метров пленки. Джилмор согласился выполнить этот заказ.

Все было готово для съемки фильма, который предназначался для кинетоскопа, когда разразилась сильнейшая пуританская кампания против жестокости бокса, в результате чего матч был запрещен федеральными властями.

Только в феврале 1896 года в Мексике встретились, наконец, Корбетт и Фитцсиммон. Тильден и Ректор были на месте со своими гигантскими аппаратами, но плохая погода помешала им снять матч, и они должны были утешиться тем, что сняли бой быков.

Эта неудача поссорила Тильдена и Ректора с Вест-Орэнджем. Но они не хотели потерять деньги, вложенные в дело. В ожидании матча-реванша они совершенствуют свои аппараты, называют верисконами и начинают использовать их для съемки коротеньких фильмов. Так, они снимают уличные сценки в Нью-Йорке и некоторые эпизоды предвыборной борьбы между Мак-Кинли и Брианом. Любопытная деталь: они случайно сняли в толпе карманника на месте преступления, и его затем задержали в тире. Это было первое применение кино в помощь правосудию.

17 марта матч-реванш Корбетт — Фитцсиммон, наконец, состоялся в Неваде. Ректор и Тильден были в первом ряду с аппаратами и 16 тысячами метров пленки. На цоколе ограды ринга была надпись: «Все права резервированы за компанией «Верископ».

Погода была великолепная, и они засняли невероятное для того времени количество — 4 тысячи метров пленки. Отобрали лучшие снимки, что уже являлось примитивным монтажом, и сократили фильм для коммерческих целей до 1000 метров. Верископ сохранял эдисоновский ритм — 48 кадров в секунду, поэтому проекция длилась около 15 минут.

Этот первый столь длинный фильм представлял собой важное явление. Успех его был весьма значителен, и журналы восхищались этой первой кинохроникой.

Тильден и Ректор оставили кино, как только вернули с прибылью вложенные в него деньги. Но других конструкторов и эксплуататоров аппаратов, сделавших карьеру в кино, насчитывались уже в США в 1896–1897 годах десятки. Мы встретимся в других главах с Любином, Портером, Селигом, Блэктоном, Поп Роком, Смитом, Клейном и другими, которые выступали на заре движущейся фотографии и являлись создателями американской кинопромышленности.

Глава XII

ЖИВЫЕ ФОТОСЦЕНКИ УМИРАЮЩЕГО ЭМИЛЯ РЕЙНО

Мы уже говорили, что в музее Грэвен в 1895 году большим успехом у прессы и у публики пользовался «Полет чаек» — одна из сцен фильма «Вокруг кабины», рисунки для нее Эмиль Рейно сделал по хронофотографиям Марэ.

Рейно, связанный контрактом, который обязывал его ежегодно обновлять репертуар, раздавленный непосильной работой над рисунками для своих лент, решил обобщить метод, использованный им в «Полете чаек», и прибегнуть к помощи фотографии.

Он создал аппарат, который был видоизменением хронофотографа Марэ и который он назвал фотосценограф. Аппарат был закончен в начале октября 1895 года, и Рейно испробовал его, снимая детей, играющих на балконе дома. Результаты были превосходные.

Но, несмотря на то, что он применил в своем аппарате горизонтально развертывающуюся пленку, изобретатель не стремился продемонстрировать сфотографированный им фильм в своем оптическом театре, что технически было вполне выполнимо. Приверженец фотографии использовал этот способ для получения клише. По его мнению, это был лишь некий фотографический способ, путем применения которого можно только улучшить тот вид искусства, которым он занимался.

Таким образом, Рейно использовал свой фотосценограф только с целью получения изображений для своего «Оптического театра».. Весной 1896 года он закончил работу над пробной лентой, которую он представил административному совету музея Грэвен. 30 марта ему была обещана помощь в организации спектакля, а также предложено привлечь к участию в нем клоунов Футит и Шокола.

Эти два артиста в апреле 1896 года исполнили перед фотосценографом один из своих самых знаменитых скетчей — «Вильгельм Телль» — пародию, в которой водяной пистолет заменяет арбалет. Съемки производились в мастерской Менессье, декоратора музея Грэвен. Клоуны работали на черном фоне, потому что Рейно продолжал применять прием рассоединения действующих лиц и декораций. При проецировании фоном служил рисунок, сделанный по фотографии одного из садиков предместья.

Рейно не использовал всех картин, полученных при съемках. Он отбирал их тщательным образом, оставляя только две или три из семнадцати, которые аппарат фиксировал каждую секунду.

Для проецирования отобранные кадры увеличивались, перерисовывались, раскрашивались от руки и наклеивались на полотняную ленту.

«Вильгельм Телль» демонстрировался в «фантастическом кабинете» в начале августа 1896 года. Достаточно было трех месяцев, чтобы закончить эту ленту, что показало Рейно преимущества примененного метода. Даже и до сих пор он применяется при создании мультипликаций. Известно, что Белоснежка и утенок Дональд сделаны Диснеем с вполне вещественных моделей. Их снимают, тщательно изучают фотографии и, отталкиваваясь от них, рисуют.

«Первая сигара» была последней лентой, показанной Рейно публике. Напрасно призывал он фотографию на помощь своим движущимся рисункам, чтобы спастись от конкуренции нарождающегося кино. Фильмы того времени, несмотря на их плохое качество, имели перед фотосценами Рейно то преимущество, что их могли осуществлять мгновенно и без больших затрат более или менее квалифицированные операторы.

Несмотря на художественность и тонкость своих произведений, Рейно был осужден на гибель, и он понял это, когда увидел на бульварах первые экраны.

1 марта 1900 года в музее Грэвен «светящиеся пантомимы» были заменены английскими марионетками в сопровождении женского цыганского оркестра.

В 1903 году Рейно закончил аппарат, показывающий движущиеся фотографии в рельефе, — стереокино, но это был аппарат для индивидуального пользования, вроде мутоскопа. Изобретателю не удалось использовать его коммерчески. В течение нескольких лет Рейно безуспешно работает над рельефным проецированием на экран. Спрос на праксиноскоп фактически прекратился. В 1907 году Рейно свертывает производство, продает машины и аппараты, оставив себе только оптический театр и 7 лент, которые он создал за 10 лет.

«Творец стольких чудес, — пишет его сын, — стал искать места как молодой дебютант, работал служащим у Гомона, потом механиком в фирме фонографов, потом секретарем у одного архитектора».

В этот черный период своей жизни в полном отчаянии Эмиль Рейно уничтожил свой шедевр — оптический театр. А «через несколько дней, — как пишет его сын, — Леон Гомон пришел к нам, чтобы купить у моего отца оптический театр и подарить его Консерватории искусств и ремесел. Но было уже поздно…».

В 1916 году Рейно, тяжело больной, бросил работу. Он умер в одиночестве зимой 1918 года, и только вдова его шла за гробом, который был зарыт на маленьком кладбище Иври.

Глава XIII

РЕПЕРТУАР КИНЕМАТОГРАФА В 1896–1897 ГОДАХ

Греческие и латинские корни сходятся на одном. Названия витаскоп, витаграф, биоскоп, биограф говорят о показе или регистрации жизни, в то время как аппараты, создававшиеся до представления в «Гран кафе», назывались кинетоскоп, кинетограф, кинематограф и обещали только синтез или анализ движения. Эта эволюция показывает значение фильмов Люмьера и их влияние.

Луи Люмьер установил, что его аппарат создан для регистрации жизни, для схватывания природы на лету. И ничего больше. Он не может и не должен исполнять никакой другой функции.

Эта доктрина так врезалась в сознание его операторов, что сорок лет спустя один из них, Феликс Месгиш, писал в своей книге «Вертя ручку» (1935):

«На мой взгляд, братья Люмьер правильно определили область кино. Для изучения человеческого сердца достаточно романа и театра. Кино — это динамика жизни и природы во всех ее проявлениях, это толпа и ее волнения. Все, в чем есть движение, относится к кино. Его объектив открыт на мир».

«Открыть объектив на мир» — таким был единственный девиз, которому в начале 1896 года слепо следовали Месгиш, Промио и десятки других.

Из 800 фильмов, снятых в 1896–1897 годах, нет ни одного, который был бы шагом вперед по сравнению с программой «Гран кафе»: военные сцены, уличные сценки, дети, экзотические сценки. Съемки производились в десятках стран: Алжире, Тунисе, Италии, Бельгии Испании, США, Германии, России, Японии, Индокитае, на Мартинике и т. д. Но операторы не привезли ни одного фильма, который представлял бы собой что-то действительно выдающееся, за исключением — и то только с технической точки зрения — итальянских пейзажей, снятых Промио.

Оператор находился в Венеции в гондоле, когда ему пришла в голову мысль снимать пейзажи не с определенной точки на суше, а с движущейся лодки.

Промио открыл принцип, который мы называем трэвелинг, или движение аппарата, систематически применяемый в кино, и после многих попыток, в том числе после попыток итальянца Пастроне в 1913 году, произвел в 1925 году техническую революцию, почти равную изобретению звукового кино.

Не понимая, по-видимому, какое будущее имеет его открытие, Промио тем не менее поспешил использовать его при всех съемках, в особенности пейзажных, которые это очень оживило. В Египте он снял Нил из окна своего экипажа. В Константинополе он нанимает лодку, чтобы снять Золотые ворота. Не кто иной, как Промио, устанавливает киноаппарат в поезде Версальской железной дороги в то время, как он пересекает виадук Пуан-де-Жур, или в подъемнике Эйфелевой башни, чтобы показать Париж, возникающий за железными конструкциями.

Эти панорамные снимки имели огромный успех, так же как простейшие трюки. Один из трюков (применявшийся еще в зоотропах) состоял в том, что фильм демонстрировался наоборот. Когда таким образом показывали фильм Промио «Купанье Дианы в Милане», зрители видели, как пловцы выходили из воды ногами вперед и быстрыми прыжком взлетали обратно на трамплин, с которого только что бросались в воду.

Луи Люмьер старается продлить свой успех, создавая новые фильмы по образцу старых: «Битва снежками», «Бег в мешке», «Великан и карлик», «Игроки в карты и садовник» (сочетание «Партии в экарте» и «Политого поливальщика»), «У фотографа», «Путешественник и два вора».

Фильмы Люмьера 1896–1897 годов давали наибольшие сборы. Поэтому их подделывали немилосердно во всех странах мира. «Поливальщики», «выходы с фабрик», «прибытия поездов», «игроки в карты» насчитывались дюжинами, но (кроме фильмов Мельеса и двух-трех других) эти беспардонные подражания не были лучше люмьеровских фильмов.

Вот, например, наиболее примечательные ленты Патэ 1897 года: «Прибытие царя в Париж», «Дама Мальгаш», «Каменщики за работой», «Раздевание модели», «Ныряльщики», «Прачка на лугу», «Спор», «Охотники на лошадях,», «У парикмахера» и пр.

А вот фильмы, которые показывал Гомон с помощью хронофотографа Демени: «Большие фонтаны Версаля», «Завтрак птиц в Венском курзале», «Выход с заводов Панарда и Левассор», «Прибытие президента республики на скачки» (Большой приз Парижа в 1896 г.). «Заклинательница змей» и пр.

Ничто не отличает фильмы Гомона и Патэ от средней продукции Люмьера. Точно так же и программы различных залов очень похожи на программы «Гран кафе». Казалось, такова была судьба кино с самого его рождения. Уже создатели лент зоотропов и диапозитивов для волшебных фонарей подражали друг другу. Диксон копировал ленты зоотропа, а Люмьер вначале заимствовал у Диксона. Теперь и французские и иностранные усовершеиствователи кино подражают Люмьеру, обворовывают его, и Мельес, как мы увидим, не был вначале исключением из этого правила.

Мы знаем, что подобные плагиаты, или, если быть снисходительнее, серийность фильмов, не прекратились в кино и сейчас. Как мы увидим, все кинофильмы, пользовавшиеся успехом, копировались: «Матч Корбетт — Фитцсиммон», «Страсти» (Леар), «Убийство герцога Гиза» и пр. будут повторены десятки раз с небольшим изменением до полного пресыщения публики. Со временем подделки станут не столь грубы и прямы, но коммерческий принцип остается тот же.

Для того чтобы избежать риска и знать заранее, что их товар понравится публике, фабриканты фильмов с самого начала считали более выгодным копировать фильмы соседа. Дело здесь именно в этом, а не в общей непрерывной преемственности влияний и тем, благодаря которой на протяжении веков историю литературы пересекают «Фаусты», «Федры» и «Дон-Жуаны».

Надо отметить, однако, что в программе «Байографа» две ленты не обнаруживают люмьеровских концепций и отличаются сравнительной оригинальностью, если только они не копируют неизвестные нам образцы. Это «Шляпа в театре» — короткая шутка на современную тему, уже использованная карикатуристами в многочисленных рисунках. В фильме был показан господин в театре, которому громадная шляпа сидевшей впереди дамы загораживала сцену. Завязалась перепалка, и громадные щипцы, спустившиеся сверху, сняли злополучный головной убор. Этот сюжет предполагает некоторую постановку и подобие декораций, что для 1897 года весьма ново. Фильм имел успех и в несколько измененной форме был поставлен 50 раз за 10 лет.

Второй фильм, «Битва подушками», имел еще более продолжительное влияние. Сюжет его очень прост. Два ребенка в постелях бросаются подушками до тех пор, пока воздух не наполняется летающими перьями. Эффект вполне удался, так как летающие перья создавали представление глубины и рельефа. Это была улучшенная форма дымовых эффектов, о которых уже говорилось. В 1897 году были созданы десятки «битв подушек». Тема оказалась живучей, так как она с успехом появилась во французских авангардистских фильмах — «Золотой век» Луи Бюнюэля, «Ноль за поведение» Жана Виго.

Первым фильмом, действительно поставленным, по-видимому, был во Франции фильм «Туалет новобрачной» Пиру и Леара, который навеял различные фильмы, в том числе «Раздевание модели», отмеченный нами среди удачных фильмов Патэ.

Пиру, называвший себя «королевским фотографом», в 1896 году вместе с Жоли снимал путешествие русского царя по Франции, которое с успехом демонстрировалось в одном из салонов «Кафе де Пари».

Затем Пиру захотелось заснять пантомиму, что он и осуществил, засняв «Туалет новобрачной», гигантскую по тем временам ленту в 60 метров, проекция которой длилась не меньше трех минут, где актриса мюзик-холла Луиза Милли снимала флер д’оранж и белое платье, появлялась в корсете и розовой юбке и, наконец, надевала длинную ночную рубашку и ложилась в постель в стиле Людовика XV. Эта первая демонстрация «sex-appeal» имела такой успех, что кроме салона «Кафе де Пари» пришлось открыть еще два зала.

В это время Леар встретился со священником братом Базилем, профессором института св. Николая в Вожираре и организатором представлений в приютах.

В течение лета 1897 года Лeap и брат Базиль создали десяток коротких комических лент, главными из которых были: «Рассеянный ментор», «Слепой», «Приказание» и «Битва подушками» (может быть, они и придумали этот сюжет), «Тото-воздухоплавателъ», «Учение» «Политый поливальщик», «Уснувший кучер», «Комический урок бокса» и пр.

Гомон купил негативы у Леара и показывал их еще в 1906 году.

Кроме фильмов, сделанных с Базилем, Леар снимал различные виды.

В 1897 году «Бон пресс» — крупная издательская фирма католической пропаганды — организовала кинотеатр под названием «Иммортель». «Бон пресс» стала главным клиентом нового производителя фильмов и даже направила ему в помощь молодого служащего Жана-Мишеля Куассака, будущего историка кино. Леару и брату Базилю, естественно, пришла мысль снять «Страсти господни», поскольку этот сюжет подходил для приютов. Но, по-видимому, директора Вожирарской школы не разрешали своим ученикам изображать священные сюжеты перед безбожным аппаратом. Поэтому режиссер принужден был снимать труппу бродячих актеров, а господин Куассак наблюдал за игрой.

Леар снял еще «Паломничество в Палестину» и умер около 1898 года. Этот современник Мельеса был редкостным режиссером, он систематически использовал мизансцены, костюмы, декорации, репетиции, что выделяет его продукцию из большинства фильмов 1897 года.

Его «Страсти» вызвали подражание во всем мире и имели глубокое и продолжительное влияние. Их создание относится, по-видимому, к началу лета 1897 года.

Через некоторое время Люмьер тоже стал снимать «Страсти», то ли вдохновленный успехом Леара, то ли думая, что такой сюжет может иметь успех среди христианских слоев населения его страны. Было бы ниже его достоинства и противоречило бы принципам фирмы, специализировавшейся на съемках «с натуры», приглашать ярмарочных или театральных актеров и заставлять их играть в специально построенных декорациях.

Для Люмьера идеалом было бы снять знаменитые «Мистерии Оберамергау», но это представление давалось раз в 10 лет. Тогда выяснили, что одна труппа в Горице показывает представления, которые могли бы сойти за баварские «Мистерии Оберамергау». Добились соответствующего разрешения у епископа; так создалась коммерческая традиция, которая длится до сих пор. Луи Люмьер поторопился запродать в разные страны и, само собой разумеется, в Америку копии фильма.

В сентябре 1897 года один из операторов лионской фирмы, возможно в сопровождении американского комиссионера, отправился в Горици и привез оттуда 13 сцен из жизни Христа, каждая сцена по 17 метров. Фильм был длиной в 250 метров. Но, несмотря на это, «Страсти» Люмьера не произвели большого впечатления в Европе. Это, скорее, были живые картины. Операторы ограничились тем, что засняли театральные сцены, где ни костюмы, ни игра, ни постановка не были приспособлены для кино, что создавало на экране путаницу. Речь шла не столько об инсценировке, сколько о хронике особого рода.

Кроме Люмьера, Леара, Патэ, Менделя, Гримуэн-Сансона, многие изобретатели, владельцы залов и бродячих кино, операторы снимали многочисленные фильмы, которые прошли бесследно, как, очевидно, и заслуживали того, так как это были всего лишь уличные сценки или отдельные хроникальные сюжеты.

С другой стороны, некоторые режиссеры мечтали использовать кино в театре, как, например, Эдуард Флори, директор театра «Шатле». Трюки, которые он применял в феерии «Лань в лесу», были похожи на те, которые вскоре будет употреблять Мельес. И это сходство не случайно. Мельес, который первым осуществил настоящую постановку в кино, восхищался репертуаром «Шатле» и старался подражать ему в течение всей своей деятельности.

Теперь мы вплотную подошли к изучению творчества Мельеса, который с 1897 года совершил в кино переворот, столь же важный, какой в 1896 году совершил Люмьер, показав в «Гран кафе» свою знаменитую серию видов с натуры.

Глава XIV

ЖОРЖ МЕЛЬЕС — СОЗДАТЕЛЬ КИНЕМАТОГРАФИЧЕСКОГО СПЕКТАКЛЯ

Люмьер сделал движущуюся фотографию средством изображения, у Мельеса она стала средством выражения. Но этому 35-летнему человеку удалось превратить кино из забавной научной новинки в новый жанр зрелища только потому, что его характер и вся жизнь подготовили его к выполнению этой функции.

Жорж Мельес (родился в Париже 8 декабря 1861 года и умер там же 21 января 1938 г.) был сыном владельца фабрики модельной обуви, предки которого вышли из Испании, и Катерины Шерииг, родом из Швенинга — голландского городка с 40 тысячами жителей, расположенного недалеко от Гааги.

Богатые родители могли предоставить Мельесу все условия для хорошего литературного и художественного образования. Его мать, очень культурная женщина, наблюдала за его интеллектуальным развитием.

Сын фабриканта окончил лицей Жансон де Салли, потом, после окончания военной службы, жил год в Лондоне для усовершенствования в английском языке. По возвращении в Париж он несколько лет провел на фабрике отца, которую тот намеревался ему передать. Он занимался там наблюдением за сохранностью и ремонтом машин, приобщаясь к практической механике (1882–1886).

Но молодого человека не интересует обувное дело. Он мечтает стать художником, так как прекрасно рисует, но здесь наталкивается на сопротивление родителей. Тогда он начинает заниматься областью искусства, обычно считавшейся низшей: изготовлением автоматов и фокусами.

Мельес — постоянный зритель театра Робер-Удэн, основанного знаменитым фокусником середины XIX века и управляемого его сыном — видел там забавные автоматы, сконструированные основателем театра. Не имея возможности подробно изучить их механизм, молодой Мельес все же скопировал и пустил в ход в мастерских своего отца некоторые самые знаменитые автоматы Робер-Удэна.

Кроме того, он придумал новые автоматы, в которых использовал электричество.

Жорж Мельес.

Но он не оставляет и рисование. Под псевдонимом Джек Смайл он рисует карикатуры в антибуланжистском журнале «Ля Грифф». Его семья еще более не хочет, чтобы он стал политическим карикатуристом, чем фокусником. Поэтому родители решили предоставить ему средства для приобретения театра Робер-Удэн, директором которого он стал в 1888 году. Этот маленький зрительный зал, эта бонбоньерка, как тогда говорили, был расположен в самом сердце Парижа, на Больших бульварах, около Оперы.

Всем известно, что Мельес, разорившись, содержал киоск игрушек на Монпарнасе. Но это не значит, что в начале своей деятельности он знал нужду и денежные затруднения. Наоборот, он располагал большим капиталом. Надо отметить, Мельес всегда довольствовался собственными средствами или средствами своей семьи и ни разу не основывал акционерного общества и не обращался за поддержкой к банкам. Он всегда оставался производителем фильмов, не превращаясь в промышленника-капиталиста, как Гомон или Патэ. И поэтому он будет безжалостно раздавлен, когда кино вступит в промышленную фазу, точно так же как за 15 лет до этого был раздавлен Рейно, когда кино вступило в мануфактурную стадию.

Китайские тени. Силуэты Мельеса в театре Робер-Удэн (1890).

В 1888 году Мельес становится директором и владельцем театра Робер-Удэн, который специализировался на белой магии и иллюзионизме и который посещали по большей части дети состоятельных родителей. Здесь Мельес впервые пробует свои силы как постановщик, потому что трюки, которые он показывал публике, столько же зависели от декораций, костюмов и игры актеров, сколько от их ловкости и техники. Двадцатилетний Мельес создал бесчисленное множество волшебных шуток, которые сделали его самым известным во Франции фокусником. Он черпал свое вдохновение в действительных событиях, в истинных или воображаемых путешествиях, в исторических записках, он не пренебрегал ни комическими, ни трагическими эффектами.

В многочисленных постановках, осуществленных за первые десять лет в театре Робер-Удэн, Мельес использует и развивает свои многочисленные таланты. Как механик он усовершенствует и придумывает механизмы, автоматы, сложные установки. Как художник он создает множество декораций и костюмов. Как фокусник он употребляет сокровища своего богатого воображения для выдумки новых трюков. Как писатель он придумывает новые сценарии. Как актер он играет главные роли в своих представлениях. И, наконец, как директор он прекрасно управляется со своей маленькой труппой, актеры которой нанимались им обычно на год.

На программах Робер-Удэна указывается: «Декорации, механика, сценарий и трюки Жоржа Мельеса», — так впоследствии и будет указано в каталогах его фильмов.

Отчет об одном из номеров 1894 года под названием «Замок Мессмера» дает представление о стиле постановок Мельеса, предшествовавших его фильмам.

«Автор этого спектакля Жорж Мельес, стремясь сделать более интересной постановку спиритических опытов, придумал, чтобы артисты театра Робер-Удэн отправились к знаменитому магу Мессмеру, в замке которого, согласно легенде, есть привидения.

Зарисовка статистов, сделанная Мельесом в перерывах между съемками фильма «Соперники короля Дагобера».

Эскиз декорации к фильму Мельеса «Таинственная реторта». 1906 г.

Эта выдумка позволила вести опыты в прелестных декорациях, представляющих внутренность замка, освещенного луной, что придает известную таинственность странным вещам, происходящим на сцене, свидетелем которых является зритель.

Фокусник Дюпере в сопровождении знаменитого Мариуса, сногсшибательного слуги, который развлекает публику, проникает в замок, чтобы убедиться в том, что там действительно происходят странные явления, о которых он слышал. И во все время действия перед его глазами происходят чудеса: двигается мебель, шляпы летают по воздуху, вертятся столы, музыкальные инструменты сами начинают играть, портреты оживают, человеческие тела становятся легче воздуха.

«Страсти» Люмьера.

Короче говоря, наши два актера выходят из замка, потрясенные виденными там чудесами, так же как и публика, которая не может понять, показывали ли ей ловкие фокусы, или она присутствовала при необъяснимых явлениях»[101].

Таков был директор театра и режиссер, который 28 декабря 1895 года на генеральной репетиции в «Гран кафе» предложил Антуану Люмьеру 10 тысяч франков за его кинематограф.

Отказ Люмьера не обескуражил Мельеса. В первых месяцах 1895 года он узнал, что оптик Роберт У. Поль из Лондона, который показывал в Париже свой биограф, продает аппараты по 1000 франков. Мельес купил аппарат, и с марта — апреля 1896 года он показывает в своем театре фильмы Поля и ленты кинетоскопа Эдисона, снятые на черном фоне. Мельес немного усовершенствует аппарат. Потом, так как в продаже имеются только фильмы весьма низкого качества, решает сам выпускать фильмы. В парижском предместье Монтрэ-су-Еуа у Мельеса была вилла, окруженная большим садом. Там он снимал свои первые фильмы. Затем он стал снимать сценки на улицах Парижа и даже рискнул выехать на берег моря. Все это было весьма затруднительно, так как киноаппарат того времени был очень тяжелым.

Вскоре Мельес стал торговать фильмами в компании с Рело. В октябре 1896 года вместе с Корстеном и Рело он взял патент на аппарат кинетограф, который не имел большого успеха и который сам Мельес заменил сначала хронофотографом Демени-Гомон, а потом кинематографом Люмьера.

Но заслуга Мельеса не в том, что он участвовал в изобретении движущейся фотографии и создании превосходного аппарата, а главным образом в том, что он первый стал систематически сочетать театральные мизансцены и приемы с новым открытием и таким образом создал новый жанр зрелищ. Это мы увидим, рассмотрев его продукцию 1896–1897 годов.

Глава XV

ПЕРВЫЕ ФИЛЬМЫ МЕЛЬЕСА

Первый фильм Мельеса — «Партия в карты» — и большая часть его фильмов, вошедших в каталог 1896 года, копируют Люмьера и не представляют собой ничего оригинального. Достаточно перечислить названия некоторых фильмов Мельеса этого периода, чтобы ясно увидеть, что они сделаны в люмьеровской традиции: «Садовник, жгущий траву», «Поливальщик» (комический), «Прибытие поезда в Венсенн», «Выход из парфюмерного магазина Вибер», «Прибой у волнорезов», «Дети и молодые девушки», «Сильнее учителя, или Урок езды на велосипеде», «Манеж деревянных лошадок», «Прачки», «Добрый чертенок», «Расклейщик афиш», «Цыганский табор», «Базарный день в Трувиле», «Уличные сценки в Париже» (3 сцены), «Военные сцены» (6 сцен), «Морские сцены» (12 сцен).

Ничто здесь еще не отличает Мельеса от его конкурентов, ничего нет такого, что не могло бы фигурировать в каталогах Патэ, Гомона или «Байографа». И в том, что Мельес заснял некоторые номера театра Робер-Удэн, тоже нет ничего оригинального, потому что Диксон в 1894 году в «Черной Марии», а потом его бесчисленные подражатели все время снимают номера мюзик-холла. И, когда он снимает «Прибытие русского царя в Париж», он тоже не создает ничего нового, а поступает, как все его конкуренты.

В конце 1896 года случай, происшедший во время съемок одной «уличной сценки» в Париже, натолкнул Мельеса на его первый трюк.

Вот как он рассказывает об этом происшествии: «Хотите ли вы знать, как мне впервые пришла в голову мысль о применении трюка в кинематографии? Да очень просто. Однажды, когда я снимал площадь Оперы, задержка в аппарате (весьма примитивном, в котором пленка часто рвалась или зацеплялась и застревала) произвела неожиданный эффект.

Понадобилась минута, чтобы освободить пленку и вновь пустить в ход аппарат. За эту минуту прохожие, экипажи, омнибусы изменили свои места. Когда я стал проецировать ленту, в том месте, где произошел разрыв, я увидел, как омнибус Мадлен — Бастилия превратился в похоронные дроги, а мужчины — в женщин.

Трюк с заменой и трюк с превращением были найдены, и два дня спустя я уже снимал первые превращения мужчин в женщин и внезапные исчезновения, которые имели громадный успех».

С самого начала Мельес включил в круг объектов для съемки работу фокусников, воспроизводя те фокусы, которые они показывали на сцене театра Робер-Удэн. Таков его «Фокусник, достающий из воздуха за одну минуту десять шляп».

Эти воспроизведения номеров Робер-Удэна происходили в саду Монтрэ с минимальной мизансценировкой. Артиста помещали перед стеной, на которую натягивали один из декоративных задников, взятых напрокат в опере. Работали по способу странствующих фотографов. Не могло быть и речи о технических приспособлениях, даже самых примитивных, а из-за освещения — необходимо было яркое солнце — производить съемку на сцене маленького театра было абсолютно невозможно.

Мельес после счастливой случайности на площади Оперы понял, что он может снять в Монтрэ один из знаменитейших номеров Робер-Удэна «Похищение дамы» фокусника Буатье де Кольта без всяких приспособлений, употреблявшихся на сцене.

Сделано это было очень просто. Мельес в костюме фокусника производил несколько пассов над дамой, сидящей в кресле. Потом останавливали съемку на несколько секунд, когда Мельес застывал в неподвижности, а дама быстро убегала. После этого Мельес возобновлял свои магические манипуляции, и съемка продолжалась.

При проекции никто не замечал остановки, необходимой для исчезновения, и иллюзия была полной.

Еще до этого Мельес употреблял трюк ускоренной съемки.

В начале 1897 года Мельес сделал первые попытки снимать при электрическом свете — он снимал певца Полю.

Полю исполнил при свете дуговых ламп четыре из наиболее популярных своих песен: «За омнибусом», «Плутовка весна», «Дуэлянты из Марселя» и, само собой разумеется, «Возвращаясь из Ревю». Анти-буланжист Мельес никогда не помещал в свой каталог эту последнюю ленту, хотя три первые там и фигурировали.

В 1897 году Мельес снял 60 фильмов по 20 метров (вместо 80 — в 1896 г.). Значение этих фильмов велико, ибо они означают поворот в истории кино. В не только появляются первые мизансцены, но и вводится ряд новых жанров: феерии, комедии, сценки с трюками, восстановление подлинных событий.

Нас поражает успех, которым в течение десятков лет пользовались у публики восстановленные события, потому что мы привыкли ежедневно или еженедельно видеть на экране киножурналы, в которых засняты интереснейшие события, происходящие во всем мире, причем события действительные, а не сделанные в студиях комбинированные съемки с участием статистов.

Но не надо забывать, что в конце прошлого столетия средства мгновенного воспроизведения событий были очень примитивны и мало распространены. Фотография занимала лишь весьма незначительное место в мало иллюстрируемой печати. И когда в исключительных случаях прибегали к фотографии, чтобы иллюстрировать исторические события, как, например, война 1870–1871 годов и Коммуна, то без стеснения прибегали к съемке фигурантов в костюмах и фотомонтажу. Поскольку таков был дух эпохи, поскольку еще не было установлено, что только съемки, сделанные на месте во время происшествия, имеют цену, кино, вполне естественно, взялось за восстановление событий.

Конечно, Мельес не первый выступил в этом жанре. Успех лент «Феликс Фор и парад 14 июля» или «Царь во Франции» показал операторам интерес публики к хронике и подал им мысль инсценировать события, которые было труднее снять, чем прибытия или перемещения глав государств. Так, в Америке Любин подделал матч Корбетт — Фитцсиммон с помощью анонимных фигурантов.

Мельес не выдавал свои фильмы за истинные события, но уверял, что это их точное воспроизведение. Весной с помощью фигурантов, действующих в его саду в Монтрэ, он показывал эпизоды греко-турецкой войны («Взятие Турнавоса», «Казнь шпиона» и «Резня на Крите»). В октябре он показал в своем театре серию фильмов, навеянных восстанием индусов против англичан («Нападение на блокгауз», «Сражение на улицах Индии», «Продажа рабов в гареме», «Танец в гареме»). В промежутках он создал один из знаменитейших своих фильмов — «Последний патрон». Говорят, что эпизод битвы при Седане вдохновил художника Альфреда де Невиля на создание картины, репродукция с которой была очень распространенной и пользовалась большой известностью. На ней были изображены солдаты в одном из домов Бузенваля, выпускающие последние заряды по пруссакам и тем заканчивающие свое долгое и героическое сопротивление. В Монтрэ, в своей киностудии (в ее эмбриональной форме), Мельес воспроизвел комнату, изображенную на знаменитой картине. В его фильме солдаты сначала двигались в видимом беспорядке, потом группировались и принимали позы с картины Невиля. Этот процесс был заимствован им из «живых картин», бывших тогда в моде.

Фильм Мельеса имел продолжительный успех. Ему подражали многие режиссеры, в том числе Леар и Патэ.

Близки к восстановленным событиям и воображаемые путешествия, которые Мельес снимал в исполнении актеров на фоне декораций, выполненных маслом, — «Опасное восхождение на Монблан» (март 1897 г.), «Подъем на воздушном шаре», «Пипинг Том на берегу моря», «Между Дувром и Кале». Переезд через пролив был целиком снят в студии. Механики раскачивали лодку на волнах из материи, а комический персонаж, раскачиваемый вместе с декорациями, изображал приступ морской болезни.

Здесь мы касаемся той причины, которая привела впоследствии к гибели Мельеса. Располагая всего лишь примитивной студией, этот режиссер склонен поворачиваться спиной к натуре, ограничивая себя миром сцены и театральных декораций.

Используя ресурсы сцены, систематически создавая «экранизированный театр», Мельес удаляется от «механического фотографизма» Люмьера. В 1897 году он сделал громадный шаг вперед, революционизируя кино. Но впоследствии, увлеченный своей выдумкой, он губит себя, не желая выходить из студии, он вредит себе нежеланием делать натурные съемки, он так и не поймет великой силы кино быть ковром-самолетом, переносящим зрителя во всевозможные места.

В 1897 году Мельес снял 16 комических сцен, в том числе «Мнимый больной», «Американский хирург», «Сон пьяницы» и т. д. В этих коротких шутках уже появляется фольклор — с его тещами, докторами Тем-Хуже, опереточными пьяницами и крестьянами. Сценарии этих коротеньких фарсов, может быть, и не сложнее сценария «Политого поливальщика», но в них есть декорации, костюмы и актеры.

В 1897 году Мельес слишком занят постройкой студии и первыми режиссерскими поисками постановок, чтобы придумывать новые трюки. Он использует только трюк с превращением в нескольких феериях длиной в 17 метров, представляющих собой первые наброски в жанре, который впоследствии станет его специальностью: «Галлюцинации алхимика», «Гипнотизер», «Дом дьявола», «Кабинет Мефистофеля».

«Кабинет Мефистофеля» — фильм в 60 метров — заслуживает особого внимания. Здесь Мельес впервые появляется на экране в костюме Мефистофеля, который ему полюбился и который очень подходил к его сухому и нервному лицу с бородкой клинышком и слегка подведенными глазами. Он сохранит этот костюм в «Фаусте и Маргарите», фильме, сделанном по образцу известной оперы, который был одним из первых примеров экранизации литературного произведения.

Кроме того, Мельес снял в 1897 году «Заколдованную гостиницу», «Вора на крыше» и с десяток видовых фильмов, не заслуживающих специального внимания.

Создав этот новый и разнообразный репертуар, Мельес попробовал превратить театр Робер-Удэн в кинотеатр, который показывал бы фильмы каждый вечер и где лишь воскресенья и праздники отводились бы для фокусов. Но из этого ничего не вышло из-за несовершенства проекции, а также вследствие разочарования публики в кино. Мельес принужден был волей-неволей вернуться к фокусам, он отводил фильмам всего лишь третьестепенное место.

И все же Мельес чувствовал, что он создал нечто новое. В одном из рекламных объявлений он пишет: «Эти снимки необычны. Перед нашими глазами развертываются настоящие маленькие феерии, маленькие комедии с разнообразными сюжетами».

Восемнадцать первых месяцев (1896–1897) истории кино были «эпохой Люмьера». На последующих годах, вплоть до 1902 года, лежит отпечаток индивидуальности директора театра Робер-Удэн. Начинается «эпоха Мельеса», на протяжении которой Мельес покажет себя настоящим отцом современного фильма.

Глава XVI

ИТОГИ РАЗВИТИЯ ОЖИВШИХ ИЗОБРАЖЕНИЙ В XIX СТОЛЕТИИ

Мы видели, как в XIX веке родилось кино. Подчеркнем еще раз, что последовательные стадии развития этого созвучного веку зрелища были связаны с экономическим и социальным развитием эпохи.

Первые картины оживают во времена, когда Люсьен Лавен, сын банкира, уже назначающего и сменяющего министров, прозябает в гарнизоне Нанси, развлекаясь только сигаретами, любовью прекрасных дам, принадлежащих к отживающей аристократии, и время от времени кавалерийскими наездами в рабочие предместья.

Гомункулус XIX столетия зародился в кабинетах ученых, во имя служения «чистой науке» стремившихся познать человека и природу. Эти вольтерьянцы, читавшие Гегеля, убеждены, что, открыв новое применение свойств света или газа, они послужат на благо всего человечества, которое будет вскоре объединено согласно великим принципам. На деле же, когда их открытия выходят за стены лабораторий, они служат лишь для создания научных игрушек, которые, как сожалел Бодлер в 1851 году, из-за своей дороговизны доступны лишь детям привилегированных классов.

В эту эпоху родилась фотография — плод изысканий изобретателей, желавших механизировать гравирование. Счастье улыбнулось фотографам с того дня, когда они смогли выполнять портреты, осуществляя желание торговцев, фабрикантов, служащих, рантье, доставляя им вместо аристократической миниатюры и дорогих масляных портретов дюжины карточек, более похожих, чем рисунки, на которых изображались мужчины, одетые в добротные ткани, с золотой цепью, опоясывающей бархатный жилет, рядом с ними женщины в шелках и индийских шалях, гордо выставляющие напоказ свои драгоценности, находящиеся в окружении богатой и массивной мебели того времени.

Прогресс фотографии делает возможным в 1851 году появление первых хронофотографических аппаратов, созданных ремесленниками, которые появились с зарождением производства портретов нового рода.

Техника еще мало развита, цены слишком высоки, интерес публики слишком слаб для того, чтобы процветали эти попытки. Но они уже позволяют некоторым людям предугадать будущее движущейся фотографии. Эти пророки кино заявляют о себе в то время, когда развитие фотопромышленности вырастило людей, способных продвигать вперед это изобретение, но не могло еще предоставить им необходимые технические средства для осуществления их замыслов. В эту же эпоху сравнительно возросший уровень жизни приводит к открытию в городах «кафе-концертов» и целого ряда популярных зрелищ. Люди, посещающие эти зрелища, впоследствии станут первыми кинозрителями. После 1870 года были осуществлены первые хроно-фотографические съемки. Связь этих экспериментов с развитием промышленности еще более определяется. В частности, они тесно связаны в США и менее органически во Франции с распространением железных дорог. И эта разница не случайна, ибо в Соединенных Штатах того времени железные дороги — главный двигатель промышленности — дали толчок развитию каменноугольной и железоделательной промышленности и явились мощным орудием покорения Запада, этой внутренней колонизации, которая выразилась в переселении народов к Тихому океану. Среди стольких богатств, пущенных в ход, стольких отраслей промышленности, стольких новых земель в Калифорнии по игре случая были разработаны первые серии фотографий лошади, скачущей галопом; это как бы предвещало будущее значение Голливуда.

Во Франции находится человек[102], который устанавливает принцип механики движений животных, открывает небо для авиации будущего, ищет пути удовлетворения нужд человека с помощью машин, стремится создать графические изображения, подготавливающие научную рационализацию труда, конструирует аппараты, необходимые для опытов, создает киноаппарат, который послужит развлечению миллионов людей, собранных на гигантских промышленных предприятиях, где открытые им принципы рационализации будут соблюдаться с величайшим рвением и ожесточением. А между тем этот гениальный ученый, бескорыстный и одержимый любовью к чистой науке, не предвидит ни будущего применения своих открытий в области механики движений человека и животного, ни возможностей их коммерческого использования, которые возникли в результате революции, происшедшей в фотографии после введения броможелатинового процесса.

Эти коммерческие возможности увидели в Англии театральные антрепренеры, в США — величайший специалист по электричеству. Первые попытки создания кинематографической промышленности тесно связаны с электропромышленностью; эта новая отрасль человеческой деятельности как бы заняла то авангардное место, которое до того времени принадлежало железным дорогам.

Но, чтобы родился фильм, должна была развиться химическая промышленность — не только фотографических материалов, но и пластических масс, ибо целлулоид — первая из пластмасс, оспаривающих во второй половине XIX века у металлов их давно установившееся господство.

Для рождения фильма нужно было, чтобы уже существовали международные тресты, основанные на интернациональной базе и обладающие мощными производственными ресурсами. Тресты химических товаров, фотографические и электрические тресты должны были объединить свои усилия для создания кинетоскопа, которому растущее население городов, ярмарки и заселенные предместья обеспечат зрителей.

Стремлением величайшего изобретателя XIX века, волшебника, гений которого предвидел будущее, было дать массам, населяющим электрифицированные промышленные города, новый, специально приспособленный к тем порядкам и потребностям вид зрелищ, в котором благодаря механическому сочетанию фонографа и фильма автоматически воспроизводятся пьесы и оперы; это зрелище будет впоследствии воспроизводиться повсюду сколько угодно раз с помощью электрических машин, которые принесут своим изобретателям колоссальные прибыли.

Но гениальный ум, создавший этот проект, неспособен был выполнить его в ту эпоху, хотя в это же время французский кустарь примитивным способом и средствами, недалеко ушедшими от волшебного фонаря, уже создал в художественном, а не промышленном плане движущийся рисунок. Этот чародей — электрик по профессии, чьи знания оптики несовершенны, а кругозор ограничен стремлением немедленно пожинать плоды своих изобретений, был неспособен осознать, что, отказавшись от ряда процессов, он мог бы способствовать прогрессу изобретения. К тому же механическая опера, о которой он мечтает, — это только предвидение будущего, так как средства воспроизведения звука, известные в то время, не годились для этого.

Но если воспроизведение театрального представления будет осуществлено только 50 лет спустя, то для проецирования движущихся фотографий в конце 1894 года существовали все условия, потому что техника, общество, наука, экономика, общественные потребности — все достигло данной точки развития, человечество было беременно новым изобретением. В одно и то же время во всех передовых странах десятки людей устремляются на путь изобретений в этой области. Американцы первыми показывают платные, публичные представления движущихся фотографий, вслед за ними немцы и англичане. Но только французским промышленникам удалось дать серию представлений, имевших максимальный коммерческий и художественный успех, которые поистине являются первыми сеансами этого зрелища XX века.

Начиная с 1896 года попытки усовершенствования механизма отходят на второй план. Конечно, аппарат был еще несовершенен и в течение ближайших лет мог быть значительно улучшен. Проекции еще мигающие, утомительные для глаз, очень короткие. И тем не менее теперь уже фильм — главный элемент нового зрелища, и на него должно быть обращено все внимание, как это и понял первым известный нам парижский фокусник.

Фильмы кинетоскопа всеми своими фибрами были связаны с диапозитивами волшебного фонаря, с лентами движущихся рисунков, сделанными в начале XIX века. В них показывали почти абстрактные фигуры, силуэты, движущиеся в пространстве. Фильмы первого кинематографа показали, что жизнь может быть схвачена на лету — это открытие вызвало всеобщее восхищение и бесчисленные плагиаты.

Все первые кинопредприятия имеют одну общую черту. На первом плане стоит торговля аппаратами или их эксплуатация и только на втором — производство фильмов, которые являлись средством, а не целью. Предприятия эти уже имеют интернациональное влияние и, во всяком случае в Америке, тесно связаны с крупными трестами и большими банками. Кинопромышленность начала развиваться сначала во Франции и в Соединенных Штатах, несомненно, потому, что главные изобретатели кино родом из этих стран. Но она развивается и в других странах, как, например, в Англии и в Германии.

Кино только что родилось, и кинопромышленность еще едва учится ходить, когда некоторые уже мечтают завладеть мировой монополией с помощью патентов и засекречивания производства. Хотя коммерческое и промышленное будущее нового открытия едва лишь намечается, банкиры электропромышленности, железных дорог, промышленности химических и фототоваров уже поддерживают общества, стремящиеся к образованию треста кинопромышленности. Кино — развлечение, типичное для эпохи монополий, — с первых же шагов является объектом монополизации.

Между тем сфера применения кинематографа 1896 года, лишь непосредственно запечатлевающего жизнь, ограничивалась следующими жанрами: хроника, путешествия, документальные и научные съемки, экранизация номеров мюзик-холла. И в связи с этим кино пережило в 1897 году тяжелый кризис, который усугубился из-за несовершенства аппаратов и пренебрежительного отношения культурной публики, на которую оно вначале было рассчитано. Кино было отброшено из салонов в ярмарочные балаганы — теперь оно, как когда-то волшебный фонарь, годилось лишь для развлечения детей и народа.

Кадры из фильма Мельеса «Фантастическая гидротерапия».

Кадры из фильма Мельес а «Фантастическая гидротерапия».

Но вот один фокусник, он же и директор детского театра, понимает, что для создания нового жанра зрелищ нужно заимствовать для кино приемы театра. С 1897 года он начинает поиски в этом направлении. В это время фильм находится в самой примитивной стадии: он имеет всего 17 метров, и проекция его длится, как правило, не больше минуты. Фильмы, демонстрация которых продолжается 5—10 минут, — чудо, их насчитывается всего 2–3 во всем мире.

С экономической точки зрения кино — все еще торговля аппаратами с прилагающимися к ним лентами, необходимыми для их эксплуатации. Отдельные отрасли будущей промышленности еще не дифференцированы. Большая часть предпринимателей одновременно и производители, и операторы, и торговцы-распространители, и антрепренеры-эксплуататоры, и режиссеры, а если нужно, и актеры, и сценаристы, и декораторы. Основная отрасль кинопромышленности — изготовление аппаратов. Торговля фильмами — второстепенна. Публика еще немногочисленна, случайна и относится к новому аппарату, как к новинке техники.

Только XX век снабдит кино финансовыми, техническими, промышленными средствами и благодаря неслыханному росту городов и индустриальных центров обеспечит для кино публику во всем мире. И новая форма фильмов родится во Франции, которая в ту эпоху, больше чем какая-либо другая страна, была родиной знаменитых актеров и снабжала весь мир пьесами и спектаклями.

Мы изучим в следующей части этой книги рождение современного фильма, как в этих двух частях мы изучили рождение киноаппарата и движущейся фотографии.

Этот раздел заканчивается эпохой, которая не только хронологически была концом века. После 1897 года испано-американская и англо-бурская войны показали, что закончился определенный период истории и человечество вступает в новый век.

В заключение ответим на часто повторяющийся вопрос: кто изобрел кино?

Движущиеся фотографии изобрел не один изобретатель, а десятки изобретателей. Такое сложное открытие было не под силу одному человеку.

Плато и Штампфер заложили в 1832 году основу кино, создав аппараты движущихся рисунков. Хорнер в 1834 году придумал ленту с картинками. Дюбоск, Сегин, Клодэ, Уитстон после 1851 года оживили несовершенные коллодионные фотографии, расположенные последовательно.

После 1860 года Дюмон, Дюко де Орон, Кук и другие делали попытки создания съемочного аппарата и предвидели его будущее применение, в то время как некоторые уже проецировали движущиеся фотографии на экран (как это делал Ухациус с рисунками в 1853 г.).

В 1878 году Мэйбридж осуществил первые снимки, последовательно разлагающие быстрое движение. Применение в моментальной фотографии броможелатиновых пластинок, а затем и пленок сделало возможным создание съемочных аппаратов.

Марэ сначала построил в 1882 году вариант фотографического ружья Янсена (1873), затем создал аппарат с неподвижной пластинкой и, возможно, первый в мире в октябре 1888 года сделал хорошие снимки на пленке, конкурируя с Лепренсом.

Эдисон в 1889 году с помощью заводов Истмена придумал прозрачную целлулоидную пленку, длинную, гибкую, перфорированную, — такую, какая употребляется и до сих пор.

С помощью Диксона Эдисон выпускает в продажу кинетоскоп, который вызывает во всем мире стремление к изобретению проекции движущейся фотографии.

Эмиль Рейно первым начиная с 1882 года дает продолжительные сеансы движущихся рисунков. Первые фотографические фильмы проецируются на экран во время лабораторных испытаний Лепренсом, Фриз-Грином, Эдисоном — Диксоном (1889), Марэ — Демени (1893) и т. д.

Первые публичные и платные сеансы даются в 1895 году Ле Роем, Латамом (апрель), Арматом и Дженкинсом (сентябрь), Складановским (ноябрь), Люмьером (декабрь). Но аппарат Люмьера, названный кинематограф, единственный из всех завоевывает большой и прочный успех; и представление, данное Люмьером, служит отправным пунктом развития новой промышленности движущихся фотографий.

Таким образом, Плато и Штампфер заложили основы. Мэйбридж сделал первые снимки. Марэ создал первый съемочный аппарат. Рейно осуществил первые представления движущихся рисунков. Эдисон выпустил в свет первый фильм, который десятки изобретателей пытались проецировать на экран. Лучше всего это удалось Люмьеру. Некоторое время спустя Мельес, приспособив к фильму средства театра, превратил кино из научной новинки в подлинное зрелище.

ПИОНЕРЫ КИНО

(от Мельеса дo Патэ)

1897-1909

Часть первая

ЭПОХА МЕЛЬЕСА

1897–1902

(От пожара на Благотворительном базаре до «Путешествия на луну»)

Глава I

ЛЮМЬЕР ПОБЕЖДЕН В АМЕРИКЕ

ЭДИСОН НАЧИНАЕТ «ВОЙНУ ПАТЕНТОВ»

В 1897 году американское кино еще скромно. Несколько мелких компаний изготовляют аппараты, снимают фильмы, предпринимают турне. Эра ящиков с окулярами — кинотеатров для одного зрителя — еще не совсем прошла, Эдисон отказался от кинетоскопа, но началось увлечение мутоскопом, которое не кончилось и пятьдесят лет спустя.

Промышленность зависит от различных изобретателей и находится в стадии мелкого ремесленничества, но ее уже хотят монополизировать. Экономическая история американского кино между 1895 и 1915 годами определяется борьбой трестов за монопольное владение кино. Огромное значение скромных поначалу изобретений — телефона, сухих броможелатиновых фотопластинок и различных химических и электрических приборов — показало дельцам с Уолл-стрита, что новыми изобретениями надо завладевать с самого их возникновения, если хочешь получить потом громадные прибыли. Определенные деловые круги предвидели экономическое будущее механизированного спектакля, чем объясняется их участие в компании «Эдисон» и в «Байографе». Но, прежде чем монополизировать американский рынок, надо было устранить иностранную конкуренцию.

В течение всего лета и осени 1896 года «кинематограф братьев Люмьер» с успехом демонстрировался на Бродвее и в крупнейших городах Америки. Лафон управляет американским филиалом лионского предприятия и направляет в различные районы США своих киномехаников-операторов, среди которых находился и Феликс Месгиш. После турне по разным городам он возвращается в ноябре в Нью-Йорк. Мак-Кинли — «человек с Уолл-Стрита» — победил своего соперника Бриана и стал президентом Соединенных Штатов. На фасаде театра Гаммерштейна на Бродвее Месгиш с грустью прочитал лозунг восторжествовавшей республиканской партии: «Америка для американцев». Фирма «Байограф», дававшая представления в этом зале, присвоила себе этот девиз. Не надо забывать, что брат нового президента заседал в совете акционерного общества «Байограф», активно участвовавшего в избирательной кампании. Лозунг «Америка для американцев» был объявлением войны филиалу, руководимому г-ном Лафоном. Условия были неблагоприятны для последнего. Фирма «Люмьер» располагала достаточными капиталами и персоналом для одержания больших технических побед. Но она была не в состоянии закрепить свои достижения и пойти дальше.

Программа Люмьера одержала верх над программами Эдисона. Но теперь всех бьют программы «Байографа». Диксон, Купман и Лост значительно усовершенствовали съемку и проецирование. Они ориентировали фирму на съемки хроники событий — жанр, который у Люмьера едва намечался.

«Около июня — июля 1897 года, когда прошло больше года после моего приезда, — пишет Месгиш, — американская таможня, не знаю по чьему распоряжению, вдруг сделала неожиданное открытие.

Она обнаружила, что накладные на получение материалов из Франции, подписанные нашими операторами по прибытии в Нью-Йорк, были незаконны. В действительности дело было в том, что у нас появились конкуренты в Америке. Пока мы были монополистами по демонстрации движущихся картин в США, таможня нами не интересовалась.

Эти действия таможни были незаконны. Но кто не знает могущества власти во всех странах. И законы и пророки служат только ей. Мы в этом скоро убедились»

Г-н Лафон, которого считали ответственным за действия его персонала, был привлечен к суду за нарушение таможенных правил. Совершенно очевидно стремление сделать наше пребывание в Америке невыносимым, чтобы «Синематограф Люмьер» стал первым, иностранным предприятием, которое уступило место их национальному производству».

Месгиш здесь имеет в виду «Байограф», и это вполне вероятно. Ибо так называемые «покровительственные» таможенные тарифы были излюбленным оружием для охраны интересов Мак-Кинли.

В то время когда американская таможня преследовала безобидного и перепуганного Лафона, палата представителей обсуждала новый таможенный тариф — «Дингли билл», который лично поддерживал сам президент. Этот тариф еще более усугублял протекционистские тенденции тарифа 1890 года, послужившего основой коммерческой карьеры Мак-Кинли. Например, металлургические изделия облагаются пошлиной от 25 до 65 процентов. Это подготовляло почву для организации после четырехлетней борьбы огромного стального треста — банка Моргана.

Можно быть уверенным, что этот «ретроспективный протекционизм», проявлением которого были действия таможни по отношению к «Синематограф Люмьер», узаконивался «Дингли биллом», и не нашлось бы ни одного американского судьи, который оправдал бы Люмьера, обвиненного в незаконном и тайном ввозе товаров.

Лафон растерялся, он был напуган перспективой «войны патентов:»: Эдисон против Люмьера…

Лион не был расположен к ведению такой борьбы в Америке. Люмьер никогда не отрицал, что он многим обязан Эдисону: формат пленки, размер кадра, употребление перфорации почти без изменений — все говорило против него. Оказавшись между патентами Эдисона и тарифами Мак-Кинли, Люмьер признал себя побежденным. Г-н Лафон обратился в бегство на другой день после принятия «Дингли билла» (24 июля 1897 г.).

После отъезда директора филиал «Люмьера» в Нью-Йорке просуществовал всего несколько месяцев. «Синематограф Люмьер» постепенно расстается с американскими экранами.

Таким образом, к концу 1897 года американский рынок освобожден от единственной иностранной фирмы, которая с успехом показывала свои фильмы в Америке. Люмьер добровольно отказался давать представления своего кинематографа. Робиллар занимался ликвидацией филиала, американскому агенту Фримену было поручено распродать фильмы.

Компания «Байограф» выполнила свою программу. Она предоставила «Америку американцам». Теперь оставалось только подчинить монополии американцев. Этим и занялся Эдисон.

Кинопромышленность США еще в младенческом состоянии. Кроме «Байографа» и «Эдисон компани» существует всего с десяток мелких фирм: «Вебстер и Кун», «Мегуайр и Бокус», «Уолтер Исаакс», «Клоу и Ирланджер» — все, специализирующиеся на импорте европейских фильмов; «Латам и Дженкинс», изготовляющие и продающие аппараты; «Холлемен», «Смит и Блэктон», «Спур», «Селиг» в Чикаго и «Зигмунд Любин» в Филадельфии, которые занимаются нерегулярным выпуском неравноценных по качеству фильмов.

Компания «Рафф и Гаммон» была для Эдисона «пробным акционерным обществом», предназначавшимся для определения коммерческой стоимости сначала кинетоскопа, потом витаскопа, на использование которых была предоставлена монополия. Эта компания была безжалостно ликвидирована, когда успех Люмьера в Америке заставил предполагать, что спрос на аппараты будет расти.

Вест-Орэнджу обязаны своим появлением и другие кинофирмы, созданные в Америке тоже как пробные, независимые от компании «Эдисон», но которые в нужный момент ей легко было подчинить себе с помощью всесильных патентов.

В декабре 1897 года Джилмор рассылает по всей территории США агентов «Дайер и Дайер», адвокатов, ведущих дела Вест-Орэнджа. Им даны три задания: уничтожить иностранную конкуренцию, запретить всякое изготовление аппаратов и печатание фильмов вне предприятий Эдисона, наложить на производителей фильмов дань в виде процента с их выручки.

7 декабря 1897 года агенты «Дайер и Дайер» являются в компанию «Интернейшнл филм» Вебстера и Куна. Несколько дней спустя они — у Мегуайра и Бокуса. Обе эти фирмы специализировались на импорте французских и английских фильмов. Они не сопротивлялись, в результате французские и английские фильмы исчезли с американских экранов.

Оптики Мегуайр и Бокус, заинтересовавшись в 1894 году кинетоскопом, открыли в 1895 году в Лондоне агентство, представлявшее. «Эдисон компани». Когда мода на кинетоскоп прошла и утвердилось проецирование на экран, они стали торговать проекционными аппаратами и фильмами, и их агентство процветало. В то время как в Нью-Йорке они принимали эмиссаров «Дайер и Дайер», в свое лондонское отделение они направили управляющим деятельного молодого человека Чарлза Урбана из Чикаго, который, до того как стал одним из продавцов проекционного кинетоскопа, занимался продажей фонографов. Он также не замедлил создать свой аппарат, который назвал б и о с к о п; он его некоторое время эксплуатировал вместе с Уолтером Исааксом. В Англии, защищенный от «понятых» Эдисона, Урбан будет процветать…

18 февраля 1898 года судебные исполнители явились к Клау и Ирланджеру, знаменитым театральным продюсерам, обвиняя их в том, что они импортировали «Страсти» Люмьера. Затем пришел черед Уолтера Исаакса, который выпускал биоскопы Урбана. Другой владелец фабрики аппаратов, Эберард Шкейдер, был атакован в декабре 1898 года. Еще до этого покончили с Эметом из Чикаго. Один майор Латам, предприятие которого зачахло, не достигнув широкого размаха, был оставлен в покое Джилмором, занятым ожесточенной борьбой с предприятиями первой величины.

Законы, которые он хотел им навязать, были заимствованы из коммерческой политики, проводимой Джоном Д. Рокфеллером при создании треста «Стандард ойл». Пока шли поиски нефти, Рокфеллер уступал инициативу в бурении, которое часто бывало безрезультатным, целому ряду мелких независимых обществ. Но, как только скважина оказывалась нефтеносной, «Стандард ойл» сейчас же приобретал монопольное право на всю добываемую из нее нефть, которая шла на его нефтеперегонные заводы.

Первое знакомство с кино уже показало нам, что поиски удачных сюжетов для фильмов столь же трудны и успех их столь же неверен, как обнаружение нефти в скважине. Поэтому здесь Джилмор предоставлял предпринимателям возможность действовать на свой риск, но он оговаривал, что негативы становятся собственностью Вест-Орэнджа, который в обязательном порядке изготовлял позитивы с тем условием, что демонстрирующие фирмы будут платить «Эдисон компани» проценты со сборов. Благодаря легальным привилегиям патента 1893 года компания намеревалась в любом случае извлекать выгоду из фильмов, в производстве которых и сопряженном с ним риске она не принимала участия.

Подобное соглашение было предложено Холлемену, создателю американских «Страстей», который подписал его 8 февраля, Смиту и Блэктону, подписавшим его 12 июля, Зигмунду Любину, подписавшему 19 января 1898 года.

Любин, снимавший фильмы в Филадельфии, пользуясь материалами Дженкинса, предпочел бросить кино и даже уехал из Америки. Холлемен вошел в сделку и, так же как Смит и Блэктон, согласился со статьями «указа» Джилмора. Смита и Блэктона это поставило в тяжелейшие условия. Когда они захотели высвободиться из кабалы Джилмора, им пришлось выдержат жесточайшую борьбу. «Мы с женой были в таком состоянии из-за всех этих дел, — заявил впоследствии Смит на процессе, — что это послужило причиной гибели нашего младенца».

Таким образом, за один год агенты «Дайер и Дайер» и официальные представители Джилмора почти совершенно расчистили поле битвы. Но это были лишь первые стычки 20-летней «войны патентов», ибо, отбросив мелюзгу, фирма «Эдисон» оказалась лицом к лицу со своим единственным соперником — фирмой «Байограф», которая тоже имела поддержку на Уолл-стрите.

«Война патентов» была прежде всего юридической. Тот, кто обладал достаточными денежными средствами, чтобы отвечать на обвинения встречными обвинениями, на требования — своими требованиями, на иски — исками и на решения суда — апелляциями, тот мог спокойно изготовлять и демонстрировать фильмы.

Тактика Джилмора и юриста Дайера базировалась на шатких принципах. Если трест «Стандард ойл» сумел захватить монополию, то только потому, что в его руках были нефтеперегонные заводы и транспортные средства — как железные дороги, так и нефтепроводы. Но ведь всю кинопрограмму можно уложить в чемодан, и было достаточно ведра, химикалий на 2 доллара и зажимов для белья, чтобы проявить и напечатать фильмы, снятые аппаратом, импортным или кустарного производства, стоимостью в 200 долларов.

Джилмор и Дайер находились, таким образом, в положении капиталиста, который захотел образовать трест по изготовлению плетеных сидений для стульев и, собрав всевозможные патенты на эти изделия, повсюду запретил бы это производство. Жалкая монополия! Любая цыганка, в руки которой попадет пучок гнилой соломы, плюет на запреты кассационного суда. Чтобы осуществить подобную монополию, надо было бы посадить по жандарму на каждый стул.

Поскольку стоимость тиража и демонстрации была столь незначительна, для осуществления монополии надо было захватить в свои руки производство чистой пленки. И здесь политика Эдисона не совпадала с интересами Истмена, который хотел продавать пленку «Кодак» в максимальном количестве. В противном случае ему грозило бы возникновение конкурирующих предприятий.

13 мая 1898 года эмиссары «Дайер и Дайер» появились в конторе «Байографа». Они представляли компанию, которая опиралась на электрический трест и влиятельный банк Моргана. Но против них — акционерное общество, которым интересовался «Юньон пасифик», группа Гарримана, а также, возможно, Рокфеллер и совершенно определенно — президент Соединенных Штатов.

В экономическом отношении силы противников равны. А в области судебной процедуры Диксон достаточно осведомлен о Мэйбридже, Марэ, Лепренсе, чтобы дать адвокатам возможность в течение полувека спорить о приоритете изобретения. Поэтому, как будет видно из дальнейшего, монополизация американского кино стала возможной только при слиянии этих двух соперничающих компаний. Но такое слияние наступило не сразу.

После 1898 года кино пришло почти в полный упадок. Вест-Орэндж продавал ежегодно не более двадцати проекционных кинетоскопов и несколько десятков тысяч футов позитива. И, наоборот, мастерская фонографов процветала. Джилмор был склонен выслушать предложения, переданные Диксоном и коммерческим директором «Еайографа» Марвином.

В конце 1899 года две компании пришли к соглашению. Договор был подписан 12 апреля 1900 года. Фирма «Байограф» покупала все патенты фирмы «Эдисон», касающиеся движущейся фотографии, за 500 тысяч долларов (20 млн. франков 1939 г.). Сделка закреплялась авансом в 2500 долларов. Трест кино был организован.

Как раз в это время в Америке наступил внезапный острый экономический кризис. В конце 1900 года, когда «Байограф» собирался выплатить первый взнос в сумме 300 тысяч долларов, банк, в котором он держал свои фонды, лопнул. В течение 1901 года компания снова хотела внести деньги, но Вест-Орэндж ответил, что срок истек, и отказался возобновить переговоры. Известия, поступавшие из Франции и Англии, свидетельствовали о том, что промышленность вышла из застоя и принимает настоящий размах.

Итак, договор был нарушен. Но и он не мог бы сразу прекратить «войну патентов», ибо другие общества вступили в борьбу.

В 1898 году майор Латам, который хотел отстоять свое звание изобретателя проекции и выступить против Эдисона, разорился, спекулируя на бирже. Чтобы покрыть дефицит в 1000 долларов, он занял деньги у владельцев крупной фабрики фототоваров «Анско» (по имени основателей Антони и Сковила). Компания, обладавшая «петлей Латама», без которой никакая проекция невозможна, купила в 1901 году у достопочтенного Ганнибала Гудвина его патенты на целлулоидную пленку. «Вооруженная» таким образом, «Анско» напала на своего главного конкурента, общество «Истмен — Кодак», связь которого с Эдисоном была ей известна.

С другой стороны, компания по изготовлению фонографов «Колумбия» находилась в конфликте с Вест-Орэнджем, который требовал, чтобы она прекратила выпуск графофонов. Она купила в 1899 году патенты Дженкинса и заявила, что ее противники не имеют права продавать проецирующие аппараты.

Тогда и Армат, долго удерживаемый Раффом и Гаммоном, ободрился и бросился в схватку.

«Колумбия», связанная с электрическим трестом, имела возможность продолжать борьбу до бесконечности.

«Война патентов» продолжалась 10 лет. Согласно Ремси, который учитывал только значительные судебные дела, слушалось 202 дела в первой инстанции и больше 300 апелляций. Мы увидим, что юридическая битва сопровождалась менее легальными действиями, когда схватка достигла наибольшего напряжения и размаха.

Первые годы этой борьбы чуть не погубили американское кино. Но, продолжаясь до бесконечности, борьба помогла ему возродиться.

Эта война даже полезна для историков. За 10 лет, последовавших за изобретением, сотни экспертов допрашивали изобретателей, собирали отчеты и доклады, осматривали аппараты, искали по всему миру предшествовавшие патенты, писали тысячи страниц выводов и опровержений.

Можно быть уверенным, что, перелистав критически, методически эти огромные архивы, можно выяснить многие неясные моменты изобретения кино. Пожелаем, чтобы какой-нибудь американский историк не замедлил взяться за этот труд.

Глава II

ПОДДЕЛЬНЫЕ «СТРАСТИ» И ИНСЦЕНИРОВАННЫЕ ХРОНИКИ СОБЫТИЙ

В 1897 году в Горице (Чехия) были сняты «Страсти» длиной в 250 метров, самый большой фильм из когда-либо выпущенных фирмой «Люмьер». Лионское предприятие поручило своему представителю в Нью-Йорке Уильяму Фримену, известному под кличкой «Док», продать этот фильм в США еще раньше, чем он был снят.

Фримен сначала обратился к Холлемену, директору музея восковых фигур — «Эден-музея», который показывал кино в одном из находящихся в его ведении залов, и запросил с него 10 тысяч долларов. Холлемен нашел эту цену слишком дорогой, стал торговаться, вломился в амбицию и уехал из Нью-Йорка, надеясь, что дело сладится в его отсутствие.

Вернувшись, он с раздражением узнал, что Фримен продал права на показ фильма в Америке Марку Клау и Абрахаму Ирланджеру — знаменитым театральным продюсерам. Директор музея восковых фигур решил отомстить. Он полагал, что за 10 тысяч долларов он сам сумеет снять «Страсти», не хуже горицких.

Холлемен вступил в переговоры с актером Фрэнком Ресселем, который должен был доставить ему труппу и костюмы. Когда фильм Люмьера прибыл в Америку и был показан в Филадельфии, Холлемен и Рессель специально съездили в Филадельфию и вернулись ликующие — фильм был очень плох, им нетрудно будет сделать лучше.

Рессель откопал у одного своего друга — костюмера Ивса — завалявшуюся пьесу «Страсти», которая была написана 15 лет назад драматургом Морзе и не шла ни в одном театре.

Морзе заинтересовал своей пьесой импрессарио Эби, который истратил 40 тысяч долларов на ее постановку.

Но в 1880 году пуритане, сидевшие в нью-йоркской мэрии, считая святотатством показывать жизнь Христа в театре, запретили пьесу Морзе, как оскорбляющую религиозные чувства. Теперь, когда и импрессарио и автор уже умерли, можно было воспользоваться сценарием и костюмами. Поздней осенью 1897 года на крыше «Грэнд сентрал отел» начались первые съемки.

Все подготовительные мероприятия производились в тайне, и, чтобы не встревожить Джилмора, пленку купили не у Истмена, а у Люмьера. Аппарат, которым снимался фильм, был подделкой кинематографа, сделанной англичанином Уильямом Пале, бывшим одновременно и оператором. Дж. Л. Винсент, режиссер театра «Нибло гарден», был приглашен в качестве постановщика. Фрэнк Рессель играл Христа, Фрэнк Гейлор — Иуду и Фред Стронг — Поития Пилата. Постановка была так грандиозно задумана, что не остановились перед тем, чтобы на грузовом подъемнике отеля поднять на крышу верблюдов.

Но, как говорят, Винсент, привыкший етавить живые картины для стереоскопа, все время кричал актерам: «Не двигайтесь!» И под предлогом неудовлетворительного освещения съемки Пале отделался от этого режиссера. Пора было кончать — начиналась зима, и над Гефсиманским садом шел снег.

«Страсти» Холлемена побили все рекорды XIX века, в них было 700 метров — в три раза больше, чем в одноименном фильме Люмьера. Проекция 20 картин длилась больше получаса, а съемки велись в такой тайне, что директор «Эден-музея» смог пустить слух, что в его фильме снимались актеры — участники знаменитых баварских мистерий из Оберамергау. И, наконец, Холлемен опередил соперников, показав свой фильм 30 января 1898 года, в то время как Клау и Ирланджер приберегали фильм Люмьеров к масленице.

Конферансье Фрэнк Окс Роз показывал и комментировал фильм, шедший в сопровождении оркестра и хорала. Премьера прошла с успехом. Фрэнку Ресселю (Иисус Христос) не позволили присутствовать на демонстрации фильма, боясь, что публика его узнает, и он любовался собой с пожарной лестницы.

Взбешенные Клау и Ирланджер обвинили Холлемена в плагиате. Но им резонно ответили, что евангелие уже давно находится в общем пользовании. Несмотря на происки соперников, фильм Холлемена пользовался успехом и долго шел в «Эден-музее». Потом Холлемен продал копии его по 580 долларов за каждую различным импрессарио, владельцам ярмарочных балаганов и даже бродячим проповедникам — американскому эквиваленту европейских антрепренеров религиозных зрелищ.

Среди этих последних был Генри Ходли, полковник, ставший евангелистом, который несколько лет возил «Страсти» под крышей большого парусинового балагана, служившего ему походной церковью. Его сын, впоследствии посвятивший себя кино, сопровождал наиболее трогательные места псалмами, которые он пел великолепным тенором.

Фильм Холлемена был даже подделан Зигмундом Любином из Филадельфии, профессиональным плагиатором, который уже раньше подделал фильм о матче Корбетт — Фятцсиммон. Постановка изобиловала любопытными инцидентами: например, Иуда Искариот (по свидетельству Т. Ремси) предал постановщика, покинув его в момент съемки; ветер приподнял декорацию Вифлеема, и за ней показались шестиэтажные дома, из окон которых выглядывали любопытные. Из-за таких мелочей не стали переснимать фильм, а зрителей этого кинопримитива подобные обстоятельства шокировали не больше, чем в средние века портреты обывателей на первом плане «Поклонения волхвов» или «Святой ночи».

Успех «Страстей» Холлемена был в полном разгаре, когда 21 апреля 1898 года на рейде в Гаванне таинственным образом взорвался американский крейсер «Мэн». Катастрофой воспользовался президент Мак-Кинли, чтобы объявить войну Испании и «освободить» Кубу.

Испано-американская война была непродолжительной, но имела большое историческое значение; как писали об этом Лависс и Рембо в начале XX века, она «подняла новые вопросы и породила политический элемент, до сих пор неизвестный американцам, — империализм».

Реакция на гибель «Мэн», так же как и первые дни войны, была отмечена бурными проявлениями шовинизма. Стюарт Блэктон и Смит воспользовались этим моментом, чтобы выпустить свой первый фильм, имевший успех.

Компаньоны начали с покупки проекционного кинетоскопа, который изобретательный Блэктон превратил в съемочный аппарат под названием витаграф. Они сняли у фотографа ателье на крыше здания Морзе, на Нассау-стрит в Нью-Йорке. Их первый фильм назывался «Вор на крыше». Блэктон играл вора, которого преследовали консьерж Ольсен, мальчик-посыльный Эрнест Оке и другие служащие. Лента имела успех, и новая фирма процветала, несмотря на опасения, которые ей внушали действия Эдисона.

Когда разразилась катастрофа на «Мэн», Блэктон и Смит поспешили выпустить агитационный фильм «Сорвем испанское знамя». Блэктон собственноручно рвал содранный с мачты испанский флаг, который тут же заменялся американским. Несколько сотен копий было продано немедленно.

Как только началась война на Кубе, операторы, засняв отправку войск, пожелали снять и бои. Некоторые из них поехали на Кубу (в том числе и Уильям Пале — бывший оператор Холлемена), но американское командование не пропустило их на фронт. Оли вернулись ни с чем, говоря, что аппараты были якобы повреждены взрывом.

Не желая признать себя побежденными, фирмы нарядили статистов в военную форму и инсценировали бои в предместьях Нью-Йорка, в частности в Нью-Джерси, знаменитом суровостью своих пейзажей.

Эти съемки, сделанные «Байографом», «Эдисоном» и «Любином», пользовались большим успехом.

3 июля 1898 года американская эскадра потопила флот испанского адмирала Сервера и этим решила исход войны. Тотчас же об этом был сделан фильм.

Эдвард Эмет по распоряжению своего компаньона Спура из Чикаго соорудил в саду собственной виллы декорацию из гипса и воды, которая, судя по фотографии, изображала бухту Сант-Яго. Он поместил в бассейн макеты испанского и американского флота, сделанные по иллюстрированным журналам. Взрывы и выстрелы из пушек изображались при помощи электрических приспособлений. Эмет снимал фильм, а его ассистент Уильям Хауард руководил битвой.

Успех фильма был громадный. Хотя за год до этого Мельес и применял макеты для воспроизведения морского сражения, но не в таких масштабах. Сцены казались реальными, им верили так же, как мы верим более поздним комбинированным съемкам современного американского фильма, изображающего войну на Тихом океане.

Когда приводили возражения, говоря, что морская битва происходила ночью, Спур, не краснея, парировал их, объясняя, что он употребил чувствительную пленку для съемки при луне и телеобъектив, позволяющий снимать на расстоянии 10 километров. И этому верили. Говорят даже, что после окончания войны морское министерство Испании купило фильм как исторический документ. Интересно, находится ли он и сейчас в его архивах?

Не успела кончиться война на Кубе, как началась англо-бурская война. В то время как она вызывала негодование во Франции, где только что закончилось дело Дрейфуса и еще свежо было воспоминание о Фашоде[103], Диксона, хотя и эмигрировавшего в Америку, но сердцем англичанина, она преисполнила энтузиазмом. Он захотел присоединиться к армии своей родины. В фирме «Байограф» Диксон играл ту же роль, как и когда-то у Эдисона, то есть был директором производства и главным режиссером.

В 1898 году, используя идею Дюко дю Орона, которая не могла быть ему неизвестна, Диксон методом покадровой съемки снимает постройку «Стар-театра» («Театра звезд») на Бродвее. Автоматическая камера делала снимки каждые полчаса. При проекции казалось, что дом выстроен в несколько секунд. Этот сногсшибательный трюк не имел, однако, успеха, ибо дневной свет непрерывно меняется — из часа в час, изо дня в день; Дюко в 1860 году не задумался над этим. Поэтому в фильме непрерывно менялось освещение, и задуманный эффект не был достигнут.

В конце 1889 года Диксон выехал в Трансвааль с оператором Уильямом Коксом. О своем путешествии он рассказал в опубликованной в Лондоне книге «Байограф в битве, его участие в южноафриканской войне, рассказано по собственному опыту У. К. Л. Диксоном, автором «Истории кинетографа» и «Жизни и изобретений Эдисона» в сотрудничестве с Антонией Диксон».

Операторы «Байографа» прибыли в Трансвааль в октябре 1899 года. Они были хорошо экипированы и использовали телеобъективы для панорамирования. Командующий английскими войсками лорд Робертс согласился «биографироваться», и патриот Диксон вследствие этого мог снять водружение английского флага на парламенте в Претории[104], а потом церемонию присоединения Блумфонтейна[105].

Эти снимки показывались во всем мире. В Париже в Фоли-Бержер они были яростно освистаны публикой, которая сочла их слишком проанглийскими. Англофобия была тогда в разгаре. Когда в Париже в 1901 году показали снимки английской королевской фамилии, снятые в Лондоне другим оператором «Байографа», Мейсоном, никого не умилил матросский костюмчик будущего герцога Виндзорского, а импозантное брюшко Эдуарда XII вызвало дружный хохот.

Фирма «Байограф», всюду следовавшая за президентом Мак-Кинли, специализировалась на снимках царствующих династий. И она всегда стремилась снимать подлинные события, что составляло гвоздь программ, которые она поставляла большим мюзик-холлам.

Эдисон не проявлял щепетильности. «Войну в Трансваале» он снял в вельдах[106] Нью-Джерси силами статистов, нанятых на Бауери, которым действительно пришлось вести ожесточенную войну, но другого свойства — костюмы, поставленные костюмером Ивсом, кишмякишели насекомыми. «Битвой» руководил служащий фирмы Чарлз Джеоли, снимал ее Джемс Уайт.

«Байограф» же, наоборот, не останавливался перед трудностями, чтобы заснять действительные события на ходу. 3 ноября 1899 года в Кони-Айленде состоялся грандиозный матч бокса между Джимом Джеффрисом и Томасом Шарки. Так как матч должен был происходить ночью, фирма «Байограф» заранее послала туда молодого электрика Билли Битцера (который в будущем станет оператором Гриффита), чтобы он установил над рингом 400 дуговых ламп. Жара от этих ламп была такая, что боксеры во время передышек принуждены были сидеть под зонтиками.

Но Джемс Уайт, директор производства компании «Эдисон», с завистью смотрел на эти приготовления. Он пригласил к себе Алберта Смита, директора новой компании «Вайтаграф», основанной им вместе со Стюартом Блэктоном и Поп Роком. Компания «Эдисон» предложила Смиту тайно снять матч. Некий Коен должен был финансировать это дело. Над «Вайтаграфом» тяготела угроза привлечения к суду за подделку, и он не смог отказаться от этого нечестного предложения.

Когда начался матч, который должен был продолжаться 35 раундов, Смит пустил в ход тщательно замаскированный аппарат, который он пронес в зал с помощью Коена, певца Джо Ноуарда и знаменитого жокея Гаррисона. О их действиях узнал Уильям Бреди из «Байографа», который руководил съемками. Полиция пыталась конфисковать их аппарат, но им удалось сбежать. Они праздновали победу на даче у Коена, когда их известили о прибытии Бреди в сопровождении страшного боксера Джеффриса, победителя матча, готового к новым нокаутам. Схватив негативы, Смит бежал по крышам, снятый им фильм был проявлен в лабораториях «Вайтаграфа» на Нассау-стрит. Он был великолепен. Но еще не занялся день, как он исчез, однако украл его не Бреди, а Уайт из компании «Эдисон», которая ничем не гнушалась, добиваясь процветания своей коммерции.

Этот тайно снятый фильм Уайт демонстрировал на Бродвее, когда в зал ворвались Бреди и его сторонники. Произошла такая свалка, что должна была вмешаться полиция, и начался еще один процесс «войны патентов». В качестве вознаграждения Смиту была дана одна копия, которую он сдал Рили и Вуду за 200 долларов в неделю.

А тем временем фильм Бреди тоже шел с успехом. Его коммерческая длина (непревзойденная в XIX в.) была 1800 метров (5575 футов).

Хроника событий была основой продукции «Байографа». А маленькая студия, построенная весной 1897 года на крыше здания Хаккет Кархардт, использовалась главным образом для съемок пикантных дезабилье, которые показывались только через окуляры мутоскопа.

Характер фильмов «Байографа», предназначавшихся для проекции, вполне ясен из программы на 26 мая 1901 года братьев Майлс — первых американских демонстраторов:

«Великий американский биограф, показывающий движущиеся фотографии сцен и происшествий, привлекших внимание всего мира и избранных из 10 тыс. футов; среди них — «Триумф, одержанный на Востоке президентом Мак-Кинли», «Катастрофа в Галвестоне», «Нефтяные скважины Галвестона (Техас)», «Парижская выставка и Панамериканская выставка», «Войны в Китае, на Филиппинах и в Трансваале», «Керри Нейшн — гроза салунов Канзаса».

Мы видим, что здесь главным образом представлена хроника событий, кроме серии фильмов о Керри Нейшн, суффражистке, члена антиалкогольной лиги, — темы, которой «Байограф» посвятил ряд коротких комических сценок. Между этой программой и программой «Байографа», представленной в Париже 5 лет тому назад, нет никакой разницы.

А Диксон, вернувшийся на родину в Англию, в 1901 году из Трансвааля, констатировал, что во всех мюзик-холлах Лондона идут феерии Мельеса. Началась эра повествовательного фильма. Время хроники как таковой прошло.

Глава III

ФАНТАСТИЧЕСКИЕ КАРТИНЫ ЖОРЖА МЕЛЬЕСА (Трюки, первые шаги кинематографической техники)

1897 год — год пожара на парижском Благотворительном базаре, год кризиса кино — явился для Жоржа Мельеса годом больших надежд. В мае он построил студию в Монтрэ. В сентябре он решил превратить свой театр в кинотеатр.

Мельес устроил экран на одном доме, стоявшем фасадом к проезду Оперы, и показывал на нем фильмы, стараясь таким образом заманить публику в театр Робер-Удэн. Кинематограф рекламировал вперемежку фосфаты Фальер, шоколад Менье и горчицу Борнибуса.

В то же время Эдвин Портер, вернувшись из Коста-Рики, установил в Нью-Йорке в центре Бродвея экран для восхваления виски Хага и Хэйга, шоколада Мейярда и пива Пабста Мильуоки. А 18 октября в Париже Месгиш с помощью Люмьера организует рекламный экран на бульваре Монмартр, 5. Успех этих новинок и в Париже и в Нью-Йорке был так велик, что образовывались пробки в уличном движении и потребовалось вмешательство полиции для их устранения.

Мы помним, как Эмиль Рейно разочаровался в кино, увидев над «Театром новинок» напротив музея Грэвен экран, установленный Месгишем. Действительно, эти бесплатные представления только дискредитировали кино. Зеваки, которым показывали его бесплатно, считали дураками тех, кто платит 25 сантимов за то же самое зрелище.

Итак, Мельесу не удалось превратить театр Робер-Удэн в кино. В конце 1897 года он прервал сеансы проекции под предлогом приближения рождественских праздников. В феврале 1898 года он возобновил их, но только по воскресеньям. Затем на несколько лет он прекратил их совершенно. Мельес был принужден ограничиться демонстрацией фильмов в антрактах между фокусами.

«Взрыв на крейсере «Мэн» (1898).

Фильм с фокусами Мельеса «Живые карты».

В 1899 году рост заказов из Англии вдохновил Мельеса. Он снимает 65 номеров (1500 м против 600 м в 1897 г.) и ставит два больших фильма: инсценированную хронику «Дело Дрейфуса» и первую свою феерию — «Золушку».

Успех этого последнего фильма во Франции и в Англии решил судьбу «Стар-фильма», черная звезда которого воссияла над несколькими континентами. В 1900 году Мельес вписывает в свой каталог 90 номеров, из них две феерии — «Жанна д’Арк» и «Рождественский сон». В 1901 году — 60 номеров, из них две феерии — «Красная шапочка» и «Синяя борода». В 1902 году приблизительно столько же номеров, и среди них шедевр Мельеса «Путешествие на луну», а также «Гулливер» и «Робинзон Крузо».

За эти пять лет Мельес достигает вершины в своем развитии. Он создает свои жанры, изобретает трюки, придумывает целый мир образов и устанавливает строгие эстетические законы, пленником которых он останется до конца своей карьеры.

В 1906 году Мельес пишет: «Есть четыре большие категории кинематографических картин, иначе говоря, каждая картина может быть отнесена к одной из четырех групп: натурные съемки, научные фильмы, сюжетные фильмы и картины с превращениями. Я умышленно расположил классификацию в том порядке, в каком эти категории сменяли друг друга с первых шагов возникновения кино. Вначале показывали только съемки с натуры. Позднее кино стали употреблять как проводник науки, и, наконец, оно превратилось в проводника театра».

Мельес склонен был до бесконечности расширять категорию «картин с превращениями», или «фантастических картин», как он их называет, включая в них все кинематографические жанры, где применяются какие-либо трюки. Мы позволим себе уточнить это определение и отнести к фантастическим картинам наиболее короткие ленты Мельеса, основанные на применении одного или нескольких трюков и являющиеся как бы фильмами-номерами программы театра Робер-Удэн.

Определение, которое он дает сюжетным фильмам, тоже должно быть уточнено, потому что оно слишком всеобъемлюще и часто сливается с «фантастическими картинами».

Так как, по определению Мельеса, сюжетные фильмы — это фильмы, где действие подготовляется, как в театре, мы отнесем к ним большие фильмы Мельеса: феерии, исторические или хроникальные картины, переложение опер или знаменитых произведений, а также специфический жанр (который он первый стал снимать в студии) — восстановление действительных событий — и маленькие фильмы: комические или скабрезные сценки, хореографические номера и пр., где элемент фантастики не играет никакой роли.

Обратимся сначала к «фантастическим картинам», этим фильмам особого рода, отцом которых был Мельес.

Фантастическая картина предполагает один или несколько трюков[107]. А чтобы понять значение трюков в постановках Мельеса, надо вспомнить, что директор театра Робер-Удэн был театральным деятелем и что почти все его кинематографические трюки восходят к механическим трюкам, применявшимся на сцене.

Как мы уже знаем, его первый трюк был применен в 1896 году в Монтрэ в театре Робер-Удэн в фильме «Похищение дамы».

Вспомним, что студия еще не была построена и что он принужден был работать, подобно странствующему фотографу, перед раскрашенным полотном, которое было натянуто в одном из уголков его сада. Вот почему он не мог воспользоваться трапом. Короткая пауза в съемке, во время которой дама исчезает из поля зрения, являлась для него эрзацем трапов, которых было так много в его театре, но которые были неприменимы для съемок, так как в театре отсутствовало необходимое освещение.

Основываясь на размышлениях и опыте, Мельес убедился, что этот эрзац более подходит для кино, чем трапы, и производит более сильный эффект, чем они. В 1897 году этот трюк применялся не только для исчезновений, но и для превращений. В простейшей форме он употреблялся в фильме 1899 года «Молниеносные превращения», в котором «человек за 2 минуты 20 раз полностью переодевается на глазах у публики, сочетая переодевания с танцами».

В это время с Мельесом конкурировал знаменитый трансформатор Фреголи. Аппарат, которым он снимал свои фильмы, назывался фреголиграф. Трансформатор широко применял трюк с заменой. Наибольшим успехом пользовались фильмы «Путешествие Фреголи», «Фреголи в ресторане» и особенно «Фреголи в кафе». Фреголи также пользовался приемом обратной съемки.

В фильме Мельеса «Фантасмагорические иллюзии» (1898) применен более сложный прием трюка с превращениями.

Вот один из наиболее впечатляющих сюжетов этой серии. Фокусник прикасается к пустому столу — и на нем возникает ящик, из которого появляется маленький мальчик; прикосновением волшебной палочки фокусник разрезает мальчика пополам. Упавши на пол, каждая из частей, составлявших мальчика, превращается в молодого человека, и эти молодые люди борются друг с другом. Фокуснику это не нравится; он прикасается к одному из борющихся волшебной палочкой — и тот исчезает. Другого фокусник берет на руки — и тот превращается в два флага: американский и английский, фокусник победоносно потрясает этими флагами.

На протяжении этого 20-метрового фильма Мельес по меньшей мере пять раз применил трюк с исчезновением. Он прерывал съемку, чтобы поставить на стол ящик, чтобы заменить половинки манекена молодыми людьми, чтобы заставить одного из них исчезнуть и, наконец, чтобы превратить другого в флаги.

В фильме «Приключения Вильгельма Телля», который относится к 1897 году, Мельес проявляет еще больший пыл. Название этого фильма было заимствовано у одного из номеров Футита и Шоколя, клоунов, пользовавшихся очень большим успехом, — двумя годами раньше Рейно сделал из этого номера фотосцену, но Мельесом тема совершенно видоизменена.

Клоун входит в большой зал и соединяет на пьедестале части рыцарских доспехов, придавая им форму человека. Он кладет качан капусты на каску и, подражая Вильгельму Теллю, собирается пронзить его стрелой. Но, как только поворачивается к своей мишени спиной, человек, сделанный из доспехов, оживает, хватает капусту и бросает ее в клоуна. Тот возвращается, опускает руку доспехов и снова прицеливается. Но манекен не желает служить мишенью, он бросается на клоуна, подкидывает его вверх, потом волочит по полу и удаляется. Клоун, валявшийся до этого как тряпка, поднимается, хочет бежать, но задевает за тетиву своего лука, стрела попадает в ружье, которое разряжается с великолепным дымовым эффектом.

Здесь предметы превращаются в живые существа, а человек — в тряпку. Трюк с заменой позволил вернуться к традиционным мотивам феерий — склеиванию человека, разрезанного на куски, клоунским приемам замены манекеном побежденного в драке. Этот прием будет снова подхвачен и развит в американских комедиях великой эпохи.

В течение всей своей деятельности Мельес будет применять трюк с заменой — самое оригинальное и непревзойденное из его технических достижений. Думая именно об этом приеме, Мельес писал в 1906 году: «К моему глубокому сожалению, самые простые трюки производят наибольший эффект».

В 1901 году трюк этот применен в великолепных «Беглецах из Шарантона».

Показывается омнибус, который везет странная механическая лошадь. На империале четыре негра. Лошадь встает на дыбы и бьет негров, которые превращаются в белых клоунов. Они дают друг другу пощечины — и становятся черными. Снова бьют друг друга — и становятся белыми. Наконец, все они сливаются в гигантского негра, который отказывается платить за проезд. Кондуктор поджигает экипаж, и негр распадается на тысячу кусков.

Мода на восстановление событий подала Мельесу повод для использования двух новых трюков: съемки макетов и съемки через аквариум.

Употребление макетов не было выдумкой Мельеса. Декораторы театров и панорам применяли их для иллюзорных декораций, воспроизводящих город или пейзаж. В спектаклях марионеток и феериях использовали движущиеся макеты для изображения катастрофы, например падения экипажа в овраг. Первые движущиеся макеты Мельеса воспроизводят морские сцены (морское сражение в Греции, 1897 взрыв на крейсере «Мэн» на рейде в Гаванне, столкновение и гибель судна в море, 1898), так как морские битвы не были в то время новостью в области зрелищ.

Серия о «Мэн» была показана на сцене театра Робер-Удэн 26 апреля 1897 года, на другой день после того, как Мак-Кинли объявил войну Испании. В «Водолазах за работой» Мельесу очень удались постановка и декорации, они обладают таким же очарованием, как иллюстрации Альфреда де Невиля к роману Жюля Верна «20 000 лье под водой».

За газовым занавесом раскрашенные рыбы пересекают горизонтальные капелюры, изображающие толщу воды; среди водорослей и обломков кораблекрушений три водолаза в скафандрах, вооруженные кинжалами и топориками, тащат к веревочной лестнице белый труп утопленника.

Мельес великолепно умел сочетать кино с условностями и техникой театра. Преломленный свет, падающий через витражи студии, кажется подводным. Мэтр из Монтрэ, в полном расцвете своего таланта декоратора, умело играет светотенью. Чтобы придать еще большую реальность этой сцене, Мельес придумал поместить перед объективом аппарата большой аквариум, в котором колыхались водоросли и плавали рыбы. Впоследствии с помощью этого трюка на ярмарках показывали женщин-сирен, живущих под водой. Успех был велик, и «подводные сцены» стали специальностью Мельеса. Они были гвоздем его «Царства фей» в 1903 году.

В том же 1898 году Мельес впервые применяет три новых трюка: двойную экспозицию, размножение изображений и каше. Эти три процесса были заимствованы из фотографической техники и один за другим появляются в каталогах Мельеса. Можно предположить, что Мельес обзавелся пособием по фотографии и применяет все трюки, в нем описанные. Вполне возможно, что книга, которой вдохновлялся Мельес, была издана в Америке в начале 1898 года. Это «Магические иллюзии на сцене и научные развлечения, включая фотографию с трюками» Альберта Хопкинса. Мельес нашел в этой книге обстоятельное описание со схемами применения фотографии на черном фоне, спиритических фотографий и двойных экспозиций с каше и без него.

Трюк с двойной экспозицией, который Мельес применил в «Проклятой пещере», «Сне художника» и «Мастерской художника», восходит к началу фотографии. Он был открыт, когда рассеянный фотограф сделал два снимка на одну пластинку.

В Америке процесс был использован коммерчески фотографом-любителем из Филадельфии по имени Мамлер. В то время был в моде спиритизм, и ловкий фотограф воспользовался этим, введя в систему опыт, полученный чисто случайно. Он обосновался в Нью-Йорке и открыл торговлю «спиритическими фотографиями», которая тогда процветала. Разумеется, это были ловко сделанные двойные экспозиции, и, хотя эту подделку распознали и осудили, в 1874 году нашлись издатели, которые выпустили библию, иллюстрированную «подлинными» фотографиями Авраама, Моисея, Иакова, полученными путем «спиритической фотографии».

Во Франции «Спиритическое ревю», издаваемое Алланом Нардеком, опубликовало в 1873 году фотографии этого рода, и один французский фотограф, отгадав «трюк», стал фотографировать «духов» и дюжинами продавать людям фотографии их умерших родственников.

Увы! Неверующий полицейский комиссар 22 апреля 1875 года взломал дверь изобретательного фотографа и захватил в комнате, обитой черной тканью, манекен, одетый в тюль, и несколько сот голов, необходимых для того, чтобы подобрать из них похожую на голову покойного. Несмотря на признание фотографа, вера его многочисленных клиентов не была поколеблена, и они горячо свидетельствовали в пользу этого торговца утешениями. Смертельный удар был нанесен спиритической фотографии только тогда, когда она среди прочих фокусов была описана в пособиях по фотографии.

У. К. Л. Диксон, постановщик первых фильмов Эдисона, иллюстрировал свою «Историю кинетографа» (1895) «спиритическими фотографиями», но ему не пришло в голову использовать их в своих фильмах.

«Секрет» подводной съемки Мельеса.

И если Мельес первый подумал об этом, так это было потому, что они показались ему подходящей заменой трюка появления «живых и неосязаемых призраков», описанных его предшественником Робером Удэном в его посмертно изданной книге «Магия и занимательная физика».

Робер Удэн так описывает впечатление, производимое этим трюком: «Два человека находятся на сцене. Один — из плоти и крови, другой — нереальный, неосязаемый призрак. Человек из плоти и крови тщетно пытается схватить призрак. Он его бьет, и рука проходит через тело призрака, как через облако, а призрак не меняет своей формы. Он невредим и даже размахивает руками, чтобы рассердить своего противника…».

Для осуществления этого трюка на сцене помещается зеркало. В углублении под рампой на черном фоне спрятан статист, одетый в белое и ярко освещенный. Сцена происходит в полутьме. Зритель не видит ни статиста, ни зеркала. Видно только отражение статиста в зеркале — и с этим-то отражением и сражается актер.

Размноженные изображения так же, как и спиритические фотографии, известны еще со времени Второй империи. Одной из тем этих фокусов было жонглирование собственной головой. Мельес не мог об этом не знать, свидетельством чего является следующий отчет в «Ля Натюр» об одном из сенсационных трюков театра Робер-Удэн:

«Это один из самых потрясающих фокусов, когда-либо снятых в кино. Фокусник входит на сцену и, поклонившись публике, снимает свою голову и кладет ее перед собой на стол. У него немедленно вырастает другая голова, и, чтобы показать, что здесь нет никакого мошенничества, он пролезает под стол, на котором лежит его первая голова. Затем он снимает вторую голову, потом третью, и все головы он кладет на стол. У него вырастает четвертая голова, которая разговаривает с тремя, находящимися на столе. Потом он начинает играть на банджо.

Три головы начинают петь. Музыкант злится, бьет их инструментом, и они исчезают. Тогда фокусник снимает свою голову и бросает ее вверх, она падает ему обратно на плечи. Он кланяется и уходит».

Чтобы проделать этот фокус, Мельес широко использовал возможности черного фона в декорациях, к которому задолго до него прибегал Марэ, работая хронофотографом с неподвижной пластинкой.

Позади стола (единственного предмета обстановки в фильме) находится черная поверхность, вмонтированная в декорацию. Эта поверхность оставляет незасвеченной часть пленки после первой экспозиции, во время которой фокусник проделывает обычные жесты. Когда он начинает снимать свою голову, съемку приостанавливают и надевают на него черный капюшон, который сливается с черным фоном. Он кажется обезглавленным. Потом, во время следующей остановки, капюшон снимают, и кажется, что выросла новая голова. В течение всей этой первой съемки фокусник не должен проходить перед столом, где потом появятся головы.

Во время второй экспозиции сцена абсолютно черная — отсюда название «черная магия», под которым этот трюк известен на студиях. И на этом фоне из черного бархата появляется голова фокусника в месте, соответствующем поверхности стола, вся же его фигура замаскирована черным бархатом. Так появляется на столе первая голова. Чтобы получить изображение второй и третьей головы, приступают к третьей и четвертой экспозиции.

Этот трюк в принципе очень прост, но его было весьма сложно осуществить с помощью примитивных аппаратов того времени, в которых не было счетчика кадров и в которых невозможно крутить пленку назад.

Операторы должны были прибегать к отметкам мелом на пленке или к головным шпилькам. Они вынуждены были удаляться в темную комнату для регулировки каждой новой экспозиции. К тому же темные комнаты были расположены в отдаленных углах студий. Патэ в 1903 году усовершенствовал это расположение, поместив операторов, снимавших трюки, в темные кабины на рельсах подобно тому как это делал Марэ во время своих опытов.

Не менее сложной была и задача актера, который играл 10 различных сцен и должен был точно помнить каждую секунду, пока вертится аппарат, что он делал в предыдущих сценах и в каком месте находился.

Употребление каше — картонных экранов, помещаемых перед объективом и закрывающих часть поля зрения аппарата (или металлических пластин, помещаемых непосредственно перед пленкой), — менее сложно, чем применение черного фона, и не требует обязательного использования декорации черного цвета. С помощью каше можно, например, зарезервировать левую часть поля, тогда как актер играет на правой стороне. Потом каше передвигают, и тот же актер играет на левой стороне. Затем обе части при соблюдении известных предосторожностей совмещают. Так, без особого труда получается трюк «раздвоения» или «растроения» актера.

Мельес в своих фантастических фильмах часто употребляет размноженные изображения, полученные с помощью черного фона и каше или того и другого вместе.

В начале 1900 года он поставил таким образом «Человека-оркестр», который считает лучшим своим произведением и где побит рекорд количества экспозиций (в этом фильме оркестр из семи музыкантов заменяет один человек).

Затем в фильмах «Тройной фоку сник», «Живая голова», «Женщина с тремя головами» Мельес возвращается к сюжетам фильмов 1898 года. В 1902 году в «Маленькой танцовщице» и «Гулливере» Мельес использует черный фон и перспективное совмещение фигур различного масштаба, что делает и Уильям Поль в Лондоне. И, наконец, в 1903 году Мельес снимает свой знаменитый фильм «Меломан», где развит эпизод с «четырьмя надоедливыми головами» и увеличено число изображений по сравнению с «Человеком-оркестром».

Сюжет «Меломана» таков: учитель пения со своими учениками останавливается в поле перед телеграфными проводами. Учитель полагает, что провода могут служить нотной линейкой. Он забрасывает на провода громадный ключ-соль, который принес под мышкой, потом свою палку. Вместо нот он бросает на провода свои последовательно возникающие головы, которые располагаются на нотных линейках, образуя ноты первых тактов гимна «Боже, спаси короля». Ученики исполняют первый такт, тогда головы принимают положение второго такта. Учитель, довольный, покидает сцену вместе с учениками. Головы смотрят на зрителя, потом превращаются в птиц, которые улетают.

У волшебных фонарей, которые он часто показывал в своем театре, Мельес заимствовал трюк с наплывом и Заплыв с переходом.

Резкий переход от одного стекла к другому часто казался демонстраторам волшебного фонаря слишком грубым. Для его смягчения использовались два способа, которые употреблялись и для других трюков, — «гребенка» и «кошачий глаз». Главным образом они употреблялись в Англии, и процесс этот получил название «диссолвинг вьюс» (туманные картины).

«Гребенка» — это кусок картона с зубцами, который помещали перед объективом в момент смены стекол. С помощью такого каше изображение постепенно затемнялось, становилось неясным. Тогда изображение заменяли другим и постепенно освещали его, поворачивая «гребенку» в обратную сторону.

Тот же эффект получался с помощью так называемого кошачьего глаза — обтюратора в форме двух окружностей, которые сближались между собой. В киноаппарате эффект кошачьего глаза легко достигается постепенным закрытием диафрагмы. Так и поступали операторы Мельеса, снимая фильмы, состоявшие из нескольких сцен, когда они хотели смягчить резкие монтажные переходы; последовательность движущихся сцен была здесь аналогична смене стекол в волшебном фонаре.

Мельес использовал каше в форме гребенки в 1899 году в своем фильме «Христос, идущий по водам», где зритель видит волнующееся море, которое постепенно покрывается облаком тумана. Из этого тумана появляется фигура Христа, идущего по водам. Движение волн и внезапное появление Христа производят потрясающее впечатление.

Здесь гребенка помогла создать иллюзию глубины в верхней части кадра.

В этом фильме Мельес впервые употребил «диссолвинг вьюс», но употребил его фрагментарно. Только часть изображения была видоизменена этим приемом. Слившееся изображение полностью используется в Монтрэ в 1900 году в фильме «Человек-оркестр» и в особенности в 1901 году в «Магическом яйце». В этом фильме показан лежащий на столе фокусник, который постепенно превращается в скелет.

В 1899 году Мельес впервые употребляет панорамирование в натурных съемках, которые он готовил к выставке 1900 года (например, «Панорама Сены»).

Еще до появления кино фотография с помощью своих объективов могла охватывать весь горизонт. И уже в начале XIX века, еще до фотографии, художники использовали для панорам и диорам вращающиеся камеры обскура.

После 1870 года различным изобретателям, и в особенности полковнику Мёссару, удалось, употребляя вращающиеся аппараты и изогнутые пластинки, получить фотографии, охватывающие весь горизонт[108]. Эти работы к моменту изобретения кино были известны и описаны в книгах по фотографии. Мельес не был первым, применив их, ибо в начале 1899 года экспедиция Диксона в Трансваале была снабжена штативами, пригодными для панорамирования. С другой стороны, и Гомон в 1900 году выпустил в продажу специальные вращающиеся штативные головки для кинокамеры. Возможно, что их-то и использовал Мельес и операторы Патэ, которые в это время снимали круговые панорамы для выставки.

По-видимому, Мельес употреблял панорамирование только в натурных съемках и никогда — в студии, в драматических целях. Верный своему пониманию экрана как эквивалента сцены, он считал, что декорация может двигаться, а аппарат — нет. К этому мы еще вернемся.

«Стар-фильм» до 1900 года пренебрегал приемом обратной съемки фильма, которым славился «Синематограф Люмьер» в 1896 году. Возможно, под влиянием англичан Мельес на выставке 1900 года ввел в свою драматургию тему раздевания, столь популярную в мюзик-холле. (Комик-эксцентрик входит в комнату с привидениями. Он пробует снять пальто и шляпу, но одежда возвращается к нему на плечи, а шляпа — на голову. Стулья и зонтик летают по комнате в различных направлениях).

В фильмах этого рода уже имеются элементы монтажа. К тому концу фильма, где клоун кончает раздеваться, приклеивается такой же кусок, снятый обратной съемкой.

В 1901 году Мельес впервые применил трэвелинг (съемку с движения). Это не было изобретением Мельеса, ибо в 1896 году такую съемку уже применял Промио в Венеции во время съемки видов с гондолы. Но этот процесс не осуществлялся в студиях, хотя и во Франции и в Англии аппараты в студиях почти всегда помещались на платформах, двигающихся по рельсам. В Монтрэ эти рельсы были расположены в центре сцены и служили для приближения или удаления аппарата в зависимости от размера декораций и точки зрения, с которой Мельес хотел снимать фильм. Кроме того, они служили для передвижения аппарата в темную комнату, находившуюся в конце студии, где можно было открывать аппарат и производить манипуляции, необходимые при трюковой съемке. Рельсы и отметки на полу позволяли потом поставить аппарат в то самое положение, с которого была снята первая экспозиция трюкового эпизода.

Мельес употреблял повозку для получения эрзаца сценических эффектов. За 100 лет до этого Робертсон в своих фантасмагориях пользовался волшебным фонарем на рельсах, показывая фигуры, растущие и уменьшающиеся на глазах у зрителей. Этот метод применялся и в театре.

В пьесе «Лань в лесу», поставленной Флури в театре «Шатле» (1896), с помощью «наезда» достигался эффект чудесного увеличения размеров носа у одного из персонажей, выделяющихся белыми силуэтами на черном фоне, который делает незаметным приближение аппарата к декорации или удаление от нее.

В том же 1901 году Мельес снял «Дьявола и статую», «Человека с резиновой головой», «Маленькую танцовщицу».

В «Маленькой танцовщице» жонглер достает дюжину яиц изо рта своего ассистента. Он разбивает яйца и выливает их в шляпу, смешивает их, после чего вынимает яйцо величиной со шляпу.

Как только он кладет яйцо на стол, оно превращается в крошечную танцовщицу, очень подвижную, которая начинает танцевать. Вдруг она вырастает до нормального размера, спрыгивает на пол и очаровывает публику своей грацией; потом таинственным образом исчезает вместе с жонглером.

Такие фильмы, в которых по воле воображения автора комбинировались различные трюки, полны ловкости и очарования. Но надо отметить, что развитие действия в них мало отличается от номеров театра Робер-Удэн. Мельес, играющий главную роль, почти всегда появляется в одежде фокусника, он кланяется в начале и в конце представления — в конце немного дольше, так как ждет аплодисментов.

Все искусство Мельеса состоит в том, чтобы как можно лучше замаскировать трюк и максимально подчеркнуть произведенный им эффект. Трюк для него средство фантастики, но никак не средство выражения. Он открыл и употреблял почти все средства, применяющиеся в современной кинематографической технике, но никогда не использовал их для достижения драматических эффектов, он их использовал как абракадабру. Язык, элементы которого он открыл, для него лишь серия магических заклинаний, а не язык с разработанным и сознательно применяемым синтаксисом.

После 1900 года Мельес уже меньше занимается техническими изобретениями. В его «Лысой горе» (1902) усовершенствуется применение макетов, но не вносится ничего нового. Другой фильм 1902 года показывает, что на студии в Монтрэ усовершенствовано применение традиционных механизмов сцены, но отнюдь не усовершенствована чисто кинематографическая техника. В «Человеке-мухе» индийский маг танцует на вертикальной плоскости стены на глазах у шести красавиц — это, по-видимому, была имитация (не получившая развития) английских сюжетов, снятых на перевернутых декорациях, где пол занимал место потолка. Патэ после 1902 года употреблял этот процесс — простой, но неизменно производивший впечатление на публику, и даже злоупотреблял им.

В 1903 году в спиритической фотографии и волшебном фонаре применяются «невиданные эффекты», которые заключаются в применении двойных экспозиций и переходов с наплывами на белом, а не употреблявшемся до сих пор черном фоне. С тех пор Мельес отказывается от нововведений. Выработанная им техника его удовлетворяет, отныне он предпочитает вместо кропотливой жизни в темной комнате совершенствовать театральную машину, которую представляет собой теперь его ателье в Монтрэ. Кинематографические трюки впредь будут играть чаще всего лишь второстепенную роль в его больших феериях и полнометражных фильмах. Когда в распоряжении Мельеса появилась театральная механика, он предпочел ее всем заменителям.

Вклад Мельеса в технику производства фильмов весьма значителен. Режиссеры и сейчас ежедневно употребляют открытые или усовершенствованные им процессы, а некоторые из них получили большое развитие. Мы показали, что по большей части они вытекали из техники, ранее уже известной в фотографии или в театре. Но применение их в кино имело громадное значение, и наиболее благотворным проявлением гения Мельеса была та роль, которую он сыграл в создании кинематографического языка.

Глава IV

ЛЮМЬЕР ПРЕКРАЩАЕТ ПРОИЗВОДСТВО ФИЛЬМОВ (Лето 1898 г.)

Необходимо было бы когда-нибудь заняться жизнеописанием операторов Люмьера, которые распространяли кино на пяти континентах. Их бродячая жизнь была полна сенсационных и комических происшествий. Многие из этих миссионеров кино обосновывались в далеких странах — в Америке или в России, где некоторые из них живут до сих пор[109].

Промио опубликовал часть своих воспоминаний в «Истории кино» Куассака. Он рассказывает, как в Женеве ему приходилось залезать в гигантскую бочку, принадлежавшую фирме «Фрюишольц», а в Бремене — в гроб, чтобы перезарядить аппараты, так как нигде не было темной комнаты. Достаточно было приказа Луи Люмьера, чтобы его операторы отправились в любой конец света.

Так, Месгиш после возвращения из Америки был направлен 25 октября 1897 года в Россию, куда его вызвал петербургский делец Грюнвальд, брат известного парижского меховщика, который перекупил у журнала «Фигаро» исключительное право на демонстрацию в России кинематографа Люмьера.

13 ноября 1897 года Месгиш дал в Одесском Большом театре представление в сопровождении симфонического оркестра. Потом он выступает в Ялте перед царем Николаем II, в Москве — перед великим князем Михаилом. Затем объезжает всю европейскую часть России, показывая снимки, сделанные во время недавней коронации царя.

В июле 1898 года кинематограф впервые фигурирует среди прочих многочисленных аттракционов на знаменитой ярмарке в Нижнем Новгороде, где Азия сливается с Европой.

«Для наших представлений, — пишет Месгиш, — мы выбрали русские сюжеты, и в особенности празднества по поводу коронации царя. В громадном зале ошеломленные зрители из народа недоумевают, что находится за экраном, какая дьявольская сила заставляет его оживать.

В некоторые дни наше заведение брали с бою. Но скоро среди этого собрания деревенщины пошли подозрительные толки. Распространился слух, что мы показываем явления нечистой силы, и со дня на день мы ждали, что нас обвинят в колдовстве. При выходе они пытались отогнать нечистую силу заклинаниями, спорили между собой и… приходили к убеждению, что то, что они видели, было делом рук дьявола. Не хватало только, чтобы среди этих невежественных и суеверных людей началось опасное возбуждение. В конце одного представления полиция грубо разогнала угрожающие нам толпы, и только под ее охраной я мог вернуться в гостиницу. В воздухе носится: «В огонь колдовское отродье!»

И действительно, однажды ночью на ярмарке начался пожар. Заведение Люмьера — в огне. Этот несчастный случай произошел из-за взрыва фанатизма, ибо, как потом мы узнали, прежде чем поджечь барак, его обильно полили керосином.

Из двух имевшихся у нас постов мы потеряли один! Трагическая судьба нашей установки глубоко нас огорчила. Событие широко отмечается в прессе. Отовсюду мы получаем приглашения. Депеша от нашего импрессарио извещает нас, что он подписал контракт с г-ном Александровым на летний театр «Аквариум» в Санкт-Петербурге. Он добавляет, что пожар в Нижнем Новгороде — великолепная реклама».

«Аквариум» был знаменитым русским ночным кабаре, он был десятки раз показан во французских фильмах 1935 года, которые воспевали жизнь при царе. В 1920 году этот летний театр стал студией — колыбелью ленинградских режиссеров.

В августе 1898 года в этом кабаре две представительницы парижского полусвета оспаривали друг у друга благосклонность публики — Лина Кавальери и красавица Отеро. Сотни интриг окружали это соперничество, и красавица Отеро попросила Месгиша заснять ее танцы. В одном из танцев — «Душераздирающем вальсе» — ее партнером был русский офицер, который начинал с того, что саблей рассекал бокал с шампанским.

Фильмы были гвоздем празднества. Посланники и великие князья аплодировали первой ленте, но во время представления «Душераздирающего вальса» раздались свистки, и жандармы приказали Месгишу прервать представление.

На другой день агент царской охранки объяснил оператору Люмьера, что он оскорбил русскую армию, сняв офицера танцующим в мюзик-холле, и объявил несчастному, что он находится под арестом; бедняга решил, что будет сослан в Сибирь.

В тот же вечер он выехал экспрессом в Париж, куда прибыл 27 сентября 1898 года. Он был уверен, что в Лионе получит приказ ёхать еще куда-нибудь. Но его ждало разочарование. Люмьер решил отказаться от системы исключительных прав. Фирма, подражая «Эдисону», изменила свою политику и вовсю стала торговать аппаратами. У нее в запасе было более тысячи негативов по 20 метров, которых оказалось достаточно, чтобы снабдить все программы того времени. Господа Люмьеры перестают быть тем, чем их сделал случай в течение нескольких месяцев, — антрепренерами спектаклей. Они возвращаются к своей специальности, которая состоит в изготовлении и продаже фотографических изделий, и в том числе киноаппаратов.

Кинематографическая ветвь заведений Люмьеров с тех пор особенно не развивалась. В первые три года существования кинематографа каталог Люмьера обогащался в среднем 400 фильмами по 20 метров в год. Между 1898 и 1903 годами эта средняя цифра упала до 50 лент.

Каталог 1903 года все еще состоит главным образом из слегка видоизмененных вариантов натурных съемок, которые имели успех на представлении в «Гран кафе».

Многочисленные комические сценки были простыми фарсами, сценарии которых столь же примитивны, как в «Политом поливальщике», но в большинстве из них есть декорации и костюмы.

Некоторые из этих сценок являются заснятыми номерами мюзик-холла, как, например, «Англичане с путешествии» (три эпизода), разыгранные трио Джонс, серия «Жонглеры» и эпизоды из балета «Флора» и «Эксельсиор».

Более оригинальны были попытки поставить «Фауста» в двух частях (здесь Люмьер предвосхитил Мельеса в использовании этого знаменитого сюжета) и живая картина «Последний патрон», которая, по-видимому, была первой из серии фильмов с этим названием.

Особого внимания заслуживают исторические сцены. За пользовавшимся успехом «Наполеоном и часовым» последовала целая серия фильмов, в которых преобладало изображение смерти великих людей, — «Подписание договора в Кампо-Формио», «Свидание Наполеона и папы», «Смерть Робеспьера, Марата, Клебера, Карла I», «Нерон, пробующий яды на своих рабах». Первым в этой серии было «Убийство герцога Гиза»; впоследствии сюжет этот был использован Патэ в 1899 и в 1908 годах еще до постановки его фирмой «Фильм д’ар». По-видимому, все эти фильмыне выходят за рамки живых картин. Но для того времени это было оригинальное и достойное подражания начинание.

Однако ничего не было сделано для дальнейшего усовершенствования этих постановок. Короткометражные комедии снимались на воздухе, на фоне холста, а отсутствие студии мешало придумать трюки, которые давали бы возможность конкурировать с Мельесом.

Верно и то, что Луи Люмьер не верил в будущее своего аппарата, которому, как он думал, после короткой моды суждено было разделить судьбу стереоскопов и калейдоскопов, пребывать в пыли физических кабинетов и в задних комнатах игрушечных магазинов.

Поэтому он считает бесполезным вкладывать свои капиталы в производство, не имеющее будущего. К тому же, несмотря на быстрое обогащение, фирма его далеко не располагает средствами Эдисона или Истмена. В 1903 году фирма «Люмьер» сделала попытку снять постановочный фильм, который конкурировал бы с фильмами Мельеса и Патэ. Но эта попытка провалилась и не имела продолжения.

Считая, что кино может возродиться путем технического усовершенствования, Луи Люмьер 3 ноября 1900 года берет патент на «аппарат, предназначенный для показа стереоскопических картин в движении». Технология была, очевидно, разработана слабо, ибо публичный показ этих движущихся анаглифов состоялся только в 1936 году.

В том же 1900 году Луи Люмьер осуществил проекцию на большой экран. К этому мы еще вернемся. Он меньше надеется на возобновление моды на кино, чем на успех нового оптического аппарата фоторамы — аппарата для проекции скорее фотографической, нежели кинематографической, которую он с успехом осуществлял в 1902 году на полукруглой стене в бараке на улице Клиши.

Продукция «Патэ» между 1897 и 1900 годами была нерегулярна, но довольно-таки обильна; она достигла 3 тысяч метров, то есть цифры гораздо меньшей, чем фирма «Люмьер», но не меньше половины продукции Мельеса.

Большая часть фильмов каталога Патэ — фильмы, снятые на натуре, ничем не отличаются от подобных же фильмов других фирм: «Приход поезда», «Выход из церкви», «Пожарные», «Уличные сценки в Париже» и т. д. Не более оригинальны и комические сценки: «Урок езды на велосипеде», «Политый поливальщик» и пр. Однако в них преобладают (речь идет всего о 15 лентах) военные анекдоты, истории о солдатах и апашах, столь любимые ярмарочной публикой.

Апаши появляются впервые в фильме «Жиголо и Жиголет» (15 метров).

В фильмах с апашами, так же как и в постановках «гривуазных сцен пикантного содержания», Патэ проявляет излишний натурализм.

Духом натурализма проникнут также и фильм «Сон пьяницы» (сцены с превращениями в пяти картинах).

После многочисленных возлияний пьяница, сидящий в уголке кафе, засыпает, положив голову на стол. Во сне он видит себя: сначала он грубо требует денег у жены; затем он оказывается на улице, где полицейские ведут его в участок; потом — в больнице в белой горячке. Наконец, он просыпается и, вспомнив со стыдом то, что видел во сне, разбивает стоящую перед ним бутылку и дает клятву никогда не пить.

Большая часть трюковых фильмов Патэ в этот период близка сценам с превращениями Мельеса, отличаясь, однако, грубостью и вульгарностью приемов.

Первый намек на феерию был сделан в фильме, состоящем из трех картин, «Красавица и чудовище». Затем в 1899 и 1900 годах были сняты две большие феерии «Аладдин» (230 метров) и «Мальчик с пальчик» (105 метров), которые Зекка вычеркнул из каталога и несколько лет спустя поставил сам заново[110].

Инсценированная хроника была представлена в 1897 году двумя лентами — «Дело Дрейфуса» и «Исследователь Андре на Северном полюсе» (в действительности Андре до полюса не добрался). «Дело Дрейфуса» было снято в Венсенне в начале октября 1899 года, тотчас же после того, как этот фильм был поставлен в «Монтрэ у Мельеса[111]. Вероятно, ставил его не Зекка, ибо он изъял его из своих каталогов. Фильм состоял из 6 сцен по 20 метров и был, по-видимому, проникнут духом дрейфусаров:

1. Арест. Признание полковника Анри.

2. В Мон-Валерьен. Самоубийство полковника Анри.

3. Дрейфус в Реннской тюрьме.

4. Появление на военном совете.

5. Аудиенция в военном совете; низложение генерала Мерсье.

6. Выход из военного совета.

Декорации «Дела Дрейфуса» чрезвычайно просты, почти схематичны; черными линиями на темном фоне нарисованы контуры створок двери. Мебель настоящая, по-видимому, из заводской конторы. Никакой выдумки, стиль постановки откровенно натуралистический.

В конце 1907 года «Дело Дрейфуса» было снова поставлено у Патэ для экспорта в Америку. Зекка наблюдал за постановкой, возможно, сделанной Альбером Капеллани. Романтизм некоторых сцен, например Дрейфус, видящий во сне детей, составляет контраст с голым натурализмом первого фильма, в то время как пикантные гривуазные сцены продолжают все ту же натуралистическую тенденцию. Эти фильмы следуют традиции «Последнего патрона» Люмьера, фильма, который, по утверждению Невилля, был скопирован в Венсенне.

Для Гомона, директора «Комптуар женераль де фотографи», кино было только отраслью его коммерции, а основой его торговой деятельности являлась продажа аппаратов. В 1896 году Гомон выпустил хронофотограф Жоржа Демени, в котором употреблялись ленты шириной 60 миллиметров. Потом он вернулся к стандартному формату пленки «Эдисон».

Мастерские, где Леон Гомон усовершенствовал свой хронофотограф, коротко называвшийся хроногомон, были расположены в Париже на улице Алюэтт. Среди его служащих с 1896 года был Жак Дюком, который перфорировал пленку Истмена, употребляемую домом «Гомон». Там же работал Деко, крупный инженер, который у Карпантье участвовал в производстве и выпуске кинематографа Люмьера. Г-н Деко известен тем, что получил первую премию на объявленном в 1894 году Французским фотографическим обществом конкурсе на лучший скоростной обтюратор. Обтюратор Деко пользовался большой известностью много лет.

Хроногомон, который был завершен на улице Алюэтт, являлся по тем временам лучшим проекционным аппаратом: у него был только один соперник — биоскоп Урбана. Аппарат этот имел тем больший успех, что продавался по недорогой цене.

Успех хроно повлек за собой спрос на фильмы «Гомон». В то время у фирмы был только один оператор — «верный Гюстав». Он объехал Францию, снимая виды — «Проход молочных коров», «Купанье в потоке», «Ножная ванна», «Крестьянин», «Сбор свеклы», «Птичий рынок», «Отход парохода из Гавра», «Игра в снежки» и т. д.

Но клиентура Гомона требовала постановочных фильмов. Тогда он предложил своей секретарше мадемуазель Алисе Ги заняться этим делом. На веранде около пустыря, прилегавшего к мастерским на улице Алюэтт, были построены декорации. Здесь-то снимались в течение 1899 года первые постановки фирмы «Гомон»: «Плохой суп», «Приключения угольщика», «Бочар», «Молитва моряков» (по картине барбизонца Милле), «К чему ведет пьянство» (уже упомянутая), «Добрая рюмочка абсента» и наиболее известный из примитивов «Гомона» — «Злодеяние телячьей головы». (Телячья голова убегает с блюда и вешается на гвоздь. Мясник кладет ее обратно в свою тарелку и яростно принимается за еду. Тогда волшебная голова садится на плечи мясника, а его голова оказывается в тарелке. Теперь уже голова теленка берет голову мясника, украшает ее петрушкой и кладет на блюдо, где раньше находилась сама.)

Эта шуточная пьеска в духе Мельеса могла быть навеяна сказкой в картинках «Нищий и голова теленка», которую опубликовал тогда «Журнал для всех», а может быть, и проекциями волшебного фонаря, для которых превращения были классикой, начинаяс XVIII века.

В своей книге «Кино для всех» Арно и Буазивон делятся воспоминаниями, как очевидцы этой первой постановки «Гомона»:

«Один мазила с улицы де ла Вильет, специальностью которого были пейзажи для украшения баров и маленьких кафе, написал в качестве декорации полотно, изображающее улицу Бельвиль с ее фуникулером! Перспектива была соблюдена необычайно комично, но кубизм еще не вошел тогда в моду, и подобная декорация не могла способствовать успеху.

Перед этой декорацией, укрепленной на стене сада, м-ль Ги провернула свой сценарий, в котором один из служащих фабрики Гомона и маленький ученик согласились сыграть роли необходимых, кроме главного исполнителя — головы теленка, персоналией».

… Мадемуазель Алиса (Ги) ставила фильмы у Гомона еще в течение нескольких лет.

В целом фильмы Патэ и Гомона до 1900 года только оттеняют ценность работ Мельеса. Мэтр из Монтрэ далеко опередил своих соперников. Правда, он располагал… «ателье поз», не имевшим тогда равного себе в мире.

Глава V

«АТЕЛЬЕ ПОЗ» В МОНТРЭ (1897–1902)

«В двух словах, — писал Мельес в 1906 году, — «ателье поз» — это соединение ателье фотографа (в увеличенном размере) и театральной сцены».

Величина «ателье поз» в Монтрэ весьма относительна. Здание имело 7 метров в ширину и 17 метров в длину, а Альбер Лонд установил в 1896 году средние размеры для студии фотографа 4 метра в ширину и 10 метров в длину. Многие фотографы располагали помещением равным или даже большим, чем то, которое построил Мельес в начале своей карьеры.

В начале Второй империи мастерские фотографов располагали весьма сложным оборудованием.

«Подвижные экраны, — писали в 1862 году Майер и Пирсон, — регулируют свет и меняют композицию в зависимости от надобности. Холсты всех тонов, изображающие интерьеры, сады, пейзажи и написанные с целью создания нужного эффекта, двигаются на шарнирах и образуют фон, на котором снимается модель в зависимости от своего вкуса».

Стеклянное здание, которое построил Мельес в мае 1897 года, немногим отличается от мастерской фотографа 1860 года. У директора театра Робер-Удэн была в Монтрэ, в предместье Парижа, на бульваре Отель де Виль, 14-бис, прекрасная вилла, окруженная парком в 8 тысяч квадратных метров.

В этом парке в 1896 году Мельес производил свои первые съемки на фоне холста, натянутого на стене. В 1897 году Мельес построил там студию по своему собственному проекту.

Первоначально в ателье не было сцены. Перед фоном, написанным на холсте, меловая черта заменяла рампу и ограничивала кулисы. Актеры знали, что, если выйдут из этого квадрата, они слишком приблизятся к аппарату, что было противно принципам Мельеса.

Здесь и были осуществлены первые постановки Мельеса — настоящие спектакли: «Дьявол в монастыре», «Дело Дрейфуса», «Золушка». Их успех показал Мельесу, что он может посвятить себя этому жанру, и ему стало тесно в мастерской размером в 57 квадратных метров и самое большое 6 метров высоты. Он решил ее расширить.

Вот как описывает Мельес в 1906 году свою перестроенную студию:

«Конструкция сделана из застекленных железных рам. В одном конце находится аппарат и оператор, а на другом — подмостки, построенные, как сцена театра, с трапами и прочими приспособлениями. По сторонам расположены кулисы и склады декораций, а сзади — помещения для актеров и статистов.

Под сценой устроены люки и необходимые приспособления для появления и исчезновения демонических персонажей в феериях, устройство для смены задников, колосники и кулисы, приводимые в движение воротом и барабаном, необходимыми для таких манипуляций, как полеты колесниц, ангелов, фей, плавание наяд и т. п.

Специальные барабаны служат для передвижения занавесей, создающих панораму. Словом, это маленький театр феерий.

Ширина сцены 10 метров плюс 3 метра кулис в саду и во дворе. Общая длина от авансцены до аппарата — 17 метров.

Снаружи — подсобные мастерские и склады».

В Монтрэ у Мельеса были перенесены все аксессуары и приспособления театра Робер-Удэн, кроме одного — искусственного освещения.

Съемка сильно усложнялась тем, что даже в разгаре лета ее можно было производить только от 11 часов утра до 3 часов дня. К тому же съемка фильма длиной 40 метров в случае плохой погоды могла длиться несколько дней и даже недель.

Поскольку Мельес не провел электричества в свою студию (он сделал это только тогда, когда его слава уже сходила на нет), ему приходилось применять различные способы для оттенения персонажей, аксессуаров и декораций.

Мельес сам делал макеты постановок, после чего холсты расписывались декоратором Клоделем и его помощниками тут же на полу студии. Они были выполнены черно-белыми, ибо эмульсия того времени была еще очень далека от ортохроматизма.

Вот что поразительно в фильмах Мельеса: для того чтобы скрасить бедность и однообразие освещения, он изображал свет и тень не только на декорациях, но и на аксессуарах и мебели, которую он употреблял. Это придавало им весьма странный вид. В декорациях Мельеса невозможно отличить стол, написанный на заднике, от настоящего стола на четырех ножках, на котором лежит женщина, исчезающая после манипуляций фокусника. Настоящее покрашено в цвета поддельного, а поддельное выглядит, как настоящее. Результатом является некая постоянная неуверенность, которая помогает созданию знаменитой магической атмосферы фильмов Мельеса.

Рядом с мастерской декораций находились мастерская и склад костюмов. Мадам Мельес руководила швейной мастерской, где работало несколько мастериц.

Таким образом, «ателье поз» в Монтрэ было весьма сложным учреждением, включающим механизированную сцену, декоративную мастерскую, подсобные мастерские (швейные, различных изделий), склады с запасами в несколько тысяч костюмов, уборные для артистов, палатки для фигурантов, маленькую копировальную фабрику для печатания фильмов (кроме расположенной в театре Робер-Удэн) и еще мастерскую для раскрашивания пленки под руководством мадемуазель Тюилье. Мельес никогда не заявлял приоритета на изобретение раскраски фильмов, этот способ пришел от фотографии и появляется у Эдисона в «Танце Аннабель», после чего входит в моду на протяжении первых лет проекции на экран (1896–1897).

Эта мода вызвала к жизни специальные мастерские, такие, как мастерская м-ль Тюилье, которая в 1929 году писала:

«Я раскрашивала все фильмы Мельеса, начиная с 1897 года по 1912 год. Вся раскраска производилась от руки. Ночи напролет я подбирала и сортировала краски. Днем рабочие производили раскраску по моим указаниям. Каждый рабочий специализировался на каком-нибудь цвете. А в одном фильме употреблялось иногда до двадцати оттенков цвета. Мы применяли очень тонкие анилиновые краски, разводя их в воде и спирте. Тон, которого мы добивались, был прозрачным, сверкающим».

В обычае умиляться по поводу этого раскрашивания от руки и утверждать, что цвет утратил все свое очарование, когда перешли к механической раскраске при помощи трафарета.

На самом-то деле это кропотливое расцвечивание, проделывавшееся плохо оплачиваемыми работниками, — метр раскрашенного фильма стоил покупателю 1 франк 50 сантимов — было, естественно, несовершенно, как бы искусен ни был художник, как бы тонка ни была его кисть. Цветовое пятно не захватывало иногда нескольких квадратных миллиметров лица или одежды, и каждое из цветовых пятен отличалось одно от другого. При проекции получалось расплывшееся облако, не соответствующее контурам предмета. К тому же многие детали оставались нераскрашенными: у фокусников лица телесного цвета, а на руках у них как бы серые перчатки.

Так что не благодаря неизбежным несовершенствам расцвечивания, а вопреки им мы любим цветные фильмы Мельеса. Мэтр из Монтрэ великолепно умел пользоваться цветом, и это ему было совершенно необходимо.

Несмотря на ухищрения в костюмах и гриме, умышленно утрированных, плохо освещенные персонажи сливались с декорациями, и, для того чтобы как-то выделяться, они должны были лихорадочно жестикулировать. Однако все действующие лица не могли к этому прибегнуть одновременно, тогда получилась бы полная путаница. Лучшим способом выделить статистов было окрасить их, в то время как фон сохранял нейтральный серый цвет фотографии.

Иногда цвет служил приемом для трюков. Например, м-ль Тюилье просила работницу покрасить в первых кадрах фрак фокусника в красный цвет, а начиная с четвертого — в синий. Получалось впечатление, что актер меняет костюм во время представления. Цвет у Мельеса столь же необходим, как на почтовых открытках, миниатюрах или лубочных картинах Эпиналя. Увы! Время постепенно разрушает последние оригиналы, раскрашенные работницами м-ль Тюилье. Их перепечатывают, и от исчезнувших красок остаются лишь расплывшиеся грязные пятна на одежде и лицах. Будем надеяться, что улучшение цветовой техники в фильме позволит получить окрашенные отпечатки. Несколько таких попыток уже было сделано. Но несовершенство техники пока приводит к тому, что при перепечатке исчезает очарование оригинала. И нам, по-видимому, придется примириться с исчезновением в ближайшем будущем того, что составляло главную прелесть фильмов Мельеса — тонкого колориста.

Глава VI

ЧУДЕСА ВЫСТАВКИ 1900 ГОДА

Парижская выставка 1900 года побила все рекорды, 1900 год был «незабываемой датой», открывающей начало нового столетия. Человечество еще не вступало в новый век с более радужными надеждами, чем в XX век, который между тем в первой своей половине принес человечеству весьма сомнительные благодеяния. Энтузиазм того времени выражен в торжественной преамбуле одного из каталогов выставки:

«Выставка 1900 года, всемирная и универсальная, — это великолепный результат, неслыханный итог целого столетия, наиболее обильного изобретениями, больше всего изобилующего науками, которые произвели революцию в экономике Вселенной.

В музеях, расположенных по разным секциям выставки, показан шаг за шагом поступательный ход прогресса, обусловившего переход от дилижанса к экспрессу, от посыльного к беспроволочному телеграфу и телефону, от литографии к радиографии, от первых поисков угля в недрах земли до аэропланов, стремящихся покорить воздух.

Это выставка великого века, который, завершившись, открыл новую эру в истории человечества».

Что касается кино, то итоги 70 лет развития движущихся картин были представлены в экспозициях музеев, выполненных под руководством Марэ; кроме того, в различных павильонах выставки были сделаны попытки дать представление о том, как будут выглядеть фильмы грядущего века. Люмьер установил в Галлерее машин свой гигантский кинематограф. Гримуэн-Сансон у подножья Эйфелевой башни воздвиг синераму-баллон (т. е. кинематограф на воздушном шаре), и повсюду различные изобретатели демонстрировали первые пробы говорящего кино.

Люмьеры хотели вначале поместить свой гигантский кинематограф на Эйфелевой башне. Но малейший порыв ветра мог бы разорвать экран, поэтому они удовольствовались Галлереей машин.

Экран братьев Люмьер, как писал Дюком, участвовавший в его установке, был 25 метров в ширину и 15 в высоту, и 25 тысяч зрителей могли смотреть на светящиеся проекции.

Кино можно было смотреть с двух сторон экрана, который смачивали, для того чтобы достичь полной прозрачности без светящихся пятен. Днем гигантский экран погружали в чан с водой, который убирался с помощью двойных трапов. Вечером два ворота, расположенные под куполом, водружали экран на место.

Муассон, главный механик Люмьеров, участвовавший в изготовлении первых кинематографов, сконструировал мощный проекционный аппарат, которым управлял Вентюйоль.

Толпа, собравшаяся на этот даровой спектакль, была так велика, что пришлось увеличить помост. Это послужило доказательством того, что кино не потеряло своей притягательной силы, и, возможно, именно это побудило Шарля Патэ заняться расширением кинематографической ветви своего предприятия.

А между тем в гигантском кино только и было замечательного, что его размер. В то же время синерама Гримуэна-Сансона представляла собой выдающееся усовершенствование. Этот странный человек, который вплоть до самой смерти добивался, чтобы его признали изобретателем мальтийского креста, был одним из первых демонстраторов и постановщиков французского кино. В ноябре 1897 года он взял патент на изобретение «нового аппарата, позволяющего снимать и проецировать на цилиндрический экран движущиеся панорамические снимки в цвете Это была синекос морам а Гримуэна-Сансона».

Идея панорамических проекций на круглый экран еще в 1892 году возникла у полковника Мёссара, изобретателя панорамного фотоаппарата; в последующие годы ее развивал американец из Чикаго Чейз, изобретший циклораму, которую в августе 1894 года испробовали для проекции на экран, имеющий 48 метров в окружности.

Однако, по-видимому, этот аппарат не дал удовлетворительных результатов — циклорама Чейза не фигурировала на выставке, в то время как циклорама Гримуэна-Сансона была смонтирована у подножия Эйфелевой башни.

«Я предполагал построить большой зал, формой напоминающий цирк, — пишет Гримуэн-Сансон в своих «Мемуарах», — боковые стены, имевшие 100 метров в окружности, должны были служить сплошным экраном. В центре помещалась гигантская гондола воздушного шара со всеми принадлежностями: якорем, канатами, мешком с балластом и веревочной лестницей. Потолок должен был быть так задрапирован, чтобы создалась полная иллюзия поверхности воздушного шара с его такелажем, секциями, гайдропом и отверстием.

Десять киноаппаратов, расположенных звездообразно, должны были помещаться под гондолой. Предполагался центральный механизм для приведения их в действие и синхронизации таким образом, чтобы создавалась иллюзия совершенно непрерывной смены видов.

Как только публика, поднявшись по маленьким боковым лесенкам, занимала места в гондоле, свет гасился. И тогда начинался чудесный полет.

Вылетев из Парижа, воздушный шар должен был по очереди приземляться в Брюсселе, Лондоне, Барселоне, Тунисе. Аппараты должны были проецировать на стены фильмы, изображающие виды всех этих городов так, чтобы у зрителя получалось полное впечатление, что он объехал все эти города… Это было гигантское предприятие. Нужно было сконструировать десять синхронных аппаратов для съемки и отправиться в Англию, Бельгию, Испанию и Африку. Я собрал необходимый для этого капитал в 400 тысяч франков».

Найдя компаньонов, Гримуэн-Сансон построил маленькую мастерскую, где были установлены съемочный аппарат и аппарат для проецирования с десятью объективами. Продолжая наблюдать за их изготовлением, этот человек с громадным воображением построил себе поразительную механическую лошадь, потом возглавил экспедицию на Мадагаскар, за что получил от полковника Галлиени концессию на участок в 400 акров, который он в шутку назвал «Кинематориея».

Как только аппарат для съемки был готов, Гримуэн отправился снимать свои фильмы. Начал он с Брюсселя. В Барселоне он расположился на арене, но треск аппарата так заинтересовал быка, что он забыл дать себя убить, согласно правилам. Публика в ярости угрожала сжечь синеораму.

Избежав гибели в Испании, Гримуэн снимает «фантазию» в Сахаре и жонглирует часами перед тунисскими каидами. Он застает Англию в разгаре франко-английских противоречий, и ему не дают снять английский флот, потому что Вилетт в «Схеме» утверждал, что королева Виктория любила выпить. Но один сердобольный адмирал разрешил ему «синеорамировать» в Саутгемптоне погрузку на корабль войск, отправлявшихся в Трансвааль.

В феврале 1900 года Гримуэн, вошедший во вкус путешествий, снимает карнавал в Ницце, и компаньоны с трудом заставляют его вернуться в Париж, где 24 апреля он делает снимки, завершающие серию. Аппарат помещен на воздушном шаре, который поднимается над Тюильри на глазах у тысячи любопытных. При посадке шар нанес значительный урон местным огородным культурам, несмотря на все усилия управлявшего им пионера авиации графа Волкса. Огородники осаждали Гримуэна требованиями возмещения убытков, но аппарат и снимки были спасены. М-ль Тюилье раскрасила снимки в своей мастерской.

В начале мая посетителям выставки раздавали красноречивые проспекты:

«СИНЕРАМА.

Справа от павильона русских водок.

Путешествие на воздушном таре по Европе и Африке.

Вход 1 франк и 2 франка»

Привлеченная зазывными объявлениями, публика собирается в гондоле гигантского шара. Свет гаснет, и на круглых стенах вырисовывается сад Тюильри, наводненный толпой, которая постепенно удаляется, как бы уходит из под ног зрителей. И голос сопровождающего провозглашает:

«Теперь, господа, мы приземлимся в Брюсселе на площади Рынка трав».

А тем временем в проекционной кабине, расположенной под гондолой, разыгрывается маленькая драма. Цементный резервуар, установленный в отсутствие Гримуэна-Сансона его чересчур экономными компаньонами, оказался не в силах противостоять жаре, излучаемой десятью дуговыми лампами. Жара в кабине достигла 60 градусов. Один из операторов лишился чувств, после того как ему отрезало палец лопастью вентилятора.

Должны были прекратить представление. Полиция произвела допрос. Отзыв комиссии безопасности неблагоприятный: в жаре, происходящей от накала ламп, пленки могут вспыхнуть в любой момент; тогда загорится и гондола и шар — произойдет катастрофа. Воспоминание о Благотворительном базаре еще свежо у всех в памяти. Павильон синеорамы, в котором еще не было дано и трех представлений, был закрыт префектурой полиции и так больше и не открылся.

Этот неудачный опыт разорил Гримуэна-Сансона и его компаньонов. Гримуэн-Сансон оставил кино для карьеры, разнообразной и полной приключений. Наконец в 1916 году он открыл завод противогазов, который перепродал по дорогой цене, а сам смог удалиться в нормандский замок Ассель, где занялся фокусами, живописью и историей кино. Он по очереди то защищал, то нападал на Люмьера, подружился с Мельесом, снял «звуковой» фильм «Граф Гриоле». Мы должны быть благодарны ему за ленту из 5 или 6 катушек, сохранившуюся в Музее искусств и ремесел, дающую прекрасное представление о периоде изобретения аппаратов. Этот удивительный и неутомимый человек умер, по-видимому, в 1942 году.

Синеорама Гримуэна-Сансона, функционировавшая столь непродолжительное время, была менее разработана в принципе, чем синематорама Барона, зарегистрированная в ноябре 1896 года и усовершенствованная три года спустя, когда она должна была воспроизводить проекции «круговые, движущиеся, цветные и говорящие». Этому идеальному аппарату, который никогда не был завершен, не хватало только рельефности, для того чтобы он заключил в себе все элементы универсального кино; тогда зритель перестал бы наблюдать плоский экран, на котором происходят события, а оказался бы в самом центре полностью восстановленной жизни.

Это не кажется утопией. Когда-нибудь кино и телевидение осуществят эти предвидения синеорамы и синематорамы, и тогда Чейз, Гримуэн-Сансон и Барон выйдут из тьмы забвения и будут заслуженно считаться предками универсального кино.

Барон был одним из пионеров говорящего кино во Франции. 16 апреля 1896 года он вместе с Бурну зарегистрировал «систему, служащую для одновременного репродуцирования изображения» и звука, которую он усовершенствовал и взял на нее еще один патент 16 апреля 1898 года. Одновременно патенты были взяты для Германии и США.

В 1899 году Огюст Барон показал в Париже в Институте наук свой первый говорящий фильм. Он показал певицу мадемуазель Дюваль из «Гёте-лирик», фокусника Трюи (друга Люмьеров и представителя их фирмы в Лондоне) в одном из его номеров омбромании.

Фильм был длиной в 200 метров. Но Барон уже израсходовал 200 тысяч золотых франков на опыты и нигде не мог найти новых капиталов, необходимых для завершения и выпуска в продажу его аппаратов.

Месгиш, который с конца 1897 года работал самостоятельно, снимая аппаратом, купленным у Люмьера, стал оператором у Барона. Он пишет в своих воспоминаниях:

«В скромной студии на улице Альма и Аньере я стал сотрудником Барона по съемке. Мы вместе воспроизводили сцены из оперетт и «старые французские песенки» в исполнении артистов мюзик-холлов и эстрады.

Г-н Барон не получил никакой выгоды от своих патентов. Во Франции, где практическая сметка редко является достоянием гения, изобретения в большинстве случаев не обогащают своих авторов».

И действительно, Барон не мог продолжать и развивать свои опыты и вел жизнь, полную лишений. Вскоре он ослеп и умер в 1938 году (в том же году, что Эмиль Коль и Жорж Мельес) в богадельне в Нейи. Ему было 82 года.

Месгиш накануне выставки 1900 года перестал работать с Бароном и поступил в другую фирму, выпускавшую говорящие фильмы. Коммерческая эксплуатация этого рода фильмов началась, по-видимому, с 1898 года, когда, согласно утверждению Жака Дюкома, были даны первые представления в «Олимпии». Громкоговорителей тогда не было, но около каждого кресла были телефонные наушники.

Бертон, Дюссо и Жобер 1 января 1898 года взяли патент на «систему, в которой сочетались микрофонограф и кинематограф, с целью одновременного воспроизведения движущихся картин и слова». Открытием заинтересовалась «Компани женераль транс-атлантик» и решила показать на выставке 1900 года кине макрофонограф, или фонораму.

«Приспособление для общего управления, — пишет Месгиш, — обеспечивало синхронную проекцию изображения и звука. Генеральная компания рассчитывала эксплуатировать это новое изобретение под названием «фонорама» в своем павильоне на выставке.

В ожидании открытия этой последней я снимаю для фоиорамы несколько сценок из парижской жизни и серию маленьких картинок, посвященных парижским новинкам. Ленты раскрашены от руки в мастерской мадам Шомон. Работы по проявлению лент выполнены фирмой «Гомон», аппаратами которой я пользуюсь.

С 15 апреля по 31 октября 1900 года — весь период, пока была открыта выставка, — фонорама, подготовленная вышеописанным образом, живет, говорит, поет.

Она встречает горячий прием».

Печатание лент для фонорамы дало фирме «Гомон» возможность познакомиться с говорящим кино, развитию которого она весьма способствовала с 1902 по 1914 год.

Был на выставке еще один павильон, посвященный звуковому кино, — фонокинотеатр Клемана Мориса. Этот бывший концессионер «Синематографа Люмьер» в «Гран кафе» («Индийский салон» закрылся накануне выставки) был тогда модным фотографом, специализировавшимся на портретах актеров. Благодаря этому он был знаком с известнейшими актерами и певцами, и это обстоятельство помогло ему подготовить к выставке сенсационную программу говорящих фильмов, демонстрируемых им в зале, которым руководила мадам Риньо.

«Благодаря полному сочетанию двух современных чудес — кинематографа и фонографа — достигнуты результаты, поразительные по совершенству, с которыми надо поздравить господина Клемана Мориса, — было написано 8 июня 1900 года в «Фигаро», в статье, по-видимому, рекламной. — Успех этой попытки превосходит все ожидания. Артисты, после того как они изящно позировали перед фонокинотеатром, видят себя на экране и слышат себя, и даже слышат аплодисменты, как будто бы они действительно играли на сцене.

Например, Сара Бернар великолепно схвачена в знаменитой сцене дуэли Гамлета, и воспроизведение этой сцены в кино — чудо искусства и в то же время шедевр точности.

Режан играет в «Моей кузине» и в «Мадам Сан-Жен» с таким остроумием, что зрители как бы переносятся в театр «Водевиль». Коклен — бессмертный Сирано — заканчивает это ревю «Смешными жеманницами», и его мощный, звучный голос покрывают дружные аплодисменты… Как в театре «Порт Сен-Мартен».

Другая газета писала:

«Вот сцена из «Смешных жеманниц». Коклен сидит в кресле; входят Мадлен и Като, которых играют госпожи Эскилар и Кервиш. И вот Коклен, приплясывая, исполняет знаменитую песню «Ах, ах, почему я не остерегся»!

Именно Коклена мы видим перед собой; его, а не чей-либо другой голос мы слышим. Это чудодейственно. Но мы идем от чуда к чуду — вот перед нами сама Сара Бернар, среди разнообразной программы, мы видим ее с Пьером Манье в сцене дуэли из «Гамлета»[112].

После выставки фонокинотеатр отправился в турне по Европе. Месгиш был одним из операторов, молодой страсбуржец Берет следил за синхронизацией фонографа и проекции. Таким образом они объехали Швейцарию, Австрию, Германию, встречаемые повсюду (по словам Месгиша) бурным успехом. Другие турне охватили остальные страны Европы; так, в январе 1901 года фонокинотеатр демонстрировал свою продукцию в Мадриде.

Весной 1901 года Месгиш и Берет вернулись в Париж и предоставили свои аппараты «Олимпии», которой руководили тогда знаменитые братья Изола. Конкуренция между различными фирмами говорящего кино уже обострилась, и были сделаны попытки сорвать представление.

«Я вспоминаю, — пишет Месгиш, — что однажды, когда я сидел в кабинке в первом этаже, а Берет со своим фоно расположился в окрестре, рука злоумышленника в темноте обрезала провод акустической трансмиссии, которая давала мне возможность с помощью приемника следить на расстоянии за ходом цилиндра фонографа. Мне все же удалось, не прерывая сеанса, закончить проецирование с идеальной синхронностью. Никто не заметил, что механик вдруг оглох».

Синхронность жестов и слов достигалась самым примитивным способом. Оператор слушал фонограф по телефону, и, так как пленка крутилась вручную, он регулировал скорость, чтобы движения по возможности совпадали со звуком. Синхронизирующие механизмы были еще лишь в проекте и далеки от практической реализации.

Несмотря на блестящий дебют, несмотря на то, что труппа была набрана из «звезд», что способствовало успеху фонокинотеатра, публика скоро к нему охладела. Фильмы и валики фонографа сохранились, и в 1930 году, в начале эпохи говорящего кино, «Компани де тираж» Мориса, владельцами которой были Месгиш и сын Мориса, разыскала их в своих архивах. Они показали эти фильмы, и стало понятным, почему успех их был кратковременным.

Качество воспроизведения звука фонографами того времени было ниже среднего. Звук получался резкий, гнусавый, слова были неразборчивы. И эти дефекты еще больше, чем несовершенство синхронизации, помешали новому аттракциону после первого успеха занять прочное место в репертуаре больших мюзик-холлов, где он демонстрировался. 11 января 1900 года.

Афиша Фонокинотеатра.

Жоли тоже зарегистрировал систему говорящего кино, которую он демонстрировал вместе с Норманде-ном в театре «Гран ру» на выставке. Жоли написал специальные диалоги для одного из своих фильмов, и эту попытку следует отметить, потому что большинство других изобретателей ограничивались тем, что воспроизводили номера мюзик-холла или театральные сцены. Новерр опубликовал текст одной шутки Жоли. Роль хозяина гостиницы играл Жоли. Интересно были использованы закулисные шумы, и знаменитый имитатор из «Казино де Пари» Бержере воспроизводил рулады соловья. То же самое делали в 1930 году, когда началось царство звукового кино и когда еще боялись наступления звуков, предпочитая им их имитацию. Но в 1900 году было немыслимо записать пение соловья.

ЛОЛОТТ

Сцена представляет комнату в гостинице. Входит красивая улыбающаяся женщина в сопровождении разъяренного супруга и хозяина гостиницы, который их устраивает и уходит.

Муж (сдавленным голосом). Подумать только, что мы опоздали на последний поезд! Как я попаду завтра в контору к девяти часам.

Лолотт (очень довольная, ласкается к нему, успокаивая). Не волнуйся, дружок. Все хорошо, все нам улыбается. О чем же тужить.

Она смотрит в открытое окно, муж ложится.

Муж (строго). Лолотт, ложись спать!

Она смотрит на звезды.

Слышишь, ложись!

Лолотт решила послушаться. Ничего неприличного — под ночной рубашкой трико. Как только она легла, под окнами проходит военный оркестр. Музыка и шум шагов.

Лолотт (вскакивая с постели). Солдаты! Пойдем смотреть солдат!

Муж (ударив рукой по подушке). Молчать!

Военная музыка удаляется.

Муж (решительно). Иди ложись!

Молодая женщина некоторое время стоит, ей не хочется ложиться. Как только она легла, запел соловей. Лолотт вскакивает и бежит к окну.

Лолотт. О, посмотри-ка! Вон он. Совсем ручной!

Терпение мужа истощилось, и он встает, чтобы заставить жену лечь спать. Спор. Жесты, достойные сожаления. Он бросает в окно стенные часы, разбивает таз. Шум. Пауза. Стук в дверь.

Лолотт (вскакивая с постели). Ну вот! Ты устроил скандал! Сюда идут!

Дверь открывается, входит хозяин в ночном колпаке со светильником в руке.

Хозяин. Послушайте! Вы шумите! Вы мешаете другим спать! Сейчас уже… (Смотрит на камин.) Послушайте! Что вы сделали с часами?

Муж (в бешенстве). Вон они, ваши часы. (Показывает ему в окно на уголок неба.)

Хозяин наклоняется, чтобы посмотреть, взбешенный муж хватает его за ноги и выбрасывает в окно. Лолотт ошеломлена.

Лолотт (в ужасе). Несчастный! Ты выбросил хозяина в окно! Бежим!

Они хватают свою одежду и полуодетые убегают.

Попытка Жоли, по-видимому, не имела коммерческого успеха, так же как и попытки его конкурентов. В 1900 году было взято три патента на говорящее кино — Габриэлем, Хорном (фотографом) и Хюэ, который рекомендовал записывать звук на ленту, что является современным принципом звукозаписи. Кроме того, начиная с 1889 года Патэ продавал «кинофонографические сценки», о которых мы будем говорить, когда дойдем до Зекка, и которые были в 1899 году показаны у Дюфайеля, прежде чем появились на стенде Патэ на выставке. Таким образом, чудеса выставки 1900 года действительно предвещали все то, что в грядущем веке было осуществлено.

Глава VII

СЮЖЕТНЫЕ КОМПОЗИЦИИ ЖОРЖА МЕЛЬЕСА (1898–1902)

Участие Мельеса в выставке 1900 года ограничилось тем, что он снял на ней 16 хроник, в которых использовал трэвелинг (динамическую съемку) и панорамирование. Тем не менее 1900 год — эпоха наивысшего расцвета творчества Мельеса.

Мы уже рассматривали фантастические картины — короткометражные картины, где главное — применение и обыгрывание одного или нескольких трюков. Это были номера, где средства кино расширяли возможности фокусника, — они вполне в традиции театра Робер-Удэн.

Сюжетные композиции. — это разновидность экранизированного театра. Такой жанр, широко развитый Мельесом, включает в себя комические сценки, гривуазные сценки, сцены на религиозные темы, воспроизведение опер, балетов, комедий, феерий и, наконец, инсценировку подлинных событий.

Инсценировка подлинных событий послужила основой для первого большого фильма Мельеса, он создал этот жанр в студии и занимался им в течение всей своей карьеры, но с перерывами.

Мы уже говорили о замечательной серии о крейсере «Мэн», выпущенной в 1898 году. В последующий период Жорж Мельес принимается за «Дело Дрейфуса», которое заканчивает в конце лета 1899 года.

Дело Дрейфуса подходило тогда к своей кульминации. От самоубийства полковника Анри и до процесса Золя температура общественного мнения поднималась непрестанно. Каждый был или за невиновность, или за виновность «предателя». Волна дрейфусарства так разрослась, что власти принуждены были в январе 1899 года вернуть капитана из заключения на Чертовом острове (Гвиана) во Францию для пересмотра его дела.

Страсти так бушевали, что боялись устраивать еще один процесс в Париже. Он открылся в Реннском лицее в начале августа. Почти тут же было совершено покушение на г-на Лабори, защитника обвиняемого. Рассмотрение дела шло в лихорадочной обстановке — за ним внимательно следили во Франции и в Европе.

Приговор был вынесен 9 сентября. Дрейфус опять был осужден, но тут же и помилован президентом республики Эмилем Лубэ.

Фильм, по-видимому, был запущен еще до окончания процесса. В том году Мельес проводил отпуск в Джерси. Вполне возможно, что он заехал в Ренн за материалами. Во всяком случае, он ничего не снял с натуры, даже эпизод «Журналисты в Реннском лицее», который он вполне мог бы снять на месте.

Проекция фильма «Дело Дрейфуса» длинной 260 метров продолжалась более четверти часа. Вот перечень сцен:

Арест Дрейфуса.

Перед военным судом.

Разжалование.

Надевание кандалов.

На Чертовом острове.

Самоубийство полковника Анри.

Отправление Дрейфуса из Киберона.

Встреча Дрейфуса с женой в Ренне.

Покушение на г-на Лабори.

Инцидент между журналистами в Реннском лицее.

Военный трибунал в Ренне.

Дрейфус отправляется в тюрьму из лицея.

В этой ленте, несмотря на видимую объективность, заметны симпатии Мельеса к Дрейфусу. Старый антибуланжист, очевидно, принял сторону тех, кто был против интриг некоторых деятелей из главного штаба, и не случайно в своем фильме он отобрал моменты, способные заставить публику пожалеть о судьбе капитана.

«Дело Дрейфуса» было снято с кропотливым стремлением к реализму. «Чертов остров» и «Военный трибунал» напоминают цветные репродукции, напечатанные в «Пти журналь иллюстрэ» (кстати, яростно антидрейфусарском), сцена «Дрейфус отправляется из лицея в тюрьму» была сделана по фотографии, напечатанной в «Иллюстрасьон», на которой изображено, как осужденный спускается по ступеньками, чтобы пройти между двумя рядами вооруженных солдат, повернувшихся спиной к Дрейфусу.

Дрейфус, выходящий из здания военного трибунала в Ренне. Фотография была опубликована в «Иллюстрасьон».

В «Инциденте между журналистами» Мельес, чтобы подчеркнуть впечатление сутолоки, добровольно принял стиль настоящих хроник. Это чуть ли не единственный из его фильмов, в котором актерам разрешается переходить через меловую черту, отмечающую воображаемую рампу в «ателье поз». Они приближаются к аппарату, как пассажиры в «Прибытии поезда на станцию Сиота». Можно было бы подумать, что это действительно съемка с натуры, если бы явное комикование актеров, в особенности центрального персонажа в исполнении Мельеса, не выдавало бы инсценировки, снятой в студии.

Заслуживаетя внимания скрупулезность, с какой Мельес пользовался фотографией, опубликованной в «Иллюстрасьон». Воспроизведены не только позы солдат, но и площадка, решетка и пр. Инсценировки подлинных событий в Монтрэ опираются на строгую документацию.

Реалистическая дотошность «Дела Дрейфуса» скучновата, и эта серия не имела такого успеха, как «Крейсер «Мэн», длина которого не превышала 80 метров. Это не значит, однако, что успех «Дела Дрейфуса» не был значительным.

Как мы уже видели, «Дело Дрейфуса» было немедленно замечено Патэ, который тут же снял имитацию.

Фильм «Золушка», который Мельес снимал в Монтрэ, по-видимому, сразу же после «Дела Дрейфуса», не сохранился. От этого фильма остались только фотографии. Это была феерия длиной 130 метров. Вот резюме ее сценария, сохранившееся в американских каталогах:

«3олушка» (длина 410 футов). Цена за копию, сделанную с оригинального парижского негатива, — 61 доллар 50 центов, цена за копию с нью-йоркского контратипа — 53 доллара 50 центов.

Замечательное представление, иллюстрирующее каждую сцену сказки, украшенное чудесными трюками, сценическими эффектами, исчезновениями (при помощи переходов с наплывом), балетом, шествиями и пр., в котором участвует 35 человек.

Из следующих 20 картин:

1. Золушка на кухне.

2. Фея, мыши и лакеи.

3. Превращение крысы.

4. Тыква превращается в карету.

5. Бал в королевском дворце.

6. Полночь.

7. Спальня Золушки.

8. Танец часов.

9. Принц и туфелька.

10. Крестная мать Золушки.

11. Принц и Золушка.

12. Прибытие в церковь.

13. Свадьба.

14. Сестры Золушки.

15. Король, королева и придворные.

16. Свадебное шествие.

17. Балет новобрачных.

18. Небесные сферы.

19. Превращения.

20. Триумф «Золушки».

Мы видим, что число декораций значительно меньше числа картин, В фильме всего четыре декоративных задника: кухня, дворец, комната Золушки и церковь.

Успех первых двух больших фильмов Мельеса сыграл для него решающую роль. Он мог теперь отбросить стандартную длину в 20 метров и выпускать 2–3 фильма в год длиной до 300 метров, проекция которых длилась бы больше четверти часа.

Демонстрация «Жанны д’Арк», которую он выпустил в начале 1900 года, длится 15 минут; объявлено, что в ней участвуют 500 человек — цифра, по-видимому, весьма преувеличенная.

По фотографиям и наброскам, которые сохранились, можно заключить, что «Жанна д’Арк» Мельеса была фильмом реалистическим, по стилю близким «Делу Дрейфуса». Некоторые декорации явно сделаны по историческим материалам. И традиционный для феерий «апофеоз» находится в явной дисгармонии с реализмом других сцен, сделанных в духе восстановленных событий.

Кроме шести больших фильмов («Дело Дрейфуса», «Золушка», «Жанна д’Арк», «Рождественский сон», «Красная Шапочка» и «Синяя борода»), предшествовавших «Путешествию на луну», Мельес поставил между 1898 и 1902 годами целую серию короткометражных лент, которые представляли собой сюжетные композиции. Скабрезные сюжеты и живые картины занимают в них меньшее место, чем в предшествующем каталоге «Люмьер». Сюжеты 1897 года — «В отдельном кабинете», «Ванна», «Раздражительная натурщица», «Танец в серале» — были поставлены после успеха «Туалета новобрачной» и продолжения не имели. Конечно, ленту «Пигмалион и Галатея» 1898 года можно было бы отнести к живым картинам, если бы в ней со всей тщательностью не было бы соблюдено приличие. Это один из немногих коротких сюжетов до 1900 года, фотографии которого дошли до нас. Стиль постановки еще наивен, и декорация не говорит об избытке воображения. Это всего лишь задник, на котором написан потолок в перспективе, что, по-видимому, характерно для декораций Мельеса этого периода.

После 1898 года в каталоге «Стар-фильма» если и нет других гривуазных сцен, кроме «Дилеммы новобрачной», зато часто встречаются короткометражные комедии. Речь идет, как и у других фирм, о маленьких анекдотических сценках, которые поставлены весьма несложно, темы заимствованы из юмористических журналов и календарей[113].

Мы знаем всего лишь названия этих лент. Сохранилась фотография только одного инсценированного военного анекдота «Душ полковника»[114], снятого в 1901 году. Но не комедия составит славу Мельеса как режиссера, хотя он и много занимался ею в течение своей карьеры. В этом жанре его превзойдут английские режиссеры и Патэ.

Глава VIII

НАЧАЛО КОММЕРЧЕСКОГО КИНОПРОКАТА (1898–1902)

Период, к которому мы сейчас подошли, был для рождающегося кино самым неблагоприятным сезоном, поистине злой зимой. Можно было думать, что кино не в силах будет сопротивляться этому кризису и что оно уже стало трупом. Но не тут-то было. Под сухой и мертвой оболочкой клетки выросло новое существо, которое вдруг стало бурно развиваться. Это относиться как к прокату фильмов, так и к другим областям кино.

Функции прокатчиков были в то время весьма простыми, После увлечения 1896–1897 годов только несколько залов, несколько павильонов отведено кино. Между 1898 и 1902 годами в Париже ни разу не было открыто одновременно больше 16 кинозалов, даже во время выставки. И эта цифра еще ниже для других столиц.

Таким образом, в Париже нет одновременно и тысячи кресел для любителей кино. Большинство кинозалов — это заведения временного характера.

Кроме того, кино фигурирует в программе нескольких больших мюзик-холлов международного класса. Американский биограф несколько месяцев демонстрируется в «Казино де Пари». С 1898 по 1914 год фильмы включены в программу «Фоли-Бержер», где они являются традиционным номером вплоть до первой мировой войны. С 1897 года в «Олимпии» идут фильмы, но не столь регулярно. В течение нескольких месяцев 1898 года функционирует маленький кинозал, который был открыт в подвале одного из мюзик-холлов.

Однако перед 1900 годом кино еще не привилось в «кафе-концертах» — наиболее распространенной во Франции форме театров-варьете. Аттракцион, подобный американскому биографу, сравнительно дорог и доступен только заведениям первого разряда.

«Концерт», фамильярно называемый «каф-кон», был в начале нашего века самым популярным спектаклем во Франции и резко отличался от английских мюзик-холлов и американских «смокинг-концертов».

«Концерт» начал развиваться во Франции в период Второй империи, в эпоху развития промышленности и относительного процветания. Он посещался народом — мелкими торговцами, рабочими, служащими, ремесленниками, которые за умеренную плату получали в «концертах» стакан пива и разнообразное зрелище, в котором главное место занимала песня.

Мода на эти заведения усилилась с 1880 года, после введения во Франции обязательной военной службы. Гарнизоны поставляют клиентуру в эти недорогие заведения, и для них было создано новое амплуа комического солдата, которого изображали Полен и Уврар-отец.

В «каф-конах» выдвигаются таланты, некий интеллектуальный снобизм приводит художников в лучшие из этих заведений. Мы знаем, какое место занимают концерты в работах Манэ, Дега, Ренуара, Тулуз-Лотрека и других знаменитых французских импрессионистов. Таким образом, популярный дивертисмент внес свой вклад в самое рафинированное из искусств. То же будет вскоре и с кино.

Форма «концерта» менялась несколько раз. В 1900 году, когда «каф-кон» достигает апогея своего развития, короткие оперетты, являвшиеся гвоздем программы, уже исчезли. Повсюду царствует песня и развивается только что появившееся ревю. Мода на песню так велика, что, согласно «Новеллисту концертов» (1900), аттракционы и номера варьете «проходят во Франции только в заведениях второго сорта». Однако мода на кино начала распространяться в «кафе-концертах» только с 1902 года. В Марселе, где молодой «комический солдат» Ремю выступал, имитируя Полена, многие популярные залы демонстрируют фильмы. В Лионе Разими, директор «Курзала», включает «Синюю бороду» Мельеса в программу, основная часть которой отведена комедии «Отдается внаймы» в исполнении Абеляра, комического «идиота» на манер Дранема. У Абеляра вскоре появится сын, который станет в 1910 году вундеркиндом «Бэбэ» в фильмах Луи Фейада, а в наши дни актером Рене Дари.

В Гавре «Фоли-Бержер» в течение нескольких недель с громадным успехом показывает «неслыханные виды». В Париже цирк Медрано в течение двух месяцев дает программу, посвященную исключительно «Вайтаграфу Фруассара», в то время как в «Паризиане», где Габриэль Ленж показывает пьеску «Приди, Пупуль!», в антрактах происходят сеансы кино под завлекательную музыку «Марша тесефистов»[115]. По этим признакам, по этим первым дуновениям передовые умы — а среди них Шарль Патэ — могли догадаться, что кино завоюет толпу. Тем не менее пока оно все еще занимает незначительное место в народных зрелищах, которые заполнены пантомимами, бывшими тогда в большой моде, в особенности после возобновления в январе 1893 года мимом Северином в «Олимпии» старинной пьесы Дебюро «Торговец одеждой», переделанной Катюлем Мендесом и повсеместно провозглашенной шедевром. Пантомима включалась тогда в программы многих «концертов», для нее в Марселе создавались специальные труппы; одна из этих трупп целый сезон заполняла программу «Кристалл-паласа». В Тулузе в 1901 году конкурировали две труппы: труппа Житто, которая играла «Адскую кухню», и другая — показывавшая «Мечты Пьеро». Сюжеты этих пантомим были родственны некоторым фильмам Мельеса. Мода на пантомимы прокладывала дорогу моде на немое кино.

В настоящее время кино убило «кафе-концерты». Но оно не смогло бы развиться без них. Не только потому, что «кафе-концерты» дали кино место в своих программах, но и потому, что они дали кино первых артистов: Зекка и Оранема. Да и другие, как Ремю и Рене Дари, придут позднее из концертов, которые уступят кино свою публику и свои залы.

Во Франции в начале века было 50 «концертов» в Париже и более 150 в провинции. Все они принадлежат местным владельцам, и между ними нет других связей, кроме связей, устанавливаемых импрессарио для организации турне.

В Англии ситуация совсем другая. Здесь мюзик-холлов в три-четыре раза больше, чем во Франции, часть из них входит в могучий трест «Мосс Лимитед», залы которого (почти столь же многочисленные, как теперь во Франции залы «Унипри») назывались первоначально «Эмпайр» или «Палас-театр». В каждом сколько-нибудь значительном английском городе был зал Мосса.

Программы английских мюзик-холлов сильно отличаются от программ французских «концертов». По ту сторону канала главное — это аттракцион. Песня занимает второстепенное место. Клоуны и пантомима — в первых рядах.

Кино быстрее проникло в английские мюзик-холлы, чем во французские «концерты». В 1901 году из 60 больших английских мюзик-холлов уже 13 прочно вписали в свои программы кино. Больше 20 процентов популярных английских залов отводят место для фильмов, и уже некоторые большие залы, бывшие мюзик-холлы, стали исключительно кинотеатрами, как, например, зал Филармонии в Кардифе.

Несколько фирм оспаривают право поставлять свои номера английским мюзик-холлам: «Американский байограф» Диксона, «Империаль байограф», «Королевский биоскоп» Урбана, «Эдисонограф» и т. д. Эти фирмы являются прежде всего распространителями фильмов. Большая часть их покупает фильмы у английских режиссеров или во Франции у Мельеса, потом у Патэ, не требуя исключительного права пользования.

Английская коммерческая эксплуатация кино занимает первое место в мире, и это обстоятельство объясняет расцвет и значение английской школы кинематографии, которую мы будем изучать в следующей главе.

В США, как и в Англии, существуют крупные цепи мюзик-холлов, главная из которых — цепь «Кейта». Это название еще и сейчас сохранилось в названии фирмы РКО («Радио — Кейт — Орфеум»), в создании которой Кейт участвовал.

Кейт, который содействовал триумфу кинематографа Люмьера в Нью-Йорке, стал главным клиентом «Американского байографа» после того, как последний победил своих французских конкурентов в Америке.

Кроме того, в Америке была в разгаре мода на «смокинг-концерты» и водевили. Эти дешевые спектакли варьете (от 10 до 20 центов за вход) рассчитаны были прежде всего на эмигрантов, которые, попивая пиво и покуривая трубку, хотели видеть женщин, силовые упражнения и слушать песни, слова которых им не всегда понятны. Сотни заведений этого рода возникают повсюду в первые годы века, но ненадолго. Они быстро превращаются в кино.

«Золушка» (1899"). Полночь. Роль Золушки исполняет м-ль Байраль, роль феи — Блеэтт. Слева — актер Карчели (с усами), а около него м-м Денейру (сидит).

Принц и туфелька («Золушка»). Заметьте, что эти две картины поставлены точно так, как это сделали бы в театре и в том, что касается декораций, и в расположении актеров и аксессуаров.

«Мефистомельес».

«Завоевание полюса».

Жорж Мельес в роли капитана Мобулова.

В Германии мода на мюзик-холлы больше, чем во Франции, хотя меньше, чем в Англии. Кино здесь часто фигурирует в программах варьете. «Космограф Месстера», «Американский биоскоп» и «Немецкий биоскоп» — главные поставщики фильмов для этих заведений. Но коммерческая эксплуатация кино слабее развита за Рейном по сравнению с Англией и Францией. «Космограф» и «Биоскоп» обслуживают также Австро-Венгрию, Голландию, Бельгию и Швейцарию. В Швейцарии с ними соперничали «Вайтаграф Фруассара» и «Космограф Фаро», которые имели успех в Женеве и романских кантонах.

«Синематограф Люмьер», наоборот, не сумел удержать международную клиентуру. К 1900 году он демонстрирует фильмы в Европе только в неаполитанском «Салоне Маргерит» и в нескольких голландских мюзик-холлах. Зато клиентура Мельеса распространяется вплоть до Южной Америки. В 1901 году «Казино Нолле» в Буэнос-Айресе объявляет, что им будут проецироваться на экран «фильмы театра Робер-Удэн, воспроизведенные «Байографом».

Во всем мире — во Львове (Австро-Венгрия), в Москве, в Монтевидео — мюзик-холлы поддерживали моду на кино, показывая его постоянно или время от времени в своих программах. В то же время бродячее ярмарочное кино начинает широко распространяться сначала в Англии, потом в Соединенных Штатах и во Франции.

Различные условия способствовали развитию бродячего кино в Англии, где период 1898–1900 годов был не периодом кризиса, как в США, а, наоборот, началом подъема кино.

Лондон был центром изготовления имитаций кинетоскопов Эдисона. До того как проекция на экран стала общедоступным развлечением, на ярмарках были довольно распространены кинетоскопы «Эдисон». Как только началась проекция на экран, владельцам балаганов предложили два аппарата сравнительно высокого качества: аниматограф Поля и проекционный аппарат Рэнча. В 1897 году в продажу поступил королевский биоскоп Урбана, выпускаемый Мегуайром и Бокусом. Этот аппарат, непрерывно совершенствуемый, в 1901 году был, несомненно, лучшим в мире наряду с хроногомоном.

Поль, Уильямсон, Смит и фирма «Варвик» были первыми поставщиками ярмарочного кино, а в 1898 году Уокер и Тернер открыли первое прокатное агентство.

Конечно, и в других странах ярмарочные демонстраторы кино сами снимали маленькие местные сценки типа «выходов из церкви» или «игроков в мяч». Но только в Англии Хаггар — владелец балагана Южного Уэльса — вышел из «люмьеровской» стадии и с помощью своих сыновей и других предпринимателей стал снимать настоящие постановки. Его фильмы были такого высокого качества, что фирма «Гомон» покупала их и распространяла по всему миру.

В противоположность тому, что происходило в Англии, во Франции обычай брать фильмы напрокат не привился. Владельцы балаганов приобретали программы в собственность. В 1902 году французское кино имеет только две отрасли: производство и демонстрация (или коммерческая эксплуатация). Перед 1900 годом фильмы во Франции продаются по 3 франка — 3 франка 50 сантимов за метр. После 1900 года стандартная цена, принятая Гомоном, Мельесом и Патэ, — 2 франка за метр, однако в известных условиях она могла опускаться до 1 франка 50 сантимов.

Во Франции 1900 года ярмарочное кино — это еще только демонстрация чудес науки и новых фокусов.

В Англии конкуренция быстро снизила цены на фильмы. В конце 1898 года они стоили 2 франка 80 сантимов за метр. В 1902 году официальная цена — 1 франк 50 для текущих событий, 1 франк 80 за стандартный сюжет, только фильмы Мельеса благодаря их оригинальности продавались по 2 франка 20 (от 15 до 22 сантимов). В США в 1900 году метр стоит 1 франк 50 (30 сантимов), а фильмы Мельеса 2 франка 25 (45 сантимов).

Программы очень коротки. Иногда они достигают получаса (считая перерывы, необходимые для перезарядки аппарата после каждого 20-метрового фильма), иногда длятся всего несколько минут. Таким образом, владельцам передвижного кино достаточно иметь несколько сотен метров фильмов, чтобы обеспечить программу на время ярмарки. После этого они переходят со своими фильмами в другое место. Некоторые из английских бродячих предпринимателей послужили проводниками кино в колонии и доминионы. А. Д. Томас демонстрировал свой «королевский канадский биограф» в Канаде и в американских колониях; Т.-Дж. Уэст, директор «Модерн Марвел компани», организовал турне по Австралии. А в это время фокусник Маскелин установил свое кино в «Египетском холле» в Лондоне. Альфред Уэст превратил в кино Политехнический зал, в котором впервые демонстрировался кинематограф Люмьера. Ральф Прингль из «Байографа», У. Джеффе из «Нью сенчюри пикчерс», Джордж Блэк, Артур Кеннингем и другие таким же образом создали сеть провинциальных кино, с которых началась современная коммерческая эксплуатация кино.

Подобную же роль сыграли бродячие предприниматели и в других странах, например в Германии.

И, наконец, надо отметить, что во Франции католические приюты уже давно использовали кино для развлечения своих питомцев — поставщиком их была «Бон пресс».

Вот программа одного сеанса, данного «Бон пресс» в 1903 году в приюте перед 300 маленькими девочками.

Сеанс начинается прослушиванием идеального фонографа, который исполняет «Молитву моряков», «Письмо маленькому Иисусу», «Лотарингский марш» и «Самбрэ-Мез».

Потом на экране показали ряд диапозитивов, изображавших кирасиров Райхсхофена и битву при Маженте, в то время как неутомимый и превосходный идеальный фонограф декламировал избранные места из поэмы Поля Деруледа. Потом после короткой интермедии, начинается сеанс настоящего кино, который г-н Куассак описывает в порядке показанных фильмов:

«Молитва моряков. — Старый крестьянин обрабатывает землю мотыгой, его жена собирает корни и бросает их в огонь. Вдруг раздается молитва. Женщина крестится, мужчина снимает шляпу. Оба принимают позы из знаменитого «Анжелюса» Милле. Впечатление настолько сильное, что некоторые дети осеняют лоб крестным знамением.

Последние патроны. — Воспроизведение знаменитого эпизода войны 1870 года во время Базельского сражения. Мать-настоятельница с трудом удерживает слезы, К счастью, следующая комическая сценка всех развеселила.

Политый поливальщик. — Дети в восторге и кричат: «бис! бис!»

Битва подушками. — Дети в постелях в отсутствие няни начинают бросаться подушками. Няня входит, когда дети находятся в облаках перьев.

Радость зрителей безгранична. Наоборот, мать-настоятельница боится, как бы девочки, ложась спать, не последовали дурному примеру. Другая сценка с превращением тоже весьма позабавила детей.

Бабушкина лупа. — Маленькая девочка берет лупу бабушки и рассматривает через нее предметы (часы, птицу, рыбу, кошку и т. д.). Эти предметы появляются на экране в натуральную величину.

И, наконец, механик показывает виды Сены, И пленок «Страстей Иисуса Христа», выпущенных «Бон пресс». Живые картины производят сильное впечатление на зрителей. Идеальный фонограф играет «Отступление из Крыма», и представление закончено.

Публика очарована в полном смысле слова, так как чистый звук идеального фонографа перенес зрителей в волшебную страну сладкозвучных певцов».

Эта статья — один из первых образцов кинематографической критики и дает прекрасное представление о киносеансе начала века. В ярмарочных кино рассказчики заменяли идеальный фонограф, но в больших антрактах между проекциями фильмов в 20–40 метров иногда заводили музыкальные шкатулки.

Таким образом, между 1897 и 1902 годами в мюзик-холлах, концертах, в ярмарочных и бродячих кино и отчасти в первых специальных кинозалах уже началась коммерческая эксплуатация кино. Наиболее развита она в Англии, где уже появляются зачатки кино-проката. Вследствие этого в производстве английских кинофильмов происходит художественная эволюция и они во многом обогащают Мельеса.

Глава IX

АНГЛИЙСКОЕ КИНО ПЕРЕД 1900 ГОДОМ

Первым английским производителем фильмов был еще во времена кинетоскопа Уильям Поль, который в 1895–1896 годах снимал вместе с Вирт Акрес «Волны моря» в Дувре и «Дерби» в Эпсоме. Этот продавец научных и оптических аппаратов в 1896 году выпустил в продажу свой театрограф (первоначально называвшийся аниматограф) и по примеру продавцов волшебных фонарей, особенно процветавших в Англии, занялся обеспечением своих аппаратов репертуаром. В августе 1898 года Поль выпустил иллюстрированный каталог, более внушительный и завлекательный, чем у кого бы то ни было из его французских и английских конкурентов.

Каталог театрографа в декабре 1896 года состоял исключительно из натурных съемок и хроник. В начале 1897 года Поль вписал в каталог свою первую комедию «Ухаживание солдата», которая была снята директором «Альгамбры» Моулом на крыше этого мюзик-холла, там же Поль в течение четырех лет снимает фильмы. Второй вариант этой первой английской постановки так описан в каталоге 1898 года:

«Солдат собирался поухаживать за няней, гуляющей с ребенком. Ему помешала старушка, севшая на скамейку. Солдат встает, скамейка перевешивается, и старушка падает на землю. Очень смешной и милый фильм».

Успех «Ухаживания солдата» побудил Поля умножить число комических сцен. Уже около 20 таких сцен фигурирует в каталоге 1898 года. Все они длиной около 20 метров: «Жилец», «Спасители», «Новая служанка», классическая «Битва подушками», «Затруднения кинематографиста», «Детский чай», «Расклейщик афиш», «Монахи» (антиклерикальная) и пр.

Комедии у Поля более совершенны, чем у Люмьера или даже у Мельеса 1898 года. Например, сценарий фильма «Новая служанка» выражен несколькими загадочными словами: «Поступление на работу. Приемная. Тень. Открытие», — которые заставляют предполагать, что в этом фильме длиной 20 метров было несколько «картин».

В «Спекулянте» разорившийся на бирже кончает жизнь самоубийством. Что касается «Дезертира», то его успех вызвал целую серию подобных фильмов, которые снимались различными фирмами в различных странах еще 10 лет спустя. Вот сценарий этой миниатюрной драмы:

«Старушка сидит в коттедже и читает. Ее сын, солдат, входит в штатском и объясняет, что он дезертировал и его преследуют. Старушка убирает его военную форму, а его самого прячет под кровать.

Капрал и два полицейских смотрят в окно. Они требуют, чтобы их впустили, и капрал, начав обыск, находит форму, потом арестовывает дезертира и надевает ему наручники. Дезертир прощается с матерью, и полицейские его уводят.

Сцена превосходно сыграна и трогательна».

«Дезертир» в английском кино является, по-видимому, одним из первых примеров «социального» реализма, который потом оказал влияние на весь процесс развития мирового кино, и особенно на Патэ, «Вайта-граф» и позднее Гриффита. Комедии Поля довольно примитивны; чтобы применять трюки, необходима была усовершенствованная студия, которую Поль и построил в 1899 году на Сидни-род в Нью-Саутгейте. Он располагал механизмами относительно более сложными, чем Мельес в Монтрэ.

Позднее Поль так описывал свою первую студию:

«Это была студия, располагающая маленькой сценой площадью 7 на 5 метров, защищенная железной конструкцией с широкими дверями и стеклянной крышей, обращенной на юг. Сцена возвышалась над землей. Трапы и подвесные площадки помогали достигать некоторых эффектов. Аппарат в тележке передвигался по рельсам на нужное от сцены расстояние. Иногда аппарат приближали или удаляли от сцены во время съемки, чтобы достичь увеличения или уменьшения масштабов изображения в кадре».

Миниатюрная студия Поля, расположенная на двухметровом цоколе, напоминает скорее большой шкаф, чем наши современные студии.

Это странное строение определило тип английских студий, которые вплоть до 1903 года представляли собой сцену, заключенную в большом стеклянном шкафу, служащем также складом декораций. Перед съемкой открывают две створки ворот, закрывающих сцену, и передвигают аппарат по рельсам, находящимся под открытым небом. Таковы были студии Уильямсона и Смита в 1903 году.

В 1898 году у Поля было несколько конкурентов по постановкам. Главные из них находились в Брайтоне.

На большом южном пляже, который представляет собой нечто вроде английской Ниццы, в течение нескольких лет хозяйничал Уильям Фриз-Грин, у которого оказались последователи среди городских фотографов. Один из них, Эсме Коллинс, известный портретист, написал на своем заведении «Бывший сотрудник г-на Фриз-Грина». В 1896 году Коллинс выпустил серию из 30 фильмов. Сохранилось название только одного из этих фильмов — «Прерванная мелодия». В серии играл знаменитый актер Ван-Бине. Коллинс прекратил производство после первого опыта, но его работу продолжили другие брайтонские фотографы-портретисты — Джемс Уильямсон и Джордж-Альберт Смит, которые, как и Коллинс, знали Фриз-Грина и были членами местного фотографического клуба «Хов камера клав». Конструировать аппараты всем им помогал находившийся в Брайтоне великолепный механик Альфред Берлинг.

Впоследствии оригинальность каталогов Уильямсона выразилась в серии видов, посвященных регате в Хэнли. Его последовательные «планы» начинаются панорамой, снятой с лодки и показывающей толпы на обоих берегах. Потом начинаются гонки и последовательно показываются лодки различных команд. И, наконец, аппарат показывает нам финиш. Тут уже видны у Уильямсона, как и у других операторов той эпохи, снимавших на натуре, первые элементы драматического монтажа, который проявляется в следовании логическому развитию событий. Уильямсон скоро стал сознательно применять этот способ.

Еще более оригинальны попытки Дж.-А. Смита, фотографа-портретиста, родившегося в 1864 году в Брайтоне (и еще жившего там в 1946 г.). В 1896 году он построил аппарат, а в начале 1897 года снял первые фильмы. Это были сцены, снятые под открытым небом — в саду или на пляже, — которыми он иллюстрировал свои лекции по фотографии.

В апреле 1897 года он в первый раз продал свой фильм. После этого он стал заниматься производством фильмов и выпустил в 1898 году серию трюковых картин: «Золушка», «Фауст», «Призрак», «Ученик Месмера», «Святой Николай», «Женщина-брадобрей» и «Корсиканские братья».

В двух фильмах этой серии впервые в Англии употребляется двойная экспозиция, и Смит, весьма довольный достигнутыми результатами, берет патент на этот прием.

Мельес использовал тот же трюк одновременно со Смитом, но не думаем, чтобы кто-нибудь из них заимствовал у другого.

Вот как описаны сцены с трюками в каталогах Смита:

«Серия совершенно новых фильмов (на которые взят патент в Великобритании и за границей)

Новые и оригинальные эффекты. Каждый фильм до 70–75 футов длины.

1. «Корсиканские братья» (по известной романтической пьесе, шедшей в «Лисеум-театр»).

Один из братьев-близнецов возвращается в свой домик в горах Корсики и видит призрак брата-близнеца, который объясняет ему, что он был предательски убит, требует отмщения и исчезает. С помощью специального фотографического способа призрак кажется совершенно прозрачным. Потом перед пораженным корсиканцем возникает «видение»: он видит поединок, во время которого погиб его брат. Наконец, под тяжестью переживаний он падает на пол как раз в тот момент, когда в комнату входит его мать.

2. «Фотография призрака» — забавный контраст с предыдущим фильмом. Вызывает удивление и хохот.

Сцена представляет ателье фотографа. Входят два человека с коробкой, на которой написано «Призрак».

Фотограф осторожно берет коробку, но случайно открывает ее, и из нее тут же выходит здоровенный призрак. Призрак совершенно прозрачный, и сквозь него видна мебель и все прочее. После забавных пируэтов призрак исчезает. Затем он снова появляется, и фотограф безрезультатно замахивается на него стулом. Потом призрак проваливается сквозь пол. Фильм четкий и превосходный».

Эти фильмы, совершенно нового для Англии жанра, сразу стали пользоваться большим успехом. Заказы потекли в Брайтон. Смит печатал копии дюжинами. Между 1898 и 1900 годами, когда он передал по контракту исключительное право пользования своими фильмами Урбану, Смит получил от продажи своих фильмов прибыль в 1300 фунтов стерлингов.

Американец Чарлз Урбан руководил филиалом кинопредприятия, открытого в Лондоне нью-йоркскими оптиками Мегуайром и Бонусом. Урбан очень быстро стал одним из самых предприимчивых деятелей британского кино; он приехал в Лондон в 1897 году, чтобы эксплуатировать там патенты своего «королевского биоскопа». Под его руководством филиал «Мегуайра и Бокуса» вскоре превращается в самостоятельное предприятие «Варвик Трэдинг компани». Наименование фирмы идет от названия здания (Варвик Коург), где в 1898 году был основан филиал.

При возникновении «Варвик», казалось, была больше заинтересована продажей аппаратов, чем производством фильмов. «Варвик» покупала фильмы у различные ремесленников, как, например, у «Смита и Уильямсона», сама же производила только натурные и хроникальные съемки.

Юный Сесиль Хепуорт, родившийся в 1874 году, был одним из служащих «Варвик». В 22 года этот молодой электрик вошел в сношение с У. Полем и издал в 1897 году одно из первых руководств по кинематографии. Он усовершенствовал баки для проявления и промывки пленки, а также копировальную и перфорационную машины. На все эти усовершенствования он взял патент.

В 1899 году Сесиль Хепуорт вышел из фирмы «Варвик» и вместе с Лоули организовал свою собственную фирму. Первые комедии Хепуорта сняты под открытым небом в духе Люмьера. Только после 1900 года его фирма занялась настоящими постановками.

Крикс, бывший помощник Поля, вместе с Мартином основал в 1898 году свою фирму. Большим успехом фирмы «Крикс и Мартин» было изображение одного преступления — «Мария Мартин, или Преступление в Ред-Берн». Это был первый фильм из «красной» серии, которую ожидало блестящее будущее. Вкусы ярмарочного зрителя требовали криминальных сюжетов.

После этого «Крикс и Мартин» выпустила пользовавшиеся успехом короткие комические серии, героем которых был персонаж под насмешливым прозвищем «Паймпл» в исполнении актера Фреда Ивенса.

Серии фильмов с постоянным исполнителем появились в Англии на десять лет раньше, чем в других странах. «Хаггар и сын» — владельцы ярмарочного балагана из Южного Уэльса, ставшие кинорежиссерами, — выпустили в 1900 году серию о «Веселой Мэри». Со времен «комедии дель арте» на ярмарках всегда любили встречаться с излюбленными героями и следить за их приключениями.

Английское кино было сильно децентрализовано. В 1899 году Фрэнк Моттершоу основывает «Шеффилд фото компани» — предприятие по демонстрации фильмов, которое начало выпускать фильмы в следующем году; мы встретимся с ними позже. Митчел и Кеньон из Блэкберна, городка, расположенного в хлопчатобумажном промышленном районе, объединились для того, чтобы снимать фильмы, и выпустили инсценировки событий англо-бурской войны.

Компания «Бемфор и К° Лтд», изготовлявшая диапозитивы для волшебных фонарей и почтовые открытки в Холмфирте (Йоркшире), в 1899 году выделяет кинематографическую ветвь, которой управляют братья Рили из Брэдфорда. Они выпускают фильмы, которые предназначаются для ярмарочных кино севера Англии; впоследствии некоторые из них были экспортированы в Европу.

Бурская война, подобно тому как в США война на Кубе и дело Дрейфуса во Франции, послужила в Англии поводом для создания целой серии инсценировок.

Уильям Поль, который в свое время выпускал подлинные хроники событий, например «Сдача генерала Кронье лорду Робертсу», в данном случае даже и не пытается выдать инсценировку событий за подлинную хронику («Бомбардировка Мафекинга», «Нападение на бронепоезд», «Госпиталь на поле битвы»). Он объявляет, что речь идет о «воспроизведении событий бурской войны… осуществленном под наблюдением высококвалифицированного офицера, лично побывавшего на фронте».

В «Бомбардировке Мафекинга» (20 метров) английские солдаты сидят около костра, вокруг разрывается несколько снарядов, что их весьма забавляет.

После объявления войны Хепуорт, идя по пути, на котором «Вайтаграф» имел потрясающий успех, заснял «живую картину», в которой английский солдат срывает бурское знамя, а в одном из его трюковых фильмов фокусник жонглирует буром.

Поль выпустил «Портрет его матери, или Видение солдата» и комический фильм «Крюгер мечтает об империи». И, наконец, в сентябре 1900 года под наблюдением генерала Эвелина Вуда он снял серию фильмов, посвященных английской армии («Жизнь в полку, или Как становятся солдатом»). Прибытие в казарму, жизнь в лагере, кавалерийские учения, санитарная служба, стрельба были основными элементами этого громадного фильма, показанного в Лондоне в «Альгамбре» в октябре 1900 года под аплодисменты «Таймса», «Дейли ньюс», «Дейли мейл» и всей публики. Успех был такой, что в следующем году Сесиль Хепуорт снимает подобные же серии — «Английский морской флот» и «Британская армия».

«Аниматограф Поля — 1000 сюжетов: комические, патриотические и истинные события из военной и домашней жизни», — таков был текст одного рекламного объявления Поля, опубликованного в местном ярмарочном журнале в ноябре 1900 года. В нем хорошо суммировано развитие жанров в Англии этой эпохи. Хотя английские фильмы и были примитивными, они пользовались успехом во всем мире.

«Фильмы Уильямсона, — пишет Фредерик Тальбот в 1912 году, — привлекают всеобщее внимание, особенно в Америке, из-за их превосходного технического и фотографического качества. Многие фильмы Уильямсона и Поля вызвали сенсацию, и эти два производителя фильмов фактически контролировали мировой рынок в течение нескольких лет. Большая заслуга этих двух пионеров кино была в том, что они способствовали выходу кино из критического периода 1896–1900 годов. Они целиком зависели от собственной изобретательности и учились на своих ошибках, а все остальные учились у них. Они были одновременно и операторами, и декораторами, и плотниками, и режиссерами…».

После 1900 года английская кинопромышленность будет еще развиваться и достигнет подлинной художественной оригинальности в так называемой «Брайтонской школе».

«200 000 лье под водой». Сцена, осуществленная с помощью трюка: заметны стальные тросы, прикрепленные к корсету плывущей. Мы увидим, как Фейад, употребляя горизонтальные декорации, смог без троса получить комбинированное изображение плывущей женщины.

Глава X

«ГОСПОДИН ИЗ ПАРТЕРА», ИЛИ СТИЛЬ МЕЛЬЕСА

Не вдаваясь в преувеличения, можно сказать, что Люмьер был во многом гениален. Именно он начал производить съемки на натуре, выпустил движущиеся фотографии на волю из «Черной Марии», этой тюремной повозки, в которую их упрятал Эдисон.

Однако стремление Люмьера запечатлеть «природу во всей ее неподдельности» завело его в тупик, потому что таким образом он ограничивал возможности кино воспроизведением подлинной жизни, без претворения ее средствами искусства.

Гений Мельеса сказался в том, что он вознамерился вновь заключить киноаппарат в четыре стены своего «ателье поз», с тем чтобы обогатить кино театральными выразительными средствами. Этот свой замысел он начал осуществлять еще в 1897 году[116].

«Ателье поз», по его определению, — слияние театральной сцены с фотографическим ателье. Его фильмы являются синтезом театральных и кинематографических возможностей. Эта формула могла завести в тупик, поскольку она совершенно отрывала кино от природы и жизни.

Однако категорический императив Мельеса был так же необходим для развития киноискусства, как ранее были необходимы директивы, данные Луи Люмьером своим операторам.

Первые фильмы Мельеса — это перенесенные на пленку театральные спектакли; они даже прибавляют к трем классическим законам драматического искусства — единству места, действия и времени — четвертый закон, который всегда подразумевается у Мельеса: закон единства точки зрения.

Закон «единства точки зрения» предполагает, что режиссер помещает свой аппарат в том месте, откуда будет смотреть зритель, сидящий в центре партера. Мельес и вообразить себе не мог, чтобы этот «господин из партера» вдруг во время сеанса покинул бы свое кресло и подошел поближе к сцене, пожелав получше разглядеть улыбку героини, или последовал бы за ней из гостиной в столовую.

Аппарат-зритель, смотрящий из середины зала театра Робер-Удэн, всегда видит сцену и актеров в целом: актеров с головы до ног, сцену от колосников до рампы и от кулис до кулис, перспективы которых соответственно рассчитаны на точку зрения «господина из партера».

Мельес где-то называет экран «кинематографической сценой», и этим он дает косвенное определение своему искусству. Для него экран — это не «открытое в мир окно», не «воздушный ковер-самолет», переносящий зрителя в любую из пяти частей света, а пространство, ограниченное позолоченным прямоугольником театральной сцены. Титры в фильме Мельеса — эквивалент занавеса. И фокусник Мельес ведет себя в фильмах своей фирмы «Стар» так же, как в театре Робер-Удэн. В начале представления он выходит из-за кулис, кланяется и улыбается, прежде чем приступить к своим фокусам. Он подчеркивает наиболее выигрышные места жестами, обращенными к публике, которой он кланяется еще три раза перед тем, как покинуть подмостки, чтобы поблагодарить за предполагаемые аплодисменты. Фильм кончается, когда актер исчезает за кулисами, — так же, как опускается в театре занавес.

Все эти условности идут от номеров мюзик-холлов, от приемов фокусника-профессионала, и если они исчезают, когда Мельес в четыре раза удлиняет свои фильмы, то лишь потому, что он ушел из мира варьете к театру как таковому.

В этот период своей деятельности он нарушает единство места, но только так, как это делают на сцене. Он делит свои фильмы на отдельные картины, соответственно перемене декораций, как в театре «Шатле». Переход от одной сцены к другой не монтаж, а трюк, рассматриваемый как эрзац так называемой «чистой перемены декораций». Эта концепция имела такое влияние на французскую школу, что в книге Дюкома, опубликованной в 1912 году, склейка двух сцен, разыгранных в разных декорациях, описана как элементарный трюк.

Никогда Мельес не осознает того, что киноаппарат может вести себя, как человеческий глаз, который сначала рассматривает сцену в целом, а затем останавливает свое внимание на деталях. Все 40 метров «Военного суда в Реннах» сняты с одной точки зрения и не прерываются крупными планами обвиняемого или защитника.

В еще меньшей степени Мельес может допустить, чтобы киноаппарат следовал за героем в его передвижениях. Он нам не показывает Золушку, убегающую от принца во время боя часов в полночь, в то время как она пробегает по залам замка, теряет туфельку, устремляется в парк, бежит по дороге и оказывается вдруг в лохмотьях и, наконец, прибегает к себе в комнату. По законам театра за картиной «В полуночный час» сразу следует картина «Золушка в своей комнате».

Изображения на экране не столь четки, как живые актеры при свете рампы. Здесь, если действующие лица неподвижны, они сливаются с декорациями. Мы уже говорили, что раскраска помогала отделять актеров от декораций. Но, поскольку фильмы продавались и чернобелые, приходилось прибегать к мимике, которая превратилась в жестикуляцию.

«Хороший киноактер, — пишет Мельес, — должен уметь заставить понять себя без слов, и здесь вполне уместен сознательно утрированный жест, присущий пантомиме вообще, а в особенности сфотографированной пантомиме».

Мельес излагает основные принципы поведения актеров и статистов. Но, когда он говорит, что актеры в кадре «сливаются один с другим», он, по сути дела, жалуется не на кинематографическую технику, а на театральную мизансценировку.

Нужно учитывать также возможности киноаппарата. На фотографии актеры сливаются один с другим, поэтому надо обращать особое внимание на выдвижение на первый план ведущих персонажей и умерять пыл второстепенных, стремящихся во что бы то ни стало жестикулировать, что ведет при фотографировании к неразберихе. Публика не знает, на кого смотреть, и перестает понимать смысл происходящего. Движения актеров должны быть последовательными, а не одновременными.

Отсюда следует, что актеры должны быть очень внимательны и играть только тогда, когда приходит их черед, именно в тот момент, когда по сути данной роли именно этому персонажу надлежит вступать в действие.

В наши дни монтаж, съемка с движения и особенно освещение помогают выделить героя среди толпы. Мы знаем кинозвезд в лицо по крупным планам, неизвестным Мельесу. У Мельеса только мимика может выделить героя, и он ее утрирует.

Правда, мимики и жестов недостаточно, чтобы выразить сложные переживания. Но игре Мельеса в фильмах свойственны четкость, выразительность и темп. Он совершает чудеса в фантастических фильмах, которые напоминают номера иллюзиониста. В театре Робер-Удэн слова — лишь сопровождение. В фильме «сопроводительный» текст произносится в зале, в то время как на экране показывают изображения. В феериях комментатор играет специально отведенную ему роль.

Мельес строит свои номера, как балет. Это сближает его с Чаплином и Рене Клером. Он регулирует движения с хронометром в руках, как при постановке номеров в мюзик-холле. Превращения, дымовые эффекты, выстрелы происходят в точно рассчитанные моменты. Мельес знает, что надо делать, чтобы, как он говорит, «сколотить» фильм.

Чтобы создать «крепко сколоченный фильм», надо было овладеть всеми специальностями кино. Если бы в то время перед фильмами поименно указывали, как теперь, состав съемочного коллектива, имя Мельеса упоминалось бы 30 или 40 раз. Он был не только «автор, режиссер, художник и актер», он был также механиком, сценаристом, хореографом, создателем трюковых эффектов, костюмов, макетов, а также предпринимателем, заказчиком, издателем, распространителем и прокатчиком своих собственных фильмов.

Мельес считает «Человек-оркестр» своим лучшим фильмом, очевидно, потому, что это автопортрет художника во всем его многообразии, И он, несомненно, сожалел, что не мог подобным же образом сыграть все до одной роли в своих феериях.

Организация труппы отняла у Мельеса много средств и времени. Мельес отрицательно относился к большинству актрис, он говорил, что многие из них способны «вымотать у режиссера душу», если ему вздумается попросить их сыграть хоть сколько-нибудь сложную сцену. Поэтому в его фильмах женщины редко играют главную роль.

Вот как Мельес представлял себе руководство актерами:

«Когда план постановки разработан, оформление со всеми приспособлениями, то есть собственно декорации, пратикабли, аксессуары готовы, костюмы с вечера относятся в уборные артистов.

Артисты являются пунктуально, ибо солнце не ждет. Сперва актерам объясняют, кого они должны представлять, потом раздают костюмы. Они одеваются и гримируются, как в театре.

Разница состоит в том, что и актеры должны здесь подчиняться тому же закону, в силу которого декорации могут быть только белыми и черными. Нельзя применять ни румяна, ни губную помаду. Весь грим производится только в белых и черных тонах. Тут возникает новая специальность, которая требует особой подготовки, потому что необходимо соблюдение точных законов, изученных на практике, для того чтобы персонажи приобретали благодаря гриму нужную характерность и не становились бы карикатурными.

Артисты, подгоняемые помощником режиссера, выходят на сцену. Здесь постановщик, он же обычно и автор, объясняет ансамблю предстоящую сцену и заставляет повторить сначала ударные моменты, потом все целиком.

Он направляет движение и размещение статистов и перед каждым проигрывает его роль, чтобы объяснить ему требуемые от него жесты, входы и выходы. Он должен особенно заботиться о разделении групп, чтобы при пантомиме не произошло путаницы и чтобы зритель мог все время без утомления следить за действием главных персонажей.

Все это требует большого опыта, точности, краткости в объяснениях, а также понятливости актеров, до которых сразу должно доходить, что от них требуется.

Не нужно забывать, что неумолимое солнце двигается и, если все не будет готово вовремя, благоприятный час для съемки будет пропущен. Придется все откладывать до завтра. А это означает двойные расходы.

Наконец, все готово. Актеры играют сцену и говорят, как в театре, что придает большую естественность их игре. Оператор пускает в ход аппарат, и съемка произведена. Если снимают две картины — меняются декорации.

Сложная картина требует иногда 2–3 дней репетиций. Нередко 8–9 часов тратится на съемку картины, проекция которой продлится две минуты. В особенности это относится к сценам с превращениями, поэтому они и стоят дороже».

Точность, аккуратность и трудолюбие составляют ценность работ Мельеса. В сказочном мире его декораций зритель должен или ничему не верить, или верить всему. И он всему верит — так увлекателен ритм Мельеса.

Достоинства Мельеса становятся еще понятнее, когда сравниваешь его с его конкурентами и имитаторами. Феерии Фердинанда Зекка вульгарны, наивны, лишены полета фантазии, утрированные жесты его актеров плоски.

Иногда Мельес, этот пылкий сторонник примитива, поднимается до истинных высот искусства. Он — Фра-Дьяволо движущейся фотографии и, повторяя выражение Поля Жильсона, которое само напрашивается, — Мефистомельес. Этот худощавый подвижной хромой бес с раздвоенными копытами и острой бородкой, который в истекшем веке был до такой степени развенчан театрами, ставящими феерии и оперы, что не пугал уже даже самых маленьких детей; этот добрый черт мог в ту эпоху, которая отмечена возникновением творчества Мельеса, придать новый смысл мифу о гомункулусе из второй части «Фауста» Гёте.

Доктор Вагнер, образчик модернистского псевдоученого, создал эту тварь, лишенную каких-либо ощутимых материальных свойств, — это существо, единственной субстанцией которого является свет. Во время античной Вальпургиевой ночи гомункулус, стремясь к реальному существованию, отправляется на поиски Протея, который один лишь может вдохнуть в него жизнь. И он достигает своей цели, сочетаясь с этим многоликим богом.

Отделив эту метафору от ее примитивного смысла и вовсе не желая делать из Гёте Ностардамуса, можно сказать, что Мефистомельес сделал в кино огромный шаг к реальности существования, когда он белой магией своих трюков соединил современного гомункулуса с древним многоликим Протеем.

Автор многих Фаустов и по меньшей мере ста фильмов, которые могли бы быть объединены под одним названием «Человек-Протей»[117], создал трюки, которые сам он считал абракадаброй. Но эти его магические формулы в действительности положили основу синтаксиса киноязыка, основу средств выражения, которые позволили кино лучше какого-либо другого вида искусства отражать действительную жизнь.

Когда Мельес снимал оперы, например «Фауст» в 1904 году, он ничего не придумывал. Он просто снимал традиционные театральные представления с точки зрения «господина из партера». Возможно, что так же он поступал и с феериями.

Так что можно сказать (как это ни парадоксально), что Мельес был реалистом — он живописал театральную реальность, будь то опера или феерия прошлого века. Сейчас многим людям зрелого возраста фильмы Мельеса кажутся исполненными поэзии, потому что они восстанавливают в их памяти картины прошлого, столь очаровавшего их в детстве. Завтра их сыновья уже будут путать стиль Мельеса со стилем Дюфайеля. Но Мельес был велик в своем жанре, и это много значит, потому что в области белой магии он был чем-то вроде зеркала Калиостро, которое верно отражало целую эпоху и было неразрывно связано с ней.

Итак, одно из достоинств Мельеса в том, что он отразил в кино театр. Но в этом и его ограниченность. Он мастер примитива, и этим он обязан своей верности принципу «экран-сцена». Эта творческая концепция гораздо тоньше концепции «натуры, схваченной на лету», Луи Люмьера, но в ней тот недостаток, что она возвращает кино в крохотную тюрьму эдисоновской «Черной Марии».

Мастерство Мельеса навязало его концепции французскому кино и нейтрализовало иностранные влияния, которые могли бы принести пользу, умерить строгость правил, усвоенных в Монтрэ, ибо эта строгость уже превращалась в отшельничество. Недостатки картин фирмы «Фильм д’ар», как мы увидим, во многом вытекали из ошибок Мельеса. Когда правила Мельеса применяются режиссерами, не обладающими его талантом, это приводит к созданию своего рода театральных консервов.

А тем временем, пока мэтр из Монтрэ заканчивает шедевр павильонных съемок — картину «Путешествие на луну», — англичане из Брайтонской школы применяют трюки в натурных съемках. В творчестве Люмьера они черпают неведомые ему самому богатства и тем самым начинают вырабатывать методы современного кино.

Глава XI

БРАЙТОНСКАЯ ШКОЛА

Джордж-Альберт Смит из Брайтона в 1900 году подписал контракт с Чарлзом Урбаном, директором компании «Варвик», по которому он обязался в течение двух лет продавать свою продукцию только ему. Он получил аванс, с помощью которого мог построить по образцу студии Поля в Брайтоне маленькую студию, названную «Сент-Энн узлл гарден». Там он поставил многие свои комедии и феерии.

Прежде чем была закончена постройка студии, Дж. А. Смит вновь принялся за производство фильмов, которые он, казалось, совсем забросил, так как не принимался за них многие месяцы. Он сделал для Урбана серию «Юмористические выражения лица».

Крупный план, который позволяет зрителю разглядеть все изменения выражения лица, не был новинкой в кино, так как ранее уже применялся Демини, Марэ и Диксоном, не говоря уже о фенакистескопе.

Вполне естественно, что бывший фотограф любил крупный план и часто им пользовался. Еще в 1898 году в каталоге Смита был фильм с крупными планами «Смешные лица» — старик, пьющий пиво, старуха за понюшкой табаку (два сюжета в одном фильме в 25 метров).

Что касается фильмов из серии, снятой Смитом для «Варвик», то они все сняты крупным планом.

Сюжеты большинства этих фильмов заимствованы у Люмьера или у Эдисона. Но они оригинальны по исполнению, в них главное внимание уделяется выражению лиц, в то время как Мельес показывает всегда своих действующих лиц целиком и настаивает на важности движения и жестов. У Смита глаз фотографа, а не театрального деятеля.

По зрелом размышлении он убедился, что крупным планом, несмотря на его преимущества, далеко не все можно выразить. В фильме «Дайте мне еще помечтать». Смит оправдывает смену двух крупных планов трюком, родственным трюкам Мельеса. Но в одиннадцатом фильме из серии, снятой им для Урбана, он уже обходится без всякого предлога.

«Маленький доктор». — Дети играют в доктора, кошка служит им пациентом. Они дают ей лекарство. Тогда показывают крупным планом (великолепный снимок) голову кошки в тот момент, когда она собирается выпить ложку… молока. Это весьма забавно (34 метра).

Этот фильм, так же как и его сценарий, выдержанный в люмьеровских традициях, может показаться весьма незначительным. Однако до тех пор никто еще не осмеливался при постановке фильма применять без всякого к тому повода «изменение точки зрения». Здесь общий план — дети, окружающие кошку, — сменяется крупным планом кошки, голова которой занимает весь экран.

Смит вновь применяет эту технику в двух других фильмах той же серии:

«Наконец покончено с проклятым зубом!» — Молодой человек, страдающий флюсом и тщетно испробовавший все лекарства, пытается вырвать испорченный зуб при помощи обрывка веревки. Наконец ему это удается, в восторге он хватает лупу, чтобы лучше разглядеть зуб. Зуб показан на экране в круглом каше, как было бы, если бы зритель увидел его через лупу; эта концовка фильма очень смешна.

«Мышь в художественной школе». — Молодые ученики заняты на уроке рисования изображением хорошенького маленького моряка, их работу прерывает появление мыши. Крупный план — голова мыши, вылезающей из норы. Храбрый маленький моряк убивает мышь, и ученики чествуют его как героя.

В фильме 1901 года «Мышь» техника та же, что и в «Маленьком докторе». Речь идет о монтаже в современном смысле слова, где крупные планы перемежаются с общими. Впрочем, тогда такая перемена точки зрения не была логически оправдана. Смит позволил себе такую вольность всего два или три раза, ибо фильм «Наконец покончено с проклятым зубом» показал, что нововведение Смита не было понято ни публикой, ни Урбаном.

Тогда Смит забил отбой. После того как он использовал монтаж в качестве выразительного средства, он стал его употреблять как трюк (так поступал всегда Мельес со своими техническими нововведениями). Смит оправдывает теперь крупный план применением лупы. Итак, новинка стала понятна всем, и Смит развивает этот трюк в трех фильмах, которые имели успех во всем мире и были плагиированы Зекка.

«Бабушкина лупа» — очень удачный фильм. Бабушка вяжет, а ее маленький внук забавляется тем, что рассматривает все вокруг через большую лупу. Предметы, которые он рассматривает, показывают крупным планом (великолепно снятым) в круглом каше: идущие часы, канарейку в клетке, глаза бабушки, голову кошки и т. д. (45 метров).

«Что видно в телескоп». — Любопытный старик, идущий по дороге, замечает вдали молодую парочку на велосипеде. Пока парочка останавливается, чтобы зашнуровать ботинок, старик наставляет на них свой телескоп, пытаясь увидеть, что они делают. Увеличенное изображение шнуровки ботинка появляется на экране в круге. Но старик прерван в своем развлечении молодым человеком, который, заметив отражение света в телескопе, подошел к старику и так грубо нахлобучив ему шляпу на глаза, что старик кубарем полетел в канаву, а его телескоп разбился (25 метров).

«Ночью, или Полицейский с фонариком» — очень удачный и оригинальный фильм. Полисмен совершает ночной обход. Следует серия кадров, как бы увиденных при свете фонаря. Интерес поддерживается изображением молодых нищих, пьяниц, взломщиков и эпизодом грабежа.

В двух последних фильмах монтаж, оправданный оптическим прибором и освещением, играет также драматическую роль. Смит произвел в кино значительную эволюцию. Он превзошел Эдисона, не пошедшего дальше зоотропа и театра марионеток; Люмьера — фотографа-любителя, оживлявшего свои любительские снимки; Мельеса, смотревшего на кино глазами «господина из партера». У Смита киноаппарат стал подвижным, как человеческий глаз, как глаз героев фильма. Аппарат движется, он действует, участвует в драме. Режиссер навязывает зрителю различные точки зрения. Формула Мельеса «экран-сцена» нарушена. «Господин из партера» летает на ковре-самолете.

Эта новая точка зрения — не что иное, как монтаж в современном смысле слова. Нам пришлось немало потрудиться, чтобы выяснить, что изобретателем его был Дж. А. Смит. Вот уже 40 лет монтаж — основа кинематографического языка, и к нему настолько привыкли, что приходится внимательно всматриваться в фильм Мельеса, чтобы заметить, что он не употреблял настоящего монтажа. Для 1901 года это было потрясающее нововведение, и потребовалось несколько лет, чтобы с ним освоился Гриффит. Смит недалеко продвинул свое изобретение, хотя применял его сознательно. Его подражатели плоско копировали «Бабушкину лупу» или «Что видно в телескоп», ничего не поняв в технических возможностях, заключенных в них.

Здесь искусство кино все еще не вышло из небытия. В иллюстрированных книжках и историях в картинках издавна показывались портреты героев крупным планом, так же как это веками делают при помощи слов и описаний романисты, сказочники и поэты.

В XVIII веке крупные планы стали применяться и в волшебном фонаре. Перед показом серии стекол, рассказывавших какую-нибудь историю, давались крупным планом портреты основных героев. Иногда их портреты показывались по ходу развития действия. В конце XIX века Англия была родиной сюжетов для волшебного фонаря, которые, несомненно, оказали влияние на творчество Смита.

Не надо также забывать, что развитие кинематографического репортажа, осуществлявшегося в люмьеровских традициях, неизбежно вело к монтажу в том виде, как его понимали в 1900 году, с одной стороны, Смит, с другой — Уильямсон. Приведем в качестве примера 12 киносцен по 13 метров каждая, снятых Полем на праздновании юбилея королевы Виктории в 1897 году.

1. Начало кортежа моряков. 2. Начало колониального кортежа. 3. Королевские кареты перед Вестминстером. 4. Колониальные полки перед Вестминстером. 5. Продолжение шествия. 6. Фузилеры перед собором св. Павла. 7. Драгуны перед собором. 9. Караул и эскорт прибывают к собору. 10. Карета королевы и ее индийский эскорт прибывают к собору. 11. Караул и принцы с северной стороны собора. 12. Королева и ее эскорт на паперти собора.

«Фауст и Маргарита» (1904).

«Туннель под Ламаншем».

«Страсти Христовы» (Зекка, 1904).

«Страсти Христовы» (Зекка, 1904).

Рассмотрев эти 12 планов, соподчиненных один другому наподобие репортажа в картинках или фотографиях, мы можем проследить по ним рассказ о том, как кортеж пересекает Лондон и направляется к собору св. Павла. Несомненно, что, если бы для последней сцены Виктория соизволила попозировать для портрета, фильм закончился бы портретом королевы, снятым крупным планом.

То, в чем отказывают королевы, охотно исполняют спортсменки. В кинорепортаже, сделанном в Германии в 1901 или 1902 году, можно увидеть прекрасных велосипедисток, а также тэндем на шесть мест — шестиместный велосипед. Оператор показывает крупным панорамическим планом шесть пар педалей и ноги велосипедисток.

Возможно, другие историки установят, что у Дж.-А. Смита были предшественники, но серия фильмов, которая логично приводит к его открытию, показывает, как нам кажется, что он никому не подражал, а сам изобрел этот прием кинематографической выразительности.

Новый этап в развитии этого языка отмечает фильм «Злоключения Мэри-Анны», снятый Смитом в 1901 году на студии «Сент-Энн уэлл гарден».

Фильм показывает Мэрк-Анну рано утром занимающуюся домашней работой. Кадры, показывающие, ее комические усилия почистить ботинки и зажечь огонь, перемежаются крупными планами выражения ее лица (великолепные снимки), которое мы видим в течение всего фильма. Затем показывается, как она льет в печку керосин, чтобы ее разжечь, но тут происходит страшный взрыв и Мэри-Анна вылетает в трубу. Потом мы видим, как она вылетает из трубы на крышу дома, а ее распыленные бренные останки слетают на землю.

Как заключительное предостережение будущим Мэри-Аннам мы видим на кладбище старушку, показывающую могилу неряхи другой неряхе. Они убегают, когда появляется дух Мэри-Анны, которая поднимается из могилы в поисках бидона из-под керосина и, наконец разыскав его, возвращается в место своего последнего упокоения, а домашний кот наблюдает за ней.

Эта наивная комедия, проникнутая похоронным английским юмором, весьма сложно смонтирована, а именно:

1. Общий план: Мэри-Анна в кухне.

2. Крупный план: Мэри-Анна чистит ботинки.

3. Крупный план: Мэри-Анна разжигает огонь.

4. Общий план: взрыв от керосина.

5. Общий план: крыша.

6. Останки Мэри-Анны падают на землю.

Все это далеко от тех «картин», которые столь дороги сердцу Мельеса. Режиссер здесь приближается и удаляется от своих героев по собственному желанию, следует за ними в их передвижениях, переходит от одной декорации к другой со скоростью взрыва, погубившего Мэри-Анну. Кино создало свою точку зрения. Оно уже отделилось от театра.

Не менее интересна эволюция, совершенная Джемсом Уильямсоном. Как мы уже говорили, он начал со съемки хроники и лишь впоследствии ввел элементы сюжета в «Регате на Хэнли». В конце 1900 и начале 1901 года он, вдохновляемый действительными событиями, снял «Нападение на миссию в Китае». Этот фильм несравненно больше разработан, чем какой-либо другой французский или американский фильм того времени.

«Нападение на миссию в Китае».

На сцене ворота миссии снаружи. Приближается китаец, вооруженный саблей, и пробует открыть ворота. Обнаружив, что они заперты, он зовет других, которые бросаются на ворота и… взламывают их. Девять «боксеров»[118] в китайских костюмах бросаются в ворота, останавливаясь, чтобы выстрелить в здание миссии.

Вторая сцена — фасад миссии. Миссионер ходит взад и вперед в сопровождении молодой девушки; на некотором расстоянии видны его жена и ребенок. При первой тревоге миссионер кладет книгу и приказывает девушке пойти в дом и принести его ружье и револьверы. Потом он кидается к жене и ребенку и водворяет их в дом. Спрятавшись за кусты, он стреляет из револьвера в «боксеров», которые появляются с разных сторон. Он убивает одного из них. Хватает ружье и убивает другого. У него больше нет патронов, он бросается врукопашную на третьего «боксера», который вооружен саблей. В конце концов он падает, очевидно, мертвый.

Тем временем другие нападающие бросаются на молодую девушку, которая пыталась спрятаться в доме.

На балконе появляется жена миссионера, махающая платком.

Смена декорации. Мы видим отряд моряков в синей форме, которые издалека идут на помощь под командой офицера на лошади.

Четвертая сцена — продолжение второй. «Боксеры» тащат молодую девушку из дома, который они подожгли. В этот момент появляются моряки. Между моряками и «боксерами» завязывается битва. Появляется скачущий галопом офицер. Он подхватывает молодую девушку и, посадив перед собой на лошадь, спасает ее от опасности.

Жена миссионера, спасшаяся из горящего дома, показывает на балкон, где она оставила своего ребенка. Моряки бегут его спасать. Трое моряков становятся на спины друг другу и возвращают матери ребенка целым и невредимым. Продолжается борьба, в результате которой «боксеры» побеждены и взяты в плен (75 метров)».

Показывая поочередно сражение и прибытие подкрепления, Уильямсон использовал метод, невозможный в театре и открывающий одно из крупнейших изобразительных средств кино — перемежение показа событий, происходящих одновременно в двух удаленных друг от друга местах. Эта идея, родившаяся у оператора, снимавшего хроники действительных событий, была глубоко антагонистична «экрану-сцене» в представлении Мельеса.

«Нападение на миссию в Китае» было снято в естественных условиях в вилле «Иви Лодж» Джемса Уильямсона в Брайтоне. Члены семьи Уильямсона играли главные роли, сценарий писал он сам. У Смита также труппа состояла из его родственников.

Еще один новый элемент появился в фильме Уильямсона «Держи вора!» (1901). Фильм состоит из трех сцен:

1. Тихая улица. Бродяга проходит мимо мясника, несущего на плече корзину. Бродяга хватает корзину и бежит, мясник за ним.

2. Улица, по обеим сторонам которой коттеджи, пробегает бродяга. За ним собаки, потом мясник.

3. Большая бочка, бродяга бегает вокруг нее, спасаясь от преследователей. Потом он прыгает в бочку. Собаки за ним одна за другой, самые маленькие остаются снаружи и лают. Прибегает мясник и вытаскивает из бочки бродягу в весьма плачевном виде, а также кости от мяса.

Это, насколько нам известно, был первый эскиз «погони» в кино. Правда, Мельес применял в своей «Красной Шапочке» 1900 года преследование девочки волком. Но там речь шла о театральном преследовании, в котором актеры ограничивались тем, что обходили вокруг декорации. Здесь благодаря вездесущей камере киноаппарата погоня ведется сразу в трех последовательных планах. После 1902 года эти планы будут еще умножены специалистами по комическим и драматическим погоням. Увеличение числа планов стало возможным потому, что режиссеры нового жанра, одним из застрельщиков которого был в 1901 году Уильямсон, снимали свои фильмы на натуре. Если бы Мельес захотел показать погоню несколькими планами, его остановила бы дороговизна смены декораций, которые его актеры пробежали бы за несколько секунд.

Уильямсон не употребляет крупного плана в своих фильмах, но в одном трюковом фильме 1901 года он употребляет нечто вроде обратного трэвелинга.

«Большой глоток» (22 метра).

«Я не хочу, я не хочу, лучше я съем аппарат!» Читающий джентльмен вдруг замечает фотографа под черной накидкой, который собирается его снять. Он ему велит уходить, приближается все ближе, жестикулируя и крича, пока наконец его голова, а потом рот занимают весь экран. Он открывает рот и в нем исчезают сначала аппарат, а за ним и сам фотограф. Он удаляется, жуя и всем своим видом выражая громадное удовлетворение».

Этот трюк исчерпывающе объяснен в книге Фредерика Тальбота[119]. Уильямсону труднее всего было держать аппарат в фокусе во время наибольшего приближения «большого глотка». Он заставлял своего актера несколько раз застывать в неподвижности, меняя наводку аппарата, пока наконец тот не занимал весь экран. Тогда он использовал эту пустоту как черный фон и налагал на нее изображение падающего аппарата и фотографа. Этот фильм — один из первых примеров применения в драматических целях передвижения действующего лица из глубины кадра на зрителя. Другой пример был в «Нападении на миссию в Китае», когда всадник спасает девушку. Этот способ широко применялся до 1919 года, потом снова вошел в моду в 1940 году, после того как в Голливуде оператор Грегг Толланд применил его в фильме «Гражданин Кэйн» Орсона Уэллеса.

Не менее интересны и другие короткие ленты, снятые Уильямсоном в 1901 году.

В «Восстановителе волос» (34 метра) лысый пробует намазать голову жидкостью. У него вырастают волосы, потом они спутываются колтуном. Он опрокидывает бутылку, и волосы вырастают на столе. Эта пародия на рекламные фильмы вызвала много подражаний, в частности у Патэ и Мельеса.

В фильме «Рай тружеников» декорация представляет из себя строящийся дом. Десятник свистит на перерыв. Каменщики вынимают из красных платков свои завтраки. В «Раю»[120] каменщику надо только протянуть руку — и кирпичи сами поднимаются с земли и укладываются на стену строящегося дома, а каменщики смотрят на работу кирпичей, с удовольствием покуривая трубочки. Это — новая версия «Разрушенной стены» Люмьера, пущенной наоборот, но это те же декорация и трюк, которые 20 лет спустя со свойственным ему талантом использует Чарли Чаплин в «Дне получки». Возможно, что один из таких фильмов (или их имитации) натолкнули Чаплина на эту мысль.

Трюк обратной съемки фильма использован и в «Невозможном купании» (1900).

Человек собирается раздеться на берегу реки, но не успеет он снять одежду, как она возвращается обратно. Это всего-навсего усовершенствованный трюк Промио, снявшего в 1896 году «Купание Дианы». Но монтаж усложняет эффект. Этот фильм был одним из первых английских образцов, скопированных Зекка.

В «Алло, вы слушаете?» сцена разрезана по вертикали пополам. Мужчина звонит девушке. Оба показаны в американском поясном плане. Этот тип «юмор и-стических выражений лиц» и подобное размещение декораций быле раньше в большой моде.

В 1902 или 1903 году Уильямсон снял «Девочку со спичками» по Андерсену. Эта сказка, так же как и «Сказки матушки Гусыни» Смита, не представляла из себя ничего оригинального. Она ниже феерий Мельеса и даже Зекка.

В 1902–1903 годах Джемс Уильямсон ставит две ленты о демобилизации английских солдат после бурской войны.

Вот сценарий одного из них:

«Солдат запаса до и после войны». (66 метров).

Мы видим сначала солдата запаса с женой и детьми в уютной квартире. Звонит посыльный, приносит повестку. Горе жены, приготовления к отъезду.

После войны: та же комната без мебели. Только один стул, на котором сидит изможденная женщина и кормит ребенка. Входит демобилизованный солдат, который напрасно искал работы. Отчаяние. Он снова выходит и крадет хлеб с витрины булочника. Булочник и полицейский его преследуют. Они проникают в комнату солдата и арестовывают его. Но, прежде чем полицейский уводит арестованного, малыш протягивает хлеб полицейскому: «Лучше возьмите его обратно, но не уводите папу». Растроганный полицейский берет мальчика на колени и дает ему немного денег на хлеб.

Таково краткое резюме трогательной истории, сыгранной весьма естественно.

Эти два куска подлинной жизни знаменуют собой появление в кино нового жанра. Впервые в фильм проникают социальные мотивы. А во Франции 1947 года, два года спустя после окончания второй мировой войны, все еще ждут фильма, посвященного проблеме возвращения на родину демобилизованных и военнопленных, пусть даже такого же наивного, как фильм Уильямсона!

В выборе этой темы чувствуется желание удовлетворить вкусы ярмарочного зрителя. Зрители из народа хотят видеть на экране свою жизнь, чтобы ни говорили об этом директора и предприниматели, имеющие большие сети кинозалов.

Этот английский социальный реализм, эти «куски подлинной жизни» открыли дорогу целой серии, поставленной «Вайтаграфом» в 1907 году, — «Сцены из подлинной жизни», а та в свою очередь повлияла на Гриффита, а во Франции — на Фейада в его серии «Жизнь, как она есть». В 1903 году Уильямсон в этом же стиле ставит «Дезертира», который в улучшенном варианте повторяет сценарий фильма Уильяма Поля, о котором речь шла выше.

Каталог, который издал Поль в 1902 году, очень обилен, но продукция его лишена той оригинальности, которая свойственна менее обильной продукции Смита и Уильямсона[121]. У него еще больше чувствуется влияние вкусов ярмарочного зрителя. Вульгарность Поля шокирует, хотя она и далека от грубости Зекка, обычно имитирующего фильмы английского оптика и, таким образом, мало-помалу ставшего его учеником.

В 1903 году Уильям Поль выпускает к рождеству свою первую феерию (200 метров) «Путешествие в Арктику», состоящую из 11 картин:

1. Каюта корабля «Арктика», где появляется королева полюса и указывает правильную дорогу капитану Кеттленду, начальнику экспедиции.

2. Палуба «Арктики», откуда видны айсберги и морская змея.

3. «Арктика» в ледяном заторе.

4. Поле пловучих льдов. Освещенная северным сиянием появляется статуя Изольды (королевы полюса) и злой дух Севера.

5. Исследователи взяты в плен: гиганты полюса, выйдя из ледяной стены, хватают капитана и его спутников.

6. Замок злого духа: исследователи на столе перед гигантами, как в «Гулливере» Мельеса.

7. У подножья стола: исследователей спасает королева полюса.

8. Магнитная стрелка компаса притягивает к себе капитана и его спутников.

9. Магнитная пещера: исследователи входят в нее вверх ногами.

10. У подножья Северного полюса: слово «полюс» означает по-английски также и «столб». На полюсе возвышается огромный столб.

11. На вершине полюса: капитан водружает английское знамя на верхушке столба. «Но, — говорится в каталоге, — английское знамя может быть заменено американским, французским или немецким, по желанию заказчика».

В каталоге Поля было и несколько драм: «Судьба бедняка», «Вильгельм Телль» (на следующий год плагиированный Зекка), «Художник и цветочница» (художник подбирает девушку на снегу и помогает ей) и, наконец, «Жизнь игрока, или Дорога к гибели».

Продукция Сесиля Хепуорта в 1900–1903 годы мало отличается от продукции его конкурентов.

В «Вечном пинг-понге» дети так увлеклись игрой, что продолжают ее, ставши бородатыми старцами, а потом скелетами.

«Призыв к оружию», снятый в момент окончания бурской войны, описан, как «настоящий роман, заключенный в скорлупке ореха». За две с половиной минуты молодой человек встречает свою суженую, завербовывается в Африку, прощается на вокзале, убивает буров и с триумфом возвращается в Лондон.

Несколько месяцев спустя Хепуорт снял «Почетный мир» — ловкий монтаж хроник только что окончившейся войны. Они объединяются между собой небольшими постановочными сценами. Возможно, что это первое применение метода, называемого теперь «ходом времени».

Первым большим фильмом Хепуорта в 1903 году был фильм «Алиса в стране чудес» длиной 250 метров из 16 картин. Хепуорт точно следует тексту знаменитой сказки Луиса Кароля, «с поразительной точностью», как сказано в каталоге, подражает иллюстрациям сэра Джона Тенниэля, ставшими классическими в Англии, фильм пользовался большим успехом. Впоследствии Хепуорт добавил к нему несколько эпизодов, так что окончательная длина фильма была около 400 метров.

Вклад английской кинематографии в период от 1900 до 1903 года весьма значителен. Если фильмы с трюками и феерии Мельеса остаются непревзойденными по качеству постановки, то они уже уступают в оригинальности английским фильмам, которые копируют во Франции Патэ и даже сам Мельес.

Но особенно замечательна Брайтонская школа тем, что она ввела в кино монтаж, «погони», действия, происходящие одновременно в разных местах, своего рода социальный реализм и постановку на открытом воздухе. Англичане с помощью Уильямсона и Смита первые разбили стеклянную клетку, в которую Мельес хотел запереть кинопостановку.

Глава XII

ФИЛЬМЫ ФЕРДИНАНДА ЗЕККА

После выставки 1900 года продукция фирмы «Патэ» приняла подлинный размах, и притом весьма значительный, если учесть средства, которыми располагала фирма.

Шарль Патэ, как мы уже говорили, начал снимать свои первые фильмы для кинетоскопов вместе с Жоли в 1895 году. После смерти матери три брата Шарля — Теофиль, Жак — мясник — и Эмиль — торговец вином — сложились и предоставили Шарлю капитал в 24 тысячи франков, с которым фирма «Братья Патэ» начала свою деятельность в 1896 году в Венсенне, 72.

Вначале фирма занималась продажей фонографов и валиков к ним. К кино она относилась с недоверием. Клиентура фирмы состояла исключительно из ярмарочных предпринимателей, однако с 1896 года она стала поставлять фильмы фабриканту электроприборов г-ну Гривола, который заинтересовался кино и занимался изобретением проекционного аппарата, показывающего 40 кадров в секунду вместо 16. Гривола вместе с братьями Патэ 28 декабря 1898 года основал «Компани женераль де фонограф, синематограф э апарей» с капиталом в два миллиона франков.

Дела «Компани женераль» шли превосходно. Она открыла стенд на выставке 1900 года, где выставила преимущественно фонографы. В организации стенда участвовал Фердинанд Зекка, который с этого времени стал доверенным лицом Патэ. Фердинанд Зекка, маленький живой корсиканец, родился в 1864 году. Его отец был консьержем в театре «Амбигю»; вылезши из подвалов этого театра, где укрылся, маленький Фердинанд увидел в 1871 году пожар театра «Порт Сен-Мартен», когда версальцы ворвались в Париж.

Бывший консьерж Зекка стал машинистом сцены в театре «Фюнамбюль», который был прославлен Гаспаром Дебюро, У Зекка было три сына. Старший был актером, потом режиссером и иногда писал для театра. Фердинанд был вторым сыном. Третий, Жорж, взял впоследствии псевдоним Рол лини. С 1900 года он служил в фирме фонографов «Патэ».

В 1900 году Фердинанд Зекка специализировался на монологах, работал по записи звука на валики и благодаря своей великолепной дикции он записывался на валиках, имевших больший спрос, — читал проповеди и речи государственных деятелей.

Около 1900 года «Патэ» выпускает для «Дюфайеля» говорящие фильмы с Зекка в главной роли. Первым фильмом из этой серии был «Немой меломан», поставленный комиком Шарлюсом. В нем мы видим немого, которого играет Зекка, пользующийся корнет-а-пистоном, чтобы отвечать на вопросы председателя суда.

«Компани женераль», построившая в 1899–1900 годах в Шату фабрику для изготовления фонографических валиков, не имела еще павильона, у нее была только мастерская для печатания фильмов на авеню де Полигон. На лужайке авеню де Полигон и снимал Зекка свои первые фильмы. Между 1896 и 1901 годами весь метраж негативов «Патэ» не превышал 4–5 тысяч метров, из которых всего одна четверть приходилась на художественные фильмы.

В 1901 году продукция поднялась до 70 фильмов общим метражом до 3 тысяч метров; две трети из этого числа были сюжетными фильмами.

В 1902 году из ателье Зекка выходит от 8 до 10 тысяч метров негатива. «Компани женераль» выпускает фильмы почти ежедневно, и почти все они художественные. Для сравнения скажем, что Мельес между 1896 и концом 1902 года вписал в свои каталоги 7 тысяч метров.

Для продукции Зекка 1901–1902 годов характерно, что в большинстве случаев — это точная копия фильмов его конкурентов: Мельеса, Поля, Джемса Уильямсона и других. Эти заимствования настолько систематичны, что наводят на мысль о том, не являются ли редко встречающиеся оригинальные фильмы фирмы «Патэ» копиями утерянных никому не известных оригиналов.

С 1901 года в каталоге «Патэ» «движущиеся картины» разделяются на следующие категории: пле-нэры (которые назывались также «общие виды», «жанровые сценки»), комические сцены (анекдоты, снятые в студии), сцены с превращениями (трюковые), исторические и политические сцены и хроники действительных событий (эти три жанра смешивались вместе, так что «Убийство герцога Гиза» следовало непосредственно за подлинной хроникой «Путешествие Лубэ по России»), гривуазные и пикантные сцены (специальность фирмы), танцы, спорт и акробатика (экранизированные аттракционы).

После 1902 года в каталогах появляются три новых жанра: феерии-сказки, драматические и реалистические сцены (наиболее оригинальная часть продукции Зекка — Патэ), а также религиозные, или библейские, сцены.

Из десяти первых фильмов Зекка, вписанных в каталог «Патэ» 1901 года, девять либо плагиаты, либо явные подражания. Вспомним, что Мельес в 1896 году поступал точно так же. Только в одном фильме из этого первого десятка Зекка проявил оригинальность — в «Освоении воздуха». Здесь кадр разделен пополам горизонтально. В верхней части Зекка сидит верхом на удивительной летающей подводной лодке, которая как бы планирует в тумане над крышами Бельвиля.

Техника заимствована из фильма Мельеса «Христос, идущий по водам», но исполнение, проникнутое крепким народным юмором, непохоже на Мельеса и характерно для Зекка. Вслед за окрыленным, витающим в облаках Мельесом появляется вполне земной Зекка и утверждает себя в правах.

Самым оригинальным и заслуженно известным фильмом Зекка в 1901 году был фильм «История одного преступления», навеянный экспонатами музея восковых фигур Грэвен.

Фильм длиной в 110 метров разделен на 6 картин:

1. Убийство банкира.

2. Арест в кафе.

3. В морге. Около жертвы.

4. В тюрьме. Мечты о прошлом.

5. Приход палача. Туалет осужденного.

6. Перед гильотиной. Падение топора.

«Освоение воздуха». Зекка верхом на «воздушном корабле».

«Гроза в спальне» с актером Лизером.

«Идиллия в туннеле» (1901). Зекка и актер Лизер, переодетый кормилицей. Можно заметить за портьерами впечатанный вид замка в Венсенне, снятый, без сомнения, на ходу поезда. Этот трюк производит тот же эффект, какой получают с помощью современного транспаранта.

Вход в порт. Макет для фильма Патэ в 1906 г.

«Извержение Мон-Пеле» Мельеса.

«Эта последняя картина, — добавляет английский каталог, — весьма сенсационна, но не нужно включать ее в программу, если на представлении присутствуют дети».

Еще за несколько лет до 1901 года англичане экранизировали газетную хронику происшествий, в том числе и смертную казнь преступников. В каталоге Патэ 1898 года также фигурировали сцены смертной казни. Но сцена смертной казни, поставленная Зекка («История одного преступления»), стала классикой кино того времени, и Гомон, Мельес и многие другие подражали ему.

«Жертвы алкоголизма» — кинодрама в пяти картинах — была поставлена в том же духе. Сценарий «Жертв алкоголизма» явно заимствован из «Западни» Золя, о чем свидетельствует перечень картин:

1. Счастливая и благополучная домашняя жизнь рабочего.

2. Впервые у торговца вином.

3. Жертва алкоголя. Жена ищет его по кабакам.

4. На чердаке. Нищета.

5. Сумасшедший дом. Одиночная камера. Белая горячка.

В последней картине видения играли такую же большую роль, как и в четвертой картине «Истории одного преступления».

«Я был реалистом даже в сценах с трюками», — писал Фердинанд Зекка о самом себе. Но неверно было бы сравнивать его реализм с реализмом «театра Либр» («Свободного театра»), как это делали некоторые.

В реализме Зекка много фантазии. После 1902 года Зекка дополняет «Дело Дрейфуса», поставленное в Венсенне его предшественником, и вводит сцену, в которой узник видит свою жену и детей, находящихся за океаном. Снимая фильм на ту же тему, Мельес не проявил подобного лиризма. В инсценировках событий Мельес реалист, а Зекка — выдумщик.

Все это не мешает режиссеру «Патэ» обладать здоровым чувством реального. Композиция и декорации пяти картин «Жертв алкоголизма» превосходны. Здесь мы в реальной обстановке. Освещенная искусственным светом вселенная, в которой Мельес перемешивал самым волнующим образом реальное с поддельным, осталась позади.

Но после постройки новой студии в Венсенне в 1902 году Зекка все свое внимание обращает на создание новых комических сценок с трюками и без трюков, которых настойчиво требовал ярмарочный зритель.

Комический жанр еще не развит во Франции и ограничивается 30 лентами Мельеса, когда Зекка начинает массовое производство комедий. В течение 1902 года он выпускает их около сотни. Он грабит английских конкурентов, возобновляя старые сценки, имевшие успех, снимает номера клоунов и эксцентриков, обращается к своему другу Дранему, специализировавшемуся на изображении комических дураков, черпает вдохновение в карикатурах и рассказах из юмористических журналов.

В фильмах Зекка встречаются все действующие лица фольклора и народных календарей. Они дерутся, обманывают друг друга, выливают друг на друга ушаты воды, вздымают руки к небу, кувыркаются, дают друг другу пинки в зад. С помощью трюков снятая одежда возвращается на плечи, велосипедист, упавший в реку, одним прыжком оказывается на берегу и в седле, разбитые тарелки склеиваются, яйца возвращаются под наседку, собаки выплевывают сожранные ими бифштексы, а покупатели их берут, пьяницы подносят пустые стаканы ко рту, и они сами наполняются красным вином, мебель танцует, рыбаки удочками вытаскивают из воды живых людей, статуэтки оживают или склеиваются, худые становятся толстыми, картины оживают и т. д.

Без сомнения, в сценах с трюками мы частично вновь встречаемся с миром Мельеса. Однако Зекка отличает некое безумное неистовство, такое ускорение ритма, в котором угадывается влияние номеров варьете. Зекка через свою семью был связан с «кафе-концертами» где он нанимал актеров, как когда-то «Братья Пате» наняла его самого наговаривать валики для фонографов.

Иногда Зекка ограничивается тем, что заснимает готовые номера (Гарри Аляска, 6 сестер Дайнев, клоуны Анверино и Антонио), сыгранные перед киноаппаратом, точь-в-точь как в театре, но некоторые из его артистов, как, например, мимы Омера, становятся киноактерами.

Эстетика и техника этих театральных номеров влияют на первые комические фильмы. Между экраном и мюзик-холлом устанавливается взаимосвязь.

Общий уровень комической продукции Патэ — Зекка невероятно низок. Но иногда Зекка умеет превращать трюки в средства выражения. Например, в «Идиллии в туннеле» (1902) Зекка ухаживает за кормилицей (актер Лизер) в вагоне третьего класса. За окном движется пейзаж. Это наложение изображения на черный фон, результат которого родствен теперешнему транспаранту.

Мельес в подобном случае разворачивал бы за окном крашеный холст. У Зекка трюк перестал быть абракадаброй. Он стал техническим средством, элементом языка.

Точно так же и монтаж, заимствованный у Смита, развивается — он непосредственно переходит в каше («Через замочную скважину») или в монтаж разных планов («Нескромная банщица»).

В фильме «Через замочную скважину» коридорный и нескромная горничная подглядывают за раздеванием. Подобные фильмы относятся к жанру гривуазных, пикантных сцен. В 1902 году Патэ выпустил не меньше двух дюжин подобных фильмов.

В 1902 году у Патэ работало много декораторов. Люсьен Нонге помогал Зекка ставить «Кота в сапогах». В том же 1902 году Зекка начал снимать 18 самых известных сцен из евангельской истории от «Благовещения» до «Воскресения»: «Жизнь и страдания Иисуса Христа», «Воскресение Лазаря», «Христос, идущий по водам» и др. Фильм был закончен в 1905 году. Он достигал в общем около 600–700 метров.

Эстетические принципы «Страстей» Зекка заимствует в церкви св. Сульпиция. Костюмы похожи на одеяния гипсовых скульптур, украшающих церкви под рождество. Декорации взяты с религиозных картин, навеяны воспоминанием о первом причастии. В некоторых сценах скопированы известные картины великих художников.

Но кино творит чудо. В раскрашенных вариантах эти движущиеся скульптуры напоминают ожившие древние живописные примитивы. «Поклонение волхвов» — наиболее удачная из этих кинокартин. Декорации ъыделяются значительностью своих размеров. Чтобы представить себе эти размеры, надо вспомнить, что, показав пресвятую деву и Иосифа, аппарат панорамирует в глубину декораций, показывая волхвов с их верблюдами. Потом, оставив волхвов, аппарат возвращается к святому семейству. Техника этого передвижения аппарата еще очень неискусна. И тем не менее на пути развития кинотехники она оставляет далеко позади эстетические приемы, которыми пользовался Мельес до самого конца своей кинодеятельности.

Успех «Страстей» был весьма значительным и вызвал подражания. В 1905 году английская фирма «Варвик» повторяет в Горице вариант «Страстей», снятых Люмьером в 1897 году. Успех этого фильма имел и иные последствия — кроме непосредственных имитаций, его влияние можно проследить очень далеко; именно в нем истоки больших итальянских фильмов и таких американских шедевров, как «Нетерпимость» Гриффита, прямой путь к которому идет именно отсюда через этапный фильм «Убийство герцога Гиза».

В каталоге 1904 года Патэ писал: «Жанр, в котором нас никто не превзошел, — это хроники действительных событий, под которыми мы имеем в виду сцены, имеющие общее или международное значение и поэтому интересные массам».

В течение нескольких лет Зекка работал именно в этом направлении, о чем свидетельствует каталог марта 1902 года:

«Мы всегда стараемся следить за текущими происшествиями и выпускать хронику действительных событий, которые могут вызвать интерес нашей клиентуры.

С этой целью, как только намечается какое-либо событие, на место происшествия, если только к этому представляется возможность, немедленно направляется оператор. Тем не менее из-за бесчисленных трудностей, возникающих при съемках на лету, мы не можем гарантировать подлинность всех кадров, содержащихся в каждой серии.

В случаях, когда съемка невозможна на месте происшествия, мы бываем вынуждены воспроизвести недостающие сцены, приблизив их по возможности к подлинным событиям».

«Катастрофа на Мартинике» в июне 1902 года была именно таким событием, которое не представилось возможным «схватить на лету… из-за бесчисленных трудностей». Зекка инсценировал ее в павильоне, в условиях, которые он потом описал несколько карикатурно:

«Вначале не всегда гнались за подлинностью документальных фильмов: мы предпочитали хорошую инсценировку в павильоне съемкам на месте происшествия. Я вспоминаю о фильме «Катастрофа на Мартинике», в котором не было ни зерна истины.

Моя инсценировка была задумана следующим образом: полотняный задник изображал город Сен-Пьер с возвышающейся над ним на фоне неба горой Пеле. На первом плане широкая лохань, наполненная водой, изображала море. Когда все было готово, я расставил людей: один из них, спрятанный за горой, должен был жечь серу; другой, взобравшись на лестницу, находящуюся вне поля зрения объектива, должен был при помощи огромного щита направлять дым на декорацию, что долженствовало изображать лаву; третий, тоже с лестницы, должен был разбрасывать пригоршнями древесные опилки, долженствовавшие изображать пепел; четвертый раскачивал лохань, чтобы имитировать волны; в конце концов он выплескивал содержимое лохани на низ декоративного задника, что должно было изобразить внезапный сильный прилив!

Таким образом мы создали патетический фильм, пользовавшийся большим спросом. Во время съемки не обошлось без некоторого приключения. Когда я заканчивал, человек, который жег серу, высунул голову из-за горы Пеле, спрашивая у меня, свободен ли он… Этот кадр вырезали не изо всех копий: представьте себе ужас зрителей при виде человеческой головы, выскакивающей из кратера вместе с камнями и лавой! К счастью, я был вовремя предупрежден и успел исправить это небольшое злоключение»[122].

Макет Сен-Пьера и горы Пеле был воспроизведен искусным театральным декоратором, который довел свое мастерство до того, что у него, в его искусственном порту, плавали суда.

В первые годы деятельности Патэ у него не было во Франции крупных конкурентов, кроме Мельеса.

Фирма «Гомон» между 1899 и 1902 годами вписала в свой каталог всего 3 новых фильма.

Парналан, помощник Вентюоля, выпустил несколько мелких фильмов для ярмарочной публики, Мендель снимает имитации фильмов Мельеса и английской школы. Кроме того, в компании с Жоли он выпускает говорящие фильмы, изображающие сцены из известных оперетт.

Таким образом, перед Патэ — свободное поле для того, чтобы, завладев французским рынком, попытаться завоевать мир, превратив кинопроизводство из ремесла в настоящую промышленность.

Глава XIII

«ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЛУНУ» (МЕЛЬЕС, 1902)

Весной 1902 года Мельес выпустил свой шедевр — фильм «Путешествие на луну», за которым в июне последовал самый крупный из фильмов, воссоздающих действительные события, — «Коронация Эдуарда VII».

Основные эпизоды сценария «Путешествие на луну» заимствованы из двух знаменитых романов — «От земли до луны» Жюля Верна (1894) и «Первые люди на луне» Герберта Уэллса (1895). Из первого взято ядро, гигантская пушка, клуб безумцев. Из второго — большая часть лунных эпизодов: снежная буря, спуск в лунный кратер, битва с селенитами, прибытие на дно океана и т. д.

Вот как излагался сценарий фильма в каталоге:

«Путешествие на луну» (260 метров).

10 поразительных киносерий в 30 картинах. Время проекции — 16 минут.

Картины:

1. Научный конгресс в Астрономическом клубе.

2. План путешествия, объясняемый учеными. Назначение исследователей и их спутников. Всеобщий энтузиазм. Прощание.

3. Чудовищный завод. Построение снаряда.

4. Кузница, печи, строительство гигантской пушки.

5. Астрономы садятся в ядро.

6. Заряжают пушку.

7. Чудовищная пушка. Парад гвардии. Салют.

8. Полет в пространство. Приближается луна.

9. Ядро попадает луне в глаз.

10. Падение ядра на луну. Свет земли. Вид на землю с луны.

11. Долина кратеров. Извержения вулканов.

12. Сон (болиды, Большая Медведица, Феба, Сатурн и пр.).

13. Снежная буря.

14. 40 градусов ниже нуля. Спуск в лунный кратер.

15. Внутри луны, грот гигантских грибов.

16. Встреча с селенитами. Героическое сражение.

17. В плену.

18. Лунный король; армия селенитов.

19. Бегство.

20. Дьявольская погоня.

21. Астрономы находят ядро. Отъезд с луны.

22. Падение вниз, в пустоту.

23. Ядро падает в океан.

24. В морских глубинах.

25. Спасение. Возвращение в порт.

26. Праздник. Триумфальный марш.

27. Увенчание лаврами и награждение героев путешествия.

28. Парад моряков и пожарных.

29. Водружение статуи в честь событий.

30. Народные празднества. Селенит, захваченный в плен на луне, выставлен на обозрение как редкость»[123].

Объединив произведения Жюля Верна и Уэллса, Мельес поставил их в духе традиционной феерии. Он задумал свой фильм как комическую пародию, пользуясь при этом тяжеловатым юмором, присущим театру «Шатле».

Своим успехом фильм был обязан в первую очередь удачным костюмам и декорациям, в которых воображение било через край.

Астрономы носят у Мельеса остроконечные шапки и мантии астрологов и собираются в зале старинного замка. Наоборот, индустриальный пейзаж «чудовищного завода» сделан в стиле модерн. Он ловко скомпонован и производит впечатление грандиозности, поскольку актеры не появляются в этой картине и не служат масштабом.

Момент, когда ядро пересекает небо и опускается на луну, — лучший в фильме. Здесь в первый раз Мельес пользуется монтажом в его современном смысле. Сразу после отправления ядро пересекает раскрашенный холст, который сфотографирован аппаратом на рельсах, как в «Человеке с резиновой головой». Делают перерыв и подставляют другой макет, изображающий луну с ядром, попавшим ей в глав. Эффект получается великолепный. Это редкий пример, когда Мельес применяет серию трюков в качестве изобразительного средства.

«Долина кратеров» (картина 11) с ее причудливыми ледяными сталактитами — одна из лучших у Мельеса по декорациям. Она содержит большой кусок черного неба, на котором появляется постепенно «свет земли» (картина 10), потом различные звезды во время «Сна» (картина 12). Такое «звездное ревю» — излюбленная тема Мельеса, которую он повторит в фильме «Завоевание полюса».

«Внутренность луны» (картина 15) сделана с большим размахом, хотя гигантские сталактиты и грибы немного сливаются с селенитами, одетыми в латы из прессованного картона. Замок «лунного короля» слишком отдает маскарадным стилем оперетт, зато висящий в небе скалистый утес в окружении лунных водорослей и анемонов, с которого ученые отправляются обратно на землю, действительно великолепен.

Незадолго до своей смерти Мельес рассказывал, какой прием оказала публика «Путешествию на луну», показанному в проезде Оперы:

«… После первой картины публика безмолвствовала. После второй — начала заинтересовываться. После третьей — раздались взрывы хохота, которые все усиливались с четвертой по шестую картину. Потом раздались аплодисменты и продолжались до самого конца. После последней картины — наступило упоение…

… Не знаю, каким образом, но новости об успехах какого-нибудь фильма распространялись среди владельцев ярмарочного кино с невероятной быстротой. На другой день после успеха «Путешествия на луну», заказы полетели со всех концов Франции».

После этого «Путешествие на луну» объехало всю Францию и Европу.

Для того чтобы избежать подделок, все фирмы с 1903 года ввели торговые марки. У Мельеса была звезда (от названия его фирмы «Стар-фильм», у «Патэ» — ставший вскоре знаменитым петух, у «Гомона» — подсолнух, обычно именуемый «маргариткой».

Постановка «Путешествия на луну» обошлась Мельесу в 10 тысяч франков, следующий его фильм — «Коронация английского короля Эдуарда VII» — стоил еще дороже — 80 тысяч франков. Эта сумма была дана ему компанией «Варвик-филм» Урбана.

Между 1900 и 1910 годами Мельес сделал много рекламных фильмов на заказ. Фильм «Коронация Эдуарда VII» был не столько восстановлением, сколько предвосхищением (если так можно сказать) действительных событий.

Король смотрел фильм на другой день после коронации, аплодировал ему вместе со своим двором и сказал Урбану: «Самое забавное в этой истории то, что я узнаю самого себя. И королеву тоже. Я бы подумал, что это нас и снимали, если бы заранее не знал, что это не так».

1902 год был особенно плодотворен для фирмы «Стар-фильм». На деньги, вырученные от «Коронации Эдуарда VII», Мельес поставил «Путешествие Гулливера» и «Робинзон Крузо».

«Гулливер» (80 метров) — фильм с трюками, где снова используется черный фон и перспективное совмещение, которые в 1901 году применялись в «Маленькой танцовщице». Знаменитое произведение Джонатана Свифта было чрезвычайно упрощено.

В этом фильме Мельес употребляет крупный план в качестве трюка, помогающего представить актеров гигантами. В этих эпизодах карлик Гулливер находится в центре стола на черном фоне. Его окружают лысый астроном, папа в тиаре, подагрический и гримасничающий, прелестная дама в платье Ренессанса.

«Робинзон Крузо» — фильм в 320 метров из 25 картин. Герой следует всем перипетиям приключений героя Даниеля Дефо: кораблекрушение, постройка хижины, встреча с дикарями, спасение Пятницы, постройка лодки, землетрясение, спасение и отъезд на корабле, бунт на борту и возвращение в Саутгемптон.

Мельес пишет в своем каталоге в предисловии к сценарию, что он стремился передать события с величайшим реализмом.

Реализм у Мельеса принимает весьма забавную форму. Чтобы изобразить грозу, он снимает пальмы, написанные на холсте и освещенные молниями, полученными от электрической дуги. Мысль использовать естественные декорации или снять настоящую грозу даже непришла ему в голову. Судя по фотографиям, сохранившимся от этого фильма, он весь проникнут этим своеобразным пониманием реализма.

Необитаемый остров, написанный на холсте, никак не подходит к роману Дефо.

Мельес гораздо лучше чувствует себя, когда ставит фильмы с разной чертовщиной, вроде «Дьявольского кэкуока», где Мельес, само собой разумеется, играет Мефистофеля.

«Дьявольский кэк-уок» (100 метров).

Сцена представляет собой ад, который постепенно превращается в пещеру, где множество маленьких демонов танцуют среди пламени. Сатана возвращается с земли переодетый, бросает свой плащ в огонь и приказывает обитателям преисподней танцевать кэк-уок. Танцовщицы из парижского театра «Олимпия» танцуют кэк-уок в пламени, а дьявольская танцовщица носится над их головами. Два негра приносят танцовщицам пирог, который разлетается на куски, и из него появляется карикатурный танцор, тоже начинающий танцевать кэк-уок; его руки и ноги отделены от туловища и танцуют сами по себе.

В финальном эпизоде обитатели преисподней начинают танцевать, как сумасшедшие, в огненном круге. Чтобы прекратить этот танец, сатана всех загоняет в огонь, а сам проваливается сквозь землю. Тогда адский огонь, увлеченный ритмом танца, сам начинает танцевать кэк-уок.

Прекрасный сюжет, особенно в цвете».

Фильм этот показывает, что Мельес ввел в систему убыстрение темпа, идущее от номеров мюзик-холла и исполнения танца кэк-уок, который тогда был в моде. На этом убыстрении темпа, на передаче и ускорении движения будут впоследствии построены многие французские комедии.

Успех «Путешествия на луну» сыграл решающую роль в распространении повсюду моды на трюковые фильмы и феерии. Эта новая мода была не по вкусу сторонникам люмьеровской формулы, что кино — это «жизнь, схваченная на лету».

Так, например, Месгиш, питающий отвращение к мизансценам, в 1903 году подписал контракт с Урбаном и проводит жизнь в путешествиях, снимая хронику и видовые фильмы.

Однако Месгиш был неправ. Никогда не родилась бы кинопромышленность, если бы люди, среди которых Мельес, несомненно, выделялся своим талантом, не привнесли в кино театральную технику своего времени, приспособив к ней фотографические трюки. «Путешествие на луну» было победой театральной инсценировки над фотографической регистрацией жизни, и это поняли всюду — во всех странах, и этим оно открывает новую эру в кино, которое до тех пор было лишь продукцией ремесленников, рассчитанной на посетителей ярмарочных балаганов и мюзик-холлов.

Во Франции Мельес занимает первое место по качеству, Патэ — по количеству.

Все находится еще в зародыше — идет ли дело о финансировании производства, о методах ли распространения, или о коммерческой эксплуатации после периода явного застоя, молодое кино готово к бурному развитию 1902–1908 годов.

Кино начинает принимать свою современную форму — зрелища, создаваемого промышленным способом, частично монополизированного, продукта эпохи индустриализации и монополий.

«Путешествие на луну»… — Прямо в глаз.

«Путешествие на луну». — Сон (болиды, Большая медведица и пр.).

Часть вторая

ЭПОХА ПАТЭ 1903 — 1909

(От «Путешествия на луну» к «Убийству герцога Гиза»)

Глава 1

ПАТЭ СОЗДАЕТ ТРЕСТ КИНОПРОМЫШЛЕННОСТИ

До 1903 года кино оставалось ремеслом. Оно могло быть произведением художника. Художника, которому не чужды коммерческие соображения, но ведь живописцы и скульпторы тоже заботятся о продаже своих картин и скульптур.

В начале эпохи пионеров в кино главенствовал художник, и осознал это первым Жорж Мельес.

До сих пор мы могли оставлять на втором плане коммерческую организацию производства, финансирование фильмов, торговый баланс фирм. Мельес, Смит, Уильямсон вкладывали в свои предприятия сравнительно незначительные суммы и не ожидали громадных прибылей. Их коммерция была сходна с коммерцией фотографа или гравера.

Шарль Патэ в 1908 году уже не только фабрикант, он — глава предприятия. Мы вступаем в период, когда в течение пяти лет кино из ремесла стало крупкой промышленностью. Изменение в методах продажи и изготовления влечет за собой переворот в качестве продукции. Прибыль, обеспеченная обращением сотен копий, определяет рождение новых жанров, их дифференциацию, видоизменение и развитие. Теперь, не зная экономической структуры предприятий, невозможно составить себе представление о производстве студий. На этом этапе мировое кино ведет за собой не художник, а промышленник — Шарль Патэ. Он главенствует в изучаемую нами эпоху, и поэтому мы не можем игнорировать того, что для него было главным, — организацию его предприятия, расширение, способ финансирования и извлечения прибыли.

«До 1914 года кино было единственной промышленностью мирового значения, в которой занимающая первое место фирма была французской. За исключением военной индустрии, я не знаю ни одной отрасли французской промышленности, которая бы развивалась с такой быстротой, как наша, при таких высоких дивидендах, получаемых акционерами, и при столь высокой оплате служащих…»

Как видите, Шарль Патэ, писавший эти строки в 1926 году, имел возможность гордо сравнивать себя с г-ном де Венделем. И верно, между 1900 и 1914 годами не было другой французской промышленности, которая развивалась бы с такой быстротой и за такой короткий срок принесла бы такие прибыли.

В 1905 году фирма «Патэ» была «в первом ряду как по качеству, так и по количеству», причем, что касается количества, то это верно и для начала 1903 года.

В начале этого года Патэ вписал в свой каталог около 500 художественных фильмов общим метражом до 15 тысяч метров негатива. У его главного конкурента Мельеса было 8 600 метров негатива и около 350 фильмов. 400–500 фильмов Люмьера (которые все вместе составляли 8—10 тысяч метров) были главным образом устаревшие пленэры, почти все восходящие к 1896–1898 годам. Из 650 фильмов Гомона тоже почти все были пленэры. Чтобы оценить прибыли, которые Патэ мог получить от своих фильмов, нужно выяснить примерную цену одного метра негатива в 1905 году и условия амортизации.

Жорж Мельес писал в октябре 1905 года:

«Расходы на киносъемку бывают весьма различны в зависимости от снимаемого сюжета. Позитивная пленка стоит сейчас около 0,5 франка и столько же стоит негативная. Отсюда следует, что лента в 20 метров стоит 10 франков за негатив и 10 за позитив.

Итого 20 франков на круг, если печатается только одна копия[124].

Эта цена, конечно, невелика. Однако если для съемки фильма приходится ехать в Индию, в Америку или еще куда-нибудь, то расходы на путешествие значительно удорожают фильм».

В эту эпоху фирма «Патэ» только в исключительных случаях посылала своих операторов в «Индию или Америку». Если в ее каталогах и фигурировали видовые фильмы, снятые в дальних странах, они чаще всего были куплены у туристов или у иностранных фирм.

За съемку пленэров или хроник, осуществленную в Париже, фирма «Патэ» платила своим операторам по 50 франков в день. Если операторы снимали ежедневно по 20 метров, цена одного метра негатива становилась 2 франка 50 сантимов, не считая пленки и печатания.

Для дальних экспедиций сумма была значительнее. Месгиш объехал вокруг света за счет общества «Эклипс». Но он привез 20 тысяч метров фильма, и после уплаты всех расходов метр негатива обошелся производящей фирме всего в 4 франка 50 сантимов. Поэтому не будет недооценкой считать, что цена пленэров и хроник была в среднем приблизительно равна 5 франкам.

«Если речь идет о сюжетных картинах, — продолжает Мельес, — стоимость 20 метров фильма может меняться до бесконечности в зависимости от суммы, затраченной на негатив. Некоторые сыграют сцену с четырьмя-пятью действующими лицами, пригласив второстепенных актеров, и снимут их на улице, в саду, на дороге, на ферме и т. д. Тогда расходы на постановку будут незначительными».

Число сюжетных картин этого типа все увеличивается в каталоге Патэ 1905 года. И даже, если речь идет о фильмах, требующих декоративного оформления, издержки весьма невелики. Г-да Арно и Буазивон опубликовали, во что обошлась Патэ в 1905 году комедия в 60 метров «Случай с дыней». Расходы на артистов, на декорации, на реквизит, аксессуары и прочее достигали 267,5 франка, то есть приходилось меньше 4 франков на метр негатива. Таким образом, фильмы, поставленные в студии, могли стоить даже дешевле хроник.

«Но, — продолжает дальше Мельес, — в случае, если в фильме много действующих лиц, среди которых актеры, оплачиваемые по повышенному тарифу, если фильм снимается в дорогих декорациях и костюмах, тогда расходы становятся огромными.

К примеру, большой исторический фильм, или феерия, или опера, состоящие из 30 или 40 картин, потребуют двух с половиной — трех месяцев подготовки, от 20 до 30 сеансов позирования с составом труппы от 20 до 30 артистов и 100–150 статистов, по 20 техников, танцовщиц, костюмеров, костюмерш, парикмахеров и т. д. Некоторые картины, особенно те, где применяются трюки, иногда приходится повторять по нескольку раз, прежде чем добьешься задуманного.

Короче, такая картина в законченном виде обойдется в 12, 15, 18 или даже 20 тысяч франков при длине 400 метров, проецирование которых длится 22–23 минуты.

Публика, уплатившая 50 сантимов или 1 франк за билет, и не подозревает об этой весьма важной подробности».

Таким образом, согласно Мельесу, большой постановочный фильм стоил в Монтрэ от 30 до 50 франков за метр. Речь здесь идет о почти предельной стоимости, поскольку «Путешествие на луну» (280 метвов) стоило 10 тысяч франков, иными словами, 28 франков метр.

В Венсенне, по воспоминаниям пионеров, считались дорогими фильмы Жоржа Ато, которые стоили 29–30 франков за метр. Он вскоре снизил цену, так как в 1908 году поставлял негативы фирме «Лион» по 5 франков за метр. Когда в 1904 году Зекка принял на себя управление студией в Монтрэ, он получал за свои негативы заранее оговоренную цену в 14 франков за метр, причем все расходы на актеров, операторов, площадку и за декорации он брал на себя.

В том же 1904 году Гомон продавал своим клиентам чистую пленку по 1 франку за метр, обещая бесплатное проявление. Если Еычесть надбавку на прибыль, можно считать, что расходы на пленку и печатание позитива не превышали 0,75 франка за метр. Так как в то время копии фильмов продавались всеми предпринимателями по 2 франка за метр, то прибыль с проданного метра равнялась, следовательно, 1 франку 25 сантимам. Чтобы амортизировать один фильм Зекка, обошедшийся в 15 франков за метр, в 1904 году достаточно было продать 12 копий его фильма. Вплоть до 1907 года стоимость изготовления метра негатива имела скорее тенденцию к понижению, лишь с 1908 года она стала подниматься, но даже в 1909 году, по свидетельству одного журнала, средняя цена была 20 франков за метр. Если принять для 1905 года эту несколько повышенную цифру, тогда получится, что продажи 16 копий достаточно, чтобы амортизировать негатив.

В своих воспоминаниях Патэ и Зекка пишут, что они продали тысячи копий «Влюбленного в луну», «Катастрофы на Мартинике» или «Страстей», «не считая американских, русских или японских перепечаток и переделок».

Можно было бы заподозрить пионеров кино в преувеличении. Но торговый баланс фирмы «Патэ» подтверждает эти цифры.

За весь 1905 год в Венсенне было снято максимум 12 тысяч метров негатива, а продавали в том же году 12 тысяч метров позитивов в день (и цифра эта потом все возрастала).

В 1905–1906 годах акционерное общество «Патэ» объявило о прибыли в 2 737 тысяч франков и о выплате дивиденда в 45 франков на 100 франков акций. 760 тысяч франков были внесены в резерв. В Жанвиль-ле-Пон «построили новые фабрики, способные удовлетворить растущие потребности рынка», в Венсенне открыли мастерскую механической окраски фильмов. Поэтому действительная прибыль превышала 4 миллиона франков.

В 1908 году прибыль Патэ составляла 7 640 тысяч франков и 5 миллионов были отложены на амортизацию. Прибыль в 4 раза превышает акционерный капитал.

Часть прибыли Патэ была вложена в агентства и филиалы за границей. Патэ триумфальным маршем завоевывает мир, подобно операторам «Люмьера» в 1896 году. Но те совершили всего лишь набег, в то время как Патэ обосновался прочно и надолго.

Можно проследить за его продвижением по прессе. В 1904 году агентства Патэ последовательно открыты в Лондоне, Москве, Брюсселе, Берлине, Санкт-Петербурге; в 1906 году в Амстердаме, Барселоне, Милане; в 1907 году — в Ростове-на-Дону, Киеве, Будапеште, Калькутте, Варшаве, Сингапуре и т. д.

Реальная прибыль Патэ между 1906 и 1908 годами составляла более 30 миллионов, то есть капитал в 1908 году увеличился в 7 раз. Торговля фонографами и валиками к ним, начиная с 1908 года, занимает всего 25 процентов в делах фирмы.

В начале своей деятельности Патэ занимался изготовлением аппаратов, или, вернее, перепродажей их. В 1901 году он стал изготавливать фильмы, и за шесть лет, говоря языком экономистов, он расширял свой трест главным образом горизонтально: строил студии, копировальные фабрики, механические мастерские и открывал филиалы за границей.

Начиная с 1907 года, трест «Патэ» стал развиваться и вертикально. Компания уже не удовлетворяется сверхприбылями, которые она получает от изготовления фильмов, — она хочет монополизировать их прокат и демонстрацию (т. е. коммерческую эксплуатацию).

Начиная с 1905–1907 годов в больших городах стали открываться кино. Они должны менять свою программу еженедельно, и тут возникает необходимость проката фильмов. Открываются фирмы по распределению фильмов. Во Франции они еще немногочисленны, но Патэ, который решил присвоить себе их прибыли, принимает радикальные меры.

В 1907 году Патэ, прекративший продажу своих фильмов, уступил монополию на их демонстрацию пяти крупным акционерным обществам, поделившим между собой французскую территорию: «Омниа» (Париж, север Франции и Северная Африка), «Синема-эксплуатасьон» (предместья Парижа и Восточная Франция), «Синема-монополь» (юго-восток), «Синема-театр» (юго-запад) и «Синема-насьональ» (центр и запад). Кроме того, «Бельж-синема» получила от Патэ концессию на демонстрацию фильмов в Бельгии и Голландии.

Одно из этих обществ — «Синема-монополь» — было непосредственным филиалом «Компани женераль», которая ей гарантировала минимум дивидендов. Во главе ее стал барон Габе. «Сииема-эксплуатасьон» существовала в орбите дел Патэ. Другие общества принадлежали к финансовой группе, представляемой парижским адвокатом Бенуа Леви, дядей автора «Материнства», который в настоящее время является директором кинодепартамента в ЮНЕСКО.

В июне 1908 года было основано «Кинематографическое общество авторов и литераторов», финансируемое частным банком «Сыновья Бернарда Мерзбаха». Плодовитый драматург Пьер Декурсель и его друг и сотрудник Гугенхейм участвовали в совете под председательством Шарля Патэ. Гугенхейм принимал также участие в монополии Патэ «Синема-эксплуатасьон» и его филиале «Синема-модерн».

Немного раньше была основана фирма «Фильм д’ар»[125]. Первым фильмом, выпущенным «Фильм д’ар», было «Убийство герцога Гиза», имевшее повсеместный успех. Но еще прежде, чем произведение Анри Лаге-дана и Ле Баржи было показано публике, Патэ обеспечил себе исключительное право на продукцию «Фильм д’ар». Таким образом, власть бывшего торговца фонографами распространяется на всех — от академиков до владельцев ярмарочных балаганов.

В 1908–1909 годах трест «Патэ» — это юный гигант в расцвете сил. Он господствует во всем мире. Казалось, ему ничто не страшно. А между тем уже намечаются неблагоприятные признаки, которые впоследствии повлияют на его дальнейшую судьбу.

Тенденция распыления на филиалы — нездоровая тенденция. При такой системе избегают риска, сопряженного с производством, предоставляя другим выпускать фильмы. Но, отказываясь от риска, часто упускают и прибыли. Теперь уже экспортируют не товары, а только капиталы. Деньги теперь — единственная связь, соединяющая общество с дочерними предприятиями. Если общество-мать в затруднительном положении в тот момент, когда дочернее предприятие нуждается в капиталах, связь может легко порваться. Филиал переходит к сопернику или становится независимым. Эта ошибка финансовой политики присуща не только Патэ — она характера для французской финансовой жизни XX века и определялась она политикой крупных банков типа «Лионского кредита». С другой стороны, трест всегда порождает соперничающие тресты. Во Франции «Гомон» подражает методам «Патэ». Другие фирмы следуют примеру «Гомон». В США на другой основе тоже формируются тресты, или, скорее, картели, которые то за одно с «Патэ», то против него, стремясь захватить монополию в Америке и во всем мире. В Италии, где кино частично возникло из предприятий «Патэ», основываются общества, которые скоро станут его опасными конкурентами.

И, наконец, не благоприятствует Патэ состояние коммерческой эксплуатации кино во Франции. Франция — страна сельскохозяйственная. Большие скопления людей здесь явления нечастые. В 1908–1909 годах, когда в США уже насчитываются тысячи кино, во Франции их всего несколько сотен. В эпоху, когда фильмы не превышают в длину 300 метров и когда достаточно продать 10–20 копий, чтобы их амортизировать, Патэ может господствовать в мире. Но с введением методов постановки, употребленных в «Блудном сыне», в «Убийстве герцога Гиза», цена фильмов поднимается за 6 лет с 500 франков до 1 миллиона. Чтобы окупиться, они должны демонстрироваться в тысячах кинозалов. И, конечно, страна, располагающая наибольшим количеством зрительных залов, сможет обеспечить постановку наиболее дорогих фильмов, так как их легче будет амортизировать. Поэтому Франция, экономически менее развитая, чем Соединенные Штаты, находилась в невыгодных условиях для развития кино. И было мало шансов на то, чтобы Патэ удержал свою мировую гегемонию, даже если бы война ему не помешала.

Но эти факторы разложения можно проследить только ретроспективно. В 1908 году Патэ представляется непобедимой силой. Большая часть кинопродукции контролируется трестом во Франции и ряде других стран. Монополия охватывает совсем новую и очень легкую промышленность. И поэтому она еще более полна и всеобща, чем монополия знаменитого американского «Стального треста».

Глава II

УПАДОК АНГЛИЙСКОГО КИНО (1902–1908)

В области производства и по уровню мастерства английское кино было до 1902 года передовым. Но уже через несколько лет оно оказалось в полном упадке. В 1908 году Уильям Поль удалился от дел и стал торговцем точной аппаратуры. Джемс Уильямсон продал свою студию и занялся изготовлением кинематографической аппаратуры. Джорж-Альберт Смит перестал заниматься постановками и ничем не интересовался, кроме «синемаколора». Из производителей фильмов 1900 года остались только Хепуорт и Урбан.

Англичане, еще недавно превосходившие всех в комедиях и драмах, теперь сделали большой вклад в развитие документальных и научных фильмов.

Хроника ведет свое начало с 1894 года, когда Диксон снимал «Доктора Колтона, применявшего веселящий газ при удалении зуба», а в 1895 году Люмьер снимал «Приезд членов конгресса в Невиль-сюр-Саон», дальше шли «Скачки в Эпсоме» Уильяма Поля, «Царь в Париже» (Мельес, Патэ, Гомон и др.), «Президент МакКинли, принимающий делегатов республиканской партии («Байограф») и т. д. Но злоупотребление инсценированными событиями дискредитировало хронику, и только англичане опять ввели хронику в моду, сделав ее достоверной.

В середине 1903 года Чарлз Урбан, предприимчивый Директор компании «Варвик-филм», оставил фирму, сохранив за собой патенты на биоскоп и контракты, лично подписанные им с Мельесом, Уильямсоном, Смитом и Люмьером. С таким активом он открыл «Урбан трэдинг компани».

Эта фирма распространяла фильмы Мельеса, Люмьера, Дж.-А. Смита и Моттершоу, а сама производила только документальные и научные фильмы. Она взяла своим девизом «Мы показываем вам мир». Урбан рассматривал кино как «ковер-самолет», а не как аппарат для регистрации сцен, сыгранных в студии.

Первыми хрониками Чарлза Урбана, вписанными в его каталог, были снимки, сделанные во время визита, нанесенного 1 мая 1903 года английским королем Эдуардом VII французскому президенту Эмилю Лубэ. Историческое событие, несмотря на инцидент в Фашоде и англо-бурскую войну, намечало франко-английское сближение. Фильмы Урбана запечатлели возникновение «Антанты», которая в течение полувека господствовала в европейской политике.

Наряду с собственно документальными фильмами Урбан культивировал фильмы о путешествиях. Профессор Ормесон-Смит снял для него в 1903 году в швейцарских Альпах серию видов, фотографическое качество которых замечательно, если применить к ним даже и современный критерий. Вслед за «Альпами зимой» следуют «Живописная Швейцария» и «Восхождение на Сервен» (300 метров) — один из первых альпинистских фильмов; до него нам известен только один фильм — «Восхождение на Монблан» (100 метров), снятый в 1900 году операторами фирмы «Гомон».

Урбан вписал в свой каталог также «Репортаж о ловле лососей в Канаде», виды Индии и Скалистых гор и большую серию научных фильмов: «Деловые пчелы», «Этюды из естественной истории», «Морская фауна» и «Невидимый мир». Все эти серии делал профессор Мартин Дункан.

«Природу на сцену!» — таков был лозунг Урбана при показе этих фильмов в «Альгамбре» летом 1903 года. Успех был колоссальный. Битва мухи с пауком, осьминоги, пресноводные гидры, инфузории, бациллы дифтерита, красные кровяные шарики в лапке лягушки были гвоздем этой программы, расхваленной центральными газетами. Картина «Деловые пчелы», пользовавшаяся большим успехом, вызвала много подражаний в течение последующих лет. Работы Мартина Дункана, который в 1898 году имел лишь одного предшественника в Америке, были продолжены во Франции доктором Коммандоном, к которому мы еще вернемся.

Уильям Баркер, оператор Урбана, ушедший вместе с ним из «Варвик», участвовал в конструкции аппаратов, которыми пользовался Мартин Дункан для своих съемок. Он потом рассказывал весьма забавно, как трудно было заставить сидеть неподвижно лягушку, красные кровяные шарики которой они снимали.

Но главной специальностью Уильяма Баркера была съемка хроники. Он стремился снимать происшествия «на лету». Его девизом было: «Если что-нибудь происходит, Баркер уже там». И он совершал чудеса. Благодаря ему компания «Урбан» смогла показать в Париже в 1903 году «Скачки Гордон Беннет». Этот фильм, снятый в Ирландии, демонстрировался спустя всего лишь 48 часов после того, как закончились скачки.

Все тот же Баркер в поезде по дороге из Ливерпуля в Лондон сумел проявить сделанные им снимки скачек «Гранд нейшнл». Эти методы впоследствии были восприняты и развиты другими. Во время коронации принца Уэльского в Карнавоне в 1910 году британская фирма «Гомон» наняла специальный поезд и установила в нем лабораторию с баками, содержавшими 300 литров жидкости. В пути пленки были проявлены, напечатаны, титрованы и смонтированы. Фильм, продолжавшийся 20 минут, был показан в Лондоне в «Электрическом театре» под Мраморной аркой через 6 часов после церемонии, состоявшейся за 300 километров оттуда. Еще через несколько часов фильм был показан в Париже.

Чарлз Урбан, развивавший методы Люмьера, взял к себе и некоторых его операторов. В 1902 году он пригласил Шарля Месгиша, книга которого «Вертя ручку» дает живописную картину странствий бродячих операторов-хроникеров того времени.

Месгиш от компании «Урбан» объехал Францию, Испанию, Италию, Турцию, Кавказ и русский Туркестан. В 1904 году, в момент объявления русско-японской войны, он находится в России и следует за армией до Читы, но так и не получает позволения делать снимки. После пребывания в Германии и в Голландии он был вновь приглашен фирмой «Варвик» через посредство фирмы «Ралей и Роберт». В 1905 году он в Петербурге, где в то время началась революция. Он очевидец Кровавого воскресенья. Переехав из России в Финляндию, он снимает там охоту на медведя.

Тем же летом в Рамбуйе он делает снимки охоты испанского короля Альфонса XIII и президента Лубэ.

Испанский король, как и кайзер Вильгельм II, питал слабость к фотографии. Он заказывал фильмы для своей частной коллекции и снизошел до того, что позировал Месгишу в варианте «Большого глотка» Уильямсона. Альфонс XIII приближался к объективу до тех пор, пока его глаз не занял весь кадр, а следовательно, и весь экран. Месгишу удалось также снять Лубэ в тот момент, когда он за кустами переодевал брюки. Фильм был торжественно показан в «Фоли-Бержер» под аккомпанемент оркестра, игравшего старинную французскую песенку «Славный король Дагобер надел штаны задом наперед». Счастливая эпоха, когда главы государства не слишком заботились о своем престиже…

Оператор заканчивает год в Веве, снимая «Праздник сбора винограда», на который его прежний патрон получил исключительное право. Месгиш все же снял ленту, несмотря на протесты своего бывшего сотоварища из «Урбана». За время пребывания в Швейцарии он снял Альпы, потом провел осень в Сахаре, снимая рекламный фильм для «Трансатлантической компании».

В 1908 году Урбан, не обижаясь на его переход в «Варвик», снова пригласил Месгиша и отправил его снимать Олимпийские игры в Афинах. На этот раз Гомон имеет исключительное право на съемку. Месгиш, невзирая ни на что, снимает отдельные планы. Затем он снимает бракосочетание Альфонса XIII; после этого едет на Шпицберген, потом в Египет. В 1907 году, как оператор «Радио» (которое почти немедленно слилось с «Урбан Трэдинг»), Месгиш едет в Швейцарию, потом в Марокко, где он очутился к началу войны. В сентябре 1908 года он в Пау в самолете Вилбура Райта — это первые съемки с аэроплана. Наконец, в 1909 году он объезжает Францию для «Эклипса» — нового превращения фирмы «Урбан трэйдинг».

Фирма «Урбан Трэдинг» сняла фильм «От мыса Доброй Надежды до Каира» — настоящий рейд по колониям на спинах носильщиков через девственный лес. Чтобы снять водопады Виктория на реке Замбези, оператор висел над порогами на веревке длиной в 100 метров. Другой фильм — «От мыса Доброй Надежды до Каира» — был выпущен директорами парижской фирмы Ралеем и Робертом, возможно, для «Варвик-филма» (1906).

Сцена из знаменитого фильма-погони Сесиля Хепуорта «Спасена Ровером».

Та же группа обеспечила себе исключительное право снимать экспедицию Велмана на Северный полюс, но путешествие это не удалось и пришлось ждать экспедиций Скотта и Шэклетона, чтобы снять первые полярные фильмы.

Из хроник «Варвик» 1903 года большим у спехом пользовался фильм «Празднество в Дели», показавший коронацию Эдуарда VII в качестве императора Индии. Об этом фильме в Париже было объявлено так: «Неувядаемая картина, километр пленки, сверкающий золотом, драгоценностями и генеалогией». Успех был такой, что в 1911 году на празднества по случаю коронации Георга V все крупные фирмы мира, и в первую очередь «Кинемаколор», послали своих операторов в Дели.

В том же 1903 году различные английские фирмы выпустили документальные снимки «охота с гончими». Мода на них была весьма распространена, особенно во Франции, где их много раз имитировали в течение последующих лет.

Погоня была привлекательным элементом этих охот на оленя, козу или лисицу. Успех этих фильмов помог развитию жанра комических и драматических погонь.

Погоня в известной мере послужила толчком к рождению кинематографического стиля, и многие работы Чаплина и Гриффита вышли непосредственно из нее. Мода на погоню не прекратилась и сейчас, как показал «Дилижанс» Джона Форда, поставленный в 1939 году. Возможно, она будет жить, пока живо кино в том виде, как мы его понимаем в середине нашего столетия.

Мы уже видели первые пробы погони в двух фильмах Уильямсона — «Нападение на миссию в Китае» (1900) и «Держите вора!» (1901). И хотя эти погони и сняты в естественных декорациях, в них больше планов, чем в театральной погоне «Красной Шапочки» Мельеса.

Настоящая погоня появляется весной 1903 года в фильме Моттершоу «Грабеж среди бела дня» с подзаголовком «Волнующая погоня и поимка полицией».

Вот сценарий первого из ставших нам известными характерного фильма-погони[126]:

«Грабеж среди бела дня» (275 футов).

Первая сцена показывает сад прекрасного загородного дома. Вор проникает туда, перепрыгнув через стену, и, оглянувшись вокруг, разбивает окно и влезает в дом. Между тем со стены маленький мальчик видит вора.

Сцена меняется: деревенское полицейское отделение, куда прибегает мальчик, чтобы уведомить полицию о происшедшем.

Полицейский проникает в сад, перескочив через стену, другой входит в дом, остальные ждут снаружи.

Сцена меняется: внутренность дома, где идет ожесточенная драка между вором и полицейским.

Полицейский сброшен с крыши на улицу. На сцене видна улица, где лежит тело полицейского. Его товарищи вызывают карету скорой помощи, которая увозит труп в морг.

А между тем двое полицейских ведут погоню по дороге, где завязывается новая драка. Вор бросает одного из своих преследователей на землю и убегает, перескочив через стену, преследуемый по пятам другим полицейским.

Следующие сцены показывают ожесточенную погоню по краю обрыва… Потом по камням русла ручья…

Сцена меняется: станция и поезд.

Когда поезд отходит от станции, вор прыгает на платформу и входит в купе. Полицейский бежит за ним, но опаздывает.

Последняя сцена показывает другую станцию в нескольких милях оттуда. Полиция предупреждена по телеграфу, и, когда вор выходит из поезда, его задерживают после страшной борьбы, в результате которой его бросают на землю. С помощью железнодорожного служащего ему надевают наручники и его уводят, что составляет великолепный конец этого самого сенсационного фильма.

Заслуженный восторг и нескончаемые аплодисменты».

Первой комической погоней, имевшей большой успех, был фильм, поставленный в 1904 году главным режиссером компании «Гомон» Альфредом Коллинсом. Фильм назывался «Свидание по объявлению» (120 метров).

Вот его сценарий:

«Молодой человек, желающий жениться при помощи объявления в газете, назначает невесте свидание на площади… В назначенный час он ждет. Вскоре появляются одна, две, три, четыре, наконец, двенадцать молодых женщин. Мужчина, испуганный их количеством, бросается бежать, они за ним. Молодых женщин не останавливают никакие препятствия, и утомленный молодой человек просит наконец пощады, предложив руку и сердце первой из догнавших его преследовательниц».

Фильм этот был выпущен «Гомоном» во Франции и скопирован Патэ под названием «Десять жен на одного мужа». После этого погоня привилась всюду.

«В 1904–1905 годах «погоня», пришедшая из Англии, господствовала всюду, — писал в 1912 году Викторин Жассэ, — для нее использовали и комические и драматические сюжеты. После преследования людей показывали преследование животных… В это время процветали также и «спасения». Никогда еще не спасали такого количества, столькими различными способами. Англия, где кино было в упадке, специализировалась в этом жанре. Там показывали собак-спасителей всех пород и даже лошадей-спасителей, а публика все принимала с восторгом»[127].

Похищения детей были изображены, конечно, в сериях трагических похищений. В 1905 году Сесиль Хепуорт поставил фильм в этом жанре, который определил успех его фирмы. Фильм назывался «Спасена Ровером» (Ровер было имя собаки).

Фильм «Спасена Ровером» был поставлен Хепуортом в 1905 году по сценарию, написанному его женой, которая играла в фильме роль матери. Роль отца играл сам режиссер, роль маленькой девочки — его дочь, роль Ровера — его собака. Кроме этого, Хепуорт пригласил двух статистов, и фильм обошелся ему всего в 7 фунтов 13 шиллингов.

Фильм «Спасена Ровером», длина которого превышала 140 метров (425 футов), был продан по 10 фунтов 12 шиллингов за копию. Это значит, что продажа двух копий с лихвой покрывала издержки производства. Хепуорт же продал 395 копий и в 1905–1906 годах снял еще два варианта, пользовавшиеся неизменным успехом.

Вот монтаж третьего варианта по сценарию, опубликованному в каталоге 1906 года.

1. В богатом доме. Единственный ребенок мирно спит, охраняемый великолепным колли (шотландская овчарка), рост которого в два раза превосходит рост ребенка.

2. Вечером кормилица флиртует с солдатом, и старуха нищая, которой она отказала в милостыне, похищает девочку.

3. В гостиной мать узнает от кормилицы о пропаже ребенка. Собака прыгает в окно.

4. Собака бежит по улице.

5. Собака заворачивает за угол.

6. Собака прибегает к ручью и быстро переплывает его.

7. Собака проникает в один из домов нищенского квартала пригорода.

8. На чердаке. Старуха-нищенка собирается раздеть девочку. Вбегает собака и пробует отнять девочку. Ее выгоняют, и она убегает.

9. Собака на улице, заселенной беднотой.

10. Собака переплывает ручей.

11, 12. Собака на улице.

13. Собака впрыгивает в окно гостиной и увлекает за собой хозяина.

14, 15, 16, 17. Собака и ее хозяин бегут по улицам, пересекают ручей (хозяин в лодке) и прибегают на улицу, заселенную беднотой.

18. Отец отбирает ребенка у мертвецки пьяной нищенки.

19, 20, 21. Все трое возвращаются.

22. Мать обнимает своего ребенка.

Общая радость.

Сюжет фильма прост, но монтаж сравнительно сложен. Съемки сделаны хорошо, и иногда ритм «Спасена Ривером» уже предвещает первые фильмы Гриффита. Фильм очень трогателен, несмотря на то, что Хепуорт во время погони не снимает с головы цилиндра.

Еще более усложняется монтаж в другом фильме, выпущенном Хепуортом в начале 1905 года, — «Невинно осужденный»:

1. Контора в Сити. Патрон получает большую сумму и кладет ее в сейф.

2. Но сначала он переписывает номера билетов (крупный план).

3. Служащий неприятного вида, находящийся в конторе, снимает слепок с ключа от сейфа куском мыла.

4. Полночь. Та же канцелярия. Подозрительная личность обкрадывает сейф и кладет слепок с ключа и два банкнота в стол другого служащего.

5. Утро. Та же декорация. Обвиняют невинного.

6. Кусок мыла крупным планом.

7. Невинный в отчаянье покидает контору.

8. Дом героя. Невинный приходит к жене, здесь его арестовывают.

9. Герой бежит из тюрьмы.

10. Герой в тюремном платье убегает от преследователей.

11. Герой перепрыгивает через стену пасторского дома.

12. Пересекает сад.

13. В гостиной. Пастор заинтересовался историей невинно осужденного.

14. Герой покидает пасторский дом. Пастор дает ему деньги.

15. Игорный дом. Вор, пришедший играть на краденые деньги, завязывает драку, его арестовывают.

16. Возращение героя домой в сопровождении пастора.

17. Возмездие. Настоящий виновник в тюрьме в одежде каторжника.

При всей наивности сюжета интрига в нем гораздо сложнее, чем в фильме «Спасена Ривером». Смена кадров в этом фильме 1905 года весьма быстрая, кроме того, Хепуорт употребляет крупный план как элемент рассказа. Следуя за Дж.-А. Смитом, Хепуорт не ограничивается тем, что перемежает сцены крупного плана сценами общего плана, — он вставляет крупный план, показывающий деталь, в сцену, которая идет дальше, не прерываясь. У Хепуорта кино идет в направлении развития стиля и формы, присущих впоследствии Гриффиту. Первый фильм Гриффита 1909 года — «Приключения Долле» — со спасением ребенка, украденного цыганами, явно родствен английским сюжетам.

Английское кино продолжало развивать и «социальный» реализм. Фильм Джемса Уильямсона «Подождите, пока Джек вернется домой» снабжен подзаголовком «Патетические сцены из жизни обездоленных». В нем показаны старые родители Джека, оставшиеся в одиночестве. С отцом его, каменщиком, случилось несчастье. Мать больна. Мебель вся ушла на уплату по закладной. Но возвращается Джек и оплачивает все долги своих теперь, наконец, счастливых родителей.

В «Дезертире» (1903), тоже поставленном Джемсом Уильямсоном, солдат дезертирует из казармы, чтобы навестить своих старых родителей. Его арестовывают и отдают под суд, который его оправдывает.

Уильямсон, Хаггар, Моттершоу обычно на стороне обездоленных, как и Уильям Поль, который около 1906 года создал даже политический фильм «Доведенные до анархии».

Действие происходит в России. Полиция нагрянула в тайное собрание и арестовывает молодую девушку, распространяющую Листовки. Ее жених, «молодой патриот»[128], и ее старуха мать обращаются с просьбой о помиловании к генералу, который им отказывает. Молодую девушку отправляют в Сибирь с партией каторжников, и после трогательного прощания заключенные «продолжают свой тяжкий путь по снегу, избиваемые бесчеловечными офицерами, которые обращаются с ними, как с собаками, а не как с людьми». Молодая девушка теряет последние силы, падает в обморок, и другие осужденные несут ее на руках. Между тем молодой патриот готовит бомбу, которую он бросает в окно дворца, где генерал дает бал. Взрыв уничтожает дворец и всех его обитателей. «Так быстро и наверняка отомстили человеку, который не хотел быть снисходительным к тем, кто находился в его власти».

Настроений этого фильма, по всей вероятности, современного революции 1905 года, мы уже не встречаем в фильме Сесиля Хепуорта «Нашествие иностранцев», который, по его словам, «относится к серии политических картин и в убедительной интересной форме показывает важные политические проблемы нашего времени, имеющие большое национальное значение».

Сценарий «Нашествие иностранцев» возвышается всего до уровня дискуссий на политических собраниях. «Нашествие иностранцев» рассказывает историю английского рабочего, впавшего в нищету, который пытается найти работу, но остается безработным из-за наплыва иностранкой рабочей силы.

В первой сцене «Нашествия иностранцев» мы находим декорацию, а кроме того, и дух многих фильмов Чарли Чаплина. Поскольку трущобы Ист-Энда и лондонского гетто — обстановка детства Чаплина, здесь, конечно, речь идет больше об изображении одной и той же действительности, чем о влиянии.

Но можно задать себе вопрос, не оказали ли некоторые английские комедии 1905–1907 годов влияние на Чаплина-подростка, влияние, которое позже сказалось в его творчестве. Мы уже упоминали «Рай тружеников» Джемса Уильямсона. Мы можем также отметить, что в фильме «Убийца и кюре» («Гомон», 1904) каторжикк переодевается в одежду священника — а это было отправным пунктом «Пилигрима» — и что «Тяжелое затруднение» рисует «комическое отчаяние джентльмена, на руках которого нищенка оставила своего ребенка». — ситуация, с которой начинается «Малыш».

С горестным юмором та же тема развивается в «Ужасном ребенке» («Гомон», 1905):

Молодой человек, стоящий перед витриной магазина, замечает женщину с ребенком на руках, которая качается от слабости и вот-вот выронит ребенка. Сжалившись, он берет ребенка, но, к его удивлению, молодая женщина, смеясь, убегает. В ярости он кладет ребенка перед витриной, но полицейский, увидев это, заставляет молодого человека взять его обратно.

Он убегает и кладет свою ношу на пороге лавки мясника. Мясник замечает это, догоняет его и вновь вручает ему сверток. Несчастный пробует оставить ребенка в экипаже, потом — в поезде, но все напрасно. В отчаянии, не зная, что делать, он решает бросить его в пруд.

О ужас! Как только ребенок дотронулся до воды, он, как мячик, отпрыгнул от нее прямо в руки несчастного молодого человека.

Тот ищет другой способ. Он кладет ребенка в бочку с порохом и зажигает фитиль. Страшный взрыв. Ребенок исчез. Появляется мать. С помощью молодого человека она ловит на растянутое одеяло ребенка, который совершил грандиозный прыжок в воздух без всякого ущерба для себя.

Эта безумная и жестокая комедия, это бессильное бешенство перед несправедливой и магической силой перейдет и во французские комедии, которые будут развивать эти темы с непоколебимой логикой безумия.

Тем же настроением проникнута комедия Уильяма Поля «Невероятный шофер» (1906).

Автомобиль выезжает из города, давит полицейского, который хочет его остановить, и проезжает через бар, полный посетителей. Потом он, к удивлению толпы, вертикально поднимается по стене дома и катит по небу среди облаков. Он объезжает вокруг луны, проезжает по кольцу Сатурна и падает на землю прямо в зал суда. Начинается погоня. Полицейские и судьи хотят схватить автомобиль, но он превращается в крестьянскую телегу, а когда они отворачиваются, снова становится автомобилем.

Эту комедию с трюками, стоившую Уильяму Полю нескольких недель труда, часто имитировали в Америке. По словам Поля, он не вернул своих расходов. Это положение объясняется быстрым упадком английского кино. Внутренний рынок еще слишком незначителен для того, чтобы окупить сложную постановку. Фильмы с трюками и феерии ставятся редко. После 1903 года французский рынок, да и почти весь европейский рынок, кроме Германии, закрыт для английской продукции из-за растущего могущества «Патэ». Английские фирмы слишком слабы для того, чтобы открыть агентства в США, где все их фильмы, имеющие успех, сейчас же подделываются. Упадок английского кино, начавшийся в 1903–1904 годах, усиливается в 1906 году. В 1908 году английские фирмы фактически исчезают с с международного рынка, за исключением фильмов Урбана.

Мы видели, что Чарлз Урбан, уйдя из «Варвик», все свое внимание обратил на документальные фильмы.

Он будет верен им и тогда, когда найдет вне Англии недостающие ему капиталы. После 1906 года он поверил в будущее «Кинемаколора» и, следуя за Дж.-А. Смитом и Уильямсоном в этой авантюре, продал «Урбан-Трэдинг» французским капиталистам. Таким образом, за исключением Хепуорта, лучшие люди английского кино перестали заниматься сюжетными фильмами. И в течение четверти века в Англии не было выпущено ни одного фильма международного класса.

Глава III

КИНОФАБРИКИ И КИНОТЕАТРЫ

То, что французы в 1908 году называют кинематографическим театром, а американцы уже называют студией, представляет из себя нечто несравнимое с «ателье поз», которое Мельес построил в 1897 году для постановки своих феерий.

«В настоящее время, — пишет один современник, — фильмы снимаются в студиях, которые представляют из себя значительные и дорогостоящие предприятия. Громадные стеклянные сооружения, которые располагают всеми театральными приспособлениями, стали теперь необходимы. Студия компании «Эдисон», построенная в 1906 году в Бронкс-парке, стоила, по крайней мере, 100 тысяч долларов, а известная фирма «Патэ» использует не меньше семи подобных же «стеклянных театров».

При съемках всегда, когда можно, используется солнечный свет, проникающий сквозь стеклянные крыши студий, но в пасмурные дни или при необходимости снимать ночью используется искусственный свет мощностью во множество свечей, получаемый от ртутных ламп или электрических дуговых ламп большой мощности. Всевозможные способы освещения используются под руководством оператора»[129].

Громадный стеклянный зал с электрическим освещением и театральными приспособлениями — вот что представляет собой студия 1908 года, постройка которой, стоит уже 50 миллионов франков 1946 года.

Более подробное описание мы находим в каталогах фирмы «Гомон». Речь идет о кинематографическом театре, построенном в 1905 году на улице Аллюэт возле Бютт-Шомон.

«Театр, который мы строим на совершенно новых принципах, даст нам возможность снимать кроме жанровых и комических сценок постановочные фильмы благодаря громадным размерам студии и наличию в ней новейших механических приспособлений.

Участие труппы известных артистов, опытного режиссера и квалифицированного обслуживающего персонала обеспечит нам удачу в постановке не только с точки зрения занимательности, но и с точки зрения художественных и театральных качеств.

Длина павильона 45 метров. Длина сцены 30 метров, а высота 43 метра. Пол может выдержать даже группу слонов, на него могут подниматься запряженные экипажи. Серии люков и трапов позволяют применять все необходимые в феериях трюки.

Крыша состоит из стеклянных пластин в 50 килограммов каждая. Застекленная поверхность превосходит 1800 квадратных метров. Вес металлической конструкции превышает 180 тысяч килограммов. Кубатура воздуха около 10 тысяч кубических метров.

Зимой паровой электродвигатель мощностью в 1500 ватт обеспечивает свет мощных прожекторов, установленных в дополнение к ртутным лампам и дающих возможность снимать даже при плохой погоде».

Кубатура театра «Гомона» в 10 раз превышает кубатуру студии, построенной за несколько лет до этого Мельесом. Основное усовершенствование заключается в применении искусственного освещения, которое стали устанавливать теперь повсюду (и у Мельеса и в новых студиях «Эдисона» и «Байографа»). В 1906 году электричество — это вспомогательное освещение. Оно употребляется в исключительных случаях. Его стали применять, чтобы в пасмурные дни из-за простоев не пропадал капитал, вложенный в кинематографические театры. К тому же публика требует фильмов во всякую погоду, глупо было бы платить артистам за простои в дни, когда нет солнца.

В 1912 году инженер Леопольд Лобель, директор фирмы «Люкс», оценивает расход электричества ня фабрике печатания тиража в 2 тысячи франков в год, в то время как вода для промывки пленки стоит 5 тысяч франков.

Режиссер и оператор еще не могут применять искусственное освещение как средство усиления контрастов, смягчения теней, подчеркивания деталей.

Они ограничиваются тем, что используют внутренние театральные занавесы для смягчения солнечного света. Электрическое освещение — всего-навсего трюк, употребляемый как замена солнца. Оно еще не играет драматической роли, как в театре[130].

К «кинематографическому театру» Гомона примыкали декорационные мастерские, которые так описаны в каталоге 1906 года:

«Такой значительный театр должен иметь в своем распоряжении декорационные мастерские для того, чтобы работа по подготовке и постановке сцен шла непрерывно. У нас было специальное здание для изготовления декораций.

Производство декораций и реквизита было настолько интенсивно, что нам часто приходилось прибегать к помощи театральных декораторов. Таким образом, мы приобрели дюжину больших задников, выполненных кистью Жамбона и Байн, этих знаменитых художников Гранд Опера и других крупнейших театров мира.

В нижнем этаже — мастерские. На первом этаже — художники. Металлическая галлерея 10 метров длиной ведет от декорационной мастерской в «ателье поз». Наконец, находящийся вблизи склад декораций завершает устройство».

У Мельеса, кроме декорационных мастерских и склада вспомогатбльных материалов, был склад костюмов. Гомон, как и большинство других кинопромышленников, предпочитал прибегать к театральным костюмам.

Копировальная фабрика, печатающая тиражи, — одно из подсобных предприятий «кинематографического театра». В ней было несколько лабораторий: лаборатории проявления негативов, сборки негативов, печатания позитивов, проявления позитивов, монтажа, сушки и наматывания на катушки готовых фильмов.

«В царстве фей» (1903). Картина семнадцатая. Подводная пещера.

«В царстве фей». Картина двенадцатая. «Погрузка на королевский корабль». Кадр построен еще по законам театральной эстетики. На первом плане — те же очаровательные фигурантки, что и в «Путешествии на луну», наряженные матросами. Они предвосхищают «Купальщицу» Мак Сеннеття.

Для проявления своих фильмов Мельес употреблял большой деревянный цилиндр (так называемый барабан), на который наматывалась пленка. Это устройство до сих пор употребляется в любительской кинематографии.

У Гомона цилиндры были заменены плоскими деревянными рамками, на которые фильм наматывался по сдирали.

Рамки Гомона были размером 120 сантиметров на 1 метр и на них наматывалось по 60 метров пленки. Они опускались вертикально в узкие бачки шириной примерно 10 сантиметров и высотой 150 сантиметров. Эти бачки, расположенные в ряд, углублялись в пол, по которому передвигались рабочие, управлявшие механизмом в виде шасси и переводившие рамки из проявителя в промывку, потом — в закрепитель, потом снова в промывку, и, наконец, в глицериновую ванну, прежде чем передать их в сушку.

Бачок требовал мало жидкости. Передвижения производились легко. С помощью сотни шасси и соответствующего количества бачков Гомон мог проявить 10 тысяч метров фильма в день.

У «Патэ» устройство еще более фундаментально. В августе 1905 года «фабрика братьев Патэ, крупнейшая в мире, проявляет ежедневно 10 километров пленки, то есть 600 тысяч кадров в день». Но и этого недостаточно, и общество строит новые фабрики в Жуанвиль-ле-Пон, которые закончены в ноябре 1906 года, и Патэ объявляет, что он печатает теперь 40 тысяч метров пленки в день. В 1908 году эта цифра была удвоена.

Процесс наматывания пленки на рамку, так же как процесс проявления пленки, осуществлялся почти целиком вручную и требовал рабочей силы, причем работа шла в тяжелых условиях при красном свете.

По мере того как промышленность развивалась, не замедлили ввести механизацию.

По-видимому, Гомон первый ввел в 1906–1907 годах машины для печатания, с помощью которых все последовательные процессы производились автоматически. Его инженеры применили в кино машины, уже в течение нескольких лет употреблявшиеся для печатания почтовых открыток на броможелатине и известные как машины «километрового проявления». Мы знаем, что изготовление цветных почтовых открыток, начавшееся примерно в 1900 году, стало целой отраслью промышленности, особенно во Франции, в Германии и в США. Машины, послужившие образцом для Гомона, по-видимому, были изобретены около 1895 года. В свою очередь они частично взяты с печатных машин и типографских ротаций.

Принцип «километрового проявления» прост. Берут пленку, подлежащую проявлению (или чувствительную бумагу для открыток), определенного метража и вращают ее в вертикальных бачках, содержащих проявитель, закрепитель и воду для промывки. Вместо того чтобы наматывать на валики или рамки, фильмы располагают гармошкой на деревянных катушках, расположенных так же, как внутри кинетоскопа Эдисона.

Фильмы медленно передвигаются внутри бачков. Число колец пленки урегулировано таким образом, что фильм находится 5—10 минут в проявителе, 3 минуты промывается, 10 минут держится в закрепителе и т. д. По выходе из бачков пленка, все еще заключенная в кольца или равномерные складки, заканчивает свое путешествие в вертикальных шкафах, где она сушится с помощью горячего воздуха.

Основной принцип автоматической машины для печатания остается неизменным с 1906 года.

В 1911 году Гомон, чтобы сэкономить жидкость, разбрызгиваемую в бачках, заменил бачки трубами, внутри которых циркулирует теперь пленку. То же устройство Патэ применил в 1913 году.

Устройство машины «Гомон» для печатания долгое время рассматривалось как секрет производства…

Больше того, в секрете держались и расположение и устройство различных бачков.

Таким образом, в рассматриваемый нами период большинство фабрик применяло печатание с помощью рамок и бачков.

Первой операцией в процессе тиражирования является печатание позитивов. Печатная машина — это аппарат, в который помещена сильная электрическая лампа. Перед объективом машины проходят одновременно чистая позитивная пленка и негатив фильма, с которого производится печатание. Печатная машина Урбана стоила в 1903 году 22 фунта 10 шиллингов. Машина Гомона 1906 года стоила 650 франков. Она продавалась вместе с динамо и реостатом.

Негатив бывает различной плотности. Чтобы получить равномерного качества позитивы, надо менять силу света лампы, употребляемой при печатании. В цехе мастера разбирали негативы и подбирали их в ленты по 60 метров (что соответствовало мощности рамки шасси) в зависимости от плотности.

В монтажной собирали негативы, вставляли в них надписи титры, которые в то время были немногочисленны и очень кратки. В те времена эта важная операция играла весьма скромную роль в изготовлении фильма.

В 1903 году почти всегда выпускали фильм в том виде, как он бывал снят, без всякого монтажа. В 1908 году самые длинные фильмы не превышали 300 метров, они состояли из 10–20 кадров, которые обычно снимали в том порядке, в каком собирались проецировать на экране, что исключало какой-либо монтаж, кроме вставки коротких надписей.

Наоборот, монтаж позитивов играл большую роль. Лента состояла из нескольких частей, различно окрашенных и проходивших после печатания через различные бачки.

Существовал ныне исчезнувший цех окраски. Окраска фильмов была механизирована примерно с 1905 года.

Этот цех представляет значительный прогресс по сравнению с мастерскими Мельеса, где рабочие от руки раскрашивали пленку-позитив кисточкой.

Мари, руководивший мастерскими окраски в Венсенне, применил к фильму способ трафарета, который еще в средних веках применялся в мануфактурах, а в XIX веке употреблялся для печатания цветных лубков Эпиналя. Для изготовления почтовых открыток трафарет был применен в широком масштабе, что привело к механизации его.

Нужно ли напоминать, как делается трафарет? Из листа картона вырезают патронку, в точности соответствующую тому месту, которое должно быть окрашено. Накладывают патронку на кадр и взмахом кисти окрашивают нужный контур.

У «Патэ» при окраске употреблялся экземпляр фильма в качестве патронок. Если нужно было окрасить жилет в красный цвет, рабочие-специалисты разрезали с помощью специальных тонких резцов часть кадра, соответствующую жилету. Таким образом, делали фильмы-патронки для красного, синего, желтого зеленого и других цветов и накладывали их на тот фильм, который надо было окрасить, — перфорации давали возможность абсолютно точного наложения. Результат был лучший, чем при окраске ручным способом, так как окрашенные места имели четкие контуры.

В начале в «Патэ» окрашивали только главных героев, которые действовали на сером фотографическом фоне. Впоследствии в порядке конкуренции с «Кинемаколором» окрашивание «Патэ» было названо «Патэколор» и в нем стали применять усложненные патронки, с помощью которых окрашивали все изображение.

В других цехах кинематографических фабрик разделывали чистую пленку. «Истмен», бывший почти единственным поставщиком чистой пленки, продавал ее большими листами. Затем ее разрезали на ленты по 35 миллиметров и перфорировали на особой машине. Вначале перфорации делались на неравных расстояниях, и в результате изображения дрожали, на экране получалось мелькание. В 1906 году в мастерских «Патэ» эта техническая проблема была разрешена. Механик Феран придумал перфорационную машину, которая послужила прототипом современных машин. В ней использовалось прерывистое движение пленки, аналогичное тому, которое применяется в киноаппаратах.

«Патэ», «Эдисон», «Вайтаграф», «Байограф», «Гомон» и другие — все вначале торговали аппаратами. И хотя фильм стал главным продуктом их производства, они продолжали продавать съемочные и проекционные аппараты. У Патэ и Гомона были цехи точной механики, где изготовлялись аппараты.

Аппаратами Гомона к 1900 году пользовалась большая часть французских предпринимателей. Но в 1902 году фирма «Патэ» столь же преуспела в изготовлении аппаратов, как и в производстве фильмов. Покупатели фильмов «Патэ», естественно, стали покупать и аппараты «Патэ», которые сконструировал Виктор Котенсуза.

В ноябре 1906 года Патэ продавал 250 проекционных аппаратов в месяц. В начале 1908 года эта цифра удвоилась, его магазины продавали по 6 тысяч проекционных аппаратов в год — цифра весьма значительная, если учесть, что количество залов едва достигало 20 тысяч. Вскоре все киноустановки как в Америке, так и в Европе были оборудованы проекционными аппаратами «Патэ».

После 1908 года ситуация была, пожалуй, немного менее благоприятна для Патэ, который принужден бороться с новыми конкурентами, но все же в 1913 году фирма оборудовала 90 процентов залов в Бельгии, 60 процентов в России, 50 процентов в Германии и т. д.

Таким образом, экономическое развитие сопровождалось развитием техническим. Расширенное и электрифицированное «ателье поз» стало кинематографическим театром, уже равным по габаритам современным киностудиям. Усовершенствуются машины для печатания, перфорирования, проявления. Вместо ручного труда применяются сложные механические приспособления. Печатание, например, ведется автоматическим способом и требует только наблюдения.

Производство и продажа съемочных и проекционных аппаратов приобретают значительные размеры. Ряды кинопрокатчиков растут, растет и спрос на новое оборудование, а это дает возможность производству развиваться, что опять обусловливает увеличение обмена.

Казалось, так все и будет расти до бесконечности, однако кризис 1907 года нанес серьезный удар и кинопроизводству и кинопрокату.

Глава IV

«… МЕЛЬЕС НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛ В СВОЕМ МЕТОДЕ, МОДА ПРОШЛА…» (1903–1909)

Карьера Мельеса достигает расцвета между 1902–1906 годами. В 1908 году развитие кино уже оставило его позади как в деловых вопросах, так и в искусстве. Он — в упадке. Фактически он уже за бортом жизни. С грехом пополам продолжает выпускать фильмы до 1913 года. Пользуется устарелыми приемами и создает фильмы, которые, может быть, считались бы шедеврами в 1902 году, которые и посейчас кажутся нам шедеврами, но которые имели несчастье появиться одновременно с первыми фильмами Гриффита и большими итальянскими постановками.

Успех «Путешествия на луну», «Гулливера» и «Коронации Эдуарда VII» сделал 1902 год самым славным годом деятельности Мельеса. В 1903 году он выпускает одну из лучших своих картин — «В царстве фей», которая, к сожалению, утеряна. Этот фильм длиной 300 метров (его демонстрация продолжалась 20 минут) являлся обработкой для экрана очень популярной в те годы феерии «Лань в лесу».

Принц Белазор празднует свадьбу с принцессой Азуриной. Приглашены все феи, когда вдруг колдунья, о которой забыли, предсказывает жениху и невесте всяческие несчастья. Принцессу похищают в огненной колеснице, которую сопровождают колдуньи верхом на помеле.

Принц, которому покровительствует фея Аврора, садится на корабль, чтобы спасти свою возлюбленную. Корабль терпит крушение. Принц и его свита оказываются под водой и обозревают чудеса царства Нептуна. С помощью феи воды Белазор выходит на землю, убивает колдунью и освобождает Азурину, запертую на вершине башни Кикенгронь. Фильм кончается апофеозом и свадебным шествием.

Съемка этого фильма заняла несколько месяцев, и, если верить каталогу, в нем участвовали артисты «17 парижских театров». Сцены в подводном царстве были сняты сквозь аквариум, в котором плавали рыбы. Кораблекрушение было сделано с помощью макетов в бассейне, где колебали воду, чтобы изобразить бурю. Здоровенные статисты, подвешенные на стальных тросах, делали вид, что они свободно плавают под водой.

Белазор сражался с рыбой-пилой и осьминогом, разъезжал в подводном омнибусе (гигантском ките), проникал во дворец лангустов — это была одна из великолепнейших декораций Мельеса.

Без сомнения, «В царстве фей» больше, чем какой-либо другой фильм Мельеса, сделан непосредственно в традиции подлинных феерий начала XIX века, и в постановке много взято из предыдущих фильмов. Но это и самый волшебный фильм Мельеса. Будем надеяться, что его когда-нибудь найдут и восстановят.

В 1903 году были поставлены «Гибель Фауста» — «большая фантастическая феерия в 15 картинах, навеянная знаменитой одноименной ораторией Берлиоза»; «Меломан» и «Дьявольский кэк-уок», который уже описывали, и ряд других небольших фильмов, среди них «Заколдованная гостинице», послужившая Эдвину Портеру прототипом Для его фильма «Сон любителя виски «Раребит».

После «Гибели Фауста» Мельес вошел во вкус экранизированной оперы и снял в 1904 году «Фауста» и «Севильского цирюльника». Фильмы сопровождались исполнением популярнейших арий из опер Гуно и Россини. В «Цирюльнике» длиной 450 метров, продолжавшемся 27 минут, Мельес точно следовал за пьесой Бомарше — и каждую из семи картин разделил на сцены. Сценарий столь же громоздок, как и текст комедии.

В «Цирюльнике», как и в «Фаусте», мы видим экранизированный театр без применения какой-либо выдумки. Такие фильмы без сопровождения талантливого рассказчика должны были казаться весьма скучными.

После этого Мельес ставит короткометражные фильмы «Вечный жид», «Волшебный фонарь» и «Десять женщин под одним зонтиком». Лучший фильм Мельеса в 1904 году — это «Путешествие через невозможное», которое во многом повторяет «Путешествие на луну». Летающий поезд заменил здесь ядро, местом назначения является солнце, но перипетии сюжета весьма схожи и легко можно спутать первые эпизоды, которые и в том и в другом фильме называются «посещение завода и кузниц».

Потом мы видим, как ученые садятся в экспресс «Риги — Солнце», который пересекает горы Швейцарии (макет). Они прибывают на место, где садятся в «автомобулос», который въезжает в гостиницу «Риги» и давит людей, сидящих за табльдотом, крича им «не беспокойтесь, мы только проездом!» Потом «автомобулос» падает в пропасть на глубину 2500 метров (макет) и разбивается вместе с пассажирами, которые после этого приключения пять недель проводят в больнице.

После выздоровления члены экспедиции садятся в специальный поезд, который использует вершину Юнгфрау как трамплин, пролетает сквозь облака и «влетает прямо в рот солнцу, которое после ряда комических гримас в результате приема этой неприятной пилюли начинает изрыгать пламя».

А между тем поезд разбился на поверхности солнца во время извержения вулкана — «великолепного декоративного эффекта». Тем не менее путешественники целы и невредимы. Так как температура угрожает подняться до 3000 градусов, они прячутся в леднике. Там они превращаются в глыбы льда. Глава экспедиции их размораживает, зажигая солому. Они покидают солнце с высокого мыса, удивительно напоминающего мыс в «Путешествии на луну», и спускаются на землю в подводной лодке с парашютом. Разумеется, они падают в океан и продолжают путешествие под водой, несколько омраченное появлением осьминога. Потом мотор загорается, подводная лодка взрывается и исследователи, подброшенные в воздух, падают на землю, где их встречают толпы генералов, депутатов, министров и ученых. Но…

«… Ученые разыскивают инженера Мабулова и жалуются, что потеряли во время путешествия оборудование, которое было так трудно построить… Мабулов ведет ученых на верхушку башни своего института и приводит в действие громадный электромагнит… Он притягивает к себе автомобиль, потерянный в Швейцарии, поезд, оставленный на солнце, и подводную лодку, потерянную в море… Мабулов торжествует, все его поздравляют»[131].

Сценарий «Путешествие на луну» в этом новом варианте улучшен, усложнен и завершен. Но в техническом отношении фильм не выше первого варианта. Не считая путешествия Риги — Солнце, которое мы рассматриваем в другой главе и которое заключает в себе ряд фотографических трюков, вся остальная постановка фильма сделана средствами театра, и каждая картина скомпонована так, как это сделали бы в театре «Шатле».

Как бы великолепны и преисполнены воображения ни были декорации и костюмы «Путешествия через невозможное», какой бы детской наивностью и увлечением ни была проникнута постановка, нельзя все же не признать, что Мельес топчется на месте, что он прикован к театру Робер-Удэн и остается «вечным господином из партера».

Мельес, несомненно, считал 1905 год вершиной своей карьеры. Мечты директора «бомбоньерки пассажа Оперы» осуществились, его произведения шли одновременно на двух крупных сценах Парижа: в «Фоли-Бержер» и, главное, — в «Шатле».

В «Фоли-Бержер» вот уже 8 лет в конце программы показывали фильмы. Растущая мода на кино подала Виктору де Коттен, автору обозрения в «Фоли-Бержер», мысль вставить в свое обозрение фильм, тему которого он, возможно, дал Мельесу; Мельес развил эту тему с присущим ему воображением в духе детских книжек и юмористических журналов в «чисто парижском» стиле. Бельгийский король Леопольд был знаменит на парижских бульварах тем, что у него была связь с парижской танцовщицей Клео де Меро, и еще бесчисленными автомобильными катастрофами. Фильм Мельеса назывался «Рейс Париж — Монте-Карло»; машину вел актер с легендарной седой бородкой бельгийского короля.

Леопольд II покупает новый автомобиль и начинает с того, что давит полицейского сержанта, сплющив его, как лист бумаги. Но бельгийский король снова надувает его насосом и едет на площадь Оперы, где сажает к себе в машину нескольких красивых парижанок, в то время как вся труппа «Фоли-Бержер» во главе с автором обозрения его приветствует.

Машина взбирается на Альпы (макет), разрезает на куски дижонского таможенного чиновника, приезжает на Лазурный берег и давит по очереди продавца апельсинов, скорый поезд, стол вместе с обедающими и, наконец, торжественно въезжает в Монте-Карло.

В том же 1905 году Виктор де Коттен поставил в «Шатле» пьесу «400 проделок дьявола» — новую версию знаменитой феерии «Пилюли дьявола». Мельес вставил в нее фильм «Одиссей и звездная карета». Таким образом, он сотрудничал и в сценарии феерии и с гордостью видел свое имя на афишах театра «Шатле» рядом с именами Виктора де Коттена и Дарблэя.

Феерия Виктора де Коттена обладала традиционной простотой. Инженер Крэкфорд соблазнен сатаной, который ему предлагает волшебные пилюли. С помощью этих пилюль он заставляет появиться чемодан, из которого выходят слуги, потом другой чемодан, который превращается в поезд и перевозит инженера на улицы Лондона. Затем поезд идет в Альпы, пересекает пропасть по мосту, который проваливается, потом приезжает в итальянскую деревню Монтепопото, где пассажиров встречает сатана, переодетый трактирщиком. Разумеется, гостиница заколдована. Крэкфорд и его верный слуга убегают в разгар шабаша и садятся в дилижанс. Но сатана превращает дилижанс в звездную карету, которая поднимается на вершину Везувия. Начинается извержение вулкана, и карета улетает на небо; по дороге кометы и звезды кланяются ей и посылают воздушные поцелуи. Потом Крэкфорд спускается на землю с помощью зонтика-парашюта. Он попадает в столовую и хочет сесть за стол, когда появляется сатана и отправляет его жариться в преисподнюю.

Поездка среди звезд была гвоздем феерии и фильма. Мельес превзошел себя в изобретении фиакра в стиле модерн, украшенными звездами и кометами, и призрачной лошади с гармошкой вместо туловища. Подъем на Везувий, в котором соединены извержение Мон-Пеле и подъем на Риги в «Путешествие через невозможное» необыкновенно удался. Черно-белый вулкан и вырезанный из картона фиакр очень похожи на мультипликацию. Этот стиль присущ наиболее удачным местам из фильмов Мельеса. Не только потому, что декорации и картонные аксессуары играют в них зачастую более важную роль, чем актеры, но и потому, что властное воображение автора навязывает нам совсем особый мир, элементы которого хоть и взяты из жизни или из театра, но преобразованы фантазией Мельеса.

Путешествие среди звезд, следующее за подъемом на Везувий, — классический кусок, повторяющий тему «сна» в «Путешествии на луну» и снова встречающийся в «Завоевании полюса».

В 1906 году Мельес поставил и «Фею Карабосс» (или «Фатальный кинжал»), которую можно определить как феерию в стиле театра фантасмагорий Робертсона.

Кроме феерий Мельес выпустил в 1905–1906 годах немало «реалистических» фильмов, например «Поджигатели» — «большую реалистическую драму», как говорилось в рекламе.

«Рождественский ангел» 1905 года снят в духе «Выхода из церкви» с женщинами в меховых манто и мужчинами в цилиндрах с часовыми цепочками и зонтиками, он скорее похожа на продукцию Венсенна, чем на фильм, снятый в Монтрэ. Конкуренция Патэ, видимо, тревожит Мельеса. Он хочет сражаться с врагами на их территории и возвращается к стилю «Дела Дрейфуса». Если в 1899 году копировали Мельеса, то теперь Мельес копирует других — даже в коротких сценках. Например, его «Живые карты» (1905) — точное подражание Гастону Велю.

Реалистический стиль характеризует и «Поджигателей» (1906 г., 340 метров, ок. 20 мин.), фильм, более известный под названием «История одного преступления!». Здесь Мельес явно заимствовал у Зекка сцену с гильотиной, сделанную с такой же документальной точностью, как и иллюстрации из «Пти журналь».

Реализм «Поджигателей» повторяется и в фильме-погоне «Робер Макэр и Бертран». Здесь действуют два проходимца, столь милые сердцам Фредерика Леметра и Оноре Домье, и преследующие их четыре жандарма. Но погоня у Мельеса остается театральной погоней. Мельес — в плену у найденной им формы. Он далек от стиля, принятого в «Патэ» в «Десяти женщинах в погоне за одним мужем».

Обремененный своими декорациями, не в силах расстаться с точкой зрения «господина из партера», Мельес должен был казаться зрителям 1906 года старомодным и смешным. Он уже авансом оправдывал оценку, данную ему пять лет спустя Виктореном Жассэ: «Мельес долго был в моде, и это было вполне заслуженно. Его школа умерла, потому что не желала развиваться. Ему всегда нужны были специальные декорации. Кино начинало обходиться минимумом декораций, стремясь как можно больше использовать пленэр. А Мельес ничего не изменил в своем методе. И мода прошла…».

В то время пленэр проникает даже в царство Мельеса — в феерию. В марте 1905 года у Патэ сцены в лесу из «Мальчика с пальчик» были сняты в Венсеннском лесу с удачным крупным планом Мальчика с пальчик, лезущего на дерево. Фейад, со своей стороны, обновляет трюковые фильмы, снимая их на улицах предместий и в общественных парках.

Мельес знать ничего не хочет. Он вставил в «Поджигателях» два пленэра только по настоянию своих старых помощников Лаллемана и Мишо, которые стали его клиентами и распространителями его фильмов. Но Мельес недоволен результатом. Натура нарушает иллюзию, создаваемую декорациями. Мельес с упрямой яростью запирается в своей студии.

Упадок Мельеса ускоряется к 1907–1908 годам.

В «Патэ» увеличение количества продукции привело к повышению среднего уровня фильмов, ибо число служащих увеличивалось еще скорее, чем метраж лент. Мельес остается в Монтрэ в гордом одиночестве. Уже несколько лет, как его покинули лучшие из его сотрудников, которые независимо от него нашли свое место в кинопромышленности. Изобретательность мэтра из Монтрэ истощилась, он повторяется. Его опустошенность тем более заметна, что она проявляется в фильмах, сюжеты которых чужды его темпераменту, привычкам и художественным средствам.

«Путешествие через невозможное» (1904). Неприятная пилюля.

«400 проделок дьявола» (1906). Картина двадцать вторая. Апокалиптическая лошадь и звездная карета.

В фильмах, сделанных в его старой манере, Мельес сохраняет свой темперамент и своеобразие. Он по-прежнему чудесный декоратор со свежим и богатым воображением. Об этом свидетельствуют дошедшие до нас кадры из фильма «Фея-стрекоза, или Волшебное озеро» (1908). И он по-прежнему отличается в съемке фокусов, которые он ставит, как в театре Робер-Удэн. Примером могут служить два фильма этой эпохи.

В «Мыльных пузырях» (1906) экран представляет собой сцену с кулисами и колосниками. Мельес входит, кланяется, лакей в ливрее приносит ему приспособления. Он опять кланяется, улыбается, делает пируэты, потом выдувает мыльный пузырь, который оказывается улыбающейся женской головкой. Он выдувает второй пузырь — появляются две женщины, потом исчезают. Фокусник сам залезает в мыльный пузырь, поднимается вверх и скрывается из виду. Потом он снова появляется, к удивлению своего лакея, чтобы три раза поклониться публике, которую он благодарит за предполагаемые аплодисменты новыми реверансами. Театральные условности соблюдены настолько, что название фильма написано на большом холсте, спущенном на сцену, как занавес, после третьего звонка.

Те же условности соблюдены и в «Фантастических фокусах» (1909).

Однако «Мыльные пузыри» и «Фантастические фокусы» кажутся нам превосходными, великолепными фильмами, и не зря. Это экранизированные аттракционы и шедевры архаического кино, в которых Мельес доводит до совершенства номера, задуманные еще в 1897 году.

У них только тот недостаток, что они сняты 10 лет спустя после первых постановок в Монтрэ, и их невольно сравнивают с «Чарлзом Писом», «Большим ограблением поезда» и «Маленькими оборвышами» (1903–1905), вот почему Мельес казался тогда архаичным тем из своих современников, которые не были воспитаны «кино Дю-файеля» и которые привыкли к книжкам с картинками больше, чем к настоящему кино.

В 1908 году Мельес делает усилие возродиться, и отчасти это ему удается.

«Рейд Париж — Нью-Йорк на автомобиле» (июль 1908 г,) повторяет «Рейс Париж — Монте-Карло», слегка сдобренный «Путешествием через невозможное», но «Туннель под Ла-Маншем, или Франко-английский кошмар», хотя и отдает бульварщиной, явно не лишен оригинальности.

В первой картине сцена, или, вернее, экран, делится подолам. Справа, в Париже, дремлет президент Фальер в полотняном колпаке. Слева, в Букингемском дворце, в своей постели под балдахином, спит Эдуард VII. Оба правителя государства видят во сне туннель под Ла-Маншем. Мы видим, как его прорывают рабочие с помощью сложных машин. Первый поезд встречен в Чаринг-Кросс Эдуардом VII. Играет оркестр. Эдуард VII в парадной форме окружен нарядными дамами. Но сон кончается катастрофой, и за завтраком оба правителя прогоняют инженеров, которые предлагают им планы построения туннеля.

Добродушие и свободная ирония Мельеса делали фильм забавным, чего нельзя сказать о фильме «История цивилизации». Вот сценарий этого фильма:

1. Каин и Авель. Первое преступление (4000 лет до р. X.).

2. Друиды, человеческие жертвоприношения (500 лет до p. X.).

3. Нерон и Локуста, пробующие свои яды на рабах (65 г.).

4. Римские катакомбы, преследования христиан (200 г.).

5. Бичевание кошкой с девятью хвостами (1400 г.).

6. Виселицы при Людовике XI (1475 г.).

7. Инквизиция, комната пыток (1490 г.).

8. Ночное нападение. Синьоры и бандиты (1630 г.).

9. Наше время. Ночное нападение (1906 г.).

10. Мирная конференция в Гааге (1907 г.).

11. Торжество мирной конференции.

Мельес до конца своей жизни очень гордился этим фильмом. Однако он не имел ожидаемого успеха. И причины этого становятся совершенно ясными, если прочитать сценарий и проглядеть фотографии фильма. Мельес сделал здесь колоссальную ошибку, всерьез пытаясь втиснуть в рамки 300 метров сюжет, который включал в себя широту и пафос «Нетерпимости».

Упадок Мельеса еще более заметен, когда он принимается экранизировать известные литературные произведения. Его «Гамлет», «Люлли, или Разбитая скрипка», «Юлий Цезарь» и «Тартарен из Тараскона» не ьыходят за рамки живых картин. В них были все ошибки «Убийства герцога Гиза» без его новизны. А такие картины, как «Соперники в любви» и «Слишком стар!», совсем не вязались своей фривольностью с элегантной иронией Мельеса.

Когда Мельес хочет стать народным, он вместо этого становится вульгарным. Он подражает ранним грубым фарсам своего соперника Зекка, поставленным в 1902 году. Можно было подумать, что ему ничего неизвестно о Максе Линдере, уже превратившем кинокомедию в большое искусство. Исполнение столь же плохо, как и сценарий. Мельес торопится, «портит свой почерк» и теряет свои достоинства даже в традиционных для него сюжетах. Но сама необходимость заставляла его торопиться. Конкуренция «Патэ», потом «Гомона» угрожала Мельесу. Даже ярмарочные балаганщики не хотели устаревших фильмов. Крупные фирмы изгнали произведения «Стар-фильма» из Лондона и Нью-Йорка, которые были обширным рынком для Мельеса. Его феерии годились только для детей ярмарок. У публики американских «никель-одеонов» они вызывали презрительную улыбку. А ведь теперь именно она определяет судьбу кинопредпринимателей. Не то чтобы наивные зрители не хотели больше смотреть на чудеса и трюки, они хотели видеть их в условиях современной жизни, а не на фоне раскрашенного холста театра фокусов.

Мельес упрямится. Он замыкается под стеклянным колпаком своего павильона, задыхается в искусственном мире из дерева и холста. Он слишком много придумал, чтобы отказаться от какого-либо из своих изобретений, он слишком отрицательно относится к традиции Люмьера, чтобы даже для своего спасения идти и снимать сценки на улицах. Он в плену того, что десять лет тому назад было его достоинством и даром. Он на два поворота ключа заперся в своем великом прошлом, и современное ему искусство галопом скачет мимо него.

То же было после него с Фейадом, Гриффитом, Инсом, Штиллером и, за несколькими исключениями, со всеми великими деятелями кино после 10 лет плодотворной карьеры. Кино двигается вперед слишком быстро и давит по пути тех, кто способствовал его продвижению…

Драма усугубляется тем, что Мельес должен рассчитывать только на свои капиталы. На кино можно быстро разбогатеть, но еще быстрее можно разориться. Мельес хотел умножить свои доходы, увеличив продукцию. Но фильмы его были посредственными и не пользовались успехом. Он удвоил, потом учетверил свой обычный метраж. Но это произошло как раз в те месяцы, когда кино переживало глубокий кризис, заставлявший сомневаться в его дальнейшей судьбе.

Мельес оказался на грани банкротства, и тревога честного человека, боящегося, что он не в силах будет выполнить свои денежные обязательства, побудила его в 1909 году написать владельцам ярмарочных кино открытое письмо, о котором мы будем говорить позже. Мельес считал, что ему удалось избежать гибели. Но он стал первой жертвой конгресса, председателем которого его избрали. Он был накануне прекращения производства. В первый раз в жизни он стал искать посторонние капиталы, вымаливать заказы. Мы увидим дальше, как он их получил и как подписанные им контракты повлекли за собой исчезновение «Стар-фильма», привели Мельеса в киоск для продажи игрушек на вокзале Монпарнас, постаревшего, разоренного, разочарованного, подобно Эмилю Рейно, с которым у него много общего.

Глава V

РЕЖИССУРА И АКТЕРЫ (1903–1908)

В 1902 году производство фильмов было очень просто, и разделение труда еще только намечалось. Зекка, как и Мельес, был одновременно и декоратором, и сценаристом, и режиссером, и актером.

Съемка (за исключением съемки трюковых фильмов) была почти так же проста, как во времена Люмьера.

Не так обстоит дело в 1908 году, когда метраж фильма перевалил через 100 метров и производство его предполагает наличие декораций и разделение труда. Вот как описывает один американец производство фильма в 1909 году[132]:

«Все крупные постановщики у нас и за границей имеют теперь труппы актеров и актрис, отобранных в зависимости от их способности к пантомиме, хотя, как многие могли заметить, главные герои в кино теперь ведут оживленные диалоги, заранее написанные, как в театре.

Прежде чем приступить к съемке фильма, пишут брошюрку, называемую в среде профессионалов сценарием, в которой дается подробный рассказ о ходе действия, описание декораций, фонов и смены планов. Сценарий делится на сцены, как обычная театральная пьеса.

Сценарий передают постановщику, который играет ту же роль, что режиссер в театре, и которым обычно бывает или автор сценария, или человек, работающий в театре и обладающий развитым чувством сценичности.

Подбираются актеры, распределяются роли, и художники приступают к изготовлению необходимых декораций.

До того как начинаются съемки, проводится целый ряд репетиций, различные сцены повторяют до тех пор, пока актеры не достигают совершенства. Режиссеры требовательны на репетициях, поэтому иногда сцена, на съемку и проецирование которой достаточно 15 минут, требует 2–3 недель предварительной подготовки.

Когда репетиции достигнут стадии, удовлетворяющей режиссера, призывают оператора и советуются с ним относительно освещения, которое необходимо для хорошего качества фотографии. Разумеется, всегда, когда возможно, используется солнечный свет.

Под наблюдением оператора регулируют освещение с помощью занавесей и черных экранов. Когда все готово, начинают съемку. Актеры играют так, как было решено на репетициях.

Режиссер, стоящий около съемочного аппарата, в рупор выкрикивает актерам свои указания, свое неодобрение или похвалы, в то время как оператор крутит ручку со скоростью 16 кадров и даже больше в секунду, запечатлевая каждое движение и изменение выражения лиц актеров.

Закончив съемку данной сцены, пленку проявляют обычным способом, после чего негатив считается готовым для печатания копий, поступающих в продажу.

Когда следующая сцена фильма происходит в тех же декорациях, ее подготавливают, повторяют и снимают, как и предыдущую, потом склеивают негативы в нужном порядке, и фильм готов. Но иногда сразу снимают весь фильм от начала до конца в том порядке, в каком он будет проецироваться[133].

Не все фильмы снимаются в студии; когда освещение и погода позволяют, некоторые сцены снимаются в естественных условиях: на улицах, в лесу, в деревне и т. д., что, само собой разумеется, всегда собирает толпу любопытных, заинтересованных необычным зрелищем и доставляющих массу хлопот и затруднений оператору».

Профессия сценариста родилась тогда, когда истощилось воображение режиссеров. Они начали с того, что черпали идеи в изданиях для народа, в карикатурах, в лубках Эпиналя, в «более или менее остроумных анекдотах из календарей», в музеях восковых фигур, кукольных представлениях, в номерах «кафе-концертов» и модных песенках, в рассказах и журнальных новеллах, в модных пьесах или знаменитых романах. Фильмы 1902 года обкрадывали Гюго, Сенкевича, Бенжамена Рабье или Понсона дю Террайля и, само собой разумеется, сюжеты из каталогов других фирм.

Режиссеры, снимавшие один или два фильма в Неделю, пользовались идеями актеров труппы, машинистов и декораторов. Эта практика существовала очень долго: она была в ходу в «Байографе» 1909 года, когда Гриффит только еще начинал там работать.

Первыми профессиональными сценаристами, пришедшими извне, были известные писатели-журналисты.

В 1906 году Шарль Патэ обратился к писателю Даниелю Ришу, которого встретил на генеральной репетиции в «Театр Франсэ» (бывший владелец ярмарочного балагана стал теперь персоной, «настоящим парижанином»).

Даниель Риш был плодовитым популярным романистом. Он представил в Венсеннскую студию серию сценариев. Первый назывался «Мсье и мадам нужна няня». Ему за него заплатили 150 франков. Сумма довольно значительная, ибо стоимость издержек на изготовление фильма не превышала 3–4 тысячи франков.

Патэ специально рекламировал Даниеля Риша, который после Мельеса был первым сценаристом, его имя было широко известно публике. Но имена режиссеров по-прежнему замалчивались.

После приглашения Даниеля Риша кино возмечтало еще о большей славе. Метраж фильмов и их стоимость увеличились. За двойной тариф можно было попробовать пригласить вместо популярного романиста академика, имя которого само по себе будет рекламой.

«Наши лучшие писатели уже работают для кино, — писала «Кри де Пари» 9 февраля 1908 года. — Новое акционерное общество обратилось к Анатолю Франсу, Октаву Мирбо, Анри Лаведану с просьбой предоставить канву, по которой игрались бы сцены перед киноаппаратом.

За каждую брошюрку платят 300 франков. Неплохая цена за два десятка строк»[134].

Так объявлял о себе нарождающийся «Фильм д’ар» Патэ отозвался созданием Кинематографического общества писателей и литераторов (ССАЖЛ). Таким образом, был «снят» конфликт авторов со сценаристами.

«Вначале на кино смотрели неодобрительно (имеется в виду Общество писателей), — писал в 1908 году одни журналист в «Матен», — потому что авторы этого жанра грубо обворовывают произведения других. Грубо, без стеснения…

Вопрос будет урегулирован. Теперь представители кино предлагают сценаристам заключать договоры, где оговаривается этот факт».

* * *

Корпорация кинорежиссеров, которая образуется между 1903 и 1908 годами в Америке и Европе, набиралась из сценаристов, операторов, режиссеров, актеров, театральных критиков, журналистов, ярмарочных дельцов, певцов, актеров мюзик-холла и т. д.

Одним из недостатков Мельеса, этого кустаря-одиночки, была его оторванность, он работал почти в одиночку; он так и не оставил учеников; у него не было последователей среди других режиссеров, за исключением тех случаев, когда они плагиировали его фильмы.

Зекка, наоборот, пригласил массу сотрудников. В «Патэ» режиссерам-постановщикам платят 150–200 франков в месяц, как машинистам сцены или служащим, ведающим продажей фильмов; такой же обычай устанавливается и в других фирмах. Некоторые режиссеры всю свою жизнь проработали в одной фирме. Это одна из причин, почему продукции разных фирм носят ярко выраженный индивидуальный характер. Существовал стиль «Патэ», стиль «Гомона», стиль «Байографа» и стиль «Вайтаграфа».

В 1902 году на единственной студии Патэ в Венсенне на улице Полигон постоянно работал лишь один Фердинанд Зекка. Но, когда он работал над сложными мизансценами, требовавшими участия большого количества статистов и перемен декораций, он обращался за помощью к Люсьену Нонге, имевшему в своем распоряжении статистов театра «Амбигю» (где он был машинистом сцены) и театров «Порт Сен-Мартен» и «Шатле». Нонге поставлял людей и декорации и руководил наиболее сложными мизансценами. Таким образом он участвовал в 1902 году в постановке «Страстей», «Дон-Кихота» и пьесы «Любовь на каждом этаже».

Поставщик статистов был своего рода «работорговцем». Он получал деньги «с головы статиста». Как правило, он присваивал себе больше половины этой суммы, находя предлоги не уплатить некоторым статистам; если те протестовали, он через своих помощников находил случай взгреть их или вовсе выгонял.

В начале 1904 года фирма «Патэ» открыла две новые студии: одну — в Венсенне, другую — в Монтрэ — и пригласила новых постановщиков. Кроме Зекка, Нонге, Хейлброна постановщиком стал фокусник Гастон Вель, специализировавшийся на фильмах с трюками. Его первый дебют состоялся в феврале 1904 года.

В 1905 году Луи Ганье и Андре Эзе стали постоянными постановщиками В «Патэ». Андре Эзе был до этого актером и распространителем реклам. Он стал специалистом по фильмам-погоням, снимаемым в большинстве на натуре. Он был также сценаристом и постановщиком большого количества «драматических и реалистических сцен».

В 1906 году постановщиком стал и Лепин, который долгое время был административным директором студии. Четвертая студия «Патэ» была открыта в Венсенне. Лепин вскоре отправился в Италию.

Около 1908 года испанец из Барселоны Сегундо Шомон тоже стал ставить трюковые фильмы, подобные фильмам Лепина. Его первым фильмом в Барселоне в 1903 году был «Красавицы из парка». Шомон сконструировал свой собственный «съемочный аппарат № 12», в котором пленка могла двигаться в двух направлениях. С помощью этого аппарата Шомон совершал чудеса комбинированной съемки, в области которой барселонец проявил непревзойденную виртуозность.

В 1908 году главным режиссером Кинематографического общества авторов и литераторов был Альбер Капеллани, который обосновался в новой студии в Жуанвиль-ле-Пон. Капеллани был лауреатом «Консерватории» и актером у Андре Антуана и Жемье, затем членом администрации театра «Альгамбра», а с 1905 года начал сниматься в качестве актера в трюковых фильмах. Потом в качестве актера и, возможно, сорежиссера он участвовал во многих фильмах Андре Дида, который в 1906 году снимал свою знаменитую серию «Буаро». В 1908 году Капеллани стал художественным директором ССАЖЛ и дебютировал в художественном фильме «Человек в белых перчатках», героя которого играл сам с успехом, почти равным успеху «Убийства герцога Гиза».

В том же 1908 году в семи студиях фирмы «Патэ» начали работать в качестве постановщиков бывшие актеры Денола, Жорж Монка и другие.

Долгое время постановки фильмов Гомона осуществлялись под открытым небом под руководством м-ль Алисы Ги. Когда она приглашала режиссеров со стороны, это всегда были перебежчики из «Патэ», и в первую очередь Зекка, плохой характер которого вошел в Венсенне в пословицу. Он поссорился с Патэ и в 1903 году несколько месяцев работал у Гомона, потом вернулся обратно.

Только после постройки большой студии на улице Аллюэтт продукция фирмы «Гомон» стала регулярной. Мадемуазель Алиса Ги пригласила сначала Викторена Жассэ, который прошел шестимесячную стажировку с «Патэ», где он снял «Золушку», потом — Луи Фейада, приятеля Андре Эзе, работавшего вместе с ним у Патэ. Потом по мере интенсификации производства в 1906 году пригласили еще Этьена Арно, Эмиля Коля и Жака Руле. Лучшим оператором «Гомона» был Тибервиль, специалист по трюкам. Галле, бывший служащий «Сине-ма Дюфайель», тоже работал режиссером у Гомона, в 1904 году еще до Жассэ и Фейада.

В 1907 году Викторен Жассэ и Жорж Ато были приглашены на работу фирмой «Эклер». Главным режиссером и директором производства у Патэ был Промио, бывший оператор Люмьера.

Жассэ и Фейад, начинавшие свою деятельность одновременно, были людьми, совершенно разными и по возрасту и по происхождению.

Викторену Жассэ было тогда около 45 лет, он родился в 1862 году в Фюме (Арденны). Он хотел стать скульптором и учился у Далу. Потом стал раскрашивать веера и рисовать театральные костюмы у костюмера Ландольфа.

По своей профессии он вращался в театральных кругах и стал композитором балетов и пантомим. Потом он стал режиссером в театре «Ипподром», где в 1900 году поставил грандиозную пантомиму «Верцингеторикс»[135], в которой действовали 800 человек и много лошадей. Он организовывал праздничные шествия и управлял в течение нескольких лет кавалькадами во время масленичного карнавала. Он обладал богатым воображением и сам писал сценарии для пантомим и шествий.

Современники описывают его как человека культурного, изысканного, любителя и собирателя предметов искусства. Он был щедр, жил широко и, по-видимому, очень любил женщин, но не придавал значения внешнему виду и всегда носил стандартные готовые черные костюмы, которые продавались по 39 франков в магазине «Бель Жардиньер».

Ставя пантомимы в театре «Ипподром», Жассэ, естественно, столкнулся с Жоржем Ато-жестоким, который управлял статистами в этом заведении. Возможно, что это Ато привел Жассэ к Патэ. Оба они некоторое время работали вместе в студиях фирмы «Лион», около 1907 года. Жассэ делал также постановки для фирм «Эклипс» и «Ралей и Робертс», потом был приглашен в «Эклер», где он стал директором производства и смог развернуться как следует.

Луи Фейад, родившийся в 1874 году, был родом из Люнеля, маленького Виноградского городка. Приехав в Париж, он стал редактором католической газеты «Ла Круа», где работал несколько лет подряд.

Этот южанин был любителем боя быков и основал вместе со своим другом Этьеном Арно «Парижский клуб любителей боя быков» на улице Эшель. Там он познакомился с другим любителем этого зрелища Андре Эзе. Фейад обладал столь же живым воображением, что и Жассэ. Но внешне они очень отличались друг от друга. С усиками, в котелке и в пенсне, близорукий Фейад скорее был похож на конторского служащего. Он много читал и был человеком культурным.

Воображение и культурный уровень сделали его сценаристом. Вначале эта работа соприкасалась с его обязанностями в «Лa Круа». Он предложил свои произведения «Патэ» через своего друга Эзе, потом «Гомон», гдеони были куплены м-ль Алисой Ги. Его сценарии понравились. Ему заказали еще. Пионеры кино со свойственной им склонностью к преувеличениям уверяют, что Фейад под конец писал по сценарию в день. Наконец, он был приглашен Гомоном на жалованье 700 франков в неделю — сумма, весьма значительная для того времени. Сценарист скоро стал режиссером.

Фейад, как и Жассэ, широко применял комбинации сцен, снятых в студии, со сценами, снятыми под открытым небом. В этот период декорации в кино стали сложнее. Однако декоративная цветистость, бьющее через край воображение Мельеса не оказали влияния на декораторов, никто из них не воспринял его манеры писать декорации с сильным тенями и резкими контрастами. Декораторы Патэ и Гомона пришли из театра и применяли свою технику к требованиям фотографии, ничего не меняя в материальной части постановки. Раскрашенный холст на деревянной раме господствует в студиях, как и на сцене. Лучшие эффекты перспективы нарушаются ветром, колеблющим холст задника. Это можно было наблюдать и позже в эпоху «Фильм д’ар».

Кроме того, фирмы широко пользовались натурными декорациями, причем в радиусе не больше одного километра от студии. У Гомона это было Бют-Шомон, у Патэ — Венсенн, у Уильямсона и Смита — пляж и улицы Брайтона, у Эдисона — Бронкс, у «Байографа» — Центральный парк. Реже для съемок выезжали в далекие окрестности: долины Нью-Джерси и равнины Гудзона — возле Нью-Йорка, Венсенкский или Медонский леса — в Париже. Когда в 1905 году Жассэ привез труппу Гомона в Фонтенебло, чтобы снять там некоторые сцены для «Страстей», — это было целое событие.

«Одержимый страстью к золоту» (1907). Декораторы отмечают окончание работ над декорациями к этому фильму в студии в Монтрэ.

Труппа и персонаж студии «Патэ» в Ницце (1908).

«Драма в Венеции» Фердинанда Зекка.

Кадр из фильма «Дело Дрейфуса».

Около 1906 года Жюль Кларети, директор «Театр Франсэ», отмечал:

«Окресности Парижа стали репетиционными залами для кино. Уже не удивляешься ничему; и у бродяг и мародеров, которых задерживают, когда они тащат девушек в кусты или обворовывают загородные виллы, есть уже готовый ответ: «Не беспокойтесь, господин полицейский, это для кино».

Власти забеспокоились. В 1906 году муниципалитет города Парижа запретил киносъемки в Венсеннском лесу.

Мы уже говорили, что актеры вначале набирались из статистов, актеров кордебалета и актеров без ангажемента. Фильм помогал многим выйти из тяжелого материального положения. Но этой работы почти стыдились. Только некоторые популярные актеры и актрисы стремились, чтобы их номера засняли в кино для рекламы. К числу таких принадлежали Дранем, Альбер из «Эльдорадо», Плесси, Франсе из «Водевиля», Галипо и другие.

Когда начали ставить комедии и фильмы-погони, их главными выразительными средствами были пируэты, падения, прыжки.

«Прибегли к акробатам мюзик-холла, наездникам, исполняющим «прыжок через бумажный круг» и «прыжок льва», к «каскадам» и прочим клоунадам, исполнители которых с детства были обучены искусству «подбирать крохи» с арены цирка или с ковра эксцентрика»[136].

До 1914 года комики, пришедшие из мюзик-холла и из цирка, составляли большую часть комических трупп во французском кино и за границей.

Пантомима была еще настолько в моде во Франции и в Англии, что могла поставлять актеров для кино. Но только с появлением художественного фильма знаменитые французские мимисты Северин и Жорж Ваг согласились работать в кино.

По большей части фильмы ставились наспех, особенно в 1906–1908 годах. И тут далеко до «трех недель работы для съемки спектакля, длящегося четверть часа», о которых упоминают Дайер и Мартин. Большинство трупп набирается наскоро, случайно, в кафе по соседству с «Порт Сен-Мартен», где обычно собираются мелкие безработные актеры.

В эту эпоху актер получал 25 франков во Франции и 5 долларов в Америке за главную роль в фильме, как бы хорошо она ни была сыграна.

Несмотря на такие условия работы, некоторые актеры привязываются к этому новому делу. Образуются постоянные труппы, возрастает чувство ответственности. Снимаясь несколько раз в неделю и видя себя потом на экране, некоторые актеры, совершенствуясь, создают стиль кинематографической игры. Лучшие труппы создаются у Патэ, группируются вокруг Жассэ и Фейада. Но по-настоящему они будут сформированы только после 1908 года. Первой американской труппой к 1906 году была труппа «Вайтаграф».

Молодая актриса Ивонн Арнольд описывает трудное начало своего артистического пути и попутно рисует картину жизни трупп и студий в 1908 году[137]:

«Я пошла играть перед киноаппаратом. Но правильнее сказать — это была не игра. Играют в театре. В кино требуется большее. Нужно «жить», двигаться, действовать естественно. Нужно вносить порывистость, непосредственность, которые должны казаться искренними. Колебание, неверный жест непоправимы. Провалы и ошибки недопустимы.

В кино нет агентств по найму, как для театра или для «кафе-концертов». Дело приходится иметь с концессионерами той или иной фирмы (в Париже таких всего лишь две или три). Это не посредники. У них есть договор с акционерными обществами. На свой страх и риск они должны организовать постановку и подготовить декорации, набрать труппу актеров и снять фильм.

Они получают 40 франков на каждого статиста, дают им 25 и скулят о плохих временах. Два концессионера предприятия, в котором я играла, были раньше машинистами сцены в театре «Амбигю»; до этого они, наверное, были рыночными торговцами и так и выглядят.

Теперь, проработав несколько лет в кино, они — миллионеры.

Они устраивают «засаду» — вполне подходящее слово — в кафе на окраине бульвара Вольтера, где бывают каждый вечер. Только вы к ним подойдете — и они уже обращаются к вам на «ты»: «И ты тоже хочешь, вот как…" К счастью, работая в театре, мы привыкли к подобной грубой фамильярности. Вы улыбаетесь и ждете, пока имперессарио рассматривает вас, как лошадь на ярмарке. Потом вдруг он берется за кружку и принимает решение: «Твоя мордашка мне подходит. Ты можешь сойти за малютку, из-за которой дерутся и убивают друг друга. Ты получишь свои 25 шариков… А теперь беги, ты мне надоела…»

На другое утро, в 6 часов, вы идете на работу. «Ателье поз» — это огромный сарай со стеклянной крышей, и там-то среди декораций, написанных на холсте черной и белой краской, в находящейся рядом маленькой мастерской и снимают все интерьерные сцены.

Пленэрные сцены снимаются поблизости от студии или на дорогах, если нужно — на улицах и площадях. Иногда для придания картине большего правдоподобия ее снимают в том месте, где она должна происходить по сценарию. Так, для съемки фильмов на исторические сюжеты труппы выезжают в Версаль, Фонтенебло, Пьерфон.

Если пьеса не историческая, принято сниматься в своих костюмах. Фирма предоставляет только такие костюмы, которые в данное время не носят.

Иногда приходится ждать два часа хорошей погоды, чтобы аппарат для съемки мог начать функционировать. Сценарий уже прочитан. Наскоро объясняют сцены, жесты, проводят поспешную репетицию. И каждый лихорадочно отдается игре. Входят в свою роль и играют с таким жаром, какого никогда не испытывали на репетициях в театре. Актеры не ограничиваются мимикой. Увлеченные действием, они смеются, плачут, поют. Наносят и получают удары. И все это — без стеснения, без обычной сдержанности.

Таким образом, и это самое характерное в кино, — доводят игру до преувеличения, стремясь воспроизвести жизнь, как ока есть. Когда, например, ломают мебель, то делают это по-настоящему, и, если по ходу действия надо съесть цыпленка, его не делают из картона.

Я видела, как в холодные зимние дни актеры бросались в воду, потому что надо было снять сцену в воде, а другие совершали опасные падения, так как надо было изобразить несчастный случай[138].

Я хочу привести здесь пример, говорящий о смелости и преданности своему делу тех импрессарио, которые меня пригласили. Надо было заснять бешеный бег закусившей удила лошади. Но не находилось добровольца, пожелавшего бы участвовать в этой безумной авантюре. Тогда один из импрессарио принес себя в жертву[139]. Он сначала застраховал свою жизнь в пользу жены и детей. Чтобы заставить лошадь нестись вскачь, ее укололи иголкой, и она понеслась с такой стремительностью, что опрокинула экипаж, и кучер получил несколько переломов.

Теперь все готово. Можно начинать «крутить фильм», что на языке кино в общем значит играть перед аппаратом, который крутится с помощью ручки, приводимой в движение рукой.

Кино, несомненно, оказало большую услугу нашему артистическому сословию, в котором всегда находятся стрекозы в поисках «нескольких зернышек», чтобы продержаться до весны. При наличии доброй воли и энергии они имеют возможность «подобрать эти зернышки» в кино. Ничего нет позорного в этом занятии».

Однако слово «занятие» явно показывает, что актриса считала для себя зазорным играть в кино. Тем не менее в 1909 году актеры театра «Комеди Франсэз» уже согласились появиться на экранах в постановках общества «Фильм д’ар». Они получали 200 франков в неделю за съемки в студиях и 1000 франков после первых представлений фильма. Сумма, уже весьма значительная, похожая на суммы, которые получали в 1939 году во Франции средние актеры.

Предубеждением против кино объясняется, почему, за редким исключением, актеры, так же как и режиссеры, оставались анонимными. Система постоянных трупп, образовавшихся в силу необходимости, а не преднамеренно, привела к тому, что некоторые актеры кино стали известны публике. Во Франции первыми из них были комики Макс Линдер и Андре Дид.

Публика полюбила актеров, зная их только по силуэтам, ибо отсутствие крупных планов не позволяло узнавать актеров в лицо.

Зекка первый стал отдавать себе в этом отчет, после того как во, время его путешествия по Испании одни маленький мальчик показал на него пальцем и закричал: «Вот великий фокусник!»

Около 1906 года фирма «Байограф», по словам Гриффита, стала получать письма со странными адресами, забавлявшими и почтальонов и актеров, вроде «Человеку, с усами, одетому в серое, из «Проклятых сердец». Количество этих писем все возрастало. Их стали прятать от актеров, боясь, что они будут просить прибавки к жалованью. Но, несмотря на противодействие режиссеров и даже самих актеров, царство кинозвезд должно было скоро начаться.

Глава VI

ЭВОЛЮЦИЯ ЖАНРОВ У ПАТЭ (1903–1908)

В эпоху пионеров французское кино господствует в мире. А французское кино — это в первую очередь фирма «Патэ». Она хозяин внутреннего рынка. Ее соперникам — фирмам «Гомон» и «Эклер» — достается то, что останется после нее.

«Фирма «Патэ», — писал Жассэ в 1911 году, — предвидела возможные выгоды, таящиеся в зарождающейся промышленности. Она установила законы и стремилась усовершенствовать все отрасли своей промышленности. И усилия ее скоро увенчались успехом. Первые режиссеры фирмы были люди невежественные, без профессии, но именно им кино обязано своим бурным развитием.

Они обладали интуицией, упорством и той непосредственностью, которая помогла им раскрыть подлинный смысл кино.

Английская школа, не совершенная, но оригинальная, была ими воспринята и улучшена, а в комическом жанре они создали маленькие шедевры, которые до сих пор остаются образцами».

Начиная с 1904 года, который отмечен строительством новых студий в Венсенне и Монтрэ, Патэ все увеличивает число работающих у него режиссеров. Мы видели, как к Зекка и Люсьену Нонге присоединились Лоран Хейлброн, Луи Ганье, Андре Эзе, Гастон Вель и другие, в том числе Жорж Ато и Викторен Жассэ, которые работали у Патэ всего несколько месяцев.

Зекка пользовался трудами всех своих конкурентов, и в первую очередь англичан. Его ученики и последователи поступали точно так же даже тогда, когда «Патэ» стала первой фирмой в мире. Например, в 1906 году сценарий «Анархиста» буквально и точно копирует фильм «Доведенные до анархии», выпущенный за несколько месяцев до этого Уильямом Полем. Андре Эзе говорил в 1907 году своему другу Луи Фейаду, что все удачные фильмы английского «Гомона» немедленно копируются в Венсенне.

Разумеется, в «Патэ» не ограничиваются копированием англичан. Если с течением времени его режиссеры все меньше подражают Мельесу, так это только потому, что он выходит из моды. Зато вдохновляются попытками «Гомона», первыми удачами американцев, опытами итальянцев, которые сами, в свою очередь вдохновлялись успехами венсеннцев.

В 1902–1908 годах, еще больше чем в 1896 году, плагиат царит повсюду, и в особенности в «Патэ». А плагиатора копируют, в свою очередь, другие.

Действительно, «стиль Патэ», который был создан, когда «невежественные любители» накопили опыт и знания, во всем мире имел громадный коммерческий успех. Поэтому естественно, что все стремились заимствовать его сюжеты и копировать постановки.

В эту эпоху примитивов в кино, как и в других областях, творчество, как правило, анонимно. Часто трудно отличить фильм Зекка от фильмов Эзе или Жоржа Ато. Эти ремесленники оспаривают друг у друга авторство постановок лучших фильмов фирмы. Создается впечатление, что каждый фильм, был поставлен тремя-четырьмя людьми. Возможно, так оно и было.

Большинство этих фильмов — скорее результат работы мастерской, чем одного человека. У одного возникает идея, другой набрасывает сценарий, третий делает раскадровку и готовит декорации, и, наверное, иногда не все эпизоды снимает один и тот же режиссер.

Между этими профессиями тогда не существовало разделения, каждый должен был уметь делать все.

Достоинство фирмы «Патэ», которое признавали все ее современники, заключалось в том, что там разрабатывались все жанры, они дифференцировались, классифицировались, упорядочивались. Между 1902 и 1908 годами лучшими фильмами фирмы — ее специальностью — были «драматические реалистические сцены», «библейские сюжеты» и, наконец, комедии с «неистовыми погонями». Ленты с трюками после короткой вспышки с 1906 года уже угасают, так же как и феерии.

Хотя Зекка и оспаривает это, по-видимому, с 1903 года Люсьен Нонге занимался съемкой хроники. Речь идет, разумеется, о хронике, инсценированной в студиях или в парижских предместьях.

Фирма «Патэ» выпустила в 1903 году «Резню в Македонии», «Смерть папы Льва XIII», «Восшествие на престол папы Пия X», где кресло с сидящим в нем статистом несли на спинах верующие; гвоздем был фильм «Убийство сербской королевской фамилии», где в салоне стиля ампир королева Драга, одетая в длинную белую рубашку, просит пощады у офицеров в погонах, которые только что убили ее мужа.

В 1904 году выпускаемся множество сцен о русско-японской войне, в которых Марна заменяет реки Маньчжурии. Гвоздем этой серии была «Гибель «Петропавловска» на рейде в Порт-Артурё», выполненная в макетах. И по выбору публики владельцы ярмарочного кино могли заканчивать фильм титрами: «Да здравствует Япоеия!» или «Да здравствует Россия!» (Эти титры фирма «Патэ» изготовляла на шести языках.)

В то же время Пaтэ восстанавливал покушения анархистов. Например, «Убийство министра Плеве», успех которого в августе 1904 года был так нелик, что шесть месяцев спустя Патэ выпустил «Убийство великого князя Сергея»…..

Разумеется, и революция 1905 года была восстановлена венсеннцами. Знаменитое «Кровавое воскресенье» было показано в серии длиной 70 метров.

«События в России: волнения в Санкт-Петербурге. Фанатизм и суеверие. Начало демонстрации. Узаконенное преступление».

Первый «Броненосец «Потемкин» в 1905 году был поставлен в Венсенне Люсьеном Нонге под названием «Революция в России. События в Одессе»:

«Броненосец «Потемкин». Мятеж на борту. Офицер убивает матроса. Месть моряков. Отдание почестей умершему. Тело выставлено на набережной в Одессе. Обстрел. Народное восстание, грабежи и поджоги в городе. Репрессии».

Если в сценарии этого 80-метрового фильма есть много общего со знаменитым произведением Эйзенштейна, так это потому, что «Потемкин» 1925 года тоже был инсценированной хроникой событий.

Фильм Нонге, к счастью, сохранился в варианте, раскрашенном от руки до трафарету[140]. Рассказ ведется в хорошем темпе, сюжет интересно смонтирован. Режиссер, используя опыты Смита, заимствованные Зекка, применяет истинно кинематографические средства. «Злодей» фильма, бородатый жестикулирующий офицер, как будто бы сбежал из какого-нибудь фильма Мельеса. Прежде чем обстрелять Одессу, он наставляет свою подзорную трубу на город, и мы видим в классическом круглом каше население, воздающее почести телу убитого моряка, выставленному на набережной. Декорации улиц Одессы хотя и недостоверны, зато красивы и хорошо построены. Нонге управляет толпами людей с искусством и уверенностью бывшего руководителя статистов, и эффект, достигаемый им, весьма значителен, хотя и чисто театрален. И, наконец, по обычаям Патэ, движение толпы в больших декорациях сопровождается панорамированием аппарата.

После 1905 года в Венсенне почти совершенно отказались от инсценировки подлинных событий. Фирма «Патэ» снимала действительные события, в привлекательности которых для публики убедились на примере англичан. «Съемка хроник осуществлялась Бонвиленом под наблюдением Зекка. В 1908 году Патэ открыл в Париже в Порт Сен-Мартен зал, посвященный исключительно показу фильмов такого рода. Это был крошечный театрик, не насчитывающий и ста мест. В 1897 году там помещалось «Кино Люмьера», управляемое Лафоном, теперь его переименовали в «Патэ-журналь». Это предок современных театров кинохроники. То же имя носил и первый кинематографический еженедельник, который потом выходил 40 лет без перерыва во Франции, в Англии и в Америке. «Патэ-журналь», вначале показываемые только в Париже, с 1909 года начинают распространяться и по провинции. Они содержат кроме классических хроник событий сцены, снятые в театрах с участием знаменитых актеров, дающих возможность конкурировать с продукцией фирмы «Фильм д’ар». С 1909 года «Патэ-журналь» выпускались также в Германии, Англии, России и США.

Мода на трюковые короткометражки длилась не дольше моды на инсценировку подлинных событий. В конце 1903 года Гастон Ведь ставит в Венсенне фильмы, которые отличаются от фильмов Мельеса тем, что в них употребляются новые средства постановки, соединяются декорации студии с натурными съемками.

По мере того как метраж фильма растет, ленты с трюками уже не могут оставаться, как в Монтрэ, кинокопиями выступлений фокусника на театральной сцене.

Трюк перестает быть самоцелью. Сценарий развивается и приобретает значение. Поэтому, собственно, фильм с трюками исчезает как жанр, сливаясь с феерией и комедией. Комические фильмы с трюками Веля проникнуты безумием и неистовством, которыми были отмечены и первые фильмы Зекка. Возможно, что Зекка выбирал для них сценарии и наблюдал за постановкой. Таков был «Вальс на потолке» (март 1905 г.): «На светском балу приглашенные отдаются удовольствиям танца. Нары кружатся под звуки увлекательного вальса, пожалуй, даже слишком увлекательного, ибо после первых же туров вальсирующие начинают выкидывать странные коленца. Вдруг, обезумев, они отталкиваются прыжком от пола и продолжают танцевать на потолке, вниз головами.

В этом странном положении они проявляют чудеса акробатики, спускаются на пол, и здесь их слишком бурный вальс привлекает внимание полисмена, который входит в салон. Начинается погоня сквозь створки дверей, стены, картины, которые открываются, чтобы пропустить беглецов, и закрываются снова. Полицейский остается один и сражается с вихрем нотных тетрадей, которые налетают на него со всех сторон».

Наибольшим успехом Веля был фильм «Мечта о луне», несколько сот копий которого было продано фирмой «Патэ».

Без сомнения, Зекка участвовал в постановке этого фильма, в котором он, по его словам, «играл главную роль, написал многие декорации и наблюдал за постановкой».

Вот сценарий этого знаменитого фильма:

«Храбрый пьяница оказывается в окружении гигантских бутылок, принявших человеческий облик, и начинает танцевать с ними бешеную кадриль. Потом он ложится спать… Ему кажется, что он в городском саду, где луна награждает его благосклонным взглядом, и он влюбляется в нее.

Желая дотянуться до луны, он взбирается на газовый фонарь. Но луна все еще слишком далеко. Наш герой, не колеблясь, взбирается по стене соседнего дома… Не без затруднений поднимается он на крышу, где едва удерживает равновесие и несколько раз чуть не скатывается оттуда. Наконец он проваливается в слуховое окно и пугает жильцов. Но упрямый пьяница хочет все же дотянуться до луны. Он взгромождается на конек трубы, который гнется под тяжестью его. Вдруг налетает порыв ветра и уносит нашего героя, сидящего верхом на трубе, в пространство. Он пролетает километры сквозь облака, вокруг бушует гроза.

Вот он уже в звездных сферах, вблизи от предмета своих воздыханий. Луна, смягченная его усилиями, приближается к нему и приглашает его в гости. Он решительно входит внутрь сияющей планеты через ее рот.

Но луна не разделяет восторгов своего гостя и после нескольких гримас отвращения выплевывает в пустоту несчастного пьяницу, который стремительно падает вниз, потом просыпается в своей постели, ошеломленный приснившимся ему кошмаром».

Один из эпизодов «Влюбленного в луну» (фильм Веля длиной 140 метров был известен и под этим названием) совершенно явно навеян «Путешествием через невозможное», выпущенным Мельесом за несколько месяцев до этого. Но натурализм сценария и декораций придает ему совсем другой стиль. Гвоздь фильма — полет пьяницы. Чтобы осуществить его, нужно было наложить три изображения одно на другое: изображение героя (снятое на черном фоне), декорации и небо с настоящими облаками.

В начале лета 1906 года Гастон Вель соблазнился контрактом, предложенным ему только что организовавшейся итальянской фирмой «Чинес», и уехал в Рим.

Его заменили административным директором студии Лепином, который за несколько месяцев превратился в постановщика комедии, без сомнения, для того, чтобы помочь выполнить заказы, которые поступали отовсюду, так что три студии, которые имела фирма в 1906 году, были полностью загружены.

Лепин поставил феерию, которая имела большой успех: «Сын дьявола» — «адская фантасмагория, роскошно поставленная», которая по счастливой случайности сохранилась во Французской синематеке.

Техника Лепина была значительно сложнее, чем техника феерий Мельеса, и стиль его постановок совсем другой. Элегантность и тонкость заменены народным юмором и молодечеством, которые тоже имеют свои достоинства. Лепин, кроме того, умеет пользоваться кинематографическим языком, неизвестным Мельесу. Картины следуют в таком порядке:

«1. Ресторан (общий план). Доктор кладет шприц на пол и вызывает Вельзевула-отца к телефону.

2. Ад (американский план). Вельзевул, сидя в своей конторе, слышит доктора и дает деньги чертенку.

3. Ресторан (общий план). Посыльный выходит из-под пола и отдает деньги доктору».

Здесь достаточно телефона, чтобы перевести действие из одного места в другое. Мельес никогда не пользуется таким способом соединения кадров, несовместимым с театральными законами, а тем более такой сменой кадров. Отказывался также Мельес от съемок в естественных условиях, из которых Лепин извлекает прекрасные эффекты, он использует все — и то, что его герои неожиданно оказываются у Вепсеннских ворот, и красоту карьеров Монтрэ, которые изображают врата ада.

Успех «Сына дьявола» имел для Лепина решающее значение. Через несколько месяцев он тоже подписывает контракт с итальянской фирмой.

После Лепина у Патэ трюками занялся Сегундо Шомон, который был скорее оператором, чем режиссером, и больше интересовался техническими нововведениями, чем сценарием. Без сомнения, Жассэ имел в виду именно Шомона, когда писал:

«Очень ловкий практик занялся применением трюков. Но его большим недостатком было то, что он видел главное в трюке самом по себе, а не придумывал интересной сценки, в которой его можно было показать публике, как это делал Мельес. Феерия тихонько угасла (1908–1910)».

Кадр из фильма Гастона Веля «Метаморфоза" (1908). Стиль этого фильма, в то время повсеместно известного, родствен художественным открыткам.

«Десять жен на одного мужа» (1905). Первый комический фильм-погоня «Патэ», заимствованный из английского оригинала. В роли женщин — переодетые акробаты.

Макс Линдер в 1906 г.

Однако Шомон совершал чудеса, которые поражают техников. В «Размягчении твердых тел» он заменяет актеров манекенами из железа и проволоки (пустыми внутри), которых в перерывах между покадровой съемкой покадрово сплющивали ударом кулака, а затем превращали в жидкость. В «Лесном царе» он делает чудеса с многократной экспозицией: два всадника появляются в глазу живой лягушки, снятой крупным планом, так, что видно, как она моргает. Позднее Шомон, как и его предшественники Вель и Лепин, отбыл в Италию. После него «фильмы с трюками» исчезли как жанр не только из-за ошибочной концепции этого последнего «трюкача», но и потому, что кино, выйдя из младенчества, превратило трюк в элемент техники, который стали использовать в кинодрамах и комедиях. «Феерия» исчезла еще и потому, что дети перестали составлять большинство публики.

«Драматические и реалистические сцены» лучше всего удавались в «Патэ», и первыми из них, имевшими успех, были «История одного преступления» и «Жертвы алкоголизма».

В 1903 году Зекка снял «Жизнь игрока» — драму в восьми картинах, о которой Патэ говорит, что он заимствовал сюжет из музея восковых фигур мадам Тюссо. Возможно, что он воспользовался также каталогом Уильяма Поля, где в 1902 году фигурировал «фильм, очень впечатляющий, дающий высокий моральный урок», под названием «Судьба игрока, или Дорога к разорению» (70 метров, 2 картины). Фильм Зекка из 8 картин был сложнее и больше разработан, чем его английский оригинал.

В том же 1903 году Зекка снял «Стачку» — первый из его «социальных» фильмов. Он длился четверть часа и был разделен на пять частей. На этом фильме явно сказалось влияние романа Золя «Жерминаль», точно так же, как фильм «Жертвы алкоголизма» был сделан под влиянием «Западни».

Вот список картин:

1. Отказ в арбитраже. 2. Стачечники убивают директора. 3. Арест секретаря союза. 4. Возвращение на работу. 5. Будущее: единение капитала и труда.

Зекка продолжил эту серию «пролетарских»[141] фильмов, руководя в мае 1905 года постановкой «большой реалистической сцены» — «В черной стране». Эта «кинематографическая драма в 8 картинах», целиком снятая в студии, была сделана в стиле инсценированной хроники событий той эпохи, и, несомненно, в ее постановке принимал участие Люсьен Нонге[142]. Декорации, прекрасно написанные, играют первостепенную роль (как делал в то же время Мельес). В некоторых кадрах используется здание студии, в некоторых — декорации на холсте (так же поступал в свое время Мельес). Например, грузоподъемник здания был снят, как подъемная машина в шахте. После серии чисто документальных картин («рабочий поселок», «вход в шахты», «спуск», «подземные галлереи») фильм заканчивается «взрывом рудничного газа», «наводнением в шахтах» и, наконец, «спасением», когда выходят уцелевшие шахтеры и выносят трупы.

«Тогда шахтер, как живой символ убийственного труда, показывает кулак всему, что его окружает, — высоким трубам, черный дым из которых стелется по стране, как траурный вуаль, и конвульсивно рыдает, оплакивая смерть с трудом воспитанного им ребенка, которого шахта отняла у него прежде, чем тот стал мужчиной. У его ног рыдает жена и малыши. Такова мрачная жизнь шахтера, такова и внезапная его смерть».

Фильм шел долго, тем более что на следующий год после его выпуска страшная катастрофа в карьерах придала ему горькую актуальность.

Фильм «В черной стране», по всей вероятности, был снят в новых студиях в Монтрэ. Там же в начале 1904 года была снята «История одной любви» в семи картинах:

1. Отъезд. 2. От работы к удовольствиям. 3. Покинута. 4. Муки голода. 5. Письмо родителям. 6. Страшное искупление. 7. В больнице.

Люсьен Нонге и Лоран Хейлброн вместе ставили этот фильм под наблюдением Зекка — великого мэтра студий Патэ — Зекка. Без сомнения, Лоран набросал сценарий и написал декорации, а Нонге руководил постановкой.

Успех «Истории одной любви» был весьма значителен. «Мы продали больше тысячи экземпляров», — пишет Шарль Патэ в своих мемуарах. Это был первый случай проникновения в кино любовного сюжета; до сих пор здесь речь шла лишь о преступлениях, исторических событиях или сказках. От голой эротики кино перешло к любви; вслед за чувствами в фильмы проникла и психология.

Несмотря на первые успехи, сентиментальные «кинороманы» получили настоящее развитие только два года спустя.

«Около 1906 года, — согласно утверждению Викторена Жассэ, — появились в кино первые сентиментальные постановки. Они имели громадный успех. Одна из них — «Закон прощения» — стала знаменитой. А между тем она отличалась банальной простотой. Несомненно, это и обеспечило ей успех. Почти в то же время появилась другая — «Дочь звонаря». Она была сложнее, но не пользовалась таким успехом. Сентиментальные драмы получили право убежища в кино».

В «Патэ», по-видимому, Андре Эзе специализировался на этих «сентиментальных драмах». Сюжет «Истории одной любви» был взят из газетной хроники. Эзе не замедлил возвыситься до светской психологии в своем «Возрасте любви» в 85 метров (октябрь 1906 г.).

«Возраст любви», несомненно, еще более драматизированный вариант «Закона прощения». В «Голосе совести» (февраль 1906 г.) любовник убивает мужа и умирает от угрызений совести, преследуемый жестокими видениями. В «Смертельной идиллии» крестьянка становится актрисой ярмарочного театра, потом знаменитостью. По воле случая бывший жених становится ее лакеем. Он ее убивает. Героиня фильма «Жена борца» (октябрь 1906 г.) «убивает свою счастливую и богатую соперницу среди роскоши, ее окружающей», и тем возвращает себе любовь мужа. В этих двух последних наивных драмах уже появляется тема, составившая славу кино после 1908 года.

Развитие этих «чувствительных драм» (это выражение послужило подзаголовком одного фильма Патэ 1906 г.) не мешало продолжению традиции «Истории одного преступления». После 1905 года началось засилие преступлений и правонарушений. Первым фильмом этой серии были «Поджигатели» (год спустя ему подражал Мельес). Далее, в том же году шли «Парижские апаши», заимствованные из фильма «Как живет Париж, как в нем крадут и убивают», поставленного в Англии у «Ралея и Роберта».

После успеха «Парижских апашей» фирма «Патэ» поспешила использовать эту удачу и выпустила «На каторге».

Андре Эзе был плодовитым автором. Он писал сценарии и сам их ставил, снимая иногда по ленте в день. Он занимался всеми жанрами: наряду с сентиментальными романами и сюжетами, заимствованными из газетной хроники, он был также автором многочисленных социальных[143] драм и в особенности бесконечных «погонь», как комических, так и трагических.

Возможно, что Эзе был автором знаменитой погони «Десять жен на одного мужа», которая в известной мере символизировала собой победу натурных съемок над съемкой в павильоне.

Фильм «Десять жен на одного мужа» был очень хорошо подан и сфотографирован. У «Патэ» были хорошие операторы, прекрасно умевшие «кадрировать» снимки. Преследователей играли переодетые акробаты, великолепно умеющие «падать».

Но и драматическая погоня имела не меньший успех. По словам Жассэ, фильм «Поджигатели» был «историей цыгана, который случайно поджег стог соломы. Пожар, прибытие пожарных, тушение пожара, погоня за виновным через леса, долины, препятствия, железные дороги, обрывы, реки. Поимка и наказание виновного. Это была настоящая погоня-драма для исполнения которой, впрочем, было вполне достаточно одних ног. В эту эпоху акробаты были королями кино».

Этот сюжет почти буквально заимствован из «Маленьких бродяг» (август 1905 г.), а те в свою очередь сделаны по фильму Гомона 1904 года «Маленькие вредители зеленых насаждений». Этот фильм, которому окраска и применение цветных стекол придают особую цену, сохранился во Французской синематеке в оригинале. Произведение это, одновременно комическое и трагическое, прекрасно сфотографировано, В нем есть ритм и увлекательность, своеобразное очарование и стиль, не только не похожий, но и прямо противоположный стилю Мельеса.

Серию о браконьерах, начавшуюся с успеха английского филиала «Гомона» в 1904 году[144], у Патэ и его конкурентов продолжали «Маленькие браконьеры», «Дочь браконьера», «Руже-браконьер» и в особенности «Собаки-контрабандисты» в июне 1906 года. Это был один из наиболее успешных фильмов Эзе[145].

«Собаки-контрабандисты», — пишет Жассэ, — были плодом сотрудничества режиссера, работавшего с актерами, с ловким дрессировщиком собак. Этот фильм, интерес которого состоял главным образом в беге дрессированных собак, произвел фурор. Последовали другие, но не смогли затмить успеха первого».

Андре Эзе отличался также в комической погоне. Первый фильм этого рода, который определенно можно ему приписать, был поставленный в декабре 1905 гола «Похититель велосипедов» ( 110 метров), сценарий которого стал типовым сценарием для фильмов-погонь «Патэ».

«Человек ставит велосипед перед театром и входит в здание. Молодой проходимец хватает его велосипед и убегает. Расклейщик афиш, который это видел, подает знак автомобилисту. Оба бросаются вдогонку за вором.

К двум преследователям вскоре присоединяется кормилица, толкающая перед собой детскую коляску, фиакр, торговка с корзиной, человек с коробом, продавщица зелени, маленький пирожник, всадник, осел, наконец, погоня превращается в бешеный наплыв преследователей, которые даже взбираются на какой-то дом, достигая шестого этажа.

В конце концов вор, за которым они бегут по пятам, принужден броситься в реку, увлекая за собой всех преследователей. Эта лента, где шарж доведен до крайности, вызывает бешеный смех».

Вот перед вами все парижские типы, бывшие герои «комедии дель арте», возродившейся в 1901 году в Венсенне, увлеченные безумным бегом, который заставляет их галопом взбираться на фасады шестиэтажных зданий. Этот фильм открывает дорогу Мак Сеннетту и Чарли Чаплину.

В «Погоне за париком» (который, так же как и «Тото Гатсос», был одним из успехов Андре Эзе в августе 1906 г.) птица утащила парик у лысого старика, который преследует ее через леса, поля и ручьи. Среди преследователей находились актеры Леон Мато и Ромео Босетти, который так описывал себя несколько лет спустя: «Коренастый, атлетический сложенный, элегантный актер, режиссер, специалист по руководству веселыми сценами, фантастическими каскадами, эпическими прыжками и безумными погонями».

Босетти не замедлил стать режиссером серии «Ромео», роль которого он играл.

Другим преследователем парика был Андре Дид, настоящее имя которого было Андре де Шапе. Он вышел из атмосферы «кафе-концертов», был певцом и акробатом, потом участвовал в обозрениях «Фоли-Бержер» и спектаклях «Шатле». Некоторое время он играл в Монтрэ, где он познакомился с трюками Мельеса, которые потом применял в некоторых из своих фильмов.

С 1906 года Андре Дид стал постоянным актером «Патэ». Он был первым исполнителем главной роли в серии фильмов, изображая персонаж по имени «Буаро» (пьяница). Андре Эзе поставил большую часть фильмов из серии «Буаро» и сам писал к ним сценарии. Ему помогал Альбер Капеллани, будущий художественный директор ССАЖЛ.

Самым большим успехом из всей серии пользовались фильмы «Буаро переезжает» (август 1905 г.) и «Буаро в обучении» (май 1907 г.).

Первыми фильмами Андре Дида, имевшими успех, были «Настойчивый ухажер, или Господин, который преследует женщин» (конец 1906 г.). «Наша фанфара участвует в соревновании», «Буаро переезжает», «Первые шаги шофера» (фильмы 1907 г.), «Свадьба Буаро», «Буаро поел чеснока», «Первые шаги щеголя», «Чудесный платок», «Дюжина свежих яиц», «Ученик архитектора» и «Человек-обезьяна» (фильмы 1908 г.).

Андре Дид создал тип, традиционный для цирка и «кафе-концертов», — простофилю, который ломает мебель, бьет тарелки, получает кремовые торты прямо в физиономию и несчетное число пинков в зад. Он простофиля, и его комизм идет дальше грубого внешнего эффекта. Своей игрой он предвещает Ларри Симона и Стэна Лаурела.

В конце 1908 года Андре Дид уезжает в Италию, где он подписал контракт с фильмой «Итала». Его новое прозвище «Кретинетти» вполне подходит к созданному им типу.

«Буаро» был знаменит еще до «Макса», имя которого появляется в титрах фильмов «Патэ» только после 1909 года. «Макс» — молодой Макс Линдер, родившийся в Бордо 16 декабря 1883 года, был лауреатом Бордоской консерватории. Он приехал в Париж, когда ему было 20 лет. Это очень смуглый, худой брюнет небольшого роста. Он поступил в театр «Амбигю» и играл там в «Двух сиротках», и «Преступлении сумасшедшего», потом был приглашен Самуэлем в «Варьете». Там в течение трех лет он был статистом и исполнял небольшие роли.

Чтобы пополнить свой скудный заработок, он часто посещал студию «Патэ». Поскольку он был хрупкого телосложения, первое время ему давали роли школьников. Первый раз он выступил в «Первом выходе» — фильме в 110 метров (июль 1905 г.), поставленном Луи Ганье (как и все первые фильмы Макса Линдера). Приписывали эту честь также и Люсьену Нонге, что вполне вероятно, так как Люсьен Нонге был шефом Ганье.

Этот фильм не имел большого успеха. В последующие месяцы Макс Линдер регулярно посещает студию «Патэ», играя то комические, то трагические голи. Типаж, созданный Максом, стал знаменитым в результате успеха фильма, снятого зимой 1906/07 года на озере в Венсеннском лесу под названием «Первые шаги на льду».

В «Патэ» тогда была мода на «первые шаги»: «Первые шаги франта» (Дид), «Первые шаги шофера»: «Первые шаги актера» и т. д.

Макс Линдер появился на льду в костюме, который с тех пор стал его традиционным костюмом и который в то же время он носил в «Повешенном», сделанном по знаменитой песенке Мак-Наба.

Пиджак, серые штаны в серую полоску, лаковые ботинки на пуговицах с гетрами из светлого драпа, жилет фантази, крахмальные манжеты, шелковый галстук, заколотый жемчужной булавкой, и цилиндр или котелок в зависимости от обстоятельств — вот как был одет этот актер с тонкой и нервной фигурой, этот соотечественник д'Артаньяна, смуглое лицо которого освещалось ослепительными зубами, сверкающими из-под темных усов.

Полное изящество и корректность в одежде (согласно рекламе, Макс Линдер одевался в «Бель Жардиньер» или у светских портных), шик, свойственный Эдмону Ростану или Эмилю Дешанеллю, делали еще более смешными падения и пинки в зад. Жестикуляция быстрая, южная, такая, какая бывает у французов, изображаемых на сценах иностранных театров.

Успех «Первых шагов на льду» ввел в моду тип, созданный Максом. Этот фильм, к счастью, был найден Французской синематекой[146]. Техника его весьма примитивна. Отсутствие крупных планов лишило Макса Линдера огромного количества выразительных средств. Но он проявляет все свои способности к пантомиме. Сценария почти нет: Макс надевает коньки, пробует их, часто падает и на спине возвращается к перилам. Он окружен двумя-тремя статистами. Венсеннские конькобежцы смотрят, как снимают фильм, и стараются быть в нем заснятыми[147].

После «Первых шагов на льду» персонаж, созданный Максом, еще не настолько утвердился, чтобы сразу стали снимать серию фильмов с Линдером в главной роли. В мае 1907 года он играет второстепенную роль в одном из фильмов серии «Буаро» с Дидом в главной роли. Только после 1908 года «Макс» начинает забивать «Буаро» Дида.

Между 1902 и 1906 годами на студиях «Патэ» прогресс совершается медленно, почти незаметно. Господствует плагиат, обкрадывают всех, даже самих себя, и, кажется, все заняты только тем, чтобы испортить как можно больше километров пленки. «Общество располагает 130 тысячами метров фильмов», — объявляет реклама театров, принадлежащих к монополии «Патэ», в октябре 1908 года.

Но из этого стремления любой ценой (или, скорее, по дешевой цене) увеличить количество фильмов родилась дифференциация в продукции, а затем — улучшение ее качества. «Школа Мельеса, — пишет Жассэ, — была воспринята Патэ, который ее видоизменил, вопреки ей самой». Таким же образом усиленное копирование английских фильмов невольно привело к рождению ряда новых жанров и действительно оригинальных фильмов.

В течение 1906 года этот новый стиль утверждается окончательно. Фотографии из фильмов Андре Эзе «Дезертир» и «Бесплатный билет» имеют свой собственный стиль, не имеющий ничего общего ни с Мельесом, ни с первоначальным Зекка ни с английской школой, ни даже с театром.

Реализм изображения зала провинциального «кафе-концерта» или кулис и галерки театра в предместьях Парижа приобретает силу традиции, которую трудно переоценить. Эзе возрождает в студии люмьеровскую традицию «схватывать жизнь на лету». «Драматические и реалистические сцены», созданные в 1906 году, в Монтрэ или в Венсенне, не имели тогда себе равных нигде в мире и уже никому не подражали.

Мы отметили отсутствие оригинальности в первых фильмах «Патэ». Кто был виноват в этом? Отсутствие воображения у режиссеров и сценаристов? Но у Зекка воображения было хоть отбавляй, а у Эзе — еще больше. Однако хотели действовать наверняка и, чтобы быть уверенными в том, что фильм будет раскупаться, копировали уже имевшие успех фильмы своих конкурентов или пользовались наиболее популярными произведениями литературы от Виктора Гюго до Эмиля Золя, включая и Пьера Декурселя.

Методы режиссеров нашего времени менее грубы. Но изменились ли принципы выбора сюжетов?

После 1906 года, когда все три студии работают в полную мощность, Патэ выпускает столько же фильмов, сколько все его конкуренты, вместе взятые, и поэтому он не может уже ограничиваться имитацией их продукции. Разрабатывая жилу, открытую ее собственными успехами, фирма создает новые жанры: реалистические драмы, сентиментальные трагедии, трагические погони и в особенности новый жанр комедии, который вплоть до войны 1914 года будет господствовать в мировом кино.

Когда фирма «Патэ» занялась интенсификацией производства в 1901 году, кино ограничивалось областью магии, феерий, газетной хроники. В 1908 году оно склоняется к более разнообразным жанрам — успех фильмов «Патэ» повсюду вызывает подражания.

«Несмотря на стремление захватить в свои руки все производство, — пишет еще Жассэ, — фирма «Патэ» волей-неволей основала свою школу. И волей-неволей она создавала кадры рабочих, техников, режиссеров, прошедших у нее обучение ремеслу. Конкуренты возникали со всех сторон. Во Франции открывались фабрики… Зашевелилась Италия…».

В 1908 году кино, испытавшее кризис сюжетов, на котором мы остановимся дальше, оказалось подготовлено к резким изменениям. Чтобы продвигаться вперед, оно должно было совершить скачок, полностью изменить методы производства. И Патэ поможет кино совершить этот решительный шаг.

Глава VII

ФРАНЦУЗСКИЕ АКЦИОНЕРНЫЕ ОБЩЕСТВА (1905–1909)

В трест «Патэ» в 1907 году входило около 10 обществ, общий капитал которых превышал 15 миллионов.

Пять крупнейших французских фирм, не входивших в трест «Патэ», не рассчитывали вместе и 7 миллионов, Главным соперником Патэ был Гомон.

Эта фирма, вышедшая из акционерного общества по продаже аппаратов и фототоваров, была в 1907 году реорганизована. Общество «Гомон» было распущено и заменено Акционерным обществом предприятий Гомона с капиталом в 3 миллиона. У него уже были крупные филиалы в Лондоне (где фирма выпускала фильмы начиная с 1903 г.) и в Нью-Йорке, кроме того, почти во всех странах имелись агентства.

Новое общество в 1907 году получило прибыль в 802 тысячи франков, за вычетом амортизации. Но в 1908 году прибыль была равна нулю и дивиденды не выдавались. Гомон был связан с «Швейцарско-французским банком», который участвовал в крупных международных операциях и в совет которого входили люди, связанные с французскими представителями американского электрического треста, в свою очередь заинтересованного в создании с помощью фирм «Эдисон» и «Байограф» мирового треста кинопромышленности.

Кризис кино свел на нет прибыли «Гомона» в 1908 году, но «Швейцарско-французский банк» продолжал оказывать фирме поддержку, и «Гомон» продолжал развиваться вплоть до 1914 года. Эрнест Мэй, заседавший в совете «Общества телефонной промышленности» рядом с представителями «Швейцарско-французского банка», был также одним из руководителей акционерного общества «Эклипс».

Это общество по выпуску фильмов с капиталом в один миллион, созданное 30 августа 1906 года, было не чем иным, как видоизмененным акционерным обществом парижского филиала крупнейшей английской фирмы «Урбан Трэдинг».

Таким образом, общество-мать «Урбан» в конце концов было поглощено своим французским филиалом, все более процветающим и имеющим лучшие связи. Этот пример иллюстрирует неустойчивость международных сделок, основанных на простом экспорте капиталов. Урбан в 1908 году оставил общество, носившее его имя, чтобы вместе со Смитом стать участником международного акционерного общества «Кинемаколор», занимавшегося выпуском цветных фильмов.

Эрнест Мэй, представлявший финансовые круги, поддерживавшие акционерное общество «Эклипс», был видным представителем деловых кругов. Он заседал в советах вместе с представителями «Парижско-нидерландского банка», «Сосьете женераль», «Креди мобилье», словом, с представителями высших финансовых кругов Франции. Банк, который он представлял, финансировал многие предприятия электропромышленности. Нетрудно обнаружить финансовые связи, соединяющие кино и электропромышленность — и у «Эклипса», и у «Гомоиа», и у «Эдисона», и у «Байографа».

Общество «Люкс» было основано в Париже в 1907 году с капиталом в 1500 тысяч франков. Оно подражало методам «Патэ» и изготовляло не только кинофильмы, но и фонографы. Оно открыло агентства в Брюсселе, Барселоне, Будапеште, Буэнос-Айресе, Женеве, Лондоне, Милане, Москве, Варшаве, Вене и Нью-Йорке. Общество обеспечило себе сотрудничество Анри Жоли, одного из виднейших зачинателей французского кино, с 1902 года вместе с Менделем выпускавшего говорящие, фильмы. Его фабриками управлял Леопольд Лобель, автор первых книг по технике кино[148]. Финансовая группа оказывала поддержку этому обществу, председателем правления которого был Дюбуа де Нирмон. Деятельность фирмы «Люкс» не сопровождалась шумихой, а продукция была регулярна и обильна.

Совсем другое будущее было у общества «Эклер», основанного в 1907 году с капиталом в 500 тысяч франков, дошедшем в 1909 году до 750 тысяч франков. Председателем совета общества был Журжон, совет состоял из Люсьена Кюреля, Дефрена, Баста, Обуэна и Люсьена Леви. Никто из них, по-видимому, не принадлежал к крупным деловым кругам. Директором общества был Вандаль, работавший у Теофиля Патэ вместе с Промио.

«Первый выход школьника» (1906). В роли школьника Макс Линдер.

«Жизнь Полишинеля» (1907). Слева Макс Линдер в роли Полишинеля.

«Эклер» основала студии в Эпинэ, в парке замка Ласепед. Общество не располагало большими капиталами, зато приглашало первоклассных режиссеров, одним из которых был Викторен Жассэ. Первыми фильмами фирмы «Эклер» была детективная серия «Ник Картер». Ее успех дал фирме возможность открыть филиалы в Нью-Йорке, Берлине, Москве, Вене, Милане. После года работы общество получило 168 тысяч франков прибыли, из которых 28 тысяч выплатило по дивидендам. Результаты весьма средние, если сравнить их с доходами «Патэ». Но надо учесть, что общество «Эклер» начало свою деятельность в разгар кризиса, построило студию за 100 тысяч франков на участке, стоившем 150 тысяч франков, и вложило 90 тысяч франков в оборудование.

Немногое можно сказать о маленьком марсельском обществе «Солей». Его импровизированная студия была устроена во дворе бочара. «Сине-актуалитэ», несмотря на свое название, ограничилось тем, что к 1909 году выпустило несколько драм и комедий.

Общество «Ле Льон» было основано Мишо на базе общества «Галлан», с 1906 года специализировавшегося на фильмах гривуазных и пикантных. Новое общество с капиталом в 1 миллион, которым вместе с Мишо управляли Болэнкур и Жорж Ато, выпускало незначительное количество фильмов, причем редко. Действовало оно всего до 1910 года.

Общество «Ле Льон» было одно время связано с обществом «Американский кинетограф», располагающим большой сетью кинозалов, которое прогорело в 1908 году, несколько месяцев спустя после его организации, так и не успев осуществить задуманное — создать сеть залов, среди которых главным должен был быть «Ипподром» (ныне «Гомон-палас»).

Люмьер, давно прекративший производство, все еще продавал копии своих старых фильмов и проекционные аппараты Карпантье — Люмьер. Он отказался также и от эксплуатации и продал свой последний зал «Ла Селект», которым руководил Лафон. Владельцем его стала «Континентальная компания по проецированию» с капиталом в 700 тысяч франков, которая была основана Клеманом, продавцом аппаратов и фототоваров. «Континентальная компания» имела в своем распоряжении лабораторию и «стеклянный павильон с аксессуарами». Она выпустила несколько фильмов, не имевших успеха!

Люмьер, заключив с Патэ договор об использовании некоторых приспособлений его киноаппарата, ограничил свою деятельность торговлей чистой пленкой, выпустив в 1909 году в продажу невоспламеняющуюся пленку. В этой области у Люмьера не было конкурентов. А в 1908–1911 годах его затмил Патэ, открывший свою фабрику пленки в Венсенне.

Мельес по-прежнему не хотел основывать акционерного общества. Он опирался только на свой собственный капитал. Это поставило его в конце «эпохи пионеров кино» в невыгодные условия. В 1903 году он отправил своего брата Гастона в Нью-Йорк, и тот открыл там маленькую мастерскую для печатания, к которой впоследствии присоединил и студию. Но попытка его кончилась неудачей.

Ралей и Роберт были в 1902–1903 годах парижскими представителями двух английских фирм: «Варвик» и «Урбан Трэдинг», а также американских «Байограф» и «Мутоскоп».

После 1906 года фирма «Ралей и Роберт» получила во Франции исключительное право на фильмы новых заграничных фирм — датской «Нордиск» и итальянских «Чинес» и «Амброзио». В 1907 году она играла в распределении и прокате фильмов, вероятно, даже большую роль, чем «Гомон». Ралей и Роберт тоже стали выпускать фильмы. Хоть у них и не было студии, однако у них была фабрика для печатания, которая сгорела в 1909 году. После этого Ралей и его компаньон Швобталер, известный под именем Роберт, прекратили продажу и основали во Франции филиал общества «Кинемаколор», которым управляли Урбан и Смит.

Упомянем еще среди французских кинопроизводственников Менделя — продавца фототоваров и аппаратов, который выпускал ленты для ярмарочного кино. Некоторые из них хорошо раскупались в Америке. Отметим еще кинематографическую активность большой католической фирмы «Бон пресс», которая в 1897 году заинтересовалась кино, заказав Леару его «Страсти».

В 1900–1905 годах «Бон пресс» увеличила свои предприятия по изготовлению волшебных фонарей и создала для них запас в 50 тысяч диапозитивов. У нее было примерно столько же наговоренных валиков для фонографа.

В 1905 году католическое общество выпустило новый проекционный аппарат и серию поучительных фильмов. За 4 года она продала приютам 5 тысяч проекционных аппаратов и 8 миллионов метров фильмов.

«Бон пресс» главным образом занималась перепродажей фильмов, купленных у других фирм, но иногда ставила и сама, без большого, правда, успеха, например в 1905 году в Нанси был снят еще один вариант «Страстей».

Таким образом, фирм, производящих фильмы, во Франции было немного. И это удивительно, так как в ту эпоху наиболее удачные фильмы стоили всего 300–400 франков.

В заключение к этим главам, посвященным производству и прокату фильмов во Франции в период 1903–1909 годов, мы хотели особенно подчеркнуть важность цифр, приводимых Жоржем Дюро, которые характеризуют развитие кино в различных странах. В 1908 году на 5 копий фильмов, проданных во Франции, приходилось 40, проданных в Европе, а 150 — в США. Если пульс кинематографии бьется в Нью-Йорке, сердце — производство — не может вечно оставаться во Франции.

Стоимость фильма уже с трудом окупается в стране, где продается всего 5 копий, в эпоху, когда цена производства все увеличивается. И, наоборот, в стране, где продается 150 копий, возместить стоимость производства фильмов не составляет труда… Эти цифры объясняют то, что никакая фирма не может существовать во Франции, не открывая немедленно филиала в Америке и в главных столицах Европы.

Глава VIII

РАСЦВЕТ ЯРМАРОЧНОГО КИНО (1902–1908)

Во Франции ярмарочные зрелища занимают большое место в народных развлечениях. В провинциальных местностях ярмарки устраиваются в установленные дни.

Цирки, манежи, тиры, зверинцы, аттракционы, выставки редкостей, театральные представления с участием актеров или марионеток каждый год привлекают на ярмарки миллионы людей, принадлежащих в основном к классу трудящихся — рабочим или крестьянам. В начале века многие из этих людей никогда не видели никаких других представлений, кроме ярмарочных.

В балаганах, где показывали представления или демонстрировали «чудеса» — зверей, уродов и т. п., — кино вначале играло вспомогательную роль. Но с 1902 года усовершенствование аппаратов и создание фирмой «Патэ» разнообразного репертуара позволили кино занять главенствующее место.

«Все стали показывать кино, — писал в 1902 году один ярмарочный предприниматель, который имел в виду повсеместное распространение кино, начавшееся с 1902 года, — директора цирков, мюзик-холлов и даже зверинцев!.. Коммерческая эксплуатация кино приняла размеры, внушающие беспокойство».

Директора крупнейших ярмарочных кино были в прошлом людьми самых странных профессий. Абрахам Дюлар начал свою карьеру с того, что показывал летающую женщину. Кобельков был человеком-обрубком, без рук и ног, который начал с того, что показывал на ярмарках самого себя. Пюжоль, один из первых предпринимателей кино, в 1895 году был зазывалой на ярмарке в Нельи. В зверинцах экран ставили между клетками с дикими зверями. Часто балаганы представляли собой всего лишь жалкие палатки, в которых зрители, уплатив одно или два су, стоя смотрели представления, длящиеся 5—10 минут. Согласно утверждению ярмарочных листков, в 1908 году некоторые из ярмарочных заведений, демонстрировавших кино, были «не хуже больших цирков».

Например, «Сине опера мондиаль», ставшая с 1909 года акционерным обществом, имела большой разборный железный зал, который при переездах грузился на семь подвод. Зал размером 512 квадратных метров был украшен 200 гранеными зеркалами; в нем могли разместиться 1300 зрителей перед экраном в 52 квадратных метра. Такое предприятие превосходило по значению не только большинство ярмарочных заведений, но и большинство городских кино.

Однако такой гигантский балаган был исключением; большинство же ярмарочных кино было рассчитано в среднем на 500 мест. Таких мелких предприятий к 1906 году было очень много. Вот точное, хотя и наивное описание одного их них, взятое из объявления о продаже:

«Обеспечены доходы!

Продается прекрасный кинотеатр, который может быть использован двояко. Театр площадью 23 метра 50 сантиметоров на 7 метров. Кроме того, площадка в 2 метра 50 сантиметров для парада[149] и 8 метров, отведенных для контроля. Великолепный вход по лестнице с двумя большими лепными балюстрадами. Стена, являющаяся фоном для площадки, задрапирована красным плюшем. Двери тоже обиты красным плюшем. Вход обрамляют справа и слева резные деревянные колонны и живописные панно, выполненные знаменитым художником. Потолок помещения контроля расписан, касса отделана лепными украшениями и зеркалами.

Справа от контроля находится механический орган с 87 клавишами фирмы «Гавиоли», который приводится в действие особым мотором и помещается на подвижной платформе. На вышеупомянутой платформе его выдвигают к фасаду здания.

Слева от контроля находится электрофугрон на колесах длиной 6 метров 50 сантиметров, в нем помещаются газовый электромотор в 17 лошадиных сил фирмы «Шаррон»; динамо в 110 ампер 110 вольт; мраморный распределительный щит; антивибратор; газовый счетчик регулятор и пр….

Все это — и мотор и орган — помещается впереди, перед ними открытое пространство, чтобы все могли видеть их в действии. Помещение сконструировано с учетом этих приборов.

Фасад великолепен сам по себе, его украшают скульптуры, выполненные в стиле модерн. Вход в это заведение напоминает вход в префектуру.

Внутренность театра отделана черным бархатом, а потолок сплошь расписан. Сцена длиной 4 метра и шириной 7 метров. Все — как новенькое. Есть и механическое пианино фирмы «Гавиоли». Театр стоит на возвышении, в него поднимаются по лестнице. Всюду есть пол. 40 кресел.

Проекционный аппарат — «английский биоскоп» (улучшенная модель фирмы «Люмьер»). Волшебный фонарь для тайного показа неприличных картинок. Два маленьких динамо для говорящего кино с десятью говорящими картинами. Фонограф, приводимый в движение электричеством. Оба аппарата вместе с фильмами стоят от 6 тысяч до 7 тысяч франков… и т. д.

Итак, продается балаган площадью 23,5 на 9,5 метра, включая площадку для зазывания публики. Материала пошло 30 тысяч кило. Стоил он 50 тысяч франков. Продается за 20 тысяч франков, цена без запроса. Обращаться к Лое, улица Сен-Квентин, Париж. Орган только что отремонтирован. Его можно приобрести отдельно, так же как и электроустановку»[150].

Читая это описание балагана, столь прекрасного, что он «напоминает вход в префектуру», отчетливо представляешь себе эти процветавшие в дни ярмарочного кино заведения с их зеркалами, красным плюшем, лепкой и расписной кассой, в которой восседает прелестная дама с высоким шиньоном, с их площадками для зазывания публики, где выставляется напоказ механический орган с фигурами-автоматами, отбивающими такт, и электрогенератор, покрашенные в белый с золотом цвет. Электричество было тогда еще такой новинкой (в 1900 г. в Париже на улицах было всего 2 тысячи электрических фонарей), что для привлечения публики в балаганы ярмарочные предприниматели перед представлением возили по улицам местечек, где происходила ярмарка, свои электромашины, окруженные гирляндами светящихся лампочек. Слабая электрификация Франции являлась препятствием на пути развития кино. В подобных же случаях именно это обстоятельство обеспечивало успех вышеописанной рекламы, потому что очень редко какой-нибудь городок с населением меньше 10 тысяч жителей был электрифицирован.

Ярмарочные предприниматели, владевшие несколькими балаганами, были большой редкостью. Трест из 24 крупных балаганов, образованный Патэ, лишь приблизил упадок передвижного кино. Ярмарочное кино — предприятие семейное, индивидуальное, изолированное от других предприятий. Оно не поддавалось концентрации, как американские «никель-одеоны», историю которых мы будем рассматривать в другой главе.

Тем не менее попытки образовать связанную между собой сеть ярмарочных кино все-таки предпринимались. Такую цель преследовало так называемое «Генеральное общество ярмарочного кино» с капиталом в 1200 тысяч франков, которое основали в 1909 году Фонтениль и Морис Глейзаль из Валенсии при содействии «Банк д’этюд».

«Мода на кинематографические спектакли, необычайно широко распространившаяся в больших городах, — говорится в проспекте общества, — вполне естественно привела предпринимателей к стремлению объехать с этими спектаклями маленькие провинциальные городки. Результаты, полученные в этой области, были, несмотря на недостаток материалов, весьма обнадеживающими».

Общество хотело эксплуатировать 5 передвижных театров, то есть 3 маленьких заведения на 450 мест площадью 20 на 9 метров, и два побольше — на 500 мест (из которых 60 были стоячими) размером 20 на 13 метров. Цена мест на вечернее представление была от 30 сантимов до 1 франка 50 сантимов и на утренние — от 20 до 75 сантимов.

Учредители этой антрепризы получали с маленьких театров ежедневный доход в 500 франков (что составляет 120 тысяч франков в год), а с больших — 630 франков в день (что составляет 160 тысяч франков в год). Пять заведений, создание которых обошлось около 600 тысяч франков, должны были принести годовой доход в 680 тысяч франков. Издержки эксплуатации исчислялись в 175 тысяч франков в год, что обеспечивало 500 тысяч франков чистой прибыли, то есть 80 процентов капитала, вложенного в создание пяти передвижных кинозалов.

«Генеральное общество ярмарочных кино» не имело большого будущего. Но его баланс весьма показателен для экономики ярмарочного кино.

Сначала представления были очень короткими, длились всего 5—10 минут. Позднее, когда конкуренция больших стационарных кино дала себя почувствовать, киносеансы иногда уже занимали целый вечер, подобно обычным цирковым представлениям. Киносеансу предшествовал парад, длившийся полчаса. Днем по пониженным ценам давались «сеансы с погонями и падениями»: четверть часа парада и три четверти часа киносеанса.

Маленькие дешевые заведения сберегали «сеансы с погонями и падениями» только для вечерних представлений.

Парад, эта непременная составная часть всех ярмарочных зрелищ, был частично механизирован. Мы уже говорили, какое место в нем занимали электроприборы и орган. Одному ярмарочному предпринимателю, Гарнье, с юго-запада Франции, пришла мысль устраивать свои парады на открытом воздухе и ввести в них кино. Его пример был повсеместно подхвачен.

Некоторые предприниматели, для того чтобы конкурировать с большими стационарными кинотеатрами крупных городов, расширяли свою программу; другие, чтобы спастись от конкуренции, предпринимали поездки по маленьким селениям. Чтобы эти поездки приносили прибыль, их приходилось совершать стремительно. Для этой цели прибегали к только что изобретенному новшеству: большой крытой ярмарочной фуре — автомобилю. Подобным образом Скрамсон объехал в 1908 году всю нижнюю Сену, с громадным успехом показывая нормандским крестьянам «Забастовку служанок», «Месть хозяев», «Прогулку за город» (комедия) и «Охоту на китов» (документальный фильм)[151].

Несколько сотен балаганных заведений, существовавших тогда во Франции, были весьма различны. Среди них много примитивных, жалких заведений, с трудом влачивших существование рядом с большими предприятиями, завоевавшими монополию. Здесь речь идет не о национальной или интернациональной монополии, а о чисто местной: с помощью арендной пошлины муниципалитет создавал такое положение, при котором только одно кинозаведение могло утвердиться на ярмарке.

В первые годы века эти монополии не вызывали протестов. Кино еще были тогда редкостью. Но в 1905 году в Лилле или Гавре до десяти кино первой категории давали одновременно свои сеансы на одной и той же ярмарке. Кроме того, многие балаганы использовали кино для своих парадов и аттракционов. «Из 10 заведений 8 применяют кино», — писал тогда крупный ярмарочный предприниматель Абрахам Дюлар, сторонник монополии.

Монополия ярмарочного предпринимателя на определенный район не могла долго продолжаться, ибо подобному намерению оказывала яростное сопротивление вся корпорация владельцев балаганов. Это доказывает, что ярмарочные предприниматели действовали заодно, хотя и не были объединены.

Ярмарочные предприниматели чаще всего покупали готовые фильмы у Патэ. Они хранили их со всей тщательностью в коробках, куда специально вставлялись чашечки с водой, чтобы избежать пересыхания целлулоида. Таким образом, фильм сохранялся и эксплуатировался без перерыва год, два, а то и десять лет, в особенности мелкими предпринимателями, которые непрерывно перемещались с места на место и, таким образом, не ощущали необходимости обновлять репертуар.

Крупные ярмарочные предприниматели, наоборот, оставались иногда по месяцу в одном и том же городе и поэтому должны были хотя бы частично обновлять программу каждый день. Таким образом, если мелкий предприниматель довольствовался 200 или 300 метрами пленки, то владелец большого балагана, такой, например, как Абрахам Дюлар, должен был иметь в запасе 10 тысяч метров пленки (к 1908 году), что вследствие высоких цен требовало затраты 20 тысяч франков. Но можно было приобрести фильмы и «по случаю» (по 1 франку 50 сантимов за метр). Это позволяло мелким предпринимателям давать по дешевке обширные представления весьма низкого качества.

Подобная практика способствовала усилению кризиса кино, который наметился в 1907 году. Публика устала от изорванных, покрытых царапинами, подержанных фильмов, художественная ценность которых была ничтожна. Брать фильмы напрокат уже не являлось для владельцев балаганов выходом из положения, так как это было под силу только крупным заведениям; мелким же предпринимателям, которых было большинство, брать фильмы напрокат было не по карману.

Таково было положение вещей, когда Патэ, который снабжал 90 процентов ярмарочных киноустановок своей продукцией, внезапно (в июле 1907 г.) прекратил продажу и предоставил право эксплуатации своих фильмов обществам-монополиям.

Конфликт между кинопромышленностью, сильно сконцентрированной и монополизированной, и раздробленными мелкими предпринимателями, в подавляющем большинстве ремесленниками, становился с каждым месяцем все острее. Мы увидим в следующей главе, что подобный же конфликт имел место и в Америке. Но там предприниматели одержали победу. Почему же французские ярмарочные предприниматели не смогли защищаться?

Патэ сражался с владельцами балаганов ка их собственной территории. В течение 1908 года он перекупил у ярмарочного предпринимателя Легуа право установки в Париже на площади Инвалидов грандиозного «монопольного» балагана, потом на ярмарке в Нельи он безвозмездно предоставил свои фильмы предпринимателю Пьеру Жюнку, обязав его водрузить на фасаде своего балагана двух гигантских светящихся петухов (марка Пата).

То же самое произошло и в Мезон-Лаффит, где балаган «Патэ — Давильи» притягивал к себе толпы публики, применяя приемы, которые «Индустриель форен» описывает так:

«Его освещение было столь блистательно, что заставляло меркнуть звезды. Увы! — оно затмевало слабые лампы соседних заведений, не принадлежавших к акционерному обществу. И публика, подобно мотылькам, слетающимся на свет, кружилась вокруг этого сверкающего балагана.

Театр Давильи переполнен — уже 10 часов; но публика все прибывает, привлекаемая громкими руладами оркестра. Мелкие балаганы, расположенные поблизости от этого предприятия, пустуют, вся публика приворожена эстетическими ухищрениями Патэ. И так продолжается до 11 часов, то есть весь вечер».

Не всегда все шло гладко, не обходилось и без инцидентов. Так, например, в декабре 1908 года в Пуатье произошла стычка между владельцами балаганов и служащими «Патэ-монополь»…

В конечном счете победа должна была остаться за тем, кто возьмет в свои руки кинопрокат.

К 1909 году фирме «Патэ» монопольно принадлежат или контролируются ею 200 наиболее значительных кинозалов во Франции. Ярмарочных предпринимателей больше, но они разорены, разбросаны по 25 департаментам и между ними посеян раздор из-за проката, бывшего тогда узловым вопросом. Мелкие ярмарочные предприниматели, довольствующиеся покупкой случайных фильмов, не заинтересованы в прокате, тогда как владельцы больших ярмарочных кинозалов согласны на компромисс, потому что их интересы почти совпадают с интересами «оседлых» кинопредпринимателей. И только предприниматели средних масштабов рассматривают прокат как вопрос жизни и смерти.

Тем не менее объединение ярмарочных предпринимателей так и не осуществилось. Когда крупные кинопредприятия вступили в соглашение об окончательном прекращении продажи фильмов, протест балаганщиков ни к чему не мог привести и только подчеркивал их поражение. Ярмарочное кино приходит в упадок. К 1914 году оно совсем исчезает. В наши дни остались только жалкие следы от корпорации ярмарочных кинопредпринимателей, которая была столь многочисленна и сыграла большую роль в создании кинематографической промышленности.

Вполне обоснованно П. Шарье мог написать ниже цитируемые строки, в которых сквозит его гордость за корпорацию, находившуюся тогда в расцвете:

«Своим широким развитием кинематографическая промышленность, в которой в настоящее время оборачиваются капиталы, не поддающиеся исчислению, обязана в первую очередь ярмарочным балаганам.

Кто сделал киноспектакль — столь новое и интересное зрелище, бывшее доступным только для жителей больших городов, — достоянием всего народа? Кто сделал киносеансы доступными любому бедняку? Кто натолкнул на мысль, как улучшить аппараты и избежать мигания, столь утомительного для глаз? Кто обеспечил приток миллионов в кассы промышленников, производящих кинофильмы, аппаратуру и другие предметы, необходимые для эксплуатации кинематографа? Ярмарочные предриниматели, одни только они, балаганщики» («Индустриель форен», 30 мая 1908 г.).

Все это верно для Франции — хозяйки мировой кинопродукции. Но не столь верно для остальной Европы и еще менее применимо к Америке.

Ярмарочное кино имело существенное значение в Англии, Бельгии и Голландии, возможно, в Италии и Испании. Однако в Англии сеть мюзик-холлов, которые раскинуты там во всех крупных индустриальных центрах и которые демонстрировали фильмы, противостояла влиянию ярмарочного кино. Тем не менее английские ярмарочные кинопредприниматели сделались продюсерами и прокатчиками.

Расцвет ярмарочного кино был, вероятно, достаточно ярок в Центральной Европе, в Германии и России. Но там ярмарочное кино появилось с запозданием и очень быстро на смену ему пришли повсеместно открытые стационарные кинозалы.

Мы проследим дальше, как в Америке быстрое развитие кино в «кермессах», являющихся разновидностью ярмарок, привело к их оседлости. Это явление скоро отодвинуло на второй план ярмарочное кино, которое, по-видимому, в Соединенных Штатах никогда не имело такого значения, как в Европе.

Глава IX

НАЧАЛО ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ФЕЙАДА И ШАССЭ (1903–1909)

Перебежчики из «Патэ» снабдили его французских или итальянских конкурентов техническим и артистическим персоналом. Получилось, что «Патэ» против воли привлекал к своим соперникам большую часть их клиентуры.

Принятое в Венсенне в июле 1907 года решение «прекратить продажу фильмов и уступить исключительное право проката своим агентам» имело важные последствия. Конечно, ставка была велика. Целью «Патэ» было монополизировать эксплуатацию и прокат, так же как ему уже удалось это сделать с производством.

Но фирме нелегко было достичь этой цели. Ярмарочное кино было тогда в расцвете, и клиентура его была огромна. Его упадок, который можно было предугадать, наступил только несколько лет спустя, и тогда владельцы ярмарочных кино, которые не могли согласиться заменить покупку фильмов их прокатом, естественно, стали обращаться к другим фирмам.

С другой стороны, Патэ не мог монополизировать кинозалы. Мы видели, что в 1908 году он гордился тем, что у него было 130 тысяч метров негативов. Но с удлинением программы этого запаса фильмов, которые были результатом семи лет работы, хватило бы при еженедельном возобновлении программ лишь на год.

Патэ надеется (и скоро он этого достигнет) еженедельно возобновлять программу монополизированных им залов. Но было совершенно исключено, чтобы он мог им поставлять две-три программы в неделю. Таким образом, он оставлял свободным поле деятельности конкурентам своей монополии («Патэ-палас»), которые, естественно, обращались за фильмами к его конкурентам по производству.

Первым, кто выиграл от решения Патэ, был Леон Гомон. На другой же день он объявил в ярмарочных газетах: «В ответ на многочисленные письма, полученные фирмой «Гомон», фирма напоминает своим клиентам, что она всегда оставалась вне всяких ассоциаций, направленных против их интересов. И, наоборот, стимулируемая похвалами со всех концов страны, она значительно расширяет свое производство, рассчитывая каждую неделю давать в среднем шесть новинок»[152].

И это обещание было выполнено. Продукция студии фирмы «Гомон» в Бютт-Шомон в 1906 году не превышала 500 метров негативов в неделю. Но она быстро удваивается, утраивается, учетверяется… Общество может позволить себе подобный размах. Не надо забывать, что оно опирается на могущественный «Швейцарско-французский банк».

С 1904 года продукция «Гомона» развивается главным образом за счет постановочных фильмов. До тех пор Леон Гомон довольствовался услугами своей секретарши Алисы Гюи, ставившей фильмы. В то время, когда Фердинанд Зекка, временно поссорившийся с Шарлем Патэ, несколько месяцев торговал мылом в Бельвиле, в качестве режиссера на улицу Аллюэт был приглашен Анри Галле.

У Галле нет того своеобразия, какое будет немного позже у Эзе. Его «Убийство лионского курьера», «Маленькие вредители зелёных насаждений» и «Украденная цыганами» — простые подражания английским образцам. «Убийство на улице Темпль» — вариант «Истории одного преступления», правда, ловко сделанный, с погоней, которая тогда была новинкой, и актером, которому был придан силуэт префекта полиции Лепина. Разумеется, в центре последней картины — гильотина.

Забота о реализме простиралась здесь весьма далеко, ибо на улице Аллюэт действовала настоящая гильотина, управляемая помощником палача Дейблером. Настоящей топор повис над затылком Галле, игравшего главного убийцу в фильме, который он же и ставил. Разумеется, болт, вставленный в столб, вовремя останавливал нож.

В «Убийстве на улице Темпль», как и в других фильмах Анри Галле, студийные декорации сочетаются с натурными съемками, чаще всего производящимися в парке на улице Аллюэт. Здесь, на участке, арендованном его тестем, Гомон предпринял строительство новой студии, законченное в 1905 году.

Некоторое время на «колоссальной сцене» павильона «Гомон» продолжала царить мадемуазель Алиса, которая одобрила сценарий одного из первых фильмов, поставленных Жассэ, — «Сон курильщика опиума» (175 метров, конец 1905 г.).

За несколько месяцев до этого Галле, все фильмы которого систематически копировал Зекка, ставший полновластным хозяином в Венсенне, был несправедливо обвинен в том, что он подкуплен Патэ. Галле оставил улицу Аллюэт и вскоре открыл большой кинозал «Косморама» (ныне «Макс Линдер»).

«Курильщик опиума» повторял тему, уже использовавшуюся ранее в кинетоскопах. Однако Жассэ обновил ее и развил. Впервые в постановочном фильме он соединил павильонные декорации с натурными съемками, что уже применялось в это время у Патэ. Одна или две сцены были сняты в прилегающем к студии парке, который принадлежал городу Парижу. Жассэ снял там для своего фильма обнаженных женщин. «Это был какой-то одержимый, нервнобольной, что-то вроде Анри Батайля, — говорят пионеры той эпохи, — он совал голых женщин повсюду». В «Курильщике опиума» дебютировала юная танцовщица из театра «Ипподром» Жозетта Андрио. Впоследствии она стала «звездой» фильмов Викторена Жассэ. В компании с Жоржем Ато Жассэ снял в 1905 году «Эсмеральду», фильм в 290 метров, в котором были достигнуты крупные успехи в области постановки. Особенно хороша была последняя картина:

«Мы на вершине башен Нотр-Дам. Париж просыпается… У наших ног — паперть. Сделаны подмостки для виселицы. Человек тащит девушку, одетую в белое. Это Эсмеральда…».

Декорация, изображающая готическую галерею, была построена в студии. Там действовали Квазимодо и Клод Фролло. Сквозь колоннаду видна расположенная 20 метрами ниже актеров площадка для казни. Эта мизансцена была тем более интересна, что такие постановочные эффекты немыслимы в театре. Очевидно, она произвела громадное впечатление, ибо та же мизансцена сохранялась во всех последующих постановках «Собора Парижской богоматери», вплоть до фильма 1938 года, снятого в Голливуде Уильямом Дитерле с Чарлзом Лафтоном в роли Квазимодо.

В конце осени 1905 года Жассэ снимал вместе с Ато «Жизнь Иисуса Христа» в 25 картинах.

«Достоверные документы» о жизни Христа были заимствованы из изданного католическим издательством «Мам» в Туре роскошного альбома, содержащего репродукции с акварелей художника Джемса Тиссо. Жассэ с большой точностью придерживался той же последовательности эпизодов, что и в альбоме, репродукции которого он взял за основу для своих декораций. Постановка была великолепна, в ней были использованы все технические ресурсы большой студии в Бют-Шомон. Участвовало много фигурантов, которыми руководили с большим искусством.

В «Жизни Иисуса Христа» мы нигде не находим наивности «Страстей» Патэ. Декорации, хорошо построенные, были написаны лучшими парижскими художниками-декораторами. Фотографии кадров фильма (насколько нам известно, не сохранившегося) напоминают фотографии современных пышных театральных постановок, в том числе в Опере. «Жизнь Христа» сейчас создает впечатление скорее произведения, вышедшего из моды, чем архаического. Она похожа на большие итальянские постановки последующих лет и предвещает их появление.

Верный своему методу, Жассэ для сцен, снятых на натуре, использует естественные декорации. Гефсиманский сад, например, был снят в скалах Фонтенбло, живописные места которого были впервые использованы режиссерами.

Несмотря на большой успех своих фильмов, Жассэ не долго оставался на улице Аллюэт. Возможно, что он не сошелся характером с Леоном Гомоном, человеком трудным, который управлял своими студиями так же, как когда-то магазином фотоаппаратов.

Каждое утро Леон Гомон в черном пиджаке, в своей вечной шляпе из черной соломы на голове стоял перед воротами фабрики. Незадолго до 8 часов он вынимал из кармана хронометр и строго смотрел на приходивших последними. Режиссеры, оплачиваемые помесячно, так же как и другие служащие, должны были подчиняться строгим правилам, и они также получали выговор, если опаздывали.

Патрон регулярно просматривал фильмы, снятые за неделю. Режиссеры шли к нему не без боязни, ибо нередко случалось, что во время показа фильма Гомон наклонялся к одному из них и спокойно говорил: «Мсье, вам надо переменить профессию. Зайдите завтра за расчетом».

Некоторое время Жассэ работал у Ралея и Роберта, импортеров, которые сами выпускали очень мало фильмов. Потом он поехал в Марсель, куда его пригласило акционерное общество «Лe Солей», просуществовавшее всего несколько месяцев. Он вернулся в Париж в маленькую фирму «Лe Льон», основанную Мишо при участии Жоржа Ато. В это же время Жассэ ставил фильмы для разных фирм по заказу. В апреле 1907 года. Жассэ и Жорж Ато стали художественными директорами акционерного общества «Эклер», которое основали Вандаль и Журжан. Здесь-то, как мы увидим дальше, он и показал, на что был способен.

А между тем, чтобы заменить Викторена Жассэ, мадемуазель Алиса Ги пригласила Луи Фейада, который написал свои первые сценарии в начале 1906 года. Бывший журналист, очевидно, привык в «Ла Круа» к пунктуальности и настолько удовлетворял требованиям Гомона, что тот пригласил его на пост генерального директора фирмы с жалованьем 100 франков в неделю. В это время Алиса Ги покинула патрона, последовав за своим будущим мужем Блаше, назначенным директором Берлинского филиала фирмы «Гомон».

Первые работы Фейада малоизвестны. Начиная с 1907 года он выпускает множество фильмов — ведь в это время фирма «Гомон» старается выпускать по 6 новинок в неделю, или фильм в день. Фейад работал тогда со своим другом Этьеном Арно и Эмилем Колем.

Комедии и трюковые фильмы были основной продукцией Фейада в первый период его деятельности. В них непременно были погони, в которых ставших уже классическими сержантов полиции «Патэ» он заменял опереточными жандармами в двууголках и гигантских ботфортах. «Мы использовали акробатов и кремовые торты», — писал впоследствии его сотрудник Арно. Специальностью Фейада были погони за бочками, теми катящимися бочками, заимствованными из юмористических рисунков, которые мы снова встретим в первом фильме Гриффита «Приключения Долли», а позднее в одном из эпизодов «Фантомаса» (1913).

С помощью оператора Тибервиля Фейад снял несколько трюковых фильмов, которые вызвали восхищенные отзывы в «Иллюстрасьон». Журнал опубликовал фотографию Фейада в то время, как он дает указания мадам Жорж Ваг, жене знаменитого мимиста, игравшей в «Сирене». Декорация, изображавшая подводный мир, была расстелена в студии наподобие ковра, по ней ползала актриса, стараясь изобразить, что плавает. Снимок был сделан с колосников студии, а чтобы придать ему больше правдоподобия, на него наложили снимок, сделанный через аквариум, как уже давно делал Мельес.

Но под влиянием английской школы Фейад внес радикальные изменения в «трюкачество» Мельеса, перенеся его из студии на улицу, на воздух, где операторы Фейада проявляли удивительную ловкость. Таким образом, Фейад, видоизменив характер трюков, подготовил их исчезновение и слияние с рождающимся жанром комедии.

В «Автомобильной катастрофе» мы видим, как легковая машина в Венсеннском лесу наезжает на лежащего пьяницу и отрезает ему обе ноги. Обрубок садится, подбирает свои ноги и протягивает их доктору, вышедшему из санитарной машины. Доктор тут же приклеивает ему ноги, и исцеленный убегает. Сцена была сыграна двумя актерами, один из которых был действительно безногий. Во время съемок одного заменяли другим с помощью уже ставшего классическим трюка с заменой.

В «Намагниченном человеке» джентльмен в цилиндре, чтобы защититься от нападения апашей, надел кольчугу, которая случайно оказывается намагниченной. Когда он идет по улице, он притягивает к себе вывески, разбивает газовый фонарь и заставляет крышку от водосточного колодца катиться за собой.

Комедии развивались по законам логики безумия, уже проявившейся в комических фильмах Патэ. Вот, например, один из фильмов Этьена Арно.

Кормилица (клоун, переодетый кормилицей) хочет поймать красный воздушный шар, улетевший из рук ребенка и повисший на ветке; она кладет ребенка на скамейку и взбирается на экипаж. Экипаж катится под гору через Париж, потом вдоль Сены и приезжает в Руан. Вот он и в Гавре. Остановится ли он? Он катится через океан в страну папуасов, которые делают кормилицу своей королевой.

Таков же и знаменитый фильм, поставленный в 1908 году Эмилем Колем, «Погоня за тыквами» — вариант погони за бочками.

Громадная тыква падает с прилавка продавца фруктов, катится по наклонным улицам, опрокидывает пирожника, несущего шербет и мороженое, сшибает с ног сержантов полиции, которые бросаются ей вдогонку, потом (метод обратной съемки) поднимается вверх по улицам, лестницам и возвращается на прилавок зеленщика.

Усилиями Фейада был создан своеобразный стиль Гомона.

«Фирма «Гомон», — пишет Жассэ, — первая создала комический жанр, отличающийся чисто парижской оригинальностью. Этот жанр стал специальностью фирмы. Это была и не погоня и не комедия, а нечто остроумное, полное движения, увлекательное, совершенно новое и по мысли и по технике исполнения.

Большая часть этих сцен еще настолько свежа в памяти, что не стоит их упоминать. Такие фильмы, как «У консьержа», «Намагниченный человек», «Воздушный посыльный», «Рассказ полковника», «День штрейкбрехера» и сотни других, способны расшевелить кого угодно. В других жанрах фирма не создала ничего…».

Одной из тем Гомона была сатира на стачечников и членов профсоюза. В 1907 году он выпускает фильм «Да здравствует саботаж!», в котором забастовщики стараются перещеголять друг друга в саботаже, парикмахер нарочно царапает клиента бритвой и т. д.

Своеобразие творчества Фейада проявляется не только в изучаемом нами периоде. С 1908 по 1911 год он попробовал себя во всех жанрах, и только тогда талант его полностью раскрывается. Пока же для нас важно, что он окончательно перенес на натуру старые трюки Мельеса. Жассэ, который старше Фейада, скорее нашел свой путь в кино. Ационерное общество «Эклер», основанное Вандалем вместе с Клеманом Морисом (который оставил фирму «Радио», после того как Урбан ее продал), предоставляло ему полную свободу в выборе сюжетов, и он начал в апреле 1908 года с нового варианта фильмов о вендетте, бывших тогда в моде.

«Новая фирма «Эклер» скоро была замечена всеми, — писал Жассэ в 1911 году, — она переложила для кино полицейскую серию «Ник Картер» и первая ввела в кино серию, иными словами, нашла способ заинтересовать публику одним артистом, появляющимся в той же роли в каждом новом фильме серии, так что публика уже сама начинала требовать продолжения. С тех пор эта идея вошла в обиход, «Эклер» специализировалась на драмах и приключениях».

Введение серии сыграло важную роль. Она была заимствована из популярной литературы, в частности из американской популярной серии романов о Нике Картере, книжонки которой в пестрых обложках выпускались еженедельно. Эти серии переводились на все языки и пользовались большой популярностью во Франции. Каждый выпуск серии «Ник Картер, король детективов» представлял собой, согласно рекламе, «небывалый и завершенный сюжет». Жассэ применил тот же метод, оставляя в сериях 1914 года в конце старую магическую формулу романов с продолжением: «Продолжение в следующем номере».

Первая экранная серия «Ника Картера» была выпущена в сентябре 1908 года.

Для «Ника Картера» и других своих серий Жассэ создал постоянный ансамбль и ввел актера, из фильма в фильм исполняющего роль одного и того же героя. Хотя фамилии и не указывались в программах, актеры все равно становились известными под именами тех героев, которых они играли. Актер Лиабель, игравший Ника Картера, получал письма из всех стран.

Таким образом, уже намечался переход к новой эпохе — эпохе кинозвезд, а два года спустя слава молодого бордосца Макса Линдера и количество его поклонников уже затмят славу Сары Бернар и Поля Муне-Сюлли.

Фирма «Эклер» с самого начала специализировалась на полицейских фильмах. У других фирм были менее невинные специальности. Например, фирма «Галлан» с 1907 года выпускает фильмы гривуазного, пикантного содержания.

Как раз в это время некоторые капиталисты решили, что из кино, которое было театром, газетой и школой будущего, можно сделать также и своеобразный дом терпимости будущего или по крайней мере аттракцион для дома терпимости.

Конечно, такие фильмы, продававшиеся из-под полы, появлялись еще в самом начале кино. Но систематическое их производство началось только около 1905 года. Кончилось тем, что заволновалась полиция. Был сделан налет на главные притоны, и префектура утопила в Сене несколько километров этих непристойных фильмов, демонстрация которых была запрещена к северу от Луары, даже и в злачных местах.

Тогда же был задержан один из актеров и режиссеров этого жанра фильмов — молодой румын по имени Таненцафт, который в течение нескольких месяцев занимал какой-то пост в венсеннских студиях, настолько маловажный, что Шарль Патэ познакомился с ним только 20 лет спустя. К этому времени Таненцафт, уже давно отбыв срок своего наказания, стал под именем Натана главой некой фирмы, опиравшейся на банк «Бауэр и Маршаль», сам выпускал фильмы и перекупал предприятия «Патэ» у их основателя[153].

Возвращаясь к эпохе пионеров и оставляя постановщика знаменитого «Кавалера Вазелинуса», заметим что фильмы такого рода находили обширную клиентуру в Европе, особенно в Германии и в России, которая тогда считалась особенно «развращенной и элегантной». Но вне Европы эти произведения не приносили никакой прибыли. Не потому, что мал был спрос, а потому, что американцы (особенно филадельфийцы) и японцы специализировались на подделке порнографических фильмов, купленных во Франции или в Вене, которая соревновалась с Парижем в изготовлении фильмов этого жанра. Поскольку здесь трудно было оспаривать авторство, эта незаконная торговля получила довольно широкое распространение, особенно на Дальнем Востоке и в Южной Америке.

Фильмы, весь смысл которых заключался в их гривуазности, продолжали иметь успех. Еще до возникновения цензуры владельцы ярмарочных кино придумали запретить детям вход на сеансы «только для мужчин», даваемые в среду вечером.

Этот жанр кинопредставления, на котором семейства были представлены лишь отцами и сыновьями, вызвал скандал. В феврале 1906 года Мульсан громил их на конгрессе «Бон пресс».

Начиная с 1906 года гривуазные фильмы исчезают из каталогов Патэ, так же как и у Гомона который хотел подготовить общественность к успеху фильма Жассэ «Жизнь Иисуса Христа» и получить позволение демонстрировать его в католических приютах и пансионатах.

Глава X

«ТАБЛЬДОТ ЗРИТЕЛЬНЫХ УДОВОЛЬСТВИЙ» (ПРОГРАММА И ЗАЛЫ В ЕВРОПЕ)

(1902–1906)

«Теперь куда ни глянь — повсюду только коммерция, спекуляция и кино», — презрительно писал в 1908 году писатель Марсель Буланже, вернувшись в Париж после долгого пребывания в Шантильи. И действительно, в столице было уже больше 100 кинозалов, в то время как за 5 лет до этого их не насчитывалось и полдюжины.

Настоящий размах коммерческой эксплуатации кино начался во Франции, как и в Америке, примерно в 1905 году.

Владельцы передвижных кино, ничего общего не имеющие с ярмарочными демонстраторами фильмов, подготовили распространение кино.

В 1905 году, который действительно является начальным этапом распространения кино в больших французских городах, многие владельцы передвижек во время «мертвого» сезона снимали театры или казино и показывали в них фильмы. Некоторые из этих предприятий имели такой успех, что кино так в них и обосновалось.

Кроме Парижа кино имело такой же успех в крупнейших промышленных центрах — в Лилле и Лионе.

В Лилле в октябре 1905 года «Синематограф Базэн» каждый вечер показывает программы в «Универсальной пивной», соревнуясь с фирмой «Идеал синема», которая демонстрирует фильмы в «Индустриальной пивной».

В Лионе в августе 1906 года «Ролл Вьюер» обосновывается в «Новом Альказаре», который мало-помалу превращается в постоянное кино под названием «Альказар Патэ». С ним конкурирует «Ла Скала», превращенная в кино театральным импрессарио Рассими в ноябре 1906 года.

Накануне 1914 года в Лионе уже 40 кино, из них в 5 самых крупных 12 тысяч мест. Все залы работают ежедневно.

Таким образом, кино быстро распространяется по главным промышленным городам Франции. Хуже обстояло дело в таких городах, как Тулуза. До 1906 года жителей этого города знакомили с кино лишь приезжавшие иногда кинопередвижки, которые, чтобы создать себе рекламу, давали бесплатные представления на террасах больших кафе. Первый кинозал открылся 8 декабря 1906 года и назывался «Фоно-синема-театр Ранси». Семейству Ранси принадлежал один из крупнейших передвижных цирков Франции.

В марте 1907 года этот зал стал называться «Синема-театр». В нем давались сеансы, длящиеся по полтора часа. Зал этот закрывается на лето, потом вновь открывается в октябре. Теперь сеансы в нем длятся по два с половиной часа. Цена мест от полутора франков до 30 сантимов.

В Париже в 1908 году уже было 50 залов. Программы, длившиеся когда 2, а когда 2 1/2 часа, содержали до 20–25 фильмов, время проекции которых редко превышало 10 минут. В это время 32 зала показывали вместе 237 фильмов, 19 были новинками, остальные выпущены больше 3 месяцев, а иногда и 5–6 лет тому назад.

Величайший в мире кинозал был открыт в Париже в 1908 году. Шесть тысяч зрителей сидели по обеим сторонам гигантского экрана, расположенного в 50 метрах от источника света мощностью в 100 ампер. Эти киносеансы были организованы акционерным обществом «Синема-холл» в громадном зале «Ипподром» на площади Клиши. По обычаю того времени программа, которую мы приводим ниже, содержала 15 фильмов и аттракционов.

1. «Охота на выдру».

2. «Ошибка отца» («Итала»), прекрасная драма.

3. «Чемодан англичанки», комедия. (Поклонник, спрятавшийся в чемодане, вдруг появляется перед разъяренной англичанкой.)

4. «Бесплатный билет». (Муж и жена получают бесплатный билет, но, раздав чаевые и сделав прочие расходы, они убеждаются, что места им обошлись дороже платных. «Итала».)

Фильм Анри Галле (1904). Это простенькая сценка, снятая на улицах Бельвиля во время снегопада, сделана еще в традициях «Политого поливальщика».

5. «Школа несчастья». (Мелодрама в жанре Ксавье да Монтепен. Жандарм усыновляет ребенка, отца которого он убил.)

6. «Возделывание риса в Италии» («Итала).

7. «Поезд в 10 часов 40 минут». (Стрелочник застает у жены любовника, усыпляет его и относит на пути, чтобы его перерезало поездом. Но, осаждаемый угрызениями совести, он вовремя его спасает.)

Кроме того, несколько документальных или комических фильмов — «Маленькие браконьеры», «Белый костюм», «Аэроплан братьев Райт», «Чудесный, корм», «Муж жонглерши», «Водопады на Рейне», интермедия с клоунами Футит и Томми Какао и т. д.

Несмотря на крупные выручки, «Ипподром» влачил жалкое существование, и в начале 1909 года члены общества «Синема-холл» продали его акционерному обществу «Парфения» (с капиталом в 600 тыс. франков), которое тоже смогло эксплуатировать этот кинозал всего лишь несколько месяцев. В августе 1909 года «Ипподром» превратился в каток «Скэтинг-ринк», организованный во Франции международным акционерным обществом, открывшим во Франции ряд подобных заведений. Через два года он опять стал кино и с тех пор так и остался под названием «Гомон-палас».

Общество «Синема-холл» не пережило неудачи с «Ипподромом», и Патэ избавился на этот раз от угрозы лишиться своей монополии. Но теперь фирма «Гомон», подражая его методам, стала открывать залы, первым из которых был в августе 1908 года «Синема-палас».

Однако в это время Патэ уже имел в своем распоряжении сеть из 20 залов, составлявших 1/4 всех бывших в Париже кинотеатров. В Париже тогда было максимум 100 залов, из них всего 6 давали сборы, превышавшие 100 тысяч франков в год, а общий сбор парижских кино, должно быть, не превышал 6–7 миллионов, в то время как театральные сборы превышали 45 миллионное.

Несмотря на призывную рекламу Патэ, несмотря на капиталы, вложенные в «Патэ-монополь», кино-прокат развивается во Франции крайне медленно.

Главная причина немногочисленности залов заключается в том, что Франция в те времена была страной по преимуществу аграрной (больше 55 % французов были тогда крестьяне) и промышленность в ней была развита слабо.

Наоборот, в Англии, где городское население составляет больше 2/3 населения, сеть кинозалов развивается гораздо быстрее, хотя и несравнимо медленнее чем «никель-одеоновая лихорадка» в Америке. Расширению кинопроката в Великобритании способствовало наличие там развитой сети мюзик-холлов, которые превратились в сети кинозалов.

В России, согласно данным весьма спорной статистики, в 1903 году было 2 тысячи ярмарочных и постоянных кинопрокатных предприятий: в Москве — кинематографическом центре страны — было уже около сотни кинозалов, в которых демонстрировались преимущественно французские фильмы.

В Германии, которая была тогда на европейском континенте самой развитой в промышленном отношении страной, прокат фильмов развивался крайне медленно. В 1905 году в 33 главных городах империи едва ли можно было насчитать дюжину кинотеатров. В 1910 году их все еще было только 480 — количество, по сравнению с другими странами очень незначительное. Пионером роскошных немецких кино был Оскар Мес-стер, который в 1905 году открыл свой первый зал на Унтер ден Линден.

Зато в Италии в больших городах наблюдался быстрый рост залов. По американскому обычаю программы, длившиеся не больше часа, обновлялись несколько раз в неделю, цены на места были очень низкие.

Жюль Кларети, директор парижского театра Комеди Франсэз, вернувшись из Флоренции, с беспокойством отмечал этот рост («Тан», апрель 1909 г.).

«Глядя, как толпы осаждают маленькие кинотеатры, я пришел к убеждению, что это-то и есть театры будущего, которых — увы! — будет совершенно достаточно грядущим поколениям. Театр за 4 су, за 4 сантима — цена, до сих пор неслыханная, — привлекает многочисленную публику и дает ей полное удовлетворение. Это — старая пантомима, переделанная в духе времени, это — искусство, дающее по дешевке отдых. В одной Флоренции целых 4 кино: «Зал Эдисона», «Зал Вольта», «Зал Маркони» и еще один».

И, вторя, как эхо, директору Комеди Франсэз, актеры, сидя между фонтанами на террасах кафе «Людовика XIV», проклинают идиотов, которые предпочитают радости, доставляемые движущимися проекциями, их жестам и тирадам.

А в обозрении «Ты сильна» противники кино пели:

Когда ж кино придет конец?

Не знаю я.

Когда вернется к нам концерт?

Не знаю я.

Друзья, я знаю лишь одно,

Что из-за гнусного кино

Актерам стало голодно.

Но, чтобы завоевать новую публику, кино привлекло к себе лучших театральных актеров и драматургов. Количественный рост кинопроката так же как появление художественного фильма, в итоге привели и к качественному изменению кинопродукции.

Глава XI

КИНО РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ ПО ЕВРОПЕ

Патэ превратил кино в промышленность и доказал своими годовыми балансами, что оно может быть источником больших прибылей. Естественно, что этим он породил конкурентов по всей Европе. Вслед за Францией поднялись по очереди Италия, Германия, Дания, Россия, Швеция, Португалия. А раньше всех — Италия.

Первая итальянская фирма называлась «Первое итальянское предприятие кинематографической промышленности Альберини и Сантони».

Первым результатом деятельности новой фирмы был выпущенный летом 1905 года исторический фильм «Взятие Рима» — «историческое действие в 7 картинах, выполненное при содействии военного министерства, предоставившего мундиры, артиллерию, оружие и т. п.». Этот фильм длиной 250 метров восстанавливал событие, которое 20 сентября 1870 года завершило объединение Италии. Без сомнения, речь шла о фильме, снятом главным образом на натуре, потому что студия на Виа Аппиа (даже если она и была закончена к этому времени) была мала и в ней нельзя было ставить большие массовые сцены. Фильм ставил Филотео Альберини.

Но эта картина не пользовалась таким успехом, как выпущенный фирмой большой документальный фильм «Землетрясение в Калабрии». Это землетрясение произошло в сентябре 1905 года. Снимал его оператор — специалист по документальным фильмам Родольфо Оменья из Турина, который прославился еще и «Охотой на леопарда».

В 1906 году в студии на Виа Аппиа поставили несколько комедий, сняли ряд номеров мюзик-холла (например, живые картины «труппы Лизис» с жалкими фигурантами в белых трико), а также балет-пантомиму «Очарование золота» и, главное, «Влюбленный Пьеро» — «очень трогательное кинодействие в 12 картинах (потрясающий успех)».

Вот наивный сценарий этого фильма:

«1. Серенада. Отвергнутая любовь. Бедный Пьеро влюбляется в Нини, красивую и элегантную молодую девушку, и поет ей серенаду… Признается в любви. Два друга молодой девушки приходят к ней в гости и говорят несчастному Пьеро, чтобы он убирался прочь…

2. Вознагражденная честность. Деревенская дорога… Проезжает автомобиль, из него падает пакет с ценностями. Пьеро подбирает пакет и зовет путешественников. Отдает им пакет… Ему дают несколько банковых билетов…

3. Радость недолговечна. Веселый Пьеро возвращается к Нини… Приходят кредиторы… Пьеро платит… Но замечает, что остался без копейки. Нини сердится…

4. Пьеро хочет кончить жизнь самоубийством. Мансарда Пьеро, он берет револьвер и застреливается…

5. Извещение в газетах. Нини в своем саду в веселой компании, она читает извещение о самоубийстве… и, сраженная горем и угрызениями совести, идет к Пьеро.

6—7. В больнице, операционная. Больничные служащие хлопочут вокруг умирающего Пьеро. Нини, охваченная горем, клянется отказаться от легкой жизни, полной удовольствий, и поступить в монастырь.

8—9. От удовольствий к монастырю. Пострижение (волнующее). Нини, сильно взволнованная, преклоняет колени перед алтарем. Настоятельница приближается к Нини и отрезает ее дивные черные волосы. Жертва принесена.

10. Пьеро поправился: выстрел не был смертельным. Пьеро стучится в двери монастыря. Сестра-привратница говорит ему, что войти нельзя. Пьеро прибегает к своей мандолине, чтобы быть услышанным возлюбленной.

11. Сила любви. Нини в монашеском платье в келье. Она слышит звуки серенады… но она не должна поддаваться соблазну… Она не может вынести горя, переполняющего ее душу. Теряет сознание…

12. На могиле любимой. Прошло несколько месяцев Нини умерла. Но любовь не умерла в сердце Пьеро. Он разыскивает могилу Нини и приносит ей в дар цветы и свои слезы».

Несмотря на присутствие классического набеленного Пьеро в черной шапочке и белом воротничке, фильм сделан с реализмом, навеянным современными ему картинами Патэ. Операционная снята с почти документальной точностью. Декорации выполнены очень ловко. Специальная музыка принадлежит маэстро Ромоло Бачини, уже написавшим увертюру к «Очарованию золота».

В начале 1906 года общество «Альберини и Сантони» превратилось в фирму «Чинес», которая вскоре стала знаменитой. «Чинес» — это акционерное общество, управляемое бароном Фрассини под руководством инженера Пушэн. Технический директор фирмы Филотео Альберини, по-видимому, ставил фильмы до начала лета 1906 года, когда Гастон Вель, перешедший от «Братьев Патэ», стал художественным директором «Чинес».

Вель не удовлетворился тем, что привез с собой декораторов Дюмениля и Вассера, а также оператора Андре Ванцеле — специалиста по трюкам, он захватил также сценарии фильмов, которые он снимал или при нем снимали у Патэ, с зарисовками и планировками декораций.

Это было тем более неприятно для Патэ, что ни «Тройное свидание», ни «Аккордеон», ни «Путешествие вокруг луны», украденные таким образом, еще не были вписаны в месячные каталоги фирмы и могли появиться на экранах только месяц спустя после их опубликования в каталогах «Чинес». Таким образом, Патэ оказывался в роли плагиатора. И, чтобы впредь избежать повторения этого, он принужден был в августе выпустить все негативы, которые держал в резерве.

К тому времени, когда Гастон Вель принял руководство «Чинес», фирма выпустила всего около 20 фильмов, большинство которых были документальными. Несмотря на прибытие в Рим группы бывших сотрудников Патэ, в продукции не произошло резкого изменения — ни количественного, ни качественного.

13 1906 году «Чинес» выпускала не больше 500 метров фильмов в месяц. И теперь у нее уже появились конкуренты в Италии.

Артуро Амброзио, миланский оптик, открыл в 1906 году фирму, которая носила его имя и в которой он был и оператором и режиссером.

После Милана пробудился и Турин. Там в конце 1906 года Карло Росси основал акционерное общество, носившее его имя, и объявил, что его «новая большая фабрика фильмов и киноаппаратов» располагает «техническим персоналом, набранным из лучших представителей служащих парижской фирмы «Патэ».

И действительно, новая партия отбыла из Венсенна. Во главе ее был Лепин, автор «Сына дьявола», преемник Гастона Веля. Увез ли он, как его предшественник, сценарии и макеты — неизвестно. Во всяком случае, Патэ рассердился, подал жалобу, и Лепин был арестован, что не помешало, однако, «Компании Карло Росси» выступить летом 1907 года с целым рядом комических и драматических сцен. В марте 1908 года «Компания Карло Росси», освобожденная от секвестра, наложенного на нее некиим Реннером, возможно, бывшим агентом «Патэ», превратилась в «Итала», которая просуществовала долго и выпустила много фильмов.

И на драмах и на комедиях сказывается явное влияние «Патэ». Французскую марку имитируют без зазрения совести и в Турине, и в Милане, и в Риме.

«Итала», пользуясь связями, которые у бывших служащих «Патэ» сохранились в Париже, переманила к себе Андре Дида, наиболее известного венсеннского комика. Он подписал контракт, действие которого начиналось с 1 января 1909 года. Андре Дид обязался снимать один фильм в неделю. И, поскольку он не мог сохранить кличку «Буаро», бывшую собственностью «Патэ», он стал «Грибуйем» для французов и «Кретинетти» — для итальянцев. Первый фильм, выпущенный им 24 января, назывался «Кретинетти, король полицейских», после этого он стал выпускать по фильму в неделю.

В конце 1908 года «Итала» поставила один за другим фильмы «Манон Леско», «Джорджано Бруно», «Лючия де Кастелямаре», «Герои Вальми», «Сцены французской революции», «Генрих III» и, наконец, «Граф Уголино» по Данте, который произвел фурор. Как мы увидим в дальнейшем, этот фильм поразил директора Комеди Франсэз Кларети, бывшего проездом во Флоренции.

А между тем Карло Росси ушел из организованной им «Италы» и занялся реорганизацией «Чинес», капитал которой достигал к тому времени 3 миллионов франков, что приблизительно равнялось капиталу фирмы «Гомон» в расцвет ее деятельности. Продукция росла, и вскоре «Чинес» достигла тех же темпов, что и «Итала». Здесь также стали преобладать благородные сюжеты. В 1908 году были поставлены «Судебная драма в Венеции», «Соперница» (сцены из жизни Помпеи), «Ромео и Джульетта», «Гамлет», «Марио Висконти», «Жизнь Жанны д’Арк» и, наконец, «Три мушкетера».

Это переложение романа Дюма-отца длиной 500 метров имело невероятный успех. Больше 50 копий было продано в Лондоне. Горячий прием встретил фильм в России, Германии, во Франции и особенно в Австралии.

Фильм «Три мушкетера» создал «Чинес» имя. Но слава ее после этой удачи все же не могла сравниться с успехом «Амброзио» после постановки «Последних дней Помпей».

Постановка в кино знаменитого произведения сэра Бульвера Литтона считалась в 1908 году «самым сенсационным фильмом» того времени; такое определение употреблялось, пожалуй, впервые и не зря, если верить Викторену Жассэ, писавшему в 1911 году:

«Почти с самого начала Италия выпустила шедевр, который 3 года спустя, несмотря на скачок, сделанный кино за это время, все еще кажется одним из лучших кинофильмов. Я говорю о «Последних днях Помпей» — фильме, который революционизировал производство фильмов своим высоким художественным уровнем, тщательностью постановки, ловкостью трюков, широтой точки зрения и методов исполнения и в то же время замечательным качеством фотографии. Фильм этот не имел себе равного и выдвинул фирму «Амброзио» в первые ряды».

Этот первый мировой успех оказал большое влияние на развитие итальянского кино, и в последующие годы «Итала», «Амброзио», «Чинес» соревновались между собой в выпуске больших постановочных фильмов с массовыми сценами и со множеством участников.

Уже в 1909 году выявляется эта тенденция к специализации, которую Жассэ определяет так:

«Темперамент итальянских актеров толкал их на постановки сцен красноречивых, преувеличенно выразительных. С другой стороны, дешевизна актерского персонала тоже побуждала специализироваться на постановках с большим количеством статистов в костюмах.

Италия монополизировала исторические картины.

Образовалась школа, которая больше внимания обращала на общее впечатление и меньше — на детали. Они нагромождали декорации на декорации, приводили в движение массы фигурантов, искусно и часто очень картинно размещаемых. И всегда заботились о костюмах и об исторической достоверности. У них, по-видимому, было явное предрасположение к эпизодам из французской истории и к произведениям французской литературы, которые они трактовали несколько легкомысленно, не всегда внимательно изучив их…

Игра артистов в большинстве случаев была неудовлетворительна, и по понятной причине! Итальянские артисты вначале считали недостойным делом работать в кино. У представителей итальянской школы не было, как у нас, длительного стажа работы в кино для исполнителей второстепенных ролей. Преувеличенная итальянская мимика не могла возместить отсутствия у невежественных актеров знания законов кинематографии…».

Жассэ категорически осуждает итальянскую продукцию, предшествовавшую «Убийству герцога Гиза» и «фильмам д’ар». Но не надо забывать, что он сравнивает итальянскую школу, существовавшую всего два года, с французской, которая в шесть раз ее старше.

Грандиозные массовые сцены, характеризовавшие итальянские фильмы, были не случайны. Италия была страна бедная, перенаселенная и с большим количеством безработных. Там всегда можно было найти за меньшую плату, чем в других местах, участников для массовок и фигурантов, которые часто держались с прирожденным благородством и обладали выразительным жестом.

«Средний итальянец, — писал в 1912 году Фредерик Тальбот, — артист по темпераменту, это прирожденный актер. Итальянский театр издавна славится своими исполнителями. Все эти факторы плюс безмятежная атмосфера, сияющее солнце, живописные пейзажи делают Италию естественным местом для съемки наиболее успешных кинокартин.

В финансовом отношении итальянские производители фильмов находятся в лучшем положении, чем их конкуренты. В Италии можно ставить дорогие постановки за полцены по сравнению с Францией, Англией, Америкой».

Быстрый успех «Чинес», «Итала» и «Амброзио» породил и их конкурентов. В 1908 году Отоленги основал в Милане компанию «Аквила», которая выпустила ряд драм и комедий, и среди них «Преступление и наказание» в 150 метров.

Бывший фотограф Лука Комерио был оператором с 1905 года. Его первым фильмом был репортаж о велосипедном пробеге — «Иль джиро д'Италиа». Потом он снимал «Землетрясение в Сицилии». У него была только одна копия своего фильма, и он перевозил ее на мотоциклете по Милану из одного зала в другой. В 1908 году Комерио поставил «Рокамболь» длиной 300 метров. Потом он основал акционерное общество под названием «Милано-фильм».

В том же Милане была основана компания «Адольфо Кроче» и влачила жалкое существование «Паскуале», основанная в одно время с «Чинес». Наконец, в Риме в 1909 году Ламберто Пинески основал акционерное общество, которое позднее было названо «Ласиум».

Если в Италии было много кинокомпаний, то история кино в Дании сводилась к деятельности одной только компании «Нордиск филмз компани», основанной в 1906 году Оле Ольсеном.

Первым ее успехом был фильм «Охота на львов», снятый под руководством Вигго Ларсена в Эллеоре на острове в Роскильд фиорде с участием актера Кнута Лумбюса Лунда. Было продано 250 копий этого фильма, который производил сильное впечатление своим грубым натурализмом: купленного в каком-то зверинце льва убивали среди дюн на самом берегу моря. Затем зрителю показывали, как охотники сдирают со льва шкуру, срывают у него когти, вынимают внутренности и т. д. Датское министерство юстиции запретило его демонстрацию.

В 1907 году фирма выпустила «Даму с камелиями» в довольно пышной постановке с участием Лауритца Ольсена (Арманд), Ольды Альструп (Маргарита Готье) и Густава Лунда (Дюваль-отец). За ней последовали фильмы «Жертвы океана» («В бурю») и «Торговля белыми рабынями» («Белая рабыня»). Последний пользовался за границей значительным успехом, соперничая с «Охотой на львов».

Фильм «Торговля белыми рабынями» был для Дании тем же, чем «Последние дни Помпей» были для Италии, — первым успехом, который создал традицию. Он несколько раз возобновлялся фирмой «Нордиск» в последующие годы, и любовные эротические драмы стали специальностью датской кинематографии.

Начиная с 1908 года во Франции стали ценить эти «чувствительные романтические трагедии» с любовными сценами, которые часто находили «слишком похотливыми». В датских фильмах были впервые показаны сливающиеся в поцелуе уста, что повсеместно скандализовало общественное мнение. Но в 1908 году датское кино еще не раскачалось как следует и не создало шедевра, подобного «Последним дням Помпей». Оно выпускает только доброкачественные драмы и комедии, не больше.

К концу 1909 года в репертуаре «Нордиск» уже насчитывалось около сотни фильмов. Длина их никогда не превышала 250 метров; чаще всего это были документальные или хроникальные фильмы. Однако их постановочная техника постепенно развивалась, и Оле Ольсену пришлось набрать группу технических работников и актеров.

Режиссером и ведущим актером этой фирмы сначала был Вигго Ларсен, в прошлом сержант датской армии, а затем билетный контролер в Биограф-театрен. В труппе состояли и настоящие артисты, такие, как Маргрете Иеспресен из «Сэндерброс-театрен», фокусник профессор Ле Торт, итальянский клоун Леман и чревовещатель Густав Лунд. «Нордиск» привлекала также и любителей, например торговца табаком Нюлена, счетовода Гундеструпа, журналиста Арнольда Рихарда, Нильсена, Сторма Петерсена и несколько других…

Мода на фильмы «Нордиск» была столь велика в скандинавских странах, что вызвала конкуренцию в Стокгольме, где в 1909 году Чарлз Магнусон основал «Свенска биограф-театрен». Но только после войны 1914 года «Свенска» сравнялась с «Нордиск», а потом и превзошла ее.

Россия также начала ставить фильмы с 1908 года. До этого там были только операторы-хроникеры, в том числе придворный оператор Ган-Ягельский, который в 1904 году продал «Гомону» снимки парада войск перед царем накануне их отправления в Японию.

В 1907 году производством документальных фильмов стал заниматься Дранков. Он выпустил «Частную жизнь Столыпина», «Безработные в Москве» и, главное, фильм «Толстой», снятый в Ясной Поляне в день 80-летия знаменитого писателя. Толстой и Дранков расстались в хороших отношениях, и Дранков снимал Толстого еще несколько раз, в том числе и в 1910 году, незадолго до его смерти. Толстой отметил в своем дневнике все визиты Дранкова и снисходительно позировал перед его аппаратом. Эти документы, к счастью, сохранились и были вставлены в советский фильм Эсфири Шуб «Россия Николая II и Лев Толстой».

Тот же Дранков в 1908 году снял «Стеньку Разина» в 173 метра. Жизнь знаменитого бунтаря XVII века послужила темой сценария Гончарова, поставленного Ромашковым. Возможно, что они же сняли в 1908 году фильм «Лже-Дмитрий». Дранков выпускал также короткие комедии на известные сюжеты: «Свадьба Кречинского», «Несчастный случай», «Музыкант», «.Коробейник» и т. д. В том же году появился первый журнал, посвященный кино, — «Сине-фоно»; его издавал Лурье.

Польша в 1908 году начала с выпуска комедии «Антоша первый раз в Варшаве» с комиком Антоном Фертнером в главной роли. А в Чехословакии, в Праге, Иозеф Шваб-Малостранский поставил комедию «Пять чувств человека» для фирмы «Кинофа», выпускавшей драмы и комедии. Но этот фильм был не первым чехословацким фильмом. В 1898 году по случаю открытия какой-то выставки архитектор Криженецкий купил киноаппарат Люмьера и снял несколько сценок на натуре в духе «Политого поливальщике». Играли их актер Иозеф Шваб-Малостранский и друзья режиссера.

«Пожарные» — комедия, поставленная «Чинес» примерно в 1906 г.

Повсюду в Европе пробуждалось кино.

В 1908 году Финляндия выступила на арену кино с фильмом «Самогонщики», который, по-видимому, был близок к инсценированной хронике.

В Барселоне в 1909 году основана компания «Испано-фильм», а в Лиссабоне — «Эмпреза португеза синематографика», хотя они пока что ограничиваются съемкой документальных фильмов.

Даже в Китае в 1904 году испанец Рамос снимал первую китайскую кинокартину.

В Японии в 1904 году была организована первая студия для постановки фильмов, навеянных классическим японским театром.

Среди этого европейского и мирового кипения удивителен застой в Германии. Сеть кинозалов в Германии меньше, чем в какой-либо другой европейской стране. А между тем фирмы, хотя и не очень активные и значительные, были сравнительно многочисленны.

Пионером кинопромышленности Германии был Оскар Месстер. В 1905 году он открыл кинотеатр «Биорама» на Унтер ден Линден в Берлине и уже выпускал фильмы. В столице Германии с ним соперничали «Дойче биоскоп» и «Дойче мутоскоп».

Потом были основаны в Берлине «Дускес», «Венус-фильм», «Интернациоиаль-кино»; в Дрездене — «Эрнемац», в Фрейбурге — «Вельт», но все эти мелкие общества в 1908 году довольствуются почти исключительно производством документальных фильмов.

Постановка обществом «Дускес» 100-метрового фильма «Капитан де Копеник» — явление исключительное; к тому же в основу этого фильма положено нашумевшее в ту эпоху происшествие. Что же касается «Beнyc-фильм» — это общество специализировалось на постановке гривуазных фильмов, конкурируя с мелкими венскими обществами, выпускавшими подобные же фильмы.

В Германии интерес к кино проявляется слабее, чем в других странах, поэтому она и далека еще от производства таких фильмов, которые знаменовали бы возникновение национальной кинематографической традиции…

Итак, в 1908 году во всем мире пробуждается кино. В Европе немецкого кино еще фактически нет, английское кино сошло со сцены, зато датское и итальянское кино идут вперед гигантскими шагами. Они используют технику и коммерческие методы французов и угрожают вскоре стать вместе с американским кино опасными для Франции конкурентами. В 1908 году пробил час заката монополии французского фильма. Хотя во Франции производство фильмов шло все еще по восходящей линии и сохраняло свое доминирующее положение, однако жестокая борьба уже завязывалась, и экономически слабые французские фирмы явно надеялись, что европейский конгресс кинематографистов нейтрализует влияние их соперников. Мы увидим дальше, что эти надежды не оправдались.

Глава XII

ЭДВИН ПОРТЕР — АМЕРИКАНСКИЙ ЗЕККА (США, 1898–1908)

«Успех английских, а затем (между 1898 и 1906 гг.) и французских кинофирм, — писал в 1912 г. Фредерик Тальбот, — обеспечил их господство в Соединенных Штатах. Европейские фильмы наводнили страну. В сравнении с ними продукция американских фирм была незначительна…

В это время в кинематографическом мире царил еще хаос. Повсюду шли процессы. Эдисон завязал смертельную борьбу за сохранение того положения, которое он завоевал после изобретения кинетоскопа. В результате этих трений промышленность осталась без капиталов. Все деньги, которые могли бы пойти на улучшение качества продукции, попадали в карманы ненасытных законников».

Редкие авторы, высказывавшие суждения об американской кинопродукции между 1898 и 1906 годами, подтверждают это мнение. В течение долгого времени американские фильмы были немногочисленны и неважного качества.

Между 1898 и 1902 годами почти все американские операторы ограничивались тем, что следовали по пути «Байографа», снимая натурные сценки и короткие хроникальные ленты. Прокат фильмов в городах был незначителен. Владельцы ярмарочных кино снабжались в Англии, потом — во Франции, получая там и оригиналы и копии.

Но в 1900 году американская публика уже стала интересоваться кино. В этот период актеры водевилей вели под руководством своего профсоюза длительную всеобщую стачку. Тогда владельцы «кафе-концертов» превратили их на время в кино, и публика охотно их посещала. После окончания стачки фильмы опять были сняты с программы.

В 1900 году кинопостановки в Америке — явление исключительное. Любин уехал за границу. «Вайтаграф» кое-как перебивается. «Байограф» ограничивается короткими сценками обычно галантного содержания, больше подходящими для разглядывания в стекла «му-тоскопа» в заведениях с надписью «Только для мужчин», чем для демонстрации в кино. Единственной фирмой, регулярно выпускавшей сюжетные картины, была фирма «Эдисон».

В подражание английским сериям у Эдисона появляются серии фильмов по 40 метров с Джонсом-деревенщиной, Дедушкой и Бабушкой, Старой девой, Счастливым хулиганом и Керри Нешн.

Счастливый хулиган был, выражаясь словами каталога, «бродяга очень плохой репутации, с которым случаются всевозможные непредвиденные приключения, из которых он выпутывается только для того, чтобы попасть в новые затруднения». Что касается Кэрри Нейшн, то это суфражистка, сторонница сухого закона, которая уничтожает салуны огнем и мечом и вдруг с ужасом выясняет, что ее супруг мистер Нейшн не трезвенник. Поскольку продукция фирмы «Эдисон» была самая обильная и регулярная, не удивительно, что главный режиссер фирмы Эдвин Портер поставил самый знаменитый из американских примитивов — «Большое ограбление поезда».

Портер в Соединенных Штатах играет ту же роль, что во Франции Мельес. И американские историки кино считают его отцом не только американской кинематографии, но и всей мировой кинематографии. Так, например, Льюис Джекобс, автор одной из лучших книг по истории кино, пишет: «Если Жорж Мельес первый поставил кино на «путь театра», как он сам говорил, то Эдвин Портер первый направил кино на кинематографический путь…

Портер первый открыл, что искусство кино зависит от монтажа, от смены планов, а не от самих планов. Отказавшись довольствоваться сюжетными фильмами Мельеса, Портер выделил кино из других форм театра и одарил его сменой планов, своим собственным изобретением. Почти все развитие кино после Портера проистекает из смены планов, которая является основой кинематографического искусства».

Это утверждение было бы неопровержимым, если бы до первого смонтированного фильма Портера («Жизнь американского пожарного», 1902) у американского кино соперником было только французское кино.

Вот смена планов этого фильма Портера:

1. Пожарная контора; пожарный спит и видит сон (в круглом каше), что его семья в опасности.

2. Сигнал тревоги (крупным планом); пожарный дает сигнал тревоги.

3. Спальня пожарных; сигнал будит людей.

4. Сарай, где находятся пожарные насосы; пожарные спускаются в него, скользя по мачте.

5. Дверь сарая; пожарные насосы выезжают галопом.

6. Улица; пожарные насосы и лестницы проносятся с большой быстротой.

7. Дом в огне; насосы выстроены в ряд.

8. Комната в огне; пожарный спасает свою жену.

9. Дом; женщину спускают по лестнице.

10. Комната; спасение ребенка.

11. Дом; ребенок, спущенный по лестнице, вручен матери.

Смена планов в «Жизни американского пожарного» не имеет ничего общего со сменой планов у Мельеса. В Монтрэ никогда не вставляли крупный план в середину фильма, состоящего из нескольких сцен (как это делает Портер в своей картине дважды). Никогда Мельес не следовал за героем из дома, чтобы вернуться туда вслед за ним, как в последней сцене американского фильма (планы 7 и 11), где пожарный пять раз входит и выходит из дома, что несовместимо с эстетикой театра.

Смена планов «Жизни американского пожарного» мало похожа на ряд картин, применяемый Мельесом, но она родственна эмпирической смене планов первых фильмов Портера. И весь фильм, рассказывающий о героическом поведении пожарного, скорее напоминает «инсценированную хронику», нежели «постановку» в том смысле, как это понимали в Монтрэ.

Для Мельеса постановка вне павильона — немыслима. Тогда как в «Американском пожарном» действие разворачивается, игнорируя закон о трех «планах», вне павильона, так же как, например, в фильме 1900 года «Сцены англо-бурской войны», в котором Портер сам руководил сражениями, инсценируемыми неподалеку от Бродвея в Нью-Джерси, славящейся дикостью своих пейзажей.

Если дело касалось подлинных событий, в том случае, когда события носили длительный характер и имели значение, оператор поставлял снимки, которые монтировались или показывались один за другим. Подобный монтаж, подчиненный случаю или естественному развертыванию событий, не лимитировался традиционными законами оптического театра, в плену которых находился Мельес с его «разрезыванием» фильма.

Вот, например, монтаж одной из первых хроник — «Посещение Парижа царем» (октябрь 1896 г., каталог Люмьера).

1. Высадка русской царской фамилии в Шер-бурге.

2. Царская фамилия и президент в Шербурге.

3. Царская фамилия и президент на Елисейских полях.

4. Конный эскорт стрелков и спаги.

5. Эскорт драгун.

6. Генерал Сосье и его штаб.

7. Толпа на площади Оперы.

Рассказ, еще неловкий, сделан по методу фоторепортажа (который тогда только еще зарождался) диапозитивов для волшебных фонарей, газетных иллюстраций и лубков Эпиналя.

Таким образом, монтаж Портера восходит не к Мельесу, как думает Льюис Джекобс, а к противоположной ему традиции Люмьера, операторы и подражатели которого снимали официальных лиц во время их передвижений, не смущаясь переменой планов.

Технике хроникальных съемок следовал Портер и в другой своей картине, «Дорога антрацита», — рекламном фильме, описанном Терри Ремси. Фильм должен был показать, что путешественники на линии «Делавер — Лакаванна и Западная» не страдают от угольной копоти. В нем выступала некая Мэри Муррей, которая играла роль Фебе Сноу, женщины в белом.

В фильме было по меньшей мере три плана:

1. Фебе Сноу садится в вагон.

2. Фебе Сноу в купе (крупный план).

3. Фебе Сноу выходит из поезда, по-прежнему в безукоризненно белом платье.

Героиня свободно входит и выходит, как пожарный в «Жизни американского пожарного».

Превращение хроники в постановку можно проследить по каталогу английского режиссера Джемса Уильямсона, который в 1901 году поставил драму «Пожар». Вот ее сценарий:

«Первая сцена. Ранним утром полицейский, стоя на посту, заметил, что в необитаемой части одного из домов начался пожар, а обитатели соседних квартир спят и не подозревают о грозящей им опасности. Полицейский, желая предупредить их, пытается открыть дверь и свистит, чтобы призвать на помощь. Потом он бросается звать пожарных.

Вторая сцена. Внутренность казармы пожарных. Полицейский подбегает, стучит в дверь, дергает за звонок. Пожарные открывают дверь, полицейский рассказывает им о происшествии. Пожарные спешат, одеваются на ходу и бегут к выходу с маленькой спасательной лестницей. В невероятно короткое время они запрягают лошадей в повозку с насосом и уезжают галопом.

Третья сцена. Галопом проносится повозка с насосом и лестницей.

Четвертая сцена. Внутренность спальни, наполненной дымом. Человек просыпается, видит, что комната его полна дыма, вскакивает с постели и выливает кувшин воды на огонь. Потом он бросается к двери, открывает ее, но пламя преграждает ему путь. Он возвращается к окну, но в это время вспыхивают шторы; задыхаясь от дыма, он закутывает голову ночной рубашкой. Шторы горят; в это время пожарный разбивает окно топориком. Он входит со шлангом и быстро тушит огонь. Потом он спешит на помощь к человеку, который без движения лежит на постели, берет его на плечи и несет к окну.

Пятая сцена. Пожарный спускается по лестнице, неся человека на плечах. Другой пожарный бросается к нему и заворачивает человека в свой плащ. Человек приходит в себя и указывает, где еще есть люди в доме. Пожарный снова появляется в дыму с ребенком на руках. Спасенный человек узнает своего сына и берет его на руки, благодаря небо за его спасение. А между тем капитан руководит работой другой группы пожарных, которые спасают другую жертву пожара, появившуюся у окна в состоянии полного изнеможения. Так как лестница занята в другом месте, приносят спасательную сетку. Человек прыгает в нее, и его уносят.

Без сомнения, сцена пожара — самая сенсационная из когда-либо снятых в кино. Она поднимает дух зрителей, Чтобы усилить эффект, некоторые части фильма окрашены в красный цвет».

Несомненно, что Эдвин Портер скопировал эту английскую модель. Конечно, он слегка видоизменил сценарий.

Портер, так же как и его современник Фердинанд Зекка, копировал фильмы других фирм, имевшие успех.

У Уильямсона уже появилась четкая форма кинематографического рассказа, совершенно отличного от рассказа театрального. Вот, например, один из характерных его эпизодов:

1. Жена миссионера у окна машет платком.

2. Моряки замечают сигнал.

3. Моряки приходят на помощь.

(«Нападение на миссию в Китае».)

Или:

1. Павильон. Пожарный берет бесчувственного человека и несет его к окну.

2. Натура. Пожарный, несущий человека, спускается по пожарной лестнице.

(«Пожар».)

Портер умножает эту последовательную смену планов, почти текстуально повторяя фильм Уильямсона:

1. Натура. Пожарные на месте происшествия.

2. Павильон. Пожарный в комнате спасает мать.

3. Натура. Пожарный и мать на пожарной лестнице.

4. Павильон. Пожарный спасает ребенка.

5. Натура. Пожарный отдает ребенка матери.

В 1902 году Мельесу неизвестен (и останется неизвестным в течение всей его деятельности) метод, примененный в этих сменах планов. Мельес следует за героями в их перемещениях из одного места в другое, но не за их входами и выходами.

Однако в других фильмах Портер проявляет себя как верный последователь и имитатор Мельеса: «Хижина дяди Тома» (фильм, снятый между «Американским пожарным» и «Большим ограблением поезда») была самой значительной и дорогой картиной, когда-либо поставленной в Америке. Она была длиной 1100 футов (280 метров) и состояла из 14 сцен и пролога.

«Хижина дяди Тома» была сделана по методу Мельеса. Сцены развивались в логической последовательности и были сняты так, как если бы они игрались на сцене. И в каталоге с гордостью говорится об этом: «История была тщательно изучена, и в каждой картине позы в точности соответствуют роману знаменитого автора». А то, что каталог называет «превращением старых методов перехода от одной сцены к другой путем введения объявления с кратким объяснением», по существу, не что иное, как возврат к методам, использованным в спектаклях волшебных фонарей.

Постановка «Хижины дяди Тома» имела большой успех, возможно, именно потому, что подражала фильмам Мельеса, которые в то время пользовались в Соединенных Штатах большой популярностью. Благодаря кино знаменитый роман Бичер-Стоу впервые был показан в Южных Штатах, где театры никогда не решались его ставить.

Еще в 1913 году вспоминали о первом владельце передвижного кино, который решился показать фильм Портера в Новом Орлеане. Боялись инцидентов, и фильм был вписан в программу только за 48 часов до представления. Но успех был велик, и представления продолжались три недели при переполненном зале.

Осенью 1903 года Портер снял свой шедевр, к счастью, сохранившийся в Нью-йоркской синематеке, — «Большое ограбление поезда».

Вот смена планов этого фильма, согласно сценарию, изложенному в каталоге Эдисона 1904 года, который был опубликован Льюисом Джекобсом:

1. Внутренность телеграфной станции на вокзале. Входят бандиты и связывают телеграфиста.

2. Около водокачки. Бандиты вскакивают в поезд.

3. Внутренность почтового вагона. Сцена, снятая в студии, скомбинирована с видом, снятым из окна идущего поезда, — эффект, аналогичный нашим «транспарантам»[154]. Бандиты нападают на почтальонов и обворовывают курьера.

4. Тендер паровоза. Борьба бандитов и машиниста.

5. Остановка поезда. Машинист спускается с паровоза под угрозой револьверов бандитов.

6. Около остановленного поезда. Бандиты обирают пассажиров.

7. Бандиты скрываются на паровозе.

8. Паровоз останавливается. Бандиты вылезают из него.

9. Долина в лесу. Бандиты пересекают ручей. Потом панорама открывает лошадей, которые их дожидаются[155]. Они вскакивают в седла.

10. Внутренность телеграфа (студия). Маленькая девочка освобождает связанного телеграфиста.

11. Внутренность зала для танцев, «типичного для Дальнего Запада», (студия). Телеграфист уведомляет о случившемся полицейских, которые танцуют.

12. По лесистому склону полицейские начинают погоню.

13. Поимка бандитов.

14. Крупный план Барнса, главаря бандитов, стреляющего в публику. «Эта сцена может быть по выбору помещена в начале или в конце фильма», — указывается в каталоге.

Оригинальность Портера сильнее сказывается в натурных сценах. Здесь уже появляется стиль, типичный для американских приключенческих фильмов.

«Большое ограбление поезда» и сейчас еще производит впечатление на зрителей. Его главное достоинство — то, что это первый фильм о Дальнем Западе («типично западный», как указывает каталог).

Несомненно, что «Большое ограбление поезда» в художественном отношении гораздо выше наивного фильма «Жизнь Чарлза Писа», снятого за несколько месяцев до того англичанином Моттершоу и построенного, как и «Большое ограбление поезда», на основе факта, заимствованного из газетной хроники.

Смена планов в «Большом ограблении поезда» не так развита, как в «Жизни американского пожарного»: каждая сцена трактуется в одном плане, как и в фильмах Мельеса. И если фильм гораздо лучше разработан, чем произведения студии в Монтрэ, так это потому, что, за исключением трех декораций, все сцены сняты на открытом воздухе, где актеры не так поддаются законам театральной игры.

Большим шагом вперед в «Большом ограблении поезда» является развитие применения трюков (каше и панорамы), как выразительных средств. Но Портер не изобрел ни этих трюков, ни такого способа их применения.

Автор «Жизни Чарлза Писа» Фрэнк Моттершоу в мае или июне 1903 года, то есть за несколько месяцев до «Большого ограбления поезда», снял фильм с несколько похожим названием «Ограбление дилижанса» с подзаголовком: «Истинное происшествие, случившееся 100 лет назад». Фильм демонстрировался во Франции и вызвал там подражания.

Нельзя не удивляться сходству сценариев «Большого ограбления поезда» и «Ограбления дилижанса». Фильмы отличаются больше по монтажу, чем по содержанию.

Портер развивает в пяти сценах (4, 5, 6, 9, 11) то, что Моттершоу сводит к одному плану нападения на дилижанс.

Наоборот, погоня, показанная в американском фильме в трех сценах, в английском оригинале развивается в шести гораздо более драматических сценах. Смена планов в «Ограблении дилижанса» гораздо быстрее — в нем 9 сцен общей длиной 375 футов, а в «Ограблении поезда» — 14 сцен на 800 футов. В общем, английский фильм не так архаичен, как американский.

Портер, взявший сюжет из газетной хроники происшествий, нашел у Моттершоу приемы подачи сюжета. Здесь речь идет о заимствовании идеи, в то время как в «Американском пожарном» можно говорить о буквальном повторении.

«Большое ограбление поезда» было снято на той железной дороге, что и рекламный фильм «Дорога антрацита». Исполнительница роли Фебе Сноу — Мэри Муррей играла и в новом фильме, вместе с ней снимались актеры, набранные в Юньон сквере, как, например, наездник Фрэнк Ханауей, который умел падать с лошади не разбиваясь, и Макс Аронсон или Андерсон, который впоследствии стал знаменитым под именем Брончо Билли, первого киноковбоя.

«Большое ограбление поезда» было показано сначала на экране нью-йоркского музея восковых фигур, потом прошло с колоссальным успехом по всей стране, эксплуатировалось ярмарочным кино и содействовало распространению «никель-одеонов», многие из которых открывались демонстрацией этого фильма. Он был экспортирован. Около 1908 года фильм был показан во Франции в кино ярмарочного предпринимателя Кобелькова. Международный успех «Большого ограбления поезда» объяснялся тем, что фильм Портера носил типично национальный характер. То же можно сказать и о деятельности Мельеса.

Естественно, что фирма «Эдисон» просила Портера продолжать идти по прибыльному пути «Большого ограбления поезда». Он последовательно снял ряд картин, изображающих аналогичные происшествия: «Мелкое ограбление поезда», «Большое ограбление банка», «Арест бандитов, ограбивших банк Иегга» и т. д. Его примеру последовали другие, например Зигмунд Любин, снявший «Дерзкое ограбление банка».

Следуя английской традиции, Портер не забывал и уроки Мельеса. Фильм «Рождественская ночь», снятый в 1906 году, своими декорациями и костюмами очень напоминает фильмы, снятые в Монтрэ. В том же году был поставлен фильм с трюками «Сон любителя виски Реребит».

«Кошмар, мучающий человека, который уснул после того, как выпил виски Раребит и несколько бутылок пива. Мы видим уснувшего человека. Его ботинки непостижимым образом разгуливают по комнате. Потом стол и стулья приходят в движение и исчезают в мгновение ока. Над головой спящего возникает широкий дымящийся поднос, из которого появляются три черта, тотчас же принимающиеся танцевать на его голове. Потом кровать тоже приходит в движение и после оживленного танца одним прыжком выскакивает из окна; после чего начинает полет над Нью-Йорком, над его домами, мостами, небоскребами. Во время этого полета спящий, мучимый кошмаром, в отчаянии вертится на своей постели. Внезапно поднявшийся ветер уносит кровать в пространство и кончает тем, что опускает ее на флюгер колокольни. Следующий порыв ветра раскачивает кровать и опрокидывает ее. Спящий падает и сквозь крышу своего дома попадает обратно к себе в комнату — на кровать, просыпается и понимает, что его мучил кошмар»[156].

В 1901 году англичанин Хепуорт поставил похожий сюжет «Кошмар обжоры». Лакомка садиться за стол и пожирает ростбиф. Потом он ложится спать, и тогда различные кушанья начинают танцевать. Он просыпается под дождем всякой снеди, сыплющейся с потолка.

В 1903 году Гастон Мельес продал в Нью-Йорке «Заколдованную гостиницу», первые эпизоды которой были точно скопированы Портером.

Знаменитый фильм Зекка «Освоение воздуха» (1901), который, может быть, является копией неизвестного нам английского фильма, содержит эпизод полета над крышами Парижа, аналогичный полету над крышами Нью-Йорка Портера.

Таким образом, и здесь ясно видны источники, из которых заимствовал Портер, не отличавшийся, как видно, оригинальностью.

Мы не хотим умалить значение Эдвина С. Портера. Портер с многих точек зрения — американский Зекка. Мы уже отметили, что его работам не хватало единства стиля. И это становится понятным, раз он пользовался разнообразными образцами. Компания «Эдисон» не гнушалась подделкой европейских фильмов и считала вполне естественным повторять фильмы конкурентов, пользовавшиеся успехом, как это делал Мельес с Люмьером в 1896 году и как это делала в то же время с Портером, только в большем масштабе, фирма «Братья Патэ» во Франции. Портер, будучи директором производства фирмы «Эдисон», несомненно, должен был проводить ее коммерческую политику. Однако оригинальность Портера, как и Зекка, проявлялась больше в драмах, следующих английской традиции, как, например, «Бывший каторжник» или «Клептоманка». Хотя Портер и пользуется английским оригиналом, трактует он сюжет типично по-американски. Точно так же, как Зекка вводит парижский тип в комедии, заимствованные из Лондона, и тем подготавливает почву для Макса Линдера.

Однако Портера нельзя считать ни изобретателем смены планов, использованной до него в драматических целях Джемсом Уильямсоном в 1900 году, ни крупного плана, систематически применяемого в том же году Дж.-А. Смитом, ни повествовательного фильма (Story Picture»), который начался с «Политого поливальщика», ни последовательной смены картин, использованной Мельесом в 1899 году, а до этого еще операторами-хроникерами, не говоря о стереоскопе, волшебном фонаре и просто о театре.

«Социальные» сюжеты у Портера многочисленны. В 1905–1906 годах он снял фильмы «Дочь мельника», «Драма на реке», «Белые колпаки», «Клептоманка», «Бывший каторжник» и т. д.

«Бывший каторжник» (1906) особенно характерен для «социального» стиля Портера.

Бывший заключенный выгнан с работы, так как обнаружено, что он был в тюрьме. Он ищет другое место, но прошлое его преследует, и ему ничего не удается найти. Возвращаясь домой, он спасает ребенка из богатых кварталов, которого чуть не задавили. Он не говорит своего имени полицейскому и исчезает в толпе. Дома в убогой комнате его встречают голодная жена и больные дети. Не в силах вынести этого, он решается на отчаянный шаг и выходит на улицу просить милостыню.

Вечер. Идет снег. Просьбы несчастного остаются без ответа. Он заглядывает в окна богатого дома и в отчаянии решается на воровство, чтобы спасти жену и детей.

Проникнув в дом, он в поисках ценных вещей нечаянно разбивает вазу. Шум привлекает хозяина дома, который направляет на вора револьвер. Когда он уже собирается позвать полицию, появляется его дочь в ночной рубашке и узнает в жулике человека, который сегодня утром спас ей жизнь. Появляется полиция, но отец мешает аресту. Он посылает подарки семье бывшего заключенного, и тот благодарит его за доброту, в которой он сейчас так нуждается.

Льюис Джекобс пишет по поводу этого сценария:

«В этом фильме богатый капиталист отказывается дать работу бывшему заключенному. Нужно было показать контраст в положении этих двух людей, чтобы зрителям стал понятен драматизм их встречи. Портер здесь употребляет способ повествования, известный под названием контрастной смены планов».

Однако противопоставление бедных комнат и богатых апартаментов появилось, не дожидаясь этого «контрастного монтажа». Если бы вместо этого фильма Портер поставил «Тайны Парижа», он там увидел бы противопоставление роскошных апартаментов принца Рудольфа гнусной лачуге Шуэтт, то есть то, что показывали в театре уже тысячу раз.

Очень преувеличено значение и другого фильма Портера — «Клептоманка»:

1. В большом магазине богатая дама крадет безделушку.

2. В ларьке бедная женщина крадет хлеб.

3. Перед судом предстают обе женщины. Судья оправдывает богатую и присуждает бедную к тюрьме.

4. Символическая фигура Правосудия с весами в руках. На одной чаше весов — мешок с золотом. Эта чаша перетягивает.

Терри Ремси и вслед за ним Льюис Джекобе видели в «Клептоманке» первый пример параллельного монтажа, широко применяемого Гриффитом в «Нетерпимости». Но трудно согласиться с мнением Джекобса, что этот фильм — «самое интересное произведение Портера и по технике и по содержанию, самый передовой фильм своего времени». Ибо, как мы ни сочувствовали благородному духу «Клептоманки», которым он обязан требованиям зрителей из народа, уже заставивших пуститься в подобные крайности Поля, Патэ или Уильямсона, надо признать, что с технической стороны этот фильм ничуть не отличается от коротких мелодрам, написанных для сцены, или от живых картин. Здесь Портер не двинул вперед технику кино. Он, будучи верен традициям театра или лубков Эпиналя, рассказывал с помощью контрастных сцен параллельные истории «Жан, который смеется» и «Жан, который плачет».

В 1906 году фирма «Эдисон» построила новые большие студии, где под руководством Портера начал работать актер Сирл Доули, которому он часто поручал постановки. Сам же Портер стал директором производства и художественным консультантом. Однако в этом году Портер сам ставит фильм «Спасение из орлиного гнезда», в котором играл Гриффит. История спасения ребенка, унесенного орлом, была изложена в нескольких картинах, снятых в студии и на натуре. Гвоздь фильма — полет орла с ребенком в когтях. Макет пейзажа, над которым он летит, был выполнен театральным декоратором Мэрфи с крайним реализмом. Как правильно отметил Джекобс, в сценах, снятых на натуре, действующие лица сгруппированы так, как в театре, и выходят из-за воображаемых кулис. Традиция Мельеса тяготеет здесь над Портером. Портер работал у Эдисона до 1911 года. Начиная с 1908 года у Эдисона в новых студиях, построенных за два года до этого в Бронксе и обошедшихся в 100 тысяч долларов, снимали в месяц 5–6 фильмов длиной в катушку или полкатушки. В то же время выпускали фильмы на благородные сюжеты. В 1908 году Портер наблюдает за постановкой «Нерона, поджигающего Рим», сделанного по «Камо грядеши?» Успех его в Нью-Йорке и за границей был велик.

«Вайтаграф», по-прежнему руководимый Стюартом Блэктоном и Альбертом Смитом (которого не надо путать с его английским однофамильцем), тоже построил новые студии в Флетбуше, а «Байограф» — на 14-й улице. Эти строительства были вызваны распространением «никель-одеонов».

В 1908 году фирма «Вайтаграф» более активна, чем ее два главных конкурента. У нее уже есть филиалы в Европе. В 1907 году она производила около 6 фильмов в месяц. В августе 1908 года она регулярно выпускает по четыре фильма в неделю, из которых один-два были размером в 300 метров. Импорт негативов «Вайтаграфа» во Францию в 1908 году составлял 20 тысяч метров негативов, то есть больше чем в три раза превышал цифры 1907 года.

Увеличение продукции «Вайтаграфа», которому долгое время мешали связи с могущественным «Эдисоном», совпал с распространением повсюду «никель-одеонов». Первым успехом «Вайтаграфа» был фильм 1905 года «Раффльс, джентльмен-вор» (в одну катушку), бывший переложением знаменитого английского детективного романа Хорнунга, права на постановку которого принадлежали импрессарио Либлеру.

«Раффльс, джентльмен-вор» вместе с «Большим ограблением поезда» показывался при открытии «никель-одеонов». Роль Раффльса исполнял Дж.-В. Шерри, который после этого еще долгое время снимался в кино.

Еще в 1902 году «Вайтаграф» переложил для кино театральную пьесу. Это была пользовавшаяся успехом комедия «Джентльмен из Франции», главную роль в которой играл тот же актер, что в театре, — Кир л Белью. Продюсером этого фильма был тот же Либлер.

После постройки в 1906 году студии во Флетбуше продукция «Вайтаграфа» возросла. Наняли новых служащих, часть которых работала ранее у Портера в фирме «Эдисон». Это относится, например, к актеру Уильяму Раноусу, ставшему наряду со Стюартом Блэк-тоном главным режиссером «Вайтаграфа», а также к актеру Морису Костелло, перешедшему к Блэктону из труппы Портера.

Раноус во время уличной съемки пригласил на работу молодую девушку Флоренс Тэрнер, выросшую в актерской семье. Тэрнер и Костелло стали звездами труппы «Вайтаграфа», сформированной около 1906 года. Артисты получали 15 долларов в неделю. Женщины между съемками работали в костюмерной, мужчины строили декорации. Ибо принципом «Вайтаграфа» было: все, кроме пленки, делать в своих мастерских. Костелло устроил скандал, отказавшись взяться за молоток. Вскоре расширение производства освободило актеров от этих обязанностей. Рядом с лабораториями и мастерскими для печатания выросли декорационные, столярные и другие мастерские. Вскоре фабрика охватила целый квартал домов во Флетбуше.

В 1907 году фирма выступала во всех жанарх: драмах, комедиях, фильмах с трюками. Под руководством Стрюарта Блэктона были выпущены первые мультипликационные фильмы по способу: один поворот ручки — один кадр. Это были «Магическое вечное перо» и «Гостиница с приведениями», мы поговорим о них в главе о мультипликациях. Своими успехами «Вайтаграф» был обязан тому, что его режиссеры отошли от незыблемого правила «постоянной точки зрения», они все время перемежали общие планы крупными. Исполнители «сцен из действительной жизни» применили способ, открытый в 1900 году Дж.-А. Смитом и употреблявшийся английской школой в лице Сесиля Хепуорта и других в 1905–1906 годах. Первые «сцены из действительной жизни» были ввезены в Европу в мае 1908 года. Значит, они были выпущены за несколько месяцев до начала деятельности Гриффита, употреблявшего крупный план начиная с августа 1908 года. Но мы не знаем, систематически ли применялся крупный план в этих сценах, или он был введен позднее в подражание Гриффиту. Без сомнения, американские историки, которые до сих пор пренебрегали изучением каталогов «Вайтаграфа», когда-нибудь просветят нас на этот счет. Во всяком случае, фирма «Вайтаграф» открыла Франции крупный план, который даже и называется там «американским планом».

Влияние «сцен из действительной жизни» на французских режиссеров было весьма значительно не только благодаря простоте и естественности повествования фильмов, изображавших «простых людей», но также и благодаря их кинематографическому стилю. В частности, творчество Жассэ и Фейада было глубоко реалистичным.

Одновременно с реалистическими сюжетами фирма «Вайтаграф» занималась и «благородными» сюжетами. Вначале это были сцены гражданской войны («Шпион», апрель 1907 г.), по которым Стюарт Блэктон стал настоящим специалистом, потом переложения пользующихся успехом театральных пьес («Польский еврей», май 1907 г.), «Забавный сон» (1907 г., рассказ Марка Твена, экранизированный с согласия автора), «Морская нимфа», «Саломея, или Танец семи покрывал», «Дочь викинга», «Макбет», «Ричард III», «Юлий Цезарь» (это все фильмы 1908 г.). В конце 1908 года эта наклонность к литературе привела Стюарта Блэктона в Европу для подготовки сценария «Наполеон» в двух катушках. Это был первый фильм такой длины, снятый в Соединенных Штатах. Судя по рекламе, фильм обошелся в 30 тысяч долларов, то есть был самой дорогой американской постановкой.

История «Байографа» слишком тесно связана с Гриффитом, поэтому мы будем ее рассматривать в посвященной ему главе. Погоня за никелем вызвала возникновение новых фирм, а также частичное возрождение старых, и в первую очередь чикагской фирмы, управляемой полковником Селигом, ветераном эпохи кинетоскопов.

После трудного периода, когда он смог продержаться только благодаря продажи документального фильма о консервных фабриках Чикаго, на которые тогда яростно нападал Эптон Синклер, Селиг добился настоящего успеха, выпустив инсценировку подлинного происшествия — «Затравленный собаками, или Линчевание в Крипль-Крике». Он продал несколько сотен копий этого фильма. Этот фильм-погоня, послуживший началом процветания Селига, рассказывал о чудовищном преступлении: бродяга, убивший женщину, был затравлен собаками, схвачен и линчеван в лесу. Селиг специализировался на фильмах о Дальнем Западе, как и две другие фирмы, открывшиеся в 1907 году в Чикаго, — «Эссеней» и «Калем».

«Эссеней» родилась в результате объединения Джемса Спура — ветерана кино — и актера Андерсона, который стал завсегдатаем студий после «Большого ограбления поезда». Весной 1907 года Андерсон и его маленькая труппа отправились в Колорадо, где он снял свой первый ковбойский фильм под названием «Брончо Билли». После этого в течение 7 лет каждую неделю неутомимый Андерсон выпускал нового «Брончо Билли». Популярность ковбоя была невероятна. Она зародилась в Чикаго и его окрестностях с «никель-одеонами» сети «Кинодрома», принадлежавшей Спуру.

«Калем» объединяла трех компаньонов: Джорджа Клейна, крупного импортера европейских фильмов в Америку, Самуэля Ланга, бывшего агента «Байографа», и Фрэнка Мариона, который сделал несколько постановок для «Мутоскопа». Построили студию, обошедшуюся в 1000 долларов — весь капитал общества. Была набрана маленькая труппа, и один из актеров, Сидней Олкотт, вскоре стал главным режиссером фирмы. Затем ему стали помогать Фрэнк Оке Роз, а потом Хардиган и бывший шофер фирмы Маршал Нейлан.

Сидней Олкотт начал с большой постановки «Бен Гур» по знаменитому роману Лью Уоллеса. Фильм имел большой успех. Но забыли спросить согласия у романиста, который подал в суд и получил в 1911 году возмещение в 25 тысяч долларов. Сценарий «Бен Гура» оказался самым дорогим в мире за 10 лет.

Но фирма «Калем» не пострадала от этой потери. Начиная с 1908 года она получала 5 тысяч долларов прибыли в неделю. У нее уже была гигантская студия. Кроме студии в Чикаго она скоро открыла филиал в Лос-Анжелосе.

В конце 1908 года у американских производителей фильмов еще не было большой клиентуры за пределами США и в Европе их продукция обычно считалась грубой и плохой по форме. Такова она и есть по сравнению с английскими, французскими и итальянскими фильмами. Но главным образом благодаря Портеру у американцев родился национальный стиль, привлекательность которого (подогреваемая популярностью романов Фенимора Купера и выступлений пионера Дальнего Запада Буффало Биля) для зрителей всех стран скоро стала весьма велика.

С другой стороны, американская продукция опирается на растущий мощный внутренний рынок. В то время как европейская фирма может продать в своей стране 10 копий, американская продает в своей 100. Поэтому легко предпринимать постановку дорогих фильмов. Но производители фильмов не хотят делиться своими прибылями с другими. Под руководством компании «Эдисон» организуется трест, одной из задач которого была защита производства дешевых фильмов.

Глава XIII

«НИКЕЛЕВАЯ ЛИХОРАДКА»

(АМЕРИКА, 1903–1908)

В эпоху, когда Эдвин Портер закончил свое «Большое ограбление поезда», американское кино еще мало развито.

В 1902–1903 годах в Соединенных Штатах не больше трех дюжин постоянных киноустановок. Городские установки еще не стали стационарными. Если фильмы не имеют успеха, лавочку закрывают. Если успех большой, едут демонстрировать их по всему округу, как это сделал в 1903–1904 годах Талли из Лос-Анжелоса после успеха «Большого ограбления поезда». Но американское кино начало прорастать с быстротой абрикосовых зернышек и распространяться, как сорняки, благодаря возникновению фильмов, снятых «ускоренным способом».

Быстрота развития американского кино связана с экономикой Америки, так же как пороки треста «Патэ» присущи экономике Франции. Это была эпоха внезапного роста американской промышленности.

Мы видели, что в 1897 году приход к власти МакКинли, испано-американская война и развитие трестов послужили поворотным пунктом в истории Соединенных Штатов.

В начале XX века США были на первом месте по производству железа и угля. Великобритания отходит на второй план. В 1902 году производство в США рельсов и разного железного проката на 50 тысяч тонн превосходит производство Великобритании. Выпускается столько чугуна, сколько производят Великобритания, Германия и Бельгия вместе взятые. Один только «стальной трест» выплавляет чугуна вдвое больше, чем вся Франция.

Между 1900 и 1914 годами число рабочих увеличилось на 20 процентов, мощность двигателей на 120 процентов, промышленная продукция на 50 процентов. Этот рост сопровождается усиленной концентрацией промышленности. Бульварная пресса издевается над стальными и свиными королями и прочими «заатлантическими типами». Но наследники старой аристократии мечтают о миллиардерах и часто сочетаются с ними браком.

В 1904 году 1900 крупных предприятий, то есть 0,9 процента от общего количества американских предприятий (216 180), используют рабочую силу 1400 тысяч рабочих, то есть четверть американского пролетариата. У всех у них деловой капитал превышает 1 миллион долларов, они производят на 5,5 миллиарда долларов товаров, иными словами, 38 процентов стоимости всей продукции в целом.

В 1909 году этих крупных предприятий 3060. Они представляют 1,1 процента (всего 268 491) и занимают 2 миллиона рабочих, то есть 30 процентов пролетариата; монополизируют 9 миллиардов продуктов производства, то есть около половины (43 процента) всей продукции страны.

В 286 отраслях промышленности 1 процент предприятий монополизирует половину всей продукции.

Это промышленное процветание и процветание трестов вызвали громадный приток рабочей силы в Новый свет.

Третья волна иммиграции направляется в Соединенные Штаты на пароходах «Океанского треста», который, чтобы побить своих американских: и немецких конкурентов, проводит демпинг, то есть берет плату за проезд меньше ее себестоимости.

Мы уже описывали первую волну — волну «погони за золотом» — в главе, посвященной Лилэнду Стэнфорду и Мэйбриджу. Иммигранты тогда притекали главным образом из Европы и с Северо-Востока. Ирландцы, выгнанные картофельным голодом, французы и немцы, спасающиеся от репрессий после 1848 года.

Вторая волна, 1880–1890 годов, опять шла из Великобритании и германских стран, но главным образом она состояла из скандинавов и итальянцев.

Третья волна, 1900–1914 годов, резко отличалась от двух предыдущих. Нордический элемент, составлявший 80 процентов в предыдущих иммиграциях, здесь был поглощен славянами и латинскими нациями, которые составляли больше 3/4 иммигрантов. Большие промышленные центры наводнены русскими, чехами, венграми, поляками, прибалтийскими и балканскими народностями, итальянцами, испанцами, греками, португальцами. Между ними много евреев, они изгнаны из своих стран русскими и балканскими погромами и австро-венгерским антисемитизмом.

В 1898 году США приняли 250 тысяч иммигрантов. В 1901 году — 487 тысяч, в 1902 — 648 тысяч, в 1903 году — 857 тысяч, в 1907 году была достигнута рекордная цифра — 1 285 тысяч.

В Нью-Йорке и в Бостоне иммигранты составляют в 1900 году больше 1/3 населения. В промышленных районах Массачусетса, Коннектикута, Род-Айленда, где находятся крупные центры по производству одежды (текстиль, обувь), иммигранты составляют 45 процентов рабочего населения. В районах хлопчатобумажной промышленности устанавливается иерархия в зависимости от давности иммиграции. Ирландцы 1870 года составляют технические кадры, французские канадцы, пришедшие позже, — кадры рабочей аристократии, управляющей поляками, греками, португальцами, сирийцами, армянами, прибывшими после 1900 года и используемыми как простая рабочая сила.

В некоторых отраслях процент новых иммигрантов еще выше. Например, в тяжелой металлургии (70 % которой было сосредоточено в Огайо и в Пенсильвании — центр Питтсбург) было 73 процента вновь прибывших. В швейной промышленности новые иммигранты составляют 75 процентов рабочей силы, среди них много евреев.

Две первые волны иммигрантов вышли из самых развитых стран Европы. В начале века волна пришла из наиболее отсталых стран. Многие из вновь прибывших не умели читать и не знали ни слова по-английски. А между тем они требовали развлечений. Они приехали из стран с очень низкой заработной платой, и самая низкая заработная плата, получаемая ими в Соединенных Штатах, кажется им очень высокой. Они хотят занять чем-нибудь свободное время, которого у них в США сравнительно больше, чем в Европе.

Для развлечения первых иммигрантов эпохи «погони за золотом» в Америке были созданы «салуны», в которые входят как обязательная принадлежность фильмы о Дальнем Западе — с характерными для них женщинами, картами, спиртными напитками, выстрелами из револьверов. Но эти грубые удовольствия, которые были хороши для немногочисленных авантюристов, обосновавшихся на равнинах, только что отнятых у индейцев, не подходили для рабочих XX века.

Пуританство «старых американцев», которые организуют около 1895 года «Лигу по борьбе с салунами», так же как и правильно понятые ими интересы промышленного производства, забота о морали вновь прибывших, необходимость поддержания общественного порядка, — все это вместе взятое требовало рождения нового типа развлечений, которые должны были быть несложны и понятны всем независимо от происхождения и языка. Кроме того, они должны были быть дешевы.

И вот для третьей волны иммигрантов, славян и латинцев, возникают и распространяются «смокинг-концерты», похожие на французские «кафе-концерты», водевили, постоянные мюзик-холлы, в которых билет на спектакль, длившийся без перерыва 2–3 часа, стоил 10–20 центов, и, наконец, «пенни-аркады», которые во Франции называются «кермессами».

Мы говорили, что «пенни-аркады» были созданы в 1895 году агентом «Эдисона» в Буффало Митчеллом Марком, который в одном заведении объединил кинетоскопы, фонографы и различные другие автоматы, существовавшие в то время в Америке и в Европе.

Иммигранты обеспечили успех этим «пенни-аркадам», которые распространились после 1900 года. Владельцами этих заведений были тоже иммигранты.

Митчелл Марк, владелец «пенни-аркадов», и его компаньон Вальтер объединились в 1903 году с Максом Гольдштейном и двумя евреями-меховщиками из Чикаго — Коком и Адольфом Цукором — и основали акционерное общество по эксплуатации — «Саут Юньон сквер» в Нью-Йорке.

Гольдштейн управлял «кермессой», первые шаги которой были удовлетворительны. Он получил выручку в 100 тысяч долларов и прибыль в 20 процентов от вложенного капитала. После этого Адольф Цукор решился ликвидировать свою меховую торговлю и целиком посвятить себя «пенни-аркадам». Родившись в Венгрии в 1873 году, он еще подростком приехал с семьей в Нью-Йорк. В первый раз он видел движущиеся фотографии на выставке в Чикаго в 1893 году.

«Голодающий художник» (около 1907 г.). Голодный ученик живописца крадет настоящие сосиски, заменяя их нарисованными. Декорации, на которые навешан картонный реквизит, более реалистичны, чем декорации «Патэ» того времени.

«Ромео и Джульетта».

Пять компаньонов хотели создать сеть «кермесе» в Нью-Йорке и в других больших городах Америки. Для этого им нужны были еще дополнительные капиталы. Они обратились к Маркусу Лоеву.

Маркус Лоев родился в Нью-Йорке в бедной еврейской семье, начал работать с 7 лет, занимался понемногу всеми профессиями. Два раза он обанкротился, но тем не менее расплатился со своими кредиторами. У него были и капиталы и опыт. Вскоре он уже участвовал в финансировании многих «пенни-аркадов» в Нью-Йорке, Цинцинатти, Филадельфии и Бостоне.

Тем временем Цукор объединился с импресарио Уильямом Брэди, который в 1899 году участвовал в съемке для «Байографа» фильма «Матч Джеффрис-Шарки» при свете 100 дуговых ламп. Брэди был концессионером по показу аттракциона нового жанра — «Туристического вагона Хэйла», или, сокращенно, «Тура Хэйла» в Нью-Йорке и атлантическом районе.

Изобретателем этого аттракциона был Джордж Хэйл, капитан пожарной команды в Канзас-сити, который в 1900 году прославился изобретением нового способа борьбы с огнем. Создав себе такую рекламу, он основал целый цирк пожарных, с которым объехал всю Америку и часть Европы. Он стал Буффало Билем пожарного профиля.

На выставке 1904 года в Сан-Луи капитан выставил свой «Тур Хэйла». Это была имитация пульмановского вагона, в котором усаживали зрителей. Давали свисток, изображали шум паровоза и трясли вагон, показывая на экране фильмы, называемые в Америке «travelogues» (путешествия), снятые на железной дороге, на пароходе. За 5—10 центов перед глазами зрителей проходили самые знаменитые пейзажи Европы и Америки, водопады Ниагары, горы Швейцарии.

Первый «Туристический поезд Хэйла» был установлен на Юньон сквере, 46, в нескольких шагах от «пенни-аркада». Успех был такой, что пришлось вызвать полицию. Однако этот успех погас быстро, как вспыхнувший стог соломы. Адольф Цукор решил отправить свои вагоны «Тура Хэйла» на переплавку и открыть в своих заведениях в Питтсбурге постоянные кино с ценой за билет в 5 центов.

Тем временем в Пенсильвании начинается бурное распространение кино, оно охватывает Чикаго, Цинцинатти, Сан-Луи, Нью-Йорк. Повсюду открываются маленькие кино с входной платой в 5 центов, которые называются «стор-шоу», «никелетты», «николет» и чаще всего «никель-одеоны», так как монета в 5 центов называется в Америке «никель».

Маркус Лоев стал одним из эксплуататоров «никель-одеонов». В 1907 году у него 40 кино в Нью-Йорке и в других городах. Некоторые он эксплуатирует вместе с Цукором.

Другим основателем «никель-одеонов» в 1906 году был Уильям Фокс; он был венгр и обосновался в Нью-Йорке с 1890 года. Сначала он был клоуном, потом стал владельцем «кермессы» в Бруклине. В 1906 году он основал сеть маленьких кино, которые он называл «никелеттами».

Немецкий иммигрант Карл Лемле был сначала сельскохозяйственным рабочим в Айове, потом продавцом газет, затем кассиром в небольшом заведении готового платья. Будучи кассиром, он женился на дочери хозяина, собрал небольшой капитал и, спасаясь от тирании своего тестя, отправился в Чикаго попытать счастья.

В Чикаго Лемле заинтересовался сначала «Туром Хэйла», потом кино. 24 февраля 1906 года Карл Лемле купил в Чикаго на авеню Милвоки «никель-одеон» за 2 тысячи долларов, составившие почти весь его капитал.

Два месяца спустя он вернул свои деньги и еще заработал несколько тысяч долларов, а 6 месяцев спустя открыл агентство по прокату фильмов. В 1907 году он стал производить фильмы.

Два брата Уорнер из Польши сначала чинили велосипеды в Ньюкэстле (Пенсильвания), потом занялись прокатом кинофильмов.

Двадцать лет спустя, во время лекции, прочитанной им перед студентами Гарвардского университета, Уильям Фокс говорил:

«Кино вначале адресовалось не к коренным американцам. У них были другие развлечения. Кино же привлекало главным образом иммигрантов, которые не могли ни говорить, ни понимать по-английски. Не было театров, в которых бы ставились пьесы на их родном языке. Это были поляки, русские, славяне или уроженцы других стран. Им нужны были развлечения, и они нашли их в кино. Гроши этих иммигрантов дали возможность кино расширить поле деятельности до такой степени, что оно превратилось в промышленность, уважаемую во всем мире».

В 1906 году эти кинолавочки, открытые мелкими лавочниками для иммигрантов, далеко не пользуются «уважением во всем мире». Это настолько мелкие предприятия, что ими не интересуются ни банки, ни деловые люди. Но, несмотря на незначительные капиталовложения, прибыли получаются не меньшие, чем у треста «Патэ».

«Моя первая «никелетта» — пишет Уильям Фокс, — мне стоила 1600 долларов. Каждый раз, как я зарабатывал еще 1600, я вкладывал их в новое предприятие. Таким образом, через пять лет я получил 250 тысяч при первоначальном капитале в 1600 долларов».

Отчет того времени дает хорошее представление о состоянии эксплуатации кино в Нью-Йорке в последние месяцы 1908 года:

«В настоящее время в Нью-Йорке есть 325 кино, из них 175 с билетами по 10 центов и 150 по 5 центов. В залах по 10 центов билеты распределяются «чекограммой». Оркестр: рояль, скрипка, музыкальный ящик, играющие каждый свою партию без всякой согласованности. Личность с рупором время от времени кидает в публику свои «шутки». Например, показывают «Невесту полевого сторожа», прелестный фильм. Музыка играет кэк-уок, в то время как сторожа убивают, а человек с рупором в это время смешит публику. Какое отсутствие вкуса!

Срезают надписи, склеивают фильмы одни с другим и запускают с наивозможной быстротой. Таким образом, без всякого перехода показывают «Пожар в Риме», поставленный «Эдисоном» после фильма «Патэ». Как и в ярмарочном кино, спектакль продолжается около получаса. В заведениях по 5 центов обычно бывает 50 рядов по 10 мест — это длинные и узкие залы. Музыки или нет совсем, или играют на разбитом пианино. Вентиляция плохая. Эти залы называются «никель-одеонами» (никель — это монета в 5 центов).

Кинозалы, имеющие больше 300 мест, подчиняются театральному режиму, сложному и дорогостоящему. Кинозалы, рассчитанные на 300 мест, подвергаются троекратной инспекции, часто совершенно фиктивной. «Шоумены» (демонстраторы) — это бывшие ковбои, бродяги, которые, вместо того чтобы направлять публику к более утонченным зрелищам, приучают ее к самому плохому. «Шоумены получают фильмы у «рейтеров» — распределителей и агентов по прокату. Они заранее предполагают, что у публики плохой вкус. «Рентеры» полагаются на мнение «шоуменов», и на фабриках убеждаются, что фильмы дурного вкуса пользуются наибольшим спросом. В этом отношении фабриканты зависят от «рейтеров». Агент по прокату, подобный Майлсу, имеет запас фильмов, больше чем в 20 миллионов метров, и владеет громадными капиталами»[157].

Никели эмигрантов образовали золотой поток, полившийся в кассы «никель-одеонов». По данным Джорджа Клейка, в 1907 году число зрителей, ежедневно посещающих 143 зала в Чикаго (118 «никель-одеонов», 18 «водевилей» по 10 центов и 18 «кермесс»), достигает 100 тысяч. В мае 1909 года французский обозреватель подсчитал, что за зиму 1908 года 250 тысяч зрителей ежедневно посещали кино Нью-Йорка, а в воскресенье эта цифра удваивалась.

В Чикаго ежедневно сборы достигали тогда 40 тысяч долларов в день. В Соединенных Штатах 50 миллионов долларов были вложены в кинопредприятия, а ежедневная выручка достигала 4 миллионов долларов. Итак, иммигранты без капиталов и положения, уроженцы Балкан, славяне, еле-еле спасшиеся из средневековых гетто старой Европы, старьевщики, клоуны, меховщики, механики, красильщики, торговцы селедками за несколько месяцев создали новую промышленность, чего не сумели в 1896 году сделать финансовые тузы Уолл-стрита, финансировавшие «Эдисон» и «Байо-граф».

Эти бывшие ковбои, эти бродяги загребали миллионы. Погоня за золотом в 1908 году привела к перемещению мирового центра тяжести к Тихому океану. «Погоня за никелем» в 1906–1908 годах играла меньшую роль в мировой истории, но зато она была одним из величайших явлений в истории кино. С этих пор Соединенные Штаты определенно становятся мировым центром торговли фильмами. Страна, в которой больше железных дорог, чем во всей Европе, которая на первом месте по ряду отраслей тяжелой индустрии, по производству железа, чугуна, стали, угля, нефти, меди и т. д., которая поставила рекорд по выпуску станков, по развитию электропромышленности и, начиная с 1908 года, несомненно, заняла первое место в области ультралегкой кинопромышленности. В США в три раза больше кинозалов, чем в остальных странах мира вместе взятых.

Когда прошла первая горячка 1907 года, после которой число залов на время перестало увеличиваться, начало улучшаться их качество. По этому поводу один француз пишет в уже цитированном нами обзоре: «Некоторые заведения по 10 центов — большие залы или театры. Старые «водевили» сети «Кейта и Проктора» превратились в кино. В них уже давно постоянно давались сеансы».

Сеть предприятий Маркуса Лоева (в то время в компании с Цукором) состояла из довольно роскошных залов с входной платой по 10 центов; они являлись комбинацией «водевиля» и кино. В этих «николеттах» Софи Такер, загримированная негритянкой, поет по 14 раз в день.

В американских кино аттракционы играют только вспомогательную роль. Предприниматели, которые потребляют сотни тысяч метров фильмов в день, улучшив залы, захотели улучшить и программы. Развитие американского кино переходит из области количества в область качества. «Никель-одеоны» помогли талантливому Гриффиту начать и продолжить свою деятельность.

Подобную же роль в улучшении качества залов и программ сыграли французские ярмарочные балаганы, но у «никель-одеонов» есть одна особенность: они организованы в «цепь».

«Цепь» — это одна из форм монополистической концентрации разрозненных зрелищных предприятий.

Например, по системе «цепи» были организованы базары Вульворта, который открыл в 1879 году в предместье Нью-Йорка лавочку, где все товары продавались по 5 или 10 центов. Затея его провалилась. В 1880 году в Пенсильвании Вульворт снова открывает свою лавочку. В 1912 году Вульворт объединяет в трест 5 предприятий, насчитывающих 600 лавочек и 318 филиалов.

В 1905 году 5-и 10-центовые лавочки в большом ходу благодаря приливу иммигрантов в промышленные районы. Влияние Вульворта на «шоуменов» очевидно — содержатели «пенни-аркадов» по 5—10 центов берут с него пример, и Карл Лемле мечтает стать зрелищным Вульвортом.

Хозяева «никель-одеонов», так же как и «кермесс», умножают число своих заведений и систематически образуют так называемые «цепи». Скоро они объединяют несколько дюжин «никель-одеонов», и их влияние можно сравнить с влиянием владельцев 5—10-центовых лавочек.

Увеличение числа филиалов в «цепи» представляет из себя горизонтальную форму роста. Но этот род предприятий может развиваться и вертикально.

Вертикальная концентрация может происходить и сверху вниз и снизу вверх. Так, например, акционерное общество «Продуксьон» в Гамбурге или «Дамуа и Потен» в Париже превратились из фирм розничных предприятий в оптовые, потом в фабрикантов (консервов, колбас и пр.). Вульворт тоже стал оптовиком, но разнообразие продаваемых им продуктов помешало ему стать фабрикантом. Такого препятствия не было перед владельцами «цепей», состоящих из «никель-одеонов». Они скоро стали заниматься производством фильмов.

Цепи «никель-одеонов» из нескольких десятков залов уже не редкость в 1908–1909 годах. Они приобретают большое влияние.

Мы скоро увидим, как трест старых кинопромышленников будет пытаться осуществить контроль вначале за прокатом, а потом и за эксплуатацией. Этому тресту победоносно воспротивятся владельцы «цепей», уже захватившие в свои руки распределение и демонстрацию и готовящиеся взяться за производство фильмов.

Глава XIV

КРИЗИС СЮЖЕТОВ (1907–1909)

Ежедневно фабрики печатают десятки километров фильмов, ежемесячно в мире открываются сотни новых кинозалов, студии насчитываются десятками, зрители — миллионами, работники кино — десятками тысяч, а мировые сборы доходят до миллиарда. Такова ситуация в 1908 году, а между тем именно в эту эпоху кино пережило столь глубокий кризис, что некоторые пророки предсказывали его полное исчезновение.

Причины этого кризиса 1907–1908 годов, общего для кино в Америке и в Европе, заключаются в первую очередь в кризисе сюжета. Но кино, с тех пор как оно стало промышленностью, не может рассматриваться вне общей экономической ситуации.

Кризис кино был составной частью общего кризиса.

В 1907 году в Соединенных Штатах внезапный и глубокий крах потряс биржу Уолл-стрита, которая являлась главным мировым финансовым центром. Биржевой кризис немедленно сказался на иммиграции. Она снизилась с 1 300 тысяч в 1907 году до 750 тысяч в 1908 году, а ведь недаром говорили, что иммигранты составляли клиентуру «никель-одеонов». Неожиданно усилившаяся безработица в Америке остановила приток иммигрантов. И залы кино опустели.

Этот кризис совпал с пресыщением публикой «никель-одеонами» из-за однообразия их программ. Многие залы должны были закрыться. Это коснулось даже «цепей». Цукор должен был продать свое кино в Питтсбурге, и его дела оказались в таком состоянии, что он стал подумывать о ликвидации. Чтобы выйти из кризиса, самые крупные предприниматели стали улучшать свои залы, делать их более удобными, почти роскошными, чтобы привлечь более многочисленную и более культурную публику.

В Европе война на Балканах и в Марокко уже вызывала предчувствие более крупной трагедии. Мирные конференции, как, например, Гаагская в 1907 году, скорее вызывали беспокойство, нежели успокаивали общественное мнение. В том же году Мельес, который черпает вдохновение в современных иллюстрированных журналах, заканчивает свою картину «История цивилизации», представляющую собой чередование избиений и битв и завершающуюся «Триумфом мировой конференции в Гааге» (1907). Мы являемся свидетелями потасовки между дипломатами, а «последняя сцена дает представление о результатах мирной конференции. Мы видим мертвых и раненых солдат на поде битвы, и над всем этим — ангела разрушения, стоящего на пушке и держащего в руках огненный меч»[158].

Боязнь и предчувствие войны повлияли и на состояние рынка, который в Америке к тому же был потрясен экономическим кризисом. Думали, что начнется глубокий и длительный кризис, как в 1893 году, или менее острый, но длительный, как в 1900–1903 годах. Однако тревога длилась недолго. В 1908 году экономика оживилась, и подъем ее продолжался почти до 1914 года.

Кризис этот явно отразился на новорожденной и сверхлегкой кинопромышленности. В кино наступил маразм. Во многих статьях говорится о кризисе кино. До известной степени авторы статей о кризисе кино стремятся преувеличивать его, чтобы обескуражить новых конкурентов и напугать фирмы, оказавшиеся в трудном положении.

Фирма «Патэ» повсюду инспирировала статьи о том, что кино угрожает перепроизводство. В то же время его фабрики, утроив свою продукцию за 2 года, выпускают ежедневно по 40 километров пленки. Рынок колеблется, но значит ли это, что он действительно насыщен? Разумеется, старые ленты загромождают его, но даже «Патэ» подает пример этому, показывая в своих залах фильмы 3—4-летней давности. В действительности имеющийся запас фильмов далеко не удовлетворяет потребностей, возникших благодаря увеличению числа кинозалов и удлинению программ.

В 1906 году «Космограф Фаро» в Марселе пропускал за один сеанс 3 тысячи метров фильмов (что вместе с антрактами соответствует двум с половиной часам представления). Это вызвало в специализированной прессе удивленные и негодующие отклики. Два года спустя программы в 3 тысячи метров стали правилом почти повсеместно и обновлялись один или два раза в неделю. Чтобы производство удовлетворяло новым требованиям проката, оно должно было выпускать еженедельно 20–25 тысяч метров негативов, а до этого было еще очень далеко. Поэтому перепроизводство — это только видимость, истинная же причина кризиса (кроме причин, связанных с общим кризисом) заключается в кризисе сюжета. Как писал Джонон в «Сине-журналь» в мае 1909 года, качество фильмов было таково, что, посмотрев один, можно было считать, что вы их видели все — так они были похожи.

Значит, чтобы выйти из кризиса, необходимо было это ярмарочное зрелище как можно скорее превратить в настоящий спектакль, похожий на театральный. И сделать это надо было путем изменения программ в количественном и качественном отношении.

Тенденция к удлинению программ непреодолима. Улучшение аппаратов, заметное уменьшение мигания теперь позволяют проецировать, не утомляя зрителя, целую катушку в 300 метров, что продолжается 20 минут. Короткого антракта, необходимого для перемены катушки, достаточно для того, чтобы отдохнул глаз. Таким образом, количество фильмов непрерывно растет. Но что собираются сделать, чтобы улучшить качество?

В 1908 году кино снова начинает повторяться, как в 1897 году, и публика снова от него отворачивается. Оно должно обновиться или погибнуть.

Некоторые видят спасение в возврате к традициям Люмьера. Эта точка зрения поддерживается избранной публикой, которая считает, что комедии и драмы годятся только для народа и детей. Но никто из фабрикантов не решается на полный возврат к Люмьеру. Документальные фильмы служат демонстраторам приманкой для привлечения избранной публики в кинозалы, но сама избранная публика, не желая в этом признаться, быстро входит во вкус драм и комедий. И лица, занимающиеся производством фильмов, в конце концов стали улучшать качество комедий, как это отмечает Жорж Дюро в «Сине-журналь» за июнь 1909 года.

Другие видели выход из кризиса в техническом перевороте. «Ралей и Роберт», так же как и «Урбан и Смит», думали обновить кино с помощью «Кинемаколора». Мы увидим в следующем томе их успех и их неудачу.

Фирмы «Гомон», «Эдисон», «Сине», «Хепуорт» и многие другие делали ставку на звуковое кино. Но мы видели, что техническая отсталость осуждала звуковое кино на роль аттракциона в программах немого кино.

Чтобы выйти из кризиса, оставалось обратиться к благородным сюжетам, которые одни только могли приравнять кино к театру.

Непрекращающаяся мода на «Страсти» Нонге и Зекка послужила ценным указанием. Пять лет спустя после постановки этот фильм все еще обладал такой привлекательностью для публики, что его демонстрация помогла Цукору, будущему основателю «Парамоунта», выйти из кризиса.

Успех «Страстей» уже тогда подал Цукору мысль переложить для кино знаменитые пьесы. Но в 1907 году американское производство было слишком примитивно, чтобы можно было успешно выполнить этот проект. Не то наблюдалось во Франции и в Италии.

Мы уже видели, как Мельес вывел кино из кризиса 1897 года тем, что «прибег к театру», к его средствам, сюжетам и актерам. Таким же образом выйдет кино из кризиса 1908 года. И точно так же в 1929 году выйдет из кризиса говорящее кино, заимствовав у театра навыки произнесения монологов и диалогов.

В 1907 году «Эдисон» выпустил «Пожар в Риме». «Вайтаграф» в 1908–1909 годах выпустил фильмы «Саломея, или Танец семи покрывал», «Макбет», «Ричард III», «Юлий Цезарь», «Саул и Давид», «Суд Соломона», «Кенильворт», «Оливер Твист».

То же самое в Италии. В 1908–1909 годах фирма «Чинес» закончила фильмы «Марио Висконти», «Драма в Венеции», «Гамлет», «Ромео и Джульетта», «Дон Карлос», «Жанна д’Арт; фирма «Итала» — «Манон Леско», «Джордано Бруно», «За родину», «Лючия де Кастеламаре», «Герои Вальми», «Сцены французской революции», «Генрих III», «Масаньело», «Железная мае-ка», «Граф Уголино»; и, наконец, «Амброзио» в 1908 году выпустила знаменитый фильм «Последние дни Помпей».

В несколько месяцев итальянская продукция претерпела такие изменения, что весной 1909 года директор «Театр Франсэз» Жюль Кларети, проведший неделю во Флоренции, вернулся восхищенный достижениями итальянского кино.

Но, несмотря на успехи молодого итальянского кино, в 1908 году французское кино все еще занимает первое место в мире. И эволюция французского кино в сторону «фильма д’ар» произведет революцию в кино благодаря необычайному успеху «Убийства герцога Гиза».

Глава XIV

РОЖДЕНИЕ МУЛЬТИПЛИКАЦИИ

После 1902 года ни в Англии, ни во Франции не было сделано крупных изобретений в технике кинотрюков.

И, когда в марте 1907 года фирма «Вайтаграф» привезла в Париж, на родину трюков, фильм совершенно нового и неизвестного до тех пор жанра, все были ошеломлены.

Вот описание этого фильма:

«Гостиница с привидениями» (143 метра).

Это впечатляющий, непередаваемый, таинственный и определенно самый чудесный из когда-либо придуманных фильмов.

Вот несколько чудесных моментов фильма: превращающийся в орган стол, накрываемый невидимыми руками, ножик, сам режущий колбасу и хлеб. Вино, чай и молоко, которые наливаются сами собой. И все это без помощи рук.

Есть целый ряд других столь же необычных эффектов. Например, спальня, которая качается как маятник и потом переворачивается, в то время как бедный путешественник в своей постели никак не может понять, что с ним происходит. Это действительно новинка».

Тема сценария принадлежит Мельесу («Заколдованная гостиница»), а тот в свою очередь заимствовал ее из феерии театра «Шатле», на сцене которого она обыгрывалась уже около столетия. Движущаяся мебель, дома, превращающиеся в людоедов, переворачивающиеся кровати и комнаты, — все это уже давно стало театральной классикой. Но что здесь было «впечатляюще, непередаваемо, таинственно» и действительно ново, — это предметы, снятые крупным планом, которые двигались непонятным образом. Подобное движение вскоре получило во Франции название «американского движения».

«Патэ», «Гомон» и все крупные фирмы купили по экземпляру «Гостиницы с приведениями» и поручили своим операторам и режиссерам проникнуть в секрет нового трюка. Но все было напрасно. Согласно утверждению Жассэ, процесс стал известен только благодаря нескромности, допущенной в Америке, эхо которой быстро докатилось до Парижа.

Среди режиссеров, работавших у «Гомона», никто не догадался о секрете «американского движения». Новый сотрудник фирмы Эмиль Коль первым понял и стал применять новый способ.

«Г-н Коль, — пишет Этьен Арно, — объяснил мне секрет «Гостиницы с привидениями». Секрет заключается в покадровой съемке. Съемочный аппарат устанавливается таким образом, что каждому отдельному кадрику соответствует один поворот ручки съемочного аппарата.

Вот поэтому способ воспроизведения «американского движения» стал впоследствии называться покадровой съемкой. В Англии употреблялось еще более точное выражение: «один поворот — один кадр».

Возможности, раскрытые с введением метода покадровой съемки, были весьма значительны, они не исчерпывались результатами трюковой съемки по способу «американского движения». Более широкие перспективы открывал этот метод в области мультипликации.

«Гостиница с привидениями» была снята в 1906 году в Нью-Йорке Стюартом Блэктоном. Не надо забывать, что директор «Вайтаграфа» был художником, поэтому его первым фильмом, снятым для кинетоскопа, был «Художник-моменталист». В этом фильме, имитированном Мельесом, применялся трюк, состоявший в постепенном ускорении съемки.

В 1906 году Стюарт Блэктон начал с того, что переводил на фильмы ленты зоотропов. Таким образом он сделал первые мультипликации — «Комические выражения смешного лица». Изобретателем мультипликаций был Эмиль Рейно, развивавший принципы, установленные Плато. Фильм Блэктона демонстрировал, по словам Уолта Диснея, «собаку, скачущую через обруч, человека пускающего дым в лицо девушке, и т. д.».

Мы не знаем, может быть, именно в то время, когда он фотографировал ленту за лентой картинки для зоотропа, Блэнтону или его оператору пришла мысль применить метод «один поворот — один кадр», метод который в дальнейшем будет использоваться «Вайтаграфом» для изготовления его знаменитых фильмов.

«Гостиница с привидениями» имела громадный успех.

Покадровую съемку стали применять самым разнообразным образом, сочетая ее с другими трюками, например с обратной съемкой. Кусок глины постепенно превращается в статую, опавшие лепестки розы снова поднимаются к ней с земли, ботинки сами идут на работу; клубок шерсти с помощью вязальных спиц превращается в чулок, перья пишут, карандаши рисуют без участия человеческих рук.

Стюарту Блэктону первому пришла мысль об автоматическом рисунке; его «магическое вечное перо», снятое в 1907 году, было выпущено в августе в Париже под названием «Рисунок галопом».

Итак, в мастерских «Вайтаграфа» в Нью-Йорке был открыт способ покадровой съемки и родилось искусство мультипликации.

Когда во Франции Эмиль Коль стал применять «магическое перо», он упразднил видимое зрителю перо. Новизна его фильмов заключалась не в мультипликациях, а в том, что они рисовались «сами по себе». Фильмы Коля нравились публике из-за новизны подачи. Рисунок рисовался сам, потом изменялся на глазах у зрителей. Линии чокались, как бокалы, запутывались, как нитки, танцовщица превращалась в слона. Потом действующие лица оживали, разыгрывались маленькие фарсы, чуть длиннее, чем в детском кино.

Первый движущийся рисунок Коля появился в каталоге «Гомона» в августе 1908 года. В нем было 38 метров. В сентябре появился «Кошмар фантоша» (80 метров). «Забавная и странная серия рисунков, в которых за видимой небрежностью формы скрывается глубокое искусство. Большой успех нового жанра».

В ноябре появилась «Драма у фантошей». Фильм этот сохранился и часто демонстрируется.

Коль сам терпеливо рисовал все картинки своих фильмов. Поэтому он старался их как можно больше схематизировать. Нечто вроде бочонка в качестве туловища, четыре черточки заменяют конечности, круг — голову; таковы его персонажи — фантоши, похожие на деревянных человечков.

У Коля за плечами была долгая практика в области юмористического рисунка. В течение 20 лет он был карикатуристом в юмористических журналах. В 1907 году он заметил, что «Гомон», как тогда было принято, заимствовал идею фильма из одного его рисунка. Речь шла о рабочем, который сверлил пол гигантским сверлом, производя разрушение в нижних этажах. Негодующий Коль явился на улицу Аллюэт. Там Коля, ставшего сценаристом поневоле, успокоили и пригласили сотрудничать. Через некоторое время Коль стал режиссером и специалистом по трюкам.

«Магическое вечное перо» (1907). Фильм Стюарта Блэктона.

Почерк этого рисовальщика грубоват в карикатуре, но схематические фантоши из его фильмов 1908 года прелестны. А практика работы над бессловесным рассказом помогала Колю придумывать забавные и хорошо смонтированные истории.

Два фантоша — соперники в любви. Один из них арестован. Он бежит. Фантоши дерутся на дуэли, но их Дульцинея выходит замуж за городского полицейского. Сценарий хорош особенно разработкой деталей, всегда смешных и милых. Время от времени одно из действующих лиц хватает какую-нибудь деталь декорации, тянет за нее, как за веревку, и превращает их в предметы или в новые декорации.

Рисунки, естественно, делались черными на белой бумаге. Но в эпоху, когда при проекции еще было много мелькания, белый фон утомлял глаз. Поэтому Коль проецировал свои фильмы в негативах, и казалось, что они нарисованы мелом по грифельной доске.

«Драма у фантошей» (1908). Фильм Эмиля Коля.

Коль, как это уже делал Блэктон в «Магическом вечном пере», комбинировал фильм с мультипликациями. В «Веселых микробах» — фильм апреля 1909 года — мы видим сначала врача, показывающего микроскоп одному из своих пациентов. В объективе микроскопа микробы принимают новый облик: микроб политики — бородатый оратор; микроб алкоголизма — веселый пьяница с бутылкой в руке, при этом важная деталь — персонаж нарисован, а бутылка настоящая. Коль один из первых применил принцип сочетания движущегося рисунка и фотографии в одном кадре, который потом широко применял Макс Флейшер, а затем у него перенял Уолт Дисней.

Но, несмотря на усилия Коля, мультипликация еще только начинает развиваться. Развитие идет и в США, где Уиндзор Мак-Кэй показывает фильм «Джерти-динозавр», к которому мы еще вернемся.

Кино медленно движется по пути дальнейших технических усовершенствований. Мы уже говорили о раскрашивании с помощью трафаретов. В дальнейшем мы поговорим и о «кинемаколоре», разработанном Смитом в 1906 году и пущенном в эксплуатацию после 1908 года.

Звуковое кино медленно прогрессирует и мало проникает в программы, оставаясь пока что лишь аттракционом, то есть занимая то место, которое занимало немое кино в мюзик-холлах 1900 года.

Мы уже видели, что в «Патэ» Зекка снимал говорящий фильм в 1899 году. Но, несмотря на то, что фирма имела в своем распоряжении фабрику фонографов и должна была бы быть заинтересована в сочетании фонографа и кино, никаких серьезных шагов не было предпринято для разрешения проблемы синхронизации.

Во Франции первый заинтересовался проблемой синхронизации в промышленном плане Леон Гомон. Он поручил своим инженерам найти решение этой проблемы.

В первый раз Гомон заинтересовался этим вопросом в 1895 году, во времена фонофона Жоржа Демени. 12 сентября 1902 года мастерские «Гомона» представили во французское фотографическое общество первый говорящий фильм. 7 ноября девять фоносцен были показаны 250 зрителям.

Но промышленное изготовление потребовало много времени. Когда, наконец, проблема синхронизации была решена (это произошло гораздо позже 1904 года), нужно было еще разрешить проблему усиления звука фонографа так, чтобы голоса актеров были слышны в большом зале.

Инженер Лобэ остановился на усилении звука с помощью сжатого воздуха (сжатый воздух вводится в отверстие репродуктора действующего фонографа) — принцип, известный еще с первых дней фонографа Эдисона.

В августе 1906 года Гомон выпустил в продажу свой аппарат хронофон.

Говорящие фильмы лишь воспроизводили арии из опер. Это объяснялось трудностями съемки и записи звука. Чтобы «напеть» валик фонографа, певцы должны были в 1906 году, так же как и в 1896 году, стоять перед большим рупором, а снимать их в таком виде было невозможно. Поэтому они вынуждены были предварительно синхронизировать жесты со словами, которые записывались во время следующего сеанса, когда запускали фонограф. Эта процедура теперь носит название «обратной игры» (play back) и является «обратным дубляжем» или «пост-синхронизацией».

Напрасно на улице Аллюет инженер Фрели изыскивал способ записи звука на расстоянии с помощью микрофона. В таких условиях, какова бы ни была синхронизация воспроизводящих аппаратов, синхронизация записывающих аппаратов всегда была несовершенна. В пении это не так заметно, как в речи, и поэтому репертуар говорящих фильмов «Гомона» не отличается от говорящих фильмов «Патэ» 1905 года, воспроизводившихся наряду с песней Меркадье «Женщина-игрушка», «Зеленую колыбельную» в исполнении Ивет Жильбер и два монолога Галипо — «Письмо» и «У телефона».

В конце 1906 года «Гомон» объявил, что он выпускает в продажу свой «эльжедон[159] сжатого воздуха», который в сочетании с хронофоном образовал хрономегафон. Его показывали в Париже и в провинции в 1907–1908 годах. И в Тулузе в этот год для привлечения публики пели шансонетку на мотив «Тонкинуаз»:

На ярмарке

В ларьке

Новый аттракцион!

Пойднм скорей, Бобон,

Там хрономегафон!

Акустика

И оптика

Работают вдвоем,

И на сцене будто бы

Жизнь бьет ключом!

Программа в Тулузе содержала кроме классических арий из опер «Кошачий концерт консьержек», пародию-буфф. Но даже в рекламе указывалось, что первые представления прерывались «инцидентами, связанными с поспешностью установки…». Говорящее и поющее кино было еще не готово для того, чтобы войти в обиход.

Но не только Гомон искал решения проблемы говорящего кино. Начиная с 1887 года эти поиски велись и в лабораториях Эдисона с большим упорством, но без успеха, ибо в Вест-Орэндже не хотели разобщать звук и жест, а проблема одновременной регистрации их была еще далека от разрешения. Они, однако, выпустили вивафон, оксетофон Парсона и т. д., но ни один из этих аппаратов, так же как биофоно 1903 года или кино-графо-театр Менделя 1904 года, не сумел осуществить «полной синхронизации», как говорилось в рекламе. Кино-графо-театр был результатом неустанных трудов Анри Жоли.

Глава XVI

РОЖДЕНИЕ ТРЕСТА В АМЕРИКЕ

«Война патентов», объявленная Эдисоном в 1897 году, свирепствовала в Америке 10 лет. Главные соперники остались лицом к лицу и обладали неиссякаемыми силами. И «Байограф» и Эдисон, поддерживаемые влиятельными финансовыми кругами, не страшились ни борьбы, ни процессов. Не то было с мелкими компаниями. Они боялись, что адвокатская контора «Дайер и Дайер» того гляди направит к ним судебных исполнителей, которые конфискуют их фильмы и аппараты от имени компании «Эдисон».

«Вайтаграф», несмотря на свое растущее влияние, оставался по-прежнему в подчинении у Вест-Орэнджа. Любин, подделыватель и контрабандный торговец фильмами, вернувшись опять в Америку, жил все время на грани нарушения законов. Спур и Андерсон, основав свою компанию «Эссеней», благоразумно отправили своих операторов и актеров в Калифорнию, подальше от местонахождения компании «Эдисон». Клейн, начавший совместно с фирмой «Калем» выпускать фильмы, чувствовал себя до некоторой степени в привилегированном положении, так как он был главным покупателем фильмов «Эдисона» для Востока. Бывший мебельщик, называющий себя полковником, Селиг увеличил благодаря «никелевой лихорадке» свои доходы, но тут же навлек на себя преследование «Дайера и Дайера».

Полковник Селиг был на грани банкротства в 1905 году, когда Эптон Синклер предпринял громкую кампанию против Филиппа Армура, свиного короля. Селиг как раз снял за два года до этого хронику о бойнях и консервных заводах Чикаго, показывающую их первоклассную организацию. Армура, чтобы ответить Синклеру, заказал десятки копий фильма и бесплатно демонстрировал его в «никель-одеонах». Таким образом, Селиг был спасен от треста «Эдисон» другим трестом и мог вздохнуть свободнее.

Но 24 октября 1907 года полковник Селиг испытал еще большую тревогу. Судья Калтшит, председатель государственного суда в Чикаго, осудил его за применение киноаппаратов, сконструированных в обход патентов Эдисона.

Суд в Чикаго представлял из себя высокую инстанцию, и с его помощью Эдисон мог запретить съемки любому предпринимателю. Среди профессионалов поднялась паника.

«Эдисон» атаковали с другого фронта. Начиная с 1907 года пресса вела яростную кампанию против безнравственности кино; особенно сильны были эти нападки в Чикаго — главном центре проката и демонстрации фильмов.

«Чикаго трибюн», которая называла себя «самой большой газетой в мире» и бывшая тогда, как и теперь, органом фамилии Мак-Кормик[160], статьей, пышущей негодованием, развязала войну против «никель-одеонов».

В подтверждение своих обвинений газета приводила программы «никель-одеонов» Чикаго, в которых фигурировали «Барометр Купидона», «Голубка старого ловеласа», «Флирт на берегу моря» и т. д.

Джордж Клейн, импортер европейских фильмов, которые составляли большую часть этого черного списка, напрасно пытался защитить «никель-одеоны», приводя в пример такие моральные и поучительные сюжеты, как «Золушка», «Страсти» и «Чудеса Канады». Он напоминал также, что и в церквах и в школах показывают кинофильмы.

Кампания все же продолжалась, к ней присоединились мощное «Общество защиты детей» и «Народный институт», который с помощью анкет собрал мнения о «никель-одеонах». 4 ноября 1907 года, за две недели до принятия судом решения, направленного против «Селиг», полиция Чикаго учредила цензуру на фильмы, которой до тех пор еще не было в Соединенных Штатах.

Только что родившись, цензура уже стала подавлять «безнравственность». Она запретила социалистической партии Америки демонстрацию на съезде фильмов, изображающих «антагонизм между бедными и богатыми, борьбу эксплуатируемых против эксплуататоров». Потом, в декабре 1907 года, цензура сняла с экранов фильм, наполненный чудовищными преступлениями, под названием «Макбет», относительно которого «Вайтаграф» утверждал, что наиболее «кровавые» эпизоды создал некий Шекспир.

Двойное нападение цензуры и юриспруденции потрясло прокатчиков фильмов, и беспокойство их выразилось в созыве конгресса, состоявшегося в ноябре 1907 года в Питтсбурге. Они сообщили Вест-Орэнджу, что готовы выслушать условия компании «Эдисон».

Новый съезд прокатчиков состоялся в Чикаго в 1907 году, и Фрэнк Дайер объявил участникам съезда требования Вест-Орэнджа, которые заключались в том, что каждый, желавший взять для проката фильм, должен был под угрозой судебного преследования платить дань Вест-Орэнджу. Согласно решению суда от 24 октября 1907 года, Дайер прибавлял, что по своему усмотрению он может вообще запретить демонстрацию кино в США на 10 лет.

Прокатчики в большинстве своем были людьми некультурными и без положения в обществе. Они были подавлены аргументацией известного юриста, агенты которого уже в течение 10 лет гонялись за прокатчиками и кинопромышленниками, вовлекая их в разорительные процессы. Они подчинились: было решено, что через 2 месяца они услышат окончательные решения компании «Эдисон».

В стране, где большая часть фильмов продавалась прокатчикам, поражение прокатчиков означало поражение производственников. На другой день главы кинофирм собрались в одной из гостиниц города. Полковник Селиг, Стюарт Блэктон из «Вайтаграфа», Спур из «Эссеней» поручили Джорджу Клейну войти в сношение с грозным Джилмором, главным директором компании «Эдисон», и договориться с ним об условиях почетного мира.

Джордж Клейн пошел к Джилмору в ноябре 1907 года и, к своему удивлению, был встречен любезно и даже сердечно. Джордж Клейн ошибается, если он думает, что Эдисон хочет гибели своих конкурентов, компания желает только договориться ко всеобщему благу.

На перемену позиции Вест-Орэнджа отчасти повлиял пленочный магнат Джордж Истмен.

Заводы «Истмен — Кодак» обладали тогда почти полной монополией на изготовление пленки. Французская промышленность в лице Люмьера изготовляла немного пленки, в Англии было только мелкое предприятие Блера в Футе Крей. В Германии еще не было лицензии. 90 процентов пленки, употребляемой во всем мире, выпускалось фирмой «Кодак».

Позиция Истмена отличалась от позиции, которую занимал Джилмор с 1895 года и которая послужила основой для «войны патентов». Джилмор хотел образовать трест, который обеспечил бы Вест-Орэнджу монополию на производство и печатание фильмов. Истмен, наоборот, ставил условием образование картеля группировки ведущих кинофирм под эгидой Эдисона.

С согласия Джорджа Истмена и Шарля Патэ в «республиканском центре», Нью-Йорке, состоялся деловой банкет. Джилмор пригласил на банкет представителей «Калема», «Вайтаграфа», «Любина», «Селига», «Эссеней», «Актографа», а также Берета, страсбургского предпринимателя, агента «Патэ» в США, и Гастона Мельеса. Девять компаний быстро пришли к соглашению, которое было утверждено в начале января 1908 года в отеле «Астор». Картель, о котором мечтал Истмен, был сформирован. Каждый из участников обязался вносить полпроцента с фута проданного фильма компании «Эдисон», что должно было приносить ей несколько сотен тысяч долларов в год.

18 декабря 1908 года Кеннеди (директор «Байографа») и Дайер (адвокат Эдисона) собрали вместе фабрикантов в отеле «Бриворт» на 5-м Авеню, чтобы объявить им, что великий мир положил конец «войне патентов». Все поздравляли друг друга, обменялись подписями. В величайший в истории кино союз объединилось девять компаний: «Эдисон», «Байограф», «Вайтаграф» «Любин», «Селиг», «Эссеней», «Калем», «Патэ» и «Мельес». Все вместе они образовали «Моушн пикчерс патент компани» — МППК, которая одна только могла производить и продавать фильмы на всей территории Соединенных Штатов.

Собственно говоря, МППК — это картель, или, употребляя англо-саксонскую терминологию, — «пул», соглашение между производственниками для совместного контролирования рынка. Но враги именовали ее названием, бывшим тогда в моде, — «трестом». Гораздо чаще говорили «трест Эдисона», нежели МППК.

Трест объединял около 95 процентов кинопромышленников, поэтому фирма «Истмен — Кодак» подписала с адвокатом МППК Фрэнком Дайером контракт, по которому продажа пленки должна была производиться только членам эдисоновского соглашения, по крайней мере в Америке. Итак, поскольку прокатчики уже сдались Вест-Орэнджу, ему оставалось подчинить себе только владельцев кинозалов.

Кампания против безнравственности «никель-одеонов» возобновилась в США с удвоенной силой. Чтобы стать нравственными, «никель-одеонам» надо было только платить тресту 2 доллара в неделю, что для треста являлось дополнительным доходом в миллион долларов в год.

Но «никелг-одеоны» сопротивлялись, и 24 декабря 1908 года полиция Нью-Йорка закрыла 500 залов. Этот день носит в истории кино название «черного рождества».

Еще не кончилась паника «черного рождества», как МППК собрала владельцев кинозалов на съезд в отель «Империаль» в Нью-Йорке. Официально собрание было созвано «Филм сервис ассошиейшн», находившейся под протекцией треста и объединявшей прокатчиков и владельцев кинозалов.

Фрэнк Дайер зачитал собравшимся решение МППК. В Америке могли демонстрироваться только определенные фильмы, выпущенные определенными фирмами, снятые определенными аппаратами, выпущенные в прокат определенными прокатчиками. Демонстрироваться они могут только в определенных кинотеатрах. Каждый зал должен платить тресту 2 доллара в неделю, каждый прокатчик — 5 тысяч в год, каждая кинофирма — полцента с фута фильма. Агентства по прокату должны пользоваться тарифом, который был на 25 процентов выше обычного. Через 4 месяца взятые напрокат фильмы должны были возвращаться фабрикантам для уничтожения.

В обмен на все эти «преимущества» Фрэнк Дайер давал лишь обещания: близкий конец кризиса, оздоровление рынка, устранение конкурентов, не подписавших соглашение, исчезновение мелких прокатчиков и т. д.

Несмотря на то, что все собравшиеся были еще под впечатлением «черного рождества», новый ультиматум был встречен со смешанным чувством. Однако открыто протестовать никто не решился.

В начале февраля многочисленные иностранные фирмы, которые МППК предполагала устранить с американского рынка, основали в Нью-Йорке «Интернейшн прожектинг энд продюсинг компани», которая объединила почти все иностранные предприятия.

Главные из них: по Англии — «Кларендон», «Уильямсон», «Ренч», «Крикс и Мартин», «Уолтурдоу», «Варвик», «У. Поль», «Хепуорт»; по Франции — «Эклер», «Ралей и Роберт», «Теофиль Патэ», «Люкс»; по Италии — «Амброзио», «Пинески», «Аквила», «Стелла», «Итала», «Лука Комерио»; по Германии — «Дейчес биоскоп» и «Месстер».

Ни «Гомон», ни «Урбан-Эклипс», ни «Чинес», ни «Нордиск» — четыре крупнейшие после «Патэ» фирмы в Европе — не принимали участия в этом соглашении. Они вели переговоры с трестом через посредство Джорджа Клейна. А между тем единство, провозглашенное на съезде в Нью-Йорке, оказалось непрочным. По выходе из отеля «Империаль» 28 участников объединились, чтобы поднять знамя сопротивления. Во главе их стоял Свенсон.

20 марта 1909 года «независимые», почувствовав за собой силу, образовали союз и публично объявили войну тресту. 12 апреля к ним присоединился Карл Лемле. Знаменательное явление, ибо бывший меховщик из штата Висконсин был владельцем большой «цепи» залов в Америке. А «Лемл филм сервис» было одно из крупнейших агентств по прокату в США.

Пауэрс тоже присоединился к «независимым». Это был бывший кузнец, который столь активно участвовал в профсоюзной работе, что принужден был оставить свою профессию. Он стал владельцем ярмарочного кино, потом крупным прокатчиком. Однако от его прошлого у него сохранился боевой дух, пригодившийся в борьбе с трестом.

Двадцать три владельца кинофирм и различных кинопредприятий быстро присоединились к тридцати основателям «Союза независимых».

Сила «Интернейшн продюсинг» оказалась эфемерной. Провал европейского треста быстро рассеял единый фронт, образовавшийся при его основании. А «Союзу независимых» было суждено лучшее будущее. Вернемся пока в Европу, где Истмен попытался проделать операцию, похожую на ту, которую он осуществил в США.

Глава XVII

«КОНГРЕСС ОДУРАЧЕННЫХ»

В 1908 году более 3/4 своей прибыли крупные европейские кинофирмы получали из Соединенных Штатов. Можно себе представить, какое волнение среди европейских промышленников вызвало образование в феврале 1908 года треста «Эдисон».

Интересы Англии пострадали в первую очередь. Ни одна крупная фирма, в том числе и «Урбан Трэдинг», не имела теперь права импортировать фильмы в США.

Сейчас же собралась «Британская ассоциация кинофирм», которая объединяла 12 предприятий, и предложила созвать международный конгресс европейских производителей.

Этот призыв был благосклонно принят во Франции, где на него немедленно откликнулись производители фильмов из группировки, принадлежащей к «Шамбр синдикаль франсэз дю фонограф». Председателем и основателем этого объединения был Леон Гомон, вице-президентом Вандаль из «Эклер», секретарем Галлан. Патэ остался вне этой группировки, к которой «примкнули почти все без исключения французские фабриканты и представители иностранных фирм».

Французы в этом объединении явно преобладали, поэтому конгресс состоялся в Париже в отеле «Континенталь» 9 марта 1908 года.

«…Большинством голосов принято было решение избрать интернациональный комитет, на обязанности которого будет лежать подготовка мероприятий защиты. На первоначальные нужды этого комитета была отпущена сумма в 80 тысяч франков»[161].

Одновременно с этим конгресс направил поздравительное послание обществу «Байограф», которое находилось тогда в состоянии войны с трестом «Эдисон».

В этом послании декларировалось:

«… договоренность всех, кто импортирует фильмы в Америку, с компанией «Байограф энд мутоскоп» направлена к тому, чтобы объединенными усилиями снабжать американский рынок необходимыми ему фильмами и совместно сопротивляться тресту «Эдисон», владеющему кинозалами и использующему эти фильмы».

Впрочем, договоренность была весьма условной. В марте «Гомон», «Урбан Трэдинг» и «Чинес» через посредство Мельеса обратились к Эдисону, прося принять их в его трест. После «Патэ» эти фирмы были наиболее значительными в Европе. На этот раз ходатайство не имело успеха. Патэ воспротивился принятию их в трест. Но переговоры трех фирм с трестом продолжались.

Несмотря на провал конгресса в «Континентале», ассоциация под председательством Гомона продолжала существовать. Теперь ее деятельность была направлена на ограничение возможностей владельцев кинофирм быть одновременно прокатчиками. Однако это вредило скорее Патэ, чем тресту «Эдисон».

Таково было положение вещей, когда молодая датская фирма «Нордиск» и Стюарт Блэктон из «Вайта-графа» предложили созвать в Париже еще один международный конгресс, на котором фабриканты изучили бы методы борьбы с кризисом.

Идея созыва конгресса была встречена одобрительно всей французской кинопромышленностью, которая видела в нем способ выйти из кризиса с помощью Истмена, но она встретила решительное сопротивление со стороны Шарля Патэ. Патэ провел лето 1908 года в Нью-Йорке, где он пытался организовать свои агентства по прокату, как это уже удалось ему сделать во Франции. Но, как писали французские газеты, он натолкнулся на сопротивление своих коллег по тресту, и «Филм сервис ассошиейшн» не разрешила ему стать прокатчиком.

Шарль Патэ вернулся из Америки в дурном настроении: в его интересы вовсе не входило создание организации, подобной МППК, к тому же не по его инициативе. Патэ не мог бы распоряжаться в этой организации, поскольку у него, в отличие от Эдисона, не было патентов. Решено было созвать конгресс без Патэ, но открытие его отложить до приезда Истмена в Париж.

Интересы фирм «Патэ» и «Кодак» были еще более противоположны, чем интересы фирм «Истмен» и «Эдисон». Две могущественные фирмы были накануне решительной схватки. Но в коммерческих войнах, как и во всякой войне, военным действиям часто предшествуют дипломатические переговоры. И, прежде чем открыть конгресс, Джордж Истмен побывал у Шарля Патэ и уговорил его принять участие в конгрессе.

Конгресс открылся в Париже 2 февраля 1909 года. Председательствовал Жорж Мельес, гордый тем, что оказался во главе столь почтенного собрания, в котором участвовали такие фигуры, как Истмен и Патэ. На конгрессе было представлено 30 европейских фирм. Число участников, по словам Мельеса, составляло около 200 человек. Конгресс перед роспуском решил основать организацию, аналогичную тресту «Эдисон» в США. Этот картель должен был носить название «Международного комитета по выпуску фильмов» (КИДЕФ).

Конгресс принял решение о монопольном праве фабрикантов на прокат выпускаемых ими фильмов. Фактически это означало возвращение к методам Патэ. Прокатчикам оставалось только закрыть свои лавочки.

Скоро все начали понимать, что только что состоявшийся конгресс был «конгрессом одураченных». Прокатчики организовали митинг в кинозале «Фикс» под председательством Морино. Синдикат владельцев кинозалов заседал в «Альгамбре». В свою очередь владельцы ярмарочных кино также выражали протест, и фабриканты убедились, что до всеобщего согласия еще очень далеко.

Пятого марта представители 32 европейских предприятий собрались в театре Робер-Удэн под председательством Мельеса. Но, несмотря на все его усилия, собрание не пришло к единому решению. Одни хотели распродать по дешевке во Франции, Бельгии, Голландии, Австро-Венгрии и Швейцарии весь наличный запас картин, другие возражали, что опустошение складов привело бы к затовариванию рынка, и без того ставшего «тяжелым». Не могли также договориться и о тарифах на прокат. «Эклер» и «Люкс», молодые предприятия, не занимавшиеся отдачей фильмов на прокат, не хотели допустить объединения владельцев ярмарочных балаганов с прокатчиками фильмов и настаивали на том, чтобы время проката фильма было лимитировано сроком от 4 до 6 месяцев.

Обескураженный Мельес вышел из объединения. Первым из одураченных конгрессом оказался он сам. Он бессознательно согласился быть одним из колесиков громадного механизма, который превращал кино в промышленность, объединенную в тресты. Но этот же механизм должен был раздавить и его, подобно тому как коммерческая эксплуатация движущихся картин раздавила беднягу Рейно. Выражаясь фигурально, Мельес сам постлал себе больничную койку, на которой должен был умереть.

Между тем Патэ предпринял в Венсенне строительство фабрики кинопленки. Тем самым он объявил войну Истмену. Само собой разумеется, что теперь Патэ должен был немедленно выйти из КИДЕФ, куда он вступил, как бы уступая просьбе Истмена. Вслед за ним ушел из КИДЕФ и Истмен. Война, объявленная ему Патэ, заставила его отказаться от мысли захватить в свои руки европейский рынок. В Венсенне от терял клиентуру в два раза большую, чем все американские фабриканты фильмов вместе взятые. Он ясно видел, как пишет Карл Акерман, что начинается длительная борьба — борьба за пленку «между США и франко-германской коалицией». Теперь свободная конкуренция была гораздо выгоднее фирме «Кодак», чем организация картеля из 30 фирм, интересы которых тем более не совпадали, что в различных странах развитие кинопромышленности находилось на неодинаковом уровне.

Американец Истмен отступил под прикрытие «святых принципов свободы и демократии».

Патэ стал выпускать «регенерированную пленку». Для этого он использовал старые фильмы, снятые на пленки фирмы «Кодак». По словам Истмена, Патэ даже собирался их продавать в коробках с маркой «Кодек».

Истмен был уверен, что через «2–3 недели Патэ запросит мира», но, как мы увидим в дальнейшем, он, заранее считая себя победителем, недооценил боевой способности своего французского противника. В последующем мы увидим, как он был побежден Патэ.

А между тем Международный комитет по выпуску фильмов, когда вышли из него Патэ и Истмен, находился в агонии. Компания «Эклер» вернулась к свободной продаже и бросила прокат, ушли из организации также англичане Уильямсон и Уолтурдоу. «Конгресс одураченных» сел в лужу.

В том, что конгресс фабрикантов стал конгрессом одураченных, виновно было не сопротивление владельцев ярмарочных кино. За 3 месяца «Международная касса борьбы с трестом», открытая «Индустриель форен», не набрала и 70 франков, а на «Всемирный конгресс владельцев коммерческой кино-сети» в Берне собралось всего 4 человека.

Картель европейских фабрикантов не был сформирован под главенством Истмена и не присоединился к американскому тресту. Произошло это из-за несогласия между крупными промышленниками, а не из-за сопротивления мелких демонстраторов фильмов. Во Франции и в Европе мелкие коммерческие эксплуататоры кино доказали свою полную неспособность объединиться, чтобы бороться и победить, как это сделали американские владельцы кинозалов. Несмотря на провал, конгресс ускорил образование крупного распределения и проката фильмов. Это означало конец ярмарочной эксплуатации кино и возможность в будущем увеличить длину фильмов со 100–300 метров до 1000–3000, что было необходимым условием развития художественного фильма и образования института кинозвезд.

Глава XVIII

«ФИЛЬМ Д'АР» (ФРАНЦИЯ, 1908)

Во Франции, так же как и в Америке, кинопромышленники, чтобы выйти из кризиса 1907–1908 годов, хотели прибегнуть к соглашениям и картелям. Но кризис кино являлся одновременно кризисом сюжетов — ведь успех фильмов зависит от совсем других причин, чем цены марки автомобиля. Для того чтобы вывести кино из кризиса, нужно было произвести полный переворот в методах подбора авторов и актеров. Чтобы привлечь столько же зрителей, сколько привлекает театр, и даже больше, кино должно было перехватить у него некоторые из его козырей.

Несомненно, Мельес уже сделал первые шаги в этом направлении, поставив в 1904 году «Фауста» и «Севильского цирюльника». Но первая действительно значительная попытка была предпринята Бенуа Леви в 1907 году.

Этот делец, который представлял группу финансистов, участвовавших в монополии «Патэ», сделал юридические выводы из пророчества Дюссо, что «кино — это театр будущего», потребовав у представителей кинофирм соблюдения авторского права. Потом он подошел к этой же проблеме с творческих позиций и решил создать фильм-спектакль, продолжительность которого равнялась бы длине театральной пьесы. И, поскольку кино было тогда немым, он, естественно, обратился к пантомиме.

В течение 30 лет неизменным успехом пользовалась пантомима «Блудный сын», либретто которой было написано Мишелем Карре в 1890 году. Драматург Мишель Карре был сыном другого Мишеля Карре, составившего славу Второй империи, автора многих либретто, среди которых были «Свадьба Жаннетты», «Фауст» (для Гуно) и «Миньон» (для Тома). Бенуа Леви попросил Мишеля Карре экранизировать свою пантомиму. У Мишеля Карре не было никакого опыта работы в кино. Будучи деятелем театра, он поступил так, как поступал Мельес в 1897 году, — удовлетворился тем, что поставил свою пьесу в студии, как на театральной сцене, с той только разницей, что зрителей заменял киноаппарат.

Фильм «Блудный сын» снимался на студии «Патэ», где над Карре немало посмеялись. Со злым ехидством смотрел Зекка[162], как этот новичок совершал крупнейшие ошибки. Он загримировал белым своего классического Пьеро, а так как в декорации было окно с белыми занавесками, то, оказываясь на фоне его, актер сливался с ним и превращался в одного из безголовых персонажей, столь милых сердцу Мельеса в его трюковых фильмах.

В фильме «Блудный сын» роли исполняли знаменитый мим Жорж Ваг и его жена Менделис, а также Сержи и Гуже — все они были известными актерами, и имена их упоминались в программе.

В начале лета 1907 года «Блудный сын» был показан в театре Варьете, на летний сезон превращенном в кино. Фильм был длиной 1600 метров — факт, неслыханный для того времени, и сеанс вместе с антрактами длился около двух часов.

К этому опыту отнеслись с любопытством, но разочарование было всеобщим. Пока фильмы имели длину не более 20 метров, экранизированные театральные сцены еще могли иметь успех. Когда же в течение целого акта не происходило ни одной смены планов, то реакция зрителей была совсем иной.

«Это был очень плохой фильм, — говорил позднее Мишель Карре, став опытным режиссером, — я его делал со всей неопытностью новичка, а люди, посвященные в тайны этого нового искусства, не хотели мне помочь, а только радовались моим ошибкам».

Но авторитет Мишеля Карре в театральных кругах был велик, и его начинание, несмотря на коммерческий и эстетический провал, помогло уничтожить презрительное отношение к кино, бытовавшее до тех пор. «Начиная с этого времени, — писал в 1912 году Жан Кресс, — большие актеры и авторы не отворачивались больше от кино с прежним упорством и, я бы сказал, чванством». Жассэ, со своей стороны, писал: «Кинопромышленность, которой пессимисты ежедневно предрекали конец, росла и проникала всюду; театр теперь уже страшился ее конкуренции. Ведущие актеры больших театров и Комеди Франсэз, будучи не в силах противостоять кино, решили извлечь из него выгоду. Так был создан «Фильм д’ар».

Акционерное общество «Фильм д’ар» с капиталом в 500 тысяч франков было основано финансовой группировкой, организовавшей 25 марта 1907 года общество «Синема-холл» с капиталом в 1 500 тысяч франков и «Живую рекламу» для эксплуатации новых аппаратов: перифота, циклоскопа и фоторамы.

Судьбами «Фильм д’ар» вершили братья Лафит, имевшие большие связи в театральном и газетом мире. Вскоре об их начинаниях повсюду раззвонили журналисты, обладающие чисто парижским и несколько бульварным остроумием, например Ковьель, сотрудник самой крупной газеты 1907 года — «Матен», писал: «Знаменитый кинематограф начнут теперь снабжать сценариями наши лучшие авторы, а играть в нем будут наши лучшие актеры. Кинематограф, покоривший Париж и каждый вечер отнимающий у театров часть их зрителей, обновляет свои программы. На смену снятым в кино драматическим спектаклям или водевилям по сценариям, написанным авторами, столь же скромными, сколь и неизвестными, придут пьесы, написанные Викторьеном Сарду, Эдмоном Ростаном, Альфредом Капюсом, Морисом Донне, Анри Лаведаном.

Мастера сцены уже принялись за работу, и знаете ли вы, кто будет играть? Мадам Сара Бернар, Габриэль Режан, Барте, Гранье, Сорель, Лавальер и господа Мунэ-Сюлли, Коклен, Люсьен Гитри, Ле Баржи — все наши великие звезды с небесных вершин».

Первый автор, сотрудничество которого обеспечил себе Поль Лафит, был Анри Лаведан.

Анри Лаведану было тогда около 50 лет, с 1898 года он был академиком. Он поднялся до высот драматической комедии, написав пьесы «Маркиз де Приола» и «Дуэль». В то время он был в зените своей славы, которая не пережила 1914 года[163].

Академик, он был знаком со всеми известными авторами и актерами и убеждал их работать для «Фильм д’ар», а тем временем «Иллюстрасьон», в котором он состоял почетным автором, расхваливал это начинание на своих страницах.

В начале 1908 года общество «Фильм д’ар» построило в аристократическом районе Нейи стеклянную студию по планам архитектора Формиже. Там были сняты первые фильмы. «Иллюстрасьон» печатала репортаж о репетициях «Возвращения Улисса» Жюля Леметра в постановке Ле Баржи.

«Вернемся на тихую улицу Шово в Нейи, где мсье Ле Баржи вместе с Кальметтом, который провел подготовительную работу и руководил первыми репетициями, заканчивает съемки «Возвращения Улисса» Жюля Леметра.

В высоком стеклянном павильоне мягкий свет, затеняемый, когда нужно, бархатными экранами, освещает пикантнейшую картину. В глубине декорации изображают зал во дворце Улисса с выходом на террасу с цветущими лаврами. Слева оливковая роща, зеленая листва которой наполовину закрывает сверкающую лазурь Ионического моря.

Другая декорация использована, чтобы защитить от холода операторов, ибо в этом гигантском зале вовсю гуляет ветер и холодно зверски, несмотря на две печки, раскаленные докрасна.

Техники проверяют прочность своих хрупких установок. Мальчики-помощники расстилают меха на королевском троне. За всеми этими приготовлениями наблюдает г-н Кальметт, внимательный режиссер. Полуголые греки, накинув пальто на короткие туники без рукавов, греки в белых пеплумах, слегка замерзшие вдали от жаркого солнца Итаки, прогуливаются взад и вперед, ожидая главных действующих лиц, и мало-помалу собираются дрожа около двух печек.

Вскоре к ним спускается г-н Альбер Ламбер, лучше, чем они, защищенный от холода своей шерстяной хламидой. Все это смешение жилетов, рабочих блуз, искусных драпировок и театральной мишуры как бы напоминает остановку колесницы Тесписа. Живописно до крайности.

Кто-то курит, несмотря на запрещение, — ведь в накуренном помещении трудно снимать. Но вот появляется г-н Ле Баржи, строгий страж дисциплины, и просит своих товарищей перестать курить. И только Поль Мун, великолепный Улисс с обнаженными мужественными руками, в сандалиях на крепких ногах, осмелится впоследствии нарушить этот запрет.

Вот, наконец, и мадам Барте, более чем когда либо гибкая, гармоничная и свежая в белой ткани, окаймленной крокусами. Ждали только ее, и теперь начинают.

Приступают к третьей картине, в которой великий жрец (Делоне) представляет королеве претендентов на ее руку во главе с Антиноем (г-н Альбер Ламбер). Сцена оживает под энергичным руководством Ле Баржи. 4–5, может быть, 6 раз начинают все сначала. Наконец дело пошло и операторам из фирмы «Патэ» велено снимать. Но режиссер настолько требователен, строг и скрупулезно точен, что им недолго приходится крутить ручку. После целого утра и даже целого дня работы снято всего несколько метров фильма.

Площадка опустела. Скоро вновь начнут съемку.

— Входите, претенденты, — приказывает Ле Баржи, — и нахальные воины с повязками на головах, в развевающихся хламидах переступают порог.

— Входите, Барте, на колени, претенденты!.. Встаньте! На колени, Делоне. Умоляющий жест. Нет! Нет! Барте! — И мадам Барте делает отрицательный жест, отталкивает воздыхателей и бросается к своему ребенку. Вы увидите, с какой нежностью, с каким страстным и в то же время сдержанным порывом, исполненным с величайшим искусством, идеальная Пенелопа ласкает своего любимого отпрыска.

Кончено. Маленькие мельницы аппаратов остановились. Переходят к следующей сцене».

Итак, Альбер Ламбер и восхитительная Барте играли перед аппаратами Патэ. Это значит, что «Фильм д’ар» пришлось договорится с большой фирмой. Неудача, постигшая «Синема-холл», принудила «Фильм д’ар» подписать с Патэ контракт на исключительное право коммерческой эксплуатации его фильмов. Однако в начале 1908 года, когда были объявлены предполагаемые постановки Лафита и Ле Баржи, Патэ основал ССАЖЛ, директора которого Декурсель и Гугенхейм предпочитали крупные заработки креслам академиков. ССАЖЛ и Патэ считали, что автор пьесы, имевшей успех, может потерпеть неудачу в кино. Они хотели снимать вещи апробированные, которые наверняка понравятся публике.

«Убийство герцога Гиза».

ССАЖЛ начал свою программу с фильма «Арлезианка» по Доде, «Западня» по Золя и «Король забавляется» по произведению Виктора Гюго. Художественным директором фирмы был не заслуженный деятель Комеди Франсэз, а актер Альбер Капеллани, с которым мы уже знакомы по его скромному дебюту у Патэ. В 1908 году он снял первый фильм ССАЖЛ в новой студии, построенной Шарлем Патэ в Жуанвиле. Вскоре к нему присоединился Мишель Карре.

«Фильм д’ар» вызвал и другие подражания. Фирма «Гомон» в то время переживала трудный период и воздержалась от подражания. А фирма «Люкс» поручила Мари Делиль из «Одеона» сформировать труппу, которая в июне 1908 года была занята в съемках художественного фильма длиной 248 метров в 38 сценах. Фильм этот, выпущенный под названием «Разбитое сердце», получил премию на международном конкурсе в Гааге.

Но ни одно из этих начинаний не прошло с таким блеском и не имело такого успеха, как опыт фирмы, руководимой Полем Лафитом.

17 ноября 1908 года «Фильм д’ар» давала первое закрытое представление в зале «Шарра» перед избранной публикой. Эта торжественная генеральная репетиция была поворотным пунктом в истории кино.

В программу вошли:

«Секрет Мирто» — балет с Режиной Баде.

«Священный лес» — фильм по поэме Эдмона Ростана (текст читает Ле Баржи).

«Слепок» — пантомима с Максом Дирли, Мистэнгет и мимом Северином.

«Убийство герцога Гиза» — сценарий Анри Лаве-дана, постановка Ле Баржи и Кальметта. Играют Альбер Ламбер, Ле Баржи, Берта Бови, Габриэль Робинн и Дьедонне. Музыка Сен-Санса.

Представление было принято восторженно, и после окончания демонстрации «Убийства герцога Гиза» Шарль Патэ бросился к Лафиту с возгласом: «Вы сильнее нас!» Это свидетельствовало одновременно и о скромности Патэ и об остром понимании им рекламы, поскольку Патэ имел исключительное право на прокат «Герцога Гиза».

Событие было столь значительным, что газета «Тан» почтила его длинным фельетоном драматического критика Адольфа Бриссон, зятя и преемника Франциска Сарсе. Бриссон излагает художественные взгляды создателей «Фильм д’ар», цели, которые ставили перед собой режиссер Ле Баржи и его ассистент Кальметт. Их теории были далеко не глупы и оставались в силе во все время существования немого кино. А частично они с успехом могли бы быть использованы и сейчас.

«Когда мы расчищаем путь кино, — пишет Брис-сои, — мы создаем искусство. Как только природа усилиями человека, его труда укладывается в определенные формы — возникает стиль. Актер, позирующий перед аппаратом и старающийся точно передать то, что от него требуют постановщики, одной лишь гармонией своих жестов или верным выражением лица создает внешний рисунок того персонажа, которого он должен изображать.

Схватить, отобрать, зафиксировать разнообразие жизненных проявлений и образов, обобщить их — такова задача. Но кино не ограничивается изображением действительности, оно оживляет прошлое и с помощью актеров восстанавливает великие события истории, воссоздает их среду и атмосферу».

А вот что говорит Бриссон об «Убийстве герцога Гиза»:

«Эта драма, пережитая заново, восстановлена во всем ее трагизме. Герцог Гиз вырывается из объятий Маргариты де Нуармутье, чтобы попасть в западню, где его ждет хладнокровно подготовленная смерть. Король вооружил убийц, расставил их на пути жертвы и, переходя от одного к другому, «натравливает, улыбается, ободряет», проверяет их шпаги, пробуя их остроту кончиком пальца. Появляется герцог, смелый, с решимостью во взоре, с гордой осанкой, уверенный в своих силах.

Едва он переступает порог королевской комнаты — восемь рук хватают его и закалывают. Он делает несколько шагов, увлекая за собой всю свору. Мы следуем за ним по коридорам дворца, присутствуем при его агонии. Он падает. Затем вытягивается, окровавленный, в разорванном платье. На земле валяется подушка короля с монограммой в короне; ее герцог схватил случайно, пытаясь защититься от ударов.

Дело сделано. Убийцы с облегчением вздыхают: «Все кончено». И Генрих подходит, счастливый и боязливый. Он велит обыскать труп. Письмо, которое на нем находят, возбуждает в нем ненасытную злобу: «Негодяй! Унесите его, я не могу его видеть!»

И шестеро убийц с трудом тащат громадное тело герцога вниз по лестнице. Его обвертывают соломой и бросают на пылающие в камине поленья.

Этот «зрительный рассказ», в котором Лаведан восстанавливает события с большой скрупулезностью и страстью, неизгладимо запечатлевается в памяти. Он не утомляет. Картины сменяют одна другую, иногда чересчур быстро и лихорадочно, иногда они слишком компактны, собраны, но в то же время удивительно впечатляющи. Это волнующий урок истории. Ничто так не доходит, как зрительные ощущения.

Альбер Ламбер, играющий герцога, и Ле Баржи в роли короля — великолепны. Вот настоящее амплуа для Ле Баржи. Не роли любовников, а характерные роли, роли кровожадных предателей, высокопоставленных негодяев. Он должен быть необыкновенным Яго и Салюстом.

… Еще одно слово… Камилл Сен-Санс создал для «Убийства герцога Гиза» шедевр симфонической музыки».

Публика подтвердила мнение критика. Перед «Убийством герцога Гиза» повсюду преклонялись как перед шедевром.

Об этом фильме говорили и много плохого. Уверяли, что он оказал на кино пагубное влияние, что он ввел жестикуляцию, декламацию, выспренность, пафос, что он завел кино на ложный путь, уведя его с правильного направления, намеченного Мельесом.

В противовес этому мнению мы можем сказать, что «Герцог Гиз» был хорош тем, в чем он превосходил Мельеса, и посредствен тогда, когда следовал его традициям.

Только люди, не видевшие этого фильма, могут утверждать, что актеры в нем жестикулируют и мелодекламируют. Такой упрек можно скорее отнести к актерам труппы Мельеса. Они злоупотребляют условными жестами (традиция, идущая от театра), утрированной мимикой, комикованием и гримасничанием. В «Герцоге Гизе», наоборот, актеры играют сдержанно, почти всегда верно. Они верны программе, которую изложил Бриссон: «Сводить движения к основному, добиваться чистоты и правдивости жестов».

Надо также признать, что сценарий Лаведана хорош, как только может быть хорошим сценарий немой драмы, длящейся всего 20 минут и обходящейся почти без надписей.

Правда, историческое происшествие трактовано с несколько грубым реализмом. Сейчас мы бы не вынесли вида убийцы, обыскивающего труп жертвы, или камников, сжигающих тело убитого в камине.

Но что действительно подлежит критике в «Герцоге Гизе», так это то, что 10 лет спустя после «Дела Дрейфуса» он не отошел от техники, выработанной Мельесом в своем «ателье поз» в Монтрэ. Авторы фильма не подозревают о существовании монтажа, который в то время уже систематически употреблялся. Фильм — всего лишь смена живых картин, снятых с точки зрения «господина из партера». В этом плане «Герцог Гиз» — экранизированная пьеса не потому, что он порвал с традицией Мельеса, а потому, что он слепо ей следует. Другая слабость фильма — декорации, тщательно воспроизводящие залы замка в Блуа. Декораторы подошли к ним с позиций театра, а не кино. Безжалостный глаз киноаппарата обнажает плохо написанные холсты с условными тенями и фальшивой перспективой.

В студии в Нейи постоянно были сквозняки, холсты плохо натягивались, и потому позади Генриха III колышется перспектива галереи. Пусть актер одет со вкусом, сидит в кресле «подлинно XVI века» и даже держит в руке часослов в «переплете той эпохи с подписью Ле Гаскона», мы не в состоянии оценить всех этих достоинств, мы видим только, что стены замка колышутся на ветру.

Условность театральных декораций, которую ввел Мельес и которую он до некоторой степени преодолел своим безудержным воображением, заставлявшим забывать о фальшивых тенях и плоских силуэтах, вырезанных из картона, не была преодолена «фильм д’ар», как и остальными французскими фильмами, вплоть до 1914 года. Именно это отсутствие реализма и масштабности в декорациях обусловило то, что французские фильмы были побеждены итальянскими, а впоследствии американскими.

Главным достоинством «Фильм д’ар» — предприятия, руководимого актерами, — было то, что она опровергла устаревшие правила драматической игры в кино.

Во всем мире к «Убийству герцога Гиза» отнеслись как к шедевру. Восхищался им и Давид У. Гриффит, некоторые сцены «Нетерпимости» которого странным образом напоминают фильм Ле Баржи (и не только потому, что это тоже эпоха Генриха III).

Надо признать, что по сравнению с современными ему фильмами «Убийство герцога Гиза» поражает сдержанностью игры актеров, за исключением Ле Баржи, который, по мнению Жассэ, шаржирует, как это делали потом Гарри Баур, Чарлз Лаутон и Эмиль Яннингс.

Когда Ле Баржи хочет перевести на язык жеста знаменитые слова «Я никогда не думал, что он так велик», он терпит полную неудачу. Но вспомним, что это была работа дебютанта. И, несмотря на все это, Генрих III Ле Баржи в 1908 году был, пожалуй, первой попыткой психологической игры на экране. Лe Баржи заменяет жестикулирующие силуэты традиционного кино «образами-характерами» — это его основное достижение, которое американская школа «Вайтаграфа», «Байографа» и Гриффита использует после 10 лет разрозненных усилий при создании фильмов действительно международного класса.

Фильм «Убийство герцога Гиза», революционный с точки зрения игры актеров и традиционный в области постановки и монтажа, является знаменательной вехой в истории кино. После него в кино наступило господство авторов и кинозвезд. «Фильм д’ар» породила большие пышные постановки итальянцев, психологические драмы датчан, привела к созданию американской школы во главе с Гриффитом. «Фильм д’ар» открыла новую эру в истории кино — ту самую, которая вскоре получит название «эры немого кино».

Но, несмотря на свое историческое и эстетическое значение, это начинание потерпело неудачу.

Мы будем изучать в другом томе последующую деятельность «Фильм д’ар». Заметим только, что к ошибкам режиссеров присоединились финансовые затруднения. Чтобы избежать банкротства, фирма вынуждена была прибегнуть к услугам драматурга Поля Гаво, автора «Маленькой шоколадницы».

Итак, творческий порыв был растоптан в самом его расцвете — другие страны пожали плоды, взращенные французским кино.

Глава XIX

НАЧАЛО РАБОТЫ ГРИФФИТА В «БАЙОГРАФЕ»

«Байограф» еще меньше выиграл от моды на «никель-одеоны» в 1907 году, чем от предшествовавшей ей моды на «пенни-аркады». Большая часть его торгового оборота приходилась не на продажу фильмов, а на продажу картинок для американского мутоскопа.

Такова была ситуация, когда фирма в 1906 году обосновалась в новой студии на 14-й Восточной улице, дом 11.

В первые годы XX века фильмы, выпускаемые «Байографом», делились на две категории. К категории первосортных относились документальные фильмы или инсценированная хроника; то и другое предназначалось для избранной клиентуры больших мюзик-холлов. Второсортными считались те фильмы, которые ставились для зрителей из народа, посещавших «кермессы». Эти фильмы продавались то в виде картинок для мутоскопов, то (значительно реже) в виде обычных позитивных копий.

Только после постройки новой студии в 1906 году директор компании Артур Нортон Марвин получил указание регулярно снимать сюжетные фильмы — лучшего качества и большей длины, нежели ленты, предназначавшиеся для мутоскопов. Тот же старый Мак-Кэтчен, которого запросто называли «стариком» и который давно уже выпускал картины для мутоскопов, занялся постановкой кинофильмов.

Сценарии выбирались ирландцем по имени Ли Даугерти, на обязанности которого лежало также излагать в 300 словах их содержание для каталога. Даугерти был директором музея восковых фигур в Бостоне, потом в 1896 году стал демонстрировать эйдолоскоп Латама в Пенсильвании и Нью-Джерси. Затем он купил проекционный аппарат системы «Байограф» и в 1900 году с большим успехом показывал документальный фильм «Папа Лев XIII в Ватикане». После этого он стал работать на старой студии фирмы «Байограф», пока не стал тем, что мы называем сейчас художественным руководителем.

Операторами фирмы были Артур Марвин и Уильям (Билли) Битцер, одним из сценаристов был Станнер Тейлор, журналист, написавший либретто к оперетте «Девица Джибсон». Он поставлял сценарии в виде конспекта в 600 слов и получал за это 30 долларов. В конце концов он был приглашен на постоянную работу с окладом в 25 долларов в неделю.

Начиная с лета 1907 года с ним стал конкурировать Фрэнк И. Вудс, тоже журналист, проявивший себя хвалебной статьей «Байографу», опубликованной в корпоративной газете «Миррор». Эта статья обеспечила фирме заказы, а газете — объявления. Ему платили за сценарии по 35 долларов. Он привел с собой еще одного сценариста, своего коллегу по газете — Джорджа Тервиллиджера.

В конце 1907 года фирма «Байограф» выпускала уже 2–3 фильма в неделю и сформировала труппу из безработных актеров. Работали актеры поденно. За первые роли платили при этом 5 долларов в день, за второстепенные — 3. Ни с кем не заключали даже недельного контракта.

Весной 1907 года в Нью-Йорке оказалась супружеская пара актеров, только что вернувшихся из турне по провинции, которое они проделали с опереттой, где звездой была Ненси О’Нил. Это были Дэвид Уорк Гриффит и его жена Линда Арвидсон.

Дэвид Уорк Гриффит родился в Крествуде, близ Ла Гранда (графство Олдхэм — Кентукки) 22 января 1875 года. Семья Гриффитов была зажиточной, но отец Гриффита во время гражданской войны встал на сторону Юга и стал полковником армии конфедератов. После поражения Юга семья Гриффит была совершенно разорена. Они жили на жалованье старшей дочери Мегги, ставшей учительницей.

Двадцать пять лет спустя после поражения южан воспоминания о гражданской войне были еще живы в Кентукки, и особенно в семье, которую она разорила. Маленький Гриффит, которому сестра Мегги дала довольно разностороннее образование, все свое детство слушал рассказы о геройских подвигах солдат своего отца и его товарищей по оружию, о несчастьях южных помещиков и глупости негров. Поэтому в позднейшие произведения Гриффита, в других отношениях полных гуманности и великодушия, глубоко проникла идеология южан.

Дэвид У. Гриффит уже с юных лет должен был начать зарабатывать себе на жизнь. Вначале он был редактором маленькой газетки в своем городе, затем в «Луизвильском курьере». Потом он был чернорабочим, металлургом, служащим, библиотекарем, лифтером, «мальчиком» при площадке для игры в гольф и даже пожарным. К 20 годам он стал мелким актером в труппах, совершающих турне по провинциям, получая от случая к случаю 15–18 долларов в неделю. Вскоре он специализировался на характерных ролях, играя то Авраама Линкольна, то деревенского пастора.

Но все это время, переходя от одного ремесла к другому, Гриффит мечтал стать писателем. Весь свой досуг он употреблял на сочинение поэм, рассказов и даже пьес. Некоторые из его новелл и стихов были опубликованы в популярных журналах. Его пьеса «Глупец и девушка» две недели шла в Вашингтоне и Филадельфии в октябре 1907 года, но на его драму «Война» так и не нашлось любителей.

Весной 1907 года ни у Линды Арвидсон, ни у Дэвида Гриффита, которому тогда исполнилось 32 года, не было больших шансов найти работу — начинался мертвый сезон. Один из их друзей, Дэвидсон, посоветовал им обратиться в студии и дал им адреса. В среде актеров существовало тогда презрительное отношение к кино, но необходимость заставила Гриффита постучаться в двери «Байографа».

Старый Мак-Кэтчен нанял его за 5 долларов в день. Гриффит получил также и другие приглашения для себя и для жены не только в «Байографе», но и у «Эдисона».

Для компании «Эдисон» Гриффит вместе с Эдвином С. Портером снял фильм «Спасение из орлиного гнезда», где Гриффит играл роль пылкого горца, вырывающего ребенка из когтей хищника.

Осенью того же 1907 года Гриффит играл главную роль в фильме-погоне «Снежное чучело», снятом Мак-Кэтченом в парке в Бронксе. Это был комический фильм для детей.

Хотя у «Байографа» были свои сценаристы, однако актеры (участвовавшие и в работе мастерских) помогали также создавать сценарии. В перерывах между съемками режиссеры вместе с труппой с карандашом в руке подыскивали новые сюжеты. Когда актер подавал идею, которая принималась, он получал 15 долларов (в три раза больше, чем за съемочный день).

Семейство Гриффитов преследовали кредиторы, а об ангажементе в театр ничего было и думать до начала сезона. Естественно, что Гриффит решил писать сценарии, чтобы заработать на жизнь. Одной из его первых работ было переложение для кино мелодрамы Викторьена Сарду «Тоска», которую он предложил Портеру и, получив отказ, передал компании «Эдисон».

Ли Даугерти из «Байографа» принял сценарий Гриффита «Старый ростовщик Исаак». Это была история о старом ростовщике, еврее с добрым сердцем. Фильм был направлен против треста готового платья «Амальгамейтед ассошиейшн оф Клотс». Мелкие ремесленники-портные, завсегдатаи «никель-одеонов», иногда становившиеся и их директорами, по большей части были евреи-эмигранты из Средней Европы. Их-то и обижал вышеупомянутый трест.

После первого успеха Гриффит остался при «Байографе», где он и его жена теперь часто выступали как актеры.

В конце 1907 года, вскоре после постановки «Снежного чучела», старый Мак-Кэтчен заболел и его заменил сын Уоллес. Он часто играл в фильмах своего отца, но презирал кино и мечтал стать опереточным актером. Против своего желания он, заменяя отца, поставил в 1908 году постановочный фильм «Когда рыцарство было в цвету», где Гриффит и его жена играли главные роли. Однако они не считали ниже своего достоинства участвовать одновременно в съемках нескольких серий картинок для мутоскопов.

Молодые супруги полюбили кино. Почти каждую неделю Гриффит добавлял к своему недельному заработку плату за сценарии, принятые Ли Даугерти. В конце мая 1903 года Гриффит, около года проработавший в кино, отказался возобновить турне с труппой, где он играл «злодея». В том же месяце он исполняет роль священника в фильме «Байографа», сценарий которого он написал сам по поэме Джорджа Симса «Трактирщик Джо».

Однако Гриффит был невысокого мнения о своем актерском даровании. Весной 1908 года он играл вместе с женой в фильме, где она исполняла главную роль. Фильм был снят в живописных предместьях Нью-Йорка, где долина Гудзона образует «палисады» Нью-Джерси. Увидев себя на экране, Гриффит нашел, что он смешон, и решил никогда больше не выступать перед аппаратом.

Этот фильм был поставлен сценаристом Станнером Тейлором, заменившим молодого Мак-Кэтчена. В это время Тейлор снял еще несколько фильмов. Что касается молодого Мак-Кэтчена, то он покинул «Байограф», чтобы осуществить свою мечту — поступить в оперетту. Там он составил себе имя и женился на молодой актрисе Пирл Уайт, которая 7 лет спустя стала героиней «Похождений Эллен»[164].

Тейлор не удовлетворял Марвина, и он искал ему заместителя. Его сын, молодой оператор труппы, посоветовал ему испробовать Гриффита.

В начале июня 1908 года Гриффит снимал на Саунд Бич в Нью-Джерси свой первый фильм «Приключения Долли» (220 метров). Сценарий, написанный Станнером Тейлором, считали неважным. Маленькая Долли украдена цыганами, которые прячут ее в бочку, поставленную на площадку позади их кибитки. Лошадь понесла, бочка упала и покатилась по склону прямо в реку. Но один рыбак успел вытащить Долли.

Сценарий был выдержан в традициях английских фильмов-погонь или фильмов-погонь Гомона с их катящимися бочками, речками, взбесившимися лошадьми и цыганами.

В фильме впервые играл молодой актер Джонсон. Гриффит случайно встретил его на улице, был поражен его внешностью, познакомился с ним и, узнав, что он актер, пригласил его сниматься. Джонсон, ставший одним из знаменитейших американских актеров периода до 1914 года, был сыном пастора из Давенпорта (штат Айова) и принадлежал к театральной труппе Уильяма Оуэна.

Чарлз Инсли, друг Джонсона (впоследствии партнер Чаплина), играл роль цыгана. Мадам Гриффит (Линда Арвидсон) играла роль матери Долли. Оператором был Артур Марвин. Самым непослушным актером была бочка, которая не желала уходить из поля зрения аппарата, несмотря на направлявшие ее движение невидимые для объектива струны от рояля.

Фильм «Приключения Долли», выпущенный 18 июня, был показан первый раз 14 июля 1908 года в театре Кейти и Проктора и в «Юньон сквэр», главном кино Нью-Йорка в то время. Фильм имел успех. Затем последовали и другие картины. 17 августа 1908 года Гриффит был приглашен «Байографом» в качестве главного режиссера с окладом в 50 долларов в неделю.

Он подписал годовой контракт, по которому, согласно обычаю того времени, получал проценты с продажи поставленных им фильмов. По тогдашним правилам европейских и американских фирм Гриффит снимает для «Байографа» в среднем 1–2 катушки в неделю. Недельная продукция состояла обычно из катушки в 300 метров и короткого фильма от 150 до 200 метров[165]. За лето 1908 года Гриффит снял полдюжины комедий-минуток для американского мутоскопа. В последующие годы этим занимались уже другие режиссеры.

Вторым фильмом Гриффита был «Краснокожий и дитя» с Чарлзом Инсли и маленьким Джонни Тенси. Фильм был снят у водопадов Литл Фолс в Нью-Джерси.

В середине августа Гриффит снял в студии картину «Из любви к золоту» по мотивам рассказов Джека Лондона. Это была история о двух бандитах, которые хотят обворовать один другого и подсыпают друг другу отраву в кофе. Они умирают, сидя за столом друг против друга.

Этот маленький скетч в 165 метров был сыгран в простой декорации. Кроме стола и двух чашек кофе, других аксессуаров не было. Весь интерес для зрителей заключался в выражениях лиц актеров и мелких подробностях действия. Несомненно, именно поэтому Гриффит выбрал такой сюжет. Тут он мог систематически вводить крупные планы лиц актеров, переняв и систематизировав технику англичан и режиссеров «Вайтаграфа».

«Развлечения мистера Джонса». Постановка Д. У. Грифита с участием Флорекс Лоуренс (1908).

Вскоре Гриффит уже достиг такого положения, что мог приглашать новых актеров и набирать труппу «Байографа». По его настоянию переманили диву «Вайтаграфа» Флоренс Лоуренс. Эта актриса, равно как и особая техника монтажа, были причиной успеха фирмы.

Дива «Вайтаграфа» получала 15 долларов в неделю как исполнительница главных ролей, сценаристка и костюмерша. Гриффит предложил ей 35 долларов и обещал, что кроме игры ей придется заниматься только починкой костюмов. Как видите, уже начиналась погоня за высокими ставками. Флоренс Лоуренс согласилась стать дивой «Байографа». Вслед за ней перешел в «Байограф» ее муж, актер Гарри Солтер.

В 1908 году Гриффит выпускал по два фильма в неделю с участием Флоренс Лоуренс. Первыми из этой группы фильмов были: «Предательские отпечатки пальцев», «Девушка и злодей», «Кулисы», «Сердце О'Ямы» из японской жизни, «Укрытие вора», «Любовь еврейки», «Жена плантатора», «Обет вакеро», «Зов леса», «Сердце зулуса», «Песня рубашки», «Укрощение строптивой», «Неблагодарная», «Путь женщины».

Гриффит сделал Флоренс Лоуренс героиней серии бытовых комедий «Семейство Джонс», возможно, навеянных «сценами действительной жизни», выпускаемыми «Вайтаграфом» с начала 1908 года. Флоренс Лоуренс выступала в роли миссис Джонс, а Джон Компсон — мистера Джонса. Первая из этих комедий — «Выкуренный муж» — была выпущена 24 апреля 1908 года. Скоро вся Америка узнала «семейство Джонсов».

В одном из фильмов этой серии — «Мистер Джонс играет в карты» — впервые выступил с успехом молодой канадец Майкл Синнотт, бывший инструктор бокса, сыгравший несколько маленьких ролей в фильмах Эдисона. С этого времени он взял псевдоним Мак Сеннетт.

Начиная с осени 1908 года Гриффит стал поручать новичку Сеннетту небольшие роли. Мак Сеннетт выступал по очереди в амплуа полисмена и французского щеголя — на последнем он и специализировался, В фильме, выпущенном 9 октября 1908 года, «Отец входит в игру» он создал силуэт парижанина-гуляки, отца семейства. В феврале 1909 года он повторил тот же образ в «Любви политикана», где играл г-на Дюпона. Затем он сыграл комическую роль в фильме «Занавес падает», снятом в Форте Ли.

Для создания своего комического персонажа Мак Сеннетт явно взял за образец молодого актера, игравшего главные роли в комедиях Патэ, — Макса Линдера, у которого он заимствовал усы, жилет «фантази», улыбку, крахмальный воротничок, галстук, перчатки и манеру поправлять манжеты.

К концу 1908 года труппа из 20–30 актеров была более или менее тесно связана с «Байографом». Эта труппа стала распространителем кинозвезд в первые годы американского кино.

Мы уже назвали Мак Сеннетта и Флоренс Лоуренс. Ее муж Гарри Солтер стал помощником Гриффита. Ему скоро стали поручать постановку небольших фильмов, и в первую очередь одноминуток для мутоскопа.

Марион Леонард играла первые роли вместе с миссис Гриффит. Линда Арвидсон, с серьезным, правильным, несколько пухлым лицом, играла честных и обиженных женщин, в то время как Марион Леонард, красивая брюнетка с густыми волосами и выразительным лицом, играла роли роковых женщин.

В конце октября 1908 года Гриффит снял фильм «Много лет спустя», сценарий которого Фрэнк Вуд написал по поэме Теннисона «Энох Арден».

В этом произведении впервые полностью проявились особенности стиля Гриффита. Погоня уже не играла никакой роли в этом фильме, но режиссер сохранил метод, применявшийся при погонях, — монтажное противопоставление коротких сцен, одновременно происходящих в различных местах. Связью между этими сценами служили не перемещения героя в пространстве и не их последовательность во времени, но общность мысли, драматического действия. Так, мы видели поочередно Эноха Ардена на необитаемом острове и его невесту Анни Ли, которая его ждала. Быстрая смена крупных планов подчеркивала тоску и нетерпение разлученных любящих сердец.

Как писал Ремси, в конце 1908 года «Гриффит выработал синтаксис экрана. До 1908 года ожившие изображения еще только лепетали первые буквы алфавита. Но благодаря Гриффиту они освоили грамматику экрана и риторику фотографик».

Мельес только еще вырабатывал эту азбуку. Он применял монтаж, передвижение аппарата, многократную экспозицию, наплывы, крупные планы, но он считал их театральными трюками, магическими приемами режиссуры. Гриффит, используя еще очень рудиментарные навыки английской школы 1902 года, превратил трюки из магических фокусов в средства драматической выразительности. Уже кинопогони нарушили неподвижность экрана, но Гриффит, перебрасывая действие с натуры в павильон, первым открыл драматические возможности кинокамеры.

Мельес снимал фильмы аппаратом, находящимся на месте «господина из партера». Английская школа перебросила аппарат на природу, в погоню за актерами, убежавшими из студии. Гриффит поместил аппарат на волшебный ковер-самолет из «Тысячи и одной ночи», для которого не страшны ни расстояния, ни стены. Его аппарат столь же свободен, как перо романиста, может проникать повсюду, когда хочет и как хочет, в одно и то же время и во все времена. Если героиня думает о возлюбленном, находящемся в Китае, он нам его показывает, не смущаясь расстоянием, ему не нужно, как Мельесу, фокусника, который хлопает три раза в ладоши перед тем, как показать следующую картину или заставить появиться призрак молодого человека на черной стене.

В опере Мефистофель делает магический пасс, чтобы показать Фаусту Маргариту за прозрачной стеной. В кино Гриффита Фауст грезит о Маргарите, и мы видим ее с помощью монтажа крупным планом без всяких приспособлений. Кино овладело свободой романиста пишущего: «В вихре Вальпургиевой ночи Фауст забыл свои тревоги, в то время как Маргарита томилась в темнице», — и может показать одновременно и наслаждения Фауста и страдания Маргариты.

Мельес отождествлял экран со сценой, показывал на нем общим планом плохо различимые фигуры. Из-за отсутствия реальных действующих лиц, объема и цвета, звука и шумов, из-за несовершенства системы освещения фигуры сливались с декорациями, и Мельес принужден был прибегать к раскрашиванию, к словесным комментариям и шумам, к утрированной мимике и условным жестам пантомимы, лишенной возможности донести до зрителя выражения лиц актеров.

Гриффит если и не первый ввел, то, во всяком случае, систематизировал новую технику, которая дает зрителю возможность следить за выражениями лиц актеров в самые патетические моменты. Идет в счет каждый взмах поднятых или опущенных ресниц. Так был создан прием, при посредстве которого зритель находится лицом к лицу с актером. Нереальность крупного плана, помноженная на нереальность проекции на экран, в итоге парадоксальным образом порождает чудо реализма, недостижимое в театре, где лица актеров всегда далеки, видны плохо и скрыты гримом.

Гриффит нарушил, таким образом, единство места, от которого театр никак не мог избавиться. Вездесущность аппарата, которую открыл Гриффит, создавала непрерывность действия.

Театр основан на жестикуляции и диалоге. Кино, родившееся вместе с Гриффитом, становится театром человеческого лица. В нем нельзя играть в масках, как в античных трагедиях, где зритель замечал лишь движения впадин рта и глаз — единственных элементов лица, на которые может рассчитывать театр. Для кино нужно незагримированное или по крайней мере лишенное утрированного грима лицо человека. Оно становится основой в кино, созданном Гриффитом. Начинается царство кинозвезд — публика запоминает их лица, которые она так часто видит перед собой.

Глава XX

1908 ГОД — ГОД ПЕРЕЛОМА

Прибытие русского царя в Париж, обращение МакКинли к народу, морское сражение у Кубы, осада Мафекинга, дело Дрейфуса, нападение «боксеров» на миссию в Китае, русская революция 1905 года — таковы были темы, избранные кино, для того чтобы выработать первые элементы своего языка. Так утвердилась одна из характерных черт нарождающегося искусства: в период лабораторных изысканий оно всего лишь регистрирует то полет чайки, то движения человека, когда же оно вышло из лаборатории, оно стало фиксировать крупные события в жизни общества. Кино создавалось, превращаясь из средства регистрации в средство воспроизведения и становясь общественным фактором. Оно — в такой же мере средство воздействия, как и средство констатации факта. Рождающееся кино, выступает ли оно за выборы Мак-Кинли или против осуждения Дрейфуса, защищает, ли рабочих, эмигрировавших в Лондон, или моряков с «Потемкина», всегда свидетельствует о том, что эпоха пионеров кино была эпохой, когда в истории человечества совершались крупнейшие изменения.

Отступив на 50 лет назад, мы ясно увидим, что переход от XIX века к XX веку, совершавшийся начиная с 1894–1895 годов — периода рождения кино, — сыграл в истории нашей планеты еще большую роль, нежели переход от XVIII века к XIX, когда произошли американская и французская революции.

Победы этих революций привели к социальному строю, характерной чертой которого явилось развитие банков, акционерных обществ, промышленности и провозглашение принципа свободной конкуренции.

Экономическая история кино показала нам на примере Эдисона и Патэ, что царство свободной конкуренции закончилось в XIX веке, а в XX устанавливается новый режим — режим монополий.

Часто сравнивают появление кино с началом книгопечатания. Оба эти изобретения появились в поворотные моменты истории — открытия, популяризированные Гутенбергом, отмечали конец средневековья, так как они совпали с возникновением первых банков, завоеваниями колоний, организацией первых мануфактур; промышленное изготовление аппаратов движущейся фотографии Эдисоном и Люмьером совпало с расширением роли крупных банков и монополистической промышленности, тесно связанной с крупными финансовыми кругами, с колонизацией последних остатков «ничьих» земель, которые еще сохранились на нашей планете, с вовлечения народных масс в орбиту гигантских предприятий, с грохотом войн и революций.

Книга в начале эры разума нашла большую часть своей клиентуры среди грамотной буржуазии, и первые банкиры финансировали первые типографии. Фильм, этот стандартизованный спектакль, вербовал в начале эры рационализации первые миллионы зрителей среди горняков Ланкашира или рабочих американского стального треста.

Книгопечатание и кино — обе эти культурные области промышленности — отвечали возникающим потребностям новой эпохи. Они развивались вместе с ними и помогали их развитию. Эти предприятия нового типа обладают с самого своего возникновения основными чертами формирующейся экономики, и в них эти черты доведены почти до карикатуры.

Прототипом Фауста Гёте (и Мельеса) был компаньон Гутенберга Фуст. Документы тяжбы этих двух людей, происходившей в 1455 году, показывают, что они были связаны друг с другом не как ремесленники. Эти компаньоны образовали одно из тех акционерных обществ, которые позднее будут господствовать повсюду. Шрифт, прессы, запасы бумаги, чернил, краски уже составляли «сложный и дорогой инвентарь, требующий капитала, превосходящего финансовые возможности одного ремесленника»[166]. 800 флоринов, которые Фуст одолжил Гутенбергу, суммы, вложенные итальянскими банками в издания знаменитого Альдо Мануци, превратили первые типографии в общества, капитал которых продавался, покупался, делился, отдавался взаймы, то есть с ним проделывались операции, до тех пор производимые только с земельными владениями. Во времена первых типографий начинаются спекуляции движимой собственностью.

На заре XX века кино было не менее типично. Мы видели, как над колыбелью кино в Вест-Орэндже склонились рядом с чародеем нового времени Эдисоном современные «принцы» Морган, Гулд, Уиллер, МакКинли, Истмен. Еще до начала истории кино завязалась борьба за монополизацию еще несуществующей кинопромышленности.

Когда в 1897 году агенты «Дайера и Дайера», адвокатов Эдисона, вручили первые повестки и тем развязали «войну патентов», враждебные действия начались не потому, что Эдисон был Гарпагоном и сутягой, а потому, что финансовые круги, выразителем которых он являлся, хотели с помощью закона монополизировать промышленность, богатое будущее которой они смутно угадывали.

Постоянная мечта монополистов — устранить полностью и надолго всякую конкуренцию на национальном или международном рынке. В экономике монополия — это не исключительная привилегия, а только «соглашение между торговцами, чтобы завладеть товаром и продавать его по более дорогой цене»[167]. Это соглашение приносит большие выгоды, когда торговцев или капиталистов еще немного. Каждая новая монополия создается для подавления существующей или возможной конкуренции, и уже сам факт ее организации говорит о наличии конкуренции. Поэтому образование монополий никогда не проходит без борьбы, а наиболее громкие их победы часто сводятся на нет последующим развитием экономики. И, как заметил в 1903 году Поль Лафарг, «тресты порождают тресты, ибо преуспевающий трест вынуждает своих соперников образовать трест для того, чтобы с ним бороться».

Вручение судебных повесток не помешало тому, что в Америке появились крупные фирмы, ставшие конкурентами Эдисона. В 1906 году уже было ясно, что чародей из Вест-Орэнджа проиграл партию. Дело монополии, основанной на обладании патентом на изобретенье, проиграно. Чтобы образовать трест по производству фильмов, их прокату и демонстрации, надо было объединить все компании в картель.

Образование треста «Эдисон — Байограф» было торжественно, но не принесло ему победы. Мы расскажем в следующем томе, как трест, который в 1910 году монополизировал больше половины американских кинозалов, развалился еще раньше, чем драма в Сараево открыла собой кровавый период в истории XX века.

Еще в большей степени, чем американский трест, многие годы господствующее положение в истории кино занимал Патэ. Люмьер добился монополии лишь на несколько месяцев. Мельес, сам того не подозревая, сделался монополистом в области режиссуры постановочных фильмов, но, так как по характеру он был человеком прошлого века, он ничего не сделал для того, чтобы сохранить за собой эти преимущества. Наоборот, Шарль Патэ с помощью советов экспертов по новой финансовой технике организовал трест мирового значения и развивал его вширь и вглубь, прекрасно сознавая стоящую перед ним грандиозную задачу.

Монополии, даже если она приносит такие громадные прибыли, как монополия Патэ, всегда грозит гибель от конкуренции, которую она сама порождает против своей воли. 1908 год — этот переломный год в истории кино — был для Патэ годом величайшего расцвета. Иными словами, в последующие годы его главенству уже стала угрожать опасность, а с началом войны оно кончилось.

Еще более переменчивы, чем судьбы трестов, судьбы тех соглашений, которые заключают между собой монополии, пытаясь распределить сферы влияния и поделить между собой мир. Для кино 1908 год являлся датой, когда была сделана первая попытка поделить мир. С самого начала электропромышленность была связана то более, то менее тесно с новой кинопромышленностью.

И поразительно, что попытка 1908 года последовала немедленно за договором 1907 года, по которому крупные американские и немецкие электрокомпании поделили между собой мировой рынок.

В области кино дележ не состоялся. Если бы он и удался, он был бы только предварительным. В мире монополий нет ничего незыблемого и вечного, так же как в природе и в истории. Все достигнутое там — преходяще. Договаривавшиеся стороны назывались «Истмен», «Патэ», «Эдисон», «Байограф». Из всех этих трестов в настоящее время сохранился только «Истмен». Он и сейчас обладает колоссальным влиянием, однако монополия его распространяется теперь уже далеко не всюду.

Эта изменчивость фортуны свойственна не только кино. В 1908 году в нефтяной промышленности существовали две силы: Рокфеллер и Нобель — Ротшильд. И только предприимчивые финансовые круги Германии, казалось, могли им угрожать в будущем. Сейчас «Стан-дард ойл» существует, а его бывшие соперники исчезли. Мировая монополия не была установлена, так как она вызвала возникновение конкурирующей группы «Шелл-Роял Дейч» и потому, что Баку — бывшая сфера влияния «Нобель — Ротшильда» — уже находится вне пределов досягаемости монополизаторов.

Монополизация или дележ мировых рынков редко бывают постоянными и определенными. Но в некоторые периоды кажется, что такая определенность достигнута. Тогда получается застой, немедленно вызывающий разложение и загнивание.

Образование новой монополии в области промышленности обычно сопровождается техническим прогрессом, необходимым для выпуска новой продукции или для завоевания новой клиентуры. Так, Эдисон создал фильм, Люмьер — аппараты и зрелище, Патэ — новую промышленность и дифференциацию жанров.

Но этот технический прогресс, который быстро возникает и развивается в период острой борьбы, сразу же приостанавливается, как только битва выиграна. Монополия, полагая, что все уже у нее в руках, начинает грубо тормозить развитие техники, ее прогресс. И, поскольку теперь речь уже идет не о производственной победе, а о простой финансовой комбинации, монополия сразу же начинает стремиться к консервации уже устаревших методов производства, технического процесса и форм творчества, потому что ей кажется, что они дают максимум прибыли при минимальном капиталовложении.

Первые годы существования треста «Патэ» были годами производственных побед. Между 1901 и 1908 годами создание фирмой «Патэ» новой кинематографии с помощью блестящей группы сотрудников, не останавливавшихся ни перед чем ни в области искусства, ни в деловых отношениях, продвинуло кино вперед гигантскими шагами и как промышленность и как средство выражения. Но начиная с 1908 года, когда монополия была почти полная и охватывала достаточное количество залов киносети, когда было освоено производство чистой пленки и благодаря организации «Общества авторов» был обновлен репертуар, кровь перестала биться в жилах компании «Патэ», она окостенела и окаменела. От прогресса в производственном и промышленном плане она перешла к финансовым операциям с капиталами. Она стремилась к извлечению прибыли любой ценой, и после 1918 года ценой этой оказалось расчленение и уничтожение компании. Экспорт капиталов сменил экспорт товаров, в то же время импорт иностранных фильмов постепенно заменил производство фильмов во Франции. Кончилось дело тем, что на смену повышению в цене капиталов пришла ликвидация компании.

Трест «Эдисон — Байограф» был финансовым объединением, в котором как производство, так и художественный уровень продукции находились на весьма низком уровне. Хозяева треста хотели подчинить кино власти своих патентов, но они и слышать не хотели об улучшении качества своей продукции. Если бы тресту после 1908 года удалось захватить мировое господство, то кино тогда так бы и осталось производством наивных мелодрам длиной в 300 метров, которые играли неизвестные актеры на фоне декораций, неумело намалеванных на холсте. Оно бы не вышло из стадии популярных романов или серий лубочных картинок. Оно бы удовольствовалось изготовлением по дешевке грубой интеллектуальной пищи для рабов. Оно бы в такой же мере не смогло стать искусством, как дешевые хромолитографии и всякий хлам, продающийся на распродажах.

Деятельность фирмы «Патэ» одно время была плодотворной. Трест «Эдисон» с самого начала был бесплодным и стремился к стерилизации всех других, не интересуясь ничем, кроме извлечения прибыли. Ибо одной из характерных черт кино было то, что оно, как и все новые отрасли промышленности эпохи империализма, приносило прибыли, далеко превосходившие прибыли от самых выгодных предприятий XIX века. Механизация зрелищ, которая требовала в то время мобилизации небольших капиталов, еще и сейчас по количеству прибыли оставляет далеко позади консервную и автомобильную промышленность. Сверхприбыли кино можно сравнить разве что со сверхприбылями владельцев нефтеперегонных заводов, властителей электропромышленности или военных магнатов, держащих в своих руках сталелитейное и химическое производство. Эти сверхприбыли привлекли внимание крупных банков, которые скоро заинтересовались новой индустрией.

Отличительной чертой нашего века, заря которого началась, когда в «Гран кафе» с успехом демонстрировался кинематограф Люмьера, является ускоренное развитие новых экономических форм, происходящее в различных странах, у различных народов неравномерно.

XIX век был веком преобладания английских банков и английской промышленности. Монополизация угля, хлопка, капиталов не могла не повлечь за собой в Великобритании застой, парализовавший частично и новые начинания. Если Париж и согласился поделить с Лондоном сферы влияния, другие соперники Англии — Германия и США — отказались подчиниться. Бурное развитие этих стран привело к мировым войнам, к идеям американской или германской мировой гегемонии.

С первых же лет XX века уже не было сомнения в том, что Уолл-стрит в недалеком будущем опрокинет власть лондонского Сити и парижской Биржи.

Усиление промышленной и финансовой мощи Соединенных Штатов, распространение их монополий сопровождалось возникновением чувства гордости и упоения своим превосходством.

В эту эпоху краснокожих индейцев свели на положение статистов в цирке «Буффало Билл» и с помощью фильмов о Дальнем Западе американское кино развязало борьбу за захват мирового рынка. Война «независимых» с трестом «Эдисон», начавшаяся в 1909 году, была войной кинематографии за независимость. Но можно было уже предсказать, что, как только какая-нибудь из борющихся сторон обеспечит себе господство на внутреннем рынке, она сейчас же ринется на завоевание и мирового рынка.

Несомненно, что даже в 1918 году американские фильмы по сравнению с французскими были отсталыми и наивными. Но производство и распределение фильмов — не главное в промышленности, все прибыли которой получаются от коммерческой эксплуатации. Американская промышленность располагала в 1910 году 18 тысячами кинозалов, иначе говоря, их было вдвое больше, чем во всем остальном мире вместе взятом. Таким образом, в ее руках были сосредоточены главные источники доходов, о которых мечтали все остальные кинофирмы мира. В связи с этим можно было предугадать, что на эти доходы рано или поздно будет создана национальная промышленность, которая раздавит промышленность других стран, построенную на менее прочной основе.

Итак, мы указали на две экономические закономерности в развитии кино:

1) коммерческая эксплуатация (а отсюда и производство) развивается в первую очередь в наиболее экономически развитых странах;

2) производство, имеющее большое значение в экономическом (и даже в художественном) плане, не может долго сохранять необходимое равновесие в стране, где прокат слабо развит. Судьба производства в конечном счете неразрывно связана с коммерческой эксплуатацией.

Эти правила, выведенные нами из истории американского кино, не везде приводили к одинаковым результатам. Национальные особенности, неравномерность экономического развития могут ускорять или замедлять действие этих правил, но 50 лет спустя (что для истории очень короткий срок) можно проследить, что они наличествуют всюду.

В 1908 году, несмотря на расцвет эксплуатации, американская кинопродукция была устарелой, далеко не обильной и низкого качества. Французское кино господствовало в мире, датские и итальянские фильмы начинали свою блестящую карьеру, а Англия и Германия по различным причинам выпускали только незначительные ленты.

Превосходство Франции было тем более поразительно, что коммерческий прокат фильмов здесь был в зачаточном состоянии, и в стране, где преобладало сельское население, ему предстояло медленное развитие, ибо рост кинозалов предполагал наличие крупных городских и промышленных центров.

Но при изобретении зрелищ, так же как и при изобретении аппаратов, Франция использовала другие факторы. Французы изобретательны и ловки, поэтому все новаторы производства во Франции всегда обеспечены квалифицированной рабочей силой, до наших дней не имеющей себе равной в мире. Эти обстоятельства и привели к тому, что в 1908 году Франция была передовой нацией не только в области кинематографии, но и в области других вновь возникших отраслей промышленности: французские автомобили были непревзойденными по качеству, Америка только недавно стала обгонять их по количеству; что же касается французской авиации, то в течение последующих 20 лет она господствовала в мире.

Кино — эта промышленность, созданная для увеселения, становится постепенно искусством, чему во Франции благоприятствовала ее культура, богатство ее литературы и живописи, повсеместно признанное превосходство ее театра. В США Сара Бернар была столь же знаменита, как Наполеон, и в 1912 году достаточно было ее появления на экране во французском фильме, чтобы обогатить будущего основателя «Парамоунт».

Итак, с помощью своих рабочих, ремесленников и художников французское кино в 1908 году господствовало в мире. Напомним, что один Патэ продавал в США больше фильмов, чем все 8 компаний треста «Эдисон» вместе взятые. Но, чтобы сохранить свое господство, нарождающаяся кинопромышленность нуждалась в поддержке французских банков. В то время парижская Биржа была второй в мире, и, казалось бы, французские финансисты должны были помочь укреплению и расширению этой новой, столь процветающей, победоносной и прибыльной промышленности. Хотя финансовые круги завладели частью прибыли, они далеко не оказали французскому кино той поддержки, которая была ему необходима для сохранения мирового превосходства. Ибо такая поддержка представляла бы известный риск, которому не желали подвергаться хозяева французских финансов.

Французские банкиры избегали вкладывать деньги в промышленность и даже, в меньшей, правда, степени, а колонии, ибо они не приносили немедленных прибылей Они вкладывали средства в финансирование отсталых стран Европы. В 1910 году около 2/3 всех французских капиталовложений было помещено за границей (вложения французского банка были тогда больше, чем капиталовложения Великобритании, Германии и США вместе взятые).

Отсталыми странами мы называем страны, отсталые в политическом отношении. Экономист Лизис в своем финансовом психоанализе поступков барона Жермена отмечал, что «Лионский кредит» отправлял в царскую Россию миллиарды французских сбережений из ненависти к демократии.

«Нам понятно, что влекло Жермена в Россию, система царского самодержавия. Он питал большую симпатию к подобному способу управления людьми и приписывал русскому самодержавию неслыханную мощь и непоколебимость. Мы-то знаем теперь, как он просчитался…»[168].

Итак, за политикой предоставления крупных заграничных займов скрывалась некая политическая мысль. Другая мысль пряталась за отказом финансировать французскую промышленность. Ибо индустриализировать Францию значило заставить ее потерять «счастливое равновесие» страны преимущественно сельскохозяйственной, лишиться надежды на объединение в Версале «собрания земледельцев» в противовес Коммуне, это значило бы обеспечить Франции первенствующее положение в мире ценой «жертв» в настоящем и непредвиденных «опасностей» в будущем. Французский банк, противник риска, отказался увеличить число промышленных предприятий, которые составляют истинное богатство страны. Он хотел в стране, финансами которой заправлял, играть «роль рантье, заимодавца, ростовщика». И это ему удалось.

Ленин, прочитав Лизиса, писал в своей работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» (1916):

«Капитализм, начавший свое развитие с мелкого ростовщического капитала, кончает свое развитие гигантским ростовщическим капиталом… Все условия экономической жизни терпят глубокое изменение в силу этого перерождения капитализма. При застое населения, промышленности, торговли, морского транспорта, — «страна» может богатеть от ростовщичества»[169].

Французская финансовая олигархия дважды осудила кинопромышленность на быстрое увядание. Ибо, отказываясь поддерживать кино своими капиталами для его выступления на мировом рынке, она мешала ему найти опору и на внутреннем рынке, так как ограничивала развитие промышленности, а вместе с тем и скопление трудящегося населения, что необходимо для быстрого развития коммерческой эксплуатации кино.

И, наконец, финансовая олигархия испортила будущее французского кино, внушая ему ложные принципы, заставляя его вести недальновидную политику, основанную на мелком ростовщичестве. Начиная с 1908 года Патэ, руководимый в делах людьми, выращенными олигархией, основал акционерные общества в США, Англии, Германии, России и Италии.

Однако в Венсенне не поняли, что правило «здорового империализма» заключается в том, что капиталы надо экспортировать в страны экономически менее развитые, в отсталые страны, в колонии и полуколонии. У Патэ экспорт капиталов был направлен в три страны, которые экономически были куда более развитые, чем Франция. Патэ толкнуло на этот шаг роковое стечение экономических обстоятельств. Его капиталы попали именно в эти страны, потому что в них наиболее была развита коммерческая эксплуатация кино.

Но в этих странах с многочисленным пролетариатом была и своя финансовая олигархия, которая рано или поздно должна была заинтересоваться кино. И тогда их первой заботой было ликвидировать или поглотить филиалы «Патэ» и других французских фирм, последовавших его примеру.

Итак, господство французского кино в 1908 году было построено на песке, как и первенство датчан в Центральной Европе.

Кино — легкая промышленность — было тогда промышленностью ультралегкой. Чтобы открыть кинопредприятие, необходимые для него орудия и средства производства — пленку, аппараты, электричество и пр. — было легче достать, чем многие орудия и средства производства ремесленников или художников. Датскому фильму благоприятствовали великие театральные традиции, восходящие к XVIII веку, благодаря которым сформировались великолепные драматические актеры и авторы, декораторы, машинисты сцены, костюмеры и прочие мастера. В этой крошечной стране, все население которой меньше населения Парижа с предместьями, кинопромышленность могла процветать во времена, когда таможенные преграды не мешали продаже копий фильмов за границу. Очень быстро Дания стала поставщиком всей Центральной Европы, и в первую очередь Германии. «Нордиск» стала одной из лучших фирм в мире, хотя она и была основана в стране, обладавшей всего несколькими десятками кинозалов.

Но датское кино было зажато в гигантском кулаке Германии. Крупный ростовщик «Истмен — Кодак» мог испытывать законное беспокойство, видя растущую мощь своего главного клиента «Патэ», способного нарушить (и нарушившего) его монополию на изготовление чистой пленки. А между тем предприятия Рочестера были гораздо мощнее, чем фабрики Венсенна. Что касается Германии, то ей стоило только сжать кулак, чтобы раздавить слабое датское кино. Это она и сделала.

Италия (в несколько меньшей степени) оказалась в аналогичном положении по отношению к Соединенным Штатам. Рим был тогда, как говорили, столицей «империализма нищих»[170]. Перенаселенная страна, лишенная особых естественных богатств, управлялась олигархией, не обладавшей большими капиталами, но черпавшей из воспоминаний о минувшей славе неумеренное честолюбие. Вначале достаточно было горсточки людей, предприимчивых и осведомленных, чтобы имитируя и совершенствуя методы Патэ, создать в некотором роде заслуживающую внимание промышленность. Итальянские фильмы после 1908 года в художественном плане характеризует прославление истории Рима, а в плане финансовом — легковесные и неумеренно-рискованные операции. Самые дорогостоящие, пышные постановки появились впервые в стране, где коммерческая эксплуатация кино находилась на 6–7 месте в мире. Исключительные удачи сопровождались страшнейшими провалами. Бурное продвижение вперед и поспешные отступления отмечали как кино, так и экономику Италии.

Крупная кинопромышленность выросла в маленькой и бедной стране, а в Великобритании и Германии кинопромышленность не производила ничего или почти ничего.

Быстрый и глубокий упадок английского кино объяснялся наличием монополии на большое количество кинозалов, они были монополизированы так же, как до того были монополизированы мюзик-холлы. Конечно, производство фильмов могло бы принести монополистам дополнительные прибыли. Но у них еще не было опыта, который бы показал им необходимость финансировать постановку фильмов для своих программ, и они предоставляли риск этих затрат импрессарио, режиссерам, артистам мюзик-холлов. Они считали, что невыгодно заказывать фильмы, поскольку это сопряжено с риском. Хозяева этих крупных предприятий с множеством филиалов интересовались только сборами своих касс, гарантировавших им владение театрами или контроль над ними. Лишенные поддержки кинопромышленники рассеялись, исчезли, уехали за границу. Монополизация зрительных залов привела к застою, разложению и почти полному исчезновению английского кино.

Труднее найти причины отставания в 1908 году немецкого кино. В этой европейской Америке, предприимчивой и честолюбивой, производство и даже эксплуатация кино пребывали в стадии почти эмбриональной, а между тем крупные скопления населения в городах могли бы способствовать увеличению количества кинозалов. Было ли это отставание следствием недостатка изобретателей и, главное, энтузиастов кино в стране, где организованность играет гораздо большую роль, нежели проявление личной инициативы, или надо его приписать известной медлительности немецкого мышления, которое медленно привыкает к новым способам выражения? Нам приходится лишь строить гипотезы. В противоположность Германии в царской России, империи отсталой, но уже индустриализованной в некоторых областях, происходило быстрое развитие сначала кинопроката, а потом и производства фильмов, несмотря на экономическую опеку Франции.

Если бы техника, а не экономика решала пути развития кино, Германия, известная превосходством своих оптических приборов и мощью своей химической промышленности — матери производства пленки, должна была бы с самого начала стать главным поставщиком Европы. То же самое и Америка, которая в массовом масштабе экспортировала пишущие, швейные и сельскохозяйственные машины, электроаппаратуру, фонографы, телефоны и пр. Она тоже должна была бы гораздо раньше 1908 года стать главным поставщиком кино. А между тем Франция сохраняла монополию на мировую торговлю фильмами и аппаратами. Родиной кинопромышленности была страна, почти не электрифицированная, и в ней же изготовлялись двигатели внутреннего сгорания, хотя не было нефти.

А ведь повсюду — кроме Америки — можно было свободно купить пленку, съемочные и проекционные киноаппараты. Для создания и процветания кино-фабрик, конечно, нужны были значительные капиталы, но на создание национальной кинопромышленности художественные факторы влияли тогда сильнее, чем теперь.

И тем не менее кино нигде еще не считается искусством в высоком смысле этого слова. Мельеса, выдвинувшегося из среды почти что ярмарочных фокусников и илллюзионистов, на собраниях промышленников и коммерсантов называли художником только презрительно. Ни представители официального искусства, ни передовая интеллигенция, конечно, не считали его таковым.

Официальное искусство заинтересовалось кино гораздо раньше передового, потому что кинематографисты в один прекрасный день вдруг предложили повышенные ставки за сценарии Д’Аннунцио и Лаведану. Этим знаменитым патентованным писателям кино давало лишнее удовлетворение их тщеславию и дополнительный доход. Что касается великих актеров, то они соглашались «сниматься» вне зависимости от их профессиональных убеждений, думая прежде всего о гонораре и рекламе.

Выпуская фильмы, фирмы не считали их произведениями искусства. Эти фирмы хотели всего лишь расширить свою клиентуру, привлечь в новые, роскошно отделанные кинозалы театральную публику, интеллигенцию, снобов, буржуазию, деятелей культуры, а не только зрителей из народа.

В 1908 году художественная кинематография едва развивается. Кино все еще оставалось народным развлечением, новой формой фольклора, поставленного, если можно так выразиться, на коммерческую ногу. Оно было родственно всеми презираемой бульварной литературе, песенкам предместий, раскрашенным открыткам, кабацким танцам, рыночным хромолитографиям, дешевой базарной мебели, дешевым иллюстрированным газетам… Да и авторам этих изделий не пришло бы в голову называть их искусством. Речь шла только о том, чтобы произвести «товар, который покупается», поэтому часто считали, что этим занимаются только люди, потерпевшие неудачу в своей профессии.

В 1908 году Фейад и Гриффит пришли в кино в поисках средств существования.

Кино подчинялось законам фольклора, исковерканного коммерцией. Конечно, спрос публики играл некоторую роль. Требования зрителей в известной мере определяли эстетику Мельеса, потом англичан и Патэ. Это подчинение требованиям и склонностям публики наивно выразил в своем каталоге Зекка, когда он предлагал в конце фильма, в котором он инсценировал события в Порт-Артуре, на выбор две надписи: «Да здравствует Россия!» и «Да здравствует Япония!» Но тот же Зекка заканчивал свой фильм «Стачка» надписью: «За примирение между трудом и капиталом», — не предлагая на выбор: «Да здравствует капитализм!» или «Да здравствуют трудящиеся!».

Психология и социальное происхождение создателей фильмов не толкали их на крайности. Они инстинктивно придерживались идеологической вялости и бесцветности, повсюду свойственной этому изуродованному фольклору, в котором проглядывают плохо замаскированные элементы нездорового любопытства к уголовщине и эротике. Изображение жизни высших классов общества занимало в то время на экране лишь незначительное место. Зато наряду с общеизвестными типажами фольклора и образами «мелких ремесленников» преступники и правонарушители были ведущими фигурами в американском, английском и французском кино. Эти герои, иногда даже и симпатичные, были скорее примерами дурного поведения, нежели образцового. Зрителю назидательно показывали, что безрассудство влечет за собой наказание. На долю трудящихся оставались трагедии в шахтах, драмы алкоголизма или нищенства.

Затем вмешалась цензура и положила конец сравнительной свободе в выборе сюжетов. В эпоху, когда музыканты, романисты, драматурги, декораторы, балетмейстеры, живописцы систематически искали темы и черпали вдохновение в традиционном фольклоре, другой вид фольклора, частью которого являлось кино, находился на службе у коммерсантов, оставаясь вне поля зрения деятелей искусства. Тогда никто, кроме немногих профессионалов новой промышленности, не подозревал, что из фильма может вырасти новое искусство, больше того — новое средство выражения, новый образный язык.

Искусство кино формировалось медленно, с трудом, почти всегда бессознательно, хотя все элементы техники были изучены и применялись, но только в коммерческих целях и только в фильмах, предназначенных для зрителей низших классов. Поэтому и получилось так, что после 1914 года, когда стало понятным, что кино — это искусство, деятельность всех тех, кто подготовил для него почву — всех тружеников, работавших в период до первой мировой войны, и в том числе Мельеса, — не была оценена по заслугам. Новые деятели кино не подозревали, что они чем-либо обязаны этим пионерам, которые подняли целину неведомого и презираемого фольклора, изуродованного коммерцией. Эти пионеры открыли и усовершенствовали те приемы, которые теперь стали использовать как средства художественного выражения.

Итак, новое искусство — искусство кино — было неизвестно деятелям культуры или презираемо ими. Новая промышленность не принималась в расчет банкирами и капиталистами. А между тем в обеих областях все уже готово, все назрело для расцвета и повсеместного распространения кино, происшедшего в 1908–1918 годах. Пионеры кино, которым изобретатели дали в руки аппарат для демонстрации научных достижений, воспользовались им для того, чтобы в течение десяти дет создать киноискусство.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ХРОНОЛОГИЯ

XV–XVI века

Камера обскура (Италия: Леонардо да Винчи, Порта).

XVII век

Около 1650 г. Волшебный фонарь (Италия: Кирхнер, Вангельштейн).

Около 1680 г. Оптические опыты Ньютона.

Исследования сохранения изображений на сетчатке. Диск Ньютона.

XVIII век

Опыты по сохранению изображения на сетчатке. Юнг, Сегнер (1740), д'Арси (1765).

Волшебный фонарь. Механические картинки в Голландии (около 1730 г.)

Просветительные сеансы Марата (около 1780 г.) Фантасмагории Робертсона (после 1795 г.).

Около 1780 г. Шарль (?) получил фотографические изображения с помощью солей серебра.

XIX век

1803. Уэджвуд, потом Гэмфри Дэви (Англия) получили фотографические изображения в темной комнате (камера обскура), но не могут их зафиксировать.

1816. Дагерр впервые зафиксировал фотографическое изображение.

1823. Первые гелиографии Дагерра «Накрытый стол» (Франция).

1824. Опыты Питера Роджета (Англия) и его доклад в Королевской академии о сохранении изображения в человеческом глазе и его отношении к движущимся предметам. Опыты Джона Гершелла (Англия).

1825. Тауматроп доктора Пари и Фиттона (Англия).

1828. Первые опыты Плато (Бельгия) по сохранению изображения на сетчатке.

1829. Плато возобновляет опыты для работы, представленной им в Гентский университет.

Соглашение между Ниепсом и Дагерром.

1830. Колесо Фарадея (Англия).

1832. Декабрь — Фенакистископ Плато (Бельгия).

Стробоскоп Штампфера (Австрия).

1833. Игрушки, основанные на действии фенакистископа и стробоскопа (Франция, Англия, Германия, Австрия США и т. д.).

1834. Зоотроп Хорнера (Англия), названный им «дедалеум». Первые фотографические опыты Тальбота (Англия).

1839. Дагерротипия, распространение фотографии (Франция). Чайльд (Англия), первые «туманные картины» («диссолвинг вьюс») в волшебных фонарях.

1840. Время выдержки сокращено до 3-х минут (Франция, Англия).

«Калотипия» Тальбота (отпечатки на бумаге).

1843. Плато слепнет.

1845. Плато предлагает применить фотографию в фенакистископе.

1847. Негативные отпечатки на стекле, позитивные отпечатки на бумаге. Нипсе де Сен-Виктор (Франция), Тальбот (Англия).

1851. Открытие мокроколлодионного метода (Англия).

Возникновение фотографии, как ремесла в основных странах.

Первые мгновенные снимки (относительно мгновенные и единичные).

1851–1852. Первые движущиеся фотографии. Дюбоск (Франция), Клоде, Уитстон (Англия), Сегин (Франция). 1853. Первые проекции движущихся рисунков. Ушатиус (Австрия).

1857. Проекционный фенакистископ: Дюбоск, Девиль (Франция).

1860–1870. Первые попытки съемки. Дюмон (Англия), 1859–1862; Дюко де Орон (Франция), 1864; Кук и Бонелли (Англия), 1867.

1861. Аппарат движущейся фотографии полковника Селлерса (США) — кинематоскоп.

1865. Братья Хайат (Хиатт) начинают коммерческое производство целлулоида.

1866. Хорейтоскоп Била с диском.

1870. Проецирование движущихся фотографий, снятых при помощи последовательной смены поз. Хейль (США), Бурбуз (Франция), Рэдди (Англия).

1873. Фотографический револьвер. Янсен (Франция).

1876. Праксиноскоп Рейно.

1877–1880. Опыты Мэйбриджа (США).

1877. Фонограф Эдисона.

Праксиноскоп-театр Рейно.

1879. Зоожироскоп Мэйбриджа, показанный в Сан-Франциско.

1880. Применение броможелатиновой эмульсии в фотографии. Сухие пластинки, на которые можно делать мгновенные снимки и которые можно изготовлять промышленным способом.

Начало фотопромышленности.

Проекционный праксиноскоп Рейно.

1881. Путешествие Мэйбриджа в Европу.

Проецирование в Париже движущихся рисунков, копирующих серию фотографий.

1882. Первые опыты Марэ (Франция).

Фотографическое ружье (февраль) и «Хронофотография с неподвижной пластикой» (июль).

Основание фабрик Люмьеров в Лионе.

1882–1890. Хронофотографии Лонда (Франция), 1883; Аншютца (Германия), 1883–1890; Себерта (Франция), 1890; Верли (Англия), 1890 и т. д. Попытки производить съемки.

1884. Выпуск в продажу катушек пленок «Истмен — Кодак» на бумаге в Америке.

1886. Первые опыты Лепренса.

1887. Появление во Франции первых катушек Кодака (январь). Марэ начинает свои «опыты хронофотографии на пленке». Эдисон начинает работы по движущейся фотографии (к октябрю).

1888. Эдисон и Диксон получают первые удовлетворительные снимки с помощью своего «оптического фонографа».

20 октября — Марэ делает первые снимки своим пленочным хронофотографом. Опыты Лепренса. Съемка на пленку аппаратами с несколькими объективами.

1889. Пленочные аппараты Дорниторпа и Крофта (Англия): восемь изображений в секунду.

14 января — Рейно берет патент на свой оптический театр.

Лабораторные опыты Лепренса.

Съемки на целлулоидную ленту аппаратом с одним объективом. Проекция движущихся изображений. Май — Эдисон после окончательного усовершенствования перфорации заказывает Истмену пленку длиной в 50 футов.

Июнь — Фриз-Грин и Ивенс (Англия) берут патент на съемочный аппарат и на аппарат для проекции.

Сентябрь — Смерть Лепренса.

Октябрь — Завершение изготовления Эдисоном и Диксоном первой перфорированной пленки. Проекция в лаборатории.

1890. Июнь — Опыты публичных проекций движущихся фотографий, произведенные Фриз-Грином и Ивенсом на фотографическом конгрессе в Бате.

1891. Электротахископ Аншютца (Германия). Новая модель. Июль — Эдисон берет патент на кинетоскоп.

1892. Фоноскоп Демени. Проекции движущихся фотографий на диске. Кинематограф Леона Були.

28 октября — Первые сеансы оптического театра Эмиля Рейно в фантастическом кабинете музея Грэвен.

1893. Жюль Марэ производит лабораторные опыты проецирования фильма. Демени берет патент на хронофотограф с эксцентриком.

Фриз-Грин берет патент на проекционный аппарат.

15 февраля. — Частная демонстрация кинематографа Ле Роя.

1894. Февраль — март — Первые коммерческие фильмы, снятые Диксоном в Вест-Орэндже в студии под названием «Черная Мария».

14 апреля — Первая демонстрация кинетоскопов Эдисона в Нью-Йорке. Сентябрь — октябрь — Первые кинетоскопы прибывают в Европу. Открытие выставки кинетоскопов в Париже. Октябрь — Люмьер покупает кинетоскоп и пытается применить его для проецирования фильмов.

1895. 17 февраля — Первый патент на аппарат Люмьера.

22 февраля — Демонстрация аппарата Ле Роя в Клинтоне (Нью-Джерси).

2 марта — Первая закрытая демонстрация фильма Люмьера перед Обществом поощрение наук в Париже.

29 марта — Патент на биограф Роберта Поля (съемочный аппарат).

21 апреля — Первые представления паноптикона Латама. Проекции движущихся фотографий (Нью-Йорк).

10—12 июня — Закрытая демонстрация двух фильмов Люмьера на Фотографическом конгрессе в Лионе.

15 июля — Первый закрытый сеанс программы фильмов Люмьера в научном обществе в Париже.

Июль и сентябрь — Представления паноптикона Ле Роя Латама в Бостоне, Чикаго и Норфольке.

Сентябрь — Первые сеансы фантаскопа Дженкинса и Армата на Хлопковой ярмарке в Атланте.

1 ноября — Первые представления биоскопа Складановского в «Винтергартене» (Берлин). 10 ноября — Закрытые сеансы кинематографа Люмьера в Брюсселе.

16 ноября — Закрытые сеансы кинематографа в Сорбонне.

28 декабря — Первый публичный платный сеанс кинематографа Люмьера в «Гран кафе» (Париж).

1896. 17 февраля — Кинематограф Люмьера в «Эмпайр» в Лондоне.

25 февраля — Первые представления биоскопа Поля в Лондоне.

Март — Кинематограф в Германии, Швейцарии, Италии и др.

Апрель — Кинематограф в Испании, Австрии и т. д. Мельес покупает биоскоп Поля.

23 апреля — Первые представления в Нью-Йорке витаскопа Эдисона.

Апрель или май — Первый фильм Мельеса. Фильмы Патэ, Гомона, Жоли, Гримуэн-Сансона и др.

18 июня — Первые представления кинематографа в Нью-Йорке.

Июнь — Проекции «Поцелуя Мэй Ирвин» в Америке.

Июль — Кинематограф в России.

Август — Кинематограф в Сербии, Румынии, Швеции и т. д. «Вильгельм Телль». Фотосцены Рейно в музее Грэвен.

12 октября — Дебют американского биографа в Нью-Йорке.

Октябрь — Первый фильм с трюками Мельеса «Исчезновение дамы».

Пиру проецирует в «Кафе де Пари» фильмы, изображающие посещение царем Франции.

Ноябрь — «Туалет новобрачной», фильм Пиру и Леара с Луизой Вилли, сделанный по пантомиме.

Эдисон выпускает в продажу «проекционный кинетоскоп».

1897. Март — Мельес и Паулюс производят первые съемки при искусственном свете.

17 марта — Тильден и Ректор снимают матч Корбетт — Фитцсиммон на фильм длиной в 4 тыс. футов.

Мельес строит студию в Монтрэ.

Апрель — Мельес. Восстановленные события — «Резня на Крите» и т. д.

Первые фильмы Леара в сотрудничестве с братом Базилем.

Американский биограф в Лондоне.

Май — Пожар с человеческими жертвами на Благотворительном базаре (Париж).

Июнь — «Первая сигара». Фотосцена Рейно в музее Грэвен. Фильм с крупным планом актера Галипо.

Июнь — июль — «Страсти» Леара.

Сентябрь — Люмьер снимает «Страсти» в Ортице (Богемия).

Первые сеансы американского биографа в «Казино де Пари».

Попытка превратить театр Робер-Удэн в кинотеатр.

Октябрь — Фильмы Мельеса: «Лаборатория дьявола», «Заколдованная гостиница», «Фауст и Маргарита», «Восстание в Индии» и др.

Ноябрь — Стюарт Блэктон снимает фильм «Вор на крыше» (первый фильм фирмы «Вайтаграф»).

Холлемен подделывает «Страсти» Люмьера до появления этого последнего фильма в Америке.

БИБЛИОГРАФИЯ

Потонье. Истоки кинематографии.

Франческо Пасинетти. История кино.

ФИЛЬМОГРАФИЯ МЕЛЬЕСА

Мы находим необходимым в качестве приложения дать краткую фильмографию Жоржа Мельеса.

Некоторые списки фильмов, выпущенных фирмой «Стар», уже были опубликованы. Многие из них были составлены самим Мельесом. Однако точная хронология фильмов Мельеса имеется лишь в публикации Новерра, помещенной в «Новостях кинематографического искусства» в одной из статей, посвященных Мельесу[171]. Все остальные из опубликованных списков грешат неточностью хронологии, в особенности это можно сказать о списках Карла Венсана («История искусства кино» Брюссель, 1938) и Бесси и Ло Дюка («Маг Мельес», Париж, 1944).

Подлинный каталог Мельеса был составлен в хронологическом порядке. Вот почему мы и решили сохранить здесь его нумерацию — каждый номер в каталоге соответствует приблизительно двадцати метрам. Фильм, внесенный в каталог под пятью номерами, должен, следовательно, составлять около 100 метров.

Насколько нам известно, во Франции, на французском языке, не сохранилось полного каталога «Стар-фильма». Поэтому за основу нашей фильмографии мы принуждены были взять американский каталог фирмы, изданный в мае 1908 года и сохранившийся во Французской синематеке. Мы дополнили его сведениями объявлений «Стар-фильма», появлявшихся после 1908 года. Но нам еще не удалось удовлетворительно восполнить пробел между началом 1909 года и концом 1912 года. Даты фильмов этого периода остаются неуточненными, а период 1898–1906 годов мы принуждены были переводить с английского языка, поэтому некоторое количество названий не соответствует в точности подлинным французским названиям.

В заключение мы должны констатировать, что хотя произведенные нами уточнения и позволили восстановить хронологию каталога Мельеса, все же даваемую нами хронологию нельзя считать исчерпывающе точной. Так, например, фильм, отнесенный нами к концу 1903 года, мог в действительности откоситься к началу 1904 года, или наоборот. Но нам кажется, что мы добились точности в установлении последовательности выпуска фильмов Жоржа Мельеса.

1896

1. «Партия в карты» (апрель — май. Фильм этот, подобно многим другим фильмам Мельеса 1896 г., является имитацией фильма Люмьера).

2. «Сеанс фокусов» (первый «магический» фильм Мельеса. Пока без кинематографических трюков).

3. «Сильнее учителя» (первый урок велосипедной езды).

4. «Садовник, жгущий траву».

5. «Манеж деревянных лошадок».

6. «Поливальщик» (подражание одноименному фильму Люмьера).

7. «Прачки».

8. «Прибытие поезда в Венсенн».

9. «Тряпичник».

10. «Площадь оперы».

11. «Площадь французского театра».

12. «Маленький мошенник».

18. «Итальянский бульвар».

20. «Булонский лес».

22—23. «Спасение на реке».

26. «Страшная ночь» (первая удача Мельеса в комическом жанре).

37. «Скоростной рисовальщик» (М. Тьер).

48. «Свита царя в Версале» (первая хроника Мельеса, снятая в сентябре 1896 г.).

70. «Похищение дамы в театре Робер-Удэн» (первый трюковый фильм, снятый в октябре или ноябре 1896 г. Исчезновение достигалось еще перерывом в съемке, но не заменой).

78—80. «Дом дьявола» (75 метров. Один из первых игровых фильмов Мельеса).

1897

83—84. «Последний день карнавала».

89—91. «Поющий Паулюс» (первые съемки Мельеса при искусственном освещении).

97—98. «Карнавал».

Построена студия в Монтрэ (апрель или май).

103—110. «Эпизоды войны в Греции» (первая инсценировка подлинных событий).

105. «Последние патроны» (это название было дано фильму впоследствии, в 1898 г. В то время фильм считался эпизодом греко-турецкой войны).

110. «Морской бой в Греции» (первое употребление макетов).

112. «Между Калей Дувром» (комическая сценка, снятая в студии с применением подвижных декораций). 116. «Стрекоза и Муравей» (художественный сюжет со снеговым эффектом).

118—120. «Кабинет Мефистофеля» (75 метров).

122—123. «Заколдованная гостиница».

127. «В отдельном кабинете».

128. «Ванна парижанки» (в этих двух фильмах Мельес использует «секс апил»).

138. «Фауст и Маргарита» (по-видимому, первое применение Мельесом трюка с превращениями, открытом по его словам, на парижской площади Оперы).

140—141. «Дьявольская магия» (трансформации Жоржа Мельеса).

1898

143—146. «Крейсер «Мэн».

147. «Подводная экскурсия к «Мэн» (пловцы и живые рыбы).

150. «Морское сражение у Маниллы».

156. «Пигмалион и Галатея» (сцена с превращениями).

158. «Осуждение Фуста».

159. «Вильгельм Телль». «Клоуны» (комико-фантастические сцены).

160—162. «Сон астронома».

164. «Проклятая пещера» (фантастические сцены с живыми и неосязаемыми духами). (Мельес впервые употребляет многократную экспозицию.)

165. «Сон художника» (фантастические сцены).

167. «Человек с четырьмя головами, или Четыре навязчивые головы» (Мельес впервые употребляет съемку в каше и съемку на фоне черного бархата).

169. «Искушение святого Антония».

1899

173—174. «Похороны Феликса Фора» (23 февраля 1899 г.).

185—187. «Дьявол в монастыре» (первая значительная феерия Мельеса).

188. «Она» (по Хаггарду). «Огненная колонна».

199. «Зеркало Калиостро».

200. «Нептун и Амфитрита».

204. «Христос, идущий по водам» (комбинация двойной экспозиции и съемок каше).

206—217. «Дело Дрейфуса» (220 метров, первый большой фильм Мельеса, инсценировка событий, сентябрь 1889 г.).

219—224. «Золушка» (около 140 метров, первая большая феерия Мельеса, октябрь 1899 г.).

228—229. «Человек-протей».

232—233. «Панорама Сены» (Мельес впервые применяет панорамирование на открытом воздухе).

237—240. «Чудо брамина».

241. «Чудесное решето».

243. «Месть горе-повара».

244. «Неприятные приключения путешественника».

1900

262—263. «Человек-оркестр» (семь экспозиций в одном фильме).

264—275. «Жанна д'Арк» (271 метр, большая постановка в 20 картинах. 500 человек на экране, все в замечательных костюмах).

276—278. «Семь смертных грехов».

281—282. «Сон раджи, или Волшебный лес».

289—291. «Магическая книга».

298—305. «Рождественский сон» (феерия в 12 картинах).

307—308. «Коппелия, живая кукла».

312—313. «Невозможное раздевание» (сильно комическая.

Мельес впервые употребляет обратную съемку).

315. «Человек с колесиками в голове».

325—326. «Тихий дом».

327. «Китай против союзников».

323—333. «Брамин и бабочка».

334. «Букет фокусов, или Женщина с тремя головами».

1901

337—344. «Красная Шапочка» (около 520 метров, большая постановка на тему известной сказки, трюки и использование наплывов, 20 минут. — 20 картин).

359. «Беглецы из Шарантона».

361—370. «Синяя борода» (около 230 метров).

374—375. «Стрекоза».

382—383. «Человек с резиновой головой» (Мельес впервые употребляет съемку с движения).

384—385. «Гигантский черт» («Чудо Мадонны») (феерия с применением наездов и отъездов аппарата).

389—393. «Волшебное яйцо» (на черном фоне Мельес превращается в скелет).

394—396. «Крошечная танцовщица».

1902

397. «Извержение Мон-Пеле».

398. «Катастрофа с воздушным шаром «Мир».

399—411. «Путешествие на луну» (около 285 метров, десять необыкновенных и фантастических киносценариев в 30 картинах; сеанс длится около 16 минут; самая знаменитая из постановок Мельеса).

«Святой Эдуард VII» (вне каталога). Был снят в июне в Монтрэ по заказу «Варвик-филм».

415—416. «Человек-муха».

426—429. «Путешествие Гулливера».

430—443. «Робинзон Крузо».

1903

453—457. «Дьявольский кэк-уок».

462—464. «Волшебный колодец».

465—469. «Гостиница «Хороший отдых».

477—478. «Меломан» (одна из самых блестящих работ Мельеса. Семь экспозиций).

482-бис. «Путешествие на яхте» (первый нью-йоркский фильм Мельеса. 22 августа 1903 г.).

483—498. «Царство фей», (около 350 метров); около 20 минут, 32 картины. Наряду с «Путешествием на луну» — лучший фильм Мельеса.

514—516. «Волшебник Алькофрибас».

517—519. «Джек и Джим».

520—524. «Волшебный фонарь» (съемка с использованием белого фона).

525—526. «Сон балетмейстера», (эксцентрический танец в исполнении м-ль Зизи Папийон).

527—533. «Гибель Фауста» (около 170 метров. Фантастическая феерия в 15 живых картинах, навеянных знаменитой ораторией Гектора Берлиоза; б-ка Конгресса).

1904

560—561. «Бенвенутто Челлини, или Забавное бегство».

562—574. «Фауст» (показ длится 18 минут 20 картин; переложение для кино классической постановки знаменитой оперы Шарля Гуно; б-ка Конгресса).

598—602. «Забота богоматери о моряках».

(506–625. «Севильский цирюльник» (27 минут).

641—661. «Путешествие через невозможное» (25 минут).

662—664. «Вечный жид» (65 метров).

665—667. «Огненный каскад» (65 метров).

1905

668. «Грот с сюрпризами».

(369–677. «Рождественский ангел» (200 метров, в 7 картинах).

(373–679. «Живые карты».

680—682. «Король снайперов».

683—685. «Черный дьявол».

686—689. «Феникс, или Хрустальная шкатулка».

690—692. «Менуэт лилипутов».

693—695. «Опыт месмеризма».

696—698. «Художник-мазила и дьявольская картина».

705—726. «Дворец тысячи и одной ночи» (470 метров).

727—731. «Безумный композитор».

732—737. «Лондонский Тауер».

740—749. «Путешествие на автомобиле из Парижа в Монте-Карло за два часа» (снят в 1904 г. для ревю в Фоли-Бержер, написанном Виктором де Коттэн; 220 метров).

750—752. «Таинственный остров».

753—755. «Неожиданный фейерверк».

756—775. «Сон Рипа» (22 минуты).

770—779. «Кошмар рыбака, или Несчастья полисмена».

780—783. «Современное спасение жизни».

784—785. «Рай шулеров».

1906

791—806. «Жак-трубочист» (около 333 метров, около 20 минут).

807—809. «Профессор До-ми-соль-до».

824—838. «Поджигатели» (большая реалистическая драма; 20 минут; известен также под названием «История одного преступления».

849—865. «400 фокусов дьявола» (22 минуты, 350 метров).

871—873. «Растак Уэр Родригез и Папанагуаз».

874—876. «Алхимик Парафар агамус, или Дьявольская реторта».

877—887. «Фея Карабосс, или Роковой кинжал» (15 минут, 275 метров).

888—905. «Робэр Макэр и Бертран» (22 минуты, 350 метров).

1907

906—908. «Фантастическая карикатура».

909—911. «Душ из кипятка».

912—924. «20 000 лье под водой, или Кошмар рыбака» (18 минут, 310 метров).

925—928. «Сыры — автомобили».

929—935. «Свадьба Виктуара».

936—950. «Туннель под Ламаншем, или Франко-английский кошмар» (20 минут, 333 метра).

951—955. «Новая смертная казнь».

956—960. «Белая горячка, или Конец одного алкоголика».

961—968. «Затемнение солнца при полнолунии» (большая фантазия-бурлеск в 25 картинах).

969—973. «Дьявольский кэк-уок».

974—979. «Траурный марш Шопена» (фантазия-бурлеск).

980—987. «Гамлет, принц Датский».

988—994. «Бернар-кузнец, или Чудо».

995—999. «Шекспир пишет Юлия Цезаря».

1000–1004. «Бедный Джон, или Приключения любители виски».

1014–1017. «Али-Пачкун и Али-Буф в масле».

1018–1022. «Образцовая пекарня».

1908

1023–1029. «Жемчужина среди служанок».

1030–1034. «Фантастический тамбурин» (фантастические кусы).

1035–1039. «Кухня».

1040–1043. «Франсуа I и Трибуле» (по драме Виктора Гюго «Король забавляется»).

1044–1049. «Бог покровительствует пьяным».

1050–1065. «История цивилизации» (11 картин, 333 метра).

1066–1068. «Живые факелы Юстиниана».

1069–1072. «Гений огня».

1073–1080. «Почему этот актер опоздал».

1081–1085. «Сон курильщика опиума».

1086–1090. «Карнавальная ночь».

1091–1095. «Электрофотография на расстоянии».

1096–1101. «Прорицательница из Фив».

1102–1103. «Парикмахерская».

1104–1108. «Недоразумение».

1109–1113. «Брак по расчету и брак по любви».

1114–1115. «Католический праздник столетия».

1116–1123. «По одежде не судят, или Фабрикант фальшивых бриллиантов».

1124–1131. «Наказанное любопытство, или Преступление на улице Шерш-Миди в 2 часа дня».

1132–1145. «Новый повелитель деревни».

1146–1158. «Скупец».

1159–1165. «Совет Пипле, или Путешествие на ярмарку». 1166–1172. «Змея с Лунной улицы».

1173–1175. «Великосветский портной».

1176–1185. «Люлли, или Разбитая скрипка» (анекдот из эпохи Людовика XIV в 4 картинах с балетом).

1186–1189. «Тартарен из Тараскона» (по мотивам Альфонса Доде).

1191–1198. «Соперники в любви» (большая драматическая история из каталонской жизни).

«Рейд Париж — Нью-Йорк на автомобиле» (15 картин, 26 сцен).

«Анаик, или Баларре».

«Сказка бабушки и сон ребенка» (большая художественная феерия, известная также под названием «В краю игрушек»). «Слишком старый!»

«Пошардиана, или Разбуженный мечтатель».

«Волшебный фонтан».

«Чудесная паутина».

«Фея Либелюлла, или Волшебное озеро».

«Дух колоколов, или Праздник звонаря».

«Половина польки».

«Фармацевтические галлюцинации, или Фокусы аптекаря». «Добрая пастушка и злая принцесса».

«Живая кукла» (большая художественная феерия).

«Факир из Сингапура».

«Суд полевого сторожа».

1909–1910[172]

«Фантастические иллюзии» (частное собрание, Париж).

«Дьявольский постоялец».

«Фантастическая гидротерапия» (Французская синематека, Париж).

«Чудесная джига».

«Мушкетер королевы».

«Фантастическая бабочка».

«Если бы я был королем».

«Человек с миллионом изобретений».

«Галатея» (комическая опера).

«Секрет врача».

1911 (ноябрь)

(Фильмы фирмы «Стар» в дальнейшем выпускались «Патэ»).

«Галлюцинации барона Мюнхгаузена» (235 метров).

1912

«На покорение полюса» (650 метров).

«Золушка, или Таинственная туфелька» (615 метров, новый вариант ранней феерии Мельеса).

1913

«Кавалер снегов» (400 метров).

«Путешествие семейства Бурришон» (415 метров, переложение знаменитой комедии Лабиша «Путешествие г-на Перришона»; выпущен «Патэ» 5 мая 1913 г.; по-видимому, последний фильм Мельеса).

Каталог Мельеса насчитывал от 1500–1800 номеров, причем каждый номер, как мы уже говорили, соответствовал не фильму, а 20 метрам пленки.

Отсюда видно, насколько преувеличено многократно повторяемое утверждение, что Мельес поставил 4000 фильмов. Полное собрание его сочинений не превышает 450–500 фильмов за 18 лет, и только около 20 фильмов превышают 300 метров — размер одной катушки пленки.

ГЛАВНЫЕ ФИЛЬМЫ В ПЕРИОД 1897–1908 ГОДОВ

1897

Франция

Компания «Люмьер» — «Страсти» (220 метров).

«День рождения королевы Виктории».

«Феликс Фор в России».

«Фауст».

«Последние патроны».

«Убийство герцога Гиза».

«Исторические сцены и комические сценки».

Леар — «Страдание Христа».

«Рассеянный лектор», «Заснувший кучер» и другие комические сценки. «Идиллия на берегу Марны».

Мельес — «Поющий Паулюс» (искусственное освещение, март).

Постройка студий в Монтрэ (весна).

«Фауст и Маргарита».

«Последние патроны».

«Взятие Турнавоса» (первая инсценировка хроники).

«Морской бой в Греции» (макет).

Патэ — «Смертная казнь в Берлине».

«В спальне Иветты и Пьерезы».

«Дезабилье натурщицы».

«Пожарный и служанка».

«Святой Антоний Падуанский».

(Май — пожар на Благотворительном базаре).

Великобритания

Уильям Поль — «Ухаживание солдата» (комическая постановка).

Уильямсон — «Клоун-парикмахер» (трюк).

Дж.-А. Смит — «Первые планеры».

У. Хаггар — «Крестное знамение».

(Урбан обосновывается в Лондоне и основывает для Мэгуайра и Баукуса фирму «Варвик».)

США

Тильден и Ректор — «Матч Корбетт — Фитцсиммонс».

Байограф — «Битва подушками» и др.

«Шляпа в театре».

«День рождения Виктории».

Эдисон — «Бар в Криппль Крике».

Любин — «Лошадь, жующая сено».

Вайтаграф — «Вор на крыше» (Стюарт Блэктон).

(7 декабря Эдисон открывает «войну патентов». 28 июля Лафон, директор фирмы «Люмьер», покидает Нью-Йорк.)

Испания

Фруттуозо — «Доротея».

Жалабер.

1898

Франция

Мельес — «Крейсер Мэн».

«Проклятая пещера» (первые многократные экспозиции).

«Четыре надоедливые головы» (несколько экспозиций, каше).

«Приключения Вильгельма Телля».

«Луна на расстоянии метра».

«Пигмалион и Галатея».

Фирма «Люмьер» — «Синяя борода».

Жанровые и комические сценки.

(Люмьер отпускает почти всех своих операторов и перестает регулярно выпускать фильмы.)

Гомон — «Жизнь Христа» 220 метров. (Возможно, перепечатка фильма Леара.)

Патэ — «Бегство по крышам».

Великобритания

Дж. А. Смит — «Корсиканские братья» (первые многократные экспозиции).

«Фотография призрака» (то же).

«Золушка».

«Фауст».

Уильям Поль — «Наша новая служанка».

«Пойдем со мной».

«Дезертир».

США

Холлемен — «Страсти» (поставлены Винсентом и Пали в конце 1897 г.).

Спур — «Морской бой у Кубы» (макеты Эмета).

Вайтаграф — «Спуск испанского флага».

Эдисон — «Бар в Криппль-Крике».

Инсценировка событий войны на Кубе.

Любин — «Страсти».

(13 мая — Эдисон нападает на «Байограф».)

Дания

Эффель — «Королевская фамилия».

Голландия

Андерсен — «Королевская фамилия».

Чехословакия

Малостранский — «Свидание на мельнице», «Укравший сосиски», «Наклейщик афиш» и др, комические сценки, снятые на натуре.

1899

Франция

Мельес — «Дело Дрейфуса» (240 метров).

«Золушка» (120 метров).

«Дьявол в монастыре».

«Нептун и Амфитрита».

«Христос, идущий по водам».

«Вид Сены» (с применением панорамной съемки).

Гомон — «Проделки телячьей головы» (Алиса Ги).

«Опасности алкоголизма».

«Деньги Лапэна».

Патэ — «Дело Дрейфуса». (Первый вариант с Лизертом, 120 метров.)

«Последний патрон».

«Красавица и чудовище».

«Немой меломан» (с Зекка, говорящий фильм.

Зекка еще не ставит фильмы).

Великобритания

Хепуорт (основал свою фирму, уйдя из «Варвик»).

«Скорый поезд», «Конкурс макарон», «Кокни на лодках», (комические сценки).

«Английский солдат вырывает знамя у бура».

Уильямсон — «Регата на Хэнли».

«Стирка трубочиста».

Крикс и Мартин — «Мария Мартин, или Убийство в Ред-Берне».

(Строится первая студия Уильяма Поля.)

США

Байограф — «Матч Джеффрис — Шарки» (снято при искусственном освещении).

Лаури Диксон снимает войну в Трансваале.

1900

Франция

Мельес — «Жанна д'Арк» (270 метров).

«Человек-оркестр» (многократные экспозиции).

«Рождественский сон».

«Семь смертных грехов».

«Брамин и бабочка».

«Волшебная книга».

«Виды парижской выставки» (1900 г.)

Патэ — «Аладин» (230 метров).

«Мальчик с пальчик».

«Война в Трансваале».

«Брак по расчету» (115 метров).

Гомон — «Подъем на Монблан» (документальный фильм).

Фирма Люмьеров — Проекция на большой экран (Галлерея машин Парижской выставки).

Морис — Говорящие фильмы на выставке с участием Сары Бернар, Габриэль Режан, Коклена и др. Синеорама Гримуэн Сансона.

Великобритания

Уильямсон — «Нападение на миссию в Китае».

Дж. А. Смит — «Маленький доктор» (первый монтаж с крупными планами).

«Лупа бабушки».

«Наконец, этот проклятый зуб!»

«Что видно в телескоп».

Уильям Поль — «Магический меч» («Тайна средневековья»).

«Необыкновенное раздевание».

«Жизнь в армии».

США

Эдисон — Серии «Керри Нейшн», «Счастливчик-Хулиган», «Джонс-Деревенщина» и т. д.

«Война в Трансваале» (инсценирован Джемсом Уайт и Чарлзом Джоли).

1901

Франция

Мельес — «Синяя борода» (230 метров).

«Красная Шапочка» (160 метров).

«Человек с резиновой головой».

«Беглецы из Шарантона».

«Магическое яйцо».

«Крошечная танцовщица».

Патэ — (Постройка студии в Венсенне. Первые большие фильмы Зекка).

«История одного преступления».

«Семь замков дьявола».

«Освоение воздуха».

«Камо грядеши?»

«Чудо-ребенок».

«Убийство Мак-Кинли».

«Буря в спальне».

«Идиллия в туннеле».

Великобритания

Уильямсон — «Большой глоток».

«Держи вора!»

«Невозможное раздевание».

«Пожар!»

«Рай тружеников».

Дж. А. Смит — (построил студию в Сентаттс-Уэл-гарлен).

«Злоключения Мэри-Анны».

«Мышь в школе изящных искусств».

Уильям Поль — «Ора про нобис» («Живая песня»).

«Антикварная лавка с привидениями».

«Крюгер мечтает об империи».

Хепуорт — «Кошмар обжоры».

«Британский флот».

США

(Портер работает оператором у Эдисона.)

Байограф — Небольшие хроники для мюзик-холлов. Галантные фильмы для мутоскопов.

1902

Франция

Мельес — «Путешествие на луну».

«Путшествие Гулливера».

«Робинзон Крузо».

«Коронация Эдуарда VII».

«Извержение вулкана Монпеле».

Патэ — «Страсти». (Первые сцены Зекка и Нснге.)

«Жертвы алкоголизма» (Зекка).

«Чудесная курица» (Зекка).

«Катастрофа на Мартинике» (Зекка).

«Убийство герцога Гиза».

«Любовь на всех этажах».

«Самсон и Дали л а».

Гомон — «Предсказательница первого класса, или Капустная Фея».

Великобритания

Дж. А. Смит — «Детские песенки».

Уильямсон — «Девочка со спичками».

«Возвращение солдата».

«Солдат запаса» (до и после войны).

Уильям Поль — «Последние дни Помпей».

«Судьба игрока».

«Вильгельм Телль».

«Художник и цветочница».

Хепуорт — «Вечный пинг-понг».

«Призыв к оружию».

«Бесславный мир».

США

Эдисон — «Жизнь американского пожарного» (Портер).

«Дорога антрацита» (Портер).

Вайтаграф — «Джентльмен из Франции» (Кирлем Велью).

Япония

Появление первых японских фильмов.

1903

Франция

Мельес — «Царство фей».

«Меломан».

«Дьявольский кэк-уок».

«Осуждение Фауста».

Патэ — Продолжение «Страстей».

«Дон-Кихот», «Кот в сапогах» (Нонге).

«Жизнь игрока» (Зекка).

«Кровавая расправа с царской фамилией в Сербии».

Комические фильмы Зекка, Нонге и др.

Гомон — «Фокусник наоборот».

«Ускоренное позирование».

Великобритания

Дж.-А. Смит — «Сон Доротти».

Шеффилд и Ко. — «Ограбление почтовой кареты» (июнь и июль Моттершоу).

Моттершоу — «Жизнь Чарльза Писа».

«Наглый грабеж среди бела дня».

Уильям Поль — «Путешествие в Арктику».

Хепуорт — «Алиса в стране чудес».

Гомон и Ко — «Браконьеры».

«Помощь утопающим».

Урбан — «Невидимый мир» (Мартин Дункан).

Фильм об альпинизме (Ормесон Смит).

«Гайавата».

Варвик — «Дурбар в Дели».

Крикс и Мартин — Фильмы с погонями.

США

Эдисон — «Хижина дяди Тома» (Портер).

«Большое ограбление поезда» (Портер).

Испания

Сегундо Шомон — «Красавцы из парка».

1904

Франция

Мельес — «Путешествие через невозможное».

«Севильский цирюльник».

«Фауст».

«Вечный жид».

Патэ — (Постройка студии в Монтрэ.)

Продолжение «Страстей».

«Русско-японская война» (Нонге).

«История одной любви» (Лоран Хейлброн).

«Стачка».

«Ослиная кожа», «Христофор Колумб».

«Превращение короля Пик», «Чемодан Барнума» (Вель).

Гомон — «Наши добрые студенты», «Ночной Париж», «Украденная цыганами», «Убийство на улице Темпль», «Маленькие вредители зеленых насаждений» (Анри Гале).

«Убийство лионского курьера».

Великобритания

Уильям Поль — «Автомобилист».

Хепуорт — «Воровской притон».

«Невинно осужденный» (драма с крупными планами).

Гомон — «Легенда о пропавшей».

«Возвращение на путь добра».

«Выставка в Гризу».

«Личное или Свидание по объявлению».

Уильямсон — «Когда ты далеко?»

США

Эдисон — «Большое ограбление банка», «Поимка грабителей, ограбивших Иеггский банк» (Портер).

Байограф — «Личное» (Мак-Кэтчен).

Любин — «Ночное ограбление банка».

Япония

(Постройка первой студии.)

Китай

(Первый фильм, снятый в Шанхае Рамосом.)

1905

Франция

Мельес — «Рождественский ангел».

«Дворец тысячи и одной ночи».

«Путешествие Париж — Монте-Карло».

«Сон Рипа».

Патэ — Продолжение «Страстей».

«В черной стране» (Зекка).

«Парижские апаши», «Купание», «Вендетта», «Алкоголизм порождает туберкулез», «Пожарная команда».

«Маленькие бродяги».

«Десять жен на одного мужа».

«Первый выход в свет» (Макс Линдер).

«Тото — плохой повар».

«Похититель велосипеда» (Эзе).

«Мальчик с пальчик», «Курица, несущая золотые яйца».

«Мечта о луне» (Вель и Зекка).

«Потемкин» (Нонге).

Гомон — (Постройка студии в Бютт-Шомон.)

«Эсмеральда».

«Реабилитация».

«Робер Макэр».

«Свадьба на озере Сан-Фарго».

Великобритания

Хепуорт — «Спасенная Ровером»,

«Смерть Нельсона».

Гомон — «Дочь кузнеца», «Бегающие штаны»,

«Надоедливый ребенок».

Уильям Поль — «Доведенные до анархии».

У. Хаггар — «Ловцы лососей».

США

Эдисон — «Мелкое ограбление поезда», «Дочь мельника», «Трагедия на реке», «Белый колпак» (Портер).

Вайтаграф — «Раффльс, джентльмен-взломщик».

(Начало распространения «никель-одеонов».)

Италия

Чинес — «Разграбление Рима» (Филотео Альберини).

1906

Франция

Мельес — «400 проделок дьявола».

«Жак-трубочист».

«Пожарные».

«Робер Макэр и Бертран».

«20 000 лье под водой».

Патэ — Новый вариант «Страстей».

«Кругосветное путешествие полицейского».

«Путешествие вокруг звезды» (Гастон Вель).

«Льготный билет», «Дезертир», «Собаки-контрабандисты» (Андрэ Эзе).

«Дочь звонаря». «Закон прощения», «Сын дьявола», «Где мой лорнет?» (Лепин).

«Невидимые», «Драма в Венеции», «Аладин», «Мужчина, преследующий женщин», «Буаро переезжает»

(А. Дид), «Повешенный» (Макс Линдер).

«Нигилист».

Гомон — «Сон курильщика опиума» (Жассэ).

«Жизнь Христа» (Жассэ).

(Начало деятельности Фейада).

Ралей и Роберт — «От мыса Доброй Надежды до Капри».

Великобритания

Хепуорт — «Нашествие чужеземцев».

Уильям Поль — «Видения курильщика опиума».

Кларендон — «Украденная невеста».

«Украденный кошелек».

США

(Новые студии Эдисона, Вайтаграфа, Байографа.)

«Эдисон» — «Бывший каторжник», «Клептоманка»,

«Сон лакомки», «Ночь перед Рождеством» (Портер).

Вайтаграф — «Забавные выражения смешного лица».

«Магическое перо (движущиеся рисунки Дж. Стюарта Блэктона).

Италия

Чинес — «Влюбленный Пьеро» (Филотео Альберини), «Путешествие на звезду» (Вель).

Амброзио — «Дьявольская кавалерия».

Дания

(Основание Оле Ольсеном фирмы «Нордиск».)

1907

Франция

Мельес — «Туннель под Ламаншем».

«Гамлет».

«История цивилизации».

Патэ — (Прекращает продажу фильмов и уступает эксплуатацию членам монополии «Патэ».)

«Буаро-подмастерье» (Андре Дид).

«Первые шаги на льду» (Макс Линдер).

«Легенда о Полишинеле» (Зекка).

«Фауст».

«Мсье и мадам ищут няню».

«Любовь несчастного» (Нонге).

Гомон — «Состязание тещ».

«Да здравствует саботаж!»

«Намагниченный человек» (Фейад).

(Жассэ снимает в Марселе с Жоржем Ато.)

США

Эдисон — «Спасение из орлиного гнезда» (Портер, сценарий Гриффита).

«Семь веков».

Эссеней — «Одиннадцатый час».

Вайтаграф — «Гостиница с привидениями».

«Сцены из действительной жизни».

«Забавный сон» по Марку Твену.

Байограф — «Старый Исаак-ростовщик» (Марвин, сценарий Гриффита).

(Декабрь. Основание первого треста Эдисона без «Байографа».)

Италия

Амброзио — «Марк Лициний».

«Волшебная палочка».

«Эльзасская вендетта».

Итала — «Влюбленная на день»,

«Граф Уголино».

Германия Месстер — «Фарфор Майснера» (Фридрих Портен).

Дания

Нордиск — Виго Ларсен, «Охота на львов», «Дама с камелиями» (с участием О. Альструп, Г. Лунд, Л. Олсен и др.), «Торговля белыми рабынями».

1908

Франция

Художественный фильм — «Убийство герцога Гиза» (Ле Баржи и Кальмет).

Патэ — «Человек в белых перчатках» (Капеллани). «Западня».

«Мужчина, преследующий женщин»,

(Начало выступлений Принна Ригадена.)

«Живые афиши».

Первые серии с Максом Линдером.

«Социализм и нигилизм».

(18 декабря. Основание треста «Эдисон — Байограф».)

Гомон — «Драма у фантошей» (движущиеся рисунки Коля). Эклер — «Ник Картер», «Рафл Билл», «Корсиканец» (Жассэ). Мельес — «Скупой», «Фея-Либелюлла», «Рейд Париж — Нью-Йорк в автомобиле».

США

Байограф — «Приключения Долли» (первый фильм Гриффита), «Песня рубашки», «Укрощение строптивой», «Из любви к золоту», «Много лет спустя», серия «Джонсы» (Гриффит).

Вайтаграф — Сцены из действительной жизни (серия): «Саломея», «Ричард III», «Ромео и Джульетта»,

«Макбет» и т. д. (Стюарт Блэктон).

Эдисон — «Нерон и пожар в Риме».

Калем — «Бен Гур» (Сидни Олькотт).

Эссеней — Начало серии с Брончо Билли.

Селиг — «Граф Монте-Кристо» (Фрэнсис Боггс).

Италия

Амброзио — «Последние дни Помпей».

«Роман Чиокары».

Итала — «Джордано Бруно», «Лючиа де Кастелямаре», «Герои Вальми».

Чинес — «Три мушкетера», «Гамлет», «Соперница» и т. д. Паскуали — «Два сержанта».

Россия

Дранков — «Стенька Разин» (Ромашков).

Чехословакия

«Пять чувств человека» (с Изефом Швабом Малостранским).

Польша

«Антон первый раз в Варшаве» (с Антоном Фертнером).

Финляндия

«Тайные самогонщики».

Алфавитный указатель имен

Алфавитный указатель фильмов

Алфавитный указатель кинофирм

были удалены, поскольку теряют смысл в данном формате (fb2)

Примечания

1

Rene Jeanne et Charles Ford, Histoire encyclopédique du cinéma, vol. II, p. 287–288.

2

Там же, стр. 290.

3

Там же, стр. 297.

4

Там же, стр. 302.

5

Очевидно, речь идет о фильме Висковского «Кровавое воскресенье»

6

Rene Jeanne et Charles Ford, Histoire encyclopédique du cinéma, vol. II, p. 298.

7

Rene Jeanne et Charles Ford, Histoire encyclopédique du cinéma, vol. II, p. 480.

8

Там же, стр. 293.

9

Там же, стр. 303.

10

Там же, стр. 293.

11

Там же, стр. 297.

12

Там же, стр. 291.

13

Там же, сто. 315.

14

Там же, стр. 317.

15

Там же.

16

Итальянский журналист, работающий во Франции.

17

Lo Duca, Histoire du cinéma, Paris, 1931, p. 59.

18

Там же, стр. 47.

19

Там же, стр. 72.

20

Там же, стр. 73.

21

Там же, стр. 88.

22

Lo Duса, Histoire du cinéma, Paris, 1951, p. 117.

23

Плато родился в Брюсселе 14 октября 1801 г. С 1822 г. стал заниматься наукой. В 1829 г. — он доктор наук в Льеже. Член многих академий: бельгийских, французских, немецких, английских, голландских и пр. Ослеп в 1842 г., но продолжал быть профессором Гентского университета. В 1883 г. умер.

24

Еще ок. 1680 г. Ньютон попробовал произвести эксперимент, подобный опыту Плато. Знаменитый английский физик смотрел правым глазом на отражение солнца в зеркале. После этого он был принужден три дня провести в темной комнате и поправился только через несколько недель. Мы полагаем, что Плато не знал об этом случае, когда предпринял свой опыт, ибо письмо Ньютона к философу Локку, в котором он описывает свои страдания, было опубликовано только в 1830 г.

25

Инженер Дюссо около 1900 г. создал «кинематограф Для слепых», фенакистископ в рельефе, основанный на сохранении ощущения предмета. Говорят, что в современных сверхскоростных пулеметах звук выстрела кажется непрерывным. Так что всем нашим чувствам свойственно сохранение впечатления.

26

Цитируется Марэ.

27

«Диссертация о некоторых особенностях впечатлений и т. д.». Защита диссертации происходила в Льеже в мае 1832 г. (см. «Стробоскопические явления. Сборник основных работ». Спб., 1911, стр. 44–48 и 57–86). — Прим. ред.

28

Сообщение это напечатано в «Филозофикаль Трансаксьон» (1825) под названием: «Optical Deception in the appearance of the spokes of a wheel seen through vertical apertures«. Питер Марк Роджет (1779–1869) начал свою деятельность в качестве медика, практикуя в Эдинбурге, потом в Манчестере. Бывая в индустриальных и коммерческих кругах, он познакомился с экономистом Иеремией Бентамом. После того как он написал труды о туберкулезе и психологии животных, он переехал в Лондон и стал интересоваться исключительно математикой. Член Королевского общества с 1815 г., с 1827 по 1819 г. он становится его секретарем, сменив на этом посту Джона Гершелла. Он опубликовал после 1830 г. труды по электричеству, потом знаменитый «Thésaurus» и примечательные исследования о шахматах.

29

Чарлз Уитстон (1862–1875) изобрел в 1834 г. в сотрудничестве с В. Фотержиль Коксом электрический телеграф с намагниченной иголкой. Его именем назван «мост Уитстона», который служит для измерения электрического сопротивления. Ему мы обязаны появлением стереоскопа (1831), говорящей машины (1834), первым исчислением скорости электрического тока (1835), созданием реостата, буквопечатающего телеграфа (1863), системы стенографии и т. д. Это именно Уитстон в 1838 г, установил первую французскую телеграфную линию на железной дороге Париж — Сен-Жермен.

30

Фарадей (1791–1867), сын каменщика, был мелким служащим, пока его не встретил физик Дэви. В 1820 г. Фарадей начал свои изыскания по электромагнетизму, которые послужили основой для создания электроиндустрии. В 1823 г. он обратил в жидкость газ соляной кислоты и опубликовал результаты этого опыта в форме письма к доктору Пари. В 1825 г. он открыл бензол. В 1825–1832 гг. продолжал работы по оптике в содружестве с Джоном Гершеллом. В 1832 г. он изобрел «машину Фарадея» — первую электрическую машину.

31

Савар родился в Мезьере, умер в Париже в 1841 г., член Академии наук, работал в качестве врача сперва в Меце, потом в Париже, специализировался по вопросам акустики. «Колесо Савара» — аппарат, служащий для подсчета количества вибраций звука. Савар был преемником Ампера на кафедре в Коллеж де Франс. Цитируемые нами работы были опубликованы в «Анналах физики и химии» за 1833 г.

32

Плато. Из дополнения к книге «Traité de la lumière, par Sir J. F. W. Herschel». (См. «Стробоскопические явления», Спб., 1911, стр. 40). — Прим. pед.

33

«Заметки о свете» Джона Гершелла, Париж, 1833, приложение, составленное Плато, Келето и т. д.

34

Цитируем Марэ «Графические методы» (1878) по книге Эрнста Маха. [Mach. Optisch-akustische Yersuche. Prag, 1873.]

35

См. Жозеф Плато, О феноменальных изменениях цвета, «Анналы химии и физики», 1833.

36

Джон Гершелл (1792–1871), сын знаменитого астронома, стал сам астрономом и физиком, начиная с 1813 г. сотрудничал с Беббеджем в многочисленных работах по электричеству. Избранный членом Королевского общества, он был его секретарем с 1824 по 1827 г.

37

Фиттон (1780–1862), медик, геолог и астроном. Он добился избрания Джона Гершелла в Королевское общество, возглавив кампанию против другого кандидата, герцога де Суссекса.

38

Пари (1785–1856), знаменитый лондонский медик, друг Гемфри Дэви, жизнь которого он описал. Автор многих медицинских трудов.

39

«Диссертация о некоторых свойствах и т. д.», 1829.

40

См. высказывания по этому поводу Брюстера в «Оптике» Мариона (1852).

41

«Диссертация о некоторых свойствах и т. д.», 1829.

42

Слово происходит от греческих слов: phenax — обманщик и scopein — изучать, смотреть.

43

Эта подробность по Потонье, у которого мы ее заимствовали, была установлена Фостером в его труде «Living Pictures» и извлечена им из «Poggendorf Annalen», где Плато правдоподобно изложил ее, устанавливая свое первенство перед Стампфером.

44

«Я не имею никакого отношения к изготовлению фенакистископов, — писал он, — но по моим рисункам и указаниям в Лондоне делают несравненно более совершенный прибор, называвшийся раньше фантасмоскопом, а теперь фантаскопом» («Стробоскопические явления», Спб., 1911, стр. 48). — Прим. ред.

45

От греческого strobos — вихрь, и scopein — изучать, наблюдать.

46

Т. ХХХШ (по Потонье).

47

Это улучшение, которое непосредственно вытекало из опытов Плато, произведенных им в 1828 г., получило распространение только во времена Второй империи. Бодлер, который подробно описывает фенакистископ в «нравственном значении игрушки» (1853), показывает, что применение зеркала тогда было еще повсеместным.

48

Хорнер (1786–1837), сын бедного бристольского пастора, руководил частной школой в Бате. Будучи математиком, он создал теорию решения уравнений со многими неизвестными. Эта теория носит его имя.

49

Зоотроп, от греческого zoon — животное и tropos — вращение, по-американски произносят зоотроп. Хорнер в действительности назвал свой аппарат «дедалеум» — «в память предания, по которому Дедал, знаменитый архитектор древности, создал будто бы движущиеся картины людей и животных». Аппарат Хорнера назывался также «магическим барабаном», «колесом жизни» и «колесом дьявола». Он делал возможными чудеса, «которые могла наблюдать многочисленная гублика». Было сконструировано много вариантов этого аппарата, и в некоторые из них были поставлены статуэтки, чем осуществлялось «рельефное кино». В 1860 г. Дезвинь окрестил зоотропом один из подобных аппаратов. Это же название было выбрано в апреле 1867 г. для аналогичного аппарата, изобретенного американцем Уильямом Е. Линкольном, аппарат которого был очень молен в Америке. Успех аппарата Линкольна закрепил наименование «зоотроп» для всех аппаратов подобного вида.

50

Том X.

51

Стереоскоп, который, как известно, дает иллюзию пространства, пожалуй, предвидели уже некоторые изобретатели XVIII в. Он был изобретен в 1838 г. англичанином Уитстоном, который использовал для него геометрические фигуры. В 1844 г. его соотечественник Брюстер усовершенствовал аппарат и заказал его изготовление для продажи оптику Дюбоску в Париже. Дюбоску первому пришла идея употребить вместо геометрических фигур фотографию, что и создало успех стереоскопу после того, как он был выпущен в свет на Универсальной выставке в Лондоне в 1851 г.

52

Ж. Потонье, Истоки кинематографа, Париж, 1928 (Georges Potonniée, Les Origines du cinématographe, Paris, 1928).

53

Майер и Пирсон, Фотография. История ее открытия, Париж, 1862 (Мауег et Pierson, La Photographie. Histoire de la découverte, Paris, 1862). Авторы предвидели будущее, когда писали эти строки. Мгновенные снимки в то время могли зафиксировать пароход в движении, но не могли воспроизвести «лошадь, пожирающую пространство».

54

Фотографы были среди первых партий золотоискателей, но это были не репортеры. «Несколько времени спустя после того, как золотая лихорадка потрясла Сакраменто, ателье фотографа возникло среди приисков, и немногие золотоискатели могли отказаться от желания отдать часть золотого песка, с таким трудом вырванного из недр земли, чтобы получить взамен свой портрет» (Майер и Пирсон). Первые репортажи были сделаны после 1860 г., во время Крымской войны и войны за независимость (Брэди в США). Палатки, повозки с лабораториями, специальные кабины позволяли работать вне мастерских, но за счет колоссальных трудностей и неудобств. Прародителем фоторепортажа был, несомненно, Тиссон, который в 1844 г. сделал репортаж, изображающий в дагерротипах южноамериканское племя ботокудов.

55

Теперь Пало Альто — местонахождение Стэнфордского университета.

56

Марэ, Движение, 1894 (Маrеу, Le Mouvement, 1894).

57

«Графический метод», 1878.

58

«Отчеты Академии наук», 30 апреля 1882 г. («Comptes rendus de l’Académiedes Sciences», 30 avril 1882).

59

«Отчеты Академии наук» («Comptes rendus de l'Асаdémie des Sciences», 30 avril 1882).

60

Демени получил к 1890 г. прекрасные фото фехтовальщика и боксера.

61

См. Эрнст. Мах, Стробоскопический метод, сб. «Стробоскопические явления», 1911, стр. 111–133. — Прим. ред.

62

Если посмотреть в фенакистископе или на экране серию фотографий Майбриджа, то окажется, что лошади скачут на месте, а фон движется. Этот дефект — следствие различных положений серии аппаратов. Кажется, что aппapaт движется одновременно с животными и с той же скоростью, что они. При съемке одним объективом этот дефект устраняется.

63

«Отчеты о выставке 1900 г.» («Rapports de l'Exposition de 1900»). Согласно данным, содержащимся в «Ля Натюр» от октября 1885 г., в этом году было продано по 5— в тыс. дюжин броможелатиновых пластинок в лень в Париже, Лондоне и Брюсселе. За весь год было продано на 12 млн. франков 50 млн. дюжин.

64

«Бюллетень Французского фотографического общества», февраль 1887 г. («Bulletin de la Société Française de Photographie», février 1887).

65

Это изобретение, купленное Джоном Гульдом, позволило США за 35 лет сэкономить 20 млн. долларов.

66

Американские патенты действительны ровно 17 лет.

67

АЭГ и «Сименс — Шуккерт» постепенно перешли от вражды к сотрудничеству, как это произошло и с «Вестерн» и «Дженерал электрик».

68

Примитивный фонограф 1877 г. Эдисон усовершенствовал на основе купленного им патента на «графофон» Сэма Тентнера. — Прим. ред.

69

«Проекция на экран — было первое, что я сделал с моим кинетоскопом. Но я не стал заниматься этим дальше, так как изображение было несовершенно, и потому, что мне казалось, что этот аппарат не имеет коммерческого будущего», — писал Эдисон в 1896 г.

70

Слова, взятые из греческого: kinema — движение; graphein — писать; scopeiu — изучать, наблюдать.

71

«Черная Мария» — выражение американского слэнга, эквивалент русского «черного ворона».

72

Дайер и Мартин, Эдисон, его жизнь и изобретения, 1910, II, стр. 143 (Dyer and Martin, Edison, his life and inventions, New York, 1910),

73

«Истоки кинематографа», Париж, 1909 («Les Origines du cinématographe», Paris, 1909).

74

Аппарат был запатентован 3 октября 1890 г.

75

«Истоки кинематографа», 1909.

76

Марэ, Движение, 1894.

77

Выставка состоялась в июне 1892 г. в Шан де Мар. Фоноскоп, приводимый в движение электромотором, функционировал безостановочно.

78

Ля Натюр, 16 апреля 1892 г.

79

Гомон стал преемником Ришара в дирекции «Коптуар женераль де фотографи».

80

Жак Дюком, Кинематограф в науке и промышленности, 1912 (Jacques Ducom, Le Cinématographe scientifique et industriel).

81

Переписка между Демени и Люмьером позволяет проследить все их взаимоотношения. Эта переписка опубликована Люмьером и воспроизведена в «Истории кинематографа» Куассака.

82

Мы кратко излагаем здесь содержание статьи «Хронофотография к услугам любителей», напечатанной в «Нувоте фотографик» за 1896 год.

83

Джорж Брюммель (1788–1840), знаменитый английский дэнди — законодатель мод, родился в Вестминстере. — Прим. ред.

84

Петля Латама препятствовала чрезмерному натяжению пленки в аппарате. Находилась она между подающей бобиной и зубчатым барабаном. — Прим. ред.

85

Жюль Карпантье, окончив Политехнический институт и закончив практику, стал владельцем электрических мастерских Румкорфа, развитию которых он много способствовал. Он умер в 1921 г., будучи членом академии. Своим авторитетом он оказывал поддержку делу Люмьера.

86

«Курье де спектакль» («Le Courrier des Spectacles»),

87

Генерал Луи Бота — один из полководцев бурской армии, успешно сражавшейся против английских войск. — Прим, ред.

88

Фуртье, Картины движущихся проекций, 1893 (Fоurtier, Les Tableaux de Projection nouvementée).

89

Копюршик — распространенное во Франции конца XIX века прозвище старого волокиты. — Прим. ред.

90

В 1955 году во время фестиваля французских фильмов в Москве демонстрировался фильм «Рождение кино», снятый под руководством Жоржа Садуля. В этом фильме был реконструирован (в красках) фильм Рейно «Вокруг кабины». — Прим. ред.

91

Ремси отмечает пять фильмов с животными из каталога 1894 г. Вот их перечень:

«Петушиный бой»; «Боксирующий кот профессора Уилтона».; «Собака-борец, борющаяся со своим тренером»; «Танец с покрывалом», исполненный собакой профессора Чернова.

92

Два фильма, посвященных атлетике: «Профессор Аттила», всемирно известный атлет и его тренер; «Ян Веймер», мировой чемпион легкого веса по гантелям, ученик Аттилы.

93

Шесть фильмов, посвященных акробатике: «Бертольд», чудеснейший акробат; «Калседо», король канатоходцев; «Луи Мартинетти», гимнаст и акробат, исполняющий номер с кольцами; «Мадемуазель Капитэн», великолепно работающая на трапеции; «Риксфоры», акробаты, балансирующие на голове, упражнение трудное и интересное; «Винсент Ор Пассо», чемпион лассо.

94

Танец в различных формах составляет сверх трети всего каталога, ему отведено больше 20 номеров. Опустив экзотические танцы и танцы животных, мы упомянем здесь: «Три Пиканини» — танец, взятый из ревю мюзик-холла; «Карнавальный танец» (французский канкан); «Сольный танец» и «Па-де-де», исполненные Гейети Герлз из Лондона; «Танцы Франка Лаутона, миссис Фраке и Вильямсон, взятые из «Хойте Милк Уайт Флаг». Элзи Жонс, «Маленькая возлюбленная»; Вилсон и Берта Варинг, «Маленькие Христофоры Колумбы», эксцентрические танцовщики; «Жан Грунди»; «Buck and Wing Dance» и «Кэк-уок» (номера, взятые из обозрения «Довоенный Юг»), лучшие из негритянских номеров, веселые и завлекательные; «Роб Рой», шуточный швейцарский танец с Ричардом Каролем и Жамисом из «Уайтней опера компани».

95

Упомянем из десятка номеров, посвященных борьбе, два номера Гленроя Броса, костюмированного комического кулачного бойца; комический бокс Уалтона и Славина, взятый из «Ревю де Рис»; «Женская дуэль цветами»; «Педро Эскирель и Д. Гонзалес», мексиканские дуэлянты.

96

Лое Фюллер — балерина, прославившаяся введением в балетные спектакли различных световых эффектов. В 1921 году она поставила во Франции фильм «Лилии жизни» по сказке румынской королевы (Кармен Сильва). В этом фильме дебютировал в качестве актера Рене Клер. — Прим. ред.

97

«Эстетические курьезы».

98

Эти актеры были известны на Бродвее. Их «Поцелуй» был заимствован из комедии «Вдова Джонс». — Прим. ред.

99

Так, в картине XV в. «Муки святого Митра», находящейся в соборе Экс-ан-Прованс, мы видим одновременно: обезглавленного святого; святого, поднимающего свою голову; святого, несущего эту же голову, и т. д.

100

Цепь кейтовских мюзик-холлов впоследствии превратилась в цепь кинотеатров. Теперешняя фирма называется «Радио Кейт Орфеум». Она контролируется «Дженерал электрик» и распространяет фильмы первостепенной важности, например фильмы Уолта Диснея.

101

Евгений Форо, «Театральная неделя», 1894 г. (Eugène Foréau, dans La Semaine théâtrale).

102

Жюль Марэ.

103

Фашода (кодок) — местность в Судане, в районе Нила. В 1898 г. была занята экспедицией Маршана и затем снова отобрана англичанами. — Прим. ред.

104

Претория — столица Трансвааля. — Прим. ред.

105

Блумфонтейн — столица английской колонии Оранж в Южной Африке, присоединенной в 1901 г., после разгрома англичанами буров. — Прим. ред.

106

Вельды — холмистые равнины на территории бурской республики. — Прим. ред.

107

Слово «трюк» Мельес заимствовал из театральных определений. «В театре «трюком» называется всякое видоизменение предмета, производимое перед глазами зрителя. Само собой разумеется, что видоизменение производится таким образом, что публика не может понять, при помощи чего это сделано» (Мойне, Изнанка театра, 1874, — I. Моуnеt, Envers du théâtre).

108

Панорамная камера с изогнутой пластинкой была создана еще в эпоху Дагерра в 1844 г. Мартенсом, и с ее помощью были засняты изумительные виды Парижа («Панорама Сены», 1846).

109

Например, Дублие после турне по России, Голландии и Турции обосновался в США, где еще в 1946 г. был техником в лаборатории по печатанию фильмов в предместье Нью-Йорка.

110

Нам до сих пор остаются неизвестными имена режиссеров, работавших до 1900 г. в Венсенне. Шарль Патэ называет Люсьена Нонге, но его воспоминания весьма расплывчаты.

111

«Я была в Лондоне с Мельесом (мы приехали продавать фильм), но, пока мы там находились, кто-то известил Патэ но телефону, и Патэ тут же снял в Париже фильм, аналогичный нашему, и переслал его в Лондон» («Свидетельство госпожи Мельес в Обществе исторических изысканий синематеки, 17 июня 1944 г.»).

112

Одна из программ фонокинотеатра Клемана Мориса включала следующие сцены: Футит и Шоколя (клоуны), «Блудный сын» с Фелисией Малле, Литл Тич (клоун), Нолен (певец), сцена дуэли из «Сирано» с участием Коклена-старшего и сцена дуэли из «Гамлета» с Сарой Бернар и Пьером Манье.

113

«Неловкий каменщик», «Чудесный музыкант», «Уснувший вор», «Капля, переполнившая чашу», «Рассеянный лектор», «Посторонний за кулисами», «Нищий балагур», «Невинный узник», «Опасный сумасшедший», «Трюк, который хорошо подходит для кафе», «Зубной врач — без боли», «Комическая сценка в суде», «Шуточная френология», «Пьяница и изобретатель» и т. д.

114

Мельес изображает здесь, как каменщик, сопровождаемый помощником (М. Лаллеман), опрокидывает ведро воды на полковника перед его солдатами.

115

Членов Французского туристического клуба.

116

«Господа Мельес и Релос сделали своей специальностью… воспроизведение театральных сцен… вполне совпадающее… уличные сцепки, сценки обыденной жизни», — вот что писал Брюнель о Мельесе в 1897 г. («Изобретение кино»).

117

На самом деле это название носит один из фильмов Фердинанда Зекка.

118

«Боксеры» — члены тайного политического китайского общества. В 1900 г. «боксеры» подняли вооруженное восстание против иностранного ига. — Прим. ред.

119

Книга Тальбота дважды издана в русском переводе. — Прим. ред.

120

Трюк, примененный в этом фильме, подробно описает Фредериком Тальботом в «Мовинг пинчер», стр. 217.

121

Фильмы Поля даны вперемежку и не нумерованы, поэтому представляется невозможным датировать их, как это делается с фильмами Мельеса, Смита, Уильямсона, Патэ, Гомона и других. Мы всего лишь можем предполагать, что фильмы, о. которых мы только что говорили, были осуществлены между августом 1898 и серединой 1902 года.

122

Интервью Зекка, опубликованное Фрэнсисом Анбриером в «Имаж» (10 июня 1932 г.) и воспроизведенное Марселем Лапиер в его «Антологии кино» (1945).

123

Взято из американского каталога, 1902.

124

В то время, как и сейчас, производители фильмов, естественно, печатали много копий со своих фильмов.

125

«Фильм д’ар» в дословном переводе означает «художественный фильм». — Прим. ред.

126

Каталог Урбана, октябрь 1903 г.

127

Этот текст процитирован Лапьерро в его «Антологии кино».

128

Определение заимствовано из каталога.

129

Дайер и Мартин, Эдисон, его жизнь и изобретения, 1910 (Dyer and Martin, Edison, his life and inventions, 1910).

130

«Громадным вкладом Эдисона в театральное искусство было изобретение лампочки накаливания, которое позволило применять целый ряд театральных эффектов, о чем мы раньше не могли и мечтать» (Дайер и Мартин, Эдисон, его жизнь и изобретения, 1910).

131

Этот новой финал длиной 60 метров, разделенный на три картины, не содержится ни в сценарии, опубликованном в «Магии Мельеса», ни в тех вариантах фильма, которые сохранились.

132

Дайер и Мартин, Эдисон, его жизнь и изобретения, 1910.

133

Мы видим, что в 1909 г. монтаж — явление исключительное. Сиену длиной 300 метров снимают подряд на одну катушку. Разумеется, и речи пет о том, чтобы снять одну сцену два раза — это было бы порчей дорогого негатива.

134

Цитата взята из очерка Клода Авелина об Анатоле Франсе и кино.

135

О галльской войне. — Прим. ред.

136

Арно и Буазивон. Кино для всех (Arnaud et Воisуvоn, Le Cinéma pour tous).

137

«Сине-журналь», 18 февраля 1909 г.

138

За несколько недель до этого один комический актер утонул в Сене во время съемки сцены, подобной тем, о которых говорит Ивонн Арнольд.

139

Речь идет о Луи Ганье, который этим прославился среди деятелей кино.

Из этого следует, что Ивонн Арнольд работала у Патэ.

140

В Английской синематеке.

141

Несколько лет спустя Зекка должен был взять секретарем бывшего жандарма. Этот корсиканец был выгнан из полиции за то, что стрелял в забастовщиков во время событий в Вильнев-Сен-Жорж, в результате чего было несколько жертв среди рабочих. Клемансо был тогда министром внутренних дел.

142

Фильм «В черной стране» был навеян английскими образцами.

143

Например, «Смерть от голода» (февраль 1906 г.). «Отец, рабочий-кровельщик, падает с крыши и разбивается насмерть. Молодая девушка, швея в большой модной мастерской, сопротивляется бесчестным предложениям патрона и выгнана им. Она решила просить милостыню… Арестованная, потом выпущенная на свободу, она узнает, что мать ее умерла. Она зажигает печку, чтобы умереть от угара. Соседи напрасно стараются ее спасти. Уже поздно, смерть сделала свое дело». Успех «Смерти от голода» был, по-видимому, велик, так как в 1913 г. был выпущен еще один вариант этого фильма.

144

«Браконьеры» — первый фильм английского филиала «Гомон», выпущенный во Франции. За несколько месяцев было продано 800 копий.

145

Декорация была помещена на земле и снята с колосников

146

Картина «Макс катается на коньках» в течение 15 лет каждый вечер демонстрировалась в единственном кино в Шомони.

147

«Макс катается на коньках» мне обошелся дороже, чем я получил за съемки, — заявлял потом Макс Линдер, — я разорвал штаны, сплющил цилиндр, который мне стоил 25 франков, и потерял золотую запонку».

148

На русский язык в 1925 г. переведена книга Леопольда Лобеля «Техника кинематографии». — Прим. ред.

149

Сценки, разыгрываемые перед входом для привлечения публики.

150

«Индустриель форен», 1 сентября 1900 г.

151

«Пти журналь», по-видимому, был инициатором во Франции около 1905–1906 гг. кинематографических турне на автомобилях, что являлось для больших газет одновременно и приемом рекламы и средством наживы.

152

«Индустриель форен», октябрь 1907 г.

153

Мы приводим здесь толкование Шарля Патэ, данное им в его книге «От Братьев Патэ» к «Патэ-синема» (Мокте-Карло, 1940).

154

Метод был уже использован Зекка в 1901 г. («Идиллия в туннеле»), который, возможно, пользовался английским оригиналом.

155

Уже использовано у Патэ в одной из сцен «Страстей», когда панорама показывает волхвов.

156

Краткое изложение сценария дано Льюисом Джекобсом.

157

«Сине-журналь», 30 ноября 1909 г.

158

«Аргус-фоно-синема», 180S.

159

Эльжедон — это название произошло от первых букв имени Леон Гомон: «Эль» и «Же» — Прим. ред.

160

Предприятия по изготовлению сельскохозяйственных машин Мак-Кормика входят в крупнейший в мире трест.

161

«Аргус-фоно-синема», март 1908 г.

162

Мишель Карре отомстил Зекка, рассказывая всем, что этот верный помощник Патэ сказал ему однажды: «Я сейчас собираюсь переделать Шекспира. Удивительно, сколько хороших вещей пропустил этот тип». После неоднократных повторений этой истории все стали считать Зекка неграмотным дураком, что совсем не соответствовало истине.

163

Лаведан умер, совершенно всеми забытый, в 1942 г.

164

Многосерийный фильм, выпущенный Луи Ганье.

165

В 1908 г. Гриффит за 7 месяцев (июль-декабрь) выпустил 47 фильмов.

166

Hauser, «Le Renaissance», t. VIII.

167

Определение Литтра.

168

Интервью, данное представителю «Нейе фрайе прессе» в Вене 17 января 1905 г.

169

В. И. Ленин, Соч., т. 22, стр. 221.

170

Imperialismo dei poveri genti.

171

М. Noverre. «L’Oeuvre de Georges Mélies» (Le Nouvel Art cinématographique, 1929. X. 1930, I).

172

Хронология 1909–1911 гг. не точна. Порядок постановки фильмов между 1909–1910 гг. также точно нами не установлен.

Content

Georges Sadoul
HISTOIRE GÉNÉRALE DU CINÉMA
TOME 1
L'INVENTION DU CINÉMA
1832–1897
LES PIONNIERS DU CINÉMA
(de Méliès à Paihé)
1897–1909
ÉDITIONS DENOEL
Paris
Жорж Caдуль
ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ КИНО
Том 1
ИЗОБРЕТЕНИЕ КИНО
1832–1897

ПИОНЕРЫ КИНО (от Мельеса до Патэ) 1897–1909

ЖОРЖ САДУЛЬ И ЕГО «ВСЕОБЩАЯ ИСТОРИЯ КИНО»

ПРЕДИСЛОВИЕ

ИЗОБРЕТЕНИЕ КИНО 1832–1897

Часть первая ИЗОБРЕТЕНИЕ АППАРАТОВ 1832–1895 (От Плато до Люмьера)

Глава 1 ЖОЗЕФ ПЛАТО ЗАКЛАДЫВАЕТ ОСНОВЫ КИНО

Глава II ФОТОГРАФИЯ ОЖИВАЕТ (1851)

Глава III ПРОВОЗВЕСТНИКИ КИНО

Глава IV КАЛИФОРНИЙСКАЯ РОМАНТИКА (Лилэнд Стэмфорд и Мэйбридж, 1872–1893)

Глава V МАРЭ И ГРАФИЧЕСКИЙ МЕТОД

Глава VI ПЕРВЫЙ СЪЕМОЧНЫЙ АППАРАТ (1888)

Глава VII ЭМИЛЬ РЕЙНО ЗАСТАВЛЯЕТ ОПТИЧЕСКИЙ ТЕАТР ВЫЙТИ ИЗ БИСКВИТНОЙ КОРОБКИ

Глава VIII ЭДИСОН — ИЗОБРЕТАТЕЛЬ ФИЛЬМА

Глава IX ПЕРВЫЕ ШАГИ КИНЕТОСКОПА ЭДИСОНА

Глава X ОПЫТЫ МАРЭ И ДЕМЕНИ МЕЖДУ 1889 II 1895 ГОДОМ

Глава XI ЭДИСОН — УЧЕНИК ЧАРОДЕЯ (Америка, 1894–1895)

Глава XII ПИОНЕРЫ 1895 ГОДА: У. ПОЛЬ, ЖОЛИ, ПАТЭ, ГРИМУЭН-САНСОН И ПОЛСОТНИ ДРУГИХ

Глава XIII КИНЕМАТОГРАФ БРАТЬЕВ ЛЮМЬЕР

Часть вторая ПЕРВЫЕ ДЕМОНСТРАЦИИ ОЖИВШИХ ИЗОБРАЖЕНИЙ (С начала до 1867 года)

Глава 1 ПРЕДШЕСТВЕННИКИ КИНО: КИТАЙСКИЕ ТЕНИ И ВОЛШЕБНЫЕ ФОНАРИ

Глава II СВЕТЯЩИЕСЯ ПАНТОМИМЫ ЭМИЛЯ РЕЙНО

Глава III ПЕРВЫЕ ФИЛЬМЫ КИНЕТОСКОПА ЭДИСОНА

Глава IV ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ ДЕМОНСТРАЦИИ КИНЕТОСКОПА

Глава V ТРИУМФ ЛУИ ЛЮМЬЕРА В ПАРИЖЕ

Глава VI КУСОК НАСТОЯЩЕЙ ЖИЗНИ, ИЛИ ПРИЧИНЫ УСПЕХА «ПОЛИТОГО ПОЛИВАЛЬЩИКА»

Глава VII ЭДИСОН И АРМАТ, ИЛИ ПАВЛИН В ВОРОНЬИХ ПЕРЬЯХ

Глава VIII ПОБЕДЫ ЛЮМЬЕРА НАД ЭДИСОНОМ

Глава IX КОНКУРЕНТЫ ЛЮМЬЕРА И КАТАСТРОФА НА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОМ БАЗАРЕ

Глава X ПОЯВЛЕНИЕ АМЕРИКАНСКОГО БИОГРАФА И КОНЕЦ ВИТАСКОПА ЭДИСОНА

Глава XI АМЕРИКАНСКИЕ ПИОНЕРЫ КИНО (1896–1897)

Глава XII ЖИВЫЕ ФОТОСЦЕНКИ УМИРАЮЩЕГО ЭМИЛЯ РЕЙНО

Глава XIII РЕПЕРТУАР КИНЕМАТОГРАФА В 1896–1897 ГОДАХ

Глава XIV ЖОРЖ МЕЛЬЕС — СОЗДАТЕЛЬ КИНЕМАТОГРАФИЧЕСКОГО СПЕКТАКЛЯ

Глава XV ПЕРВЫЕ ФИЛЬМЫ МЕЛЬЕСА

Глава XVI ИТОГИ РАЗВИТИЯ ОЖИВШИХ ИЗОБРАЖЕНИЙ В XIX СТОЛЕТИИ

ПИОНЕРЫ КИНО (от Мельеса дo Патэ) 1897-1909

Часть первая ЭПОХА МЕЛЬЕСА 1897–1902 (От пожара на Благотворительном базаре до «Путешествия на луну»)

Глава I ЛЮМЬЕР ПОБЕЖДЕН В АМЕРИКЕ ЭДИСОН НАЧИНАЕТ «ВОЙНУ ПАТЕНТОВ»

Глава II ПОДДЕЛЬНЫЕ «СТРАСТИ» И ИНСЦЕНИРОВАННЫЕ ХРОНИКИ СОБЫТИЙ

Глава III ФАНТАСТИЧЕСКИЕ КАРТИНЫ ЖОРЖА МЕЛЬЕСА (Трюки, первые шаги кинематографической техники)

Глава IV ЛЮМЬЕР ПРЕКРАЩАЕТ ПРОИЗВОДСТВО ФИЛЬМОВ (Лето 1898 г.)

Глава V «АТЕЛЬЕ ПОЗ» В МОНТРЭ (1897–1902)

Глава VI ЧУДЕСА ВЫСТАВКИ 1900 ГОДА

Глава VII СЮЖЕТНЫЕ КОМПОЗИЦИИ ЖОРЖА МЕЛЬЕСА (1898–1902)

Глава VIII НАЧАЛО КОММЕРЧЕСКОГО КИНОПРОКАТА (1898–1902)

Глава IX АНГЛИЙСКОЕ КИНО ПЕРЕД 1900 ГОДОМ

Глава X «ГОСПОДИН ИЗ ПАРТЕРА», ИЛИ СТИЛЬ МЕЛЬЕСА

Глава XI БРАЙТОНСКАЯ ШКОЛА

Глава XII ФИЛЬМЫ ФЕРДИНАНДА ЗЕККА

Глава XIII «ПУТЕШЕСТВИЕ НА ЛУНУ» (МЕЛЬЕС, 1902)

Часть вторая ЭПОХА ПАТЭ 1903 — 1909 (От «Путешествия на луну» к «Убийству герцога Гиза»)

Глава 1 ПАТЭ СОЗДАЕТ ТРЕСТ КИНОПРОМЫШЛЕННОСТИ

Глава II УПАДОК АНГЛИЙСКОГО КИНО (1902–1908)

Глава III КИНОФАБРИКИ И КИНОТЕАТРЫ

Глава IV «… МЕЛЬЕС НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИЛ В СВОЕМ МЕТОДЕ, МОДА ПРОШЛА…» (1903–1909)

Глава V РЕЖИССУРА И АКТЕРЫ (1903–1908)

Глава VI ЭВОЛЮЦИЯ ЖАНРОВ У ПАТЭ (1903–1908)

Глава VII ФРАНЦУЗСКИЕ АКЦИОНЕРНЫЕ ОБЩЕСТВА (1905–1909)

Глава VIII РАСЦВЕТ ЯРМАРОЧНОГО КИНО (1902–1908)

Глава IX НАЧАЛО ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ФЕЙАДА И ШАССЭ (1903–1909)

Глава X «ТАБЛЬДОТ ЗРИТЕЛЬНЫХ УДОВОЛЬСТВИЙ» (ПРОГРАММА И ЗАЛЫ В ЕВРОПЕ) (1902–1906)

Глава XI КИНО РАСПРОСТРАНЯЕТСЯ ПО ЕВРОПЕ

Глава XII ЭДВИН ПОРТЕР — АМЕРИКАНСКИЙ ЗЕККА (США, 1898–1908)

Глава XIII «НИКЕЛЕВАЯ ЛИХОРАДКА» (АМЕРИКА, 1903–1908)

Глава XIV КРИЗИС СЮЖЕТОВ (1907–1909)

Глава XIV РОЖДЕНИЕ МУЛЬТИПЛИКАЦИИ

Глава XVI РОЖДЕНИЕ ТРЕСТА В АМЕРИКЕ

Глава XVII «КОНГРЕСС ОДУРАЧЕННЫХ»

Глава XVIII «ФИЛЬМ Д'АР» (ФРАНЦИЯ, 1908)

Глава XIX НАЧАЛО РАБОТЫ ГРИФФИТА В «БАЙОГРАФЕ»

Глава XX 1908 ГОД — ГОД ПЕРЕЛОМА

ПРИЛОЖЕНИЯ

ХРОНОЛОГИЯ

БИБЛИОГРАФИЯ

ФИЛЬМОГРАФИЯ МЕЛЬЕСА

ГЛАВНЫЕ ФИЛЬМЫ В ПЕРИОД 1897–1908 ГОДОВ

Примечания